Как и обещал Фредерик, к зиме туманы стали особенно плотными и тяжелыми, буквально осязаемыми. В ожидании заморозков они упорно давили на Штутгарт, пеленая собой и окутывая промозглостью, делая сырой одежду и прилипая к лицам прохожих. Невнятными становились очертания зданий и менялись звуки города, отчего он казался незнакомым и даже слегка таинственным.

Однако, это уже не впечатляло так сильно, я привыкла к тому, что живу в городе туманов.

— Прошу вас, Таис, — подал мне руку муж, помогая сесть в карету.

Внимательно смотрел потом, устроившись внутри.

— Сегодня вы молчаливы, о чем размышляете?

Я медленно отвела взгляд от белого марева за каретным окошком и аккуратно расправила полы теплого плаща. Мой личный «уж на сковороде» привычно шевельнулся, непринужденно выдавая очередную порцию лжи. Впрочем, вполне себе безобидной в этот раз.

— Вверх пошли цены на хлеб с картофелем и вспомнилось… Даша рассказывала о голодных временах в поместье моих родителей. Настоящий голод, мол, это не тогда, когда не уродила рожь, а когда не уродила лебеда. Люди питались затирухой из дерти... это грубо молотое зерно, обычно идущее на корм скоту, а к концу зимы стали пухнуть — чтобы не так сильно страдать от голода, пили слишком много воды. С приходом весны стало легче… как только стаял снег в апреле, так и стало легче. И знаете почему? Ховрашки… суслики, если называть их грамотно. Земля оттаяла и обнажились их норы. Эту живность дети «выливали» из них водой. Мальчишки возвращались домой обвешанные добычей. Тогда и повеселели все... так и выжили, — совсем упало у меня настроение.

Даша действительно рассказывала такое, но давно уже, давно… Сейчас причиной не самого хорошего настроения было другое. То, что озвучить для мужа я не могла.

Все дело в Костином письме и приписке о его верности мне.

Так-то, штука она хорошая. Необходимая составляющая в общем пакете ценностей, отвечающих за счастливую и правильную семейную жизнь. Но то — семейную.

Непонятное неудобное ощущение, не оставляющее пару дней, пока я еще душой парила в эйфории от его признания и гнала все, что мешало ему радоваться, сейчас оформилось. И пришло понимание…

Сейчас я в восхищении и сразу в ужасе от того, настолько серьезно и ответственно он воспринимает то, что происходит между нами. То, чему на самом деле не может быть продолжения. Что обязательно стало бы попранием традиций и устоев, больше того — нарушением закона. Причиной конфликта, а то и разрыва Кости с родными, циничным плевком в глаза тому обществу, которое, как ни крути, является естественной средой обитания императорского отпрыска.

Я не та его породистая жена, которой только за ее происхождение прощалось слишком многое. И ее красота, это просто приятный бонус, она вторичная причина почти безграничной лояльности к любым и даже откровенно позорным выходкам несравненной Алекс. Так же не осуждают сейчас "шалости" Мэри и снисходительно улыбаются, услышав о еще одной любовной победе женатого Александра.

Я же… Вступив в брак с Великим князем, а именно так он похоже видит честные по отношению ко мне и безгрешные отношения... я испорчу ему жизнь! Это исключит любые возможности для развития и роста его личности. Заодно обездолю наших будущих детей… да, собственно, достаточно того, что его обездолю. И этим все сказано!

Я не ровня ему. И это не признание собственной ничтожности, нет. Я высоко ценю себя, но это факт — я не ровня Косте, таковы реалии. Нет… приложи я определенные усилия и манеры мои станут безупречны, речь изысканной, я обязательно выучусь игре на рояле и стихосложению, танцевать буду, как богиня… Но это только внешний лоск, а кому он нужен в изоляции? Когда высшее общество молча отринет меня, спокойно игнорируя. Не его — в нем Кровь. Его-то будут принимать в этом самом обществе — воротить нос не посмеют, но только если одного. А он в своей душевной чистоте и верности своей семье встанет горой за меня — это же Костя. И что дальше?

А дальше — два изгоя. Не участники, а наблюдатели жизни, которая будет продолжаться вокруг. Все закончится для него так же, как в той жизни, только еще хуже, потому что гораздо раньше. Он вообще ничего не успеет... Я-то переживу все эти неприятности. Женщины пластичнее, мы легче приспосабливаемся и для нас всегда важнее семья, да и то болеть будет за подросших детей, обязательно будет. А вот он… как быстро он все сопоставит и осознает, что постель со мной того не стоила?

Ну, не только она, допустим…

Для него все гораздо глубже и похоже, что он принял меня всю, как я есть. А по факту — с чужим ребенком, чужой внешностью, чужими романсами, а из своего только знания, которые я нагло выдаю за таланты, которыми не обладаю — способность к творчеству, аналитике, изобретательству и даже прозрению.

Его привлекла женщина, волей судьбы попавшая в аховое положение и выживающая, как только может — делая честное лицо, привычно уже лгущая в мелочах и глобально... притворяющаяся не той, кто она есть, извивающаяся, как уж на раскаленной сковороде, потому что периодически припекает. Грешна — еще и в чудеса верю, потому что мое попадание из их числа, но чему я никогда не верила, так это сладким голливудским фильмам. Здесь и сейчас такая жесткая реальность, что ХЭ для нас с Костей вообще не вариант. И я понимаю это.

Сидела бы еще тихонечко и не рыпалась, так нет же — не смогу. Именно потому, что слишком много знаю. Совесть не позволит, натура не даст, и я выжму из того, что знаю и могу максимум. Сделаю все, чтобы хоть как-то, хоть где-то и что-то…

Мне не нужна его верность! Это его решение пугает своей категоричностью и отсутствием выбора для меня. Не нужны физиологические лишения, которые он взвалил на себя ко всему прочему. И без воздержания ему там хватит! А когда мужская природа взбунтуется? Прошло мало времени после нашей ночи, он просто не понимает на что подписывается. Но дав себе такую установку… больше того — известив меня о ней, станет же держаться — теперь это вопрос принципа. Воли, выдержки, его решения, чести наконец. Такое вот… испытание себя. И это так по-мужски!

Мне же достаточно знать, что где-то есть человек неравнодушный ко мне, иногда быть с ним, верить в него, уважать и преклоняться перед его личностью и свершениями. Любить издалека, как любит Ольга своего Сашу, потому что я так же четко и по-взрослому осознаю реалии. Это было бы правильно, справедливо и даже милостиво — не мешать ему жить, а для меня — достаточно. И мужское здоровье… да трахайся ты там, Костя! Только, чтобы без слухов и подробностей — вот их пережить будет сложнее. Здоровый мужчина с базовыми потребностями… я же готова была к этому, знала, что так будет, я уже приняла это для себя и для него обозначила — что просто не хочу знать, насколько полным будет его одиночество.

Так зачем он?!..

И что с этим делать? Мне не нужны такие жертвы, я просто не представляю, что теперь дальше...

— Вы так расстроены потому, что боитесь голода? — потрясенно уставился на меня муж.

— Ну что вы, Фредерик? — виновато улыбнулась я, — простите, если прозвучало так, будто я не уверена в вас... не нам с вами его бояться! Для таких, как мы, всегда найдется кусочек хлебушка. Всей душой любя и уважая свою мать, я совершенно уверена, что затирухой и сусликами она не питалась. Хотя и делала для своих крестьян все возможное, даже полностью спустила карповый пруд, разрешив выбрать рыбу — тогда был плохой год. Государь организовал поставки зерна с юга — Россия огромна, неурожай коснулся не всей ее территории. Но везли его телегами, а это не тот масштаб и полностью закрыть потребности голодающих... — на ходу подобрала я аналог понятия "регион", — местностей... не имея железной дороги — нереально. Это правда жизни. И нет, я не думаю, что голод здесь примет угрожающие размеры, король вовремя принял меры.

— Во многом благодаря вам, — кивнул мужчина.

— Мне он не поверил, да и странно бы... Просто сопоставил потом, сравнил, учел разные мнения и сделал правильные выводы. Наш с вами король не самый плохой правитель, скорее наоборот. Но давайте немного помолчим… может, я даже усну — последнее время вообще много сплю. Разбудите, когда станем подъезжать к Тюбингену, — склонила я голову на подушечку, пристроенную на плече, и прикрыла глаза.

Но уснуть не получилось, слишком много мыслей теснилось в голове. Например — мы ехали смотреть микроскоп…

Удивительное время на самом деле — середина XIX века. И удивительно оно просто-таки разительными контрастами. На фоне остаточных проявлений прошлых веков… ну такое — кареты, сабли, парусники и все мелкие прибабахи, присущие аристократии — исторические наряды, прически и прочее. А вот что действительно важно — крепостничество. И на фоне этого настоящая аграрная революция в Европе, где традиционное крестьянство постепенно замещается фермерством. Кроме того, еще каких-то двадцать лет и состояние промышленности перейдет в новую стадию и грянет промышленная революция: массовое производство паровых машин, развитие железнодорожной отрасли, перестройка металлургии…

Я резко открыла глаза.

Мысль, и так мимолетную, ускользающую, совсем сбил каким-то незначительным вопросом Фредерик и, как я ни мучилась потом, что-то важное… что-то мучительно необходимое непонятно для чего, так и не оформилось в моей голове. Ну, ладно… «промышленная революция» кодовые слова. Подумаю в этом направлении позже.

Тюбинген нисколько не потерял с приходом сырой и слякотной зимы — спешили по своим делам студенты, блестела омытая дождями брусчатка улиц и площадей, стройно теснились парадные здания у Ратуши, струилась полноводная по причине обильных дождей Неккар и врывались в нее своими струями горные Аммер и Штайнлах. Ну и конечно же — плакучие ивы Тюбингена! Только сейчас не пышные плети, осеребренные листвой, а поникшее над стремительно несущейся водой прозрачное кружево тонких ветвей.

— Тюбинген краше Штутгарта, — уверенно заключила я.

— Сейчас… да, пожалуй, — согласился муж, помогая мне сойти по каретной лесенке.

Профессор Вундерлих принарядился к нашему приезду. Сейчас его природные данные были грамотно подчеркнуты одеждой и зрелая мужская красота бросалась в глаза сразу. Раскланявшись и обменявшись вежливостями, мы с Фредериком замолчали, глядя на него с ожиданием. Я не удержалась первой, отметив загадочно-довольное выражение мужского лица:

— Тайны, сюрпризы… скорее ведите нас, профессор — сил нет терпеть. Где оно — очередное чудо Цейса? Единственный такой экземпляр, насколько я понимаю? Ведь его приборы не повторяются, только совершенствуясь в каждом следующем? Ваш так же уникален?

— Удивляюсь вам, frau Hohenlohe-Ingelfingen, — посерьезнел профессор, — и уже настраиваюсь на предметный разговор. Прошу вас, господа…

Я могла бы объяснить, что ничего удивительного в моих словах нет — если приобретением так гордятся и даже хвастают, значит оно исключительная редкость. Получается, на это время масовое производство микроскопов Цейсом еще не налажено. А совершая ручную сборку очередного экземпляра, изобретатель обязательно будет стремиться улучшить его. Обычная логика.

О, у меня было еще столько всего для него — действительно удивительного. Я намеревалась единым днем продвинуть клеточную теорию на десятки лет вперед, да простит меня в будущем Рудольф Вирхов. «Всякая клетка происходит от другой клетки» — необходимое понимание в микробиологии, а значит и медицине. У Цейса отличная оптика! Многие научные открытия, сделанные немцами, свершились именно благодаря ей. И насколько она хороша на этом момент, мне хотелось определить как можно скорее. Я даже луковицу с собой привезла, чтобы воспользоваться луковичной пленкой — помнились уроки биологии в школе. Оттуда же знания о теории Вирхова. Я отлично училась!

Оптический аппарат, установленный на столе в кабинете профессора, заставил коротко выдохнуть, настолько ярко он контрастировал с настоящей действительностью — нашими одеждами и окружающей обстановкой. Всем своим видом подтверждая то, что пришло мне в голову по дороге сюда — почти космический аппарат же, гадство!

Приспособление держало оптическое стекло в нужном положении по отношению к рабочей поверхности. Металл трубки празднично сверкал начищенной латунью, как полированная гильза, чесслово…

Мля-а-а… задохнулась я осознанием. Твою ж мать! Ноги ослабели и, обхватив рукой живот, я зашарила второй, сразу же найдя опору во Фредерике.

Суета и озабоченные мужские возгласы проходили мимо мозга — откинувшись в профессорском кресле и прикрыв глаза, я с ужасом вспоминала свои заумные речи о пулях, встроенных в пулеметную ленту. Дура — патроны же! Латунные гильзы со всей подобающей патрону начинкой.

Господи-господи… вот не лезь, не берись за то, в чем не смыслишь — прояснялось у меня в голове. Эйфория от владения знаниями и уверенность в себе меркли. Здесь и сейчас я давала себе строгий зарок сто раз подумать перед тем, как ляпнуть очередную глупость.

Отдышавшись, я бледно улыбнулась и успокоила мужчин. Дальше для нас с Фредериком провели экскурсию и какое-то время было посвящено микроскопам. Современному и прежним — производства Шевалье и Мани, состоящим на балансе университета до этого времени.

Старинные микроскопы создавались по всем правилам декоративного искусства — их внешнему виду отводилось столько же внимания, сколько созданию самой оптической части. Слоновая кость, ценное дерево и бронза, футляры, отделанные тисненой золотом кожей… Еще и бронзовые украшения деталей создавались известными скульпторами. Замечательно красиво и неразумно дорого. Цейс был уже лаконичнее.

Наконец дело дошло до самого процесса, и мы получили возможность сравнить разрешение в пятьсот и тысячу, а то и более единиц, подставляя под окуляры одно и то же стеклышко с луковичной пленкой. Схема исследований по сравнению с моим временем практически не изменилась — только на предметное стекло капнули просто воды, а не слабый водный раствор иода, туда же при помощи пинцета поместили кусочек луковой пленки, разровняв ее иглой и прикрыв покровным стеклом.

В перерыве между экскурсией и по ощущению — школьной лабораторной работой, мы пили чай со сладостями. Стол для скромного чаепития был накрыт в профессорском кабинете. И с угощением, и в настройке приборов помогал студент — худой невысокий парень с выражением крайней сосредоточенности на миловидном веснушчатом лице. Профессор называл его Гербертом. В наших разговорах молодой человек не участвовал, но слушал очень внимательно. Может был родственником профессора или просто лицом доверенным.

Уезжать не хотелось и больше того… не казалось возможным. Столько всего всплывало в этом разговоре, такие открывались горизонты!

Но теперь я не представляла свою точку зрения так категорично, как ту же идею пулемета. Сейчас я осторожно и мягко подводила мужчин к нужным выводам, показывая свою озабоченность и задавая вопросы. Выводила их на дискуссию и обсуждение мужским составом, наслаждаясь заодно тем, как они это делают — споря сдержанно и интеллигентно; уверенно, но с уважением к оппоненту отстаивая свою точку зрения. Лишь слегка регулируя направленность их разговора, я больше помалкивала — пускай сами… В то, к чему пришел своим умом, всегда верится легче.

И все-таки отсидеться мне не дали, моим мнением поинтересовались. Так и получилось, что последнее слово осталось за мной:

— Если принимать во внимание «всеобщий естественный закон» — закон сохранения материи, обоснованный Михаилом Ломоносовым, то, соответственно — клетка не способна возникнуть из ниоткуда. Возможно, она возникает из другой клетки… способом деления? Иных я не представляю, — осторожно предположила я и переждав молчание — возражений не возникло, предложила:

— Устроив круглосуточное дежурство и наблюдая процессы, происходящие под стеклом, мы могли бы уловить этот момент, но только не в клетках растений. Гораздо интереснее как можно скорее проверить теорию профессора Пирогова (все так же приписывала я тому достижения Склифосовского в будущем) о болезнетворных микроорганизмах — миазмах. Ведь если они действительно существуют, то выходит — живут? А, попав в привлекательную среду нашего организма, эти клетки получается… делятся, множась и все больше отравляя наше тело своими испражнениями? В том, что они не обладают разумом, как низшие живые организмы (та же бабочка), я с вами соглашусь — скорее являются чистой функцией. Но если причина массовых заражений действительно в контакте с больными… и это касания, капли слюны, выделяемые при чихании, кашле и даже просто разговоре? А в них те самые миазмы. Если все так… — покачала я головой, выражая озабоченность всей своей сутью — лицо, голос, поза.

В общем… еще я упомянула зеленую плесень — если вытяжка из нее положительно влияет на течение какой-то болезни, не означает ли это отрицательное влияние на ее возбудителей?

В итоге Вундерлих не обещал сделать изучение мокроты больного туберкулезом (чахоткой) одной из программ университета. Но сам лично, в свободное от работы время заняться этим собирался. В случае же действительного обнаружения болезнетворных клеток путем сравнения с мокротой здорового человека, и если-таки они делятся… Это даст повод просить грант на более обширные исследования. Но только после собрания медицинской коллегии и признания ею данного исследования перспективным.

И вот тут меня одолели те самые смутные сомнения…

Это запросто могло затянуться и надолго. Поэтому я предложила посильную помощь на первых порах, материальную естественно, намереваясь привлечь к этому делу Ольгу. Мандт диагностировал у Александры Федоровны чахотку. И это я знала, что диагноз ошибочен, Ольга же в этом случае оставалась лицом заинтересованным.

В конце визита я вручила профессору несколько медицинских масок, сшитых заранее — страшно было потерять этот мозг, эту личность.

— Возможно, предположения Пирогова ложны, но, если нет… лучше перестараться в своих опасениях. Работайте в перчатках, материал забирайте прокипяченным инструментом и опять кипятите его после всего… Эксперимент должен быть чистым, а вы, профессор, таким образом защищены от миазмов, если они существуют. Контактируйте с больными исключительно в маске — ее следует потом хотя бы раз в день кипятить. А мы с Ее королевским высочеством сошьем вам специальную медицинскую одежду, и хорошо бы она стала нормой, чтобы не нести на себе в больницы дополнительную грязь и наоборот — не приносить в свой дом заразу из больниц.

Странное, болезненное выражение, внезапно нарисовавшееся на лице врача заставило меня замолчать и обеспокоенно присмотреться.

— Профессор?..

— Вероятно, мне следует сказать об этом, подтвердив тем самым серьезность своих намерений относительно изучения вопроса о существовании миазмов.

— Или же пускай — микробов, — радостно подхватила я, — раз уж их мир виден исключительно при помощи микроскопа и размер можно считать микроскопическим. Микробы… дабы не следовать учению того же Пирогова дословно.

Возможно, я отвлекла Вундерлиха этими словами, потому что лицо его чуть просветлело, морщинки на высоком лбу разгладились. Слабо улыбнувшись, он кивнул:

— Благодарю вас. Хотя говорить о названиях еще рано… но я все больше проникаюсь мыслью о справедливости ваших предположений, frau Hohenlohe-Ingelfingen. Ведь уже много лет терзаюсь своей виной, не имея ей разумного объяснения. Ваши слова предполагают его — это я принес заразу в свой дом. Двое дочерей… жена…

— Принесли нечаянно, по незнанию! — кажется, что сжалось у меня от жалости сердце.

— Безусловно, но все очень похоже на то. И теперь своим долгом перед памятью о них… я считаю… — затруднился мужчина словами, отворачиваясь и будто бы найдя срочное занятие на своем столе. Трудный вздох, суетливые движения рук…

— Профессор... — прошептала я. Прокашлялась и продолжила уверенее: — Обещайте, что будете пользоваться всем тем, что я перечислила, что будете осторожны — вы уже дороги нам… а вскоре может и всему человечеству, — действительно боялась я за здоровье будущего открывателя палочки Коха… то есть, уже палочки Вундерлиха. Но ждать этого события еще сорок лет? И жаль… как же было жаль его!

Кроме того... чтобы не расплакаться, настраивалась я на конструктив — найти и обработать в нужном ключе еще одного такого энтузиаста будет трудно и это время, а его нет.

Наверное, любой на моем месте первым делом стал бы решать вопрос антибиотиков — слишком беззащитен человек перед страшными болезнями этого времени. Слишком много смертей, а жить хочется! Да еще и ребенок…

Профессор обещал и отстраненно благодарил за заботу. Фредерик хмурился и настаивал на возвращении домой — день клонился к вечеру.

— Вы голодны, Таис, сужу по себе. Чай и пирожное не еда, к тому же у вас кружилась голова, — ворчал он уже в карете, — приглашаю вас вон в то заведение. Надеюсь, кормят здесь на должном уровне, — дернул он колокольчик, велев кучеру остановиться у аккуратного домика с вывеской, однозначно указывающей на характер помещения.

Поданные с печеным картофелем острые свиные колбаски прямо с огня, с лопнувшей от жара кожицей и сочащиеся пряным мясным соком, пошли «на ура».

Домой мы вернулись уже затемно, а нашу карету в поздней междугородней поездке сопровождали двое вооруженных конных — с некоторых пор обычная оплачиваемая услуга.

В этот день Фредерик первый раз остался ночевать в Пряничном домике. Я не настаивала — сил на это не было, просто предложила.

— Смотрите сами… но я чувствую себя измотанной. Не трудилась в полном смысле этого слова, но устала. Ваша комната всегда ждет вас, постель застелена, помывочная к вашим услугам… решайте сами, Фредерик.

— Пожалуй… — осторожно оглядел он узкую лестницу и вдруг улыбнулся: — Не забывайте кричать снизу «я иду!».

— О нет! Я прямо сейчас поднимаюсь и падаю в постель, а вы уж тут… — смеялась и я, вспоминая предыдущего хозяина дома.

Даша радостно суетилась и что-то мне подсказывало, что причина ее радости не во мне. Фредерик… она давно уже прониклась к нему, считала настоящим хозяином и конечно уже понимала если не причины, то уж характер наших отношений точно. Осуждала меня не скрывая этого. А тут вдруг такое счастье.

Отослав ее отдыхать, я улеглась в кровать, но сон все не шел — прокол с зарядами для пулемета не давал покоя. И почему-то сейчас казалась важной каждая упущенная минута, я будто безнадежно опаздывала куда-то и это было смерти подобно, настолько важно.

Встав, подошла к окну и отодвинула портьеру — и о чудо! Через два дня Рождество и похоже оно станет по-настоящему зимним. Может пока и без снега, но заморозка можно было ожидать — ночное небо было ясным, темная стена облаков стремительно оттеснялась областью высокого давления. Туман как-то быстро опал, но изморозь на траве, ветках и всех подходящих местах еще не образовалась. Может ближе к утру?

Тихо горела свеча, пахло медом и воском, на лист ровно, по аккуратно прикрепленному транспаранту, ложились строки:

«Костя, здравствуй, дорогой мой! Твое письмо порядком встряхнуло меня — и радовалась, и плакала. Скучаю безмерно, тоже думаю о тебе очень и очень часто и да — верю в тебя. Как иначе? Ты замечательный и удивительный — особенный! Единственный такой. И только тебе по силам совершить почти невозможное.

Но позволь сделать несколько замечаний, которые не обязательно принимать во внимание — могу быть неправа, поскольку не являюсь военным специалистом. Это будет просто взгляд со стороны. Но вначале… барьер из камней, то есть каменная коса защитит форты от разрушения морем и сузит вход в бухту, делая контроль за проходом в нее проще? Славная идея!»

Во время штурма Севастополя в той истории его искусственно сузили, затопив в горле пролива российский черноморский флот. Если проект с молом удастся воплотить, делать это уже не придется.

«Но несовершенство обороны со стороны моря удручает, я полагала форты настоящей и достаточной силой наподобие кронштадтских. Их строительство штука сложная, длительная и дорогая, к сожалению. А еще же ты предполагаешь строительство восточного рубежа обороны для защиты от наступления армейских сил. Но!

Это дорого — повторюсь, и возможно высадку десанта на крымскую землю следует просто не допустить? Исходя из того, насколько это возможно, может ты продумаешь новую стратегию защиты. Конечно, если эти мои мысли покажутся тебе разумными.

Насколько известно, мест на побережье, где может быть произведена высадка десанта, не так много, и все они заселены. Остальное, это обрывистые берега или местность слишком удаленная. И если на господствующих высотах удобных к высадке окрестностей будет организовано постоянное наблюдение, а еще установлены орудия и пулеметы… Костя — пулеметы?! Высадка всегда производится на шлюпках, так ведь? А это момент уязвимости. Расстрелять их с расстояния в полумилю, а то и больше… именно такие расстояния я предполагаю для убойного пулеметного огня, но практика покажет, насколько я права.

И вот еще что мне вспомнилось: мы ведь не обсудили вопрос пулеметных боеприпасов. Безусловно, лента должна фиксировать готовые к использованию заряды. Все в них должно быть собрано в единое целое — я здесь интересовалась и знаю теперь, что уже существует такое понятие, как гильза, что с немецкого переводится, как «оболочка». Впрочем, и ты это знаешь… К делу: именно в эту оболочку соответствующего размера… предполагаю, что латунную и должен быть помещен и запрессован пороховой заряд, силу которого следует рассчитать специалистам; также капсюль взрывания, как в тех штуцерах, о которых вы с капитан-лейтенантом Шкурятиным говорили и, собственно — пуля.

В связи с дальнобойностью вот еще что пришло в голову — однажды мне довелось идти против ветра. Он был такой силы, что пришлось клониться, согнувшись почти вдвое — так легче было преодолевать его сопротивление. Предполагаю, что то же самое случается со всяким физическим телом и пулей в том числе. А буде она острой продолговатой формы, и тогда пронзать собой воздух, который также должен иметь склонность к сопротивлению, ей станет легче. А значит и дальнобойность улучшится.

Возможно также, что обтекаемая продолговатая форма увеличит дальность полета и пушечных снарядов также — не ядер уже. Подумай об этом, посоветуйся, мне тут не с кем.

Полагаю, Владислав Семенович и сам уже пришел к некоторым из этих мыслей, а может и давно решил все гораздо лучше меня, что скорее всего. Я рада, что он проникся и загорелся идеей создания пулемета. При случае передавай ему привет от меня и благодарность за внимательность к моей идее без обидной снисходительности с его стороны.

Все об этом! Не знаю, пригодны ли мои мысли к практическому применению, но высказать их считаю своей обязанностью — а вдруг?..

Тебе будет трудно. Немыслимо. Потому что, кроме очевидного, еще нужны хорошие дороги — это поставки. Важна отлично налаженная связь и не курьерами — они смертны, к сожалению, а время порой решает все. Что у нас на это время со связью, как обстоят с ней дела? Я ничего не знаю об этом.

Но основное — деньги, всегда деньги. Всегда и всё упирается в них. В этом случае и говорить следует с надежными грамотными финансистами — они посоветуют способы и пути поиска необходимого капитала. Но и здесь позволю себе… кажется, в числе заводчиков и промышленников есть евреи. Их не слишком любят и относятся с эдаким снобистским пренебрежением, а зря. Вот уж кто поднаторел! И став нашим сторонником… соучредителем акционерного общества, к примеру и внеся часть необходимого капитала… с получением процентов от дохода потом. Или же государство со временем выкупит полностью выстроенный ими объект, несколько переплатив — дорога ложка к обеду. Думаю, что эти люди пошли бы тебе навстречу и рискнули своими деньгами всего лишь за возможность для своих детей быть допущенными когда-нибудь в общество. За малую толику уважения к уму, хватке и желанию помочь, если оно случится.

Допустим, примером могло бы стать строительство железной дороги из Москвы в Крым. Или из любого другого города, расположенного ближе, который станет основным местом для организации поставок всего необходимого войскам, да и просто жителям Крыма и западных губерний. Также налаженное сообщение оживило бы и придало новые возможности угольной Юзовке (*Донецк потом), возможно соединив ее в дальнейшем с Курским железом или же железными рудниками Херсонской губернии.

Костя, прости, если слишком умничаю и лезу не в свое дело, но желание помочь настолько огромно! А все намеченное тобою и уже предпринятое я безусловно поддерживаю, одобряю и молюсь за наш успех. И еще одно важно… я хочу, чтобы ты знал.

Это касается той приписки в твоем письме.

Мужские потребности отличны от женских и то, что я обещала тебе, не потребует от меня почти никаких усилий. Но ты… Я бесконечно уважаю твое решение, но смогу закрыть глаза на обстоятельства, как ты закрыл их, ни разу не упрекнув меня моим ребенком. Я не требую верности себе годами — это тяжкое испытание для мужчины, а твое здоровье и спокойствие дороже для меня в разы. Здесь я понимаю твою матушку, только сейчас и понимаю. Но ей труднее — она знает, я же знать не хочу и это единственное, о чем прошу тебя — я не должна узнать.

Буду писать к тебе часто — опять же придет что-то в голову! Перетерпи это пожалуйста, женщины суетливы и слегка бестолковы в том, что касается мужских дел. Но иногда нам приходит в голову то, о чем вы и подумать не могли бы — взгляд на те же вещи, но под совершенно иным углом, взгляд как будто со стороны. Он более свеж и может быть очень полезен.

Целую тебя. Помню каждый наш миг, каждый вечер перед сном прогоняю в памяти наше общее время и при этом чувствую себя счастливой. Ты был удивителен, а мне приходят в голову еще способы… где ты будешь уже не столь бережен со мной — вынужденно бережен. Но об этом позже, наедине. Целую тебя еще много-много раз. Я рядом с тобой в это Рождество. И всегда.

Твоя Таис.»

Легко выдохнув и продолжая улыбаться, я отложила письмо, не запечатывая пока — мало ли… утром придет в голову еще что-нибудь. Но отправить его нужно было как можно скорее, мне конкретно подгорало. Значит придется явиться ко двору, да простят мне там мой «непристойный» вид. Хотя какой там! Всего-то шесть месяцев по моим прикидкам — погладила я аккуратное пузичко. Ну… во дворец, так во дворец — где еще отловить Окулову, я не представляла.

Но не пришлось. На следующий день чуть ближе к обеду визит мне нанесла Ольга Николаевна со своей статс-дамой. После двухмесячного затишья события понеслись как-то уж слишком...

Снаружи, по ощущению, стоял собачий холод, хотя заморозок не был таким уж сильным — часам к десяти утра иней, красиво укутавший все выступающие поверхности, почти весь истаял под ярким солнцем.

И все-таки холодно… как быстро я забыла, что такое настоящий холод, настоящие морозы.

Укутавшись в кашмирскую шаль, я встречала гостей у порога дома. Не представляла себе, что заставило Ольгу сделать этот визит. Дружбы или даже просто доверительных отношений между нами так и не случилось. Настоящей потребности в общении друг с другом ни у меня, ни у нее будто бы не возникло.

Вежливо улыбаясь, я смотрела на красиво украшенную карету и роскошно одетых женщин в ней. Привезенный из России в числе прочих слуг кучер, мальчик грум в богатой ливрее… придерживая тяжелый бархатный подол платья, это на его руку опиралась Ольга, опуская ногу в светлом сапожке на мощеную камнем площадку двора. Чужое богатство и даже роскошь, возможности, власть… я собиралась беззастенчиво пользоваться всем этим. Совесть молчала, потому что не для себя лично.

Странно, но Окулова только приветливо кивнула, не выходя из экипажа, а из-за ее плеча тянули шеи две убранные в локоны женские головки… ну чисто любопытные курицы.

Боковое зрение отметило еще какое-то движения, взгляд метнулся туда — худущий молодой кот или кошка, почти котенок еще, жался к голым кустам невысокой изгороди. Слабое «мяв» обратило на себя и внимание гостьи.

— Да здесь никак счастье в дом! Рождественский подарок, — всплеснула она руками.

— Почему сразу в дом, Ольга Николаевна? — не поняла я, — может, это соседская Мурка.

— Непохоже на то — выглядит недокормленной. И не принято… нельзя, невозможно отказать от дома в Сочельник или Рождественские праздники. А кошка и вовсе к счастью.

— То-то их неприкаянных в Петергофе немеряно, — проворчала я, приглядываясь к «счастью». Обычная полосатая кошка. Вспомнились мои мечты об этом доме, корзинка с котятами у камина…

— Ею пускай займется прислуга, а у меня краткий разговор к тебе, Таис — наедине, — подошла гостья ближе, кутаясь в серебристый мех короткой накидки.

— Пройдемте в дом тогда, Ольга Николаевна, зябко стоять снаружи. Мы будем наедине — Фредерик рано утром отбыл на службу, — вежливо присев, пропустила я ее в дом, — может Анна Алексеевна и дамы пока выпьют чаю? Я велю подать.

— В другой раз, — получилось у Ольги резковато.

— Как скажете, — слегка пожала я плечами. Дурацкая привычка.

В гостиной она прошлась, еще раз оглядывая стены, занавеси… Глубоко вздохнула и обернулась ко мне. Присела в кресло, кивнув в ответ на мой приглашающий жест.

— Его величество приставил ко мне своих соглядатаев — это две фрейлины. Знатные фамилии, приятные манеры, но все это — приказным порядком. Еще меж нами имел место разговор, и он требовал от нас с Карлом поспешить с внуками, — хмыкнула Ольга, распуская все-таки бант меховой накидки и кладя ее к себе на колени.

Я вежливо убрала ее в сторону и только потом села, успев за это время подумать.

— Вы могли отказаться от соглядатаев, мотивируя тем, что не желаете в трудное для страны время увеличивать расходы на свой Двор… или как-то иначе. Да просто не желаете подле себя чужих людей!

— Ты сейчас всерьез говоришь, Таис? — вспыхнула она, — неуж-то сама посмела бы перечить королю?

— Да я только то и делаю, что перечу ему, — пришлось признаться, — и кажется, ему это даже нравится — его любимая жена, ваша тетушка Екатерина Павловна похоже была своенравной особой.

— Его любимая… возможно. Но знаешь ли ты причину, по которой она умерла? Был праздник, отмечали рождение их дочери и Ее величество, едва оправившаяся от тяжких родов, застала своего мужа с другой женщиной. Ее любящее сердце не вынесло подобного удара.

— Не возьмусь судить его в этом, Ольга Николаевна — плохо разбираюсь в том, как мыслят и чувствуют мужчины. Но в этом случае только случай похоже и виноват, смерти своей жене он не хотел. И смею предположить, что именно в память о ней — Екатерине Павловне, многое прощается мне. Ваш отпор — вежливый, но твердый, почти уверена — был бы оценен Его величеством. К старости мы также станем сентиментальны, осознаем свои ошибки и оценим потери. Возможно, он жесткий и даже жестокий человек, но не самодур, как и ваш отец впрочем — должность обязывает.

— Мой отец… человек добрейший, Таисия Алексеевна, — непримиримо поджала губы Ольга.

— К своей семье, Ольга Николаевна. К остальным он бывает милостив, но добрейшему человеку не место на престоле — здесь я с вами не соглашусь.

Я теряю ее сейчас — пришло вдруг в голову. Но и подлизывать тоже… извините! Мой прямой, пускай и дрянной для этого времени характер принял даже Вильгельм, придется принять и ей. Или же нет. Я и так достаточно одинока здесь, ничем новым отстраненность Ольги не грозит. Пользоваться ее именем можно и продолжить при случае — моя совесть имеет допуски.

— Кроме того… — помолчав, ровно продолжила моя гостья: — У меня имеются для вас, Таисия Алексеевна, и еще новости: тот врач — Земмельвейс… он отказался от приглашения в Вюртемберг. Не счел возможным оставить своих пациенток.

— Можно подумать, каждая по полгода рожает, — расстроенно пробормотала я, — что-то еще?

— Что-то еще… — вздохнула она, — каковы на это время ваши отношения с мужем, Таисия Алексеевна? Ежели он ночует в вашем доме.

— Добрые, — удивилась я, — хорошие у нас отношения. В моем доме всегда есть место для моего мужа. А почему вы интересуетесь?

— О нас… о нас с Карлом знают только мой духовник и вы. Мне необходимо говорить об этом, нужно выговориться хоть изредка, иногда! — давилась она словами. И может именно сейчас была озвучена истинная причина ее приезда сюда.

— Кризис. Уже, — кажется понимала я, — рановато, хотя-а… может это затяжная осень, погода так действует? Мне также необходимо постоянное занятие, Ольга Николаевна. Безделье, а именно ему мы с вами предаемся, не способствует… Мы с Дашей уже нашили уйму пеленок, устроили дом, я настойчиво учусь игре на гитаре и делаю успехи надеюсь. Но по факту, мы с вами две бездельницы, а это скучно. Мне бы книг хороших… больше ничего в голову не приходит. А Земмельвейс глупит, его там доконают. Я в свою очередь попытаюсь — напишу ему, возможно буду более убедительна, — печально кивнула я.

Качели какие-то — то успех, хотя и относительный, как с Вундерлихом… но и заслуги-то моей там нет — просто случайно надавила на больную точку. Сейчас же очередной провал — с Земмельвейсом. Люди опасаются резко менять свою жизнь, ценят какую-никакую, но стабильность — ничего нового, все, как всегда. Было, есть и будет.

— Таис… вы странная — знаете? — встала с кресла Ольга, — странно говорите, совершаете странные поступки, странно мыслите. И да — отныне предпочитаю общаться с вами «на вы». Это не в ознаменование моей немилости, не подумайте.

— Странная, знаю… и всегда была. Анни часто упрекала меня в этом. Вы помните ее? — поинтересовалась я с улыбкой.

— Мятежная фрейлина Адлерберг? Сбежавшая под венец с нищим кавалергардом. Министр отвернулся от дочери, кажется даже отрекся, — вспоминала Ольга.

Я вытаращила глаза… и сразу широко, с облегчением улыбнулась.

— Горжусь Анни… лучше так, чем замуж за старика, да и нищета ее избранника относительна, так же? Не думаю, что государыня зажала… простите Бога ради — не дала за ней приданого. Этого мужчину Анни приняла душой, там чувства… или они готовы были возникнуть. И это единственная возможность для нее быть рядом с мужчиной — любым из прочих. А… Николя, кажется? Николя она чуяла родным человеком, доверяла ему. И нет, Ольга Николаевна, я не соучаствовала ее поступку, только извещена была о намерениях. Но получилось ли у нее, узнала только сейчас. Я рада за Аню. Хотите знать ее историю?

А дальше я рассказала о реалиях жизни в Смольном и глубочайшем потрясении, пережитом Анной.

— О таком я даже не подозревала, а ведь два года с пятнадцати лет посещала занятия в Смольном институте. Не все, выборочно… — печально улыбалась Ольга и вдруг встрепенулась, выпрямилась:

— Едва не забыла — Рождественский бал во дворце. Я привезла вам с принцем приглашение.

Я растерянно приняла в руки красиво оформленную открытку, сомневаясь…

— Ваше платье цвета бирюзы, Таис. Или то — золотистое, с небольшим шлейфом, они оба подойдут к случаю. И украшения, конечно. Ваш муж также приглашен. Но это приглашение не та причина, я могла бы просто прислать его вам... — слегка замялась она, но потом решительно продолжила: — Хотелось бы приезжать вот так иногда, это будет не так часто, я не стану докучать своими визитами.

— Обязательно приезжайте, я буду рада, тоже скучаю. И минутку еще… я принесу письмо для Константина Николаевича, мы с ним сговорились переписываться через Анну Алексеевну. Ее переписку отслеживают не так пристально, как вашу. Это мой ответ ему, он с нетерпением ожидает… вы не против, передадите ей? — и улыбнулась уже через плечо, — только незаметно для соглядатаев.

Вернувшись с запечатанным уже письмом, заметила пристальный взгляд Ольги, обращенный на пакет в моей руке. Она медленно подняла его к моему лицу, но, так и не взглянув в глаза, быстро спросила, тут же отворачиваясь и будто бы занявшись одеждой:

— Как это — быть с мужчиной, Таис?

— Не попробуешь — не узнаешь, — кивнула я с пониманием, — это не объяснить. Но я совсем не жалею, что пришла к нему тогда.

— Вы?! Это вы к нему пришли, разве не Костя? — поразилась Ольга. Меховая накидка, которую она успела накинуть на плечи, соскользнула на пол.

— Но ведь ваша горничная, кажется… это же она стучалась в его дверь? — не поняла я, — чтобы предупредить нас о приближении рассвета?

— Нет, не совсем так… я велела стучаться к вам. Но это неважно! Мне пора — коляска ожидает, — вдруг жарко покраснела Ее королевское высочество и заспешила, спешно завязывая бант на шее и путаясь пальцами в ленте.

Проводив ее и дождавшись отъезда кареты, я поискала взглядом кошку. Думать о том, что узнала сейчас я и открыла похоже для себя Ольга, не хотелось — пускай устаканится и осознается. А кошка или кот… животина уже переместилась ближе к дому, припав под моим взглядом к земле и опять слабо мяукнув. Ну… это мы еще посмотрим.

Попросив Дашу заняться приблудышем, я уселась в кресло и замерла раздумывая, потому что пришло в голову…

Собственно, после слова «коляска», озвученного Ольгой, и пришло — а что, если обратиться к каретным мастерам, предложив им вариант создания традиционной для будущего времени детской коляски? Понятно, что нужен хотя бы простейший чертеж, хотя бы рисунок… С этим поможет Фредерик, да и патент, если он состоится, тоже лучше оформить на мужчину. Лишние деньги нам не помешают, да и прогулок с ребенком на свежем воздухе без коляски я не представляла. Вспомнилась в связи с этим не то тачка, не то корыто, приспособленное к этому делу изобретательной нянькой… но то было летом.

Повеселев, я отправилась смотреть кошку. Даша во дворе вычесывала ей блохи. Мелким гребешком и основательно.

— Нужно бы еще искупать, они же прыгучие, — засомневалась я.

— Не на морозе... искупаю понятно! С полынью, — согласно кивнула женщина и улыбнулась, заставив меня внимательно присмотреться. Кажется, впервые вижу Дашу улыбающейся — поразилась я этому открытию.

Что же я за человек такой?

Хотя всегда чувствовала себя будто слегка… поверхностной, наверное. Разум всегда преобладал над эмоциями. Не совсем бездушное восприятие мира, но, чтобы я ощутила ярость, к примеру, или что-то еще, заставившее утратить контроль над собой… не знаю, что должно было случиться. Муки жалости, сострадания, внутренний надрыв — все это благополучно меня огибало, а свои неурядици только заставляли стать собраннее.

Может позднее зажигание такое, то есть... запоздалое осознание происходящего? Высокий барьер психической защиты, низкий уровень сопереживания? Без понятия! Но было однажды — у гроба трагически погибшего одноклассника. Четырнадцатилетняя уже, я не чувствовала ни-че-го. Будто стеклянная стена отгородила меня от мира и понимания случившегося. Я так и не прониклась полностью — ни вскорости, ни много позже. Если это защита, то она так и не исчезла, помню только, что старалась гнать из памяти то происшествие, не разрешая себе даже думать о нем.

Все мы родом из детства, так может что-то такое там?.. Случилось, а я даже не помню. То, что установило этот экран на психике, защищая и сразу лишая меня чего-то важного. Или ненужного. Теперь и не узнаешь.

А способна ли я вообще чувствовать в полную силу? По-настоящему.

И что тогда мое чувство к Косте? Бесконечное уважение к его личности, восхищение его внутренними качествами, любование внешностью и тем лоском, который придало ему воспитание — безусловно. Он и выглядел, и вел себя так, что я обязана была в него влюбиться. А еще желание... или это просто похоть, возможно еще любопытство, интерес к неизведанной стороне жизни. Но ведь только в отношении одного единственного человека? И эта нежность…

Что она такое вообще — любовь?

Готова ли я умереть за свою и чем еще готова жертвовать ради нее? Я не знала и копаться в этом большого смысла не видела — заведет еще… хрен знает куда! Вряд ли даже хороший психолог разобрался бы в этих дебрях — человек индивидуален, психика каждого отличается, как и мировосприятие. Вон какой — донельзя странной, была любовь Вильгельма к Екатерине Павловне… но она была, я уверена.

— Как кошечку-то назовете, барышня? — внесла Даша в комнату дрожащее мокрое создание, кутая его в чистую тряпку.

— Все-таки это кошка, ты уверена? Пускай тогда Мурка, — решила я, — корзинку ей соорудим у камина.

Легонько почесав между кошачьими ушками, я вызвала этим очередной слабый мявк и тихое урчание потом.

— А и пущай будет Мурка, — кивнула, так же слабо улыбаясь, Даша.

И потянуло к ней что-то такое… приобняв ее, я молча рассматривала из-за ее плеча мокрую башку некрасивой худущей кошки, с чего-то вдруг оказавшейся рождественским подарком. Наглый петергофский кот нравился мне гораздо больше.

Ничего… посетим бал, получим патент на коляску, сошьем медицинский халат Вундерлиху. А еще нужно освежить произношение французского и английского — язык врага нужно знать в совершенстве. Буду ждать известий от Кости, писать ему. Познакомлюсь с соседями. Кажется, здесь так принято, а я так и не удосужилась. Ничего, ничего… все не так печально, а там и княжич на подходе. Меломан похоже родится — мои пассажи на гитаре успокаивали его, заставляя притихнуть в животе.

Утро уже не было ранним, оставаясь пасмурным после ночного дождя. Впрочем, как и лица трех мужчин, собравшихся в просторном кабинете главного командира Черноморского флота и портов Черного моря, военного губернатора Николаева, но уже не Севастополя.

Высочайшим приказом город был выделен в отдельное подчинение непосредственно Морскому министерству.

Формально вице-адмирал Лазарев являлся старшим по званию и начальником контр-адмирала Романова, но ни разу себя таковым не чувствовал. Понимал причины, знал, как избежать сложностей положения, но не готов был что-то предпринять в этом направлении, пока еще не готов. Не сейчас!

Ладно, мальчишка взялся поиграться Севастополем — это-то Лазарев еще намеревался как-то контролировать, так он еще и фонтанировал безумными идеями, угрожавшими сорвать серьезные, давно намеченные планы. Возможно, в чем-то Романов и был прав, но правота эта бледнела на фоне основного бреда, который он нес и которому желал подчинить в том числе время, планы и чаяния Лазарева.

Поэтому и противилось что-то внутри не то что сближению, но и просто — принятию… К тому же, третий день как Лазарев вышел на службу, толком не долечившись — Романов ожидал возможности представиться и принять должность. Заставлять Высочество ждать слишком долго было нежелательно.

Его высочество…

Лазарев был боевым адмиралом, полжизни проведшим на корабельной палубе. Шаркать и прогибаться обучен не был, как и всем нравиться. И учиться этому на старости лет желания не ощущал. Здоровье к тому же подвело в очередной раз — шалил желудок, испорченный годами питания «чем Бог послал», а именно так выглядел рацион моряка в дальнем походе — солонина, сухари, часто сухомятка, плохая вода и кислое вино.

Сразу после Романовского представления на должность, Лазарев заявил, что раз им предстоит служить вместе, то и воспринимать молодого адмирала он желает, как сослуживца, а отнюдь не как представителя правящего дома. Чем вызвал довольную улыбку на лице того и сразу же — предложение перейти к обращению неформальному, по имени-отчеству.

— Таковое еще заслужить надобно, — упрямо проворчал Лазарев, кроме прочего чувствуя еще и стыд за свое поведение в Николаеве. Черт его знает — зачем он это делал тогда? Истерика какая-то произошла, ей-Богу! В общем и целом, некрасиво вышло.

— Буду рад стараться, — вежливо отвечал новоиспеченный контр-адмирал.

Будучи представлен высшему офицерскому составу флота, он чрезвычайно грамотно подошел к знакомству, с ходу запоминая имена-отчества-фамилии-звания и тут же предложив провести неформальную встречу для более близкого знакомства. Просил рекомендовать место для этого.

Много… было много таких вот мелочей, нюансов и тонкостей, может и обычных для человека, вращающегося в высшем свете, но заставляющих остальных прочих чувствовать себя рядом с ним на самую малость, на какую-то ерундовину, но… ниже, что ли? По воспитанию, образованию, а по факту и никуда от этого — рождению.

Кажется, в любом обществе это даже норма, не зря же и собираются, и группируются все по рангу да по чину, но здесь — вот так… приходилось признать.

Пока готовили его кабинет, второй день службы молодой адмирал посвятил подробному знакомству с городом. В местное общество он вошел немного раньше — как Великий князь, еще не представившись на должность. Так и получилось, что бал в честь его прибытия случился без хворающего Лазарева, но насколько блестяще он прошел и как Романов очаровал собой общество, особенно женское, говорить будут еще долго.

В третий же день… будто уже получив разрешение на все, он стал посвящать их с Корниловым в свои далекоидущие планы, от которых у Лазарева вдруг зашевелились волосы на голове. И он, уже почти вознамерившийся забыть свои обиды, сорвался…

— Неужели же, господин контр-адмирал, вы действительно верите в нападение Великобритании? И даже не на Санкт-Петербург, что совершенно безумно, но было бы хоть как-то оправдано, но — на Севастополь! Когда главным торговым портом Черноморья является Одесса, основной центр судостроения — Николаев. Туда же, кстати, в связи с последними событиями, вынужден буду вскорости перевести главный штаб флота. Вот их захват стал бы настоящей катастрофой для России. Севастополь же еще строится, это пока только гавань и достаточно просто блокировать ее с моря. Я не умаляю значение Севастополя для флота, но с точки зрения стратегии… какой дурак станет брать укрепленный город, когда есть те же Одесса или Екатеринодар со Ставрополем. Стратегически не оправдано! Ведь даже если агрессия принесет свои плоды… — сразу же и открестился от такой перспективы Лазарев и, нервно наполнив стакан, выпил воды — полный графин с плавающими ломтиками апельсинов в ней стоял на столе. Чуть помолчал, отдышавшись и продолжил:

— Но и в этом случае у Российской империи будет предостаточно времени, чтобы блокировать угрозу дальнейшего вражеского продвижения вглубь материка, создав оборонительный заслон у Перекопа. Но вот появилась эта игра… и все будто с ума сошли — все молодые офицеры. Я всегда приветствовал и приветствую патриотические настроения, но взращивать их следует на реальной почве, а не глупыми инсинуациями! — ярился Лазарев, окончательно разочарованный и откровенно расстроенный намерением Константина отозвать из Великобритании предварительный платеж на строительство паровиков.

Пускай и достаточно грамотно обоснованное, намерение это бесило своей категоричностью. Потому что первопричины такого решения звучали дико. Но, что самое неприятное, Лазарев понимал, что ничего с этим поделать не сможет. Все будет так, как решил императорский щенок. Прости, Господи, даже мысленную хулу на семейство помазанника божьего! Но факт то, что якобы продолжая являться командиром и начальником, на самом деле Лазарев был бессилен противостоять глупостям, которые собирался творить этот мальчишка.

А тот держался воистину по-императорски, черт возьми! Осанка… ровный и учтивый тон в разговоре… невозмутимое выражение безусого лица — спокойное и доброжелательное. Но за всем этим безусловно чувствовалась предельная собранность и стоическая непреклонность относительно принятого уже решения. Морская форма на стройном юношеском теле сидела идеально, золотые адмиральские эполеты щегольски топорщились, делая плечи шире, а стан тоньше. Порода чувствовалась во всем его облике, в каждом движении, взгляде и слове… и это бесило! Потому что, ко всем своим достоинствам, мальчишка был неправ, он был неправ!

Собственное бессилие чувствовалось настоящей катастрофой.

Лазарев скривился от боли, вновь отозвавшейся внизу грудины — не отпускала проклятая… шестой уж день, а все еще отголоски. Лекарь просил избегать нервных потрясений.

А Романов тем временем отвечал:

— Вы спрашиваете — верю ли я в нападение Великобритании на российские территории? Нет, господин вице-адмирал, на данный момент я в него не верю, — прозвучало неожиданно и Лазарев насторожился, усилив внимание.

А Высочество ровно и даже будто задумчиво рассуждал, практически повторяя его мысли:

— Было бы крайне рискованно со стороны бриттов так явно обозначить давно длящееся и все-таки условно скрытое противостояние меж нами. Это был бы полный разрыв отношений, сейчас частично являющихся даже взаимовыгодными. Но, с другой стороны… в случае успеха они приобретают под свой контроль Средиземное море, которое давно уже является средоточием мировой торговли. Россия же в этом случае будет совсем лишена подобных возможностей, как и сухопутных торговых путей в Азии. А еще обязательно лишится того влияния, которое имеет сейчас на Европы, дабы держать там свои интересы… С такими результатами подобный демарш со стороны бриттов был бы вполне оправдан. Накал нашего соперничества все повышается и к чему это приведет через несколько лет, судить трудно. К тому же, еще не решен окончательно наш конфликт с Османской империей. Согласитесь, что конфронтация обязательно выльется в не одно еще морское сражение — в 28 году Османская порта аннулировала условия Аккерманской конвенции и проход для российских военных судов через Босфор ныне закрыт. Но и для торговцев тоже… при каждом ухудшении отношений между Россией и османами этот торговый путь оказывается под угрозой. Нам необходимы проливы, нужен свободный выход из тесноты Черного моря. Мы выросли из него или же вырастаем…

— Признайтесь, господин контр-адмирал — эта треклятая игра ваших рук дело? — тихо прервал его Лазарев. Боли усилились, требовалось прилечь.

Константин прямо взглянул ему в глаза — совершенно спокойно и только пальцы в белоснежных перчатках чуть дрогнули на коленях.

— Повторюсь — в нападение Великобритании в ближайшее время я не верю, сейчас к этому нет предпосылок. Да и на будущее… ознакомившись с игрой, вначале я был возмущен так же, как вы, господин вице-адмирал — невыносимо трудно… почти невозможно разом перестроить мышление и сменить его приоритеты. Мне понадобилось время на осмысление. А стой я у истоков создания игры… то и вовсе вооружил бы османов паровыми британскими фрегатами, якобы продав им боевые корабли. Обучил бы османские экипажи. Возможно, что и вооружил их десант передовым стрелковым вооружением, а воины они знатные. На мой взгляд, это более отвечало бы современным реалиям, что не отменяет для нас с вами угрозы нападения. Предпочитаю перебдеть, как говорится…

Деликатно кашлянув, в разговор заинтересованно вступил Корнилов:

— Но у них также соперничество меж собой на Востоке. Османская империя не желает смиряться с потерей своего влияния. Когда-то её границы простирались от Вены на севере до Йеменского Мутаваккилийского королевства на юге, от Алжира на западе до Каспия на востоке. А ныне территории ее значительно урезаны, могущество и возможности стремительно уменьшаются.

— Кроме той, где она тормозит Российскую империю в ее желании широко торговать посредством моря, — кивнул Константин, — наша вражда имеет настолько глубокие корни, что ожидать следующей войны с Портой только разумно. Рано или поздно, но все должно разрешиться окончательно и бесповоротно. Великобритании безусловно желательна победа подверженной упадку Порты, а не с каждым годом усиливающейся России. Сдружиться с ней против нас, пускай и временно, было бы только умно… Я ожидаю нападения на Севастополь, а не Николаев, к примеру, по той причине, что он не замерзает и находится в получасе хода от открытого моря. Балтика же, Николаев, Одесса и Керчь замерзают зимой, а это, ко всем сложностям для нападающих, ограничило бы военную кампанию во времени. Таким образом у нас остаются только Севастополь, Балаклава, Евпатория и Феодосия. Пригоден же к стоянию флота лишь Севастополь с его Ахтиарской бухтой, он незаменим, и мы все здесь прекрасно это понимаем. В том числе и то, что не готовы к нападению с моря, только поэтому согласен с вами, господин вице-адмирал — блокада бухты обязательно даст свои плоды и неважно чьими силами она будет осуществлена, — кивнул своим мыслям Константин и продолжил, обращаясь к Корнилову:

— Посему и предлагаю соединить наши усилия и возможности дабы исключить даже иллюзорную возможность поражения в будущем конфликте, если он случится. Остальное… а именно — вопрос наших вложений в финансовое благополучие Великобритании и неверия в собственные возможности, предлагаю отложить на будущий раз — я не лекарь, но вам, господин вице-адмирал, — обернулся он к Лазареву, — необходимо прилечь, а то и взять еще несколько дней для лечения. Боли написаны у вас на лице.

Лазарев на стал отрицать. С явным усилием встав из-за стола и шагнув в сторону двери, за которой была оборудована комната отдыха, неопределенно мазнул взглядом в сторону Константина.

— Благодарю за понимание и более не задерживаю.

— Позвольте занять на несколько минут господина капитана 1 ранга. Хочу уточнить одну вещь… это не касаемо сегодняшней темы, — вежливо уточнил Великий князь.

— Не препятствую, — и грузная невысокая фигура Лазарева скрылась за дверью.

— Зовите врача немедленно, — прошептал Костя, — ужасно себя чувствую — до предела виноватым. Но вынужден… вынужден решать срочные вопросы посредством обсуждения — как иначе?

— Бросьте, Константин Николаевич, вашей вины нет — так сложилось и совпало. О чем вы хотели спросить? — заинтересованно блеснули глаза мужчины.

Мужской успех Великого князя на прошлом балу встряхнул провинциальный город. Маленький Севастополь бурлил даже по прошествии четырех дней. Все в нетерпении ожидали ответного бала, дамы усиленно к нему готовились. Модистки и белошвейки страдали от недосыпа и вместе с тем радовались заработку. Общество сомневалось и спорило относительно того, кому из дам досталось больше внимания и симпатии Великого князя. А учитывая то, что все тонкости этикета были им соблюдены в точности и вел он себя безукоризненно, споры были жаркими.

Поэтому и вопроса наедине Корнилов ожидал соответственного — об одной или же нескольких дамах, возможно привлекших внимание молодого человека. Молодость, страсти по женскому обществу, горячая кровь… еще помнил себя таким.

Серьезно кивнув, Константин увлек Корнилова в кресла опустевшей приемной — адъютант умчался за лекарем.

Усевшись, тяжело сглотнул, на мгновение прикрыв веки. Распахнул глаза, решившись…

— Несколько дней уже пребываю в состоянии… чрезвычайно нервном, Владимир Алексеевич, а еще и растерянном, что непривычно для меня.

— Дело молодое, — согласно кивнул Корнилов.

— Да… страдает мое любопытство, а вернее — врожденные пытливость и дотошность, — явно нервничал юноша, — ненавижу, знаете ли, пребывать в кромешном неведении. А его демонстрируют все окружающие, оставляя и меня в подобном же состоянии. Позвольте вопрос — что за неведомые приспособления устроены в стенах Северного укрепления? Высокие металлические цилиндры прислонены к ним вплотную на равном расстоянии по всему продолжению галереи. А подобия корабельных тросов, но только в металлическом исполнении… они выходят из цилиндров и далее вмонтированы в стены… сам камень стен. Что означает сие приспособление, каково его назначение, в чем его смысл?

Капитан 1 ранга отвел взгляд и расстроенно постучал пальцами по колену.

— А что вам отвечали по этому поводу?

— По-видимому, то же, что собираетесь ответить и вы — не могут знать.

— Именно не могут, Константин Николаевич, а не — не хотят. И я не могу знать. Документы на сие приспособление за давностью лет не сохранились или же уничтожены. Или же вывезены в столицы — были на то надежды. Но на запросы от имени Михаила Петровича, ответ один из Москвы и Санкт-Петербурга: таковых в архивах и прочих хранилищах документов не найдено.

— Быть такого не может! О какой давности идет речь? Полсотни лет всего… — подхватился с места Константин, — ну хорошо. Не доверять вам я не могу. Значит… сделаем еще одну попытку.

— Возможно, ваши возможности помогут выяснить хоть что-нибудь. Не прошу делиться результатом, если он будет, но очень надеюсь на это.

— И я надеюсь… — задумался Великий князь.

— Константин Николаевич, — заулыбался вдруг его собеседник, — так ваши воодушевление, увлеченность и даже страстность, отмеченные обществом на балу… неужели причиной тому лишь любопытная живинка, энтузиазм и рвение к знаниям?

— Да я толком спать из-за цилиндров этих не могу! — признался Константин, — взъерошен внутренне, взбудоражен... ночами снится черт-те-что, вскакиваю. Мысли сумасшедшие, догадки, терзающие мозг — невыносимо! Но я разгадаю, я на голову всех поставлю в столицах, но ответов добьюсь.

— Дерзайте тогда, — веселый доброжелательный взгляд удивил Константина.

— Простите, но… — кивнул он врачу, прошедшему вместе с адъютантом в кабинет Лазарева, — но чему вы радуетесь в таком случае?

— Это вовсе не радость, с чего вы взяли? Дело в том… все решили, что ваше состояние произошло под влиянием общества наших дам, или какой-то одной из них, — улыбался Корнилов.

— Дело молодое… действительно, — вспомнил его слова Костя и сразу улыбнулся как-то по-особенному, светлея лицом: — Ваши дамы прелестны все без исключения, но мое сердце уже занято и даже ради вежливости не могу сказать, что — к сожалению. Удивительная особа, единственная такая. Моя.

— Поздравляю в таком случае, Константин Николаевич. И ради такого случая… не держите вы обид на Михаила Петровича! Он болен и коснуться это может каждого из нас. Кроме того, вы правы — необходимо время, чтобы осмыслить, так дайте его ему. Он ведь служил с британцами, учился у них, помнит, как замечательных моряков, а может и прекрасных людей. И безусловно… — остановил он Константина взмахом руки, — безусловно — получив приказ, те ни разу не задумаются о былых знакомствах. И все же подобное влияет. Я же… пожалуй, что буду благодарен вам, ежели моя поездка к бриттам не случится. Не хотелось бы оставлять надолго семью и зимы там мерзейшие… да и прочие-разные причины, — и себе встал с кресла мужчина.

Натянув у входа фуражки, офицеры коротко козырнули друг другу, расходясь в разные стороны. Корнилов — на 90-пушечный «Эмгейтен». Следовало решить окончательно — уже полностью лишенный вооружения, готов ли тот к переходу в Кронштадт, где его должны грамотно тимберовать*, используя дальше, как плавказарму. Севастополь же больше в нем не нуждался.

Костя еще оглянулся, проводив взглядом высокую, уже чуть огрузневшую фигуру сослуживца и зашагал дальше — в полдень договорились встретиться с офицером, который ознакомит его с севастопольскими доками.

*Термин "тимберовка " происходит от англ. слова timber, означает замену подгнивших элементов корабля

В прежнем моем понимании год делился на четыре части. Осень не являлась частью зимы и наоборот. Но здесь нужно было внутренне перестроиться. Смириться с фактом, акклиматизируясь еще и психологически.

Снова испортилась погода и, конечно же, влияла на настроение, но дело не только в ней — я не тянула. Проснулась утром и поняла, что не тяну. Не справляюсь. Решить вопросы своего благополучия еще способна, но что касаемо глобального…

Во-первых — Ольга.

Несмотря на наш мирный разговор и ее желание чаще видеться, кронпринцессу, как помощницу в моих планах, можно было сбросить со счетов. В той истории она не так и плохо прожила свою жизнь… уверенность в правильности своего выбора, это важно. На ней все и строилось.

Была благотворительность, пускай и позже — когда Карл стал королем… сейчас, при папеньке, не особо и разгуляешься с этим, разве только на свои. Потом появилась Верочка, а с ней и новый смысл жизни. Первые годы ее «акклиматизации» были трудными, но она держалась и справилась, а дальше привыкла, втянулась и смирилась.

Но теперь перед глазами у нее я — с ребенком, зачатым вне брака, вся в ожидании материнства… с наплевательским отношением на приличия, сама предложившая себя мужчине — Косте. Для нее, наверное, это шок, попрание всего и вся, пример того, как делать ни в коем случае нельзя. И здесь налицо тот самый когнитивный диссонанс — столкновение противоречивых представлений, убеждений и ценностей: нарушившая все, что только можно, я, тем не менее, стану матерью, люблю сама и любима вопреки всем и всему. И что важно — любовь эта реализована, девичьи мечты и неясные грезы воплощены в жизнь. У меня, не у нее. Отсюда и вопрос — как это быть с мужчиной.

Предполагаемая сестра по монастырю и подруга по несчастью оказалась не тем, чем казалась…

И в виду такой несправедливости вся ее решимость жертвовать собой во имя интересов семьи и империи потихоньку рушится, хотя она пока еще этого и не осознает. Ради чего, получается, все ее жертвы? Если и Мэри плюнула на всех, кроме себя, и по-своему счастлива, любима родителями. Александр, тот вообще… живет исключительно в собственное удовольствие. И даже Костя взбрыкнул, ради любви отказавшись от Алекс Иосифовны.

При таком раскладе все теряет смысл. Ольга умница и все это поймет сама. Думаю, уже скоро.

Костя теперь…

Это я подтолкнула его к Севастополю. Но он сам нашел в этом серьезный повод к взрослению и стремлению к большему. К принятому у настоящих мужчин испытанию себя, необходимому для внутреннего роста и развития. На Севастополь его сил и знаний точно хватит, а там шагнет и дальше, расширяя для себя возможности и горизонты.

Каждый день я перечитывала его письмо. Не акцентируя больше внимания на постскриптуме. Я же и сама такая… хрен сдвинешь, если что-то решила.

Он поможет Севастополю — я уверена. Чего там не хватало при Лазареве? Умница же мужик! При нем затрапезный городок потихоньку становился настоящим городом и крепостью, причем проектированием и проверкой подряда по вооружению занимался лично царь — как артиллерист он имел отличнейшее образование. Кстати, этот факт ставит большой вопрос о прорыве англо-французского флота в гавань Севастополя. Да, я помнила ту байку про барку-цель, по которой вели огонь все батареи Севастополя, но не попали. А может это и правда… Но кто мешал качественно подготовить комендоров? Улучшить выучку артиллеристов?

Я постараюсь, найду слова, подскажу…

Предупрежден, значит вооружен. И, как ни странно, не так о Севастополе сейчас была моя головная боль. Его падение — следствие. Следствие безграмотной внешней политики, ошибок внутреннего управления. По какому принципу вообще совершались назначения на должности? Непонятно…

Морским министерством, к примеру, сейчас командовал некий Меньшиков — как и его однофамилец при Петре I, этот воровал безбожно. А еще вернее — ему было по фиг! На флот, его организацию и боеспособность, на все, кроме собственного благополучия и статуса.

А Николай верил в то, что он — помазанник Божий, а значит должен править от Бога. Милостиво. Или так сказалось детство, когда воспитатель душу выбивал из него розгами или швыряя о стену? Николай Палкин был просто до оскомины, на мой взгляд, всепрощающим и милостивым. И только в крайних случаях, исключительно крайних он показывал зубы, а надо было…

Из таких вот мелочей — штрихов и мазков, складывалась полная картина, рисовалась обстановка, а потом и причины Крымской войны. И ничего поделать с происходящим я не могла. Всегда понимала это, потому и сосредоточилась на малом — укрепить насколько возможно флот и Севастополь. Потому, что только я знаю! Поэтому только я и могу что-то сделать.

Или не успею, могу и не успеть.

Земмельвейс не принял милостивое предложение короля. Или как там его обставили? Явно же недостаточно убедительно. Сухо, неконкретно, обтекаемо?..

Наверное, где-то в глубине души я надеялась на него в случае осложнений (не дай Бог) — практик же. Сейчас, с его отказом, ожили все мои страхи. На фоне прекрасного самочувствия и когда, казалось бы, ничего не предполагает, случиться может что угодно — это роды.

Даже в наше время только около 40 % их протекает физиологически, в остальных случаях определяются различные виды осложнений. Я не специалист, но такое, как преждевременная отслойка плаценты, узкий таз, неправильное положение и предлежание плода, патологии развития… да просто врачебные ошибки наконец! Все это было на слуху.

— Не беспокой меня пожалуйста, не отвлекай — буду занята, — попросила я Дашу, усаживаясь за стол и аккуратно раскладывая писчие принадлежности. Задумалась…

Если бы речь шла только о моей жизни… хотя для меня-то она бесценна и за нее тоже хочется бороться. Так еще и понимание, что изменить будущее могу только я. А это неправильно.

Мысль, последовавшую за этим, я пока прогнала — нужно было писать к Земмельвейсу, я обещала это Ольге, а еще была испугана, растеряна и зла — это и определило тон послания:

«Уважаемый господин Земмельвейс!

Очевидно, Вы не полностью осознали или просто не поняли возможностей, вдруг открывшихся пред Вами волей случая.

Похвально Ваше рвение отдать всего себя — силы, умения и терпение нынешним роженицам, но!

Осознаете ли Вы, насколько широких возможностей лишаетесь… то ли по собственной глупости, то ли по принципу «назло маме обморожу уши»? Кому и что Вы хотите доказать своим отказом, какие принципы при этом блюдете? Отдавая себя помощи нескольким женщинам, вы лишаете ее сотен и сотен других в будущем.

Я объясню.

Вам обещают клинику и возможность доказать тупым и закостенелым в своих убеждениях злопыхателям, что Вы всегда были правы: выживание рожениц и младенцев зависит не только от умений врача. Дело еще и в чистоте рук, в чистоте медицинского инструмента. В соблюдении минимальных условий если не гигиены, то приличий — нельзя к даме грязными руками.

В общем… коллеги пророчат Вам в будущем сумасшедший дом, а если так пойдет и дальше, то я соглашусь с ними в этом — они смогут, доведут до такого финала. Почему нет? Вы же только отбиваетесь. Но лишь действительно убежденный в своей правоте человек способен преодолеть настолько устоявшуюся косность мышления, только он пойдет в наступление и найдет способ доказать свою правоту. Вам же прямо в руки кладут этот способ и заодно возможность спасти жизни сотням тысяч людей и не только роженицам.

И если бы подобное творилось только в Вене! В родильных домах всей Европы гибнут женщины и младенцы. Так не пора ли назвать услуги, предоставляемые клиниками, подобными Вашей «родовспоможением»? Ныне же они лишь инвестируют в похоронное дело.

Вы мужчина, так решитесь же в конце концов!

Вюртемберг сейчас разрабатывает теорию причин инфекции и предполагается она в существовании вредоносных микроорганизмов, распространяемых посредством грязи и видимых только под микроскопом.

Вюртемберг ищет пути создания лекарства, способного убить эти инфекции, и оно уже найдено. Дело за малым — найти способ выделить полезные частицы из общего раствора, преобразовав его в чистый лекарственный препарат. Ваша клиника могла бы стать местом его испытания и изучения, вы могли бы помочь спасти в будущем даже не сотни тысяч — миллионы жизней.

Тиф, сифилис, чахотка, раневые инфекции, детские болезни… Побойтесь Бога, господин Земмельвейс! Это он, не иначе, указал на Вас разработчикам средства по спасению всего человечества. Но Вы то ли трусите, то ли набиваете себе цену, как дешевая кокотка! Бог Вам судья, а я — последнее средство Его, чтобы указать Вам Ваш истинный путь.

Tais, рrinzessin von Hohenlohe-Ingelfingen».

Вдохновение мля… не иначе.

Запечатав письмо и обозначив адрес отправления, я попыталась вернуть в голову только едва мелькнувшую перед этим мысль.

Дело же не только в неготовности Севастополя к интервенции. Не в наличии паровых кораблей и современных винтовок у врага… и даже «Максим» не решит задачу по предотвращению войны, если ситуацию просрут политики. На это повлиять я не способна — пора уже признать.

Я вообще... как-то быстро и уверенно сваливалась в быт, в мамкины заботы — коляски, пеленки… и то ли еще будет. Все это важно, но не за этим же я здесь? С главной задачей определенно не справляюсь, нужно искать другие способы…

В принципе такое развитие событий мною когда-то предусматривалось — сознаться в попадании, поделиться знаниями о будущем, дать дельные советы. Не свои, а маститых политологов. Те давно уже разложили все по полочкам — каждое действие, каждую ошибку внутреннего правления и промахи российской дипломатии этих лет, приведшие к войне. А значит… Нессельроде?

Мария Михайловна.

Как-то так случилось, что единственным человеком, которому я смогла бы открыться, чувствовалась она. В ней есть внутренняя сила… этой женщине я доверяю. Не бездумно и слепо — неспособна на такое, а потому, что понимаю ее. Для мужа и ради него она способна на многое, если не на все.

Как принимают важные решения люди власти, высокого полета — без понятия, но у меня случилось вот так — после вчерашнего визита Ольги Николаевны. После проснувшегося вдруг страха за свою жизнь и может как раз им вызванных беспокойных снов с картинками битвы за Севастополь. С участием в нем людей, больше похожих на призраков…

Лазарев уже болен или заболевает, но в той жизни должность свою он оставил еще до войны — ввиду необходимости лечения. Ее принял Павел Степанович Нахимов. Погиб он в битве за Севастополь и погиб странно — будто желая себе смерти. Стоя с подзорной трубой на виду у неприятеля под свист прицельных выстрелов. Еще и посмеивался, глядя, как к нему пристреливаются.

Неплохи у французов стрелки?

Неплохи… Так что теперь — его место займет Костя? И вполне же в духе этого времени вот так бравировать смелостью, отвагой и пофигистским отношением к опасности.

Или действительно все случилось на подсознательном… как у Нахимова, так и у Николая I? Огромная дыра внутри от осознания неизбежности грядущего поражения, четкое понимание всех своих просчетов и нестерпимое чувство вины за них… этого и достаточно.

В лютый мороз император провожал полки, уходящие на фронт, отдавая им честь и стоя на трибуне в форменной шинели. Надеть тулуп счел неуважением к военным, идущим на смерть. Заболел… и только слегка оклемавшись, опять повторил то же самое — провожал войска на войну, оказывая им тем самым глубочайшее уважение, но… явно же рискуя здоровьем уже сознательно.

Существует версия о его самоубийстве, как стыдливом уходе от ответственности за политические ошибки. Я так не думаю… не согласна. Но чувство вины штука страшная, немилосердная и неутолимая. Не специально и не сознательно — я уверена, но по факту… не пережил, не смог.

Что чувствовал он, глядя на проходящие мимо полки? Глядя в глаза своим людям, идущим на смерть?

Я не хотела этого знать, никогда не хотела бы прочувствовать даже что-то похожее. Но уже взвалила на себя похожую ответственность и вот… сейчас уже чувствовала почти то же самое.

С чего-то вдруг вылез страх за успешность будущих родов… в связи с отказом Земмельвейса скорее всего. А еще понимание ответственности за свою миссию, плачущая погода и одиночество… туманность благополучной перспективы? И призраки из моего сна отдельным укором — боевое российское офицерство в лучшем проявлении этого понятия.

Корнилов еще с этой его саблей...

Троюродный брат Лермонтова, по легенде он будто бы нечаянно принял на себя проклятие принадлежавшей тому сабли, оставив ее у себя. Легенды легендами… но в момент смерти и тот, и другой были при ней, зачем-то нацепив на себя на время пистолетной дуэли и окопной перестрелки в случае Корнилова. Но я же в принципе верила, что мистика существует, так почему не в конкретных вещах?

И что, если не просто тяжелый сон ни с того, ни с сего, а души пока еще живущих или тех — давно погибших, дают так знать о себе, подталкивают к определенному решению, а может и умоляют о нем?

Я верила в мистику.

Н-ну-у… а если плюсовать все это и подвести итоги, то мне требовалось… нет — рисовалась необходимость разделить с кем-то ответственность, улучшив заодно шансы и перспективы своей миссии.

Тяжело вздохнув, я прислушалась к шевелению в животе… кстати, и это тоже. Хотелось бы мира и счастья своему ребенку, а не войн и революций.

Еще какое-то время я решалась… спустилась вниз поесть. Как и всегда, Даша не особо прислушивалась к моим пожеланиям и делала все так, как считала нужным. А нужным оказалось вовремя меня покормить.

— Что вы будто сонная муха, барышня? Поели?.. Тогда пойдите ужо да прилягте, — отпустила она меня.

Ага… я решила не тянуть с решением, а значит — письмом. Все равно уже ни уснуть, ни успокоиться не получится — мозг кипел, подбирая подходящие слова и выражения.

Привычно полюбовавшись письменным набором из оникса, я решительно окунула перо в чернила...

«Здравствуйте, уважаемая Мария Михайловна!

Близится время моих родов, и пускай это случится не так скоро, но и три месяца много, учитывая расстояния.

Так случилось, что я и сама не понимаю толком причин своего безграничного доверия к Вам, но… Вы единственный человек, которому я могу довериться в том, что является чрезвычайно важным. Для будущего Вашего мужа в том числе. По косвенным признакам, слухам и следуя своим наблюдениям, я предполагаю огромное Ваше участие в нем.

К делу — зима не самое лучшее время для путешествий, а Вы не девочка уже… и все тяготы поездки из Санкт-Петербурга до Штутгарта я испытала на себе.

И тем не менее, я прошу Вас… требовать не смею, но готова и на это — будьте здесь как можно скорее. Оно стоит того, поверьте мне, Мария Михайловна. Признаюсь — боюсь родов и случись что со мной, произойдет страшное. Что именно — обещаю доверить Вам при встрече. Только Вам. Не Ольге Николаевне, не Анне Алексеевне, не мужу и даже не Константину Николаевичу — только Вам, дорогая Мария Михайловна. Только с Вами я могу разделить эту тяжкую ношу и уже неважно — согласны ли Вы делить ее со мной. Обязаны, наверное, как обязана нести ее я.

Ожидаю Вас с нетерпением. Вы еще достаточно молоды, чтобы чувствовать сейчас и острое любопытство, и сразу же недоумение и беспокойство. Прошу прощения за второе, замечу только, что мои знания будут Вам только во благо.

Прощаюсь за сим и с нетерпением ожидаю Вашего приезда.

C уважением.

Taiz Hohenlohe-Ingelfingen».

Не дав себе передумать, сразу же стала собираться во дворец. Письма для мадам Нессельроде следовало пересылать через духовника Ольги Николаевны — Ивана Базарова.

Гнала сомнения, подъезжая к дворцу и проходя его переходами — вызывая для этого в голове образы и картинки — отстроенный Лазаревым Севастополь с широкими перспективами и домами в классическом греческом стиле… и он же — разрушенный до основания, до состояния руин и сухой пыли.

Наверное, я нарушала приличия, не останавливаясь для разговора и приветствия. Почти не замечая окружающей обстановки, спешно скользила в зев следующего зала и следующего… да я даже толком не видела лиц людей, встреченных по пути в церковный придел.

Что такое состояние ненормально и у меня проблемы, я очень даже понимала. Но с тем, что гнало и толкало меня вперед, невозможно было бороться. И лучше бы сделать, как велит эта внутренняя суть, а уже потом… по прошлому опыту я знала, что стоит сделать что-то в нужном направлении и всегда легчает, отпускает на время. Успокаивается совесть, уходит внутреннее напряжение и вот я уже способна видеть окружающий мир в подробностях и жить своей жизнью, а не только миссией.

Ненадолго правда.

Дальше внутреннее напряжение опять постепенно нарастало, вызывая несокрушимую потребность действовать, спешить с этим, ускоряться и ускорять.

Но так, как сейчас, точно еще не было. Кроме всего, появился страх не выжить в родах, кипели обида и злость на себя, неудовлетворенность тем, как мало я сделала за эти полгода. Целых полгода блин — из семи несчастных лет! Признав, что не справляюсь и уже терплю поражение, сейчас я будто падала в бездну. И что там дальше, как там дальше?.. Но что я знала точно — отдам наконец письмо и ненадолго полегчает, отпустит. Потом уже способна буду думать конструктивно, надеюсь, что уже смогу…

Пару раз ударив костяшками пальцев в высокую дверь, ответа я не услышала. Но «церковь» Малого двора всегда была открыта для посещений. Значит и Иван Иванович где-то рядом. Вынув из кармана письмо, я присела на оттоманку, пытаясь отдышаться. Это требовалось — сердце молотило, дыхание никак не успокаивалось, в висках больно бухало…

В православных храмах этого времени не было стульев, как в наше время — поблажек не делали ни для кого. Но Базаров похоже был более прогрессивен в этом плане… Ольга рассказывала — по окончании Петербургской духовной академии он защитил диссертацию по теме «О Церкви Англиканской, сходстве ее с Православной и различиях от нее», служил потом в русской церкви во Франкфурте-на-Майне, а дальше в Висбадене был духовником при Великой княгине Елизавете Михайловне, скончавшейся вскоре при родах…

Плечи сами дернулись, будто в ознобе — вот и еще одно к не таким и глупым моим страхам.

В общем… может, от сравнения с порядком службы в лютеранских и католических церквях и пришло легкое послабление для здешних прихожан, за которое я сейчас была только благодарна.

Не знаю, сколько ждала, но часы где-то за тонкой стеной, зашипев вначале, мягко пробили один раз — половина… Половина двенадцатого дня. Я все ждала, и чуть отпустившее было напряжение стало нарастать, я опять нервничала — точно нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Но наконец раздались шаги, и я всем телом развернулась ко входу, благо он был рядом. Да… это он — вошел Иван Иванович Базаров, отец Иоанн.

Хотелось верить, что все-таки — улыбнувшись, а не оскалившись, я резво вскочила, открывая рот и протягивая письмо… А дальше поняла, что чувствовать что-либо перестаю и падаю.

Совсем сознания я не теряла и даже на пол не брякнулась — мужчина успел подхватить и опустить мою тушку, уложив на мягкую кушетку. Но перед глазами было темно, а руки-ноги казались сделанными из ваты. Священник что-то говорил и, хотя суть его речей пока еще не доходила до мозга, но я хотя бы уже слышала звуки.

Мягкий голос успокаивал своей уверенностью, а еще я потихоньку начинала чувствовать свое тело и то, как мужская ладонь касается моей макушки. Не гладит, но дарит ощущение сочувственного присутствия. Так жалела меня в детстве мама.

Живо вспомнилось тепло ее руки, и сейчас я всем своим существом впитывала похожее же ненавязчивое утешение. И в это самое время где-то внутри тех самых застенных часов опять что-то тихо зашипело, заворчало… и невнятные звуки превратились во вполне себе приятное для слуха слегка глуховатое размеренное «бом-бом-бом…»

Перед моим все еще мутным взглядом мерно раскачивался большой нагрудный серебряный крест, отражая оконный свет и бросая блики. И в какой-то момент эти качания будто синхронизировались с боем часов, а он все продолжался… И ровный спокойный голос, и слова, которые я уже различала:

— Все хорошо, все хорошо… Что с вами такое случилось? Рассказывайте, Таисия Алексеевна… рассказывайте, голубушка…

И я рассказала.

Мне было… спокойно. И рассказывала я грамотно — все по очереди, ничего не опуская, кроме подробностей личной жизни. Это казалось неважным, не об этом последнее время болела моя голова, и не с этим я спешила сюда с письмом.

Сказать, что вполне осознавала себя и была адекватна, не могу. Озвучивая факты, я передавала их через призму последних эмоций — страха, что не справлюсь, чувства вины и безысходности. Но и чувства свои я транслировала исключительно словами — помню, что голос мой оставался ровным и тихим.

Гипноз? Нервный срыв? Предел наступил? Без понятия, но сопротивляться этому я не могла. Таким же тихим голосом священник задавал наводящие вопросы, а я подробно отвечала на них. Весь наш разговор не запомнился, только его суть и тон — спокойный, не повышая голоса и в одной интонации.

Скорее всего, все-таки гипноз. И, скорее всего, он оказался случайностью. Так совпало. Или неслучайно совпало — я уже задолбалась копаться в причинах того, что со мной случилось!

Потом отец Иоанн надолго замолчал, и я уснула.

Крепко уснула, потому что проснулась в своих фрейлинских покоях. Вспомнила я все довольно быстро, и сама себе удивилась — ни потрясения, ни угрызений совести, ни страха из-за того, что так бездарно раскололась, не было.

Так что похоже — все-таки предел… И моей психике было уже глубоко по фиг, перед кем расслабиться и излиться — уже почти физиология, все случилось очень естественно и предсказуемо. Требовалось разделить с кем-то ответственность за будущее, и я это сделала. И хоть ты тресни теперь, но уже без вариантов. Разница только в том, что сейчас я не перед Марией Михайловной психологически и духовно излилась, а перед Русской православной церковью.

В первом варианте при крайне неблагоприятном исходе я могла попасть и в дурку, а сейчас, чего доброго, нарвусь на экзорцизм, что в связи с беременностью нежелательно, — враз всполошившись, я обхватила живот руками и прислушалась… Чуть нажала и в руку мне тихонько толкнулось. Ты ж моя рыба!

Так — экзорцизм... Как подобное происходит? Явно же не особо бережно по отношению к подозреваемому в одержимости бесами. В любом случае, это унижение и потрясение, и даже насилие над человеком, судя по интернетовским видосам. Пускай даже там не совсем правда — сектанты работают или самопровозглашенные «боги». Православные священники вряд ли дали бы согласие на съемки, но тем не менее, если даже вполовину правда — ну ее такую!

Постель была чистой и удобной, свет в окна падал будто слегка приглушенный — то ли дело уже шло к вечеру, то ли опять к дождю. Хотелось пить. Возле кровати я заметила кувшин с каким-то фруктовым напитком и красивый хрустальный фужер рядом. Будь там стакан и я рискнула бы…

Дверь тихо приоткрылась — кто-то заглянул ко мне.

— Уже не сплю, — получилось хрипло, и я прокашлялась, — входите, кто там? Полинка, ты? — выдохнула с облегчением.

— На минуточку только и отлучилась, Таисия Алексеевна, — скользнула в комнату горничная Ольги, — пить вам подать, не желаете?

— Очень даже желаю, подай пожалуйста.

Выпив, а скорее жадно выхлебав стакан кисленького морса, я опять опустилась на подушки. Вставать еще рано, нужно бы отлежаться и хорошенько подумать. Но где там?!

— Отец Иоанн просил известить его, как проснетесь, я отойду скажу ему? — взглянула с вопросом девушка. Высокая, крепенькая, но вся какая-то светленькая, что ли? Волосами, лицом, одеждой и улыбкой тоже.

— Позови конечно и спасибо тебе… за ту услугу — должна буду, — не смогла я промолчать.

— Благодарствую, но мне совсем нетрудно было, — тихо прикрыла она за собой дверь.

Все равно отблагодарю — решила я про себя, переносясь воспоминаниями к приятному. Бояться не хотелось. Базаров казался хорошим человеком. Слишком молодой, как на мой взгляд, для духовника — лет 27–28 всего? Человеку в возрасте исповедоваться в своих проколах и жизненных промахах легче. А здесь… стыдно, что ли? Я не рассказала ему о нас с Костей, только покаялась, что ребенок мой зачат до брака — без подробностей. Получила классическое наставление, назначены были молитвы к прочтению — те же, что и в петергофском соборе перед свадьбой с Фредериком — «в блудной брани…» что-то там. Я греха за собой не чуяла, потому и отнеслась к этому делу с прохладцей. Нет, что-то читала, но без души, протокольно.

Базаров пришел быстро. И уже не в церковном облачении, а в темной паре. Рубашка и шейный бант тоже были темными. Почти черные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Длинные, они почти доставали плеч, во время службы хозяин убирал их в хвостик, повязывая ленточкой.

Узкое, гладко бритое лицо, большие глаза, рельефные губы — не узкие, а рисунком. Будь он женщиной, и был бы довольно красивым, а вот мужчину хотелось бы видеть более брутальным что ли. Может с возрастом… при усах и бороде ситуация точно выправится.

— Вы достаточно отдохнули для непростого разговора, Таисия Алексеевна? Простите, что не дал вам совсем оправиться от недомогания — вы еще в постели, но должность дает мне право…

— Спрашивайте, отец Иоанн... и присаживайтесь в кресла. Благодарна вам за этот визит. Раньше все прояснить и в моих интересах тоже, — поправила я у шеи одеяло.

— Вы сами пожелали высказаться, Таисия Алексеевна, — заметил мужчина.

— Не совсем так… рассказать все это я хотела мадам Нессельроде, написала ей об этом, но вдруг почувствовала необъяснимое доверие к вам… вашей должности и желание снять груз ответственности с души. Переложив его на вас соответственно — простите за это.

— То есть, вы не отрицаете всего сказанного.

— Под внушением или гипнозом, Иван Иванович — разрешите так обращаться к вам? Вы же знаете о своих способностях к нему, должны знать.

— Никогда не считал свое отношение к прихожанам — глубокое, проницательное… когда хорошо понимаешь и видишь другого человека и с любовью готов относиться к нему с самых первых мгновений, с первых встреч… Я считал такую способность Господним благословением, но никак не гипнозом. Не думаю, что ему есть место — все-таки это принуждение, а я предпочитаю относиться к людям по-человечески, по-божески, то есть очень личностно и свободно.

— И что — вы поверили моему рассказу? Не считаете, что я вру или одержима бесами, как принято в подобных… странных, не вписывающихся в картину мира, случаях? — сомневалась я в существовании подобной лояльности и сильно сомневалась.

Как-то не пришлось раньше встречаться с таким отношением — от сердца, если он действительно правдив. В наше время церковь больше напоминает бизнес-проект, что, конечно, не отнимает у нее функции посредника между человеком верующим и Богом. И наверняка есть где-то в глубинке священники с таким вот бесконечно терпимым отношением к людям грешным и не всегда умным. И оскомину им не набили перечисления одних и тех же грехов раз за разом. А как по мне — смысл каяться, если меняться ты не собираешься, и делаешь это для галочки? А в большинстве случаев так и происходит.

Я могла быть неправа, но трудно верить в подобную любовь к людям. Еще труднее, чем в нестяжательство… то есть — преобладание духовно-нравственных мотивов над материальными интересами.

— Вы опасаетесь, что к вам применят чин экзорцизма? Этого страшитесь? — мягко интересовался священник.

— Чего доброго… в моем положении это станет катастрофой, вы должны понимать.

— Я не допущу в отношении вас подобного, Таисия Алексеевна. Бесогонство вам без надобности, оно имеет пафос освобождения человека от нежелательных зависимостей, от страстей вроде жадности, вожделения, злобы и многих других. Люди должны очистить свое сердце, свою совесть, а вы и так уже сделали это и более того — всеми силами, не жалея себя, стремитесь помочь.

— Это вы так считаете — по доброте душевной. Но сам обряд… чин то есть, это же не просто молитвы? — хотела я полной определенности и даже гарантий.

— Не молитвы — они к Богу, а чин экзорцизма предполагает обращение к бесам, запрещая им действовать в отношении конкретного человека. Даже в обряде крещения есть подобная часть — когда священник озвучивает подобный запрет для дьявола в отношении крещаемого. Экзорцизма бояться не следует, но повторюсь — к нему нет причин и предпосылок. Не только я так считаю — так же сочтут и верховные чины.

— То есть, вы теперь передадите наш разговор… выше? — доходило до меня с опозданием, — а вот это и правда станет катастрофой, отец Иоанн. Кто-то испугается (если вообще поверит), а кто-то захочет выслужиться и доложит батюшке-царю и тогда меня точно закроют… в положенном месте. Лучше бы уж Мария Михайловна.

— Я уничтожил ваше письмо, Таисия Алексеевна, — будто сожалея об этом, развел руками мужчина: — Далее у вас будет возможность повторить сию попытку, но также и время будет, чтобы хорошенько подумать еще раз. Дамы, особенно при власти и в возрасте, существа суетные и часто излишне нервические. Почему вы решили, что мадам Нессельроде сразу поверит вам и встанет на вашу сторону, содержа все в кромешной тайне? Отнюдь. У нее нет секретов от мужа, а дальше вы сами понимаете… Будет много шума и суеты, к вам обязательно примут меры. Не хочу пугать вас, наоборот — успокаиваю, надеюсь. Вы избежали огромной ошибки, и я вижу в этом Господний промысел. Гипноз говорите? Во мне нет способностей к нему, дорогая Таисия Алексеевна, и никогда не было, так откуда бы им взяться сейчас? И в такие вот странные совпадения с грандиозными последствиями, я также не верю. Все случилось так, как должно быть. И в свое время.

— Может быть, — кипела каша у меня в голове, — но и церковь тоже — с чего бы ей-то ввязываться?

— Вы кратко, но упомянули о гонениях на нее в будущем, о притеснении веры — это так, вы подтверждаете это?

— Господи! Иван Иванович, это будет только лет через… семьдесят. Но да — такое было. Церкви рушили, иконы и церковные книги жгли, ценности разграбили, священников убивали или ссылали в лагеря… «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…» Разрушили и построили. Неплохо и построили, кстати, в итоге… заплатив за это многими и многими миллионами жизней. Но улучшаться Союзу не дали — мешал Европе и Америке, не делился благами, а их у нас достаточно — алмазы в Якутии и Архангельской губернии… золото в Сибири и на Дальнем Востоке. На Аляске, кстати, прорва золота… река есть такая — Клондайк, а в нее впадает ручей Бонанза-Крик или как-то иначе сейчас… Потому что все там скоро изменится, и золото откроют уже при американцах. Мы ведь продадим Аляску и за смешные деньги, — горько усмехнулась я, вспомнив деятельное участие в этом Константина Николаевича: — Но если бы только золото — еще черноземы южных губерний, пресная вода, нефть, газ, различные металлы…

— Постойте, Таисия Алексеевна, постойте… — сильно потер ладонями лицо священник, — вначале вот что: нет сроков для службы Господу нашему и державе. А про золото знать я не хочу — не ко мне это.

— А к кому тогда, простите?! — прошипела я, — церковь не имеет того влияния на политические процессы, происходящие в России, что мадам Нессельроде. Так уж сложилось, простите за правду. И не дай Бог, чтобы имела. Не просто так ведь бедный люд громил во время революции не только помещичьи поместья, но и монастыри? Отчего же к вам не про золото?.. — перевела я дыхание и с новыми силами набросилась на несчастного Базарова: — Где сейчас те «нестяжатели», которые предлагали «чтобы у монастырей сёл не было, а жили бы чернецы по пустыням и кормили себя рукоделием»? Немного оказалось сторонников подобного образа жизни? Уже в 17 веке крестьяне восставали и убивали монахов, страшась порабощения. Но не преуспели в своем протесте и дальше были барщина и дани монастырские, когда с них «имали насильством дань и оброк втрое против царского». А в прошлом веке церковь и вовсе перегнула палку с поборами и изуверскими наказаниями настолько, что матушка Екатерина провела секуляризацию всех церковных владений в пользу казны. Крестьяне легко выдохнули, а Церковь превратилась в полностью зависимый от государства институт. И когда в 20 веке власти стали закрывать церкви, народ не вступился за них. Так что — мадам Нессельроде, Иван Иванович. Простите за горячность, но… — развела я руками.

С вызовом взглянула мужчине в глаза и сразу как-то… почему-то стало вдруг стыдно. Базаров слушал меня со всем вниманием и терпением, безо всякого возмущения и даже недовольства.

— Душа болит, Таисия Алексеевна, кипит там все? — поинтересовался с сочувствием, — понимаю вас. Придержите пока эти знания — о богатствах и прочем. Давайте по порядку: церковь действительно не имеет права голоса в решении государственных дел. Но имеет влияние на каждого государственного деятеля. Институт духовников никто не отменял и степень духовной близости между человеком верующим и тем, кто наставляет его в этой вере, часто огромна. Грех пользоваться этим в целях какой-либо, а особенно личной корысти, грех великий. Но за ради спасения державы нашей, душ многих заблудших и жизней человеческих… отчего же — нет, Таисия Алексеевна? Я не стану спешить с докладом о вас. А вы обещайте не спешить писать Нессельроде. Здесь нужно думать… подумать следует, — опять мучительно поморщившись, потер он лицо ладонями. Объяснил, будто оправдываясь:

— Голова разболелась некстати. Совершенно же некстати, Таисия Алексеевна. А как вы себя чувствуете, голубушка?

— Да… нормально уже. Спасибо за участие и простите еще раз за горячность, — захотелось мне влезть под одеяло с головой.

— Как здесь без нее? Не обойтись похоже… но вы отдыхайте, отдыхайте. Как почувствуете в себе силы говорить со мной, приходите. К тому времени и я отойду, надеюсь… оклемаюсь.

— И разуверитесь в моих словах, найдете причины для себя не верить мне, как и нестыковки в моем рассказе — к некоторым событиям сейчас нет даже предпосылок. Они кажутся совершенно невозможными на данный момент истории.

— Невозможной кажетесь в первую очередь вы и это лучшее доказательство вашей правды. Подобному нет иных объяснений. Но полностью я вам не верю — каюсь, хотя и обвинить вас в обмане не возьмусь. Слишком странно это все, слишком уж необычно. И я мало знаю вас, слишком мало, чтобы вот так, сходу… Буду молиться! — встал он с кресла и слегка поклонился, совсем по-светски: — Позвольте откланяться.

— Иван Иванович! — окликнула я его уже у двери, — а вы? Ваше влияние распространяется на кого? Ольга Николаевна не будет иметь возможности принимать политические решения даже став королевой.

— А жаль, — признал тот, и я с ним согласилась — жаль.

— Не скажу, что имею такое уж влияние… но состою в добрых отношениях и постоянной переписке со светлейшим князем Горчаковым, к примеру. Александром Михайловичем, если вы наслышаны о таковом.

— Ну как же… будущий министр иностранных дел при Александре II… последний канцлер Российской империи, — вспоминала я, — достойное знакомство на будущее.

— Так может давайте стараться строить его вместе, Таисия Алексеевна? Будущее. Чтобы безо всего этого… тех миллионов, о которых вы сказали.

— Так вы правда — верите мне? — приподнялась я, придерживая одеяло у горла.

— Посмотрим… буду молиться. А сейчас попрошу, пожалуй, у жены чарку водки, — тихо прикрыл он за собой дверь.

— А лучше две, а то и три… или бочку, — прошептала я уже себе.

Горчаков, Горчаков… канцлер и бывший дипломат. Получается, сейчас он в подчинении у Нессельроде. И что? А кто духовник у самого Нессельроде интересно? И это что тогда — я каждому должна буду… да нет — бред же!

Ла-адно, я тоже буду думать. И не стану больше спешить, тем более что той тянущей потребности, подгоняющей и упрекающей в бездействии, внутри себя я больше не чувствовала. Или это просто пока?

Мою беременность смело можно было назвать «сонной». И сейчас тоже — поужинав тем, что принесла Полинка, я опять уснула. Выспалась замечательно, проснулась на рассвете. И день, будто по заказу, намечался отличный — опять забортное давление поднималось и похоже, что к новым заморозкам. А меня потянуло к окну — штор во дворце традиционно не было, а освещение показалось мне немного странным.

В результате простояла там больше получаса, наблюдая, как тонкая полоса неба над горами, окрашенная розовым, постепенно становится все шире и шире, постепенно светлея… или правильнее сказать — выше?

Встретив солнце, я умылась и сходила на горшок. И вспомнилось кстати — в Зимнем дворце Санкт-Петербурга на это время уже была проведена вполне себе удобная канализация. И печное отопление заменено новым, наподобие центрального. Но это новшество подкачало, не будучи хорошо продуманным, и совсем высушило воздух. В комнаты стали спешно тащить лоханки с водой, чтобы как-то устранить этот недостаток. Призвали специалистов и оказалось, что содержание влаги в воздухе недостаточно как для людей, так и для растений. Кроме того, через неплотности труб в подогретый воздух попадали дымовые газы, а вместе с приточным воздухом с улицы — пыль. Оседая на раскаленной поверхности металлических теплообменников, пыль эта сгорала и в виде копоти попадала в помещения. От этого страдали не только люди — продукты сгорания оседали на расписных потолочных плафонах, мраморных статуях, картинах… А еще колебания температуры во время и в промежутке между топками: когда печи котельной топились, в помещениях было слишком жарко, а когда их переставали топить, воздух быстро остывал…

Экскурсанты часто задавали вопросы об освещении, отоплении, канализации… А вот чего я не помнила, так это когда все-таки усовершенствуют самую первую в России систему центрального отопления? Когда додумаются пустить по трубам горячую воду, а не раскаленный воздух? Скорее всего, гораздо позже. Это я «поспешайка» — хочу все и сразу, а на деле любое новшество проходило определенные испытательные этапы, совершенствовалось и улучшалось вместе с возросшими техническими возможностями.

В Новом замке Штутгарта отопления, кроме каминного, не было и скоро я замерзла. Но в постель возвращаться не стала, наоборот — прикрыла ее и стала быстро одеваться. Радостно встретила завтрак, нанесла короткий благодарственный визит Ольге. А дальше все завертелось — Рождественский бал же, и к нему нужно готовиться. Минимум — подготовить наряд и подобрать вместе с Фредериком украшения, а значит посетить банк.

Я редко видела мужа последние дни — к празднику в Штутгарт прибывали делегации больших и малых государств. Встретить их на уровне и устроить, организовать предварительные встречи с Величеством, если требовалось, было обязанностью дипломатической службы.

А я тут сделала кое-какие выводы… хотя в последнем своем угаре и не придала им должного значения. Сейчас же, рассматривая и примеряя платья в спокойной обстановке и со спокойной душой, что важно… я и соединила вместе две новости. Одну, позаимствованную из местных газет — как приличный шпион, я уже какое-то время изучала их. Вторую мимоходом сообщил муж — в Штутгарт ожидались делегации всех малых образований, которые в будущем составят Германию. Ну, кроме Пруссии. Хотя оттуда тоже кто-то будет, но не первые лица. Похоже здесь намечалось что-то вроде общего собрания или схода. Вильгельм давно уже пытался сплотить вокруг себя малые герцогства и прочие княжества, чтобы создать коалицию неприсоединения, хотел и в будущем независимости для своего королевства.

Новость же из газет гласила, что примеру Вюртемберга с прекращением производства шнапса из картошки и экспорта продуктов питания за границу последовали почти все малые германские государства. Скорее всего, не просто так — была переписка, советы Вильгельма? Прислушались и сделали? А Пруссия не стала.

Понятно — результат покажет себя только весной и в сравнении, но Величество похоже в нем не сомневался и уже ковал железо…

Но он сколько выковал его в свое время! И проиграл в итоге. Хорошо не успел этого узнать, Карл оказался слабее папы. А может король давно уже это понял, отсюда и такое отношение к сыну. — приходила я к этому в который раз. Потому что сильному и перспективному наследнику в интересах дела можно простить даже нестандартную ориентацию — были такие в истории и даже как-то отпрысков плодили. Карл получился красивым, умным, хорошо образованным и обходительным, но… Может тут как раз папина недоработка.

Фредерик спешил, был занят, но сопроводить меня в банковское хранилище не отказался. Там со знанием дела разложил на столике все, что имеем… что нажито непосильным трудом. Мне и самой было любопытно, раньше не получилось рассмотреть все это так внимательно и подробно. Я и смотрела. И Фредерик смотрел… золотистое платье я ему показала, на что ориентироваться он уже представлял.

— А что выбрали бы вы, Таис? — повернулся он ко мне.

— А мне все здесь нравится, так что сама не рискну, — виновато пожала я плечами, с интересом наблюдая работу ума на его лице.

— Вот это, — наконец отложил муж темно-синий, почти черный футляр с авторским вензелем, — здесь бриллианты.

— Бриллианты, так бриллианты, — согласилась я, рассматривая тонкой работы колье и браслет, как и многие другие украшения этого времени выполненные в стиле ювелирной флористики. И то и другое шедевром ювелирного искусства не являлось, но выглядело очень даже приятно. Камешки мелковаты, но сверкать при хорошем освещении должны ого-го как.

— А серьги?

— Накануне пришлю к вам мастерицу — пусть в этот раз прическа прикроет уши. Поспешим, Таис, я не смею опаздывать, — пристально рассматривал он мое лицо.

— Что такое? — поправила я волосы, — что-то не так?

— Давно не видел вас.

— Четыре дня? — подсчитала я, — вы идите, если такая спешка, а я уже сама обратно…

— С этим вот на руках? — удивленно остановился муж, — мы не станем рисковать вами. Прошу вас…

К ювелирной паре прилагалась крохотная открытка, прикрепленная к футляру лентой того же цвета — «С пожеланиями супружеского счастья и плодовитости. Чета Нессельроде». Совпадение?

Отпустив мужа, с легким удивлением воспринявшего появление в доме Мурки, но промолчавшего на этот счет, я задумалась — а что было бы, отправь я то письмо?

Теперь приходило в голову только плохое. Человек я похоже внушаемый. Подверженный гипнозу точно.

А дальше мы с Дашей сели дошивать медицинский халат — подарок к Рождеству для профессора Вундерлиха. А сойдись звезды иначе, сразу бы сшили такой же и для Земмельвейса. Но, будучи слегка в не адеквате, я его обидела, а может и оскорбила — приходилось признать это. Нервы, злость и страх сыграли злую шутку и на акушере можно ставить жирную точку. Жаль… но все-таки больше себя, чем его — шанс ему был.

— Печалуетесь, барышня? Опять заспешил хозяин… весь при государственных делах. Кисельку давайте что ли внесу, да Мурку подымите. Спокойно от котов-то, душевно, — поднялась с места и вышла Даша.

Сейчас животина выглядела чуть лучше, пахла нормально и не шипела, когда я подняла ее на руки. В древнеегипетской мифологии кошка считалась священным животным, а все просто… абсолютно все имеет разумное объяснение: коты уничтожали грызунов, портящих урожай. И даже покровительницу плодородия и домашнего очага изображали там кошкой. Ну, или с кошачьей головой.

— Может нужно было назвать тебя Бастет? Нет… не тянешь ты на богиню, «дворянка», — гладила я мягкую шерстку, чесала между ушками… Рождественский подарок? Наверное, можно и так сказать, если зимние елочные праздники начались еще с Николая зимнего. И нет — не кошка на коленях придавала мне спокойствия. Просто я по-женски привычно, а может даже мудро спихнула если не всю свою проблему, то часть ее на мужчину.

И дело даже не в ответственности, которую он теперь должен чувствовать наравне со мной — думаю, здесь хватило бы одного любопытства. Я на его месте вообще спать бы перестала, а тогда по горячим следам постаралась бы выспросить обо всем на свете. Базаров же дал мне время, или может себе его дал — не каждый день такое…

В день, а вернее вечер бала, подъезжая к королевскому дворцу, я увидела, что обстановка здесь ничем не отличается от российской. Там, по рассказам современников, на городских балах так же толпились кареты, не в состоянии разъехаться или подъехать ко входу по нескольку сразу. Своей очереди высадиться из них, бывало, ожидали часами и хорошо, если карета оборудована печуркой по зимнему времени. А все потому, что выходить следовало на ковры, расстеленные на ступенях, чтобы не испачкать подошвы и подол платья — внутри простирались драгоценные паркеты или полированный мрамор.

И сейчас тоже к парадному входу выстроилась огромная очередь, особого порядка в ней при этом не наблюдалось. Общая толчея перед дворцом напоминала муравейник. Кони, кареты, люди на крыльце и почему-то толпа на площади и у стен под окнами. Зеваки? Я заметила мужчин в котелках — мода на них возвращалась. Ненадолго, но — да.

— Виноват… — скрипнул зубами Фредерик после получасового ожидания, — не учел количества приглашенных, к этому времени должно бы уже схлынуть. Но, если вы только позволите… как супруги, мы ничего не нарушим.

— Все, что угодно! — радостно откликнулась я — ноги начали подмерзать. Сказала так и сама удивилась степени доверия этому человеку — безусловного, безоговорочного.

Выйдя из кареты и коротко велев кучеру: — Чтобы ни шагу сейчас, — он подождал, когда я опущу ногу на ступеньку и принял меня на руки, подхватив под спину и колени. Я хрюкнула, наверное, от неожиданности — какой-то странный звук точно издала и сразу хихикнула, обхватив шею мужчины, чтобы хоть как-то уменьшить для него свой вес.

— Ну, тогда поехали… а это точно в рамках приличий?

— Будто бы, — удобнее перехватив меня, он пошел по большому кругу, не рискнув передвигаться между каретами и обходя толпу у стен. Кажется, впереди расступались, пропуская и как-то нас комментируя — точно зеваки.

— Далековато будет, — засомневалась я, здраво оценив расстояние.

— Зато вы… мы не простынем и не заболеем, Таис. Я оставлю вас на ступенях, войдете внутрь и ждите меня с левой стороны у входа. Я же обойду… приведу в порядок обувь. Это не будет долго.

— Не спешите так… вам тяжело? — забеспокоилась я, когда большую половину пути мы уже прошли.

— Вы совсем легкая. И потом… не первый же раз. Подобное уже… было, и я легко справился, — тяжело дышал он мне в висок.

И я замолчала от греха — ежу понятно, что тяжело, да еще и то ранение. И вспомнилось сразу… так, будто только вчера все и случилось — холодный ветер с Маркизовой лужи, балюстрада у Монплезира и наш непростой разговор. Тот день… я старалась найти хоть какой-то выход. Чувство было — вишу на краю крыши или пропасти, цепляясь изо всех сил за что только можно. Нарастающее чувство катастрофы, почти отчаяние уже и робкое неверие потом — да ладно… правда согласился? И громадное облегчение, и тихая радость понимания — у меня получилось! Я сделала это блин, справилась!

— Как хорошо, что тогда это были вы, Фредерик! — вырвалось от души, — мне просто сказочно повезло с вами.

И только поставив меня на ступени под взглядами гостей, он вымученно улыбнулся… а скорее устало, наверное, и ответил:

— Я тоже рад этому, Таис. Ждите меня вон там. Недолго.

Получилось и правда недолго.

А потом был Белый зал и большая нарядная елка, совсем прикрывшая собой пустующий без огня камин. Огромные окна, кажущиеся таинственными провалами в ночь и такой же формы стеклянные двери в соседний зал — продолжение бального; двойные колонны между ними, поддерживающие балкон. Светлый отблеск мраморного пола и группы из люстр, низко свисающие с высоченного потолка безо всякой росписи — только безупречная белизна лепнины и скульптурных групп. А еще буйство красок и фасонов женских нарядов, темные и светлые мужские пары, кипень крахмальных рубашек и атласный блеск шейных лент, строгая красота военных мундиров и идеально чистая обувь…

Понятно, что в конце мероприятия, как и тогда в Петергофе, парадный вид гостей слегка потускнеет, но это закономерность, пока же я любовалась убранством зала. Все оттоманки и пуфы у стен были, конечно же, заняты. Но мне пока и не требовалось — атмосфера праздника нечаянно захватила и несла, несла. Тихий шум чинных разговоров, плавное движение толпы, отдаленные звуки музыки… Хотелось обойти все тут, заглянуть во все уголки, рассмотреть подробно и внимательно.

Рукой в перчатке я опиралась на локоть Фредерика, митенки не брала — мы решили не оставаться на поздний ужин. Да и смысл целый вечер толкаться в толпе, раз танцевать я не буду, а это главное развлечение бала, кроме разве азартных игр.

Сейчас же все ожидали появления короля и королевы, ну и наследника с женой.

Я не собиралась надевать шифр. В приглашении указывалось непосредственно время начала бала, а значит мое присутствие при подготовке к выходу, как и в свите соответственно, не требовалось. Но Фредерик объяснил, что если, не требуя исполнения фрейлинских обязанностей, принцесса все же оставила мне шифр, то этим оставила и привилегии соответственно моей должности.

Пока что я использовала совсем маленькую — возможность стоять в первом ряду, когда толпа мягко отхлынула к стенам, давая проход королю со свитой. Я вежливо присела, как и все дамы, но глаз не опустила, с интересом рассматривая наряды, прически и выражение лиц верхушки государства. Вильгельм был в парадном мундире и этим все сказано… только слегка мазнув по мне взглядом, задержал его на стоящем позади меня Фредерике, вернулся опять ко мне и приподнял бровь. Не узнал в новой прическе?

Легко, почти незаметно взмахнув рукой в сторону сопровождения, король прошел дальше, а я услышала взволнованный голос мужа:

— Мы приглашены в свиту, Таис, пожалуйте вашу руку.

— Серьезно? — встрепенулась я, — я так рада за вас… значит мы с вами прощены? Временно или уже навсегда?

— Не стоит сейчас об этом.

Мы аккуратно пристроились в самый хвост и медленно пошли следом, расположившись потом сбоку от монаршей четы — женщины слева, мужчины справа и по старшинству, как шли. Король что-то говорил, приветствуя собравшихся, потом объявили первый танец и собственно — бал…

Наверное, то, что я не танцевала, а со мной и муж, дало ему дополнительную возможность общения с нужными людьми, причем будучи уже не в опале, а в фаворе. И он общался… легко и приятно, почти ни о чем, как и принято на балах — дань вежливости и правилам. Представлял меня, и я улыбалась, тоже что-то говорила. До меня медленно, но хоть так… доходило, что на этом мероприятии и рядом с мужем я не просто развлекаюсь, но и представительствую ему. Поэтому такое значение уделяется женскому наряду, прическе и драгоценностям — как минимум, дама должна соответствовать.

Кроме немецкого, случился разговор на французском — высокий мужчина с орлиным носом оказался послом Франции. Я просто отдала дань вежливости, и вроде ничего этим не нарушила, судя по выражению лица мужа.

Он многих знал здесь — гражданских и военных, и сейчас, собственно, как раз и происходило то самое, ради чего он вступил со мной в договорной брак. Всем своим видом и уже заметным положением в том числе, я лечила сейчас его репутацию. Радостно это делала и с огромным удовольствием. Особенно когда дошло до ума.

Он не отпускал меня от себя дальше, чем на шаг, хотя затоптать меня точно не могли — несмотря на большое количество гостей, мне даже на трен ни разу не наступили, пускай и самый короткий. Вежливость поведения, манеры и приличия соблюдались неукоснительно. Может потом — ближе к утру, когда подключатся горячительные напитки и народ подустанет, утратив бдительность?..

Муж то клал мою руку к себе на локоть, то чуть приобнимал за талию, направляя в толпе — забота или собственнические замашки? Может и второе, потому что графу Д*анкуру — тому французу, попросившему разрешения пригласить меня на танец, было отказано и не мной — просто не успела. Я вежливо улыбалась при этом, а муж смотрел на француза точно с видом собственника, что вызвало легкий поклон, понимающую улыбку мужчины и тихое, как выдох, «оh la la».

Впечатлений было море — новые знакомства в том числе. А еще же зрелищность — танцы, краски, музыка, улыбки на лицах…

— Чуть позже я возьму для вас учителя, Таис. Прекрасные танцы есть и кроме вашего любимого вальса, — обещал Фредерик.

— Тогда почему не танцуете вы — я же не против?

— Не любитель, танцевал только по необходимости. Разве когда-нибудь потом... с вами? — заглянув мне в глаза, тихо спросил он.

— Ну да… это обязательно, — внимательно присмотрелась к нему и я.

Не может же быть? Не может — выдохнула с облегчением. Тю ты… бред какой-то.

Зимний Штутгарт жил и дышал своей, особенной жизнью — речной сыростью, старинной историей, гомоном торгующихся людей на центральной площади, стуком колес экипажей и звонким цокотом копыт по брусчатке, посвистом ветра во флюгерах и конечно же вечерними туманами — куда без них? Чувство такое… стекают с окрестных гор, наполняя глубокую котловину, где прижился город — плывут через край, сочатся, капают…

Уже пару недель каждый день, позавтракав, я выходила из дома и ровно три часа посвящала прогулкам пешком. По людным улицам, с передышками, но я ходила, двигалась… Королевский бал как-то быстро ушел в прошлое, оставив приятное впечатление — я выполнила условия нашего с Фредериком договора. Отныне он принят в обществе, и больше того — желанный гость в любом доме. Рождественские празднества всё продолжались, как и мероприятия с ними связанные, но я в них больше не участвовала.

Но если бы можно ограничить свое присутствие тем, чтобы просто нажраться от пуза — то была бы только «за». В наше время немецкая кухня считалась не самой лучшей, а кто-то называл ее ужасной. Но и дома я всегда ела с удовольствием, а во дворце так просто наслаждалась.

— Не знаю, что за волшебник это сотворил и какие заклинания при этом применял, но получилось сказочно вкусно, — помнится, пришлось даже извиниться в какой-то из королевских ужинов. Чинно жевать листик салата или катать во рту горошину, когда стол ломится от изысканных вкусностей, а у тебя беременный жор? Здесь я оказалась слаба.

Ну и странное это — «неприличный вид». После шести месяцев живот стал расти быстрее и уверенно торчал уже значительным бугорком, хотя сзади все еще просматривалась талия. Да и вся я стала похожа на человека, а не ходячий скелет. Переодеваясь вечером, даже любовалась собой и тихо мечтала, жалея, что Костя не видел меня такой — с грудью и без стиральной доски вместо ребер. И даже ноги мне сейчас нравились.

Так что, можно сказать, я устранилась на период праздничной суеты, не мешая мужу работать. Вспоминала шум бала и то, как неспешно вел он меня, сверкающую улыбкой и шифром, сквозь толпу, сквозь учтивые представления и пустые разговоры. Ничего нового или более интересного и сейчас не предвиделось, так что и не жаль. Фредерика я не видела уже больше недели, да и то — заскочил всего на минутку с праздничными подарками для меня и Даши. Извинился, торопился — работа... или его теперь на части рвали.

Порядки и условности маленького Вюртемберга ничем не отличались от загонов «высшего» общества любого другого государства в самые разные времена — обласкан власть предержащими, значит принят им безусловно. А что того же человека перед этим тупо не замечали или даже травили — ерунда. Но Фредерик принимал правила такой игры, рад был участвовать в ней, а значит и Бог с ним, со всем этим — я только радовалась за него. И немного скучала — бывая у нас, он скрашивал мое одиночество интересными разговорами, давал ощущение надежной руки и человеческого тепла рядом, чувствовался свежим ветром из большого мира. А высший свет похоже чуял своим, был там, как рыба в воде.

Но и я нашла себе занятие — прогулки, приняв для себя то, что спасение утопающих дело рук самих утопающих — закон выживания. Что могло стать причиной угрозы при родах? Не считая, конечно, причин внутренних и непреодолимых? То, что я вполне могла преодолеть. А значит нужно правильно питаться, следя за весом и двигаться, поскольку гиподинамия птица та еще… Может как раз дефицит движения и то, что богатым беременным дамам только в попу не дули, и сказалось их неподготовленностью и общей слабостью, когда потребовались силы в потугах. А первые роды, бывало, длились и больше суток.

Опять же, я не просто ходила, считая шаги и отмеряя километры, я наблюдала.

Местный люд и архитектуру, новые городские виды, открывшиеся, когда опали листья и короткие уличные сценки. Слышала обрывки чужих разговоров, мысленно продолжая их и улыбаясь — иногда получалось забавно. Вдыхала запахи реки, мокрой листвы и старого кирпича, лошадей и духов — Европа в отличие от России смело пользовалась ими, как и столетия назад, когда прикрывала сильными ароматами запахи немытого тела и пота.

Разными путями я шла туда, где билось перезвоном старинных ратушных часов сердце города, где звучали крики зазывал у рестораций и витали запахи вкусной еды… Шла, вежливо избегая новых знакомств и не реагируя на отдельные замечания в свой адрес. Не хамство. Может где-то на окраинах… но здесь, в центре города мне ничего не грозило — это главное, а на прочее можно было ответить скупой вежливой улыбкой.

А потом я возвращалась обратно. Уставшая и довольная. Проголодавшаяся и спокойная. Но не только прогулки — это состояние укрепилось после последнего предметного разговора с Базаровым. После очередной воскресной службы он попросил меня остаться для беседы.

Все-таки не зря преподают риторику и учат искусству убеждения в церковных семинариях. Если именно этого он хотел — чтобы я успокоилась и не отсвечивала, то у него получилось.

Задав несколько вопросов и получив подробные ответы, он замолчал, присев на оттоманку-близнец моей.

— Вы что-то уже надумали, отец Иоанн? — обратилась я соответственно его облачению на этот момент — богато расшитой рясе цвета топленого молока с тем самым огромным серебряным крестом на животе.

Мужчина отстраненно улыбнулся.

— Что я надумал, Таисия Алексеевна?.. Вы знаете немецкую поговорку — что знают двое, знает свинья? А нас уже двое.

— Так вы что — боитесь, испугались? — не поняла я и сразу опомнилась: — Простите ради Бога!

— Боюсь, а как иначе? — даже удивился он, — за вас же и испугался. И причина для этого есть и даже не одна. Вот к примеру — вы знаете, что в Германиях, как нигде более сильна склонность к мистицизму? Я имею в виду Европы. Иоганн Йозеф Гёррес… вы не слыхали, конечно же — крупнейшая на сей момент фигура в местном католичестве. А известность он приобрел посвященными мистике лекциями в Мюнхенском университете. И будто бы им предполагаются три группы мистики: божественная, естественная и диавольская, — тяжело вздохнул священник.

— К единению и общению с Богом будто бы может привести мистика божественная. Естественная — к осознанию человеком тайн и скрытых сил материальной природы, диавольская же устанавливает подчиненность влиянию бесов. Гёррес недостаточно критично подходит к отбору доказательного материала, однако же влияние имеет огромное. Он уже старик, но… влияние его учения боюсь останется сильным еще долгое время даже после его смерти. Вы понимаете, в чем дело? Мистика признана здесь официально, она существует в умах, а настроенная фанатически толпа — страшное дело, Таисия Алексеевна. Вы же слишком ценны, пожалуй.

— То есть, вы мне верите, — услышала я главное.

— Вы не поняли — вы ценны в том случае, если все сказанное вами правда. А верить вам на слово я могу, конечно. И скорее верю, чем нет, но только, как лицо частное. В том же качестве, в котором вы желаете меня видеть — как помощника для вас, соратника и даже соучастника… не имею на это права. Я много думал и решил, что никто не должен знать. Пока еще не должен… до тех пор, пока мы не найдем доказательства вашей правды. Но и тогда ваши знания продолжат оставаться чрезвычайно опасными, — чуть подался он ко мне, — вы осознаете эту опасность для себя лично? Когда вы превратитесь в несомненную ценность, но вместе с тем и страшную угрозу? Станете помехой чьим-то планам на будущее, чьей-то безопасности, влиянию, благосостоянию… В вас никогда не должны увидеть эту угрозу или же покровитель ваш и защитник должен превзойти своим влиянием всё возможное. Но и при таком раскладе вы никогда больше не будете в безопасности, Таисия Алексеевна… к глубочайшему моему сожалению.

— Кто владеет информацией, тот владеет миром? — вспомнилось известное высказывание Ротшильда и по телу пробежали колкие мурашки — первый раз я видела ситуацию с этой стороны.

— Очень разумно сказано, верно сказано. Рад, что вы это понимаете, у вас ведь дитя, вы мать, — одобрительно кивнул священник.

— Я-то понимаю… но вряд ли мы найдем убедительные доказательства для Его императорского величества. Вы же его имеете в виду? Предъявлять нужно что-то материальное и значительное. Знание мною мелочей, которые случатся в ближайшем будущем, будет воспринято как угодно… но не доказательством событий почти невозможных и даже сверхъестественных, — разочарованно кивнула я, судорожно сжимая веер — до треска.

Растерянно посмотрела на него и отложила, чувствуя просто дикое разочарование, дикое! Будто бежала, бежала куда-то, а оказалась загнанной в глухой угол.

— Некоторые мысли все же есть... — медленно протянул Базаров, — не поймите меня превратно, но при наличии материального доказательства я, пожалуй, согласен рискнуть, став посредником. Николай Павлович чрезвычайно разумен, поэтому и недоверчив чрезвычайно… так что, Таисия Алексеевна? Вы сможете точно указать на карте местоположение залегания алмазов или же золотых россыпей?

— Точно и... на карте? — опешила я, — да как вам сказать… я ведь не занималась этим непосредственно? Это общие знания. Безусловно правдивые, но общие — отличного качества уголь в Донецком бассейне… вокруг Юзовки то есть. Но о нем еще с Петра знают. Так... что еще? Нефть в Средней Азии, алмазы Якутии, газ Уренгоя… да, Господи! Впрочем, — спохватилась я, — если хоть как-то конкретно, то я уже говорила — река Клондайк! Это слово станет потом синонимом сокровищницы или "жирного" места. А ручей Бонанза… Бонанза-Крик — там впервые и нашли золото. Штаты… Американские штаты подошли к этому делу очень разумно, но негуманно. Вместо державных экспедиций золото-разведчиками выступили энтузиасты, хлынувшие на Аляску со всех сторон света. Обогатились единицы, очень многие погибли и разорились, но и золота там нашли ой-йо-йой сколько. Частники собрали вершки, продав потом свои участки серьезным промышленникам — дальнейшая добыча требовала технического оснащения. Но это же Аляска, отец Иоанн — даже не Архангельская губерния, это же у черта… знает где! — уставилась я на него в отчаянии.

— И наш единственный шанс, так ведь? Если вы не вспомните еще о чем-то вещественном и более доступном.

— Знаете… — горько хмыкнула я, — иногда просто ждать, это крайне сложно, особенно когда хочется и нужно действовать: куда-то бежать, что-то делать, зубами грызть, рвать в клочья… Мало времени. Уговорить же послать экспедицию… а кого, кстати?

— Лично знаю лишь одного естествоиспытателя — профессора кафедры геологии и минералогии Московского университета Щуровского Георгия Ефимовича, — задумался священник, — знакомство мимоходом — шапочное, к сожалению. Однако же, его репутация, как огромного энтузиаста своего дела…

— И даже если он получит письмо — через месяц, не раньше, — перебила я, — даже если сразу поверит, что очень вряд ли… уговорит кого надо организовать экспедицию. Это займет время. Дорога туда тоже, как и поиск россыпей — ручей могли назвать и после, а Клондайк большая река, хотя… там почти все притоки золотоносные. Но потом же всё в обратном порядке — лет на десять и выйдем в итоге.

— Но вы говорили — Аляску продадут, а этим мы возможно… предположительно исключим сей процесс. Когда кстати это должно произойти? И зачем? — блестели глаза мужчины далеко не любопытством. Скорее, там плескалось беспокойство.

Я нервно сдула со лба выбившуюся из прически прядку.

— Не в Аляске ведь дело — она в будущем, да и… даже в мое время так и не пришли к единому мнению — правильно сделали, что продали ее или нет. По документам она будет не «продана», а «уступлена» в 1867 году. Для России содержание Аляски на тот момент было убыточным, нашего населения там почти не было, а отправлять поселенцев в такую даль... до Приамурья вон потом шли почти год — с семьями, детьми, скарбом, — вспоминала я резоны, приводимые Константином Николаевичем в письме к канцлеру Горчакову.

— К тому же Россия, во многом благодаря которой и состоялись Соединенные Штаты… Согласитесь — без активной роли нашей страны независимость, конечно, была бы провозглашена, но это вскоре вспоминали бы, как временный казус…

Я нервничала — Аляска была вообще не в тему, только если о золоте…

— То есть… Россия опять поставила на усиление позиций янки в Северной Америке и вытеснение оттуда британского присутствия. Британская Канада оказалась между двумя территориями, принадлежащими американцам. И вот опять конфликт наших и британских интересов — укрепление наших с американцами отношений в который раз повлияло на политику Британии: она вынуждена была предоставить своей канадской колонии статус доминиона — полную автономию во внутренних делах. Кроме того, сделка затронула интересы таких игроков, как Франция и Испания. Это что касаемо политики… Ну и деньги, конечно — всегда они. Россия взяла многомилионный кредит у Ротшильдов, чтобы возместить потери помещикам при отмене крепостного права. Вот только продажа Аляски не покрыла расходы полностью — семь и пятнадцать миллионов большая разница, — выдохнула я.

— Немыслимо, — пристально смотрел на меня Базаров. Отвернулся и повторил в сторону: — Немыслимо…

— Касаемо моих речей или продажи Аляски? — горько усмехнулась я, — вы правы — убедить кого-то в моей правоте будет сложно. И Бог с ней, с Аляской! Может дело и не дойдет. Важно другое…

— Все здесь важно, Таисия Алексеевна, каждое ваше слово. Когда, вы говорите, случится Крымская война?

— Октябрь пятьдесят третьего.

— А государь преставится?..

— Февраль пятьдесят пятого. Не станет беречь себя и бороться с болезнью. Его убьет не она, а поражение в Крыму. И это катастрофа.

— Да. Да… вы и раньше довольно горячо об этом… — встал священник и отошел к иконам. Надолго застыл там, шепча молитвы, глубоко кланяясь и крестясь.

И я смотрела на дорогой, достойный двора кронпринцессы убор небольшой дворцовой церкви, теплые блики редкого ныне солнца на иконах, дрожащий язычок большой свечи перед иконой «Рождество христово». Здесь было тепло, пахло воском и ладаном, а еще цветами — высокие вазы с парниковыми розами стояли на полу по обе стороны золоченого подсвечника. Тишина, покой… но, как перед бурей.

— Таисия Алексеевна, давайте составим сейчас своего рода договор, — решительно развернулся ко мне от икон отец Иоанн.

— И о чем же он будет? — печально осторожничала я.

— О вашем молчании, а еще Господь завещал терпеть. В хорошем смысле для вас, — улыбнулся вдруг, — отпустите все страхи и ожидайте рождения младенца. Спокойно, благостно, с надеждой и радостью. Зла в ваших помыслах я не вижу, что до остального… нельзя прыгнуть выше головы, то есть сделать больше того, что в силах человеческих — помните об этом. Ваше дело сейчас — в спокойствии выносить младенца.

— А ваше, отец Иоанн?

— Если Господь посчитает нужным, он поможет, если же нет, то и довольствоваться следует меньшим, но отнюдь не малым, если лекарство это ваше действительно создадут.

— Предлагаете сосредоточиться на пенициллине, а политику оставить вам? — мысленно пропустила я богословские наущения сквозь себя, как через сито. В Него я верила, но не так, чтобы забыть обо всем прочем.

— Оставьте мне, — усмехнулся мужчина, — а уж я ее!..

— Хорошо, — встала я, послушно улыбаясь: — Согласна.

— Донимать вас расспросами о будущем, Таисия Алексеевна, я не стану — излишнее любопытство не на пользу, а только во вред, — прозвучало вдогонку, — к тому же, если вы полагаете, что самые неприятности начнутся с войны этой самой, то и сосредоточимся на ней. Иногда я могу, конечно, спросить вас о чем-то, уточняя… или же возникнут мысли у вас. Что-то я стану делать уже сейчас, но не топором, а перышком, чтобы не навредить, — улыбнулся он в ответ на вопрос в моем взгляде, — а вы просто знайте, что что-то уже делается, отдыхайте больше, ешьте хорошо. Все в руках Божьих…

Пока ехала домой, покачиваясь в карете, под стук копыт мучительно вспоминала — последние слова Базарова что-то напомнили… что-то такое. И вспомнила!

Тогда я проработала уже достаточно, чтобы мне поручили организацию с нуля одной небольшой выставки. А это устные договоры с руководством разных музеев о предоставлении материалов для экспозиции, документация, грамотный отбор в запасниках, выбор и бронь места проведения, организация охраны, а еще нужно было привести в божеский вид выставочное пространство… доставка, размещение и проведение тоже были бы на мне.

Организация любой выставки требует изматывающей по интенсивности координации, я же оказалась недостаточно реалистична касаемо временных рамок. Стоило начать месяца за три-четыре.

В общем… я слегла тогда, не сделав и половины — все признаки острого нервного срыва: ужасные боли в голове и ногах, бессонница, жор, сердце лупило, как бешенное, мышцы натянуты, как струны и не расслабить их никак. Сцепив зубы до хруста, работала… а оказалось — тоже симптом.

А всего-то нужно было попросить пару-тройку личных помощников — потом оказалось, что это как бы и… само собой подразумевалось. Подготовку выставки закончили без меня и без особых потерь и сложностей. Вещь обыденная, действия привычные, опыт наработан.

Просто не нужно рвать попу и стараться все сделать самой. Это один из этапов взросления будущего руководителя — научиться грамотно делегировать полномочия. Желание лично контролировать каждый чих нормально, но можно и нужно делать это, отдав часть других полномочий — учила меня даже не мой непосредственный начальник, а начальник отделения в больнице. Не психушке слава Богу и то хорошо.

Тогда последовало осознание — не такое и сложное, но необходимое. А сейчас я загнала себя в похожую же ловушку. Будто и хороший урок тогда был, но ситуация другая, ответственность выше… я и не сопоставила. А ведь начала правильно — что-то уже делает Костя, его друзья, здесь Вундерлих тоже, но меня все несло — больше, быстрее, сама-сама!

Разговор с Базаровым измотал меня, но и успокоил. Не так чтобы совсем… но понятно, что нужно переспать с этим, привыкнуть к мысли, усвоить ее и осознать, что я уже не одна и есть с кем делить ответственность. Больше того — я уже сделала это.

Пообедав, прилегла отдохнуть, не разбирая постели, прямо на покрывало. Под бок тут же скользнула теплая Мурка и я улыбнулась — надо же, как быстро обнаглела. И не то, чтобы я до такой степени обожала всех, у кого четыре лапы… но сейчас перебирала пальцами короткую шерстку и трогала мягкие ушки, слушала тихое урчание, глядя на капли, в который раз стекающие по оконному стеклу. Тихо стучал по крыше дождь, выбивая свой ритм. В глиняной кружке медленно остывал горячий кисель и сладко пахло малиной.

И сон не сон — дрема… когда мысли скользят между сном и явью, а зыбкие видения рассыпаются отдельными картинками, в которых есть место и для меня… Там я счастлива. Вальс кружит вьюгой… или это белизна вуали на офицерском эполете. Затянутая в мундир мужская фигура, пристальный и внимательный ко мне взгляд, теплая улыбка. Круг, еще круг… круговорот будто качели… образы — падения и взлеты, небо и море.

То ли проснулась, то ли очнулась, потягиваясь и улыбаясь — счастье в моменте, это правда.

И вечер тоже получился спокойным и тихим. Я пробовала подобрать на слух очередную мелодию. Уже понимая ноты, с ними так и не подружилась — искать самой и пробовать «на ухо» нравилось больше.

Тихо перебирая, чуть огрубевшие кончики пальцев привычно уже трогали струны, вспоминался мой полусон и пришло на ум — среди молодых мужчин-аристократов этого времени я не видела здоровяков и мощных качков. В традиционное классическое образование входили физические упражнения, связанные с гимнастикой, танцами, фехтованием и верховой ездой. Может отсюда и такое сложение, похожий тип фигуры — стройный и легкий, но сильный в каждом движении. Уверенная походка, гордый разворот плеч, прямая шея, достоинство и сдержанность во всем облике… Костя. Красиво.

А утром и совсем отпустило — я окончательно успокоилась и первый раз вышла на прогулку по городу. Уже совсем скоро, на днях ожидался январский яблочный праздник — один из самых любимых в Германиях. Ярмарки повсеместно, блюда из яблок и с ними, музыка, танцы и веселье. Может, к этому времени совсем разъедутся гости Вильгельма и к нам заглянет Фредерик. Не мимоходом, а на подольше.

Старое севастопольское адмиралтейство разочаровало Константина, хотя никаких надежд он на него не возлагал. Но сразу видно было, что здесь возможен только несложный ремонт.

— Пожалуй, теперь посмотрим новый док, — направился он обратно к шлюпке, — вы, господин лейтенант, определенно знаете больше моего. В общих чертах, кратко... не поделитесь историей его строительства?

— Непременно, господин контр-адмирал, — с готовностью ответил худощавый и чуть раскосый лейтенант Бутаков, командир тендера «Поспешный».

Константин еще только входил в курс дела, по очереди и дотошно изучая все объекты своей будущей ответственности и специально не воспользовался для этого услугами какого-то одного человека. Любопытно было услышать разных людей, заодно знакомясь более тесно.

— Непосредственно строительство начато в 34 году, вскоре после вступления Михаилом Петровичем в должность, — начал свой рассказ Бутаков, следом за начальством устраиваясь в шлюпке и привычно командуя: — Отваливай! Курс на Панайотову бухту.

— Однако же… двенадцать лет? Сроки впечатляют, — заметил Великий князь, с одобрением наблюдая слаженную работу шлюпочной команды.

— Тому есть серьезные причины. И в первую очередь это сложности местности при строительстве акведука, созданного для наполнения доков пресной водой.

— Пресной? — удивился Константин, — почему непременно пресной?

— Ввиду необходимости, так как воды Ахтиарской бухты изобилуют червями-древоточцами. Несколько лет и корпус уже буквально сожран ими! — доложил с досадой Бутаков, — покрывать же медью каждую посудину дорого. Но было замечено, что в пресной воде паразит сей гибнет. Отсюда и решение — периодически содержать в ней корабли для их сохранности.

— Разумно. А далее?

— Забирать пресную воду больше неоткуда, как только из Черной речки, а это почти семнадцать миль водовода. Три скальных тоннеля, шесть мостов над оврагами, устроенных по подобию римских акведуков… Да, это он и есть, — проследил лейтенант взгляд Константина.

С дальних холмов вниз спускалась ломаная линия, издали похожая на стену старинного укрепления.

— Кроме того, еще и масштаб строительства: пять доковых камер, три шлюза, два бассейна… малый для обеспечения пресной водой города. Облицован док гранитными плитами, так что пришлось делать свайное поле по дну и боках всего бассейна. Громадье работы, господин контр-адмирал, а сроки… да три года потеряли только из-за некачественного выполнения англичанами кованых и литых деталей шлюзовых и доковых ворот! — в негодовании повысил голос Бутаков и тут же, будто спохватившись, ровным голосом стал привычно отдавать команды:

— Швартоваться правым бортом. Подать носовой продольный на берег. Гребцы — ожидать в шлюпке.

Шлюпка мягко ткнулась в причал, носовой фалинь приняли на берегу. Костя привычно выпрыгнул на чуть подавшиеся под ногой доски и внимательно огляделся — место строительства виделось отчетливо — громады доков, характерные звуки… Ого — перепад высоты шлюзования никак не менее восьми метров. Однако же…

Рядом на возвышенном плато виднелись новые матросские казармы, расположенные в виде каре. Шесть трехэтажных зданий окаймляли его внешний контур практически замкнутым прямоугольником. Константин улыбнулся краешком рта — Лазарев и здесь не изменил себе, одобрив проект фасадов в монументальных формах ампирного стиля.

Давно уже он думал о старике безо всякого раздражения, постепенно оценив по достоинству его громадный вклад в состояние флота. Везде звучало одно — Михаил Петрович… и никак иначе. Михаил Петрович сделал, добился, принял решение, устроил… Костя проникался все большим уважением, мотал на ус и делал выводы.

Поднявшись на холм, молодой адмирал действительно — поразился размаху ведущегося строительства, его грандиозности. Но что-то будто тот червяк крутилось в мозгу… будто какая-то незавершенность, недоговоренность. Наконец-таки он поймал мысль и ровно поинтересовался:

— И в чем же все-таки неудача этого строительства? — уже не сомневаясь, что, судя по всему, таковая присутствует, но добровольно озвучена еще одним почитателем Лазарева не будет.

— Отчего же сразу — неудача? — вспыхнул лейтенант и сразу потух, признавая: — Не совсем так… но да — заполнение доков пресной водой самотеком занимает почти три недели вместо расчетных трех дней, а это при корабельном строительстве, согласитесь… Сейчас уже строится насосная для закачки морской воды.

— Все-таки морской, — расстроенно задумался Константин.

Обидно, однако! А ведь он даже не участник, не то, что инициатор строительства. Но что, если здесь будет налажено производство паровиков сметаллическим корпусом? Конечно, вряд ли это произойдет сразу… но полная обшивка деревянного корпуса временно решит вопрос. Пока что да — листы меди или медных сплавов на заклепках и это действительно дорого. Но ведь только временно — все-таки полностью металлический флот в перспективе не отрицают и британцы. Все опять же упирается в отсутствие наработок и им следует уделить особое внимание. Значит… Макс. Максимилиан Лейхтенбергский. Металлы и сплавы его конек и даже более нежели строительство с нуля. К тому же Николаев не на море, а Максу полезен морской воздух. А пока что… когда требуется срочно построить хотя бы десяток паровиков, сойдет и медь. Нужен судовой инженер, надежный и свой человек, чтобы просчитать разницу между строительством нового судостроительного завода… верфи в Николаеве и работ здесь, учитывая медную обшивку. Финансовую и временну ю выгоду просчитать так, чтобы доказательно, прозрачно и безусловно честно. Чтобы уверенно выложить расчеты отцу на стол…

— Водовод, ведущий из Черной речки, уже снабжает пресной водой город и корабли. Доки же… — увлеченно продолжал лейтенант.

— А доки хороши безусловно, — улыбался Костя, полной грудью вдыхая морской воздух и с восторгом осматривая город внизу, грандиозные формы доков, пасмурное море вдали и тихую сравнимо с ним бухту. И только многие крутые возвышенности вокруг нее не особо впечатляли своими голыми вершинами.

— А каково предназначение вон той башенки? — указал он на холм, возвышающийся прямо над доками.

— Не могу знать к величайшему моему сожалению, — поморщился лейтенант, — но сам холм неофициально носит название Малахов. Из-за капитана Малахова, жившего с семьей у подножья. До строительства там было небольшое поселение. Хороший человек, отчего, возможно, и прижилось.

— Вполне возможно. Причина достойная, — думал о своем Константин, — господин лейтенант, а как бы вы оценили возможности николаевских верфей?

— Там грязная история, господин вице-адмирал, — сразу же стал крайне серьезным молодой мужчина, — подобная плохому водевилю или же сплетне. Но если в общих чертах… на Балтике заказы на ремонт и постройку кораблей получают государственные верфи. Грейг же настоял на передаче флотских заказов частным подрядчикам, что сильно подорвало состояние верфи державной и влияло на качество постройки. Михаил Петрович устранил подобный перекос, сейчас делается все возможное для возврата николаевской верфи к рабочему состоянию и даже более того — ее всячески совершенствуют.

Возвращались к шлюпке молча, думая каждый о своем. Константина по его просьбе высадили потом на Графской пристани. Он еще постоял, глядя, как шлюпка отваливает, козырнул, прощаясь и стал неспешно подниматься к колоннаде.

Лейтенант оставил о себе хорошее впечатление. Возможно, речь шла о диффамации, раз уж он уверен, что история грязная. В этом случае, поделившись ею, он не опорочил бы себя, поскольку сплетни, они же слухи могли быть и правдивы. В любом случае его право — некоторые вещи возможно обсуждать только со своими. И еще… следующим летом его «Поспешный» займется гидрографическими работами в Черном море. Костя печально улыбнулся, чувствуя легкий укол… светлой зависти, наверное — с радостью поменялся бы местами. Но уже нельзя.

Ноги в сапогах легко отсчитывали ступени. В задумчивости придерживая рукой плащ-крылатку, он ни на что не обращал внимания, погрузившись в мысли. Поэтому, поравнявшись уже с колоннадой, едва не споткнулся, услышав обращение к себе и резко остановился, оглядываясь.

Молодой женский голос кокетливо интересовался:

— Неужто и впрямь это вы, Константин Николаевич? Рада встрече необыкновенно… вы ведь помните меня?

На пристани оставались матросы швартовочной команды, дежурила шлюпка с гребцами. По ступеням быстро спускался молодой офицер с тубусом для бумаг через плечо — посыльный из штаба на один из кораблей? Сквозь колоннаду на площади виднелись редкие прохожие — холодное время поздней осени не способствовало прогулкам.

Костя быстро окинул взглядом стройную женскую фигурку, прячущуюся от ветра за одной из колонн. Вспомнил — да, он танцевал также и с ней на прошлом балу… кадриль, кажется. И странно бы не запомнить — лет двадцати шести, невысокий рост, соблазнительные формы. Но что действительно было незабываемо в… Амалии Сергеевне, вдове… так это сочетание светлого волоса и темных глаз, ресниц и бровей. Сейчас ее волосы почти полностью скрывал объемный капюшон, опушенный темным мехом. Плащ цвета темного вина прибило ветром к ногам, плотно прижав к ним и бархат платья заодно.

— Как же — Амалия Сергеевна…

Молодые люди обменялись приветствиями, кратко объяснив друг другу свое здесь присутствие.

Женщина призналась, что совершает подобные прогулки каждый день, кокетливо обозначив причиной их пользу для цвета лица, с чем Костя сразу и согласился — щеки ее горели на ветру, добавляя лицу красок.

— Каждый раз дохожу ровно до колоннады, некоторое время любуюсь окрестностями, потом — обратно. А вы, значит, с чертового места сейчас? — уточнила она.

— Позвольте тогда проводить вас... отчего же оно чертово? — удивился Костя, приноравливаясь к женским шагам и стараясь идти в ногу.

— Благодарю вас — с радостью позволяю. С интересной беседой польза прогулки удвоится, — довольно блеснул в его сторону карий глаз, — а отчего — чертово? Так общеизвестно же — при сильных грозах молнии непременно бьют в башню на Малаховом холме. А уж если непогоды затяжные или сухие грозы вдруг, то и светится ее верх все равно, как пламя адово — мертвенным светом.

Костя не стал указывать на несоответствие понятий, только поинтересовался:

— И как же объясняют такое явление?

— Кто именно?

— Мужчины, к примеру, — решил Костя быть терпеливым, а еще пришла в голову мысль…

— А мужчины как раз ничего особенного в этом не видят, — разочарованно протянула вдова, — будто бы такие же мрачные огни нередко наблюдаемы на корабельных мачтах в теплых широтах… то ли до грозы, то ли после?

— Огни святого Эльма… выглядят по-разному: как равномерное свечение, в виде отдельных мерцающих огоньков или же искрящихся факелов, действительно похожих на языки холодного пламени, — вспоминал Константин, — тогда все верно и бояться не стоит. Моряки считают их добрым предзнаменованием — это весть о том, что шторм идет на убыль и скоро закончится. Позвольте еще один вопрос, Амалия Сергеевна…

— Слушаю вас внимательнейшим образом, Константин Николаевич, — почти пропела женщина, заставив взглянуть на себя пристальнее.

Костя давно уже привык к женскому вниманию и обычно реагировал на него… никак, поскольку пользоваться им не собирался. Тон разговора поддерживал, даже флиртовал иногда, пускай и не особо умело — не старался, но это было не более чем вежливостью, привычкой подчиняться правилам общения, принятым в свете. Мягкий женский голос, в котором звучал откровенный флирт и даже призыв, и сейчас не тронул его. Голова была крепко занята другим…

— Что за темная история, подобная плохому водевилю, случилась в связи с заказами на частные николаевские верфи? Вы местная жительница и, хотя дело давнее, можете помочь мне с этим… или же нет? — всем корпусом повернулся он к женщине, требовательно глядя ей в глаза.

Амалия раскраснелась еще больше и заспешила, с готовностью кивнув:

— Отчего же плохой водевиль, если там история страстной любви?

— Даже так? — увлек ее дальше Константин, тронув за локоть. Разговаривать лучше на ходу, иначе могло быть превратно понято. То ли дело — в присутственном месте, при большом стечении народа.

— И все равно это любопытно… тем более, — быстро исправился он.

— Ну тогда… вы же знаете, что до Михаила Петровича начальником Черноморского флота был некий адмирал Грейг, шотландец по отцу. И вот он уже сорока пяти лет… и не так хорош собой, — скосила женщина взгляд, будто сравнивая. Нарвавшись на ответный нетерпеливый, вздохнула и дальше рассказывала уже без ужимок:

— На аудиенцию к нему напросилась дама… в прошлом дочь трактирщика еврейского происхождения, но уже сменившая на тот момент веру, поскольку успела побывать замужем за польским офицером. Сейчас она звалась Юлия Кульчинская. Будучи гораздо моложе адмирала… не то на пятнадцать, не то на все двадцать лет и обладая незаурядной красотой, она мгновенно покорила его, сделав впоследствии настоящей своей игрушкой. Отсюда и заказы на частные верфи, принадлежащие одесским купцам-евреям. Там, знаете ли, настоящих миллионщиков ничуть не меньше, чем в столицах. А вот дальше, Константин Николаевич… — мгновенно стала она серьезнее и даже будто умнее, — а дальше слишком опасно, простите. Пускай дело и давнее, как вы говорите, однако же… С дальнейшими расспросами об этом деле лучше не ко мне. Благодарю вас за прогулку.

От предобеденного чая Константин вежливо отказался, мотивируя тем, что уже опаздывает. Руку, поданную для поцелуя, только легко пожал. Распрощался и, успев потрясенно заметить быстро отпущенный в свою сторону воздушный поцелуй, развернулся на каблуках и поспешил… к капитану 1 ранга Корнилову. К счастью, застав того в служебном кабинете.

Бросив на кресла крылатку, сразу приступил к делу:

— Владимир Алексеевич, а позвольте вопрос — что за махинации с заказами имели место при предыдущем командующим флотом? Напомню — Грейг, шотландец по происхождению.

— Зачем это вам, Константин Николаевич? — медленно поднялся мужчина из-за массивного дубового стола.

— Не стоит, Владимир Алексеевич, — невольно… повелительным взмахом руки остановил его Великий князь, — лучше пригласите присесть меня — не намерен уйти без ответов.

— Это темное дело и уже довольно давнее, зачем оно вам? — чуть повысил голос Корнилов.

— А еще грязное. Позвольте мне решать — есть для меня необходимость в подобном знании или же нет ее! Мне тут намекали на опасность… так вы оберегаете меня или пренебрегаете моей заинтересованностью? Поверьте… если я приступлю к расспросам, а я сделаю это — доведу до конца, то мнимая опасность только усилится, — злился Костя.

— Ну что же, раз вам так интересны сплетни… — протянул Корнилов.

— Боюсь, что это не они, Владимир Алексеевич, и этим вы меня не отпугнете — уже не до условностей. Я… загорелся уже этим, воспламенился! — положил Константин мешавшуюся в руке фуражку на соседнее кресло и со всем вниманием уставился на Корнилова.

Некоторое время в кабинете было тихо…

Корнилов мрачно глядел на него в упор, положив крупные ладони на стол, густые усы топорщились жесткой щеткой. И что-то будто ощутимо менялось между ними и даже сам воздух потяжелел, спирая дыхание.

И пришло вдруг понимание…

— Прошу прощения, Владимир Алексеевич… за это вот, — сдавленно произнес Константин, неопределенно покрутив кистью. Оттянув пальцами ворот, кашлянул, будто тот душил его.

Корнилов приподнял крутую бровь, глядя прямо и остро, а Великий князь продолжал:

— Так и не научился сдерживать в себе единственное — свою нетерпеливость. Взрываюсь знаете ли… виноват. Оскорбить или что-то подобное… не имел желания, поверьте. Отношусь к вам с глубочайшим уважением.

— Но прорывается иногда… — понимающе кивнул мужчина, отводя взгляд — смотреть на пылающее стыдом лицо юноши было неловко. Да — этот его жест… ну так насмотрелся, возможно невольно копирует отца. Однако же момент и правда был неприятным.

— Забудем, Константин Николаевич. И вернемся к вашим вопросам. Сейчас попрошу обойтись без чинов… говорить стану, как старший по возрасту с младшим, хотя и хотел бы избежать этого разговора.

— Уже невозможно, — заметил Константин, садясь удобнее и готовясь слушать.

— Алексей Самуилович Грейг… до двадцатого года всецело отдавал себя службе, не оставляя места даже личной жизни. Говорят, хорошо рекомендовал себя в те времена… я был переведен на Черноморский флот в тридцать третьем и его уже не застал. Но Грейга здесь помнят крепко.

— Об истории его пламенной любви к Юлии Кульчинской я уже наслышан от некой Амалии Сергеевны. Давайте сразу перейдем к сути.

Корнилов взглянул чуть удивленно, но и с пониманием.

— Будьте осторожны с ней — я в отцы вам гожусь, так что примите совет. Амалия Сергеевна уже некоторое время настойчиво ищет себе покровителя. Некий эпизод, случившийся уже после смерти ее мужа, значительно снизил шансы на повторное замужество. Нет, она не падшая женщина, но общество не прощает даже малейших ошибок. Ей бы уехать…

— Ее намерения были более чем понятны, а я в подобном не заинтересован, — нетерпеливо дернул ногой Костя, — давайте не будем отвлекаться.

А дальше он слушал, все больше поражаясь тому, что слышит.

— … Одесса и её портовое хозяйство также находились под управлением Грейга. И вот случилась та самая встреча, устроенная одесским купеческим сообществом… — монотонно вещал Корнилов, — а дальше «хвост закрутил собакой», Константин Николаевич. Грей попал в полную зависимость от умелой любовницы. О свадьбе тогда речи не шло — потомственный дворянин и лютеранин не мог официально взять в жены перекрещенную еврейку… тогда еще не мог себе позволить. Но своего она добилась довольно быстро, и скоро флот стал не более чем «коммерческой лавкой». В Николаеве обосновались купцы, взявшие на себя «заботу» о полном его снабжении и строительстве кораблей. А на рынках Одессы, Николаева и Севастополя совершенно не скрываясь, распродавали уже закупленные для нужд флота, но так и не дошедшие по назначению имущество и припасы, — стараясь казаться спокойным и сам не замечая того, Корнилов нервно передвигал по столу изящное пресс-папье. Отстраненно вздрогнул, когда оно задело сургучницу и совсем убрал руки со стола.

— Еще ранее был утвержден план строительства для восполнения штатного количества, а это пятнадцать 120-пушечных линкоров, десять 84-пушечных и десять 60-пушечных. В отличие от практики балтийского флота, Грейг настоял на привлечении к строительству частных подрядчиков — еврейских купцов Серебряного, Варшавского и Рафаловича. Снабжением флота занялись окопавшиеся здесь же «хлебные короли» российского юга купцы Гилькович и Гальперсон. И заметьте — всё это происходило по завышенным в три, а то и шесть раз ценам, отчего деньги рекой потекли в руки Кульчинской, а через неё к Грейгу. Подмяв же под себя еще и Одесский торговый порт и таможню, дама организовала просто гигантский денежный поток в свои карманы… А учитывая то, что, невзирая на воровство, чистый доход Одессы от проводимых через порт товаров превышает доходы всех вместе взятых российских городов, не считая Санкт-Петербурга и Москвы, это были громаднейшие деньги. Но воровали не только эти двое — за это время в Одессе появилось более десятка новых миллионщиков из евреев и греков. Да что купцы! Можно было встретить портовых грузчиков, «для форсу» с шиком прикуривавших папироски от рублевых ассигнаций.

— Кхм… Но ведь подобное… все это происходило не в полной пустоте, — ошеломленно отозвался Константин.

— Жалобы шли в столицу постоянно. Можно сказать, нескончаемым потоком. Так и не дождавшись ответов Грейга на запросы, связанные с ними и устав от бессмысленных проверок, заканчивавшихся словами «там все в порядке», государь Александр Павлович решил лично совершить инспекционную поездку на юг России.

— И что же? — насторожился Константин, мысленно сопоставляя ответ с известными событиями.

— Последняя аудиенция, которую он дал, была дана Грейгу. Через несколько дней император скончался, а вскоре за ним и Елизавета Алексеевна.

— Совпадение, — прервал его Константин, — смерти многих царей овеяны легендами. Слишком высокое место они занимают, потому и их уход сопровождается различными предположениями и догадками, а чаще досужими домыслами. Мне ли не знать всех обстоятельств, как близкому родственнику? Он был простужен, но упрямо отказывался от лечения. Небрежность к своему здоровью дала плоды.

— Хотелось бы верить в просто совпадение, если бы они не продолжились.

— Поясните тогда, Владимир Алексеевич, — тихо попросил Костя, чувствуя, что перчатки на его руках становятся влажными.

— Дальше на трон вступил Николай Павлович и через какое-то время ему также пришлось реагировать на все не прекращающиеся жалобы. Адмирал Сарычев и генерал-интендант по снабжению флота вице-адмирал Головнин сами предложили отправиться в инспекцию Черноморского флота. Но даже не успев покинуть столицу, оба умерли от внезапно вспыхнувшей эпидемии холеры. Оба. Можно сказать, что и это случайность, но последующие события точно заставляют задуматься.

— Откудалично вы знаете такие вещи? — мрачно уточнил Костя.

— Прошло много лет, Константин Николаевич, а флотское сообщество не так и велико. Я довожу до вас вещи общеизвестные. Вот наверняка же вы знаете о подвиге брига «Меркурий» и его капитана Казарского, памятник коему установлен в начале Малого бульвара.

— Нельзя о таком не знать, как и о том, что всему экипажу было разрешено добавлять на свои фамильные гербы тульский пистолет, выстрел которого должен был взорвать крюйт-камеру в случае поражения. Победа восемнадцати пушек против ста восьмидесяти трех, это настоящий подвиг, — послушно отчитался Константин, уже чувствуя тянущее беспокойство.

— Действительно подвиг, наряду с недавним, за несколько дней до этого, позором капитана Стройникова, в подобных же обстоятельствах трусливо сдавшего туркам «Рафаил». Они хорошо знали друг друга, Константин Николаевич, и даже ухаживали за одной женщиной, — печально улыбнулся Корнилов, но сразу же взгляд его опять стал пристальным и упорным: — За несомненные заслуги Казарский и был приближен ко двору в должности флигель-адъютанта государя императора.

— Безусловное доверие, — кивнул Константин.

— А вскоре отправился с инспекцией в Николаев, где был отравлен мышьяком и умер. О возможности отравления был предупрежден заранее, в гостях никогда ничего не ел и не пил, у него даже была своя повариха.

— Но?..

— В очередной визит позволил себе принять чашечку кофе.

— Зачем? — подался к нему Костя.

— Подозрение в отравлении пало на чиновника, в доме которого все и случилось — родственника нашего Михаила Петровича, коему Казарский доверял. Но в результате виновные найдены не были, наказаны, как понимаете, тоже.

— Михаил Петрович?.. — трудно сглотнул Великий князь.

— После того, как Грейг был снят с должности, Михаил Петрович стал постепенно отстранять от строительства и поставок частных подрядчиков, упирая на некачественность полученных услуг. Сквозь так называемую «парусину», к примеру, легко можно было делать счисление по солнцу, — горько улыбнулся Корнилов, будто вспоминая: — Стоимость работ также перестала быть завышенной. Михаила Петровича таким образом пытались опорочить в глазах столицы.

— Для чего привлекли к делу его родственника. И он не был наказан, почему?

— Не могу знать, Константин Николаевич. Даже если Бенкендорф не решился… ниточка привела бы к Грейгу?

— А он уже неприкасаем?! — резко встал Константин, — что значит — не решился и Бенкендорф? Это значит, что и отец должен был знать? Вы поэтому не хотели начинать разговор — подобная вседозволенность для подчиненных, грабящих государство, порочит честь императора? Вы опасались моего возмущения? Его не будет, Владимир Алексеевич, но до сути дела я доберусь непременно.

— Вот именно этого я и опасался, — также встал Корнилов и подойдя, увлек Константина к окну: — Смотрите — жизнь продолжается, и даже солнце проглянуло…

— Ваше имя не прозвучит нигде, даю вам слово. Но, если все так, то Грейг будет наказан. Даже если придется швырнуть ему в лицо перчатку!

— Дуэли запрещены, а Грейг уже мертв, — с пониманием кивнул Корнилов — сам когда-то пылал: — В прошлом… то ли позапрошлом году и преставился. Но Юлия Михайловна, а также ее дети от него вполне прилично устроены в Санкт-Петербурге. Общество ее правда не приняло, но сыновья успешны и не удивлюсь, если в будущем их постараются устроить в ближайшем окружении двора, а в перспективе и на самые высокие его должности. Константин Николаевич… отец отправил вас сюда набраться опыта руководства, изучить изнутри жизнь не одного корабля, но целого флота. И в будущем, мы оба… да и все это понимают — вам предстоит возглавить Морское министерство. А Александру Николаевичу когда-нибудь и государство. Смотрите сами потом… но семейство Грейгов уже не отогнать, похоже оно всерьез видит в России свою личную кормушку. Пытаться же гнать — чревато, как оказалось.

— Предупрежден, значит вооружен... Вы осуждаете государя, Владимир Алексеевич? — задумчиво спросил Костя, — хотелось бы честный ответ.

— Ни в коем разе, — устало ответил тот, приглаживая пятерней гладко уложенные волосы: — Я знаю, что такое власть, пускай и не в таких масштабах. И как сильно иногда принятие решений зависит от обстоятельств. У государя были и есть причины поступать так, как он поступает. В конце концов дело сделано — Черноморский флот в крепких руках, он восстанавливается. А полной справедливости в жизни нет и не будет, как ни печально это признавать, Константин Николаевич. Она иллюзорна, и добиваясь ее, вы вполне можете сделать несправедливость по отношению к невиновным людям. Столько смертей, — вздохнул мужчина, — гибнут достойные, мерзавцы же… Грейги еще здесь, через одесское купечество были связаны со многими банками и иностранными банкирскими домами в том числе, протащив их в Россию и проворачивая через них свои миллионы. Уверен — Юлия Михайловна давно уже подтянула в Санкт-Петербург все свои связи.

— Полагаете — государь не станет воевать с женщиной? — растерянно моргнул Константин.

И сразу же порозовел, стиснув зубы — Корнилов смотрел на него с выражением лица, на котором отчетливо просматривалось — «какой же вы еще ребенок».

— Постарайтесь ни с кем не повторять этот разговор, все равно вам не скажут больше моего. Но, конечно же, можете при случае задать вопросы отцу и уверен — получите все ответы. Я же не знаю истинных масштабов этого противостояния, а потому и в голову не приходило судить государя. Ну вот… рассказал об этом деле все, что знал, Константин Николаевич.

— Благодарю вас… — кивнул тот, — позвольте убыть сейчас. Мне следует подумать.

— В том числе о том, что никогда не следует идти на поводу, тем более давать власть над собой женщине. Даже если чувства сильны, разум должен преобладать. У вас все впереди, но вы согласны, Константин Николаевич?

— Пожалуй, — слабо улыбнулся тот, — урок, несомненно, хорош. И даже более чем.

На улице все еще светило солнце, но с переменным успехом — тучи все чаще перекрывали его, скоро опять должно стать пасмурно, а то и дождь случится…

Костя шел по брусчатке тротуара, ноги сами несли его по Соборной улице туда, где на Малом бульваре стоял памятник подвигу Казарцева.

Стоя перед каменной глыбой, он машинально покачивался с пятки на носок — нервничал. Смерть от яда… страшная должно быть штука. Вообще все это было… тяжело, разговор получился слишком насыщенным. Следовало обдумать все это потом, чуть позже, дав отдых голове — виски давило, что случалось с ним крайне редко. Прохладный воздух овеял и остудил лицо, но отвлечься от трудных мыслей не получалось даже в кофейне, куда он завернул с определенной целью.

Не отвлечься от мыслей — это уже вряд ли.

Хотя… как обычно, последние слова и фразы запомнились особым образом, они-то и отвлекли на какое-то время, тем более что думать о Таис приятно было всегда. Сомнения же, которые невольно мелькнули в связи с последними поучениями Корнилова…

Власть женщины? Да — он уже испытал ее на себе и, пожалуй, вел себя ничуть не умнее Грейга. Вернее, мог бы повести, если бы не разумность Таис. И потому меж ними огромная разница — все дело в том, какую именно женщину ты выбрал для себя. Ему хватило ума полюбить достойную.

О ее ребенке от неизвестного он с самого начала старался не думать. Зачем? Он уже есть и это часть Таис. Факт его наличия еще в самом начале не отвратил его где-то там… в глубине души, не оттолкнул. В двух словах она описала ситуацию, и он склонен был верить — о наивности институток, порой граничащей с глупостью из-за абсолютного незнания ими вещей элементарных… об этом ходили анекдоты. Таис далеко не глупа, но знать всего не могла, тем более того, что не просто замалчивалось, но особо тщательно скрывалось.

Ее влияние на него уже огромно — безусловно. Взять хотя бы спонтанное требование о назначении в Севастополь. Как же наивен он был тогда! Как глуп, когда сорвался вот так... спасать флот и Россию заодно, не зная ровным счетом ничего о настоящей жизни.

Смерть от яда в чашке кофе… нечаянно передернул он плечами, ощутив внутренний озноб. Сейчас бы не кофе, а чего покрепче.

— Человек! Кофе дважды и один раз стопку хорошего коньяка туда же.

Он буквально заставил себя выпить обе чашки, хотя что-то внутри пугливо оценивало напиток, будто опасаясь ощутить в нем… вкус яда? Потому и зашел сюда, потому и пил, заставляя себя — не хватало еще внушить себе глупость и зависеть от нее. Похоже, что рассказ о судьбе Казарцева затронул его слишком сильно. Впечатлил, пожалуй, более всего остального. Того, о чем он подумает после.

В уютной кофейне с белоснежными занавесями и скатертями почти не было людей, только две дамы и мужчина с ребенком лет шести. Послушной девочкой, осторожно забирающей маленькой ложечкой пирожное из блюдца. Ложечка ни разу не звякнула о фарфор — ребенок был идеально воспитан.

Прикрыв глаза, Костя бездумно вбирал в себя запахи кофе и ванили. Фоном, не занимая ум, шли уличные звуки — цокот копыт, стук колес, громкие шаги подкованных сапог, а сразу за спиной — тихое шарканье обуви молодого мужчины из обслуги, его приятный угодливый голос. Белый жилет на человеке служил показателем того, что заведение принадлежит к высшей категории. Едва слышно журчали голоса пожилых дам.

А солнце опять скрылось…

В желудке потеплело, головная боль постепенно уходила и мысли его вернулись к Таис. Оценивая те свои намерения и порывы настолько критично, он ни разу не жалел, что решился на этот шаг, что он сейчас здесь. А значит… опять выбор его оказался верен, и подсказала его она.

Нет… все зависит от того, какая именно женщина владеет твоими мыслями и чувствами. Вот, к примеру, та же Амалия Сергеевна… почему-то теплый грудной голос с нарочитыми интонациями флирта и даже открытого обещания не впечатлил его, хотя дама хороша собой. Как не впечатлила в свое время и Алекс Саксен-Альтенбургская.

Страшно было забыть другой голос, его перезвон. Даже когда тих, он очень… звучит и звучит необыкновенно приятно. Будь она мужчиной и такой голос назвали бы командирским — когда даже шепот отчетливо слышен. Решительная и очень хрупкая, Таис и близко не Амалия, а тем более не Юлия Михайловна. Как и он, она совершенно не умеет этого — флиртовать, но зато шутит. Порой немного странно, но и забавно тоже. Пугается, если думает, что обидела… и сразу лечит взглядом, делая большие испуганные глаза — теплые воспоминания вызвали мягкую улыбку на лице молодого мужчины.

Он ждал от нее письма, ждал ответа на свои признания — много-много, очень много теплых и ласковых слов. Их хочется, они нужны, их так не хватает!

Вытащив брегет, Костя посмотрел время. Велел подать счет и, оставив плату и чаевые, застегнул плащ и вышел на улицу, натягивая фуражку. Осмотрелся вокруг…

Все казалось не таким, как раньше. Без явно видимых отличий, но другим. Или же вот так… сразу и сильно изменился сегодня он сам.

Вернувшись в гостевой дом, Костя впервые задумался о том, чтобы найти для себя отдельное жилье. Это было бы только правильно, раз он здесь надолго.

Разложив на столе писчие принадлежности, задумался…

Первым делом написал в Морское министерство с требованием отозвать средства на постройку паровиков из Британии и перенаправить их в его распоряжение. Бумагу эту продублировал для отца и подробно отчитался ему в том, на что именно намерен истратить деньги, попросив подтолкнуть Меньшикова, чтобы тот не затягивал с делом.

Как первостепенные нужды, обозначил ускорение строительства сухого дока. Необходимо было поторопиться и со строительством насосной станции, а также приступить к устройству мола, частично запирающего бухту. Расписал предполагаемые траты на последнее — на начальном этапе следовало строить крепкие баржи из дуба и топить их, доверху груженные камнями. Далее можно просто сбрасывать на них валуны и горный щебень… но вначале — так, дабы наметить правильный контур подводного сооружения.

Следующим пунктом шло доустройство фортов и совершенствование их вооружения и выучки канониров. Далее — ускоренная прокладка дороги из Симферополя. В планах было также строительство минного завода и собственно — отечественных паровиков, пока еще обшиваемых медью.

Костя знал, что существует комиссия, работающая над тем, чтобы с наименьшими потерями решить вопрос крепостной зависимости крестьян. Отец был против резких действий, но разного плана мерами за время его правления количество крепостных душ уже уменьшилось в три раза. Костя предлагал еще один способ — не радикальный, но тоже действенный:

«… я неоднократно уже говорил с тобой о постоянной нехватке нижних чинов на флоте. И не в их числе дело — морская служба требует не только опыта, но и молодой силы и отменного здоровья. В порядке первой пробы я хотел бы изменить сроки службы на Черноморском флоте с 25 сразу до 10, а то и 7 лет. Это даст флотам, а возможно и армии потом новых людей из числа крепостных, готовых не только честно служить ради своей свободы, но и учиться новому — управлению в будущем паровыми судами, к примеру. А еще и увеличит мобилизационный ресурс на случай войны в будущем.

Отбирать рекрутов планирую здесь же — в западных губерниях, по окончанию службы оставляя их свободными людьми — что ты делаешь и ныне. А поскольку люди эти будут еще достаточно сильны и молоды, пожизненные выплаты, как инвалидам (*ветеранам) на них не планируются. Только пособие на первое время — обретение жилья, к примеру, которое станем для них строить недорого и здесь же. Пример таких инвалидных сел, устроенных с легкой руки адмирала Лазарева, уже есть в Николаеве. А флоту будут еще и рабочие руки — на новых заводах и в строительных командах. Обученных матросов привлекать к делам хозяйственным не планирую вовсе, это крайне невыгодно…»

Каждому пронумерованному пункту он давал потом пространное объяснение, приводил резоны в их пользу, советовался о том, в чем сомневался или о чем еще не знал доподлинно.

Просил, кстати, еще одного грамотного фортификатора, но русского происхождения, а также помощи в поисках архивных документов на те самые таинственные цилиндры.

Советовался по поводу возможного сокращения количества обязательных комплектов военной формы для офицеров с 13 хотя бы до 4-х — это позволило бы резко улучшить благосостояние офицерства без увеличения размеров довольствия. Это был серьезный аргумент, учитывая, как трепетно отец относится к военной форме и даже сам ее совершенствует.

Написание писем заняло время до глубокой ночи — Костя спешил, чувствуя сейчас в себе способность излагать мысли особенно грамотно и даже вдохновенно. К тому же хотелось хотя бы частично снять с плеч отца груз управления государством. Пытаясь найти ему оправдания, он так ни к чему и не пришел, мысленно согласившись с Корниловым — не зная истинных масштабов противостояния и не имея пока возможности задать вопросы, заранее винить императора не следовало. А вот оказать ему помощь, заодно и флоту…

Вскоре пришлось жечь во множестве свечи и устало щуриться, выводя буквы — глаза жгло от усталости, пальцы правой руки сводило. Но после разговора с Корниловым внутреннего спокойствия как не бывало… что-то толкало действовать и спешить. Казалось, что время теперь бежит гораздо быстрее, почти ощутимо утекая, как песок сквозь пальцы. И дело даже не в условном сроке в семь лет — сейчас все ощущалось глобальнее и гораздо трагичнее, к сожалению…

До окончания недели он еще был занят знакомством с остальными объектами Севастополя и флота, стоящего в Ахтиарской бухте. Лазарев еще болел, но уже устойчиво шел на поправку.

Отстояв воскресную службу в соборе, Константин отправился в заранее спланированную «экспедицию» по изучению «чертова места», а именно — башни на Малаховом холме. Сопровождал его все тот же лейтенант Бутаков.

Заржавевший замок на металлической входной двери пришлось сбивать, позаимствовав молот и «молотобойца» со строительства.

На первом уровне башенки было темновато и сыро — высокие узкие окна явно не предназначались для полного освещения помещения, а пара их была и вовсе разбита, впуская внутрь осеннюю сырость. Под подошвами сапог хрустела каменная крошка. У дальней стены виднелась металлическая лестница, уходящая полукругом вдоль нее куда-то вверх. Но внимание мужчин привлекло то, что не давало видеть ее всю — неширокая каменная колонна, в которую были вмонтированы удивительно знакомые с виду детали: подобия толстых корабельных канатов, но выполненные из множества медных проводов, хитро скрученных вместе. Это было видно, потому что у основания колонны эти штуки были обрублены будто сильными ударами топора.

— По описанию соответствует так называемым кабелям… — задумчиво рассуждал Бутаков, — три года тому, как в Британии установлен электрический кабель для передачи телеграфных сообщений и по описанию его устройство как раз соответствует.

— В Германиях также кое-где ввели подобное новшество, — пробормотал Константин, вспоминая свою телеграмму, отправленную из Лейпцига в Саксен-Альтенбургское герцогство и внимательно рассматривая срез, сплющивший проводки в одно: — Потому и не будем особо мудрствовать о назначении. Что скажете, Григорий Иванович? Отныне прошу и меня также по имени-отчеству наедине.

— Благодарю, Константин Николаевич… В голову ничего не идет, к сожалению. Раз там это передовое новшество, а здесь пребывает в значительной заброшенности и довольно долгое уже время…

— А вы слышали о молниях, бьющих в башню и подобное огням Святого Эльма сияние, исходящее с вершины в определенные погодные моменты?

— Наблюдал. И более того… слышал, что когда-то здесь случились неожиданные смерти — кто-то искал защиты от непогоды под стенами башни. Как давно это было — не скажу, но достаточно, чтобы почти и забылось. И только слава этого места остается нехорошей, а сияния над ним продолжаются.

— Здесь также нет загадок — раз молния имеет электрическую природу, что давно установлено, а Ломоносов разработал теорию атмосферного электричества…

— … и предложил взять в использование так называемые «громоотводы», что по сути своей неверно, однако же прижилось… — развивал мысль лейтенант, пристально глядя в глаза молодому адмиралу: — Только, скорее — молниеприемник тогда, хотя и не суть.

— Именно. Теория эта гласит, кажется… — вспоминал Костя, — электричество есть в воздухе всегда, но в разном количестве. Если электрическая сила простирается до самой земли, то даже при наличии грозовой тучи молнии и грома нет. Если же электричество до земли не доходит, то облако передаёт его земле круто — молнией и громом.

— Молниеприемник это и есть, Константин Николаевич. Но так было когда кабели уходили в землю, а далее и… куда-то еще.

— Форт. Там есть кабели и те цилиндры, вы ведь также видели их. Так каково их предназначение, по-вашему?

— Утверждают, что якобы это печи, — нервно хохотнул Бутаков, — вот только мнимые отверстия для приема топлива едва щепку пропустят.

— Мда… угу… — неопределенно выразился Константин, с усилием отводя взгляд в сторону: — Следует посмотреть, что там выше. Пойдемте?

— А давайте! Молний нынче нет, так и не страшно. Не подумайте — речь не о трусости…

— О разумности. Пойдемте, Григорий Иванович, — и Костя первым ступил на металлически поскрипывающую лестницу. Она шла вдоль стен, нарезая круги. Все такие же редко расположенные высокие узкие окна давали достаточно света, чтобы видеть куда ступаешь. В самом конце лестницу, выходящую прямиком на крышу, прикрывал тяжелый люк наподобие трюмного.

Та неплохо сохранилась, хотя и была вся усыпана растительным мусором и песком. По периметру ее опоясывал сплошной парапет, выложенный из того же тесанного камня, что и стены башни, но выложенный витиевато, будто даже с претензией на архитектурное излишество, как в башнях старинных европейских замков.

В центре рассыпалась груда камней, из которой торчал конец кабеля, перерубленного так же, как и внизу.

— Ну что же… — вздохнул Костя, — физическими науками я не особо увлекался, но смею предположить, что именно это и привлекает сюда молнии. А поскольку кабель внизу перерублен, то природное электричество невольно насыщает собой пространство башни, передаваясь земле, что и повлекло гибель людей.

— Звучит будто бы разумно, — с сомнением ответил Бутаков, внимательно приглядываясь к обрубку, а потом и осторожно ощупывая его.

Здесь было гораздо светлее и отчетливо просматривалась оболочка черного цвета, состоящая непонятно из чего — кабель был будто облит ею.

— Согласно Цицерону, через сомнения мы приходим к истине, Григорий Иванович, так что смело делитесь ими, — поощрил Костя раздумья Бутакова.

— Это не гуттаперча и не резина — слишком жестко. Или же оболочка высохла за давностью — гуттаперча склонна к высыханию. Но скорее похоже на обмотку плотной бумагой, пропитанной какой-то смолой. Что касаемо остальных предположений, то я не стал бы с ними спешить. Хотя… это ведь просто размышления, и мы ничему ими не навредим. Однако же хорошо бы вызвать сюда настоящего знатока, который знаком в том числе и с проводкой электрических сигналов посредством кабеля. Не верю, что содержимым башни никто не интересовался все это время, но свежий взгляд на ее содержимое стал возможен только сейчас, когда кабеля существуют уже массово.

— Не настолько, — проворчал Костя, в который уже раз испытывая странную обиду. За то, что удобное средство связи все еще не внедрено в России?

Денег нет, как всегда, и всегда их не будет хватать. Тут важно грамотно выставить приоритеты.

— Здесь же явно речь не о телеграфе, Константин Николаевич, тут что-то другое.

— Согласен. Башню следует запереть и даже приставить охрану… хотя нет — не стоит привлекать к ней внимание, да и опасно это.

Еще раз окинув взглядом широко открывающиеся окрестности, мужчины спустились вниз по лестнице и вышли наружу. Велев работникам найти хотя бы временный замок, присели на широкий камень и стали ждать. Оставить в полной доступности настолько увлекательную, а еще и опасную тайну было никак нельзя. Посматривали друг на друга и отводили взгляды, не находя больше слов и объяснений.

— Чувствую себя настоящим заговорщиком, — наконец неловко хохотнул Бутаков.

— Так и есть, — согласился Константин, — пока следует молчать обо всем этом и даже с друзьями. В этой истории есть странность, которую кто-то скрывает… вернее — скрывал. Постройка давняя, ей не менее полста лет, а то и того больше. А существуют ли исторические архивы, относящиеся к постройке города? — вспомнил вдруг Костя.

— Мне следует осторожно расспросить об этом?

— Сделайте это, мой интерес привлечет гораздо больше внимания, — приятно, когда тебя понимают с полуслова.

Мужчина встал, увидев поднимающихся по склону рабочих.

— Заприте, как было. Ключ заберу с собой — здесь опасно, особенно в непогоду. Кажется, уже было дело и даже гибли люди.

— Да тута, вашескобродие, одного туману синего хватает, чтобы держаться подальше, — кивнул здоровяк в матросской форме, опасливо оглядывая сооружение.

Дождавшись, когда башню закроют, мужчины спустились к шлюпке. И тут, чувствуя вполне объяснимое расположение и даже доверие к Бутакову, как соучастнику тайны, Константин решился закрыть еще один вопрос:

— Разрешите просить вас о помощи советом.

— Внимательно вас слушаю, — отошел тот от края причала и лишних ушей, всем своим видом выражая предельное внимание.

— В следующую субботу я даю местному обществу ответный бал, где надеюсь видеть и вас, конечно же, но я вот о чем… — чуть замялся Костя, — некая Амалия Сергеевна…

— Вдова Волгина, — кивнул лейтенант.

— Вероятно, но вопрос вот о чем — что, если я, как хозяин бала, открою его с ней? Поможет ли подобное уважительное внимание с моей стороны как-то поднять ее репутацию? Я не знаю причин пересудов, да и знать не хочу, но помочь готов. Владимир Алексеевич обмолвился, что хотя ничего предосудительного эта дама не совершила, но лучше бы ей отсюда уехать.

— Так и есть, — серьезно кивнул лейтенант, — но это сработает лишь в том случае, если она и правда уедет. Слухи о вашем уважительном внимании обязательно поползут вслед за ней. Здесь же ей станут, ко всему, еще и завидовать.

— Полагаете, не следует в это лезть?

— Я не знаю, Константин Николаевич, смотрите сами, — подумав, честно ответил юноша: — Но если бы одно только положение, которое я занимаю, было в состоянии серьезно помочь ей или кому бы то ни было еще, я сделал бы это.

— Благодарю вас, дальше буду думать, — жестом пригласил его Константин к шлюпке.

Он и сам не понимал — на кой ему это надо? Но странное поведение женщины в последнюю их встречу… на грани приличий, были ли оно продиктовано действительно отчаянием или та ее ошибка, вызвавшая пересуды, и не ошибка вовсе, а ожидаемый итог, происходящий от ее натуры? Ему было почти все равно и вместе с тем хотелось убрать из памяти некую незавершенность той встречи и недоумение, которое она в нем вызвала. Закрыть историю и желательно, чтобы ко всеобщей радости.

Уже вечером, довольный тем, что не успел отправить письмо — курьерская служба работала по определенному расписанию, он вскрыл уже запечатанный сургучом пакет и сделал приписку, где выложил рассказ о сегодняшнем приключении.

И только сейчас в голову пришло вдруг сравнение… или же аналогия, которой он тут же и поделился с отцом.

Вот так же на возвышенностях зданий в Петергофе, а именно — крестах Церкви Петра и Павла и шпиле главного корпуса Большого петергофского дворца, как, впрочем, и на игле над дачей на острове… Там также наблюдалось во время иллюминаций что-то подобное огням Святого Эльма. Потому-то, в отличие от цветных шкаликов, и не вызвало это явление особого удивления, разве что дамы ахали… Мужчины же, львиную долю которых составляло морское офицерство, подобные картины уже наблюдали, а кто-то и не раз. И там, и здесь, без сомнения, имело место проявление природного электричества.

Но здесь ему когда-то нашли иное применение. Какое именно, еще предстояло выяснить.

Сейчас эта тайна мучила его не меньше, пожалуй, чем история с Грейгом. Нужен был человек, разбирающийся в течении физических процессов, в том числе электрических. Причем свой человек, чтобы до поры помалкивал — Костя предвкушал уже… чуял, что история эта может вылиться во что-то действительно интересное. Или нет. Но остановиться был уже не в силах. А уж наблюдать за этой… чертовой башней он теперь точно станет.

У Фредерика умер отец.

Я не знала, а может и не узнаю — болел он чем или это несчастный случай, рана… помирились они с сыном, успели попрощаться? И где его захоронение — куда, собственно, приходить в Великие дни общего поминовения? Что немаловажно кстати.

Он мне не расскажет, скорее всего, как не рассказывает ничего о своей жизни, а сама я не спрошу, потому что все там плохо. Я и раньше не затрагивала тему отцов и детей, чтобы не ранить его лишний раз напоминанием о неурядицах в семействе Гогенлоэ-Ингельфинген. Некорректные вопросы та еще гадость, ими слишком грешило мое время — «а что такого, спросить уже нельзя?» Здесь же более церемонны и тактичны к людям своего круга, существуют рамки дозволенного приличиями, работают условности и этикет. Вот и я не лезла в душу. Да просто жалела мужика!

Но тут он пропал больше, чем на неделю и я всполошилась. Обычно, если не появлялся сам, то все равно как-то давал о себе знать, а тут… прошлое его исчезновение погано закончилось. В «летнем» доме хаусмейстер — вместо размытого фогт, то есть просто «доверенное лицо», Отто уже получил официальную должность домоправителя и именно он доложил мне, что хозяин убыл к отцу. Я и успокоилась.

Настоящую причину отсутствия Фредерика узнала позже — из открытки-соболезнования, присланной королевской канцелярией. Туманно, усредненно и почти безадресно — «соболезнуем утрате…» Скорее всего, все сыновья Людвига получили то же самое — как под копирку.

Высокая родня вежливо отметилась в связи со случившимся, заодно нечаянно демонстрируя свое отношение к бедным родственникам — вежливо-равнодушное к почившему и чуть более внимательное к его сыну, которого уже воспринимали… Да просто — уже как-то воспринимали.

Сидя вечером у прогоревшего камина, слабо мерцающего угасающими углями, поглаживая Мурку и рассматривая кусочек картона, окаймленного траурной рамкой, я задумалась.

Не о бренности бытия, как положено бы, а о наших с мужем отношениях. Странных, к слову… я не находила им названия. Не супружеские, это понятно. И не дружеские, как я сегодня поняла, потому что дружба предполагает что-то другое, а не это вот… Партнерские? Но и они предполагают больше доверия. Взаимовыгодные, наверное?

Гера Людвига было жаль. Сейчас почему-то вспоминалось не то, как некрасиво мы познакомились, а то, как, стоя на коленях, отчаянно молились вдвоем у постели раненного Фредерика. И какие приличные условия, несмотря ни на что, он предоставил мне в своем дома, как хорошо там ко мне относились — как к хозяйке. Как вел меня потом по дворцовым переходам на королевскую аудиенцию… вежливо примеряясь к моему шагу и поглядывая обеспокоенно.

Я не чувствовала к нему негатива, хотя отношение отца к сыну и ко мне было непонятным. Ну так я почти и не знала его, чтобы понимать.

Но если в принципе допустить, что кто-то может видеть суть вещей и читать мысли и душу, то это объяснило бы все. Потому что чувство такое — этот… ger Ludwig видел нас с Фредериком насквозь, будто мы те самые стеклянные человечки из немецких сказок. Знал, как облупленных, понимал, как никто другой, что союз наш просто фарс, только договор. Партнерство взаимовыгодное.

Уже прошли январские праздники, напоминая о себе только парой огромных корзин с зелено-желтыми яблоками. В доме пахло умопомрачительно, фруктовый запах как-то умудрился просочиться из прохладной кладовой и пропитать собой весь первый этаж. Я опять обжиралась яблоками, кстати вспомнив, что в них куча железа и это могло объяснять мой жор. А если и правда железодефицитная анемия? Оттого и слабость в первом триместре. А поскольку одними фруктами дефицит железа не восполнить, сейчас я налегала еще и на печень, говядину и яйца, шпинат и спаржу — в них кстати и фолиевой кислоты до той кучи. Хорошо — еще помнился беременный рацион сестры.

И еще кое-чего настойчиво требовал мой организм, но тут уж никак… Хотя сны были — то бесстыдные и горячие, то теплые и нежные, как Муркина шкурка наощупь. В них я проводила ладонями по Костиным плечам, ласково скользила ими по лицу, тянулась к его губам… Но никак не дотягивалась, все не получалось, все что-то мешало...

Если не было заморозков (страшно было поскользнуться и упасть), я продолжала подолгу гулять по улицам города. Бывало, меня даже узнавали и вежливо здоровались, проходя мимо — как мужчины, так и дамы. Вообще люди здесь хоть и были вежливы, но держались очень обособленно. К примеру, моя попытка сблизиться с соседями привела только к обмену пирогами, а дальше все глухо. Как и до этого, со мной молча раскланивались при встрече и только.

И все-таки свободного времени у меня оставалось слишком много.

Первые дни без Фредерика я посвятила игре на гитаре и письмам… написала маменьке, плюнув на политесы и прямо интересуясь — как у нее обстоят дела с Андреем Сергеевичем? Она в своих молчала о нем, как партизан на допросе. Я объяснила ей, что совсем даже не против него и уверена, что Веснин бесконечно сильно любит ее — это было заметно, а еще он тепло отзывался о Мише. А наш папа там — на небесах, был бы только рад ее счастью, потому как обязательно чувствует вину за то, что оставил ее одну.

Я не скучала по Елизавете Якобовне, хотя вспоминала ее с теплом. Вот о маме, Светке и племянниках — да… сны о них перемежались со снами с участием Кости и о моей прошлой работе. В них я водила экскурсии и подробно рассказывала экскурсантам о своей личной жизни, местном короле и современной политике — чушь всякую короче.

А еще, роясь в шкатулке, я как-то наткнулась на крест. Тот самый большой, золотой и с камешками — от названного брата, Саши Барятинского. И будто ошпарило… я совсем забыла! Вначале просто не знала, что ему писать, как ответить, а потом… я просто забыла. Можно оправдать это беременностью, обстоятельствами, но он же ждет ответа — я уверена. И уже напридумывал себе всякого, психует, копытом бьет. Хотя, помня его похождения из той жизни… может даже полезно.

В общем, я написала ему теплое письмо, хорошее письмо. С коротким описанием своей жизни в Вюртемберге и благодарностью за символ нашего родства. А из того, что он ждал так сильно, только одно:

«… Вы правы, Саша — интерес к Вам, как к родственнику, был вызван не столько зовом крови и страхом отъезда. Я всегда принимала большое участие в Ней, но, к сожалению, только мысленно. Однако же Ее душевное спокойствие дорого мне, и я прошу Вас… пишу сейчас, как родственница и замужняя дама, для коей уже нет секретов в некоторых аспектах жизни. Вы молодой мужчина со своими потребностями и у меня есть просьба к Вам, лишь одна: постарайтесь удовлетворять их так, чтобы слухи о Ваших победах не расходились молвой, которая докатится и сюда. Обязательно это сделает, потому что Вас здесь не забыли и никогда, боюсь, не забудут. Просто будьте милосердны…»

В очередном письме к мадам Нессельроде я осторожно намекала на исследования в области медицины, которые ведутся в Тюбингене при помощи новейшего микроскопа, созданного Карлом Цейсом. Что будто бы сравнивая образцы мокроты, взятые у человека здорового и тяжело больного той же чахоткой, к примеру, вскоре ожидают найти саму причину болезни, а там и лекарство от нее. И, скорее всего, это будет синяя плесень… и та-та-та…

Я не чувствовала себя предателем, разве что совсем капельку русским шпионом. Да и вряд ли там сразу же бросятся повторять за немцами — инерция штука такая. И все-таки… вдруг будет предпринято хоть что-то? Так уже было, когда в разных местах и в одно практически время разные ученые приходили к одному результату. И вопрос еще, как поведет себя Вильгельм, имея на руках такой козырь. А я была уверена, что до открытия палочки Коха… тьфу ты опять! — Вундерлиха, осталось всего ничего. Я создала для этого все предпосылки, максимально упростив непростой путь исследователя. Пускай и наши медики поднимут одно место и сделают уже хоть что-нибудь. Хотелось в это верить…

А еще, кажется, я опять умудрилась попасть в королевскую немилость.

Дело в том, что, несмотря на договоренность с отцом Иоанном сидеть на попе ровно, совсем ничего не предпринимать я не могла. Хотя бы анализ, хотя бы разведка… мне нужна была королевская библиотека!

Всюду в Европе давно уже издавались газеты и явно же хотя бы немецкие должны просматриваться самим Вильгельмом или его секретариатом. И подшиваться после этого для сохранности, так раньше делали и в наших библиотеках, когда газеты еще несли в себе исключительно информацию.

Старые и современные газеты, книги по истории разных немецких государств, даже местный фольклор, мать его… Нужно было серьезно проанализировать шансы на то, что Германии или не объединятся, что вряд ли — исторически это оправдано… Или же есть какая-то возможность процесс этот замедлить, дав России время покончить с крепостной зависимостью и поднять свою промышленность.

В той жизни круг моих интересов, как историка-искусствоведа, включал исследование, анализ, интерпретацию и документирование художественных произведений и культурных явлений, да и то… изучала я конкретные аспекты искусства — в соответствии с профессиональными целями. А это в основном живопись, архитектура, исторический костюм и предметы быта.

И то, что я что-то смыслила в русской истории и особенно эпохе правления Николая I, не значило, что я так же хорошо знаю историю всего мира или даже просто Европы. Общие тенденции… то, что должен знать всякий образованный человек — да, ну может чуть больше, но не все, далеко не все.

В общем, мне нужен был доступ в библиотеку — самую передовую и лучшую. И в основном из-за газет — да. А как туда попасть? Испросив разрешения у короля, само собой и это самый короткий путь.

И я стала регулярно прогуливаться по площади перед Новым замком. Не одна я, кстати — вход даже во внутренний дворцовый парк не был ограничен и при хорошей погоде здесь прогуливались, любуясь парковой и дворцовой архитектурой, многие жители Штутгарта.

Благословенное время в этом плане — и здесь, и в России: ни тебе повстанцев на улицах, ни бомбистов… Короли и императоры передвигались совершенно свободно, не опасаясь покушений и прочих неприятностей. Вот Николая II и его родственников, к примеру, в свое время даже освистывали в театре… Плевки и ненависть, призывы к кровавым бунтам, лозунги «Долой самодержавие» — все это было. Здесь пока еще нет.

Я дождалась появления короля. И всего-то пара дней понадобилось. Он куда-то спешил с небольшой свитой, в том числе там был Карл. Чтобы уж точно обратить на себя королевское внимание, я не просто сделала книксен, как прочие присутствующие здесь зеваки женского пола, но и воскликнула с воодушевлением:

— Ваше королевское величество!..

— Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген… — чуть тормознулся король, — рад видеть вас.

— А я здесь не просто так — ожидала вас, — максимально сократила я переговоры.

— И зачем же? — вежливо выразил монарх заинтересованность.

— Прошу вас дать мне доступ в вашу библиотеку. О причинах как-нибудь после, когда вы не будете так заняты.

Мужчина чуть поморщился, задумавшись и изучая навязчивый объект с ног до головы. Остановившись взглядом на животе, деликатно предложил:

— Вы можете затребовать необходимую литературу и вам доставят ее прямо в ваш дом.

— Мой дом? — машинально переспросила я, быстро соображая — знает ли он, что теоретически дома у меня два? И по какому тогда адресу?

Мгновения он осмысливал мой вопрос, а потом на королевское чело набежала туча. Что там еще было в его лице, не знаю, но… я испугалась. Ни хрена не понимая — что криминального было мною сказано, я стояла и боялась. Молчание затягивалось… Всхрапнула лошадь и экипаж, ожидающий у крыльца, чуть дернулся. Вместе с ним вздрогнула я и наконец слабо мяукнула, чувствуя холодный пот на спине:

— Но меня интересуют газеты… газетные подшивки.

— Организуйте, — коротко скомандовал король кому-то из свиты. Еще какие-то мгновения изучал мое лицо, а потом резко отвернулся к экипажу.

Стоя на слабых ногах, я наблюдала их отъезд. Развернувшись по дуге, две кареты покинули площадь, и я отмерла, оглянувшись — вокруг было пусто. Праздно шатавшаяся публика будто испарилась, двигаясь уже в значительном отдалении от меня. И, хоть ты убей, я не понимала…

Но цель была достигнута и уже на следующий день я сидела в королевской библиотеке, изучая подшивки. Начала с самых свежих — хотелось новостей. Потом, просто из досужего любопытства, взглянула на самые первые «печатные листки» — их бумага была серой, шероховатой и даже будто с крохотными бугорками или крупинками. Решила, что не так часто — раз в неделю, но я буду появляться здесь, просматривая свежие газеты и изучая историю появления малых германских государств.

Наверное, можно было… я уверена, что и правда доставляли бы то, что мне нужно прямо на дом, но это означало бы находиться там безвылазно. А здесь вначале была пешая прогулка до дворца… я взяла с собой сменную обувь, кстати. Переобуться в нее прямо в вестибюле замка мне любезно помогла прислуга, я даже не наклонялась. Великолепные интерьеры опять же… я не была к ним равнодушна. И сама обстановка библиотеки: удобные кресла в нишах у окон и даже пюпитры, в том числе и настольные для удобства чтения. Напитки по желанию — холодные и горячие, и даже крохотные пирожные к чаю в любом количестве. Влажные теплые салфетки, чтобы вытереть потом руки. Помощь в поиске нужных источников от услужливого библиотекаря в обношенной ливрее, отстраненность от шума и казалось всего мира… Это место не пользовалось популярностью или я чего-то просто не знала.

Все это стоило всего нескольких неприятных минут, но иногда я вспоминала и задумывалась — да какого, собственно… Вильгельм так возбудился? Что такого вообще? Что — уже и спросить нельзя?

Все объяснилось потом, с возвращением Фредерика.

Это случилось вечером. Самое неприкаянное время суток кстати и самое непростое для психически травмированного человека. Никто о прибытии мужа не доложил — прислуга уже разошлась по домам. Крепко запершись на ночь, мы с Дашей уже готовились ко сну. В рубашке и том самом капоте — бархатном халате глубокого синего цвета, подаренного маменькой, я сидела перед зеркалом. Даша расчесывала мои волосы. Можно было делать это и самой, но не такие длинные и пышные. Они вечно путались и… короче у Даши получалось гораздо лучше.

В дверь внизу стучали долго, наверное, но мы не слышали этого наверху, хотя тому, кто стучал, прекрасно видны были освещенные окна в моей комнате. Поэтому там застучали настойчивее, это был уже грохот — нервный, нетерпеливый.

Мы переглянулись, и Даша кинулась вниз.

— Осторожнее на лестнице! — крикнула я вслед и сразу же встала, быстро приводя себя в относительный порядок — явно же это не к ней, а ко мне. Почему-то сразу поняла, что там Фредерик наконец или кто-то от него — кому еще я здесь нужна?

Он стоял внизу, глядя на лестницу, по которой я осторожно спускалась. Осунувшийся и страшно похудевший, будто после тяжелой болезни опять. Сейчас он опять выглядел гораздо старше своих лет — на всю тридцатку, не меньше. Не снимал одежду, не разувался, просто стоял и смотрел. А мне уже все равно было, как называются наши отношения — что-то несло меня к нему, что-то сжалось в груди от жалости и так сильно!

— Фредерик, ну наконец-то! — выдохнула я, с облегчением обнимая его за пояс и прижимаясь щекой к надежной мужской груди. Я соскучилась, мне было плохо без него, а сейчас отпустило наконец. И такое облегчение! Жив зараза и даже не влез никуда… слава тебе, Господи!

Молча обняв меня и с силой прижимая к себе, он замер, уткнувшись лицом в мои волосы. Пробормотал только:

— Таис, отец… И фрау Августа.

— Господи-боже! — ужаснулась я по-русски, отстраняясь и заглядывая в его лицо, будто надеясь, что он… что — шутит? Какие шутки… напутал, сам обманулся? Но нет…

— Бедный мой, — обняла я его опять и погладила по спине: — Ничего, ничего… ей-то как раз уже пора было, но как же жаль! Наверное, я даже немного любила ее, Фредерик. Раздевайтесь, Даша сейчас чаю… и поесть соберет. Не будем сегодня об этом… — попыталась я отстраниться, но он прижал меня крепче, не отпуская — холодный с улицы, пахнущий… мне казалось — ладаном. Показалось, конечно — ассоциации, будь они неладны! Мозг крутит в себе и подбрасывает.

Я не сразу отстранилась только по одной причине — показалось опять же… нет, я была уверена — он плакал сейчас. Прятал лицо в моих волосах и молча плакал. У них же так — терпят, терпят на людях, а потом сразу… будто рвется что-то внутри и уже можно. Возле тех, кому доверяют — можно и это грело сейчас, мне было приятно его доверие.

Оказывается, не все так запущено и в основе наших отношений не одна взаимовыгода. Как тут оттолкнешь? Шугонуть проще всего... и я молча гладила его по спине, давая время успокоиться. Сирота. Такое нужно пережить, чтобы понять. И даже в возрасте, даже в старости…

Пока еще живы, они стоят где-то там, за нашей спиной не совсем будто и нужные уже. Каждый божий день так точно нет. Достаточно знать, что они еще есть и тогда мы спокойны… а если хорошо подумать, то больше за себя, наверное. Потому что им мы точно нужны — всегда примут и помогут чем могут, думают о нас, переживают, молятся может быть. И даже если не у всех с родителями так… лайтово, как говорили у нас, все равно пока они живы, мы все еще дети, их дети. Вот и плачем потом… по всему сразу. По ушедшему вместе с ними детству в том числе.

Потом Фредерик раздевался, отворачивая лицо. Ушел вымыть руки — я отослала. Тронув свою макушку, поняла, что волосы и правда влажные. И еще мне показалось перед этим… да нет — просто показалось. Я тоже волновалась и переживала, так что…

Он остался ночевать у нас. Даша радостно стелила свежую постель, поглядывая на меня с укоризной. Я же, пожелав всем спокойной ночи, поскорее ушла к себе, чтобы не показать своего потрясения…

В разговоре за столом — а мы придерживались в этом русской традиции, оказалось, что буквально совсем недавно, но еще до кончины Людвига, Вильгельм подарил тот Летний дом Фредерику. Отдал в безраздельное, так сказать… Без повода и объяснений, вот так вдруг.

И вспомнилось тут… мое искреннее удивление в разговоре с королем, что дом «мой». Именно так он мог понять мои слова… тот вопрос. Как укор или прилюдное обвинение в жадности? Ну глупо же! Но по датам совпадает. Охренеть…

Фредерик и на следующий день остался у нас, и еще на следующий, а потом и вообще… Оказалось, что свой дом, это прекрасно, но теперь и отапливать его, и слугам платить нужно из своего кармана. Поразмыслив, мы решили, что врешь-не возьмешь, как говорится. Раз он летний, то пускай летним и остается, а пока мы вполне умещаемся и здесь. Мужик в доме нужен — с ним спокойнее, да и не мешал он, его и дома-то почти не было — рано уходил, а приходил только к ужину. Мы его ждали. А потом вместе зажигали камин или просто свечи и говорили обо всем на свете. Больше, конечно, он — поездил по Европам, навидался всего.

Я совершенствовала с ним свой французский и английский, использовала мужа, как учителя музыки, собирая похвалы — уже что-то получалось, что-то я умела.

Пару раз за этот январь к нам наезжала Ольга с Анной Алексеевной, предупреждая об этом заранее и тогда мы с Дашей обязательно готовили для гостей что-то русское — мясные щи, расстегаи с рыбой или лепили пельмени со свининой. Почему-то они считались «уральским» блюдом.

Прилично-неприлично ли я сейчас выглядела — неважно, но в такой маленькой радости, как посещение королевской библиотеки не собиралась себе отказывать. Это разнообразило мои дни, скрашивало ожидание писем от Кости и вестей из Тюбингена.

И вот в начале февраля одиночество мое там вдруг нарушили…

Плотно прикрыв за собой высокую дверь, Вильгельм прошел к оконной нише, где я сидела, поздоровался, сел напротив, помолчал и спросил:

— Что именно вы нашли в старых подшивках, фрау Таис? И не только в них… я знаю о ваших читательских предпочтениях… может еще пирожных?

— Пирожных достаточно, благодарю, Ваше королевское величество, — отмерла я.

— Не тяните с ответом, мне любопытно. Вы же не просто так здесь, не так ли? Очевидно, опять сделали какие-то судьбоносные выводы? И к чему же пришли в результате?

— А… да, кое к чему действительно пришла, — все оживала я потихоньку.

А почему, собственно?.. Я ничего не выдумываю и не сочиняю. Он и сам запросто мог сделать такие же выводы, а может и сделал уже. Набрав в легкие побольше воздуха, я выдала правду, за которую бывает и бьют, но что уж теперь?

— Уже скоро состоится объединение всех малых германских государств. Под эгидой Пруссии, конечно же и это неизбежный исторический процесс.

— Не Австрии, полагаете? — удобно откинулся Вильгельм в кресле.

— Ей скоро будет не до того — через парочку лет покажут себя венгры — опять восстание, а то и революция, а до этого же были поляки... Руководство Австрии неспособно наладить внутреннюю национальную политику. Поэтому да — я считаю, что собирательницей германских земель станет Пруссия, — прямо смотрела я в глаза королю, сложив руки на коленях, как примерная девочка.

— С некоторых пор мы считаем так же, — согласился Вильгельм и рукой со старческими пигментными пятнами потер подбородок.

Или это веснушки такие крупные, он же рыжий, а сейчас как-то неестественно бледен и поэтому они стали заметнее? Почему-то сейчас я совсем его не боялась. С таким лицом не казнят? И не милуют, но просто поговорить с ним о вещах, как выяснилось из газет — общеизвестных… почему и нет? Моими здесь будут только выводы. К некоторым из них он пришел уже и сам.

— А как вы пришли к таким выводам, фрау Таис? — подхватил король мою мысль, — и зачем вообще интересуетесь подобными вещами? Разве это похвальное занятие для будущей матери? — обвел он медленным взглядом пухлые газетные подшивки и стеллажи со специальной литературой — здесь и правда не было книг для легкого чтения.

На меня смотрел непонятно — не то спокойно, не то равнодушно. Тускло. Будто разговор уже подошел к концу и пора как-то завершить его. Сквозь меня смотрел.

— Занятие не самое подходящее, — согласилась я, — но это просто временное развлечение — мне интересно, любопытно. Потом станет не до того, вы правы. А как пришла?.. Да газеты просто орут о проблемах Австрии. Венгры там недовольны не только властями. В новостных сообщениях явно прослеживается их отношение к соседям по Австрии славянам. Исключение только поляки, а с русинами, галичанами, сербами Воеводины и хорватами постоянные стычки, преступления, провокации. Чувство такое — там уже взаимная ненависть и провоцируют ее венгры. Австрии сейчас просто не до филигранной внешней политики и долго еще не будет. В ней она небрежна сейчас, не дотягивает. Что касаемо объединения… То, что когда-то распалось, всегда легче собрать, чем прирастать новыми завоеваниями. Как распалось, так и соберется. Один народ ведь, по сути — общие традиции, ценности, вера. Да и мощь нового образования… кулак всегда крепче растопыренных пальцев. В Прусском ландтаге вон уже вполне открыто призывают к объединению. Да, еще спорят, пока это только говорильня и много противников объединения. Пруссия успешна, быстро развивается, так зачем вносить смуту в это мирное спокойствие? — неспешно рассуждала я, внимательно вглядываясь в лицо Вильгельма.

Странно… тема болезненная, но на эмоции его не вывела. Что и к лучшему для меня, верно?

— Ваше величество… ну, а с тем, что венгры поднимутся, вы также согласны?

— Рано или поздно случится и это. Пруссия не терпит. конкурентов, — бледно улыбнулся мужчина, — там сделают все возможное, чтобы венгры «поднялись», как вы говорите. Пример такого вмешательства изнутри дали те же австрийцы, устроив у себя резню польской знати.

Вот как? То есть... я не открыла мадам Нессельроде ничего нового? Похоже сильные мира сего вполне в курсе провокаций Меттерниха.

Вильгельм смотрел на меня, почти не моргая. Странно смотрел...

— Простите… но вы хорошо себя чувствуете? — осторожно поинтересовалась я, — за грудиной не печет, левая рука не немеет? Вы очень бледны, Ваше величество.

— Пустое… это действие парегорика, с него всегда уходит краснота с лица, — стал внимательнее взгляд мужчины, — не беспокойтесь обо мне, фрау Таис, я еще достаточно крепок, хотя и стар уже.

Ага… ого — парегорик? Камфорная настойка опия, ароматизированная анисом — наркотический анальгетик. За рубежом вплоть до наших пятидесятых использовали его, как универсальный препарат для детей и взрослых, средство от простуды, седативное и снотворное. Это в мое время к употреблению наркотиков относятся особо внимательно, а здесь и сейчас… помогает как-то и ладно.

Некая отстраненность в мужчине становилась понятна. И часто он?.. Или не так поверхностно, как мне казалось, воспринял смерть брата, пускай и не родного? Все-таки приблизительно один возраст и тут такое.

— Я рада, если так. Берегите себя, вы нам дороги. И дело не в возрасте, человек вообще смертен, а иногда смертен внезапно, — чуть перефразировала я известную фразу Воланда.

— И это тоже, фрау Таис… — наконец прорисовались на королевском лице хоть какие-то эмоции, — как пережил смерть отца Фредерик?

— Еще и бабушки. Тяжело... Очень плохо выглядел, вернувшись. Сейчас весь в службе, я почти его и не вижу.

— Вас полностью устраивает этот брак? — стал его взгляд острым и будто… предупреждающим? Не потерпит лжи сейчас?

Куда-то не туда свернул наш разговор. Сама виновата — не нужно было этой показной откровенности. Можно быть убедительным, оставаясь просто вежливым, так нет же… но мне сразу показалось, что не за вежливостью он сюда пришел, а как разпоговорить.

Поговорили, называется.

— Да, вполне устраивает. Идеальных браков, как известно, не существует вовсе — то одно, то другое… Но у нас как раз все неплохо. Ваше величество, — решила я заодно прояснить ту ситуацию, — тогда я не имела ввиду чего-то такого… Просто соображала в какой из домов заказать доставку книг. Их два у нас — мы приобрели маленький, зимний, очень теплый и сейчас живем в нем. Старинная швабская постройка — вы же знаете… мы почти и не топим его. Но Летний дом более достойный и представительный, а для теплого времени так просто идеален, благодарю вас от всего сердца.

— Фредерик уже сделал это. Вряд ли Людвиг хоть что-то ему оставил, — вздохнул король и поинтересовался: — Не пригласите взглянуть? На новый дом.

— Это честь для нас, — встала я и присела я в книксене: — Только предупредите заранее, я велю приготовить русское угощение.

— Непременно. Нет, разговор еще не окончен, фрау Таис, присаживайтесь, — чуть шевельнул рукой король и я опять села.

— Давайте немного вернемся… Так и вы, получается, ратуете за объединение Германий? Именно такой вывод напрашивается из ваших слов.

— Я против объединения, но повторюсь — думаю, это уже неизбежно. А почему против? Почему и большинство членов ландтага. Большинство малых государств здесь вполне благополучны, к примеру тот же Вюртемберг. Он грамотно, почти безупречно управляется вами, а скоро и процветать станет. Железная дорога…

— И новые клиники по примеру этого врача… Земмельвейса? Новая теория возникновения самых опасных болезней… из Тюбингена?

— Вы в курсе всех наших с Ее высочеством начинаний, Ваше величество, — склонила я в замешательстве голову, не представляя, что тут сказать.

— Не всех, только тех, о которых мне докладывают. Так почему вы против объединения Германий?

— Как любая женщина, я против войн, а объединение к ним и приведет. Множество процветающих маленьких стран — мирных, выгодно связанных между собой и сильными соседями браками и договорами, вдруг превратятся в один стальной кулак.

— Разве это плохо? — хмыкнул он.

— Ни на один вопрос нельзя ответить однозначно, Ваше величество — почти всегда все двояко. Плюсы у такого объединения есть, несомненно. Но, почувствовав силу, всегда начинаешь чувствовать свое превосходство, а с ним безнаказанность и вседозволенность. Это делает нас нетерпеливыми, жадными и резкими. Как известно, наши потребности способны расти безгранично — чем больше ты имеешь, тем сильнее желание большего. А это смена далекоидущих целей и направлений развития внутренней и внешней политики, когда больше не имеют значения высокие родственные связи, а договора переставших быть стран теряют всякую юридическую силу. А дальше — войны. Потому что ты силен по собственному ощущению, желаешь большего и только и ждешь подходящего повода, чтобы это большее по праву сильного взять.

— И опять же — что в этом плохого, фрау Таис?

— Все хорошо в меру. Великой Германии без границ никогда не будет, Ваше величество. В наше время уже существуют силы, которые не дадут этому случится — для них это или опасно, или просто невыгодно.

— Россия полагаю? — прищурился король.

— Америка, Россия… Британия также не потерпит ощутимой конкуренции. Чувствуете масштаб будущей проблемы? — чуть подалась я к нему, — это будут даже не те потери Вюртемберга в снегах России в двенадцатом году — не десятки тысяч живых душ, а миллионы жизней тех же германцев, потому что с каждым годом совершенствуется стрелковое оружие. И не я все это сейчас придумала, не своим умом дошла, — взмахнула я рукой в сторону старинных томов на стеллажах, отблескивающих корешками драгоценных переплетов: — Существует исторический опыт отдельных стран и даже могучих империй, ныне совсем утративших былое значение или вовсе исчезнувших с лица Земли. Пасторальная картинка нынешних германских государств намного приятнее подобной перспективы. Она с каждым годом все краше и удобнее и для самихdeutschen — швабов, баварцев, алеманнов, фризов, саксонцев и гессенцев. Нет, Ваше величество — я не хочу объединения Германий, я боюсь его. Это угроза европейскому миру и в первую очередь самой Германии.

— Но оно неотвратимо тем не менее и исторически оправдано?

— Это и станет главным аргументом сторонников объединения. Полагаю, оно все же состоится и всего последующего уже не избежать. Слегка подзатянуть с этим, полагаю, возможно… но и только.

— И каким же образом?

— А я не знаю! Не представляю себе, — выдохнула я, — нужно изучать газетные новости, не упускать из вида последние события. Но имеет ли это смысл — вот вопрос.

— Имеет в любом случае — предотвратить ли, ускорить ли… Назначьте время нашего визита к вам, фрау Таис, — тяжело поднялся с кресла Вильгельм.

— Все наше время принадлежит вам, Ваше величество, — подхватившись следом, присела я в поклоне.

— Тогда уже завтра к вечеру, — кивнул он.

— Благодарю вас за оказанную честь. Мы с мужем будем ждать вас, — опять пружинила я коленями.

Понятно, что к завтрашнему вечеру весь Пряничный домик был вылизан сверху донизу. Не мы с Дашей и не наша прислуга этим занималась — наемные труженицы. Немцы действительно умеют работать, если заинтересованы — быстро, аккуратно, собранно. Безупречно.

Прибыло две кареты, но в них шесть человек всего и все мужчины. Кого-то из королевских приближенных я уже знала, с кем-то знакомилась сейчас.

После осмотра дома, а к экскурсии я подошла с юмором — цитируя предыдущего владельца, все вполне удобно и свободно расселись за столом в гостиной. Огромный замечательный стол с резным подстольем — та самая моя прелесть… вместил всех гостей.

Крохотные пельмени со свининой, сдобренной чесноком — в ароматном курином бульоне, нежные голубцы аккуратными трубочками, а еще селедка под шубой на свой страх и риск — не каждый иностранец решался ее попробовать и в то, наше время. Слишком странным кажется им сочетание селедки со сладкой свеклой и прочими овощами. Были еще и блины, а вернее — густо смазанные сметаной и запеченные в духовке до румяного творожные налистники. Простые блюда, но никто и не ожидал, надеюсь, увидеть здесь королевский стол.

— К следующему вашему визиту обязательно освою приготовление гурьевской каши, Ваше королевское величество, — обещала я, с удовольствием глядя, как быстро исчезает со стола угощение. Мужики любят поесть, а если еще с мороза да трудов…

— Тогда мне следует готовить для вас еще один подарок? — улыбнулся Вильгельм, протягивая свернутую трубочкой бумагу, повязанную ленточкой.

— Это ноты? — обрадовалась я, — фрау Шлиман все-таки написала их?

— Она тяжело болела, но как только встала на ноги, ей об этом напомнили, — просто объяснил король, и я слегка так... м-да?

Дальше меня отвлекли, не дав додумать мысль — заговорили о строительстве железной дороги. И, в том числе, о разной ширине железнодорожной колеи в Европе и России. Здесь в разговоре принял участие Фредерик, и я молча слушала резоны в пользу европейских размеров, приводимые им и тем самым министром внутренних дел, которого я вначале восприняла местным аналогом Бенкендорфа... или же Орлова, кажется уже сменившего того год или два назад.

И до сих пор ведь… до тех моих времен вагоны, следующие из России в Европу и наоборот, «переобувают» на границе. Ширина колеи, заложенная в эти времена, так и не была приведена к единому размеру. И вряд ли вот прямо сейчас это делается из будущих соображений военной логистики. Да в мыслях никто не имеет, что когда-нибудь поезда будут возить туда и обратно военные грузы и солдат.

Я слушала и помалкивала, не желая спорить, потому что на самом деле при строительстве первых российских железных дорог наши инженеры грамотно учли уже существующий мировой опыт и пришли к разумному выводу — колею нужно строить пошире, чем в Европе. Так как с более широкой колеей состав на рельсах устойчивее, а значит может быстрее ехать. И вагоны можно сделать куда более грузоподъёмными. Безопасность, скорость и грузоподьемность при огромных русских расстояниях куда важнее, чем в вашей маленькой Европе, господа.

Так что тешьтесь своим мнимым превосходством, а я помолчу — и так переборщила с разумностью, нужно как-то ее дозировать.

— Прошу вас — осенний травяной сбор, господа, — чисто символически поправляла я чашечки с Дашиным чаем, который разносила и расставляла на столе нанятая на раз прислуга в идеальном чепчике и белоснежном фартуке, закрывающем темное платье от шеи и до ступней.

— Целебный и успокаивающий, как раз к спокойной ночи, — угощала я, как и положено хозяйке: — А вот это вкусно необыкновенно: русские налистники. К этому напитку просто идеально, угощайтесь — не пожалеете.

Я не знаю, как так случилось, но мыговорили за столом. Не просто молча ели для хорошего пищеварения, но и беседовали. Но, скорее всего, опять виновата была я — стала объяснять блюда, кратко рекламируя их, вызывала гостей на разговор, а даме вроде не принято отказывать. Ничего… при Малом дворе Карла и Ольги тоже не затыкали рот едой. Может это не так правильно, на так здоро во, но как уж есть.

Мы очень даже много говорили. Оживленно, заинтересованно… в том числе о котах, как ни странно, а все Мурка, непонятным образом просочившаяся в гостиную — уже порядком отъевшаяся, с гладкой блестящей шерсткой и царственной походкой. Я тихо велела убрать кошару пока та, чего доброго, не стала самозабвенно вылизывать под хвостом. В богатых немецких домах в это время тоже предпочитали держать не котов, а дорогие новинки — карликовых собачек.

— В кошках есть что-то таинственное и даже мистическое — делилась я знаниями, полученными от Даши: — Вот, к примеру, Ермилин день… он был 26 января. По поведению котов в этот день смотрят, какая погода будет дальше: если кошка свернулась клубком и прячет свою мордочку, то жди морозов; если в этот день они играют и катаются по полу — будет оттепель; если ходят по дому и как бы трутся о стены, то скоро разразится ненастье…

Меня внимательно слушали, задавали вопросы, уточняли...

— Наши старики говорят, что в несчастливом доме кошки не водятся, так что действительно — давайте хотя бы пытатаемся сделать наши дома счастливыми, — договорились мы до того, что я обещала будущих котят от Мурки не только королю, но и еще троим мужикам.

Все было замечательно и даже чудесно до тех пор, пока Вильгельм не вспомнил, уже уходя:

— Фрау Таис… доктор Земмельвейс — скоро вы его получите.

— Получу? — не совсем поняла я, — он согласился на переезд из Вены?

— Еще нет, но уже совсем скоро это случится, — просто объяснил Его величество. Так же просто, как о фрау Шлиман: — Его и раньше ни во что там не ставили, сейчас же по нашему поручению усилия в этом удвоились. Думаю, что в самом скором времени он примет правильное решение.

— Если к тому времени не попадет в сумасшедший дом — его-то ему и прочат, — пробормотала я в смятении.

— До этого не дойдет, не беспокойтесь. Я обещал его вам, и вы его получите — короли Вюртемберга всегда держат слово, — слегка пафосно заключил Вильгельм.

Горячительные напитки на столе также присутствовали.

Проводив гостей, я никак не стала отвечать на исполненные воодушевления замечания мужа, а принялась руководить уборкой гостиной, чтобы отвлечься.

Последнее время мы с ним… может и нечаянно, но опять сторонились друг друга. Не прекратили общение — наоборот, но сторонились физически, держась на расстоянии. Ко всему, он мог стыдился тех своих слез, своей слабости, недостойной настоящего мужчины, как они считают. Я же… а я так и не решила для себя — показалось или нет: он незаметно целовал тогда мои волосы. Было это прикосновение щекой или губами, я не совсем уверена, но где-то по ощущениям…

Если так, то и это могло быть просто благодарностью за понимание и сочувствие, а могло и… что очень вряд ли, учитывая его ориентацию. И это ни в коем случае не в укор — она вполне меня устраивала.

А вот ситуация с Земмельвейсом — нет.

Я слишком освоилась в этом змеином кубле, именуемом королевским двором, слишком очеловечила его хозяина. Временно потеряла ориентиры и забыла границы... периодически и регулярно, можно сказать, это делала. Но сейчас то ли это случайность… то ли мне специально указали на них? На то, что может быть всё. И в отношении меня в том числе.

Я могла надумывать сейчас, возмутившись их методами и испугавшись за невинного в общем-то человека. Паниковала, чувствуя здесь и свою вину, однако же... Этот то ли урок, то ли случайный сигнал учла и взяла себе на ум. Надолго ли хватит мне этой напоминалки, как и ума и терпения — вопрос. Но приложило хорошо так...

Санкт-Петербург засыпало снегом. Больше недели над столицей низко и тяжело висели серые тучи, сделав праздник Рождества Христова еще и настоящим праздником русской зимы. С неба сыпало почти не переставая — то влажными хлопьями, то острой секущей крошкой, когда мороз крепчал.

Вот и сегодня о ежедневной прогулке речи похоже опять не шло. Внизу в снежной круговерти суетились темные тени — зная о привычках императора, дорожки спешили убрать, но за небесной канцелярией понятно не успевали.

Деликатный стук в дверь заставил Николая отойти от окна и присесть за письменный стол — очередной посетитель, а значит работа. Дверь приоткрылась и в кабинет заглянул князь Долгоруков, буквально на днях пожалованный в императорские флигель-адъютанты. Бодро отрапортовал:

— Князь Алексей Федорович Орлов, Ваше императорское величество.

— На тон ниже, господин генерал-адъютант, — скривился Николай, — просите.

— Прошу прощения, — сконфуженно пробормотал мужчина и исчез из виду.

По-военному четко печатая шаг, в кабинет вошел преемник Бенкендорфа начальник Третьего отделения и плотно прикрыл за собой дверь.

— Есть новости из Севастополя, Николай Павлович. Прикажете доложить?

— Прошу присаживаться, — оживился император, быстро окинув взглядом плотную фигуру и взглянув с ожиданием в хитровато улыбающееся округлое лицо главного жандарма с озорными ямочками на щеках. С облегчением улыбнулся в ответ.

— Выражение вашего лица, надеюсь, соответствует новостям.

— Именно так, — кивнул тот, — мои новости никак не смогут вас огорчить.

— То письмо от Константина Николаевича... — согласился император, — ничего огорчительного в нем также не было, наоборот — весь отдается службе. Отчего и не жду плохого. Так что там нового?

— Господин контр-адмирал живо заинтересовался Амалией Сергеевной Волгиной, молодой вдовой некого Волгина…

— Не так важно чьей именно, — поторопили его, — и насколько он заинтересован?

— Пару раз был замечен в уединенных прогулках по городу, а на приеме, данном Константином Николаевичем местному обществу в ответ на приветственный, так и вовсе… открыл вместе с Волгиной бал, что говорит об особенном отношении. Тамошнее общество изрядно оживилось и обсуждает новость. Говорят весьма приятная на вид особа — светловолосая и с карими глазами. Хотя и со слегка подмоченной репутацией, в чем, впрочем, скорее не ее заслуга, а завистников — хороша ведь, да еще и не нуждается. После мужа ей остался…

— Это уже мелочи, — отмахнулся император, — все к лучшему — не станет строить глупых планов. Полагаете, Его высочество действительно увлечен? А что Штутгарт… как там всё обстоит?

— Письма оттуда Константин Николаевич получает, но они от сестры и ее статс-дамы Окуловой.

— Молодость бывает изобретательна в попытках замести следы, — задумчиво произнес отец, переживая за сына.

— Они и виделись-то пару раз и то при стечении народа или же под присмотром Ольги Николаевны. Все было достаточно чинно. К тому же... к тому времени дама была уже заметно в интересном положении. Подобное вряд ли способствует определенному интересу.

— Да как вам сказать, Алексей Федорович… — пожевал губами Николай, будто примеряя ситуацию на себя и свой семейный опыт: — Хотя в юности — вполне возможно. Рад, очень рад, благодарю вас. А что касаемо того моего поручения?

— На старинных чертежах форта указаны печи и ничего более. Не так давно вы одобряли прожект Михайловской батареи и должно быть помните его. По этому же подобию и там устроено, — отметил Орлов, — а что печной зев мал, так может топили угольной крошкой — кто знает?

— На Михайловской батареепечи служат для обогрева дежурных канонирских команд и вид имеют вполне привычный: зев изрядный, а металл не литой, а тонкий, катанный — быстро отдающий тепло. К тому же там печной вывод, а не кабели. А зимы ранее были значительно студенее нынешних, так что если там и печи, то особенные, — раздраженно отметил император, — то есть… не нашли, не справились, — постучал он пальцами по столу, — а что тогда с башней?

— Не могу сказать, — склонил повинную голову Орлов, — полагаю, следует слать туда знающего человека, как и просил Константин Николаевич. Есть еще одно, Ваше величество, и тут даже не знаю как излагать…

— Слушаю, — повысил голос император.

— По-прежнему ничего плохого, — поспешил успокоить его князь, — и также касаемо все того же бала — Его высочество принимал крымского губернатора с супругой и принимал весьма тепло. С ними же прибыли три представителя родовитых татарских фамилий, таких, как Ширин, Мансур и Аргин.

— И зачем заострять на этом мое внимание? — удивился император, — более сотни старинных дворянских родов России объединяют татарские корни. Те же Ермоловы, Ушаковы, Кудашевы, Куракины, князья Голицины…

— Их история уже достаточно стара, Казань давно представляет собой единое с Россией, в отличие от татар крымских, — не согласился Орлов, — сейчас они все еще главное население полуострова и будто бы относятся к нам с терпимостью, но это отношение никогда не было всеобщим и искренним, уверяю вас. Скорее над ними довлеет страх перед силой, которая всегда невольно рождает уважение.

— У Константина Николаевича был с ними разговор?

— Был и довольно долгий. В нем участвовали и Пестель Владимир Иванович, и вице-адмирал Лазарев, да и другие лица… в том числе Максимиллиан Лихтенбергский, прибывший к самому балу и выглядевший гораздо лучше прежнего. И еще одно — Пестель уступил Константину Николаевичу своего подчиненного и теперь у того в личных адъютантах некий пехотный лейтенант Ахтырцев Виктор Арсеньевич.

— Пускай. Константин Николаевич умеет выбирать людей в свое окружение, но вы присматривайте, присматривайте там за ним. Слишком уж споро взялся, — чуть растерянно улыбался Николай, глядя на Орлова: — Посмотрим, что из этого получится.

— На этом у меня и все, пожалуй, Ваше императорское величество. Разрешите убыть?

— Благодарю. Ступайте, — уже думал Николай о своем.

Откинувшись в кресле, рассеянно оглядел привычные завалы на столе...

Рядом с ним были доверенные лица — не без того, но всю бюрократическую лапшу он давно уже привык пропускать через себя. Многочисленные департаменты буквально погребали его под грудой деловых бумаг, и с полным основанием он иногда со смешком называл себя «каторжником Зимнего дворца». Буквально задавленный бесконечной бюрократической работой, в одно время почти решился создать нечто вроде личного секретариата, но…

Еще помнился постоянный личный секретарь брата Александра генерал Аракчеев — человек безусловно честный и невероятно трудолюбивый. Своей незаменимостью для императора и якобы огромным влиянием на него вследствие этого, он вызывал практически всеобщую ненависть. Хотя был всего лишь верной, надежной и трудолюбивой «рабочей лошадью», разгружавшей императора от многочисленных деловых забот.

Сам Николай никогда не имел штатных личных секретарей, лишь порученцев-адъютантов и все еще надеялся на отдачу от министерских. Беззаветно преданных, подобных Аракчееву, не нашлось, да и не хотел он от кого-то зависеть. Александр позволил себе это и в конце правления совсем потерялся, когда верный слуга покинул его — любовницу генерала, как оказалось, склонную к садизму, убили в его имении. Когда слухи об этом разошлись, держать Аракчеева в должности стало и вовсе невозможно.

Аккуратно отодвинув стопку бумаг, Николай достал и разложил перед собой письмо Кости. Для него оно было чем-то… из числа немногих радостей, скажем так, которые еще перепадали на его долю от жизни. Он перечитал это послание уже множество раз, чувствуя при этом легкость на душе и даже подъем сил.

По-юношески сумбурное, полное великих прожектов и мечтаний, письмо выглядело немного наивным, но было насквозь пронизано абсолютной верой в него — отца. В его понимание, советы и помощь. А еще в нем чувствовалось желание помочь. Разве мог он после такого отказать Кости? Хоть в чем-то.

Все начинания сына были разумны, но, чтобы показать себя в деле, им требовалось время. Больших финансовых вложений ни одно из них также не требовало, разве что постройка паровиков в будущем. Но и здесь сын проявил сметку и хозяйственное соображение:

«…Создать полностью металлический корпус мы пока не сможем. К сожалению, на данный момент технически неисполнимо. Следовательно — броня…» — в который раз перечитывал отец.

Жаль, но вернуть все деньги из Великобритании не получится — уже идет постройка паро-фрегата «Владимир» и скоро он войдет в Черное море, пройдя Босфор под британским флагом.

А сколько-то обязательно своруют. Не министерство финансов — сейчас его возглавлял граф Вронченко, фигура, по сути, номинальная. Назначение это было поспешным, но на тот момент Николай не видел другой кандидатуры — не доверял никому. Вскоре выяснилось, что и этот не годен — попросту ничего не делал. Министерство стояло, не предпринимая ничего для своего развития, дефицит бюджета из года в год увеличивался. Так и получилось, что государственным бюджетом в большей степени распоряжался он сам. Но «корабельные» пойдут через Морское министерство, а там Меньшиков, который своего не упустит.

Денег в стране не было. Ситуацию усугубляли неурожайные годы, повторяясь с периодичностью в 6–7 лет и продолжаясь по два года подряд. А поскольку сейчас Россия торговала в основном зерном…

Нет, в начале века Урал вышел на первое место в мире по производству меди и чугуна. Но потихоньку начал терять это преимущество, несмотря на богатые залежи высококачественных железных руд. Россия, как всегда, медленно запрягала, цепляясь за уже достигнутое. Ничего не предпринималось для усовершенствования. Уже было дешево и удобно, вот и пользовались с какой-никакой выгодой тем, что есть.

А зерно практически все шло через Одесский порт…

Можно бы восстановить Балтийский хлебный путь, но основное производство зерна было как раз-таки в южных и западных губерниях, а это ближе к Одессе. Доставка зерна телегами к балтийским портам затянулась бы на месяцы и получилась воистину золотой.

Одесса… золотое дно. Одно дело вынужденно закрыть глаза на воровство, когда оборот с продаж составляет 153 миллиона, другое, когда всего 117. Срастание греческой и еврейской преступных группировок с верхушкой флота дало свои плоды. Хорошо — флот удалось спасти, но в Одессе сейчас шла своя война и даже случались еврейские погромы. Греки были недовольны распределением влияния — семьи Эфрусси и Рафаловича практически подмяли под себя всю хлебную торговлю. В таких обстоятельствах своих, честных государственных чиновников на таможню не посадишь — жаль людей, потравят… Или перекупят, что скорее.

Флот устоял. Лазарев тверд, несговорчив и груб, но честен. В свою очередь император сделал все, чтобы поддержать его. В том числе назначил его в свиту с присвоением звания генерал-адъютанта, повышая авторитет. Кроме того, высочайшим повелением запрещено было впредь давать подряды на постройку военных пароходов купцам-евреям. И больше того — евреям запрещалось жить в Севастополе и Николаеве, имеющим статус военных портов — те стремились прибрать к рукам абсолютно все и часто преуспевали в этом.

Сцепив зубы, до недавних пор он терпел в Государственном совете Грейга и даже стал крестным одному из его сыновей — при все возрастающем дефиците бюджета России требовались кредиты и займы, которые она брала у банкиров — Ротшильд, Штиглиц, Рафалович, Эфросси… читай — Грейг. Замкнутый круг.

Душно…

Николай ослабил на шее мундир, убрался на письменном столе… абсолютный педант, он мог часами наводить порядок и не терпел, если даже какая-то одна мелочь лежала не на своём месте. Закончив с этим, решительно двинулся в сторону выхода — требовался воздух.

Постоял, принимая снег в лицо и остывая кажется даже внутри, подумал. И, загребая снег сапогами, пошел по привычному прогулочному маршруту. Коротко бросил в сторону застывших с лопатами людей:

— Оставьте. Потом.

Рутина, тяжесть, безысходность…

Император прекрасно составлял карты и разбирался в фортификации, а вот дипломатию и стратегию раньше считал не слишком важными направлениями. Может в этом состояла его ошибка?

Он пытался привлечь Сашу к правлению. Понимал как это трудно, поэтому сделал для него все, что мог и даже то, чего не мог позволить себе — создал Секретный комитет из четырех доверенных и умных людей в помощь, поддержку и наставление. Но вот опять к Александре Федоровне доходят слухи о «тревожном явлении» — вновь цесаревич принялся за свое. Постоянные роды подорвали здоровье его жены и вот уже — «мне душно с ней».

Саша слишком часто влюблялся и все не в тех. Назидания отца — «…тебя Бог поставил так высоко, что ты себе не принадлежишь. Победи свою страсть другою благороднейшею страстью — быть во всем слугой своей родины…» выслушивались, но, как руководство к действию, не принимались.

Костя же не был подвержен страстям, но и он едва не попался в любовную ловушку. Одна только мысль о бывшей фрейлине Шонуровой вызывала в Николае Павловиче глухое раздражение. И не только тем, что она ни в какой роли не подходила Косте, но еще и в связи с тем ее спичем — об эфире.

Об открытии дополнительных исследовательских лабораторий при университетах Николай не жалел ни в коем разе — подобное случилось только единожды, когда он основал Пулковскую обсерваторию. И тогда, и сейчас эти начинания принесли ему только удовлетворение. Новые физические и механические исследования также обязательно дадут пользу, вот только, чтобы получить ее в практическом применении, опять же потребуются деньги.

Шляхтич Кульчиньский смог разве что показать соединение, дающее импульс на металлизированное стекло шкаликов. Но импульс слишком слабый, чтобы использовать его даже для освещения помещений, не говоря уже о самодвижущихся повозках. Теория потребления эфира еще не разработана и неизвестно когда это случится, да и случится ли вообще. Пока ясно одно — все зиждется на вибрациях, которые вызваны притоком атмосферного электричества и преобразуются в механические колебания. При более мощной передаче заряда «шкаликами» не обойтись — понадобятся провода. А то и кабели… и не об этом ли та самая башня в Севастополе?

А провода и кабели, это усиление добычи меди и новое производство, на которое денег — нет! Так не дешевле ли оставить свечи и кареты?

Шонурова слишком… вовлечена в жизнь — в широком смысле этого понятия, слишком жива умом и не видит пределов положенного женщине. Она никогда не стала бы для Кости той поддержкой, какой является его мать — не соответствует своим происхождением. И серой мышкой, ожидающей в постели, как Нелидова, она также не смогла бы быть. Таисия Алексеевна Шонурова являет собой чистый яд, заполнивший бы собой и затмивший для Кости все вокруг. Эта женщина самый неудачный предмет для первой влюбленности из всех возможных.

Она опасна… была, к счастью. И просто замечательно, что болезненное увлечение сына сходит на нет.

Вернувшись и отогрев руки, император сел писать ответ в Севастополь. На свежем воздухе мысли упорядочились, нервное состояние уходило, в содержимом письма речь шла строго о деле. К примеру — Тотлебен или же Чернявский? Оба чрезвычайно талантливы, но раз Костя желает фортификатора с русской фамилией… так тому и быть.

Еще же Шкурятин и его изобретение… Охлаждающий кожух позволял изготовить ствол "пулемета" из обычного железа, но вот ударно-спусковой механизм, если действительно принять за возможное нагрузки до шестисот выстрелов в минуту… Здесь нужна самая крепкая сталь, а это Пруссия и опять деньги.

И в сложностях с финансами также пришлось признаться сыну, кратко объяснив азы хлебной торговли и доставки зерна в порты — хотелось понимания.

Император сам еще не понимал…

Он даже не пришел к конкретной мысли, ее еще и не брезжило, но… Что-то внутри тянуло и требовало — Костя молод, умен и энергичен, и он должен, просто обязан знать не только о делах флотских. Когда-нибудь станет настоящей опорой брату… и здесь та самая мысль попыталась пробиться, вызывая головную боль. Мужчина болезненно поморщился, растирая лицо ладонями — слишком устал.

Слишком. Устал.

Жизнь и служба Константина в Севастополе понемногу входили в накатанную колею. Все как-то решалось — лучше или хуже, но определенные этапы новой жизни постепенно, один за другим, оставались за плечами.

Верно сказано — все проходит, пройдет и это…

Вряд ли Соломон имел в виду вещи приятные, скорее и там речь шла о неопределенностях или страшных разочарованиях — Костя еще не решил. И в который раз уже напряженно обдумывал это, подставляя лицо влажному ветру.

— Константин Николаевич, не желаете ли в каюту — совсем ведь вымокнете? А я велю чаю подать — согреемся.

— Благодарю, Сергей Григорьевич… а, пожалуй, не откажусь, — смахнул Костя с лица соленую влагу и изобразил улыбку, поворачиваясь к капитану «Сизо поля».

Чувствовал себя виноватым — бездельником, отвлекающим того от дел. Пользы в адмиральском присутствии на борту фрегата как не было на данный момент, так и не предполагалось в дальнейшем. Он всегда знал это, но настоял на участии в походе — будто бы в порядке ознакомления с порядком службы.

Море всегда лечило его, приводя в спокойное расположение духа, здесь хорошо думалось, вот и сейчас он размышлял, соображал, искал объяснений. Мысли все еще напрашивались не то, чтобы хорошие, но то в уме… Сердце их не принимало, предпочитая верить Таис — ее глазам, голосу, романсам, нежным рукам, поцелуям. Костя невольно облизнул губы — соленые…

Все дело в простом совпадении — так ведь? Но за столь короткий период и целых два их? Бывает и так! — кричало сердце. Чего только не бывает…

В составе черноморской эскадры "Сизополь" участвовал в практических зимних плаваниях. В холодное время года штормы были частым явлением, потому далеко не ходили — к примеру, серьезное крейсерство к Кавказскому побережью всегда планировалось на летний период. Сейчас же просто штормовая выучка, что обычно ненадолго. Но ему и достаточно… Просто дать взгляду отдохнуть на бесконечности темно-сизого простора, прогоняющего над собой белые буруны; вдохнуть морской воздух пополам с соленой водяной пылью, заглушить дурацкие мысли шумом волн и свистом ветра в снастях…

Давно отгремел ответный бал, данный Великим князем городу. Теперь Севастополь ждал Рождества, радостно готовясь к зимним празднествам.

Тогда все прошло замечательно — устройство приема, общее настроение, музыка, состав гостей, угощение, сам бал. Все было, как он и ожидал. Открывал бал с Волгиной, предупредив ее о своем намерении заранее, запиской. Кружа женщину в вальсе, с улыбкой проговаривал вещи может и жестокие, но необходимые:

— Вы достойны большего, чем прозябание здесь — оно плохо закончится для вас. И эти выводы основаны не столько на моем мнении — я слишком мало знаю вас, Амалия Сергеевна.

— И что же мешает?.. Вы расспрашивали обо мне, собирали слухи, Константин Николаевич? — чуть прищурившись, с улыбкой отвечала дама, держа лицо — толпа внимательно отслеживала каждый их жест, да что там… казалось, что и каждый взмах ресниц.

— Расспрашивал, не интересуясь подробностями. Результатом стало мое личное расположение к вам… по сути объявление вас хозяйкой бала. Надеюсь, вы используете это на всю катушку, Амалия Сергеевна! — лихо крутанул он женщину, склоняясь к ее лицу: — Но для этого вам лучше совсем уехать отсюда, потому что продолжения, которого все станут ожидать от нас, не последует. Поступите разумно, а я хоть сейчас готов купить ваш дом, — вот прямо сейчас и пришла в голову идея, — дам за него хорошую цену.

— Дайте мне месяц, Константин Николаевич. Если в течении этого срока ваше… самопожертвование не даст своих плодов, — горько скривились женские губы, — то так тому и быть. Много за дом я не возьму.

— Цена будет справедливой, — обещал ей Константин.

Наблюдая красивую молодую пару, кружащуюся в вальсе, никто в зале и представить не мог, о чем, мило улыбаясь друг другу, говорят молодые люди.

Уже через месяц вдова Волгина опять вышла замуж. Совсем нестарый еще и приятный внешне вдовец из обеспеченного купеческого сословия быстро очаровался женщиной, вызвавшей интерес Великого князя. Ему пришлось поспешить с предложением — у Амалии Сергеевны появился выбор.

Сам Костя слегка огорчился в связи с таким поворотом — вопрос с постоянным жильем так и не был решен. А жаль — тот дом мог свободно принять в себя и Максимилиана, они совсем не мешали бы друг другу. Гостиница не подходила для его проживания — были нюансы.

— Там удивительно, Кости, — с восторгом вспоминал герцог Лейхтенбергский и Наваррский, князь Айхштеттский и третий принц де Богарне: — Прекрасные развалины старинной крепости, целые рощи древовидного можжевельника, живописные бухты с гротами — безлюдное и совершенно романтическое место! Всего-то несколько семей возделывают виноградники, а близлежащее поселение Судак также почти пустынно. Ты был прав, отослав меня туда… нет места более солнечного, а бухта мелка и прогревается настолько, что купальный сезон я завершил вот… буквально в середине октября.

— Но я отправлял тебя не в Судак, Макс, — с улыбкой возразил Костя.

— Да, так и есть, — подхватил тот, — но в дороге я разговорился с местным татарином. Мой кашель то ли огорчал его, то ли мешал спать, — коротко хохотнул мужчина, — а может он решил, что сможет на мне заработать. Я и на самом деле оставил там изрядно денег — его старший родственник лечит травами и не только. Там есть узкая полоса берега — едва десятая часть версты в длину, а шириной и того менее… Пляж, покрытый антрацитово-черным песком, Кости. После севера трудно было привыкать — в августе жары стояли сумасшедшие, а старик держал меня в этом песке часами, притеняя от солнца только голову. Нагого зарывал, в одной набедренной повязке, даже без подштанников — я не выдерживал порой и срывался в море. А потом меня опять засыпали по самую шею. И будто бы там все так лечат свои кости, но старик решил, что и мне должно помочь. Прибрежные татары. А кто-то из его женской родни замужем за горными и присылает оттуда травы, растущие на яйлах. Поначалу я и внутренности, казалось, выплевывал вместе с кашлем, — поморщился Макс, загорелый почти до черноты и коротко кашлянул, взглянув виновато:

— Не совсем еще и прошло, но меня нагрузили этим песком — несколько ведер… и велели соорудить на зиму лежанку с подогревом. Советовали греться в нём, а еще насы пать рядом изрядно соли, прогревая и ее также. Полагаю, чтобы организовать сходство с тем местом… там с краю ска лы и сильный прибой — в пыль, а не брызги. Я дышал им и просолился, кажется, весь. Еще бы трав добыть — их немного у меня, но имеется список. Я благодарен тебе! — как-то… отчаянно взглянул он на Костю и добавил со всей искренностью: — Готов уже работать, ужасно устал от безделья. Что у тебя есть для меня?..

О, у Кости было для него… но вначале следовало заняться его обустройством и продолжением лечения, раз болезнь не отступила полностью. Гостиный дом, где жили сейчас оба, для этого не годился, нужен был свой.

Этот человек был дорог ему. Вместе с его приездом не просто друг появился рядом, он чувствовался братом даже в большей мере, чем Саша. С ним можно было говорить обо всем на свете — обо всех своих прожектах, сомнениях, предположениях и даже о Таис. Но с этим Костя не спешил, хотя сам мужчина заявил ему откровенно и прямо:

— Мне нужна будет женщина здесь, не подскажешь, на кого следует обратить внимание?

— Получишь авансы на балу, сам и решай, — усмехнулся Костя. Было бы и у него все так просто.

С нужными же травами все решилось — в разговоре с татарскими мурзами, которых Пестель пригласил на бал с подачи Миши Дубельта. Это были представители трех самых лояльных к российской власти родов. Речь даже зашла об организации нового гвардейского крымско-татарского эскадрона для службы непосредственно в самой губернии.

— Отчего бы и нет, раз уж изъявлено подобное желание? — обрадовался Пестель. Но и он, и прочие участники разговора смотрели при этом почему-то на Костю.

— Не думаю, что Его величество станет препятствовать подобному начинанию — высокие награды, полученные четырьмя крымско-татарскими полками за участие в боях Отечественной войны, свидетельствуютза такое решение. Хочется надеяться, что служба ваших людей, господа… — чуть склонил он голову в сторону мурз, — в Крымской губернии будет такой же мирной, как и у ваших земляков, ныне проходящих службу в Петербургском лейб-гвардии эскадроне.

Потом последовал разговор с Пестелем наедине. Костя интересовался:

— Почему Дубельт говорил якобы даже о притеснениях местных татар со стороны властей? Неужели подобное существует?

— Мною лично конкретных действий подобного рода не предпринималось. Местная знать еще с момента присоединения активно привлекалась и на военную, и на гражданскую службы дабы облегчить интеграцию старожильческого населения в общеимперское пространство.

— Отчего же численность их в органах правления Таврической губернии так невысока? — удивился Великий князь.

— Они и правда служат лишь по выборам от дворянства, немногие военные чины — в Петербургской лейб-гвардии, — невозмутимо пожал плечами Пестель, — доступ же в дворянские опеки, нижние и верхние земские суды с сорокового года для них действительно закрыт, за небольшим исключением. А до этого большинство выборных мест местного правления было занято как раз-таки мурзами. Одной из причин теперешнего ограничения является низкий уровень образования — многие плохо знают или же вовсе не знают русского языка и канцелярского порядка. Это минимальные требования и их нужно исполнять.

— Почему не озвучить им эти причины прямо?

— Обидятся, Константин Николаевич. Прямо здесь ничего нельзя — восток… Но Михаил Леонтьевич уже работает в этом направлении со всем дипломатическим искусством, коим владеет в совершенстве. Как видите, первые плоды уже имеем… Но и здесь не все так просто — решение создать эскадрон по подобию русских казачьих, скорее всего принято на случай, если когда-нибудь появится высочайшее решение о рекрутской повинности в отношении местного населения. А так она исключается, — усмехнулся мужчина, — но пускай хоть так. Служба вынудит и язык выучить, и нужные навыки приобресть, было бы желание.

После того бала Константин и Максимилиан стали постоянными гостями в семье Лазаревых. Вечером каждой пятницы их ожидали, чтобы вместе поужинать в семейной обстановке и ни разу эти визиты не были пропущены без серьезной на то причины.

Жена адмирала Екатерина Тимофеевна оказалась милейшей молодой женщиной и дочерью Архангельского губернатора. На одном из Петербургских балов, будучи уже командующим Черноморским флотом, Лазарев встретил девушку на 24 года младше себя и на следующий день просил ее руки. Его предложение было принято. Самой девицей или ее отцом — неизвестно, но Костя видел, что брак этот получился счастливым. Находиться в их доме было… тепло.

А еще говорили, что после женитьбы характер адмирала значительно смягчился, и Костя боялся даже представить себе, каков он был до этого.

Сейчас Лазарев уже безоговорочно принял его в свое окружение. Повлияла ли на него жена, признавшаяся Константину, пригласившему ее на танец:

— Удивляюсь мудрости императора и благодарна ему безмерно… Вы примете нужный опыт, а заодно снимете с Михаила Петровича часть тягот командования. Не устаю говорить ему об этом, требуя большего отдыха.

Или же лед их отношений тронулся, когда Костя впервые в порядке обсуждения заговорил о своем намерении ходатайствовать о сокращении комплектов офицерской морской формы. Лазарев промолчал на это, но…

Мир тесен — Екатерина Тимофеевна оказалась двоюродной сестрой Корнилова, а тот в свою очередь приходился родственником Михаилу Лермонтову, о чем можно было и самому догадаться — поражался Костя своей невнимательности — тот похож был на поэта и очень сильно.

Жизнь налаживалась. Костя ждал ответа отца и письма от Таис. Особенно — письма Таис.

А дождавшись, погрузился в эмоциональный шок.

Нет… вначале он ожидаемо пробежался взглядом по строкам, отыскивая сугубо личное. То самое, чего так ждал от нее и дождался к своей радости — будто подслушав, Таис озвучила его тайные мысли об их близости, также желая большего. Он несколько раз перечитал ее слова после «Целую тебя» — тайные, откровенные, предназначенные только ему одному. Прикрыв глаза, переживал внутри себя целую историю — с воображением все было в порядке, а картинки той жаркой ночи еще не успели затереться временем. Перечитывал опять и опять, улыбался счастливо… наконец-таки нашел в себе силы уделить внимание остальному в письме.

Что увидит там много неожиданного, даже не сомневался. Патроны? Над тем, откуда мысль о них пришла к Таис, даже размышлять не стал — уже знал, что та непохожа ни на одну из женщин и мыслит странно, удивительно, а порой и просто невозможно. Взять хоть тот же пулемет… К всплескам идей, неприсущих женскому уму и периодически озаряющих ее хорошенькую головку, он уже почти привык. Поэтому и идею с патронами принял почти спокойно — путем логического размышления и он сам, и Шкурятин... со временем оба пришли к пониманию их устройства. Согласуясь с конкретно поставленной задачей, это оказалось нетрудно.

Но дальше... «снаряд» — что именно она имела в виду? Ибо обычно снарядами назывались ядра, бомбы, картечь, картечные гранаты и шрапнели. Все, снаряженное для стрельбы. При чем здесь форма метательного устройства и о котором из них речь? Если и был здесь какой-то смысл, все равно мысли Таис о подобных вещах казались уже слишком… заумными? А это нечаянно раздражало, невзирая на чувства, которые Костя к ней питал. А дальше так и вовсе…

Нет, вполне могло иметь место совпадение... так же?

Недавний разговор об исключительном влиянии на адмирала Грейга женщины — той самой Юлии Михайловны и невольная ассоциация, проведенная им самим, еще слишком живо помнились.

Он и Таис. Ее влияние на его решения. Оно также имело место и оказалось неожиданно сильным. Не последнюю роль в этом сыграла его мужская увлеченность ею — следовало признать это. Но он быстро нашел тогда оправдание ей и себе — общая благородная цель, и постарался забыть о сомнениях.

Но только до этого письма.

Потому что дальше она упоминала о промышленниках-евреях и советовала привлечь их к стратегически важным государственным делам.

«Сторонники… соучредители… будут потом допущены в общество…»

Татары, евреи, греки, шотландцы… дело не в национальной принадлежности, сейчас речь шла о конкретном преступном умысле сплоченной группы людей, ощутимо подрывающей благосостояние государства. И именно сейчас наиболее преуспели в этом одесские купцы-евреи. И почему-то именно сейчас о них замолвила слово Таис…

Что это — женская глупость? Зачем вообще она суется в это? Как и в особенности высадки десанта. Откуда ей знать о подобном, почему считает, что разбирается во всем этом и даже имеет право давать советы? Это даже не изобретательство, к коему у женщин могут быть способности, а внутренняя политика государства и вопросы военной тактики. И почему — именно сейчас, Господи?! Когда он только-только окунулся во всю эту преступную грязь и всей душой ужаснулся ей?

Болела голова. Константин не знал, что с собой делать. Напиться? Но отрезвление когда-нибудь наступит, а вопросы никуда не денутся. Поговорить об этом с кем-нибудь? Не с кем — Таис его тайна, она сама этого хотела.

Он не хотел верить, отказывался… что ее советы продиктованы кем-то со стороны. И в глупость ее верить не хотелось — это стало бы глубочайшим разочарованием. Признать ее было равно потере всего, что он чувствовал к этой женщине.

И то еще, как спокойно и рассудительно отдавала она его другим с единственной просьбой — на дать ей об этом знать. Разве может так… человек любящий? Заботящийся о его удобстве — да, но — любящая женщина?!

Пожалуй, это окончательно и добило.

Несколько дней он не прикасался к письму. Убрал его с глаз и постарался забыть… не получилось. Сел потом разбираться по каждому пункту — по порядку, заставив себя отмести в сторону тот факт, что письмо написано женщиной.

Только разум, только холодная логика.

Разложив на столе карту Крыма, долго изучал ее применительно к выкладкам Таис об отражении десанта. Опять же, посоветоваться об этом было не с кем — пулемет, пока он не состоится или идея его не будет отметена, является государственной тайной. И приходилось признать… он старался быть объективным и признавал, что да — грамотно организованные огневые точки подобной мощности смогут предотвратить высадку. Да просто потому, что такого не ожидают! Но только при условии, что подобная скорострельность окажется реальной… а это пока еще не факт — только предположение. Строить же оборонительную тактику только на предположении нельзя, невозможно.

Дальше… форма метательного заряда.

Вполне. Обтекаемость его обязательно даст меньшее сопротивление, а это повлияет на дальность выстрела. Но под такой заряд и орудие потребуется другое. А это проектирование, поэтапная разработка, строительство производства. Траты и время.

Что еще?

Железная дорога в Крым. Она просто не представляет себе масштабов подобного проекта! Это не то, что не к нему… это даже не к отцу — к Господу-Богу.

А дальше она пыталась оправдать свою попытку лезть куда не следует. Получилось неубедительно, насколько он ее знал…

Поход в море должен был отвлечь, хоть как-то помочь. Сейчас он нуждался в любой, малейшей помощи — внутренне метался и злился. На нее, на себя, на расстояния. Глаза в глаза… и он сразу все понял бы. А так… вечерами умирал внутри, пряча это от чужих глаз. Утром все казалось не так страшно, и опять он искал объяснения и оправдания Таис.

И не находил их... может быть — пока?.. Хотя и хотел этого больше всего на свете.

До воскресенья оставалось два дня и оба я прилежно постилась. Пост не был наказанием себя, просто я готовилась к исповеди.

Исповедовали до начала службы, я и подошла пораньше. Слишком, пожалуй, рано — не рассчитала. Еще продолжалась ночь и Новый замок только-только просыпался — в полутемных коридорах тенями сновала прислуга, звучали тихие голоса, шаркали подошвы…

Церковная дверь не скрипнула, но из-за моей спины потянуло сквознячком, склонившим на сторону огоньки свечей, теплящихся под образами. Священник уже начал… или еще не закончил читать вступительные молитвы, которые они всегда читают перед Литургией. Я едва не чертыхнулась, понимая, что мешаю и испуганно перекрестилась.

Но фигура в церковном облачении никак не реагировала, стоя перед Царскими вратами ко мне спиной и продолжая:

— Боже, очисти мя грешнаго и помилуй мя-а… — чуть помолчав, священник продолжил: — Царю небесный, утешителю, души истины…

Почти песенный речитатив навеял... и я молча пропевала вместе с ним продолжение: — Сокровище благих и жизни подателю, приди и вселися в ны…

Одна из молитв, которые я знала назубок, хотя ни разу не уверена — смогла бы проговорить ее, а не пропеть? Она из того самого музыкального альбома Оптиной пустыни и была прослушана в дороге бесчисленное количество раз. Исполнял ее Весенний Лель, как я назвала его для себя. Напев, вдохновенно пропеваемый чистым, транслирующим внутреннюю радость голосом казалось звучал в ушах и сейчас.

И то ли вспомнилось — то и там…

Но в глазах защипало, а потом так и вообще… придерживая живот, я брякнулась на колени и на какое-то время выпала из жизни. Но вступительные молитвы наконец закончились и на голову мне опустилась епитрахиль.

— Облегчи душу перед Господом.

— Грешна, Господи, — хлюпнула я носом и в очередной раз вытерла его платочком: — По моей вине страдает человек. Тяжко страдает. Из-за моей непродуманности, недомыслия и… и грубости тоже. Я дура такая, Господи-и-и, — провыла я и замолчала, опять давясь слезами.

— Это все? — осторожно поинтересовался священник.

— А разве мало? — поразилась я, — я безответственно сглупила, и теперь страдает невинный.

Прочитав надо мной разрешительную молитву, он дал целовать крест и отступил в сторону, давая проход к Евангелию — на колени я рухнула прямо у входа.

В голове образовалась тихая такая пустота, как всегда после выплаканных слез. Нервный срыв — понятно… Прослушала Литургию, стоя в уголке, чтобы не мешать никому, немного посидела… подходила к причастию, как и положено.

Мой прибитый вид говорил сам за себя и после службы ко мне не подошли ни Ольга, ни Анна Алексеевна.

— Рассказывайте, — присел рядом со мной Базаров, когда мы остались одни.

И я рассказала. Спокойно уже, без ненужных воздыханий и слезливости.

— Вена… — задумался священник, — а клиника, говорите, как называется?

Я ответила, глядя с надеждой — придумал уже что-то?

— Не стану покамест ничего обещать, — медленно кивнул он, раздумывая: — Вам не следует казнить себя, все еще обратимо, так ведь? Обратимо… Ступайте, Таисия Алексеевна, с Господом вы примирились, примиритесь и со своей совестью, отпустите уже свой грех, — благословил он меня и… собственно, и все — я спустилась к карете. Села в нее и уехала домой.

Сказать, чтобы совесть моя совсем замолчала, не скажешь, но… таки действовало.

С аппетитом поев, я глубоко вздохнула, настроилась и занялась делом — села за проект детской коляски. Фредерика пока не привлекала к этому делу — нужно было продумать основу конструкции, и чтобы она не вызвала ненужных вопросов своим передовым видом.

Сложность здесь, собственно, представляли только колеса — действительно сложный инженерный продукт на это время. Трясти дитя по брусчатке на голых ободах, значило применить к нему пытку. Пружинной или ременной амортизации будет недостаточно, нужен резиновый бандаж на колеса. Да и сами они… тот же обод, не говоря уже о спицах — деревянные склонны к растрескиванию, а металлические к коррозии. Второе все-таки предпочтительнее, так как долговечнее… — закусила я кончик карандаша.

Как устроена шина, я знала. Все знают: сама основа — камера… пускай на это время — парусиновый корд, пропитанный каучуком, раз эластичной синтетики еще нет. Ну и наружное покрытие — защита от повреждений.

Автомобили на похожих шинах появятся только ближе к концу века. Меня же устроили бы и самые примитивные, не пневматика — вес автомобиля и детской коляски не сравнить.

На следующий день я направилась в банк, который давно уже был для меня чем-то вроде справочного, а после него и в "патентное бюро". Справку обещали найти в течении недели, но я щедро оплатила срочность и, пообедав в неплохой ресторации рядом с чиновным учреждением, через пару часов узнала, что такое изобретение, как шина, уже существует.

Звучало так: «усовершенствованное колесо для повозок и других передвигающихся объектов» авторства шотландского изобретателя Роберта Уильяма. Он и опередил-то меня всего на два года… но патентовать шины я и не планировала.

И к лучшему, меньше вопросов. Настроение потихоньку выправлялось. Вчерашняя исповедь это или погода способствовала — сухо, ясно, небольшой плюс. Воздух свежий, хоть пей его даже в центре города. Небо синее-синее…

Повеселела и тут же потухла, даже не дойдя до угла, за которым ждала карета.

К той же ресторации, которую я покинула — часа не прошло, подъехал открытый наемный экипаж. Бодро выскочив на тротуар, Фредерик помог выйти из него молодой, прилично одетой женщине. Что молодой, понятно было по тому, как она двигалась, лицо скрывали поля капора. Мой муж галантно предложил ей руку и пара скрылась за дверью, аккуратно прикрытую за ними швейцаром.

Нежданчик... если по Светке. Он самый и есть…

Уже сидя в карете, я обнимала и поглаживала разволновавшийся вместе со мной живот и соображала — по идее ничего страшного не случилось, даже наоборот.

Благодаря мне Фредерик стал на путь исправления и продолжает… скажем так, исправляться. В правильную сторону движется. Но как-то… слишком демонстративно. Слухов не хотелось бы. Дядюшка Вильгельм понятно только обрадуется — ну, а как? Тоже ж мужик был, погулял свое. Я же… цеплять рогами дворцовую лепнину на потеху всем знающим нашу семью было как-то не комильфо.

Я растерялась, наверное и не совсем понимала, что чувствую. Старалась отнестись к новости легко, с юмором. Но неприятно было — факт, и даже очень неприятно. Радоваться за мужа не получалось — эта ресторация популярна в городе и их обязательно увидят. Уже подъезжая к дому, понимала, что по фигу мне на реакцию опчества — смешки, пересуды… Не волнует. Обижало наплевательское отношение конкретного человека.

Понятно, что рассказывать ему о своей задумке с коляской я не стала, хотя и собиралась сделать это вечером. Показать рисунки, чертежи, посоветоваться… Решила, что в свете последних новостей не стоит оформлять патент на него. Наш развод оговаривался и раньше, но теперь, скорее всего, он случится сразу, как только ребенок получит фамилию. А патент… ну что — патент? В Германиях хоть и не уравняли еще женщин в правах с мужчинами, все-таки мыслили уже более прогрессивно, чем в той же России.

Пробьюсь? Ну… хотя бы попытаюсь.

Кое-как выдержав семейный ужин, сослалась на усталость и сразу поднялась к себе. Понятно, что первый шок от понимания новых реалий нужно было просто переждать — не так и больно по мне ударило, но с патентом к утру я определилась окончательно.

Через неделю где-то сидела за столом в Отделе по полезным новшествам при Королевском департаменте торговых дел. Именно этот орган проводил экспертизу и выдачу патентных заявок. Как мне разъяснили, патент должен являться «неочевидным» — не общеизвестным то есть, а еще обязательно полезным. Сроков, ограничивающих его действие, не существовало, но изложить его я должна была так, чтобы «применение его на практике было доступно не только уму изобретателя». Значит четко и понятно изложить.

Экспертиза не предполагала ограничения по времени. Заявку могли рассматривать сколько угодно долго.

Веер нервно затрепыхался в моей руке.

— Но мой ребенок вскоре появится на свет! — возмутилась я, — и его здоровье будет напрямую зависеть от регулярности прогулок на свежем воздухе.

— А разве устройство, имеющее название… «детский экипаж» — заглянул чиновник в описание, — так сразу и появится — одновременно с вручением вам патента, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? Экипаж предстоит еще изготовить и уверяю вас — желающих заняться подобным так быстро не найти.

— Отчего же? — уверенно расправила я плечи, — производство детских экипажей будет налажено в Великом герцогстве Саксен-Веймар-Айзенах в мастерских самого Карла Цейса.

Помолчав довольно долгое время, но вникнув-таки в сказанное, дяденька в мрачном сюртуке и нарукавниках спросил наконец:

— Простите... а Карл Цейс?..

— Величайший ученый и механик, создатель самого современного микроскопа, — отрапортовала я.

— Но тогда направленность его мастерских не соответствует заявленному вами изобретению. И, кроме того… патент будет отозван, реши вы регистрировать его где-либо еще, кроме Вюртемберга.

— Но на его основании я же могу открыть производство в другой стране? Мастерские Цейса в Йене в этом плане меня вполне устраивают.

— Право открыть производство у вас действительно имеется… — растерянно пожевал губами чиновник.

— А если это будет совладение… совместная с иностранцем собственность? — деловито уточнила я, — не хотелось бы нарушать закон.

— Вероятно… — потер он лоб с мучительным выражением на лице, — оставлю вас ненадолго, мне необходимо советоваться.

Вернулся он скоро и не один. Тучный усатый мужчина с умным взглядом заставил меня еще раз повторить то же самое. Еще час где-то мы обсуждали детали, к примеру:

— Почему вы желаете оформить патент на себя? Мужчины лучше разбираются в подобных делах, — смешно шевелил усами старший чиновник.

— Принц Гогенлоэ-Ингельфинген дипломат, а еще у него обязанности в свите короля. Участие в наследнике он примет после, когда тот выйдет из младенческого возраста. До тех пор это заботы матери, — мягко, но решительно отрезала я.

Или:

— Обязательное условие патентования — полезность… Почему вы считаете подобное устройство полезным?

— Врачи утверждают, что прогулки на свежем воздухе обязательны для детей. И разве вы сами не замечали — после прогулки и аппетит лучше и сон крепче. То же самое касается детей — они те же люди, просто маленькие. Да вы должны знать — доктор Земмельвейс, Вена… король пригласил его в Вюртемберг, как незаменимого специалиста. Его королевское величество заботится о здоровье своих маленьких подданых, — вдохновенно лепила я. Если они даже о Цейсе не знают…

Смертельно хотелось в туалет.

— Простите… в связи с моим неприличным положением… нельзя ли посетить известное место? — не выдержала я наконец.

Тупые взгляды друг на друга и озарение наконец… смущение двух мужчин… моя гордая осанка и искренняя благодарность за понимание.

Вопрос посещения туалета, а за ним и получения патента решился просто — будто одно подтолкнуло второе. Или со мной хотели распрощаться как можно быстрее.

И не с бухты-барахты прозвучало здесь имя Цейса — в связи с изготовлением деталей коляски, перед глазами давно уже стояли идеально выточенные трубочки и детали микроскопа. Как и никелированная рама и ручки современной мне коляски.

Больше того — на Цейса работает именитый дизайнер… художник то есть. Кроме того, будущий оптический гигант только-только раскручивается, как я поняла из разговора с профессором Вундерлихом. Делает первые шаги и деньги нужны ему, как воздух. Прямо сейчас, как можно быстрее. А поштучное, сольное, только на заказ производство микроскопов не может их дать. Кроме того, у Цейса на это время еще есть конкуренты. Быстрые деньги нужны ему даже больше, чем мне коляска.

А что их даст, если не производство вещей популярных? На своих детей, как правило, денег не жалеют, особенно люди обеспеченные. А именно на них будет ориентирована наша продукция. Дальше сами промышленники станут искать и обязательно найдут способ сделать товар более доступным для населения со средним достатком. Патент придется подождать, но это просто время… теперь дело за Цейсом. Или кем-то другим.

Я ничем не рисковала, называя это имя. Ну да — решила воспользоваться им, и что теперь? Согласится — молодец. Нет — жаль, поищу кого-то еще.

В ожидании патента я написала в Йену письмо. Объяснила, почему обращаюсь к нему, грамотно, надеюсь и по-деловому изложила саму идею и перспективы ее внедрения. Она обещала быструю прибыль, особенно если задействовать рекламу. Я и сама могла поучаствовать… а еще лучше — выяснить, кто из самых обеспеченных семей в наших странах ожидает в скором времени пополнения.

Письмо ушло. Отец Иоанн молчал, Фредерик вел себя как ни в чем не бывало. Земмельвейс страдал в Вене, полагаю…

На воскресные и праздничные службы я стала ходить регулярно — чувствовала потребность, чего нельзя сказать о посещении королевской библиотеки. Свои визиты туда я прекратила. Похоже вначале это осталось незамеченным, но потом… потом в Пряничный домик стали регулярно доставлять печатные листки самых весомых и влиятельных государственных образований из числа Германий.

Я не понимала.

То ли это забота такая почти отеческая, за что респект конечно… то ли я уже нахожусь на королевской службе в роли аналитика. Если второе, то служба предполагает обязанности и отчетность. А какое на фиг… если мне рожать через месяц.

К концу февраля нервы опять натянулись до предела.

Больше того — я физически стала неважно себя чувствовать. Выглядела так же — темные пятна на носу и под ним, легкая одутловатость лица и отеки ног. Все в пределах нормы, насколько я знала, но еще я не высыпалась. Обращаться к врачам было глупо, хотя Фредерик и настаивал, наблюдая мой нервный сонный вид. Что хорошего мог посоветовать здешний эскулап? Тот же наркотический парегорик, как средство для сна?

Даша готовила сонные чаи, но если вначале они хоть как-то помогали, то потом я просто делала вид, чтобы не расстраивать ее и не волновать — тихо лежала по полночи с открытыми глазами. Думала.

Думала, думала…

Не было писем от Кости. Несколько месяцев уже прошло, а их все не было. Беспокойство за его здоровье или даже жизнь я сразу посчитала глупостью — Ольга была спокойна, как и всегда, а уж ее-то известили бы в первых числах.

Анна Алексеевна не могла бы скрыть от меня его письма. Не тот человек, да и взгляды ее… Чего там было больше — сочувствия, осуждения, понимания? Нет, она точно не могла.

Значит его молчание относилось напрямую ко мне. Что-то означало.

Бессонными ночами я вспоминала каждое слово того проклятого письма, после которого он замолчал. Нет, могло быть что угодно, и тогда оно ни при чем! Вот только гадать об этом «что угодно» не имело смысла, насчет же письма я могла строить хоть какие-то предположения.

Не думаю, что после пулемета его могли шокировать новые технические выкладки в моем исполнении. И отражение вражеского десанта с суши при помощи пулеметов легко укладывалось в элементарную логику. Там не было других вариантов — только мой.

Что еще — идеи относительно железной дороги? Но вопрос животрепещущий, Европа стремительно покрывается сетью таких дорог. Да тот же крохотный Вюртемберг! Их огромная значимость для любой страны бесспорна. Вопрос логистики, это вопрос развития абсолютно всего в стране. К этим выводам уже давно пришли, я не писала ничего нового. Разве о способе найти деньги на строительство?

Но он разумен, а кроме того, решил бы некоторые проблемы будущего. Что плохого в том, чтобы использовать еврейские капиталы, повернувшись если не лицом к этим людям, то хотя бы боком?

Хотя-а… прагматизм и рационализм в отношении еврейского вопроса как раз сейчас и не работал. Если при Александре I было провозглашено, что все евреи России суть свободны и состоят под покровительством законов наравне с другими народностями, то Костин папа гайки ощутимо подтянул. И это при том, что в России еще не случилось почти повальной ненависти к этим людям. Их и знали-то до недавних пор только по церковным проповедям, как продавших Христа, но воспринималось это скорее теоретически — в реальной жизни русские всегда были бесконечно терпимы к иноверцам.

Цари же просто не знали, что с ними делать.

И Николай не знает, но по военной привычке склонен привести вся и всех к единому порядку. За образец принимается русскость, естественно. И ладно бы, что в этом плохого, если в России живем? И даже крещение иудеев в православие не есть плохо, если решение это принято человеком осознанно и самостоятельно. Сейчас же творились вещи несправедливые и даже страшные, потому что уже взялись за детей...

Я знала об этом все или почти все. Да все у нас знали, кто хотел знать. И могла бы рассказать к чему все потом приведет. Но как?!

Так хотя бы с чего-то начать...

А что влияет на отношения между людьми лучше, чем взаимная выгода этих отношений?

Но нет… все это не то! Где я и где еврейский вопрос? Писем от Кости не было не из-за этого. А почему тогда?

Я почти перестала спать ночью и добирала свое днем — в кресле и с Муркой на руках. Тянущая душу тоска, обида и полное непонимание ныли во мне по ночам, грызли изнутри хуже злых собак. Чтобы совсем не превратиться в тень, потеряв кроме сна еще и аппетит, я продолжала много ходить, но не далеко, а нарезая круг за кругом по дорожкам сада. Наш кучер чистил их от мусора и в редких случаях — снега, который всего недели на две в совокупности, но таки накрывал этой зимой землю Штутгарта.

Я сшила крохотные детские царапки и принялась за ползунки из мягкой хлопчатой ткани. Просто так, чтобы не чокнуться от безделья, бесконечно удивив этим Дашу — в это время младенцев пеленали наглухо, совсем лишая движения. Так они будто бы спокойнее спят. Может и правда…

Фредерика я старательно сторонилась. Сейчас он чувствовался, да и был уже чужим. По-прежнему очень хорошим, но чужим. Того времени, что мы с ним учились доверять друг другу и уже потихоньку начали делать это, будто и не бывало. Я могла бы поговорить с ним, попросить быть осторожнее, но…

Это Фредерик. Все-таки что-то к нему осталось и хотелось думать, что если он так делает, то значит иначе просто нельзя уже, не получается. Возможно границы, которые он установил для себя, не выдержали и просто рухнули. Может он счастлив сейчас и кто я такая, чтобы учить его жизни? Мало он в ней натерпелся?

Мы по-прежнему соблюдали установившийся еще с той поездки семейный церемониал совместного принятия пищи. Только сейчас это были не завтраки, а ужины. Я обязательно дожидалась его, мы ели, обмениваясь несколькими фразами… он тоже не настаивал на долгих разговорах. А потом я сразу уходила — отдыхать.

Большой живот и весь мой ужасный вид работали на легенду о хронической усталости.

В начале марта настал предел…

Отстояв литургию, а скорее отсидев ее, я опять… снова нечаянно потянулась больным взглядом к Окуловой. Жалко выглядела при этом, жалко…

Горько улыбнулась, понимая это. Решая для себя, что все — хватит. Я становлюсь опасна для ребенка. Последний месяц самый важный и самый опасный, если что.

Поэтому подошла к статс-даме и тихо сказала:

— Анна Алексеевна, я завершаю эту историю. Достаточно. Мне нужны силы, чтобы доносить и родить ребенка, а так… их просто не хватит. Я не жду больше писем от Константина Николаевича и даже если они будут… не желаю о них знать.

— Ваша воля, Таисия Алексеевна. Пусть будет, как вы желаете.

— Благодарю вас, — поморщилась я, придерживая живот: — Пляски устроил. Немного посижу еще и поеду.

— Вы давно у нас не были. Сегодня лишь я да Ольга Николаевна… зайдете на огонек?

— Отчего же нет? Благодарю вас, я с радостью, — согласилась я. Пересидеть и правда нужно было — чудо мое разыгралось не на шутку.

Уже в будуаре Ольги Николаевны, поговорив о вещах приятных… таких, как бурно наступающая весна и выпив чашку какао со сладкой булочкой, я собралась домой. Но тут Ольга спросила:

— Не порадуете ли нас чем-то новеньким, Таис?

— Да легко, Ольга Николаевна, — оглянулась я вокруг и, найдя взглядом гитару, хотела встать. Товарищ в животе всегда успокаивался под музыку, так почему и не сыграть, не спеть? Что именно — вопрос второй... под настроение?

— Я подам, — подскочила она.

— Благодарю вас… — тихо перебирая струны, задумалась я.

Давило. На виски, на плечи, на душу давило. В груди стоял больной горький ком и даже не собирался никуда деваться. Решилась…

— Будет немного сумбурно и очень неправильно. Отец Иоанн точно не одобрил бы, — широко улыбнулась я, — ну… слушайте.

И отчаянно взяла первый аккорд, прикрыв глаза от греха. Слова помнились, но не то, чтобы точно. А и!..

— Я не плачу о судьбе, лучшее хpаня в себе

И пpизнаньями тебе досаждая

Пpивыкая к боли pан, я пpощу тебе обман

Ты ж как в песне у цыган — молода-ая.

Э-э… эй, молода-я!..

— Объяснить не объяснишь. Ты живешь, как будто спишь

И бессонницей гpешишь почему-то,

А с тобою pядом кто, ты надеешься на что

Ведь в этой жизни все не то, даже чудо.

Э-э… эй, даже чудо! — чувствовала я, как бегут по щекам слезы, а с ними будто вскрывается что-то в груди и оттуда тоже… тоже…

— Только мне ль тебя учить — как необходимо жить,

С кем не спать, а с кем дpужить, все гадая

Что такое слово «честь»… где-то чушь, а где-то лесть

Ведь ты пpава, какая есть, молода-ая.

Э-э… эй, молодая! — голосила я с закрытыми глазами.

— Hичего не говоpи, не боясь сгоpеть, гоpи

Я ж в огне твоей любви пpопадая,

Всё в тебе благословлю, счастьем душу отpавлю

Пpосто я тебя люблю, молода-ая… Э-э… эй! Молодая… Всё! — прижала я струны ладонью, заставив их резко замолчать и разлепила мокрые глаза.

— Мне пора уже. Благодарю, что выслушали. Анна Алексеевна, моя просьба в силе, — через силу же улыбалась я Окуловой.

— Вас проводить, Таисия Алексеевна? — поднялась та.

— А? Нет-нет, я отдохнула, какао придало сил, — заспешила я, — доброго вам дня, Ольга Николаевна. Благодарю за теплый прием и то, как бесконечно снисходительны вы ко мне.

— Я под впечатлением, Таис… — крепко сцепила та пальцы. Не будь на них перчаток, думаю, мы увидели бы, как они побелели в усилии.

— … и не готова сейчас говорить. Единственное — рада вам всегда и… разрешаю и впредь выражать ваши мысли открыто. Анна Алексеевна?..

— Да, я провожу до кареты и прослежу, не волнуйтесь…

Спала я той ночью, как младенец. Чувство — с песней этой, пускай и голосила я, как дура в поле, не сдерживая голоса… Но будто и правда внутри прорвало больной нарыв. И я успокоилась.

А потом буквально через пару дней случилось целых три события, давших дополнительный стимул моей жизни. Или приятное ускорение.

Первое — пришла наконец весна и пришла по-настоящему, как положено. Унылые длинные дни остались позади, как и всякая серая хмарь.

Второе же, а особенно третье…

С дворцом, а значит и посещением церковных служб я распрощалась, исполнив что-то среднее между городским романсом и блатными напевами. Попросилось в настроение, вырвалось… а я разрешила себе и отпустила. Так-то в моей памяти было еще много чего. Жанр, исполнитель, язык и время написания не имели значения — жамкнуло душу… отозвалось в ней, зазвенело в ответ, значит мое — в копилку. Мозг, плейлист — без разницы. Когда живешь одна и бежишь от одиночества, много времени проводишь в наушниках. Так что — одно и то же… на подкорке уже записано.

Наверное, этой песней я закрывала некий период своей жизни здесь, нарываясь почти осознанно. Воспринимается она оригинально — услыхав пару фраз, будто о тебе написанных, тут же нечаянно проецируешь на себя и все остальное. Фантазируешь потом, мечтаешь…

Репутацией своей, а значит и Фредерика я не рисковала. В свое время сочинения фрейлины Елизаветы… как-то ее там, в кабаках пели, но императорский двор ее принимал. Ольга романтична, как и вся молодежь здесь, уверена — она тоже услыхала что-то свое. Но вот Окулова…

Анна Алексеевна женщина добрейшая и демократична — да, но воспитатель всегда остается воспитателем. Она же была им с юных лет — сестер воспитывала, потом царевну. И тут вдруг — бац! — цыганщина же. Ну как оставить подобное без внимания?

Сейчас я ждала как раз ее реакции, возмездия ждала. Без страха и беспокойства, с легким стыдом кстати… заслужила? И даже юморить пыталась — ну не «руки под пальтом» же я спела? Спала хорошо, ела тоже, выходить в свет и дворец больше не собиралась — пора угомониться, роды на носу.

Прошло два дня и мне доложили о гостье. Усмехнувшись, достала из шкатулки шифр и стала осторожно спускаться по лестнице. Сейчас это было уже менее опасно — только вчера закончили с работой, и сейчас ступени были затянуты полосками светлого войлока, для красоты обитыми сбоку медными мебельными гвоздями. Сбоку потому, что на их фигурных головках, напоминающих цветок, также можно было поскользнуться или оступиться.

На данный момент все в моей жизни, может и с опозданием, но посвящено было исключительно будущему ребенку — его здоровью, удобству и безопасности.

— Рада вам, Анна Алексеевна, — прозвучало абсолютно искренне, — вы же за этим ко мне? — положила я на край стола шифр.

— Отчего вы так решили? — взглянув на брошь, женщина перевела удивленный взгляд на меня.

— Ну как же… — пробормотала я, — я исполнила в присутствии Ее высочества вещь почти непристойную. Или даже не почти.

— Так вы об этом… — ухмыльнулась она. Раскрыла веер и пару раз обмахнулась им, заставив взлететь края кружевной наколки: — Прекрасно, что вы это понимаете — Ольга Николаевна долго оставалась рассеянной и даже расстроенной, впредь советую вам думать перед тем, как что-то делать. Я давно уже поняла, что вы склонны к импульсивности, да еще и ваше положение… Но сейчас я в городе по своим делам, а к вам проездом, дабы уведомить, что отец Иоанн заручился согласием того доктора. Был в Вене на той неделе, но еще безо всякой уверенности, а сейчас уже получил ответ. Ольга Николаевна ненадолго снимет австрийцу жилье — уже дала поручение, а дальше личные комнаты можно обустроить и при лечебнице.

— Он венгр кажется… а лечебница тоже уже есть? — воспринимала я новость... постепенно.

— Помещение найдено, — согласно кивнула статс-дама, — но, скорее всего, потребует серьезной переделки, а не просто легкого обновления. До приезда доктора сама Ольга Николаевна не стала это решать, — внимательно вглядывалась в мое лицо женщина.

— Ремонт, кхм… — задушено кашлянула я, — а ремонт лечебницы будет произведен из приданого Ольги Николаевны?

— Не только лечебницы, но и школы для девочек, ее она планировала открыть еще в Петербурге.

— Главное — научить их откуда дети берутся, — бормотала я, — кхм... простите.

— Чем вы так огорчены? Я не понимаю, — подошла ко мне Окулова.

Да своей ничтожностью, наверное. Ничего не сделала, ничего не добилась, только мешалась под ногами и разглагольствовала о вещах умных пока другие действовали — старалась понять я сама себя, глядя на гостью широко открытыми глазами.

— Я ничего не скажу об этом Ольге Николаевне, не переживайте. Спрячьте шифр, это знак доверия, в первую очередь, — подвинула ко мне брошь Окулова и шагнула к выходу из гостиной.

— Благодарю вас, Анна Алексеевна, — отмерла я, — может выпьете со мной чаю? Я была негостеприимна, простите.

— Я в город и надолго, Таисия Алексеевна, — с нажимом ответила она. Со значением.

— О, конечно… Послушайте! — решилась я, хотя и понимала, что кредит ее расположения ко мне уже и так почти на нуле. Вот сейчас я и правда рискую. Но благодарность Ольге была настолько огромной, потрясающей, свежайшей, горячей! Ну получу сейчас взбучку и ладно — переживу! Но поговорить об этом, посоветоваться просто больше не с кем. Мне нужно мнение здравомыслящего умного человека и полная определенность для себя, а то черт знает… отчебучу в очередной раз под настроение и по причине своей импульсивности.

— Анна Алексеевна, мой кузен… Александр Барятинский давно уже выразил желание навестить меня здесь. Я еще не приглашала его… — решилась я, как с моста в воду прыгнула.

— И не смейте делать этого! — резко сложила Окулова веер.

— Не посмею, — сразу и ощетинилось что-то у меня внутри, — потому что не уверена в решительности Ольги Николаевны. Какой судьбы вы для нее хотите, Анна Алексеевна? Вы же любите ее! Бездетной старости, одиночества рядом с мужчиной, которого только наличие живого отца и заставляет как-то держаться приличий?

— И вы полагаете — толкая ее в грех, сделаете этим добро?! — рявкнула Окулова, — Карл горд и не примет чужой крови.

— Всегда можно договориться. И существует развод. А трона не будет, Анна Алексеевна, — зябко обняла я свои плечи и потерла их: — Его королевское величество также считает, что вскоре Германии объединятся под эгидой Пруссии. И Вюртемберг в их числе. Пока жив король, этого не случится, но Карл… Я не стану приглашать Сашу. Но только лечебницы и школы для девочек — не слишком ли, чтобы класть на это жизнь? Да, немцы будут благодарны…

— Вы не будете звать сюда Барятинского — я услышала только это, фрейлина! Проводите меня и обещайте больше не поднимать эту тему ни со мной, ни с Ольгой Николаевной.

— Обещаю, но вы когда-нибудь уедете в Россию, и я уеду… простите. Нужно было знать ваше мнение, ни с кем кроме вас обсуждать подобное я не стала бы, — с беспокойством рассматривала я свои пальцы, которыми слишком сильно прошлась по плечам — только сейчас в голову и пришло…

— Что там у вас такое? — резко поинтересовалась Окулова.

— Кончики пальцев сильно огрубели — струны… я слишком много играю, наверное, — подняла я на нее растерянный взгляд, — а кожа у младенцев нежная…

— Боже мой… — смотрела она на меня непонятно, — помните, Таисия — вы обещали.

Провожая взглядом отъезжающую карету, я непонятно что чувствовала — сожаление, облегчение? Она лучше знает свою воспитанницу, да и сводничество дело не самое лучшее. Но я знала будущее Ольги и ничего хуже этого представить себе не могла, особенно в свете того, что Вера уже не родится. А может и родится… уже.

Я слишком мало могу здесь, как оказалось. Знаю, что будет дальше, как сделать лучше, но изменить ничего не в силах. Потому что люди здесь живут те же самые, что прожили тогда… с теми же характерами и ценностями. Менять нужно не их, ломать не их. А что тогда, как?

— Спровадилась зима-то, барышня. Срамо та, а не зима у них тут, — раздалось из-за спины, — ладно уж — хоть обратно в тепло потянуло.

Я оглянулась и обняла Дашу, постояли так, обнявшись… Плакать не хотелось, говорить тоже. Смириться разве и надеяться на лучшее.

В доме взяла в руки гитару и погладила гладкую поверхность верхней деки, пахнущую кедром — Фредерик сделал мне дорогой подарок. Один из самых.

Тронула струны, прошлась по ним легким перебором… и пошли нежные вибрации, передаваясь животу. Прикрыв глаза, я и сама наслаждалась мелодичными переливами проигрыша. Как раньше жила без этого? Простые аккорды может выучить каждый, но чтобы так полюбить этот капризный инструмент? А мы вот полюбили — я и шилопопое создание в моем животе, мигом успокоившееся и впавшее в состояние… внутреннего созерцания, наверное.

Даша говорила — будет мальчик. Я и сама так думала. Раздевшись, рассматривала себя в зеркале — живот торчал высоко вперед, потому и казался большим. Аккуратный на самом деле и ровненький, без растяжек — материнский корсет хорошо держал. Забавно было не только чувствовать, но и видеть, как появляются и исчезают на нем мягкие выпуклости — там то ли в футбол, то ли на мамкиных нервах играли. Я переживала, что он настолько верткий. Могло случиться обвитие пуповиной и… я просто гнала эти мысли и играла на гитаре — часто, чтобы успокоить малыша.

Вечером, ужиная с мужем, я поглядывала на него, решаясь на разговор. Закрываю сегодня гештальты — усмехнулась.

На удивление, после разговора с Окуловой на душе было спокойно. Хотя почему — на удивление? Я всегда любила определенность и ясность. Тогда почему молчу с Фредериком, если беспокоюсь в связи с ним?

Скоро мне рожать и формально это будет его ребенок. То есть, если со мной что-то пойдет не так… Земмельвейс может не успеть к родам или не справится. В муже я уверена — он не оставит моего ребенка, но многое будет зависеть от женщины, которая появится потом рядом с ним.

Муж молча и виртуозно разделывал ножом и вилкой курицу. И я уже так умела, но делала это не настолько легко и красиво. Набрала в грудь воздуха, решаясь…

— На днях я была в городе, в «Отделе по новшествам» и случайно увидела вас. Хотела подойти, но вы были заняты какой-то женщиной, Фредерик.

— Думал, вы никогда не расскажете об этом, Таис, — неожиданно расплылся он в широкой улыбке, — я согласился с тем, чтобы патент был оформлен на вас. Не знаю, как скоро это случится, но теперь, думаю, намного быстрее. Не понимаю одного… — внимательно смотрел он на меня, отложив приборы: — Впрочем, это ваше право, хотя я предпочел бы, чтобы вы тогда подошли. А лучше — рассказали о своей задумке еще раньше.

— Не уверена была…

То есть… мою компетенцию и правомочность чиновники проверили? А криминала в том, что был с дамой, он не видит. Так может и не было его? Во всяком случае… легко выдохнула я — пытать его, загоняя иголки под ногти, уже не хотелось. Наоборот — я улыбалась, как и после разговора с Окуловой, чувствуя сразу и облегчение, и сожаление. Фиг тут поймешь.

— Я была там же незадолго до вас. Потому и не стала мешать.

— Благодарю, Таис, — улыбался он, рассматривая меня, будто видел впервые: — Приглашаю вас туда же или в любое другое место, но ведь не согласитесь?

— Выгляжу уже совсем неприлично — не соглашусь, но за приглашение спасибо, — отмахнулась я со смешком.

А дальше мы обсуждали коляску и планы на нее. Когда в разговоре всплыло имя Цейса, муж посмотрел на меня немного странно, хотя к подобным взглядам пора бы и привыкнуть. Помолчал и покачал головой:

— А вы не привыкли мелочиться, Таис.

— Вынужденно. Нельзя упускать возможность, если она сама идет в руки. Но с Цейсом и не факт, что получится…

Хороший такой вечер получился, теплый, как раньше. Я даже играла и спела для него «Калитку», хотя скорее опять для своего живота — на ночь, вместо колыбельной.

В следующие дни я занялась делом — составила список разумных требований по обустройству клиники и ее работе в будущем. Сама курировать ее и проверять я уже не смогу, да и не мое это детище — Ольгино. Вот только она не знает, что обязательно нужно обустроить свою прачечную, а значит держать постоянный, а не приходящий штат прачек и санитарок. Что прачечную эту нужно будет оборудовать большим котлом для обязательного кипячения каждой тряпки, применяемой в обиходе. И еще же оборудование для кипячения инструмента, а еще медицинский персонал и медицинская форма…

Кстати, та школа для девочек! Почему не обучить их сестринскому делу? Институт сестер милосердия еще не появился, но женщины всегда помогали в больницах, так почему не с определенной квалификацией? Грамотная медсестра иногда способна заменить врача. Мыслей было море — успевай только записывать.

А еще я обстоятельно просматривала газеты, которые присылали к нам, и оставляла их потом на столе для Фредерика. Наверное, на службе их как-то обеспечивали информацией, но он интересовался, читал, благодарил… значит лишним точно не было.

Весной проявились последствия решений, принятых относительно продовольствия. Цены на картошку и хлеб все-таки взлетели, но не так, чтобы критично. Но это у нас, Пруссия же и Австрия спешно закупали хлеб в России. Именно, что закупали. То ли Нессельроде прислушалась к моему мнению… а скорее, сейчас империи деньги требовались больше, чем скупое немецкое «спасибо». Народное недовольство прослеживалось, проскальзывая в публикациях, — как здесь, так и везде в Германиях, но в Штутгарте и других малых государствах, последовавших советам Вильгельма, оно не выразилось в стихийных митингах и уличных беспорядках. В Пруссии же работы для жандармерии и даже войск хватало — полыхало то тут, то там.

Что-то менялось… что-то чувствовалось, но углубляться в это я уже не хотела — дальше шла область философии и вероятностей. Гадать бесполезно, переживать не стоило.

В один из дней, сняв на ночь корсет, я заметила, что живот будто слегка провис, опустился. Присела на кровать, сжимая покрывало в кулаке… максимум — неделя еще. Я почти угадала сроки. И вспомнился Дубельт… почему-то вспомнился. Лежа в постели, я перечитывала Таины стихи и думала о них — как, где, что это были за отношения, зачем он так? Расстроилась, поплакала, успокоилась. У меня все идет, как нужно, а это главное.

Утром меня разбудили. Даша спешно одевала меня и причесывала — внизу ждал посыльный из дворца, вручивший мне записку с приглашением от короля прибыть туда же.

Серьезно?

Но Фредерика, чтобы посоветоваться, рядом не было, да и королям, как известно, не отказывают. Посыльный ждал на улице, Даша снесла вниз приличествующую случаю одежду и переодела меня внизу — ходить по лестнице было полезно, но уже тяжеловато.

Карета оказалась не абы какой, а королевской, но я решила не надумывать себе и просто любовалась весной.

Мама как-то рассказывала, что давно, еще в моем детстве и у нас была такая вот ранняя весна — в начале марта, еще раньше, чем здесь, прыгнуло вдруг до двадцати с лишним тепла. Восьмого народ уже ходил в футболках и легких платьях.

В Вюртемберге не было весны, привычной нам — с капелью, тающими сугробами и ручьями вдоль тротуаров. Но синело небо, пробивалась к солнцу трава, быстро набухали почки на деревьях и кустах, образуя легкий зеленоватый «туман» просыпающихся крон. Штутгарт же… куда без туманов?

Возле дворца карета остановилась и, открыв дверку, в нее поднялся и сел рядом со мной король. Как обычно, в форме и суровым выражением на лице. Или усталым. Мужчины иногда прячут за суровостью усталость.

— Рада вас видеть, Ваше величество, — просто поздоровалась я.

Еще помнился слегка разочарованный взгляд, когда ответила так, как требовал дворцовый этикет — все наше время принадлежит вам. Будто в моем обществе он хотел отдохнуть от правил, или просто смертельно устал от придворного лицемерия.

С удивлением обозрев мой большой живот, Вильгельм кивнул, задумался и резюмировал:

— Как быстро летит время. Вы можете отказаться от этой поездки, фрау Таис, но здесь совсем рядом, недалеко.

— А куда мы едем? — поинтересовалась я, когда экипаж плавно тронулся с места.

— К моей Кати, но вы можете отказаться, — повторил он.

— Расскажете о ней, Ваше величество? — предложила я, чтобы не молчать.

— Кати… она была очень живой и веселой, всем интересовалась, до всего ей было дело. Превосходный академический склад ума… замечательно красива… — с удовольствием рассказывал мужчина о любимой. Только хорошее, только самое лучшее…

Информативным источникам интернета не следует доверять безоглядно — за давностью лет информацию могут переврать до состояния «наоборот», как восхваляли помнится где-то святую супругу Константина Николаевича, выставляя его гулящим идиотом. Всегда нужно проверять, сопоставляя, что я и делала. Но истории Вильгельма и Екатерины когда-то коснулась только вскользь, не углубляясь. Интернет предлагал разные версии ее смерти — родильная горячка, инсульт, воспаление легких, проколотый прыщик и заражение крови, менингит.

Наиболее распространенная… будто бы она узнала, что пока носила дочь и отходила от родов, муж завел французскую фаворитку. Екатерина потребовала разрыва этих отношений, но получила отказ. Тогда и выскочила в бешенстве раздетой на сильнейший мороз… а дальше все понятно — то ли одно, то ли другое. Опомнившись наконец после ее смерти, король обвинял во всем себя, впал в депрессию… а над входом в усыпальницу написал «Любовь никогда не умрет».

Никогда не пойму такого.

— Простите, Ваше величество, но туда я не рискну взойти — высоко.

— Это вы простите мою невнимательность — совершенно упустил из виду ваши сроки. Может выйдете? Кати любила этот холм — чудесные виды… — осторожно помог он мне выйти из кареты и присесть на скамью: — Ждите здесь, отдыхайте.

А сам стал неспеша подниматься к церкви, над которой сверкал золотом крест.

Я со знанием дела рассмотрела античную ротонду, похожую на римский Пантеон. Сразу церковь и мавзолей — с великолепной лестницей и коринфскими колоннами. И иконостасом внутри из придворной королевской церкви, привезенным Великой княжной из России. Как и Ольга привезла свой…

Отсюда и правда открывался просто сумасшедший вид на долину Неккара — когда почти не веришь своим глазам. Простор, небо, солнце, весна! То здесь, то там выглядывали из туманной зеленой дымки или укромно ютились у кромки гор небольшие селения со шпилями церквей, дымились трубы фабрик…

Вильгельм вскоре присел рядом, окинул взглядом окрестные красоты. Тяжело вздохнул.

— Три года всего, а закончилось все по такой глупости… — прозвучало очень устало и очень горько, — здесь когда-нибудь лягу и я, приходите навестить, Таис.

— Обязательно, Ваше величество, место изумительное. Только вы не спешите сюда, хорошо?

— Пожалуй не стану, — скупо улыбнулся он, — вы были правы тогда. Обещаю и впредь принимать во внимание ваши советы и замечания.

— Но исполнять не обещаете, — укоризненно покачала я головой.

— Это было бы неразумно. Прошу вас…

На обратном пути карета вначале подъехала к дворцу, дверку для короля открыли, но сразу он не вышел, ждал чего-то. Недолго — с минуту всего. Потом рука в красивым ливрейным обшлаге протянула ему небольшой футляр, который он передал уже мне.

— Это благодарность. Вы ни в чем не нуждаетесь, Таис?

— Да будто нет… благодарю вас, — приняла я благодарность в руки, соображая — в таких случаях полагается сразу открывать или потом?

— Всего доброго. Трогай! — закрылась дверка, избавляя меня от сомнений.

Красивый браслет. Ампир — простая и строгая форма. Серебро, серая эмаль под перламутр и довольно приличные бриллианты. Работа тонкая, аккуратная, клеймо… здесь нужна была лупа. Не припоминалось ничего похожего, хотя и дома я сверяла бы с каталогом — в это время гильдии германских торговцев строго контролировали стандарт серебра и могли маркировать предметы как клеймом мастера, так и городским. А городов этих было... Имелись примеры клейм с литерами, обозначающими дату. Точная пропорция чистого серебра указывалась цифрой. У Фредерика найдется лупа?.. — приятно волновалась я, будто вернувшись на малое время в свое прошлое и профессию.

Вильгельма было жаль, несмотря ни на что. Это насколько же одиноким нужно быть, если совсем не с кем поговорить и повспоминать?

Еще через пару дней живот совсем опустился. Я заставила горничную и Дашу кипятить пеленки для ребенка и для себя — прокладок здесь нет, пусть будет «конь». Раньше роженицам выдавали простую детскую пеленку, которую они складывали в несколько раз, используя, как прокладку. Мама рассказывала — из-за размера такое сооружение и называли конем. Сел и поехал.

Вестей о приезде Земмельвейса не поступало и, чтобы не нервничать лишний раз, я изучала газеты. Всегда делала это в перчатках — сейчас было время «горячего набора», когда тексты набирали на линотипах — строкоотливных машинах. В состав типографского сплава входили не самые полезные для здоровья свинец, олово и сурьма.

В одном из печатных листков из Пруссии поместили краткий отчет о заседании тамошнего ландтага. Среди молодых ораторов, рьяно ратующих против воссоединения Германии мелькнуло знакомое имя — Отто Бисмарк…

Как в том анекдоте — кто ж не знает старика Бисмарка?..

«Железного канцлера» представляли у нас то русофилом, то русофобом. А все гораздо проще, как, впрочем, чаще всего и бывает — личность он достаточно однозначная, всегда следовал исключительно германским интересам.

Сейчас я остро жалела, что не интересовалась им в том объеме, в каком надо бы, а только поверхностно, в порядке общей эрудиции. И ладно бы многочисленные исследовательские публикации… но даже его воспоминаний я не прочла, бегло ознакомившись только с выжимками из них.

И то влезла в это только потому, что ему приписывали слишком много откровенно фейковых высказываний. «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью» — не его слова. Кроме того, что нигде не задокументировано, так еще и слишком вульгарно звучит в контексте этого времени, слишком грубо и нетактично для дипломата и стратега. А значит глупо.

Бисмарк глупым не был и Россию непобедимой не считал. И уж тем более не боялся ее.

Да — выступал за партнерство, но сугубо по рациональным мотивам. Воевать же планировал с Австрией, а также Данией и Францией — даже если те не захотят этого делать. Он так решил. И сделал. А до тех пор дружественный нейтралитет России был ему просто выгоден.

А вот когда всех победил… высказывания изменились. Но это скорее размышления: «Я никогда не буду выступать против войны с Россией, если появится достойный приз». О как. А у нас их нет — одни проблемы. То есть… войну он считал возможной, но бессмысленной, недостойной серьезной цели. В основном придерживался мнения, что с нами все-таки выгоднее жить в мире. Но со временем то ли забылся… Единственную ошибку совершил, но роковую — начал санкционную войну против России, что повлекло за собой цепочку событий, разрушивших в результате его детище — Германскую империю.

Создавал же он ее «железом и кровью», применяя в числе прочего и грязные, бесчестные методы. Войны с Австрией и Францией развязал путем злонамеренной провокации и подлога. И Россию потом рассорил с кем только смог. Вот уж действительно талантище… англичане — мастера интриг и провокаций, все локти себе, наверное, искусали, завидуя.

Такая фигура! Ключевая, сделавшая не только вторую половину 19 века, но и будущее. Как я могла забыть о нем? Да просто — объединение Германии случится еще очень нескоро… 24 года?

Сейчас же Бисмарк… Бисмарк на данное время… Вот тут, к сожалению, я плавала, зная о нем… да почти и ничего.

В прошлом офицер-гуляка, разгильдяй, любитель пистолетных дуэлей, не видевший себя на военной службе, как и многие аристократы того времени, вынужденно ступившие на военную стезю по стопам предков.

Да тот же Фредерик!

Он будто бы нашел себя в дипломатии, Отто же показал себя, как выдающийся управленец. Пока еще только поместья, которое поднял буквально из руин, но именно это маленькое экономическое чудо и сделало его первоначально известным и членом Прусского ландтага.

Его это наследство или приданое жены? Причины увольнения из армии, женат уже или нет, есть ли дети — этого я не знала, в свое время не поинтересовавшись подробностями биографии этого человека.

Зачем мнесейчас сдалась эта информация? Да без понятия! За надом? Пускай — на всякий пожарный.

Роль личности в истории огромна, нет — она грандиозна. Вон размазала, к примеру, наша Елизавета их пресловутого Фридриха Великого, поставившего перед этим раком всю Европу, Берлин взяла… Пруссия была уже почти под нашим протекторатом, как те же Финляндия или Польша в это время. Но нет же… Петр III обожал все прусское, как и жену-немку. Двести тысяч жизней русских солдат получается были отданы ни за…

— Барышня? Худо вам, пошло уже? — встревоженно интересовалась Даша.

— Нет… нет, не пошло. С чего ты взяла? Задумалась просто, — постаралась я отвлечься от негатива и опять принялась за то, чем занималась последние дни.

Основательнее гнездовалась, если простыми словами. Нормальное явление — так же сатанела Светка, буквально вылизывая квартиру перед обоими родами.

Идеально отмыли весь дом еще перед визитом Вильгельма, сейчас срочной необходимости в большой уборке не было. Я просто наводила порядок, чувствуя в этом необходимость.

Перебрала личные вещи, проветрила одежду, пересмотрела все свои мелочи, попросила кучера вынести во двор немногие книги своей библиотеки и только там очистила их с помощью пуховки. Гонять пыль в закрытом помещении дикость, поэтому — на улицу.

Сидя на скамье, я брала книги одну за другой — по очереди, просматривала их, листала. Держать библиотеку, пускай и небольшую, в спальне не лучшее решение. И собирайся я жить здесь долго, взяла бы дом побольше — с кабинетом, детской, а может и гостевыми комнатами. Пряничный же домик чувствовался уютным временным убежищем, а то, что не потребовал каких-то особых вложений, придавало ему прелести дополнительно.

В этот раз я не нанимала работниц, но вскоре оконные стекла сияли, полы пахли свежестью, постели были поменяны и сданы прачкам, все мало-мальски выступающие поверхности обработаны влажной ветошью. Можно было добавить в воду для мытья полов раствор хлорной извести, но чужих людей в доме, а значит и риска контакта с инфекциями вроде не было?.. Здесь я задумалась.

Дождавшись со службы мужа и дав ему спокойно поужинать, мирно попросила:

— Фредерик, ввиду скорых родов я попрошу вас съехать из этого дома в Летний. Вы общаетесь со множеством людей, а младенцы слабы… вы же, кажется, согласились с теорией переноса инфекций? Кроме того, мне не хотелось бы вашего присутствия в доме на этот час. Случиться может и днем, и ночью… Мне было бы спокойнее не оглядываться в это время на чье-то присутствие.

— Чье-то… — почти швырнул он столовые приборы на скатерть, напряженно глядя мне в глаза.

— Мужское, я имею в виду, — осторожно уточнила я, — вы не чужой мне и даже почти родной уже человек, но дела это сугубо женские… ваше присутствие будет только мешать.

— Вам может понадобиться помощь.

— Какая? Выдавливать ребенка, резать пуповину, пеленать его? Я все обдумала перед тем, как обратиться к вам с этой просьбой и это безусловно — необходимость, — злилась я. Сказали тебе уйти — просто уйди!

— И как надолго? — поднял он на меня тяжелый взгляд.

— Понятия не имею, — ответила честно, — будет зависеть от разного. К лету может переберемся к вам, если не помешаем.

— Как вы можете помешать мне, Таис? Когда это вы мешали? — кажется злился теперь он.

— Та женщина, Фредерик… или не она. У вас должна быть личная жизнь, и я уверена — она есть. Хотя бы поэтому. Но я эгоистка — летом ребенку будет лучше в том доме. Там прохладно и просторно, есть где пройтись с коляской, парки не так далеко… Что?!

— Таис… — улыбался мужчина, — неужели это ревность? Мне не показалось в тот раз?

Челюсть не упала. Я не изумилась, не возмутилась и не застыла потрясенно — я задумалась. Хорошенько подумала… и сделала выводы, озадаченно озвучив их:

— Может быть… не получалось радоваться за вас, хотя и нужно бы. Все дело опять в том, Фредерик… я эгоистка. Делить с кем-то даже просто ваше внимание мне неприятно, я пока еще не готова вас терять. Но отпущу, если только изъявите такое желание.

— Пока еще нет, — заинтересованно разглядывал меня муж, — но как я оставлю вас одну? Возможно, нужен будет врач.

— Боже упаси! — всерьез испугалась я, — не пущу никого в дом, не открою дверь. Есть Даша и что-то знаю я. По крайней мере, мы ничего не испортим, не навредим.

— Зачем вы спустили вниз книги? — посмотрел он на книжную стопку в одном из кресел.

— Чистила от пыли и увлеклась, а потом Ганс уже ушел. Поднимете их ко мне?

— Мне нетрудно… как вы ходите по этой лестнице?

— Ногами? — и озарило вдруг. Вот просто неизвестно в связи с чем — на пустом месте. Но я встрепенулась, сложив руки в молитвенном жесте… сразу же и опомнилась — выглядело глупо: — Послушайте, Фредерик — у меня к вам огромная просьба.

— Да, — подался он ко мне, оставив книги.

— Нужны сведения о неком… Отто Бисмарке — члене Прусского ландтага. Сведения частного порядка: что у него за имение, женат ли, какие отношения в семье, есть ли любовницы, дети… что именно было предпринято для процветания надела? И не спрашивайте — для чего мне это надо. Его величество Вильгельм…

— Его величество Вильгельм… — прозвучало жестко, с нажимом, — вы явно на особом счету у него, Таис, он чрезвычайно расположен к вам.

— Чем-то я напоминаю ему Екатерину Павловну. Манерой общения или пренебрежением к формальностям, к поднадоевшим условностям общения и этикета… А вы в чем меня подозреваете?! — возмутилась, сообразив наконец: — Что соблазняю короля пузом?

И вспомнилась королева — приятная женщина, немного нервная, с беспокойными пальцами и грустной улыбкой. Да он с ума сошел?!

Муж хмыкнул и, потянувшись, захватил мою руку и поднес ее к своим губам. Чуть коснувшись ими кожи, сразу и отпустил.

— Простите. Но, возможно, я такой же эгоист, как и вы, а то и значительно хуже.

— Хорошо… — не нашлась я, что еще сказать, — как пойдете наверх, поднимите книги.

Всего шесть штук. Я не обросла здесь вещами, старалась не делать этого. Но это как-то само…

Сборник древнегерманских баллад, подаренный Костей. Подарок Ольги к Рождеству — горячая новинка: «Германия. Зимняя сказка» — авторства Гейне. «Современные стихотворения» — еще одна его книга, сборник. Его я купила сама во время одной из прогулок. «Необычайные приключения Петера Шлемиля» — удивительная повесть-сказка о человеке, продавшем свою тень дьяволу. Подарок мужа — «Ночные бдения» неизвестного автора… заведомо, специально неизвестного, подписавшего книгу псевдонимом Бонавентура. То ли Фридрих Шеллинг, то ли Клеменс Брентано? Фредерик полагал, что первый — стиль написания будто более присущ ему.

Он очень начитан — Фредерик… высоко образован, умен, красив и небезразличен мне — пора признать. Терять его будет больно, отрывая от себя по живому. Но как мужчина дорог или как собственность, которую жаль уступать? Мне привычно, удобно, тепло, надежно и комфортно с ним. И все равно, как выгляжу при нем… при параде или как вот сейчас — с пятнистым лицом и отеками на нем. Не прячусь, не жмусь, не стесняюсь. Если не доверие, то что еще это может быть?

Тяжко вздохнув, мысленно отмахнулась — сейчас точно не до этого. А еще через день Фредерик съехал с вещами.

Вечером я прошлась по опустевшему дому, проверяя ощущения…

Все старые дома полны самых разных звуков — деревянные перекрытия играют от перемены влажности и температуры. Скрип, шорохи и даже негромкий стук явление нормальное. К тому же, распознав естественные звуки и успокоившись на этот счет, к ним очень быстро привыкаешь.

Ну что? Стоя в комнате мужа, я рассматривала возможность переделать ее под детскую. Мне нужна будет не просто помощь с ребенком, но и возможность отдохнуть от него хотя бы несколько часов в сутки, хотя бы ночью.

Кормить буду сама, хватило бы только молока. Сомнения на этот счет имелись уже сейчас — грудь впечатляла не особо. С беременностью увеличилась размера до второго, но при моем росте это скорее приход в норму, чем какой-то прогресс…

Воды отошли в постели в шесть утра. Легкие ноющие схватки начались на час позже. Пока еще слабые, терпимые и все-таки было больно. Светка говорила, что будто бы даже привыкаешь к этим болям, чувство такое — собственный болевой порог повышается с их нарастанием.

Вот и проверим.

На кухне спешно кипятили воду и настаивали аптечную ромашку. Яркий сильный запах доносился на второй этаж, и я вдыхала его, как лекарство. Даша сменила постель, убрав перину на улицу сохнуть и оставив на досках каркаса только покрывало. Жестковато, но я понимала, что так ей удобнее, свободнее доступ.

Кажется, где-то рекомендовали ходить во время схваток, но это значило бы тратить силы еще и на ходьбу. А кто его знает, на сколько все это затянется? Постепенно продолжительность и сила схваток нарастали, время между ними медленно сокращались и скоро стало не то, что не до криков — не до мыслей. В перерывах я жадно тянула в себя воздух, не успевая толком надышаться — во время схватки скручивало, казалось, что и легкие тоже, почти парализуя их.

И окно не открыть… Светке давали кислородную подушку.

Пот градом тек по лицу, на висках волосы были совсем мокрыми. И вспомнился Земмельвейс… хотя что бы он сейчас смог? Окунуть перед манипуляциями руки в раствор хлорной извести? Даша и так намывала их уже раз десять, скрипя зубами — у меня с этой стерильностью уже до маразма доходило, сама это понимала.

— Покричите, барышня, все кричат. Говорю, как есть — легче станет, — подтирала она за мной тряпочкой, озабоченно заглядывая в эпицентр всего.

— Что там… раскрытие есть?

— Ась? — растерянно взглянула она.

— Господи… говори, говори со мной, Даша, рассказывай — что там? — всхлипнула я.

— Рано еще, вот как гнать-то его начнете, тогда и будет о чем говорить, — недовольно ворчала она.

Гнать…

Я в который раз поднесла к глазам часики — схватки длились уже шесть часов. Орать дурниной было не то, чтобы стыдно — потребности такой не было, а это показатель. Но я очень злилась, хотелось крыть матом. Не Дашу, а все на свете, потому что больно-таки было и даже ослепительно больно.

— Попадись только в руки мне, су-у-ука! — рычала я, — мать ваш-шу.

Элементарно же! — жадно хватала я ртом воздух.

Чтобы восстановить запасы железа в организме после беременности и кормления грудью, женщине требуется четыре-пять лет. И не только железодефицитной анемией угрожают частые беременности и роды. Организм просто не успевает восполнить возникший в предыдущую беременность дефицит микроэлементов и черти чего еще там. А здесь рожают почти каждый год — по семь детей лет за десять. И плевать всем… что мать уже доходяга чахлая, а потом и чахоточная, что дитя многого недобрало у нее — по фиг! Естественный отбор, мать его… выживают только сильнейшие.

Грамоту в массы — смеялась я тихо, почти беззвучно, сквозь слезы. Даша молча смотрела… Было ужасно нервно, но, на удивление, сил в себе я чувствовала — океан. Адреналин шарашил?

А потом начались потуги. Я старалась, очень старалась — момент ответственный. Но именно сейчас, как воздух, мне нужна была обратная связь, информация.

— Даша, растак его… говори — что там? Не молчи… встану — убью-у! — хрипела я.

В районе четырнадцати десяти она приняла ребенка — мальчика.

— Жди, Даша, жди теперь, — дрожащими руками приняла я вякающий комок на грудь, жестко отслеживая время. Одна минута, две, три…

— Да что ж вы творите, барышня? Кровью вся изойдете!

— Уже режь. Пережимай и режь.

— Учить еще… первая у меня такая?

— Даша, Даша… — сумбурно бормотала я, — я же говорила… я же тебе рассказывала: кровообращение от плаценты к младенцу еще продолжается. Две, три, четыре минуты… пока пульсация пуповины не прекратиться — нельзя. При рождении треть объема его крови остается в плаценте, она еще наполняет его, течет к нему, Даша. Через минуты три он получит почти всю ее, а это здоровье ему, Даша.

— Откуда бы нам знать-то такое? — ворчала она.

Ребенок с новыми силами замяукал в моих руках. Больно? Конечно больно… придержала я его, прижимаясь губами к сырой макушке и кутая тельце в пеленку. Пахло кровью.

— Титьку ему пихай, пихай давай, — пыталась Даша запихать мой сосок в крохотный рот.

— Пустую? — хрипло рассмеялась я — горло пересохло: — Чтобы вспоминал мне потом всю жизнь? Дай нам полежать, Даш… дай выдохнуть.

— Дуйся, дуйся давай… лишнее уже выходит…

Идеальные роды, мать их! Полдня всего.

Через час где-то, выпив теплого молока, чистая и уже переодетая, я лежала на сухом и уже не таком твердом — подстелили одеяло. Состояние… сил двинуть рукой-ногой не было совсем — закончились как-то разом. Чистенький, пахнущий ромашкой кроха сердито сопел рядом — уже запеленатый и похожий на толстую гусеницу со страшненьким отечным личиком. Носик нужно бы почистить...

Вес, рост? А Бог его знает.

Все закончилось. Или нет — сколько-то дней еще существуют риски, разные. Я мало знала обо всем этом. Только то, что рассказывала Светка. То, что запало в память, как с той же пуповиной. Такое услышишь, уже не забудешь.

Усталость и облегчение от счастливого понимания, что справилась, затмили собой всё и даже материнские чувства. Те, какими их обычно рисуют — умиление, любование и замирание в груди. Ничего этого не было, зато опять был страх. Теперь я боялась за молоко. Проснется голодный, а вдруг кормить еще нечем?

Счастье и страх — ядреная смесь, но по мере того, как адреналин снижался, успокаивалась и я. Захотелось спать, как после тяжелой, хорошо проделанной работы — с чистой совестью и всем удовольствием. Хотелось то хотелось… и даже несмотря на яркий солнечный свет — закатная сторона же, во второй половине дня солнце заглядывало в окна моей комнаты… но страшно было закрыть глаза. Даша вышла, а я чувствовала себя сторожем, обязанным сдать вахту. Таращила их, пока она не вернулась. Только тогда и разрешила себе расслабиться, проинструктировав ее напоследок:

— Никаких гостей, никого в дом не пускать пока на ноги не встану. Заразы не хватало… карантин неделю минимум.

— Ох, барышня, спите уж. Грешно — ругань-то… — перешла она опять к обращению на «вы»: — Как мужичка-то назовете?

Проваливаясь в сон и уже почти теряя связь с реальностью, я широко распахнула глаза, глядя в мерно качающийся перед глазами потолок — первый раз пришло в голову… как так? О чем я думала вообще?

О чем угодно… о Бисмарке.

— Трогай! — велел мужчина и карета дернулась, отъезжая от дома. Он не смотрел назад, не оглядывался. Досадовал на себя — как ребенок, право слово! Или как та кошка, которую Таис спихнула с коленей, вставая — только что не фыркал зло.

Со времени того их разговора в Петергофе он уже должен был хорошо узнать ее. Даже думал иногда, что знает достаточно, но опять она что-то говорила или делала… И дядя был прав тогда — влюбленность была. В Таис невозможно не влюбиться.

В какие-то моменты.

Кроме того, что были предпосылки, тогда случился как раз один из них: звездопад, тонкое бледное женское лицо рядом… полный очарования голос. Что и как она говорила — также имело огромное значение, как и то, как внимательно его слушала. А еще он умел быть благодарным — эта женщина спасла ему жизнь. И одним только видом своим наказала его обидчиков… Как могло не случиться этой влюбленности? Она уже существовала, просто он не понимал этого.

Дядюшка открыл ему глаза.

Той ночью Фредерик почти не спал, пытаясь понять себя. Планов не строил, надежд не питал, просто хотел знать, что происходит.

Правильно не строил, как оказалось.

С тех пор он разочаровывался в Таис множество раз. И влюблялся опять, когда в ее лице или поступках мимолетно проскальзывало прежнее очарование — юное, беспомощное, нежное, женское. Требующее его плотной заботы и опеки, нуждающееся в нем и даже иногда направленное на него.

Но подобное случалось все реже.

Она сама, как кошка — злился сейчас — суть одна натура. Ей не нужен ни он… да и никто ей не нужен, отец ребенка в том числе. Она, как тот же король… потому дядюшка и признал за свою — они в сути своей схожи. Прямолинейны, непредсказуемы, а порой и жестоки. Равнодушно жестоки, без намерения.

Кучер помог ему внести вещи в дом.

Холодный и пустой, тот молча принял его в свои стены. Камень, тишина, одиночество… она не подумала, даже в голову не пришло — как ему здесь одному? Кто накормит, приберет, приведет в порядок одежду?

— Гер Фредерик, — напомнил о себе Ганс, — прикажете остаться при вас или возвращаться к фрау?

— Сейчас свободен, утром отвезешь меня на службу и возвращайся туда. Когда у фрау… начнется, немедленно дай мне знать. Где бы я ни был, слышишь?

— Непременно, гер Фредерик, — прикрыл слуга за собой дверь.

Мужчина зачем-то прошел на кухню, огляделся там, присев за стол — ни разу тут не был. Еду всегда подавали в обеденный зал. Сейчас здесь было чисто и тихо, пусто…

Как и у него внутри — пустота. Очередное разочарование.

Опять происходило что-то вне его понимания — Таис дала надежду и все-таки прогнала. Во время самой, что ни на есть, женской уязвимости и слабости ясно дала понять, что в его присутствии, заботе и помощи не нуждается, что он мешает. Хотя утверждала, что не готова терять. Он даже полностью не вник вначале... понял, что небезразличен ей и радовался, не принимая всерьез, не осознавая главного — в нем здесь не нуждаются. И не упрекнешь ведь, не укажешь на несоответствия — не поймет. У нее всегда какие-то свои, тайные соображения, свои резоны и странности. Трезвому пониманию недоступные.

Не отрицал и своей вины — не сразу понял себя, а когда понял, испугался. Возможно уже предчувствуя вот это все — потер Фредерик мучительно ноющие виски — следовало сразу обозначить свой интерес. Ухаживать, настаивать… Но тогда он еще не был уверен, что сможет быть с женщиной. Потом Таис уже слишком очевидно ждала ребенка, а еще ясно дала понять, что любит другого.

Скорее всего, она права и следует прекратить эти игры в семью. Придерживаться договора и только. Когда-нибудь, но, скорее всего, еще очень нескоро, она поймет, что воробей в руке лучше, чем голубь на крыше. Но нужно ли это будет уже ему?

Эти качели утомительны, а он не так юн, чтобы находить прелесть в страданиях. Когда-то так же устал что-то доказывать отцу, сделавшись со временем почти чужим ему человеком. И с каждым разочарованием в Таис что-то так же уходило из него, терялось, истончалось, становилось не столь значимым. Раньше в голову не пришло бы пристально рассматривать ее — внешность и внутреннюю суть этой женщины воспринимал единым целым, а сейчас уже способен заметить, что ребенок забирает ее красоту.

Очевидно любое чувство, как и любая ситуация требует развития и продолжения. Здесь его не предвиделось. Так стоит ли сокрушаться о том, чего никогда не будет?

Встав, еще раз окинул взглядом помещение. Зачем он здесь? Голоден… но это терпит.

Вышел на улицу… осмотрелся и здесь — за живой изгородью в окнах соседнего особняка тлел свет. Фредерик кивнул себе… и вскоре стучался в дверь, держа в руках коробку сигар и бутылку прекрасного дамского вина — фрау не злоупотребляла, но была ценительницей. Ее муж преклонялся перед всем британским, а в лондонских салонах курили исключительно сигары. После отмены испанской монополии на кубинский табак появились сорта, адаптированные ко вкусу бриттов — резкие, с сильными ореховыми нотками. Коробкой именно таких Фредерик собирался расплатиться за оказанную услугу. Что ее окажут, он не сомневался.

— Доложите обо мне герру Циммеру. Я его сосед, — коротко велел прислуге, шагнув в вестибюль и осматриваясь там.

Девушка коротко присела и упорхнула куда-то в глубину дома. Оттуда слышались звуки рояля и голоса. Хозяин не заставил себя ждать — седой высокий мужчина сразу же вышел к гостю и на миг замер, разглядывая его. Фредерик был здесь впервые, хотя их знакомство состоялось достаточно давно. Кроме того, иногда они пересекались на различных приемах, вежливо раскланиваясь при встрече.

— Герр Циммер… прошу вас принять это, — коротко кивнул мужчина и вручил сигары хозяину дома.

— О-о… Gloria Cubana! — поднял тот на него восхищенный взгляд, — чем могу быть полезен?

— А это прошу передать вашей жене, — добавил Фредерик к презенту и вино, — вместе с моей просьбой: с завтрашнего дня мне понадобятся кухарка и горничная… наверное и сильный мужчина им в помощь. Фрау Циммер прекрасная хозяйка, уверен — она знает, где найти хорошую прислугу. Хотелось бы уже завтра иметь ужин.

— Вы разделите с нами этот вечер? — задумчиво кивнув, предложил сосед.

— Простите, но не готов, — указал гость на свой внешний вид, — только со службы. Здесь некая сумма, если договор потребует задатка, — оставил он на ореховой тумбе запасные ключи от дома и деньги, — хорошего вечера…

Ровно через сутки дом встретил хозяина запахами еды, суетой слуг, свечами, зажженными на золоченых канделябрах и растопленными в обеденном зале и спальне каминами, что было кстати — помещения полностью не прогрелись после зимы. Прошлой ночью он мерз в своей постели.

Еще пару дней Фредерик привыкал к новым реалиям, смиряясь с ними и не ожидая больше неприятностей. Но на третий день прямо на службу к нему явился кучер. Виновато затоптался в дверях кабинета.

— Виноват… но в саду фрау сушатся детские пеленки. Ничто не указывало кхм… не было врача, из дома не слышалось криков. Ничто не указывало… но это случилось, еще вчера, — мял он в руках головной убор.

— Кто родился, знаешь? — отстраненно поинтересовался Фредерик, чувствуя очередной укол в сердце. Очередное разочарование — горькое, как никакое другое до этого. Даже не удосужилась известить.

— Я спрашивал… через дверь. Родился мальчик, герр Фредерик, здоровый мальчик. Фрау также благополучна.

— Прекрасно. Жди у входа, сейчас ненадолго отъедем, — тяжело поднялся Фредерик и вышел из кабинета — нужно было предупредить начальство, что отлучится по неотложным делам.

В модной лавке тщательно выбирал из новинок... остановился на паре оборок на рукава и наколке на волосы из драгоценного золотого кружева, попросил упаковать все это, как подарок. В ратуше подошел в Standesamt (*местное бюро регистрации актов гражданского состояния) и узнал порядок регистрации новорожденного. Возле собора замедлил было шаг… и прошел мимо. Своего ребенка Таис, скорее всего и даже безусловно — станет крестить в православие. Как она собирается преподнести это королю, дело ее. Хотя при случае поинтересоваться стоило — все должно оставаться в рамках приличий.

Отчего его так задело все это именно сейчас, когда решение об их дальнейших отношениях им уже принято… а скорее — ею, не понимал и сам. Обида? Так он закален ими, давно уже отряхивает с себя, как собака дождь. Надежды? Какие, если все оговорено в самом начале. Глупо как... все это время он вел себя сентиментально и глупо.

Ожидал ли рождения этого ребенка? Безусловно. Беспокоясь, как все пройдет для его матери. Сам младенец был чем-то пока еще недостаточно реальным, не требующим какого-то отношения к себе. Он никогда не имел дел с детьми, даже толком не знал, как к ним относится. Ребенок Таис должен был стать для него новым опытом, возможно открытием. Может он даже полюбил бы его или оставался рядом только в рамках обязательной заботы и ответственности… сейчас уже не имело значения.

— Отвези это фрау и передай от меня вот что...

— Только если мне откроют, — возразил мужчина, выслушав его: — В прошлый раз…

— В таком случае, оставь на пороге, — отрезал Фредерик.

Так и вышло — Гансу не открыли дверь. Подарок-благодарность матери за рождение ребенка остался лежать на ступенях. Фрау не велела никого впускать, а сама сейчас спала.

Скрипя зубами, Фредерик ринулся к ней сам. После недолгого шуршания и перепалок за дверью, та широко распахнулась.

— Доброго вам здоровья, хозяин, — поклонилась женщина.

— Дашша, где она?

— Наверху же, с дитем, — удивилась та.

— Через час здесь будет представитель Standesamt… ребенка следует предъявить ему, дабы чиновник подтвердил его рождение в присутствии отца. Ты поняла?

— Дак че здесь непонятного? — кивала она.

— Когда он родился?

— Вчерашнего дню и родился.

— Сегодня. Он родился сегодня. Ты слышишь? Иначе нельзя, ты понимаешь, Дашша?

— Сегодни так сегодни, все я понимаю, хозяин. Оно ж без разницы, лишь бы здоров был.

— Разница есть и большая. Я должен писать сейчас королю. Как фрау Таис назвала мальчика?

— Еще думают, — хмурилась Дашша.

— Через час это должно быть решено, иначе имя ему дам я. Ты слышишь? Так и передай.

— Может уж сами как-то? — держалась женщина за сердце.

— Нет времени, речь не о рождении сына кузнеца… Я сейчас за ним — этим человеком. Мы вернемся с ним вместе. Помоги фрау прилично выглядеть… и вот, — сунул он ей в руки футляр с подарком, — передай и это. И скажи, что терпение мое не безгранично, я также умею настоять на своем. Я даже могу быть жестоким, Дашша, пусть не вынуждает меня к этому, — развернулся мужчина на выход.

Не мог находиться в этом доме. Уже сам не мог. Не остался бы, даже умоляй она его на коленях.

Все прошло чинно. Чиновник торжественно засвидетельствовал рождение еще одного Гогенлоэ-Ингельфинген, взглянув в лицо младенца и на его гениталии.

— Младенец мужского пола, подтверждаю. Рожден…

Таис сидела на кровати рядом с младенцем и даже не моргнула, услыхав сегодняшнюю дату. На большой кровати... колыбели здесь не было. Благодарила и выглядела достойно. Зачем-то упаковавшись в одно из самых нарядных своих платьев и с уложенными короной волосами. Возможно, Дашша что-то передала не так, но он действительно спешил тогда, очень спешил.

После того, как, вернувшись в ратушу, писарь сделал соответствующую запись, составив для него копию и заверив ее печатью все того же чиновника, Фредерик кинулся во дворец. Вильгельма там не оказалось, и племянник слегка выдохнул… Оставив копию записи о рождении принца Димитрия цу Гогенлоэ-Ингельфинген в королевском секретариате, к себе домой он попал, когда небо уже усыпали звезды.

Его ждал сытный ужин и чистая домашняя одежда, опять горели свечи и пахло каминным дымком.

А перед глазами стояло резко осунувшееся и будто даже исхудавшее за эти дни лицо жены — с искусанными в кровь растрескавшимися губами и темными провалами глазниц. Длинные стрельчатые ресницы только углубляли эти провали, придавая ее взгляду странной прозрачности и… страдания? На него она смотрела безо всякого выражения, и он не собирался выяснять — почему так, хотя в груди пекло… Продлять агонию не стоило. Он и дальше станет делать для нее все, что может и даже больше, но в пределах… обязательно в обозначенных ею же пределах.

Завтра еще предстояло нанести визит во дворец, предстоял дядюшка и его придирчивые расспросы. Не так все это и страшно, но уже сейчас было ясно, что будет нервно, ужасно нервно. Нужно найти в себе силы, чтобы выглядеть счастливым отцом, суметь достаточно достоверно сыграть чужую роль. Не до Таис пока, не до надуманных ею глупостей. Ее дело сейчас ребенок и отдых. На вопрос — не нуждается ли в чем, она уверенно ответила «нет». И славно…

Но меж ними оставалось еще одно, а Фредерик не любил быть должным.

Отто Бисмарк. Зачем это ей на самом деле? Неважно... Пришлось делать запрос через курьерскую службу в берлинское посольство. С недавних пор, получив повышение, он имел право на подобные вещи. И действительно — вопросов не возникло.

Ответ пришел подозрительно быстро — не прошло и пары недель. Очевидно, личностью Бисмарка кто-то уже интересовался или же существовала практика заводить досье на каждого политического деятеля «в зените его славы», что вряд ли… Фредерик таких тонкостей еще не знал. Но получилось удачно. Впрочем, пакет оказался тонким.

Родители… их владения… баронский юнкер — не титул, статус подчиненности суверену. С шести лет Отто определен в берлинскую детскую школу, где воспитание велось со строгим соблюдением педагогических принципов Песталоцци… — здесь Фредерик отвлекся, с трудом припоминая — кажется… концепция щадящего образования, где изучаемые предметы рассматриваются больше, как средство развития способностей, чем средство приобретения знаний.

Отогнав молнией промелькнувшие в голове личные воспоминания, лишние сейчас, продолжил…

Через шесть лет была гимназия, но здесь науки Отто не давались и его перевели в следующую — на пансион (круглосуточный присмотр) к одному из учителей. По окончанию гимназии он блестяще владел французским и английским языками, что скорее было результатом хорошего домашнего образования. А что касаемо наук… вынес кое-какие знания только по части истории. Поступил в Геттингенский университет.

Фредерик сумрачно усмехнулся, все же разрешив прорваться собственным воспоминаниям о детстве и юности.

Он так и не простил их отцу. Может из-за того, что тому это и не было нужно. На похоронах больше жаль было бабку, хотя, еще находясь в здравой памяти, та делала вид, что не замечает его. Отца и его мать хоронили в один день — ветренный и пасмурный. Глядя на осунувшиеся и почти неузнаваемые после смерти лица, Фредерик отлично помнил, что на похоронах горячо любимой матери не был и не по своей вине. Только это, а не нынешняя утрата… а может сильный ветер ко всему, и вызвало злые слезы.

Сиротскую горечь полной мерой ощутил только рядом с Таис, как-то разом осознавая, что, кроме нее, у него больше никого не осталось. Плакал об этом и тайком целовал ее волосы.

Ну… хоть что-то отец сделал для него, хотя бы своей смертью, дав возможность стать к ней чуть ближе, пускай только на минуты.

Небольшое наследство, а именно — дом в Штутгарте, сейчас уже не имело значения. Благодаря подарку короля, своим способностям и дипломатической должности, он уже вполне мог содержать себя и семью на неплохом уровне. В дом же сразу пустил жильцов. Братьям отошли старое и новое поместья, что несопоставимо…

Отмахнувшись от ненужных мыслей, вернулся к Бисмарку.

Знаменитый профессор Гуго принял того на свое попечение по просьбе родственников студента, но по прошествии трех лет вынужден был признаться, что в своей аудитории его не видел ни разу, впрочем, как и остальная профессура. Вместо учебы жизнь юноши наполняли попойки, кутежи, бесконечные дуэли, безобидные, а подчас и дикие выходки. Он дрался за это время двадцать восемь раз, а ранен был только единожды, но виртуозности достиг не только в этом — перепить его также никто не смог. А когда дело доходило до какой-нибудь дикой выходки против мирных бюргеров, Бисмарк был всегда зачинщиком и вожаком. С ним опасно было иметь дело…

Оторвавшись от справки, Фредерик широко улыбнулся, а потом и рассмеялся. Удивительно… а что — можно было и так?

Ну и… что же дальше?

А дальше был перевод в другой университет, после него служба в Ахене, но и там Отто умудрился попасть в немилость, отчего вынужден был поступить на военную службу — больше никуда не брали. Оставил ее вскоре из-за смерти матери — пришлось заняться своими померанскими поместьями… тут они перечислялись. И здесь, казалось бы, Отто Бисмарк наконец нашел себя, показав сметливым и практичным землевладельцем. Но полностью не остепенился, и вскоре окрестные юнкера прозвали его «бешеным».

Членство в Объединенном прусском ландтаге… Первое же его выступление против либералов, требующих от короля утверждения конституции и бо льших свобод, ратующих также за объединение Германии, оказалось ужасно скандальным. Бешенный юнкер моментально прослыл бешенным депутатом. Что еще о нем? Весьма красив, еще не женат, но уже есть невеста… ее имя.

Фредерик продолжал мечтательно улыбаться, глядя в никуда… или внутрь себя? Он по-хорошему завидовал этому человеку — у него было детство и была юность. Внутренне независимый и бесконечно свободный, он способен был и совершал самые дурацкие поступки. И конечно же, для его родителей это стало разочарованием, но не причиной для отлучения Отто от семьи и наследства. Не лишило его родительской любви. И вскоре женится он, скорее всего, также по любви, а не из-за срочной необходимости спасти чью-то репутацию.

С какого именно момента у него-то все пошло не так и не туда? По какой из причин, сейчас заставляющих сердце сжиматься от тоски и зависти?

Константин вел записи.

Изначально задуманные, как дневник наблюдений, постепенно и нечаянно они становились чем-то иным. Специальная тетрадь в верхнем ящике стола почти каждый день извлекалась им и вместе с очередной сухой записью привычно уже принимала в себя дальнейшие мысли, предположения и размышления.

«…Сего дня, 14 января, свечение над башней приняло вид струящихся на ветру языков пламени. Вместе с формой изменился и цвет, став гуще и насыщеннее: ныне бледно-лунные оттенки существуют лишь по краям, центр же отчетливо голубого цвета. Что весьма зрелищно и вызвало определенный ажиотаж в севастопольском обществе и даже, несмотря на изрядную силу ветра, массовые гуляния на променаде, коим является здесь Екатерининская площадь.

Как показали предыдущие наблюдения, подобные изменения указывают на усиление зимних штормов в течении ближайших полусуток. Кроме того, то же явление, но в виде неопрятного светящегося пучка наблюдалось мною на храмовом кресте.

Полагаю, подобное сияние возможно на заостренных концах разных достаточно высоких предметов. Это вполне согласуется с ломоносовскими описаниями насыщения воздуха природным электричеством и зависимости его от расстояния над землей или водой. Предметами, собирающими его, могут быть те же корабельные мачты, к примеру, но предпочтение всегда получают навершия из металла. (Подумать о подобном же украшении — шпиле для здания будущего Морского собрания. Просматриваясь одновременно с возвышенностью храма, он даст более полную сравнительную картину)».

«Сего дня — 15 января предположения мои оправдались: шторм усилился и значительно. Курс ветра при этом изменился и подверженность подножия фортов разрушительному натиску волн при переходе его к норд-осту теперь подтверждена моими личными наблюдениями (заградительный мол необходим!). Кроме того, кажется, выяснилась причина свечения храмового креста — отец Иннокентий подтвердил, что здесь нет громоотвода… или же правильнее — молниеприемника по подобию того, что установлен был еще в прошлом веке на Петропавловском соборе, а на это время — уже на многих изрядно возвышенных зданиях империи. (Настоять на установлении в целях безопасности. Шпиль Морскому собранию без надобности)».

«…20 января. Штормовой заряд теряет силу. Местное общество утверждает — этот был одним из самых мощных за последние годы (узнать — существует ли задокументированная статистика). Над Малаховской башней еще держится слабое свечение, но только в виде бесформенного голубовато-лунного тумана, что невольно внушает мысль о его полной безопасности. Или это скорее ощущения, но притяжение этого места для меня неоспоримо. Разум борется с желанием оказаться ближе и ощутить это свечение на себе (огни Святого Эльма никогда не несли в себе опасности, а явление здесь суть одно). Прошлые смерти произошли, скорее всего, во время «пламенного» проявления, возможно сравнимого своей силой с ударом молнии. И здесь страшно даже представить мощь, когда-то принимаемую в себя кабелями.

Разум, к счастью, все еще преобладает во мне.

Максимилиан полагает, что желание это — следствие моего отчаяния, которое он будто бы видит, но причин ему так до сих пор и не знает. Но он неправ — никогда я не был подвержен этому греху, как и желанию покончить с жизнью. Глупость!»

«Короткий штиль. Редкое явление зимой. На море настолько мерзкая зыбь, что лучше бы штормило и Михаил Петрович согласен со мной — корабли продолжат стоянку. Странно, но мы с ним почти не разделяем обязанности на мои и его, хотя они легко подлежат распределению. Моя забота, это город, его устройство и благополучие. Лазаревская — флот. Но это уже ни разу не так и я рад этому. Чрезвычайно.»

«Февраль в самом начале и Крым укрыло снегами. Дальние яйлы видятся гигантскими сугробами. Пуржит почти ежедневно и наблюдать это любопытно — все вокруг бело, но только не вода. Здесь полная чернота и невольно приходит на ум название моря — сейчас оно и вправду чернее черного. Хотелось бы сюда моего Шкурятина с его бескомпромиссностью на этот счет. Но сама картина красива, особенно если наблюдать ее с высоты — контрасты всегда привлекали меня, а здесь они восхитительны: идеально черное и безупречно белое. Но только сразу после метели — потом снег темнеет, становясь излишне влажным и испачканным печными дымами».

«У нас несогласия с Михаилом Петровичем. Он категоричен в своем нежелании отменить на всем флоте телесные наказания. Считает, что вперед этого должна появиться достойная им альтернатива. Я сразу и замолчал по этому поводу, но не потому, что уступил. С ним я многому учусь, в том числе дипломатии личных отношений. Человек он мудрый, опытный, но чрезвычайно тяжелый и бескомпромиссный. Надеюсь и его научить кое-чему — способности к компромиссам для начала. Впрочем, его добровольное решение напрямую зависит от ответа императора на мое письмо. Там есть вариант для Лазарева».

«Получил ответ из Петербурга, от отца и сейчас в смятении… не могу спать и думать о чем-то еще, стал курить еще больше. Но, пожалуй, это не для бумаги… К счастью, здесь есть Максимилиан».

Пробежавшись взглядом по последней записи и оставив чернила просыхать, Костя встал и приоткрыл оконную фрамугу, закуривая опять…

В голове творился сумбур, мысли прыгали. Что здесь сказать, если даже не получилось изложить их на бумаге, что всегда помогало, систематизируя и упорядочивая размышления. Но не в этот раз. Отец впервые так открылся ему, а что сделал это в переписке, говорило о том, что в первую очередь император нуждался в этом сам. Нуждался в понимании и поддержке, ни в коем случае не оправдываясь, но рисуя ситуацию предельно откровенно.

К тому же, некие строки его письма самым удивительным образом перекликались с письмом Таис, которое было убрано Константином в дальний ящик. Он научился не тянуться к нему всякий день, цепляя взглядом это ее «целую тебя…» и намеренно игнорируя все прочее.

Больше месяца не мог заставить себя написать ей. Начинал несколько раз и бросал это занятие. Пришлось бы отвечать на всё, написанное ею, а он до сих пор так и не решил, что это было. Лицемерить, делая вид, что все прекрасно, не мог и не хотел. Выяснять же отношения на расстоянии и указывать женщине, ожидающей ребенка и нервируя ее этим, считал непозволительным. Пускай уж лучше молчание, оно всегда неоднозначно.

Что сама Таис в порядке, он знал из писем сестры. Та будто бы нечаянно, вскользь, но всегда упоминала о ней. Пускай пройдет время — решил он...

Но вот отец ответил, и в целом ответ этот должен бы радовать. И радовал бы… если бы не новые унизительные подробности, которые створились в чем-то с письмом Таис. Ну не получалось у него не принимать это во внимание, списывая на простое совпадение!

И он ворочал и ворочал в голове свои мысли, пытался занять себя всеми силами, но теперь это больше не работало.

И даже так ожидаемый им фортификатор, прибывший вместе с императорской курьерской почтой — военный инженер Степан Алексеевич Чернявский вместе с инженер-полковником Карлом Ивановичем Бюрно, оказавшемся вполне уже российским боевым офицером, разве что родившемся на Сардинии… Оба они готовы были не просто доработать уже готовые батареи, но и рассмотреть предложения Великого князя относительно всего комплекса севастопольских укреплений.

Однако Константин все откладывал эту встречу. Понимал, что сейчас способен сосредоточиться только на чем-то одном.

— Господа… Карл Иванович, прошу вас ознакомить коллегу с изначальным проектом и готовыми на этот час результатами фортификационных работ. Обустраивайтесь пока и жду вашего мнения, Степан Алексеевич… вашего общего мнения. Без этого не вижу наш будущий разговор предметным, — нашел он будто бы разумный предлог.

Но и на самом деле занятий, кроме этого, у него было предостаточно — к примеру, строительство верфи Константин взял под свой жесткий контроль и сейчас все силы брошены были туда. Всякое строительство в городе прекратилось, продолжалось только внутреннее устройство будущего Морского собрания. Лазарев ворчал:

— Денег на это не дают, и мы все из кожи лезем, чтобы внутреннее устройство здания отвечало наружному.

— Но вы и замахнулись, следует признать, Михаил Петрович, — не прятал улыбки Великий князь, — бальная зала из белого мрамора с пилястрами из розового через два этажа… паркетные полы, двери красного дерева с бронзой…

— Давно бы пора устроить такое заведение в Севастополе и дать молодежи нашей прибежище, где они могли бы провести время приятно, — довольно щурился тот, — оно удалит их, надеюсь, от кондитерских и трактиров, а это не безделица как для нравственности, так и для самой службы.

К весне внутренние работы должны были закончиться и город ждал Большого весеннего бала. Тогда все силы и средства будут брошены на сухой док — строил планы молодой губернатор.

Промаявшись пару дней, он еще раз прочел отцовское послание, где разрешалось абсолютно все, им задуманное. Правда не все прожекты император готов был финансировать в полной мере, предлагая растянуть их по времени. Откровенно объяснял причины, от которых у Кости кровь рвала виски… нет — ему нужно было обсудить все это, поделиться, иначе…

Максимилиан не был чужим ему человеком, более того — отец благоволил ему и доверял. И во многом из задуманного Константин собирался положиться на него. Да и зачитывать все послание целиком не собирался.

Захватив его и письмо Таис, он направился в соседний номер. Встав перед дверью, еще минуту раздумывал… из-за двери послышался кашель. Не длительный и мучительный, полностью изматывающий приступ, как раньше, а короткий и сухой. Насколько это лучше или хуже, Костя не знал, но… Макс опять чувствовал себя не совсем хорошо.

Он дисциплинированно пил травы и вылеживал положенное на жаркой лежанке в черном песке — это дело оборудовали в доме капитана 2 ранга Иванова, командира 44-пушечного фрегата «Кагул». Отдыхал потом, пил чаи с плюшками, не на шутку сдружившись с семьей капитана — его матушкой, теткой и двумя малолетними детьми. Женщины окружили Максимилиана заботой и рады были разнообразить вечера с интересным собеседником и просто красивым мужчиной. К тому же, тот приходил не с пустыми руками, балуя детвору.

— Скучаю ужасно по своим — Мэри, Никки… Жени совсем маленькая еще — полутора лет всего, — признавался Макс Апполинарии Тихоновне — доброй тучной даме, отводя повлажневший взгляд в сторону.

Костя тогда расстроился вместе с ним — Макса, по-видимому, опять начали посещать нехорошие мысли. Возможно, даже о том, что больше никогда не увидит своих детей. Не слабость и трусость… никогда Костя не упрекнул бы его в этом, потому что мог себе представить… да нет — знал! Как подспудное, тщательно скрываемое даже от себя самого… то, что давишь в себе всеми силами — умеет в свою очередь давить изнутри, подчиняя себе и отравляя душу.

Стукнув в дверь, подождал пока Макс отопрет ее. Проживая в гостином доме, пусть и самого высокого уровня, оба уже приобрели эту привычку — обязательно запираться изнутри.

— Проходи… ты опять курил? — заметил Макс, — то-то дамы к тебе уже не так благосклонны — не аппетитен.

— Предпочитаю сам дарить благосклонность, — пробормотал Костя, — я к тебе по делу, Максимилиан, неотложному и важному. Присядем? Возможно, это надолго… прости.

— Слушаю со всем вниманием, — присел зять в кресло, расправляя уютный бархатный халат, наброшенный на белоснежную рубашку и домашние брюки.

— Выслушай… — глубоко вздохнул Константин и пробежался взглядом по строкам, написанным четким каллиграфическим почерком. Легкий наклон вправо, одинаковая высота букв, написанных правильно, слитно — знакомый отцовский почерк. Нашел нужное место и прочел про себя еще раз:

— «… к тому времени воровство и неподчинение достигли таких размеров, что только войной на них и идти. Я было и думал уже об этом и в глаза высказал Грейгу... Ты знаешь меня, сын. Но я, государь великой Империи вынужден был молча выслушать настоящий ультиматум и отпустить врага живым и невредимым. Здесь без подробностей, но ты уже можешь представить серьезность угроз, высказанных мне в лицо. Учтивым тоном, но от этого я чувствовал себя еще более бессильным и униженным. Грейг обрисовал полную картину того, что будет, если я посмею. И я не посмел, Костя. Моя гордость ничто пред интересами Отечества, а они были бы затронуты напрямую. Слишком крепкими связами обросли тамошние купцы, превратившись в полных воров, слишком зависим я сейчас от банкиров.

Это долгий разговор и возможно — когда-нибудь… Когда-нибудь мы вместе решим и банковский российский вопрос и вопрос хлебного пути в Европы, но уже не через Одессу, лишив греческие и еврейские дома прибыли за наш счет. Но сейчас выхода я не вижу — путь из хлебных губерний до портов Балтики бесконечно долог. Он невыгоден потому, что ужасно медлителен. Вот вкратце тебе причины, по которым мы имеем некоторые финансовые трудности. С которыми, впрочем, справимся. Просто потому, что обязаны это сделать…»

Чуть подумав, зачитал Максу последний абзац, остальное только обозначив и все равно горя стыдом. Отцовский позор чуял своим. Его унижение — личным оскорблением.

Максимилиан молчал, серьезно глядя на него.

— Верно молчишь, слушай же дальше, — взволнованно кивнул Костя, раскрывая письмо Таис и находя в нем то самое место. Так же зачитывал не весь текст, а только выжимки из него, ключевые фразы: — «…но основное — деньги, всегда деньги. Всегда и всё упирается в них… в числе заводчиков и промышленников есть евреи… став соучредителем акционерного общества, к примеру, и внеся часть необходимого капитала с получением процентов от дохода… Или же государство выкупит потом полностью выстроенный объект, несколько переплатив — дорога ложка к обеду. Думаю, что эти люди пойдут навстречу и рискнут своими деньгами за возможность для своих детей быть допущенными когда-нибудь в общество. За малую толику уважения к уму, хватке и желанию помочь, если оно случится.

Допустим, таким примером могло бы стать строительство железной дороги из Москвы в Крым. Или из любого другого города, расположенного ближе, который станет основным местом для организации поставок всего необходимого войскам, да и просто жителям Крыма и западных губерний. Также налаженное сообщение оживило бы и придало новые возможности угольной Юзовке, возможно соединив ее в дальнейшем с Курским железом или же железными рудниками Херсонской губернии…».

Выдохнув, Костя уставился на Максимилиана, сам не зная с каким чувством — надеждой, отчаянием?

— Что скажешь, отчего молчишь? — не выдерживал он сосредоточенного молчания зятя.

— А что здесь?.. Твой отец гениален — я всегда это знал. Настолько элегантно и… хмм — жестоко в то же время? Проект грандиозен! Хитростью заставить вложиться всеми имеющимися средствами, а затем просто поставить перед фактом…

— Не думаю, Макс, — прервал его Константин, — здесь совсем другое.

— Считаешь? — жестко усмехнулся Макс, — другого здесь быть просто не может и если ты не понимаешь этого, то уже проиграл. Так устроен мир, и так устроен человек, Кости — победитель забирает все. Кто-то должен быть безусловно сильнее, на свое усмотрение одаривая милостью или добровольно жертвуя. И только он ставит условия и выдвигает требования, а иначе он уже проиграл — прямо сейчас или в будущем. Неважно — ближайшем или далеком. Прости, но твой отец опомнился вовремя и имеет в виду как раз…

— Не готов обсуждать это в философическом плане. Что ты скажешь о практическом использовании идеи?

— Повторюсь — она гениальна. Это золотое дно и имей я достаточный капитал, непременно взялся бы, но цель ведь иная? Вернуть награбленное. Это сложно и требует обсуждения с грамотным законником — обмануть еврея, это знаешь ли… та еще задача.

— Отец человек чести несмотря ни на что. К тому же незаконные действия в итоге не будут одобрены за границей. Мы прослывем бесчестными и способными к воровству, уподобляясь этим противнику. Я ясно зачитал тебе самую мысль — речь должна идти о сотрудничестве, но с безусловной выгодой для империи.

— Хорошо. Проживем с этим ночь и подумаем. Но я вдохновлен, Кости… определенно — вдохновлен, — вскочил с кресла и прошелся по комнате Максимилиан: — Вот к примеру… все пассажирские перевозки будут принадлежать строителю.

— Отдать земли государства под строительство и уступить всю выгоду? — не понял Константин.

— Это значит — выпотрошить до основания, Кости. Это уже не просто лить рельсы и строить паровые рельсовые тягачи… это еще и заводы по строительству вагонов, кроме всего прочего. Я изучал этот вопрос — ты знаешь. Здесь такие расстояния… перевозки должны быть комфортными, нет — роскошными! Я уже вижу подобный вагон! Ну и попроще также — непременно, но это потом — позже… само попросится. И да — непременное условие: в случае любых военных действий, которые ведет империя, контроль залюбыми перевозками переходит к ней. На время ведения этих действий.

— Разумно, с этим думаю согласятся.

— Но речь ведь о грузах, не так ли? Тяжелых грузах. Твой отец гениален — не устану это повторять! Речи об этом еще не шло нигде — железная дорога всем видится пока еще только удобной каретой, быстро бегущей по рельсам. Разве что почтовые вагоны? Так! Право на грузовые перевозки также должно принадлежать государству. Но если оговорить этот пункт, то сразу станет ясна вся подоплека. Здесь нужно думать… И все же главное преимущество знаешь в чем? Железная дорога будет стоять на имперской земле, ее нельзя дать выкупить. Соответственно и управленческий контроль над ней возьмет на себя империя… или разделит это право, заранее оговорив учреждение акционерного общества с основным пакетом в руках государства. Но даже тогда уже не они — мы их будем держать вот так, — сжал Макс кулак, — ставить условия и выдвигать требования. Согласятся — поверь мне! Выгода перевесит любые иные соображения, да я и сам пока еще не полностью осознаю ее масштабы, — взлохматил мужчина кудрявые вихры, став похожим на мальчишку с горящими азартом глазами.

— Нужен надежный законник. Чтобы разбирался в том числе и в европейском, и в банковском праве. Есть у тебя такой? — решился Костя.

— В Петербурге. Есть конечно! Выпишу, но это долго, да и прощупать бы перед этим местных банкиров... Нет, нельзя — уже проработанное до мелочей, предложение должно рухнуть на них, буквально ошеломив! А еще у них должны быть конкуренты, а у нас выбор. За подобную возможность должны бороться, а не милостиво принять ее. Одесса это или же… где еще держат еврейские капиталы?

— Об одесских наслышан, об иных ничего не скажу. Нужно узнать… но как, где? — мучительно тер лоб Костя, — отложим это. Вначале законник и твердые условия… возможно какие-то уступки помимо финансовой выгоды. Может быть расширить черту оседлости, разрешить прием в университеты… или что-то еще — я мало знаю об этой стороне дела. Не готов обсуждать! — встал он и двинулся к выходу. Остановился, вспомнив: — Ты прекрасно рисуешь и все знаешь о железной дороге. Сделай рисунки того — роскошного вагона, раз уж ты их видишь… Это станет не самым слабым аргументом, если что. Покойной ночи, Макс!

— Издеваешься! — весело откликнулся тот.

Назавтра Константин задал вопрос Лазареву, не желая ходить вокруг да около:

— Михаил Петрович, насколько мне известно, представителей еврейской общины ни в Севастополе, ни в Николаеве нет — по известной причине. Действительно это факт или же для кого-то сделано исключение? Мне необходим простой разговор… практически беспредметный — хочу быть в курсе происходящего. Если в ближайшем окружении нет никого, то, возможно — Симферополь? Вы не в курсе дела случаем?

Лазарев помолчал, пристально глядя на него. Пожал плечами, упрямо вздернув бровь.

— Раз так необходимо… В Николаеве действительно — мною сделано одно исключение — для Шауля Рафаловича, дальнего родича того самого «Рафалович и К».

— А причина подобного исключения? — насторожился Константин.

— Безупречно выполненная работа — верфь этого господина сшивает исключительного качества корабельные шлюпки. Набор из отличного дуба или же вицы, обшивка — отборная ель, прошивают можжевеловыми или же еловыми корнями, отверстия забивают колышками на смоле из еловых корней. Эти шлюпки особенные, Константин Николаевич. На волне отыгрываются, будучи слегка… со степенью свободы. Мне нужен этот мастер, — набычился Лазарев.

— Я не знал о нем, мой интерес не следствие невыполнения вами указаний императора. Они предполагают и исключения полагаю… Благодарю вас, Михаил Петрович, и разрешите убыть в Николаев. Крайне любопытно увидеть оную верфь собственными глазами. Насколько мне известно по опыту, на Балтике качество шлюпочного строительства уступает.

— Не препятствую, — нахмурился опять вице-адмирал, — если решитесь выйти в море в зимних условиях. А на чем, позвольте спросить?

— Торговцы ходят, так что как-нибудь… К тому же самые шторма прошли.

— А это один Господь знает.

— Но Малаховская башня тиха, — не уступал Константин.

— Делайте, как хотите, я снимаю с себя ответственность, — отрезал Лазарев.

— Давно уже отвечаю сам за себя. Позвольте удалиться… кажется видел подходящее суденышко в бухте.

— Судно «малой торговли» с ялтинским шкипером. Умейте быть терпеливым, Константин Николаевич. К тому же, разве не собираетесь вы уважить Павла Степановича?

— Значит, придется ждать иной оказии. Умею быть терпеливым…

Костя кривил душой. Не было в нем сейчас ни терпения, ни выдержки. Необходимо было действие и немедленно. Но в этот день и правда… контр-адмирал Павел Степанович Нахимов давал музыкальный вечер, впервые разослав официальные приглашения.

С ним Костя не сошелся достаточно близко, да и сам адмирал, только пару лет назад получивший очередное звание и командовавший перед этим линейным кораблем «Силистрия», вел жизнь достаточно замкнутую.

Возможно, да и скорее всего, виноват в этом был его брак. Вернее, отсутствие законного брака. До назначения на должность командира 1-й бригады 4-й флотской дивизии кораблей севастопольское общество и вовсе не принимало его гражданскую жену Рахель. Но ко времени вступления контр-адмирала Романова в должность, лед здесь слегка тронулся — Лазарев высоко ценил Нахимова, а кто-то считал, что даже видел его своим преемником на будущее.

Эти слухи дали свои плоды или что иное…

Костя отказался бы от приглашения в силу невольно пришедшей на ум аналогии с пресловутой Юлией Михайловной, но не считал это делом достойным. Он не знал эту женщину — Рахель и даже чувствовал некую вину за собой, вешая ярлыки… Другое дело — уйди он прямо сегодня в Николаев, но не вышло. Рвать же отношения с сослуживцем, равным ему по званию, а может после этого и не только с ним… и только из-за своего предубеждения к евреям, Костя не хотел. Тем более, что отношение это следовало пересмотреть, ради чего он и решился на поездку в Николаев. Ну и… поездка эта должна была стать своеобразной разведкой возможностей — усмехнулся он про себя — первым шагом к цели, обрисованной для него Таис. Он опять шел у нее на поводу — следовало признать это. Но путь этот мог оказаться единственно разумным на этот момент.

Вполне возможно, что ни к чему эта задумка не приведет, оставшись только фантастическим прожектом… или же действительно — это единственный выход и он откроется.

В любом случае, Константин видел его не так, как Макс, а именно что добровольным и взаимовыгодным сотрудничеством. На сделку заведомо бесчестную, порочащую Семью, он не пошел бы никогда, но проявить некую… изворотливость уже считал возможным.

Если уж кристально честная прямолинейность отца завела того в тупик.

Раз уж пойти войной было нельзя.

Ахтырцев оказался беспомощен перед морской качкой. Тот самый случай — безо всякой надежды на привыкание.

Отличный службист, он капитально разгрузил Константина, являясь и секретарем, и порученцем — адъютантом, если кратко. Собравшим на себя еще множество полномочий, что давало возможность молодому адмиралу вникать не только в дела города, но и флота — его боеготовности, снабжения и вопросов, касаемых личного состава. Неукоснительно исполняя регламент служебных отношений, на службе даже наедине лейтенант обращался к начальству исключительно по званию. Только благодаря Ахтырцеву Константин все успевал, не оставляя на сон только три часа в сутки, как отец. И в Николаев хотел бы с ним — привык уже полагаться, но увы…

Капитально изменилось и отношение остальных моряков к «сухопутному», как пренебрежительно отзывались они об армейских. Достойное поведение и что важнее всего — почти энциклопедическая эрудированность, очень быстро заставили уважать этого человека. И вскоре, увидев стройную фигуру в темно-сером, все понимали одно — идет доверенное лицо Великого князя, да и просто человек, достойный уважения.

Костя иногда ловил себя на том, что пользуется адъютантом еще и как справочником. Как известно, «зона покрытия» эрудиции всегда исходит из интересов конкретного эрудита, но интересы эти, к счастью, почти полностью совпадали с интересами начальства.

На музыкальный вечер они отправились прямо со службы, вместе. В приглашении Нахимов в том числе ставил в известность о том, что «мундир не парадный, бальная обувь необязательна».

— Я еще не бывал у господина контр-адмирала. Как и принято, по прибытию на службу в том числе отослал визитку и ему, но время и дату для визита так и не получил.

— Приглашение на этот вечер укладывается во временны е рамки вежливости — вашим представлением не пренебрегли, — успокоил его Константин, — но дело даже не в этом — насколько я знаю, это первый прием, который дает Нахимов.

— Понимаю… здесь возможны обстоятельства. Танцев не будет — и это мне понятно, — явно нервничал всегда невозмутимый Ахтырцев, — но как же тогда? Уличная обувь и снег…

— Хозяева обязательно предоставят возможность привести обувь в порядок, если в этом случится необходимость. Или же ковры будут сняты, — прозревал Константин…

Всегда уверенный в себе лейтенант не просто не был салонным завсегдатаем… Какой-то опыт выхода в свет обязательно имелся — хотя бы прошлый бал. Но однозначно не было опыта таких вот частных приемов.

Размер дома, снимаемого Нахимовым для семьи и правда не давал возможности устроить танцевальный вечер. И ковры действительно были сняты, оголяя паркет. Тем не менее, гостиная, освобожденная от лишней мебели, уже вместила в себя человек тридцать. В основном это были мужчины, но присутствовали и дамы.

Из угощений предлагались различные напитки, горы мясных и сладких пирожков, мороженое и фруктовые десерты. Гражданская жена Павла Степановича оказалась приятной черноволосой женщиной в закрытом бархатном платье винного цвета. С вишневыми глазами, высокой шеей и изящной прической.

Вручив хозяйке большую коробку конфет и поздоровавшись за руку с хозяином, мужчины прошли в залу.

— Господа офицеры! — дал знать Нахимов о появлении еще одного высшего чина.

Константин ответил на четкие кивки вежливым полупоклоном. С обязательными условностями было покончено.

— Отдыхайте, господа, приятного вечера, — ушли хозяева встречать очередных гостей.

— Меня редко принимают за русака, — тихо проронил Ахтырцев, — а каких кровей Павел Степанович?

— Уроженец Смоленской губернии, насколько мне известно.

— А я бы сказал — грек или балканец…

Вечер проходил приятно. Гости угощались, беседовали, слушали исполнение на рояле и скрипке, потом неплохо спел кто-то из дам, исполнил песню на французском языке капитан-лейтенант Синицин — Костя давно уже забыл тот его просчет и пение оценил высоко. Ближе к концу приема хозяйка предложила послушать новинку, ноты и слова которой только на днях получила из Санкт-Петербурга.

— Пускай этот романс прозвучит и как наше с Павлом Степановичем пожелание для всех вас, — улыбалась женщина, указывая на окно, в которое заглядывала неполная, но достаточно яркая луна. Тучи разошлись, давая ей место, на Крым давно уже опустилась ночь, светлая от снега и лунного света.

Первые же звуки заставили Костю внутренне подобраться и замереть, сцепив зубы. Он слышал этот романс дважды — в мужском исполнении во время концерта на Ольгином острове и в Готической капелле…

— … Спокойной ночи, господа, гасите свечи.

Окно раскройте, за окном прекрасный вечер…

Полнокровные бархатистые ноты в малой октаве… верхний регистр особого интереса не представлял. Плотная и густая окраска тембра напоминала любимую им виолончель и пой эта женщина что-то иное, разум не просто отмечал бы особенности ее голоса, но и наслаждался пением.

Но звучало глубокое контральто Рахель, а он, прикрыв глаза, будто наяву слышал свежий голос Таис, легко, радостно и вдохновенно возносящийся к церковному куполу:

— И будут ангелы летать над вашим домом,

Луна рассыплет жемчуга и за порогом

Спокойна будет и тиха ночь-недотрога,

Да будет мир вам и покой… усните с Богом…

Тогда был лучший день… в очередной раз понимал он, но никогда — так обреченно. Один из самых прекрасных в его жизни. Еще той — беззаботной, когда он был счастлив бесконечно, даже не осознавая всей полноты этого счастья и его быстротечности. Будущих сложностей, препятствий и размеров своей глупости тоже.

Горло пережало, и Костя с трудом втянул в себя воздух… что же он делает, черт возьми?! Зачем он это делает?

Плевал тот же Нахимов на мнение общества… да на любое! И счастлив со своей женщиной, родил с ней детей… а он что? Неужели слова неопытной девочки, безусловно… как он мог сомневаться? — продиктованные заботой о нем, может и чрезмерной… Ее живая вовлеченность в его интересы, пускай она не так много понимает в них, приходя к результату не в силу специальных знаний, а возможностями интуиции, может даже гениальной… Неужели это достаточный предлог, чтобы оборвать все вот так — жестоко и бездарно, даже не объяснившись? Причина мучать себя и ее. Ведь она ждет… она ведь ждет еще? Два месяца прошло.

Распрощавшись с хозяевами, они с Ахтырцевым вышли в ночь опять же вместе. Лейтенант в очередной раз проявил исключительную внимательность и деликатность — молчал. Карета доставила одного из мужчин в скромный доходный дом, второго в роскошный гостевой.

Только разувшись, Костя сразу же бросился к письменному столу, достал лист и снял крышку с чернильницы. Слова сами ложились на бумагу:

«Таис, прости мне ради Бога мое молчание! Я люблю тебя бесконечно, я дышу тобой…»

В этом его письме не было лишнего и ненужного сейчас, только чувства, мечты и надежды: о том, каким будет их дом — обязательно с видом на море. И кипарисы… и тот его сон — с качелями! Обязательно качели и обязательно дети — не менее троих, как у Нахимова, но пускай бы не только сыновья, но и дочь.

«… это чувство — иметь собственную семью, свой собственный уголок, в котором забываешь весь остальной свет… в котором я буду жить только для тебя — это чувство необъяснимо…»

Он всегда оказывается мечтал о спокойном семейном гнездышке, где его любят и ждут — с удивлением прислушивался Костя сам к себе.

Внутри бушевали сейчас, разгораясь, искры азарта и творчества, перо с трудом поспевало за мыслью:

«… а еще наш дом будет полон музыкой. Может быть Моцарта — похожей на танцующие звезды или бабочек, порхающих в летнем саду! Возвышенной, чарующей… грациозной, легкой и воздушной — как твои шаги в вальсе. Или пускай Шопен — будто хрустальные брызги, а лучше бы пела ты, Таис. Или я стану играть для тебя, а в саду — те же бабочки и ты в легком платье! Здесь говорят есть одна совершенно удивительная — «адмирал» с пятнами на крыльях, подобным золотым эполетам. Тебе она обязательно понравится…»

Утром он отправил письмо в Штутгарт на имя Анны Алексеевны Окуловой. Где-то в начале марта… максимум — середине его Таис его передадут. На душе было легко и спокойно. Теперь нужно следовать плану, который в том числе должен способствовать тому, что отец станет серьезно воспринимать не только его мнение, но и желания.

Он буквально физически ощущал, как уходит из него не совсем нормальная, но понятная ему и вполне объяснимая потребность в послушании — с детства он старался не расстраивать родителей, потому что очень любил их. Отсюда вероятно и боязнь открытого конфликта, страх получить осуждение или даже вражду вместо их любви. Но даже это уже не пугало так сильно, потому что он больше не станет переть напролом, будет действовать умнее…

Оказия с судном представилась только через три дня и все эти дни он поражался своей трудоспособности. Даже странно, как много в нем оказалось сил. Как стройно приходили мысли, как кипел мозг идеями и решениями. Может потому, что в ее письме были и еще слова — что верит в него, что только ему по силам совершить почти невозможное…

Итальянец принял его на борт, как частное гражданское лицо и за смешную плату — сам шел в Николаев, а потом и Одессу. Торговал тканями и будто там даже было что-то особенное, но Костя не особо вникал, хотя слушал шкипера внимательно, вежливо поддерживая беседу — тот говорил по-русски, перемежая речь итальянскими возгласами и выразительно жестикулируя. Шли в отдалении, но и в виду берега, яркой белой линией отделяющего на горизонте черную воду от серого неба.

На воде было холодно, хотя оделся он тепло — гораздо холоднее, чем на суше, потому что ветер… который, к счастью, им способствовал. Костя принял это, как добрый знак.

Мимо Очакова прошли в лиман — продолжение Южного Буга и поднялись по нему вверх — к Николаеву, с тревогой наблюдая быстро темнеющее небо. Тускло поблескивал у берегов тонкий ледяной припай, но исхоженный кораблями фарватер оставался сравнительно чист. Ледяное крошево, если оно и было, быстро уносило к морю речным течением.

В Николаеве было красиво — падал снег. Не метель, но крупные мохнатые снежинки одна краше другой опускались на крыши зданий, устилали собой набережную и мгновенно таяли, исчезая в темной воде.

Прощаясь, пожилой итальянец отметил, что эта зима случилась на удивление теплой — даже не встал полностью Днепровский лиман. Значит следующая может быть особенно лютой… а такой тихий снегопад, как правило, бывает с последним снегом. И вскорости пойдут оттепели, но обязательно с сильными ветрами — для весны еще не время. Еще будут заморозки, а может и морозы, но снега больше ждать не следует…

Костя почти не слушал его. Поблагодарил, прощаясь. Теперь нужно было найти Загорянского. Крепче запахнув меховой плащ и вплетая цепочку своих следов в общий узор, он направился вдоль белоснежной набережной…

Встретились тепло. Остаток этого дня решили посвятить друг другу, но искать для разговора трактир или ресторацию не стали — Сергей пригласил Костю к себе.

— Посмотришь, как живу… прикупил недавно недурную софу, так что и спать тебя уложу с удобством — кровать у меня так и вовсе замечательная. Сменю только постель… а готовить сам умею, Костя. Что ты все молчишь?

— Дай дойдем… столько всего нужно сказать — соображаю с чего начать.

— А-а! Ну давай тогда — соображай, — радовался другу Загорянский.

Дом, половину которого он снимал, оказался небольшим, но вполне еще крепким. Половина эта состояла из просторной прихожей, двух комнат и кухни с плитой, вмонтированной в небольшую печь. Кухню Сергей использовал и как столовую. Везде было безупречно чисто, будто как раз сегодня он ожидал гостей — ни пылинки, идеальный флотский порядок. Крашенные доски пола сверкали, как и оконные стекла, как и стены, будто выбеленные только что.

Уже скоро в печке потрескивали поленья, быстро отдавая небольшой комнате тепло. У окна на столе, накрытом белой скатертью, на специальной деревянной подставке исходила аппетитными запахами большая сковорода с кровяной колбасой и жареными яйцами. Розоватое сало, крепкие соленые огурцы и капуста, вяленая свекла в меду, большая гроздь янтарного винограда, ломти горячего еще хлеба и темное вино в кружках дополняли натюрморт.

— Приступим? Давай за встречу, — разложив приборы, сев за стол и расстелив на коленях салфетку, поднял свой «бокал» хозяин: — И не сомневайся — ешь… все это бесподобно вкусно. Предельно просто, но действительно вкусно. Еще борщ есть — сам готовлю и недурственно, но он и вовсе не под вино… а водки у меня нет.

Насытившись, сходили покурить, а потом убрали за собой. Загорянский споро вымыл посуду и, вытерев ее чистым полотенцем, сложил в буфет. Огляделся еще раз… прошелся ветошью по столу…

— А теперь слушаю тебя внимательнейшим образом.

Проговорили до темноты.

— Я хорошо знаю этого мастера, — размышлял Сергей, — и знаешь, почему он из кожи лезет, чтобы шить шлюпки безупречно? Старшего сына учит в Европах. Остальные дети работают с ним — на них не хватило и не хватит. Все надежды семьи на лучшую жизнь возложены на старшего. И я уверен — тот так же лезет из кожи вон и обязательно выучится. А вообще я не люблю подобные темы, предпочитаю судить о каждом человеке отдельно. Здесь же вопрос такой — мутный… то ли они пальто украли, то ли у них… главное — замешаны в плохой истории. Просто потому, что евреи.

— А разве я чешу всех под одну гребенку? — удивился Костя.

— Не всех… но согласись — успехи иноверцев, особенно финансовые, выглядят несколько даже… оскорбительно, — усмехнулся Сергей, — смириться с ними или же просто понять — откуда что, кажется чем-то немыслимым. А ведь все может быть проще некуда — живущие в странах, куда попали не по своей воле и окруженные неприязнью аборигенов, ограничивающих их в выборе профессии в том числе… они придают огромное значение образованию. И это логично, согласись? В агрессивной среде можно выжить только максимально используя мозги. Ведь и у нас, и в Европах жизнь каждого сословия определяется его рождением: аристократ ты… и учиться тебя обязательно отправят, хотя это чистая формальность, поскольку и без учебы жизнь твоя уже определена… купец ты — научись считать, остальное без надобности. Крестьянин — и вовсе забудь про учебу. Здесь же мало того, что иноверцы, «продавшие Христа», так и вовсе… какое-то новое сословие, зарабатывающее исключительно своими способностями и умом.

— Ты заранее оправдываешь все без исключения их действия?

— Воров не оправдываю, место им — каторга. Но они в этом своем занятии не имеют национальности — тот же Грейг… Или ты думаешь — только он и воровал? В Южной группировке творилось, а может и сейчас творится не менее страшное, главных интендантов не успевают менять и ничего… ничего нельзя с этим поделать, потому что рыба гниет с головы. Потому что ворует командование и уже неважно какая там фамилия. Оставим это… — выдохнул раздраженно Сергей, — беспредметный разговор. Ты должен составить мнение сам. Вот завтра пообщаешься с Рафаловичем и составишь. Лучше расскажи о себе… как там Ольга Николаевна в замужестве — благополучна? — резко сменился тон его речи, сразу став почти безразличным. Будто простая вежливость. Но в молчании, последовавшем за этим, буквально звенело нетерпеливое ожидание.

Костя отлично понимал — чего.

— У Ольги все прекрасно, здорова. А у тебя есть женщина, Сергей? Здесь и сейчас — есть женщина?

— Если ты о женитьбе, то случится это нескоро, если и вовсе случится. Нет — ничего серьезного, — разочарованно хмыкнул Загорянский, — захаживает одна особа… к обоюдному удовольствию и только. А у тебя с этим как?

— А я слишком на виду весь, да и некогда — взвалил на себя… иногда даже думаю — по силам ли? — печально признался Костя.

— Не попробуешь, не узнаешь, — отстраненно кивнул Загорянский, — выйдешь курить на ночь?

Они еще постояли перед сном на улице, набросив на плечи плащи… вернувшись, стали дружно стелить постели — хозяин уступил гостю спальную комнату, сам же устроился в гостиной на новой софе.

Следующим утром на малую верфь Рафаловича также отправились вместе. А скорее, там был просто большой сарай у воды. Рядом еще какие-то постройки, как потом оказалось — склады с древесиной.

Внешностью своей хозяин верфи не впечатлил — в простой рабочей одежде, испачканной живицей, невысокий, худощавый и с длинной, не особо опрятной негустой бородой. На вопросы о шлюпочном строительстве отвечал со всей готовностью, граничащей с раболепием — Костя сразу же передал ему самые лучшие пожелания от Лазарева.

Казалось, никаких секретов Шауль Иосифович не держал, честно рассказывая обо всех этапах сшивки. Водил за собой, показывал… На верфи была устроена дровяная печь и трудилось еще с десяток человек, судя по всему — родня.

Костя выказал большую заинтересованность и даже делал для себя записи. Ходил, смотрел, изучал наощупь, расспрашивал снова и снова, уточняя малейшие детали.

— Не собираетесь перебраться со временем в Одессу… или тот же Очаков, к примеру? — поинтересовался, уже прощаясь.

— Нет и никогда не будет такого намерения, — враз посерьезнел мужчина, — не сомневайтесь, заказывайте — мы всегда останемся здесь, под защитой Михаила Петровича.

— А в чем именно заключается его защита?

— Дети, господин хороший… здесь только я и спокоен за своих детей — им не грозит рекрутчина, поскольку трудятся они на благо и в интересах российского флота, — заученно отрапортовал Рафалович.

— Не только… поскольку не бесплатно же? — вежливо уточнил Костя.

— Бесплатный труд ничего и не стоит, — согласился мужчина, — но поверьте — я мог бы иметь много больше, много… материал использую самый что ни на есть лучший, а он дорог чрезвычайно.

— А если сроки службы вдруг изменятся… до семи лет, к примеру? Так же станете прятать от нее детей?

— И малышей перестанут хватать? — вскинулся мужчина.

— Малышей? — не понял Константин.

— Хорошо, хорошо… тогда и смотреть будем, — отвел взгляд собеседник.

— Говорите, малышей? По какому праву, кто и насколько — малышей? — насторожился Костя.

— Десяти-двенадцати лет… — обреченно вздохнул Рафалович, — но Михаил Петрович обещал защиту — напомните ему, будьте так добры, а то в этом году станут забривать из западной полосы…

Дальше Костя так и не смог добиться сколь-нибудь внятных ответов, только «откуда же нам знать», «зачем-то же делают так», «маленькие мы люди, не нашего ума дело».

— Что скажешь? — устало поинтересовался он потом у Загорянского.

— Пока ничего, но и мне уже любопытно. Набором рекрутов занимается ведомство при Гражданском губернаторе. Не знаю — создано ли уже на этот момент Рекрутское Присутствие, но видимо и впрямь сей год набирают из западной части империи.

— Забривают? — уточнил Костя.

— В полголовы до нуля — в целях предупреждения побегов, — кивнул Сергей, — на местах за прием рекрутов отвечают военные приемщики — младшие офицеры, как правило. Больше ничего об этом не знаю.

— Еще командируются генералы свиты Его Императорского Величества и флигель-адъютанты, дабы наблюдать порядок и делать выбор людей в специальные рода войск, — озадаченно бормотал Костя, — и о том, чтобы хватать совсем детей, речи не идет — зачем бы? Ни о чем подобном я даже не слышал. Инсинуация?

— Непохоже на то… просто не посмел бы. Да и понятие это — «малыш», может оказаться размытым. Для родителей все мы дети. Но думаю, что подробности должен знать Лазарев, ведь Николаев не имеет гражданского губернатора.

— Верно… обязательно поинтересуюсь.

Костя задержался в Николаеве еще на пару дней, уже понимая, что первоначальной цели не достиг. Невозможно составить мнение о социальном явлении, наблюдая только одного его представителя. Который, ко всему прочему, всячески демонстрирует свою лояльность и преданность. Причины такого поведения он уже понимал и ни в коем разе не осуждал Рафаловича — тот был зависим. Как зависел и сам он от решений отца, все еще зависел…

А чтобы защитить детей, еще и не такое пойдешь, особенно когда возможности ограничены — это понятно.

Провожая друга в Севастополь и прощаясь с ним на причале, Сергей все же не выдержал:

— Костя… что там Таисия Алексеевна? Всего пару слов о ней.

— С тех самых пор так и не видел ее и полных сведений не имею. Знаю только, что здорова… но это месяца два назад, — сухо отрапортовал Константин.

— Пускай хоть так, — поскучнел Загорянский, — вспоминаю, знаешь ли, ее и часто — случилась так вдруг! Как самое светлое пятно в моей жизни, может и единственное… но это уже неважно. Доброго тебе пути, — чуть оживился он, заставляя себя очнуться от воспоминаний: — Будто бы обещают спокойное море, во всяком случае, в ближайшие дни, пока снег еще не стаял. Потом возможны сильные ветра. А посудинка надежная, — оценил он очередного «купца».

И признался, уже широко улыбаясь: — Паровик свой люблю, но по парусам порой скучаю просто ужасно!

Когда Костя взошел на борт, Загорянский сделал под козырек и долго еще стоял на причале, глядя на уходящий к морю парусник.

Костя отвернулся первым, рассматривая проплывающий мимо город. Черт знает… но чувство, будто он в чем-то виноват перед другом, не отпускало.

Первое время после родов я спала. Даже когда глаза были открыты, и я как-то реагировала, что-то отвечала и все равно спала.

Иногда Даша заставляла принять позу полусидя и прикладывала к груди ребенка. Я улыбалась ей и… спала. Откат такой? Физиология это или психология — неважно, значит так надо и прекрасно, если вместе с этим «надом» существует еще и возможность.

На этом и успокоилась.

Активизировался Фредерик и только тогда я вспомнила, что детей принято регистрировать и здесь тоже. Причем срочно, а не когда найдешь время и по выписке из роддома. Даша как-то подняла меня и даже упаковала в тот самый материнский корсет с платьем. И опять только тогда я и вспомнила, что брюшина сокращается и ее следует подвязывать. Было больно, а кроме того, дико раздражало, что рядом с ребенком трется непонятно кто и в уличной одежде… обуви? Я изумилась подобной наглости, но пока сонный мозг подбирал подходящие слова, посетители удалились.

— Даша, вымой пол. Я прикрою нас с головой — открой окно настежь. И никого больше, слышишь? Пока не приду в себя. Организм требует, значит так надо. Ты здесь главная, первый этаж, дальше — ни ногой… никого…

Чтобы немного прийти в себя, понадобились еще сутки сна. Все-таки психология похоже — дом свой я чувствовала убежищем, а себя моллюском, уютно и естественно забившемся в раковинку. И мало того, что полностью расслабилась, так я еще окончательно плюнула на всякий самоконтроль. Без понятия, что думала Даша — барышня головой поехала? Непонятные слова, странная речь, поведение... я сама себя не понимала.

Не тянула? Прошла очередной рубеж, психологически выживала опять? Не знаю… но понимание странности всего этого еще больше расшатывало.

Гусеница моя периодически кряхтела, личико краснело, глазки таращились. Боже мой… в какой-то момент до меня вдруг дошло и только тогда я, кажется, полностью и проснулась — он же какает! Представила как оно — когда ты даже не связан, а буквально спрессован и стянут. Жуткое чувство вины, ужас всеохватный… я срочно выпустила человека на волю.

Какашка пахла кисленьким и только. Беспомощно оглядевшись, поняла, что все остальное тоже неправильно: без детской кроватки все-таки не обойтись, даже если только первое время, пеленально-массажного столика не организовано, присыпки нет. Масло правда есть — конопляное, судя по запаху. Но, опять же, судя по запаху — некипяченое.

Пора было выползать. Отдохнула, выспалась, зеркало показало, что отеки с лица ушли, пятна на носу и под ним посветлели. До полного восстановления было еще далеко — живот побаливал и слабость периодически накатывала, но тут даже не о днях — неделях.

Потихоньку спустилась вниз, осмотрелась там.

Вскоре уже полностью вымылась, удобно оделась и поинтересовалась — кипятят ли подгузники и чем собираются кормить кормящую меня? Что-то там еще... то есть, уже функционировала, но все еще однобоко, существуя в моменте. Это было бы даже забавно, если бы не странная рассеянность, но сейчас в приоритете была моя гусеница, а на нее меня хватало.

Я обтирала это чудо, после мытья смазывала тощенькие пока еще складочки маслом, пудрила подмышки, шейку и промежность крахмалом. Дотошно рассматривала в процессе, любовалась... Что все уже позади и, кажется, обошлось, еще не осознавалось в полной мере — только короткими озарениями, внезапными вспышками радости.

Почему-то ребенка записали Димитрием, хотя я вполне внятно назвала имя — Дмитрий. Или не совсем внятно? Ребенок много спал, но это норма, если еды хватает.

Дни все так же стояли теплые, пеленки отлично сушились на солнышке и в обязательном порядке гладились потом утюгом-жаровней. Если бы не Даша, я еще долго зависала бы в этом состоянии — привыкания и осознания. Но оказалось, что здесь детей еще и крестят буквально сразу после рождения. Из-за высокой младенческой смертности, наверное. Впитав эту информацию, я поняла еще одно — или во мне открылась почти сверхъестественная способность предвидения, или я скатываюсь в параноидальное состояние. А как, если перед глазами мигом пронеслось все, последующее за решением крестить ребенка — от рисков подвергнуть его сквознякам и вирусной инфекции до страха, что вода в церковной купели будет некипяченой?

С этим нужно было что-то делать.

Но я просто отослала Базарову письмо, где высказала все свои опасения и кратко обрисовала состояние свое и ребенка, предложив ему выбрать дату на свое усмотрение и известить о благополучных родах Ольгу. И это все. Все странности своего поведения я осознавала, но с опозданием. И эту тоже.

В результате крестили сына в возрасте семи дней и на дому, что в принципе практиковалось. И казалось бы — здорово же! Здесь не было сквозняков и вода в купели кипяченая, но опять тревожность зашкаливала… меня буквально узлом скручивало от невозможности напялить медицинские маски на всех, кто ближе пары метров подходил к моему ребенку. То есть на крестную — Ольгу Николаевну, отца Иоанна и крестного… а здесь вообще отдельная история.

При выборе крестных отца и матери нужно соблюсти несколько условий, но главное — оба должны быть крещены в православие. Здесь это могло стать проблемой. Но я вообще о крестных не подумала и даже не удивлялась себе — кроме как тотальной тупостью, мое состояние после родов назвать было нельзя. Очередные гормональные изменения, только в обратную сторону? Если бы знать.

Меня известили о дате и времени крещения, но это и все. А я даже не дернулась, разом успокоившись и вернувшись к шитью распашонки с длинным рукавчиком. Хорошо хоть совокупность условных рефлексов среагировала на смысловой раздражитель — слово «гости», вызвав правильную реакцию мозга в виде ответного сигнала — «угощение». В общем… тяжело все.

Я помнила слова Базарова о его знакомствах, могущих стать полезными, в том числе с князем Горчаковым — будущим преемником Нессельроде при Александре II. Но речь будто бы шла о многолетней переписке с ним и только.

И тут вдруг меня знакомят с этим человеком в моем доме… Александр Михайлович оказывается с 41 года являлся чрезвычайным посланником Российской империи в Вюртемберге. Позже дошло — речь шла о переписке по той причине, что сам Базаров прибыл сюда не так давно.

Почему я ничего не знала о российском представительстве в Вюртемберге? А Бог его знает… иначе Даша обязательно ходила бы на службы — при посольстве имелся православный храм и не как во дворце, а доступный для всех желающим. Но я о нем не знала, и Даша молилась на свои иконки.

Почему я не видела Горчакова до этого? Он же обязательно был на том рождественском балу. Да просто не знала в лицо. И при дворе я бывала нечасто, в приватном порядке в основном. А послу не была представлена скорее всего из-за своей незначительности.

В общем… случилось, как случилось — приятный мужчина лет пятидесяти, седой, румяный, в гражданской одежде и круглых очках вежливо представился и сказал, что рад быть здесь по просьбе Ивана Ивановича, а если я не возражаю против его персоны, то и крестным отцом принцу Димитрию.

— Возможно вскорости и князю… Благодарю вас, это большая честь для нашей семьи, — вежливо присела я.

— Титул молодому человеку не помешает, — согласился Горчаков.

— Но один же есть? — не поняла я.

— Но принц… это ведь не титул, Таисия Алексеевна, — осторожно удивился в свою очередь мужчина, — в землях германских титул надежно прикреплен к владениям. А значит и к ныне владеющему ими. В нашем случае это король, а словом «принц» обозначается принадлежность к правящему дому и только. Это даже не титул вежливости, подобно французским. В Российской империи же титул наследуется по праву происхождения или же жалуется за заслуги. Полагаю, у вас первый случай? Второй пока еще невозможен, — улыбался он.

— Мой сын потомок правителя удельного Козельского княжества, входившего в суверенное княжество Черниговское. Титул утерян, но бумаги по этому поводу давно уже поданы на высочайшее рассмотрение, — чуть замялась я, понимая, насколько все это невовремя.

— Не волнуйтесь об этом, Таисия Алексеевна, — сразу и среагировала Ольга, — я уже послала государыне известие о рождении у вас сына.

— Благодарю вас, Ольга Николаевна и простите, что невольно напомнила, — пылала моя физиономия, — я не… это не по причине погони за титулами, да и вообще к нынешней роли аристократии я отношусь не то, чтобы… но это неважно! Просто это давняя мечта моей маменьки и особенно отца — не дать исчезнуть столь достойному… титулу, — провалиться бы на месте! Кто вообще за язык тянул?

— Любопытно. Вы задумывались о роли титульной аристократии? — оживился Горчаков.

— Обязательно обсудим это, но после. Всё ли готово? — оглянулся Базаров, — тогда приступим… а отца разве не будет? — это уже ко мне.

— Его не известили заранее, герр Фредерик в отъезде по службе, он сейчас в Пруссии, — объяснила я отсутствие мужа.

Анна Алексеевна отошла в сторонку, как и горничная, что готовила купель, как и церковный служка — помощник Базарова. Даша снесла вниз ребенка и меня затрясло… я буквально видела, как воздух гостиной кишит микробами, занесенных с улицы на одежде и обуви.

— Даша, подай воды и мыла — вымыть руки господам, — выдавила я из себя, забирая у нее ребенка.

Послеродовой психоз? Не должно, если я осознаю проблему… или он? Как же трудно!

После, когда все закончилось и Даша унесла малыша наверх, мы с гостями вышли в сад. Гостиную убирали после обряда и накрывали на стол, нужно было немного подождать. Солнце слепило, и я с удовольствием подставляла ему лицо. Ольга была непривычно тиха и отвечала мужчинам односложно. Окулова молча играла роскошным веером.

Когда все расселись за столом и утолили первый голод, Горчаков с улыбкой напомнил:

— Таисия Алексеевна, вернемся к аристократии?

— Если вам угодно знать мое мнение, — прямо взглянула я ему в глаза, — с тех пор, как военная служба перестала быть непременной обязанностью каждого аристократа, дворянство стало терять свое значение. Поговорим о Европах, как примере? Большинство европейских ученых, сделавших последние открытия, не из числа аристократии. То есть… преимущество дворянства не в уме.

— А в чем вы полагаете? — мягко поинтересовался мужчина.

— Я полагаю, что его нет в принципе, Александр Михайлович. Как только прогресс коснулся оружия, так процесс и пошел… Холодное оружие — отдельная история, раньше дворян учили владеть им почти с пеленок. Так же, как теории и практике боя. Учили быть командирами и начальниками, но, когда появилось оружие стрелковое, это преимущество стало сходить на нет. Каждый человек может научиться прицельно стрелять, читать, писать, думать продуктивно — было бы желание и возможность. В Европе нет рабства и таких людей — с желанием творить и зарабатывать себе блага умом и способностями уже много, гораздо больше, чем у нас. А государство… тот же Вюртемберг — предоставляет им такие возможности законодательно. И таких людей здесь будет становится все больше. Авторитет, уважение… согласитесь, они не прилагаются к понятию «дворянство» безоговорочно. А дальше… авторитет — уважение — влиятельность, это прямой путь к власти. И такой вариант очень неплох, я вам скажу. Хуже, если туда ломится толпа… отчего и пала Римская империя.

— Причины ее падения неоднозначны, на этот счет нет единого мнения, — заметила Ольга.

— Да, это так. Но позвольте мне выразить свое: еще Аристотель описал уродливую форму демократии, основанную на прихотях толпы, легко попадающей под влияние. Когда демагогия, тирания большинства и господство страстей преобладают над разумом. Решают вопли толпы, а не закон… безграмотной голодной толпы, которой грамотно манипулируют. Но мы о дворянах… той же России — в основном они уже просто потребители, ничего собой не представляющие. Большинство кормится со своих поместий, частенько управляя ими совершенно бездарно, закладывая и перезакладывая. Наше дворянствоуже тихо деградирует, Александр Михайлович, а когда-нибудь и вовсе канет в лету за полной ненадобностью.

— Ненадобностью для кого? — уточнил Горчаков.

— Для государства. Общество еще какое-то время будет цепляться за привычные понятия.

— Печальную картину вы, однако, рисуете, Таисия Алексеевна — предрекаете в будущем охлократию (*власть толпы), — кивнул Горчаков, — но логика в ваших размышлениях определенно есть.

— Я страшусь такого будущего… когда лозунгом для толпы будет в том числе — «долой богатых». Мне больше по душе цель Императорского женского патриотического общества — чтобы когда-нибудь совсем не осталось бедных, — бледно улыбалась я.

— Благодаря Таисии Алексеевне в Вюртемберге не случилось народных волнений, подобных прусским, Александр Михайлович. Это благодаря ее способностям к анализу король принял ряд мер, предотвративших голод, — заметно нервничала Ольга.

Я что — сказала что-то компрометирующее, может еще и в революционном духе? Да ладно…

— Благодарю вас, Ольга Николаевна, но нет — Фридриху ландтаг также предлагал подобные меры, просто чуть позже. Король не прислушался. Многое зависит от личности человека, предержащего власть — наш правитель оказался мудрее. Я монархистка, но да — слишком много зависит от личности. А вот вас — уверена, ждет высокое будущее, — улыбалась я.

Отец Иоанн предупреждающе кашлянул.

— В моем возрасте уже не мечтают о высоком, — усмехнулся Горчаков.

— И напрасно, — встала я и принесла папку с «делом» Бисмарка.

— Что это? — принял ее посол и быстро пробежался по строкам. Заулыбался весело: — Интересная личность. Но к чему это?

— Возможно ваш будущий противник на дипломатическом поприще? — предположила я, — смотрите… вы многое знаете и много видели в жизни. Ваш опыт во многом, это опыт других — умные люди учатся на чужих ошибках, так ведь? Но этот путь более долог, вы неизбежно поступательны, движетесь в одном правильном направлении, как волны, бегущие к берегу, как прибой. А этот человек — стихия, он настоящее цунами. Он опасен… хочет всего и сразу. В свои годы уже изведав и испробовав почти все из доступного в принципе, он стремится к еще одной ступени познания себя — власти.

— Во власти может быть успешен только человек опытный, уже познавший себя, — не согласился Базаров.

— Все будет зависеть от того, как он ощутит себя на вершине. Возможность принести пользу своими деяниями это будет или же способ наживы. Я склоняюсь к первому, судя по успешности хозяйствования Бисмарка в своих владениях. За что бы он ни взялся, ему это удается.

— Вы об его успехах в учебе, Таисия Алексеевна? — сыронизировал Горчаков.

— Он не посещал лекций, а значит и не учился тому, в чем не был заинтересован. Но во всем, что ему интересно, добился непревзойденных успехов.

— В попойках и дуэлях?

— В силе воли и стрельбе… или сабельной рубке — я уже не помню.

— Зачем у вас досье на этого человека? — хмурился мужчина.

— Король велел ежедневно доставлять ко мне печатные листки. Поручил мне регулярно исследовать местную прессу… германскую имею в виду. Просматривать и анализировать то, что там увижу и докладывать ему. Я увидела Бисмарка.

— И… что?

— Не знаю, — округлила я глаза, — надо брать, полагаю?

— Черт побери… — прошептал Горчаков, отводя взгляд: — Черт меня побери.

— Не поминайте всуе, — постным голосом напомнил Базаров.

— Простите, отче, но… Ну что ж… и какое же будущее вы прочите мне, Таисия Алексеевна?

— Не знаю… вы уже добились многого, — сменила я вектор беседы к более легкому, — со временем смени те, к примеру, Нессельроде на его посту. А Бисмарк когда-нибудь станет канцлером объединенной Германии и вашим противником.

— Но он ярый консерватор!

— Он умен и когда-нибудь поймет — Германия станет очень сильной, объединившись… и очень опасной. Для России в том числе. Больше не будут играть никакой роли родственные связи, договора поглощенных Пруссией стран перестанут иметь силу.

— Почему Пруссией? — подобрался Горчаков.

— Его величество Вильгельм полагает, что это будет Пруссия. Я с ним согласна. Уверена, что вы тоже и уже давно.

— Таисия Алексеевна… — выдохнул Горчаков.

— Не берите к сердцу, это просто разговоры. Пока еще разговоры, но согласитесь — сильная объединенная Германия России невыгодна. И вот такие звезды, вдруг вспыхнувшие на небосклоне…

— Должны погаснуть полагаете? — вкрадчиво поинтересовался этот… шпион же? Однозначно шпион Нессельроде в Германиях. Точно так же наблюдает, отслеживает, анализирует… докладывает понятное дело. Коллега.

— Откуда такая кровожадность? — поразилась я, — озарить наш небосклон или же Вюртемберга, Александр Михайлович. Я же говорю — надо брать. Его величеству я посоветую то же самое. Как это сделать — не представляю. Я не стратег, имею только аналитические способности, а там вы уж сами смотрите и решайте... — забеспокоилась я — молоко ощутимо прилило к груди.

Взглянула на часики — почти два часа сидим. Пора кормить ребенка.

— Я ненадолго покину вас, господа? Эльза подаст чай и сладости, пастилу я делала сама.

— Кхм… — напомнил о себе Базаров, — я кратенько, Таисия Алексеевна… В этом мае из Кронштадта к Камчатке выходит транспорт «Байкал» под командованием капитан-лейтенанта Невельского. Вначале отплытие предполагалось в августе, дабы прибыть в Петропавловск-Камчатский к весне. Кажется, он должен исследовать устье Амура, а также определить действительно ли Сахалин является полуостровом… но и что-то еще — безусловно что-то еще! — комкал он в руках салфетку.

— Каков маршрут выбран для этого похода? — заинтересовался Горчаков.

— Этого я не могу знать, Александр Михайлович, но мне известно, что на «Байкале» идет еще и младший брат графа Вронченко, Федора Павловича… это министр финансов, Таисия Алексеевна, если вы не в курсе дел. Так вот — его брат Михаил Вронченко является военным геодезистом, известным путешественником, исследователем и не только… — быстро взглянул Базаров на Горчакова. Тот улыбался в ответ.

Шпионом что ли? Вот удивили. Их переглядывания меня не интересовали, сейчас во всяком случае. Интересовало другое:

— Сколько времени займет переход на Камчатку, вы говорите?

— Месяцев шесть-семь полагаю.

— А если добираться сушей?

— Весь год и не меньше. До Охотска проложен каторжный путь, но это просто просеки да еще «ямы» устроены на каком-то расстоянии друг от друга. Морем, Таисия Алексеевна, туда только морем.

— Кажется… мне кажется — мы засиделись, господа, — встала Ольга, а за ней и Окулова.

— Простите, — пробормотала я, — и мне уже пора. Но вы можете продолжать, подождав меня — разговор вышел любопытный. Иван Иванович, а почему Вронченко? — решилась я, — почему не профессор Щуровский? Кажется, ранее вы его упоминали?

— Мои соображения на этот счет могут быть ошибочны, — просто ответил Базаров.

Ну нет так нет. Хотя что там — речь о золоте. И брат министра финансов. Но Невельской? Боже мой, в какое время я попала… насколько знаковое! И значимое.

— Отдыхайте, Таисия Алексеевна, еще будет время на разговоры, — наконец заговорила Окулова, до этого молчавшая целый вечер. Я тоже не стремилась к общению, чувствуя неловкость после того разговора и моей просьбы о письмах… были они, нет... трусливо отвела взгляд.

— Провожу вас, — оглянулась на дверь — послышалось? — Простите, кажется, малыш плачет… голодный. Но еще одно — я бесконечно благодарна вам за Земмельвейса, отец Иоанн… вы же получили мое письмо с благодарностью? Ольга Николаевна?.. Будь у меня хоть какие-то возможности… но теперь считайте — я ваша должница.

— Кто знает... — прозвучало в ответ тихое.

А я уже открывала гостям двери и все-таки дождалась, когда они выйдут во двор — элементарная вежливость, простое приличие. Дальше провожать не стала, как и дожидаться отъезда карет — задрав юбки выше коленей, помчалась наверх по лестнице.

Пока Даша расшнуровывала платье, чуть сердце не выскочило.

— Никогда больше, детка… никогда не поставлю что-то… или кого-то вперед тебя и твоих интересов — клянусь, — шептала, придерживая у груди сына: — Если только это будет зависеть от меня — я обещаю тебе…

Смотрела на покрасневшее, все в слезах крохотное личико и сходила с ума от своей вины. Он тянул в себя молоко и тут же судорожно вздыхал забитым носиком, бросал сосок, плакал опять…

Какими только словами я себя не крыла! В конце концов, наевшись, кроха уснул. Довел до слез меня и уснул.

— Ну да… — шмыгала я носом, укладывая его: — Я же дитя исключительно неповторимое, у мамы так вообще единственное — мне можно все. А вот потерпеть чуть-чуть — фиг вам…

Ночью было не уснуть. Мешал корсет и мешали мысли.

Вспоминала весь этот день — богатые крестильные подарки и как спокойно вел себя Дима. Не заплакал ни разу, а в теплой воде так вообще — вытаращил глаза и зачаровано замер. Пупок почти зажил и пора начинать купать его каждый день, но пока в кипяченой воде… или тут уже есть марганцовка? Вспоминала, как выглядели Ольга и Окулова… Прекрасно они выглядели. И мне бы стоило подумать о новых платьях. Ну и лицо… кажется, крахмальные маски кожу и питают, и отбеливают заодно. Даша должна знать.

И как Базаров это провернул? Правда что ли — институт духовников? Гадать не стоило. Как и о том, к чему приведет находка золота на Аляске. Пути господни, как говорится... Может она просто повысится в цене. Или понадобится армия, чтобы защитить россыпи, а это проблема, учитывая, что славянского населения на это время там всего около ста человек. Границы почти условны, за ними враг. Может и Бог бы с ней...

И Невельской… А Горчаков? Мне нужны союзники — сейчас и на будущее. С ним я была предельно откровенна, надеюсь оценит. И Нессельроде тоже.

А Бисмарк? Ну что — Бисмарк? Это он не дал Фридриху IV пересечь нашу западную границу, когда Россия уже терпела поражение в Крымской войне. В основном был лоялен к нам. Как и его король — до поры, до времени. Как и он сам, пока не пожелал Россию нагнуть.

Не мое дальше дело, мое дело простое — шпионское…

Теплый ветер, вкусный запах смородиновых листьев и молодой травы, много солнца и дождевой влаги — весна была в самом разгаре.

Я все ждала коварных возвратных заморозков, как обычно и бывает. Но в Германиях цвели яблони и гудели над ними пчелы. Вспомнилось пророчество: когда исчезнут пчелы, с этого и начнется конец света. Там, у нас они уже начали исчезать — везде химия: в воде, земле, воздухе. Здесь пока еще чисто и это радовало.

Жаль было это делать, но я прекратила игру на гитаре. Почти до живого мяса сточив кончики пальцев кусочком пемзы, больше не рискнула коснуться струн — малышу нужен ежедневный массаж и просто мягкие мамины руки. Да и не гитарой одной… для мыслей и песен времени хватало. Кроме того, в саду я оборудовала себе рабочее место. На столике под яблоней почти всегда бардак — завалено нитками, пяльцами, кусками мягких хлопчатых тканей... Я работала впрок — шила детскую одежду на вырост: распашонки, кофточки и ползуны на пуговках. В планах был простейший тканевый слинг на двух кольцах. Правда уверенности, что справлюсь с ним и, что еще важнее — не навредит ли это ребенку, пока тот не держит головку, не было. Поэтому пока только в планах.

Сын почти весь день проводил на воздухе в садовой тени и мягком корытце с бортиками. На высоко закрепленные перекрещенные прутики я набрасывала кисею от комаров и мух. Почти все время он спал — в кофточке, свободно раскинув крохотные кулачки в царапках и в подгузнике под пеленкой. Солнечные ванны принимал обязательно, утренний массаж — как и положено, смешно вытягиваясь под моими руками всем тельцем. Водные процедуры мы оставляли на вечер.

Я тоже подставляла солнцу оголенные до плеч руки, декольте и лицо. Тая, скорее всего, старательно пряталась бы от него — загар был не к лицу и сильно простил, делая меня похожей то ли на итальянку, то ли на цыганку… да и ладно. Зато я посвежела и поправилась. Никогда не подумала бы, что женщина с менталитетом двадцать первого века может так радоваться набору веса. Но я и правда радовалась, любуясь собой в зеркале.

После крестин прошло уже больше месяца и вместе с расцветом весны происходило еще кое-что важное. Всего-то пара недель спокойного безмятежного существования, и я будто прозрела.

Нельзя сказать, что причиной реального взгляда на вещи стало разочарование — его не было. Но правильные выводы после того, как вокруг меня образовалась пустота, были наконец сделаны.

Пустота не совсем полная, нужно признать — пару раз в неделю наезжала Ольга, но не ко мне, а к крестнику и ее чувства и причины были мне понятны. Вымыв руки и надев привезенный с собой фартук, она почти все время проводила с малышом — брала на руки, ворковала с ним, выучила колыбельные, которые напевала я. Если мы о чем и говорили, то опять же о Димке. Она могла делать это бесконечно, удивляясь самым обычным мелочам, восхищаясь ими и каждый раз делая какие-то свои открытия. Я не ревновала — в голову не приходило. Кроме традиционных подарков на крещение — «ризки», в которую малыша завернули, вынув из купели, крестильной рубашечки и одеяльца, Ольга Николаевна каждый раз привозила все новые — серебряные погремушки, ложечку, чашку с мисочкой, чепчики в драгоценных кружевах, рубашечки в пол…

А вот Горчаков исчез, как и не было его, оставив Димке милый крестильный крестик и чуть позже передав через отца Иоанна «ростовую» икону. Крестик был серебряным, иконный оклад тоже — серебро в это время было более расхожим ювелирным материалом, чем золото. Такая икона — высотой точно в рост новорожденного, была традиционным подарком. Даша, оказывается, отдала ему ленточку, измерив крестника.

Передав икону, Базаров тоже больше не навещал нас, и в этом виновата была только я. Черт и не иначе… дернул меня вступить в теологический спор. И с кем? Но икона великомученика Димитрия Солунского благодарного трепета во мне не вызвала. Наоборот — неясное опасение и тревогу. Может потому, что великомученик? То ли дело — Дмитрий Донской.

Здесь мы и сцепились со священником. Не приняла мол того святая церковь в святой сонм — зачем-то пошел в битву в рядах простых воинов, когда место его было под черным великокняжеским стягом. Отдал себя в руки божии без благословения на то церкви, а значит и святого чина недостоин. Я была категорически не согласна с подобным взглядом на заслуги князя, может потому и по церкви заодно прошлась — распространение крепостного права на Руси началось с Троице-Сергиева монастыря, который первым получил привилегию отказывать крестьянам в праве перехода к другому землевладельцу в Юрьев день.

Во время разговора… не спора, акрайнесдержанного обмена мнениями, я давила логикой, вернее ее законом достаточного основания. Базаров же и не собирался как-то аргументировать решение церкви. Оно вот такое, уже есть и на этом все — как аксиома. Бесило… Умный же человек! Но… во время разговора взгляд мой нечаянно упал на сына. И что-то случилось вдруг. Так стремительно и неуловимо, что осмыслить я не успела, но почувствовала и среагировала правильно:

— Простите, отец Иоанн, я неправа. Глупость это или самонадеянность… но любое историческое решение требует переосмысления обществом, в том числе и церковью. Когда-нибудь это случится, но еще не сейчас. Я не имела права подвергать вас сомнениям.

— Вы и не смогли бы, Таисия Алексеевна, — встал Базаров со скамьи, — позвольте откланяться. Ваше маловерие грех, но простительный в свете того, как истязали Святую церковь в ваше время. Понимаю, что и вам также требуется время на переосмысление, а потому прощаю. Но впредь подобных разговоров прошу не заводить…

В общем, это была последняя, надеюсь, подобная дурь с моей стороны, но именно она и подтолкнула… Снедаемая совестью и переживая за своего ребенка, я много думала потом, мучилась, и в результате начала что-то понимать и видеть.

В том числе пустоту, образовавшуюся вокруг.

Король будто «забыл» обо мне, получив досье на Бисмарка. Я отправила его безо всяких комментариев. Горчакову вон все разжевала и в рот положила, а толку? Увидит сам Вильгельм в этом человеке что-то полезное для себя и страны — хорошо. Вроде умный мужик. Нет… пускай все идет, как идет. Появятся вопросы — отвечу, но навязывать свое мнение больше не стану — решила я.

Фредерик теперь служил в Пруссии при посольстве и ехать туда с ним я отказалась — с новорожденным это настоящее безумие. Но главная причина моего отказа была не в этом, а в полном отсутствии интереса к моему ребенку со стороны мужа. Он начался и завершился доставкой детской люльки.

Нет, я верила в великую силу психологии и разность женского и мужского менталитетов. Даже в наше время некоторые отцы начинали интересоваться детьми только когда те переставали быть просто куском мяса в их глазах — и это родные отцы. На особое отношение к своему малышу я никогда и не рассчитывала, но и смысла переезжать при таком раскладе не видела. Тем более, что и развод наш через год брака был оговорен заранее, а еще в Пруссии периодически вспыхивали беспорядки.

Разговор с мужем получился кратким и сухим. Он не настаивал на своем предложении, но видно было, что расстроен. И я расстроилась не меньше, но быстро успокоилась — теперь у меня был Димка и заботы о нем.

А дальше случился этот разговор со священником и меня озарило наконец.

Всего-то и нужно было спокойно осмотреться, хорошенько вспомнить и понять одну простую вещь — слушали-то меня всегда внимательно и буквально с открытым ртом. Но поражались не тому, о чем я говорила, а мне самой — что способна рассуждать подобным образом в столь юном возрасте. И это логично в принципе. Будь я психологом, а не искусствоведом, то поняла бы гораздо раньше и не отталкивала людей своим якобы всезнайством и глупой категоричностью.

И еще дело в том…

У меня были знания, но не хватило мудрости или тонкости понять, что они не безусловны для людей, живущих здесь и сейчас. Ни один здравомыслящий человек не станет верить кому-то на слово, тем более в вопросах серьезных.

Вот, к примеру, знаю я, что Сахалин не полуостров и могла бы заявить об этом — права ведь? Я и шепнула Базарову, еще не понимая, что это бессмысленно. На веру мое заявление никто не примет, все равно нужны будут доказательства. И это нормально, это только правильно.

Да — Дмитрия Донского признают святым в конце 20 века. Здесь я опять права, но толку-то?.. Базаров с пеленок воспитан в вере и предан церкви, ему невозможно усомниться в ее правоте. Это все равно, как черное назвать белым.

Я знаю, как сложатся судьбы многих известных людей, но опять же — кто мне поверит? Кроме того, после истории с Аляской больше не было уверенности, что изменения в историческом процессе, которые я считала правильными, таковыми являются. Да провались бы она… если за ее золото придется платить жизнями наших людей. Вспомнить только, что творилось во время "золотой лихорадки" на наших Ленских приисках, где какая-то власть все же была. Золото Аляски пришлось бы защищать силами целой армии, а где она там?

Крымская война? Неотвратима похоже. И даже если усилиями Константина Николаевича будет достаточно укреплен Севастополь — ударят на Керчь или еще куда. Причины никуда не исчезли, политических ошибок никто не отменял.

Пенициллин? С ним тишина полнейшая. И даже на тему микроисследований, предпринятых, чтобы подтвердить клеточную теорию, а с ней и теорию распространения инфекций, публикаций из Тюбингена не было. Я внимательно изучала также и медицинскую периодику, стабильно отдавая изучению газет час или два в день и искренне поражаясь ереси, публикуемой в том же «Ланцете». Все было настолько запущено! На этот день даже мои непрофессиональные знания могли бы спасти десятки, а то и сотни тысяч жизней, но опять же — кто позволит мне их спасать?

Земмельвейс и антисептика? Мужик уже работал и до смерти рад был, наверное, что просто не мешают это делать. Статей в журналы и трактатов о пользе чистоты не писал — его помнили и обязательно осмеяли бы, даже я это понимала. Роженицам, попавшим в его клинику, повезет, но это и все. Положительную статистику и пользу антисептики тоже нужно доказывать, нужна реклама достижений, а где там?..

Цейс и детские коляски? Наивная я простота… предупреждали же в патентном бюро. Ответ из Йены правда был, но общий его смысл — нецелесообразно. В богатых домах младенцами занимаются няньки, а не матери. Кроме того, до тех пор, пока не научится ходить, дитя находилось в доме. Польза свежего воздуха, ультрафиолета? О чем вы... А дальше люлька на колесах уже просто не нужна.

Флот, вооружение, оборонительная тактика, вопросы финансовой имперской политики, еврейский вопрос... Я уже понимала молчание Константина Николаевича. Господи! Куда я только не лезла… будто с ума сошла, а ты меня хранил.

Забавлялись, с интересом наблюдая… относились как к неведомой зверушке? Или просто снисходительно. И слава Богу — шутам всегда прощалось. Я же, как раненная в голову, бросалась на всех подряд со своей инициативой — на императора, царевича, священника… Нессельроде, короля местного, Горчакова. Появись на горизонте еще кто мало-мальски важный — тот же Папа Римский и на него прыгнула бы, что-то доказывая. Да, собственно… Львова-то учила церковному пению?

Прелесть же какая… удивлялась теперь сама себе. Голову пеплом не посыпала — поздно, скорее занималась самоиронией. Потому что единственный, кого я здесь не грузила, это Дубельт Михаил Леонтьевич. И вот же судьба пошутила — от него только и отдача.

Материнство творило чудеса. Как это происходит, в какое время, каким образом? Дети меняют жизнь — безусловно, буквально вытаскивая из тьмы к свету, только это не совсем о том… Я знала настоящие причины, по которым вовремя надеюсь тормознула.

Раньше я здесь ничего и никого не боялась всерьез — удивительно, но теперь — в сравнении, я понимала, что так все и было. Слишком много потеряла, а в том, что приобрела, особого смысла не видела, только один — возможность изменить мир к лучшему. Но появился Димка, а с ним и постоянный страх — то огромный, вымораживающий, то затаившийся до поры, но я знала, что ненадолго. Но я же не просто самка со щенком в зубах? Интеллект анализировал ситуацию, сопоставлял, обобщал и прогнозировал вероятные степени риска для ребенка. Где-то я могла опасаться без достаточного на то основания, но в том, что касалось сына, логика не особо работала. И это правильно! Отсюда и проснувшийся здравый смысл, и осторожность вдруг, и опасения не только за жизнь и здоровье ребенка, но и за нашу с ним семейную репутацию. Успела я безвозвратно испортить ее или очнулась вовремя?

Хотелось верить в лучшее.

А еще я начала строить далекоидущие планы, чего раньше не делала.

Развод лучше было отложить хотя бы на год, Фредерик тоже не должен быть против — сроки только укрепят нашу легенду. К тому же, сейчас и здесь мне было удобно, да и будущую дорогу легче перенесет годовалый, а не месячный ребенок. Хотя добираться сушей до маменькиного поместья я не планировала. Поездом, каретой ли… пускай и с пересадками, думала добраться до Балтийского моря, а дальше уже по нему. Но все равно в это время лучше путешествовать со спутником-мужчиной. Фредерик? Было бы идеально, но в нем я уже не была уверена. Хотя время покажет…

А пока что рассчитывала найти простого мастера, не уровня Цейса — Боже упаси и уговорить его сделать пускай и не из медных трубочек и не с колесами на резине, но все-таки подобие коляски. Не получится — пойдет и слинг. Потому что я уже позволяла себе не только строить планы, но и мечтать.

Совсем рядом со Штутгартом, всего-то в шестидесяти километрах находился удивительный замок Гогенцоллерн с роскошными интерьерами, укреплениями, садами и часовнями. А еще ближе — потрясающий Лихтенштейн, вырастающий из скалы, как Ласточкино гнездо в Крыму.

Чуть дальше с высот Шварцвальда свергается самый высокий водопад Германии. Сам горный массив назвали черным лесом из-за чрезвычайно высокой плотности хвойных деревьев, отчего свет внутрь почти не проникает. Там красоты необыкновенные… старинные легенды, мистика и сказки братьев Гримм. Место, где каждый шорох может оказаться крадущимися шагами, а дневной полумрак скрывает жуткие тайны: волков-оборотней, стеклянного человечка и привидений в развалинах древних замков, проросших молодыми деревцами…

А еще есть сады в стиле барокко, окружающие Людвигбургский дворец, минеральные воды Бад-Ураха и Бад-Вильдунгбада, и все это счастье совсем рядом со Штутгартом. Обязательно что-то еще — сказочные озера, таинственные пещеры, глубокие горные долины? Просто о них я еще не знала. Но у меня есть карета и кучер, Даша, а может и Эльза. И деньги есть, чтобы снять дом в любом из этих мест.

Я готова была капитально вложиться в исследования, предлагала это прямым текстом и медику Вундерлиху, и химику Фелингу, но никого и никуда похоже этим не подтолкнула. Или просто имею наглость хотеть слишком быстрых результатов? Неважно. Деньги — средство для обеспеченной жизни моего ребенка. А если мечты о небольших путешествиях сбудутся, то и маленьких радостей для его мамы.

Сколько раз я вот так мечтала…

Но этот день получился особенным, волшебным. На прогулку мы вышли только ближе к вечеру — днем случилась гроза и в саду было ужасно сыро, подол платья сразу стал влажным от соприкосновения с травой. Звуки грозы еще слышались далекими слабыми раскатами — где-то щедро заливало Швабский Альб. Я еле дождалась окончания дождя, и с листьев еще падали капли, но я помнила, как дышится после грозы. И правда — вне помещения и пахло, и дышалось просто удивительно — чистой озонной свежестью. Отмытое грозой небо густо синело, солнце склонялось к закату…

В этот раз Димка спал в большой корзине и под одеяльцем. Я присела на лавочку, подстелив сухое, немного посидела, любуясь мокрым садом… прикрыла глаза — так дышалось еще слаще.

Путешествия, новые впечатления… все это прекрасно, но на первом месте должна быть безопасность ребенка. Так оно и будет, обязательно — мечтала я опять, представляя себя под кружевным зонтом на тенистых парковых дорожках. Веселого Димку в коляске-сидушке, Дашу в легком ситцевом платье, Илью Ильича, почему-то кобылу Ладушку…

Недовольный вопль заставил очнуться. Размечталась… ну просто «Белые ночи» — один в один.

— Что, Ваше сиятельство? — взяла я малыша на руки, щупая пеленку: — Еще сухо, так по какому поводу кипеш?

Заглянула в глазки и замерла — он смотрел на меня. Не как раньше — рассеянно и будто сквозь, а прямо на меня... и улыбался. Мне.

— Ты ужевидишь меня? — прошептала я, обнимая и прислоняя кроху к себе… придерживая щекой его головку: — И я тебя вижу, солнце…

Что-то со мной делалось, что-то очень сильное…

В той жизни я сильно недобрала. Романтики, эмоций, счастья. И в этой недобрала. Мало было таких моментов, да и те лучше забыть. Но память все подбрасывала неуместные картинки из недавнего прошлого то в сны, то в явь. Бережно хранила их как раз по той причине, что редкость — слишком мало их. Но, пожалуй, сейчас мне уже и без надобности все это… туманное и невнятное.

Все, что нужно, уже было здесь — рядом со мной.

Взошло солнце, чуть помедлило и заглянуло наконец в окна королевского кабинета, сразу же сделав его продолжением весеннего дня.

Темные дубовые панели мягко засветились, мрачные батальные картины и вовсе потерялись в солнечных отблесках, отражая их подобно зеркалам. Светлый паркет сиял, оттенок мебельной обивки и торжественного обрамления окон, почти белый в свете свечей, сейчас напоминал первую дымку весеннего пробуждения над кронами деревьев.

Хозяин кабинета резко отложил бумаги в сторону и откинулся всем телом, расслабившись в полу-кресле и прикрыв глаза. Но и глубокие размышления не привели к искомому результату. Требовалось понять, но Вильгельм не понимал.

Не понимал человека, приславшего эти бумаги и своего отношения к этому человеку. Раньше думал, что во всем разобрался и успокоился по этому поводу. Но вот опять… Впечатление такое, что это не он определяет формат… пускай даже — деловых отношений с фрау цу Гогенлоэ-Ингельфинген, а она периодически дергает его за ниточки, как марионетку, не давая позабыть о своем существовании.

С ней с самого начала было непонятно.

Даже то, чем эта женщина не просто привлекла однажды его высочайшее внимание, но и продолжает занимать его.

Здесь не было мужского интереса, с некоторых пор король был неизменно верен своей любовнице — это экономило силы и время. Его занимало другое — странности… причем почти во всем, что касалось Таис. Начиная с сомнительной причины ее появления в Вюртемберге до загадочного смысла вот этих самых бумаг. Да и, кроме того, было полно… будто и мелочей, но очень говорящих мелочей. Картинка складывалась постепенно и как бы даже сложилась в конце концов — когда-то так же держалась Катрин в его присутствии — просто, независимо, но с естественным, врожденным достоинством. Но то — королева и его любимая женщина. Ее статус сам собой предполагал почти полную вседозволенность. Здесь же… и ладно бы просто схожее поведение! Но что значит вот это вот?.. — смахнул он бумаги в ящик письменного стола и позвонил в колокольчик.

— Где сейчас кронпринцесса? Если во дворце, немедленно пригласите Ее высочество ко мне. И… накрыть малый дамский стол. Здесь.

— Будет сделано, Ваше королевское величество, — прошелестело в ответ.

Вскоре за дверью послышался легкий перестук каблучков. Мужчина встал и прошел, чтобы встретить невестку у двери. Проводил ее к креслу у своего стола, пригласил присесть и сразу начал с главного, пристально глядя в голубые глаза:

— Сейчас принесут чай и что-то еще… Мне нужно знать все о фрау цу Гогенлоэ-Ингельфинген! До сих пор вашей фрейлине, не так ли?

— Верно, Ваше величество, но Таис не получает жалования, — выпрямилась в кресле кронпринцесса. Лицо ее мигом приняло особенно невозмутимое выражение, будто эта женщина готовилась к обороне… или кого-то защищать.

— Я не об этом! — бросил раздраженно Вильгельм, — жалование своему Двору платите вы и меня не интересует — кому и сколько. Расскажите о ней все, что знаете. Предупреждаю сразу — это важно.

Выслушав краткий рассказ, король покачал головой.

— Этого недостаточно. Не верю, что вы не замечали за ней странностей.

— Таис умна, талантлива, но да — имеет способности сродни мужским, — слегка растерялась Ольга, — она легко говорит на… вашем — мужском языке. Мне трудно определить в чем еще ее странности, Ваше величество. Возможно, это и не странности вовсе, а особенности ее личности и характера?

— Вы за этим так упорно держите ее подле себя — что она рассуждает, как мужчина? — ровно уточнил король.

— Нет, конечно же нет! — нервно щелкнул веер в тонких пальцах и затрепетал, волнуя темные локоны на женской головке.

Раздался короткий стук в дверь и в комнате ненадолго установилась тишина, прерываемая только тихими звуками шагов и легким позвякиванием. Слуга провел и оставил сервированный сладостями столик возле женского кресла, налил в чашку чаю и сразу же удалился.

— Угощайтесь, — кратко пригласил хозяин кабинета, — вы нервничаете из-за нашего пристального интереса к фрау Таис?

— Знаете, я нервничаю… сама сейчас пытаюсь понять — зачем держу ее у себя, — задумчиво кивнула Ольга, вежливо пригубив чашку чая: — Может потому… что она будто и не видит во мне царственную особу?

— Кажется и в нас она ее не видит, — хмыкнул король и даже слегка расслабился: — Но разве это не наглость с ее стороны?

— А разве вам не хотелось, чтобы хоть иногда в вас видели просто человека? Не все, но те, кто вам действительно небезразличен или даже дорог… и неважно по какой причине — как друг, помощник или может слуга. Он ничего не просит у вас и не ждет милостей. И подлости также не ждет, не считая вас способным на нее. Ваши слабости и преимущества не имеют для этого человека значения, потому что вы интересны ему любым. Он принимает в вас участие, дорожит вами, переживает за вас. С ним можно быть откровенным… почти полностью. У меня мало таких людей, почти нет. А Таис… она не просто держится на равных, Ваше величество, она всех вокруг вовлекает в подобное же состояние. Полагаю, неумышленно и…

— И глупо, — подтвердил король, — неужели в ваших Институтах не учат девиц вести себя учтиво и примерно?

— Отчего же… она вполне учтива. Я никогда не видела в ее ко мне отношении оскорбления, более того — мне приятно ее общество и атмосфера, которую она создает вокруг себя.

— Или возможно, кронпринцесса… вы просто устали от положения, которое занимаете? — вкрадчиво поинтересовался Вильгельм.

— Полагаю… и к вам иногда приходит понимание того же, Ваше величество, но я помню о своем долге и всегда помнила, — встала Ольга с кресла, тут же приседая в поклоне.

— Способности вашей фрейлины заразны, по всей видимости, — процедил Вильгельм, — а ваш долг состоит в том, чтобы родить королевству наследника, здесь вы только за этим. Возможно атмосфера… материнства, которую распространяет вокруг себя ваша фрейлина, окажется не менее заразной? Как-то же у них получилось?! — сорвался он и быстро отвернулся, стараясь успокоиться. Отдышавшись, взглянул на невестку, замершую у стола: — Когда вы ждете фрау Таис ко двору?

— Фрау Таис не так давно родила, и необходимости в ее присутствии во дворце я не вижу.

— Родила она достаточно давно. Ступайте. Я сам вызову ее.

— В связи с чем, Ваше величество? Простите за такую подробность, но она кормит сына сама и…

— Катрин делала так же и вполне способна была при этом разговаривать. Младенец с нянькой подождет в ее покоях… вы же предоставили фрау Таис покои при своей особе?

— Обязательно. Я поняла вас, Ваше величество. Позвольте удалиться? — присела Ольга в глубоком поклоне.

— Ступайте, — отвернулся король, подходя к окну.

Трудно держать себя в руках, когда тебя держат за дурака. Трудно день за днем играть роль этого дурака и да — он устал от этого и от всего прочего также устал. С некоторыми вещами ничего, к сожалению, уже не поделаешь, но какие-то моменты должны и даже обязаны обрести смысл — есть то, что ему вполне еще по силам…

Через две недели король давал обед — небольшой, всего на двенадцать персон. Не прием в полном смысле этого слова, но жест внимания и показатель особого королевского расположения. Насколько особого, в процессе всегда давал понять он сам. Слова, взгляды, жесты и просто выражение королевского лица ловили и старались быть полезными без напоминания, угадывая и всячески демонстрируя свою нужность и понятливость. Это не было раболепием, но требовалось для экономии сил и времени.

Сегодня он не собирался следовать привычному порядку. Из всех присутствующих ему важны были два человека — Отто Бисмарк и загадочная фрау Таис… Что их связывает, почему пруссак интересен ей и отчего должен стать интересен ему — вопросы, которые он мог задать прямо, но не хотел. В той мере, как невестка, он не доверял этой женщине… вообще никому не доверял — жизнь научила. А значит вопросы будут заданы или обоим сразу, или позже. Или же в этом уже не будет необходимости — время и обстоятельства покажут.

Таис… мысленно он давно уже называл ее по имени, да и в последнюю их встречу позволил себе вот так просто — буквально по-отечески… Сейчас же был официален, сегодня он был только королем.

Эта женщина опять удивила его.

У него была Амелия… Амелия фон Штубенраух — актриса придворного королевского театра, но как мужчина, все еще интересующийся женщинами, достоинства фрейлины король невольно отметил — плечи и руки Таис больше не были тощими, став нежно-округлыми. Полная грудь невольно притягивала мужские взгляды, талия была плотно затянута в платье глубокого изумрудного цвета. Чуть длиннее общепринятого, оно полностью прикрывало щиколотки и даже кончики туфель. Отчего, казалось, женщина не идет, а парит в воздухе. Темный атлас украшали золотые кружева удивительной красоты, а низко собранные на затылке волосы — пышная наколка из того же кружева. Как оказалось, подарок от мужа в благодарность за рождение сына. Подарок достойный…

Покойный Людвиг в такое счастье — внука от Фредерика не верил. Но только раз позволил себе сказать «эта девка». Больше Вильгельм не слышал от брата ничего подобного и более того — когда сам позволил себе сомнительные замечания, тот молчал. Упрямо молчал, чем нечаянно дал Вильгельму надежду — никто не любит признавать свои ошибки. Случись с ним, и так же отмалчивался бы... Потом выяснилось, что Таис дни напролет ухаживала за раненным мужем, всю ночь молилась за него на коленях и, что удивительнее всего — пела для него колыбельную. Вильгельм помнил Катрин… у него до сих пор была прекрасная память и слишком мало моментов, достойных того, чтобы их помнить.

Но потом у них с братом случился тот разговор…

— … А не все ли равно, Ваше величество? Я, к примеру, уверен — эта женщина родит и воспитает достойного наследника, жаль только наследовать нечего, кроме имени рода. Но на этот счет я спокоен. Титул не отдал бы, а имя… даже на трон бывало сажали приемных детей. Или добывали его в бою. Важен последующий результат правления. Ваш Карл самых лучших кровей, но… прошу прощения, — отстраненно вещал Людвиг, но король прощал ему неподобающие речи — уже знал, что тот смертельно болен. Слушал, не перебивая, будто наущения с того уже света:

— Все зависит от женщины — сейчас я в этом уверен. Только от такой, как Фрида, способной лишь на чтение глупых дамских романов и слезы, и могло родиться подобное недоразумение. Старшие немногим лучше — сплошное разочарование, но благодаря им хотя бы род не прервется…

Как и было задумано, Таис оказалась единственной женщиной на королевском обеде и сразу же оказалась в центре внимания. Вначале она еще не понимала своей роли…

С кем-то она уже была знакома и тепло приветствовала их. Разговорилась было, но тут объявили нового гостя, и женщина замерла… медленно обернулась в двери. Вильгельм также внимательно изучал молодого мужчину в черном сюртуке — высокого и стройного, с чуть ассиметричными чертами худого лица. Впрочем, вполне привлекательного. Как раз такие — байроновского, романтического склада и нравятся женщинам. Вскоре блондин с серыми глазами и острым внимательным взглядом был представлен и Таис также.

— Отто Бисмарк, — медленно повторила она, быстро взглянув на короля: — Чрезвычайно рада видеть вас воочию.

— Фрау цу Гогенлоэ-Ингельфинген… — засмотревшись, не сразу поклонился молодой человек: — Я довольно близко знаком с вашим мужем, но даже не надеялся как-то заинтересовать вас.

— Но как же — а ваше выступление в ландтаге?

— Оказалось провальным, — заключил казалось совершенно не расстроенный этим фактом мужчина.

— У нас говорят — первый блин всегда комом. Сейчас вы не оценены по достоинству, но уверена — пройдет совсем мало времени и это изменится. Вы замечательный хозяйственник, хотя возможно пока и не сравнитесь с господином фон Шлайером — он весьма успешно заведует строительством железной дороги в Вюртемберге. Если это не является государственной тайной, герр Шлайер, не расскажете ли вы об этом подробнее… — оживленно вовлекала Таис в разговор мужское общество.

Вспомнилась кронпринцесса и ее слова… сегодня Таис (невольно ли?) создавала вокруг себя атмосферу непринужденной легкости и почти семейной доверительности. Но Вильгельм сомневался, что она не осознает своей роли на этом обеде, раз так умна.

Он самоустранился, не просто уступив ей главенство за столом… но тонко и виртуозно вынудив принять роль хозяйки обеда. И женщина приняла этот… то ли посыл, то ли вызов. Справлялась. Блюда менялись, гости говорили о вещах серьезных и не очень, легко смеялись, вспоминали вдруг что-то важное и живо обсуждали, развивая мысль. Вначале обязательно поглядывали на короля, интересуясь его мнением и реакцией, тогда он позволял и себе вступить в легкую полемику. Внимательно слушал, одобрительно кивал, обдумывал услышанное, отвечал… и опять надолго замолкал, наблюдая.

Неожиданно получился почти семейный обед. Такой, какие когда-то были и у него.

Не с чрезмерно целомудренной и набожной Полиной — нет, но с Катрин. Катрин, которая застала его с Бланш ла Флеш и умерла с горя. Потом ему говорили, что от лихорадочной грудной болезни, но нет… он знал, что с горя. И заболела, и умерла тоже.

— Ваше величество, а как вы полагаете — возможно ли превратить наши Бад-Урах или же Бад-Вильдбад в достойных конкурентов Баденского курорта?

— Даже так? Хмм… — задумался Вильгельм.

— Привлекательность Швабского Альба способна затмить собой любые иные природные красоты, а если создать термы прямо под открытым небом?! Горячие ванны под звездами и солнцем в любое время года… уютные домики для отдыхающих, ресторации и уличные кафе наподобие французских… струнный квартет на площади и даже танцы… Только казино лучше не устраивать.

— Отчего вы полагаете это достоинством будущего курорта? — удивился кто-то.

— Атмосфера нездорового азарта и напряженности, утраченных надежд и даже трагедий, витающая в воздухе, не способствует улучшению здоровья. Есть даже не высказывание — закон: котлеты отдельно, мухи отдельно. Лучше ориентироваться на семейный оздоровительный отдых и я уже будто вижу все это в подробностях. Герр Бисмарк, вы, как прекрасный хозяйственник, не поделитесь своим мнением на этот счет? Гер Шлайер?.. Возможно ли провести туда железную дорогу? Кусочек буквально! — сияла, улыбаясь, Таис.

Конечно же, министр внутренних дел счел возможным…

Вильгельм наблюдал.

В какой-то момент Таис так же, как и вела обед — легко и изящно, встала и решительно распрощалась.

— Прошу прощения, но дольше остаться я просто не могу — сын ждет. Благодарю за приглашение и прекрасно проведенное время, Ваше королевское величество. Вы позволите мне удалиться? Благодарю вас… Господа, благодарю за предметную беседу — было познавательно и чрезвычайно интересно, — присела она и взгляды всех без исключения мужчин немедленно погрузились в женское декольте.

Пока нестройный мужской хор прощался и взглядами провожал даму до двери, Вильгельм тихо велел слуге:

— Немедленно докладывать о любых ее передвижениях.

— Только сегодня или всегда? — уточнил человек.

— Сегодня… завтра — пока фрау находится во дворце.

Мужчины еще посидели за столом, сильнее налегая на крепкие напитки, потом перешли в курительную комнату. Вскоре Вильгельму доложили, что фрау в своих покоях, вероятно с ребенком и нянькой.

— Прекрасно. Следить и дальше, — кивнул он.

Вниманием небольшого общества теперь полностью завладел Бисмарк. И сейчас, когда ничего больше не мешало, Вильгельм изучал уже только его. Интересовало все — манера разговора, уверенность, с которой тот отвечает на вопросы; то, как задает свои, внимательно прислушиваясь к ответам — чуть подаваясь вперед, если особенно заинтересован. Постоянные взгляды на него — короля…

В них чувствовалась заинтересованность, любопытство, может даже готовность к диалогу, ожидание его… что-то еще… пока не так это важно, а может и не нужно. Хотя со временем можно было бы научиться читать его, как открытую книгу, а потом и незаметно направлять, как эта женщина направила застольные разговоры в нужное ей русло. Но сейчас Вильгельм не думал об этом, вернее выводы свои пока еще не систематизировал — потом… день еще не закончился.

Та самая атмосфера непринужденности продолжалась и после ухода Таис, но что любопытно — о самой женщине не сказано было ни единого слова.

— Фрау направилась к церковному помещению, возможно для разговора со священником, — доложили ему по прошествию некоторого времени.

— Там есть слуховые трубы?

— Кажется. Не могу утверждать — нужно смотреть.

— Пойдем вместе, — решительно встал король, прощаясь с гостями.

Он спешил и нервничал — если там разговор, то он уже идет. И еще… он знал русский язык, но, возможно, недостаточно хорошо. Не хотелось бы ошибиться. Или же разговор прихожанки и священника яйца выеденного не стоит, но что-то говорило ему, что женщина станет искать в нем утешения — он намеренно поставил ее в трудное положение, вывел из себя. Она просто обязана сейчас нервничать.

Крохотная комнатка предполагала три слуховых прохода. Слуга показал на одну из труб:

— Полагаю — эта.

— Выйди, — снял король крышку и припал ухом к темному отверстию.

Вначале там было тихо… впрочем — ожидаемо, если она сейчас молилась. Он уселся удобнее, расслабился и принялся ждать. Через какое-то время послышались голоса. Женский — приятный и звучный, доносился отчетливо, а именно его ему и нужно было слышать. Речь мужчины была выверенно негромкой, порой Вильгельм не мог расслышать даже слов, не то, что полных фраз. Но, опять же, это не имело большого значения.

— Вы… быть расстроенной, — донеслось невнятно.

— Еще бы, — раздалось в ответ горькое, — хотелось оттянуть отъезд на год, но теперь придется поторопиться. Мне не дадут здесь покоя, а сегодня еще эта странная роль… по ней могут возникнуть вопросы. Фредерик уже говорил со мной об особом отношении короля к моей персоне. Так и есть, но раньше я считала это отношение… хорошим? Впрочем, во всех своих бедах здесь виновата только я сама.

— … правы… так считаете?

— Я реально оцениваю причины и следствие, Иван Иванович. Видите ли… все время здесь я провела, будучи уже беременной, хотя вначале и сама об этом еще не знала. Когда-нибудь медицина широко шагнет вперед и обнаружится, что есть в нашем теле такие железы, названные эндокринными. Они вырабатывают биологически активные вещества, поступающие потом в кровь и регулирующие различные процессы в организме. В том числе влияющие на эмоциональное состояние человека, а уж что касаемо беременной женщины! Я не поняла этого вовремя и вела себя слегка… а порой и совсем неадекватно. И пускай бы, кажется... да? Все уже позади — страх неизвестности, страх смерти, опасения подвести кого-то, не успеть, не смочь… Да только мне теперь аукается все это, Иван Иванович.

— … и вы, возможно…

— Не преувеличиваю. Послушайте, я вас не слишком задерживаю? Рада, если так — Димка какое-то время поспит… Так слушайте — есть такое понятие, названное «эффектом бабочки». Название метафорическое — мол даже взмах крыльев бабочки в одном конце планеты может повлиять на погоду в другом… вплоть до того, что вызвать цунами. На самом деле, несмотря на поэтическое название, понятие вполне научное. Оно показывает, что малейшее изменение начальных условий может привести к принципиально разным результатам. Вы уловили связь?

— … бу-бу-бу… — донеслось совсем невнятно.

— Не утешайте меня. Я много наворотила в своем желании осчастливить всех вокруг. В результате только спасла несчастного Земмельвейса — но спасибо за него следует сказать вам, я ведь и здесь наделала дел в гормональном угаре — злилась… — женщина невесело рассмеялась, — да-да. Но теперь у меня есть надежда на тот самый «эффект бабочки» — пускай все и идет невыносимо медленно, но что-то уже меняется. Где-то к лучшему, возможно к худшему… Успехи доктора рано или поздно станут достоянием общественности и не через четверть века, а всего-то за несколько лет… И возможно уже не возникнут те самые беспорядки через год, девятым валом пройдясь по Германскому союзу. Хотя… не только же из-за неурожая они приключились? Я не знаю! И Бисмарк здесь сегодня… я не вижу в нем того железного человека, может его пока еще и нет? Но в нем точно есть это уникальное нечто… стремление к большему и большему. Король все же пригласил его, значит тоже это увидел?

— …бу-бу-бу…

— Это понятно... простите за словоблудие, Иван Иванович, но, кроме как с вами, мне и поговорить здесь не с кем. Раньше здорово помогала гитара и я было хотела вернуться к ней — хотя бы пара мелодий в день, но сейчас это больно. Пальцам больно.

— … все образуется, спешить… лучше делать подобные шаги, — мягко утешал Таис мужской голос.

— Благодарю вас. Благословите, отче, да пойду я.

— Ступайте с Богом. Ольгу Николаевну навестите?

— Она избегает нас последнее время, может не хочет слишком привязываться к крестнику? И тут я притащу его к ней на дом? Нет уж… она сама рассчитывает свои силы. И я хочу того же, а еще — отдохнуть от последствий своих ошибок и не наделать новых. Уеду… пока только путешествовать, все остальное следует обсудить с мужем. Хотя вряд ли мы сохраним прежние добрые отношения после того, как Отто расскажет ему об этом обеде.

— Когда в ваших планах отъезд? — завершая разговор, окреп голос священника.

— По окрестностям? В ближайшее же время. Я все продумала, узнала... мне просто необходимы новые, независимые впечатления, нужен отдых… кроме прочего, я отчетливо поняла сегодня насколько все это не мое. Может даже стоило бы сдать шифр Ольге Николаевне, да боюсь ее обидеть. Простите, что плачусь вам. Не стоило — все уже позади и, надеюсь, Его величество доволен, а я… сделала все, как нужно? — впервые жалко дрогнул женский голос.

— Для поездок между городами обязательно нанимайте охрану — это небезопасно, — советовал священник, будто не замечая этого. И женщина справилась с собой, улыбнувшись — это слышалось.

— Благодарю. Я и сама уже думала об этом. В прошлый раз Фредерик… — стихал голос Таис, удаляясь.

Вильгельм машинально прикрыл слуховое отверстие крышечкой и позвал слугу:

— Нужно опечатать здесь.

Тот бесшумно скрылся, притворив дверь. А король задумался… удивлялся своему чутью, требовавшему держаться подальше от этой женщины. И впредь также… оказывать ей внимание сверх необходимого он больше не собирался.

Из того, что услышал, многое было не совсем понятно — чужой язык и не только… мужчина поежился, будто потянуло сквознячком. Не случись этот разговор в помещении церкви и со священником, то и кто знает… Но тот просто утешал, как и положено пастырю, значит злого в этой женщине нет. Странности есть, но он подозревал их уже давно.

Запечатав слуховое отверстие личной печатью, Вильгельм велел:

— Фрау вскоре станет искать сопровождение для кареты — обеспечьте самое надежное и недорого. Кроме того… лучше бы и кучера сменить на своего человека. Приведешь ко мне — оценю его. Это все.

В своем кабинете он долго сидел молча, один, дождавшись темноты. Кроме того, что сделал выводы и даже составил список неотложных дел по этому поводу, было еще одно...

Что именно — сложно определить самому.

Он многое видел в жизни. Бывало, случались странные совпадения… а как-то в разговоре дословно прозвучала мысль, только мелькнувшая в его голове. Или люди… встречались ему и странные — по-разному странные, всякое было. Сейчас жизнь подкинула что-то новое и практичная швабская натура требовала извлечь из этого пользу и даже выгоду, что он и собирался сделать. Но было еще одно желание — сохранить глубоко в душе это ощущение… сложное послевкусие от подслушанного разговора.

Потому что, кроме странностей, была во всем этом тайна, схожая с чудом. Заманчивая, тревожащая, которой и хотелось, но и страшно было коснуться. Он не решился.

Минный завод, посовещавшись, решили заложить в значительном отдалении от города, за старым адмиралтейством и с приходом весны строительство началось. Предполагалось, что здесь корпуса мин и заряды будут только собираться в целое, доставка же отдельных частей состоится морем, что уже сейчас казалось крайне неудобным. Одно дело торговые грузы, другое — стратегически необходимые. Поставки морем сильно зависели от его состояния. Кровь из носу — нужен был надежный путь посуху.

Лазарев советовал с заводом не спешить, особой срочности с минным производством будто бы не было. С этим Константин соглашался, потому что и Артемий Заверюгин — отчаянный дончак с лихим чубом, рвущимся из-под фуражки, просил отсрочки с переводом на Черное море — команда «Комитета по подводным опытам» была занята очередными испытаниями, определяя достаточное пороховое наполнение мин:

«… первоначально в зарядную камеру закладывали около пуда черного пороха. Если корабельные корпуса оставались бы деревянными, то этого и достаточно, но мы существуем уже в совершенно отличных реалиях, Константин Николаевич…»

Завод действительно можно было возводить безо всякой спешки, в точности исполняя требования Строительного устава, что не отменяло в будущем проблем с доставкой минных составляющих и не только их.

Константин специально встретился с полковником Славичем, подчиненные которого занимались строительством полноценной дороги от Ялты до Севастополя, чтобы узнать хотя бы приблизительные сроки его окончания.

Оказалось, что несмотря на то, что шоссе прокладывалось, в большинстве случаев, по уже имевшимся просёлочным древним дорогам, максимально вписываемых в рельеф и строилось без искусственного основания прямо на грунт, окончание строительства предполагалось нескоро.

— Солдатам приходится буквально вгрызаться в скалы, господин контр-адмирал. Проходы в них делаются посредством ручного бурения скважин и подрыва пороховых зарядов, но затем все равно необходима дополнительная доводка человеческими силами. А это кирки, молот да лопаты, — объяснял полковник.

Объяснил в результате подробно, доходчиво и убедительно — дело двигалось, хотя продолжалось еще с 37 года и, как предполагал Славич, длиться будет еще не менее года — слишком много оказалось труднопроходимых участков.

Год, это вполне терпимо… Константин благодарно пожал полковнику руку, прощаясь. К тому времени и завод будет достроен, что также дело непростое — особо прочный камень для строительства брали в каменоломнях Килен-балки, как и в свое время при строительстве фортов. Для работ Константин решил привлекать исключительно вольнонаемных работников, а не матросов, что вызвало сомнения старших сослуживцев.

— Сам не любитель отвлекать людей от морской выучки, но ведь наемная сила предполагает оплату труда, — заметил Лазарев, — где будем брать деньги еще и на это, Константин Николаевич?

А деньги из Великобритании должны были поступить вот-вот… Константин вел живую переписку с отцом и Морским министерством по этому поводу. Сумму знал доподлинно, поэтому и расписана на будущее она была буквально до рубля. Списком шли: минное производство и строительство на верфях старого адмиралтейства специальных посудин для установки мин. Или же «устройства минных полей», как называл их в своих письмах Артемий Заверюгин.

Они напоминали собой штабные пакеты — пухлые, объемные, со схемами и расчетами, а также соображениями на счет того, мины какого именно производителя стоит выбрать — Якоби или Нобеля.

«… сложности с финансовым наполнением проекта предполагаю, поэтому имею соображения на этот счет, Константин Николаевич. Только на днях буквально гальваническая мина Якоби получила Высочайшее одобрение и все работы «Комитета…» над пиротехнической миной Нобеля прекращаются. Главным недостатком сочтена невозможность отключения ее на время наподобие гальванической, что делает невозможным проход в этом месте своих кораблей. Однако же, на счет способа использования мин производства Эммануила Нобеля у меня уже имеются некоторые соображения…»

Дальше на нескольких листах были изложены эти самые соображения, которые изучались уже непосредственно Лазаревым, Романовым и Корниловым. Присутствовать на подобных совещаниях позволялось еще только Ахтырцеву, но тот давно уже воспринимался тенью Константина. Исключительно разумной, кстати, тенью — несмотря на ответственный подход к субординации, лейтенант иногда позволял себе заявить собственное мнение. Со временем же получилось и вовсе странно — даже если Ахтарцев помалкивал, в конце любого обсуждения кто-нибудь из начальства вполне серьезно интересовался:

— А вы промолчали сегодня, Виктор Арсеньевич. По несогласию или из иных соображений?

В тот раз, когда речь шла о минах и обсуждались предложения Заверюгина, Ахтырцев ответил Корнилову:

— В минном деле не силён, потому и молчал. Что же касаемофинансовой целесообразности соображений старшего лейтенанта, то соглашусь с ним — Нобелю отказанотам, значитздесь он станет землю рыть, чтобы быть полезным. Соответственно и мины поставит дешево… первые партии так точно. Тактику употребления этого вооружения, составленную старшим лейтенантом, я оценить неспособен, но звучит будто бы разумно.

— Рад, что мнения сошлись. Ну-с, господа…

Решение по минному производству было принято.

Следующим пунктом финансовых вложений, помимо сухого дока естественно, у Кости шло устройство заградительного мола. Схемы и последовательность его строительства были разработаны, а все расчеты уже предоставлены военинженером Чернявским. Простейшие корпуса барж для затопления их с камнями были утверждены, крымский дуб заказан Пестелем на совете мурз, цены оговорены, камень (обломки мрамора) должны были поставить местные греки. Адмиралтейство готово было приступить к постройке барж. Больших трат все это будто бы не предполагало (корабельный лес не требовалось сушить и выдерживать) и в расходы вписывалось. И все-таки что-то требовало предоплаты, что-то оплаты полной и сразу. Работы планировали начать с полным приходом весны. Срочно требовались средства.

Кроме того, пришлось строить здание, а в перспективе даже комплекс их (с конюшнями) для расположения уже формирующегося Крымского татарского конного корпуса. Необходимость, как ни крути, ну и опять — деньги.

С весной начались повседневные флотские учения и патрулирование побережья — торговцев периодически щипали пираты. Намечались сроки крейсерских походов к кавказскому побережью, обеспечение которых являлось обязанностью Севастопольского военного губернатора — контр-адмирала Романова. Кроме всего прочего, военинженером Чернявским уже велись работы по совершенствованию действующих фортов. Бюрно отдал ему в руки свое детище, занявшись исследованиями сухопутных подходов к Севастополю. Шло пристрелочное обучение канонирских команд фортов по выставленным на разном расстоянии целям...

Всю зиму Константин и его верный адъютант уходили поздно, едва ли не последними, оставляя штабное помещение пропахшим табаком и медовым воском — свечи жгли нещадно. Исключение составляли редкие вечера репетиций или выступлений флотского оркестра, где опять звучала Костина виолончель. И балы он проводил в основном с инструментом в руках. Музыка была необходима ему. Когда исполнял ее, то бывал так захвачен ею, что никого и ничего для него больше не существовало.

Ну и служба, конечно — из нее и музыки и складывалась его жизнь в Севастополе.

— Тебе необходима женщина, Кости. Я вижу твою нервность и желание забыться в чем-то ином, но поверь мне — так это не работает, — заметил как-то с сожалением Максимилиан.

— Я не способен вероятно… просто не способен заставить себя переступить… через себя же. Неважно, как к этому отнесутся другие и даже она — это неисправимо испортит что-то во мне самом, а я не хочу этого и не допущу, Макс. Не нужно больше таких разговоров…

В конце зимы вдруг влюбился его верный Ахтарцев, и Константин стал проявлять понимание, отпуская его со службы раньше. Сделать это возможно было единственным способом — раньше уходить самому. К тому же потом пришла весна и он принялся совершать долгие пешие прогулки, что доставляло настоящее удовольствие после целого дня в штабном помещении или же метаний по разным объектам, требующим его внимания и контроля.

Ахтырцев изменился.

Было удивительно наблюдать, как буквально на глазах в невозмутимом до этих пор человеке пробуждались ранее дремлющие и казалось — незнакомые до этого ему самому огромные… и даже могучие силы жизни. Как особенно четкими и собранными становились его действия к окончанию рабочего дня — будто для этого прилагались какие-то особенные усилия. Как нетерпеливы становились его движения при выходе из здания, блестели ожиданием глаза…

— Передавайте мое уважение Надежде Осиповне, — отпускал его Костя и при упоминании любимого имени в юноше будто еще сильнее разгорался совершенно особенный внутренний свет. Хотя куда уж больше.

— Ступайте, Виктор Арсеньевич, — каждый раз вспоминал молодой адмирал замечание Корнилова, шепотом: — Кажется, мы его теряем.

— Не думаю, Владимир Алексеевич. Служба превыше всего, не так ли? — печально улыбался Костя, чувствуя себя пожившим стариком.

Возлюбленная Ахтырцева, а вскоре и его невеста Наденька Барсукова, дочь одного из чиновников Севастопольского присутствия, уже была представлена ему счастливым женихом. Невысокая девица с ямочками на щеках и пушистой русой косой — в целом ничего примечательного. Но Костя отлично знал, как это бывает. Помнил непонятного происхождения дикий восторг, распирающий изнутри; вдохновение от одной только мысли, что вскоре увидит ее; безумное волнение… сразу же радость и опасение от того, что возможно найдет в ее взгляде. Помнил странное состояние упоения собственными чувствами — наслаждения жизнью и примирения со всем миром. Все это знакомо… было.

Таис отказалась принимать его письма.

Вначале он ничего не ощутил, прочитав об этом в письме Окуловой. Отложил его в сторону и прикрыл глаза… ни мыслей, ни чувств — тишина внутри. Потом выдохнул, сосредоточился и собрался — чего-то такого ведь и ожидал, чего и опасался. Ударом или откровением новость не стала, его Таис и должна была реагировать на долгое молчание особенным образом, не как все. А чего, собственно, он хотел — слез радости, потока благодарностей?

Нет. Вообще-то с недавних пор медленно, но верно… излишне восторженный и романтичный прежде юноша становился настоящим реалистом. Жизнь оказалась куда сложнее, чем он считал раньше. Оказалось, что ее невозможно пройти без срывов, серьезных ошибок и нарушения планов. Вот и сейчас… просто следовало объективно оценить происходящее и так же реагировать на него — тер он лоб и виски. Болели уставшие глаза, куда-то подевались любые желания… Весь вечер он просидел, глядя, как догорает свеча, а потом и вовсе без света. На стук в дверь не отвечал. Имел полное право пережить и переждать все это в себе, один.

И нужно было хорошенько подумать, чтобы никто не мешал.

Кроме того — покаянного, Костя успел отправить еще три письма. Надо полагать, их ожидала та же участь. Таис не давала и шанса объясниться. И если вначале ей могло быть просто не до него — подходили сроки, то со временем… он все придумывал новые весомые причины для ее молчания, а потом эта весточка от Анны Алексеевны…

Таис не мстила ему таким образом — зеркально, только не она. И не была просто обижена — слишком умна для этого. Хуже всего, если его молчание подтолкнуло ее принять окончательное решение. И чем еще оно вызвано, тоже понятно. Если взглянуть на их ситуацию трезво и разумно, то она сделала единственно правильный выбор. Он уважал его, но принять не хотел и не мог. Слишком хорошо, слишком волшебно все то, что между ними было — с первой минуты знакомства, чтобы отказаться от этого. А поскольку переубедить ее и объясниться в письмах невозможно, нужен был живой разговор. Вот только впереди самое меньшее полгода разлуки, вырваться раньше он просто не сможет.

Не приступ тоскливого отчаяния, как могло бы, но разумное понимание этих сроков, своих желаний и возможностей дало силы мобилизоваться. Ничего ведь не потеряно по сути. Ничего для него не изменилось… разве что перестал ждать ее писем.

Следующий вечер Костя постарался занять — повторения вчерашнего не хотелось. Подойдя к двери Максимилиана, услышал дружный хохот за ней, остановился на миг… и все-таки постучался.

С его приходом предыдущий разговор смялся, о шутках и речи больше не шло, а вскоре и вовсе — офицеры стали расходиться.

— Я так страшен, Макс? Или не сказал, входя, заветного слова? — отстраненно поинтересовался Костя.

— Тогда уж — похабного анекдота, — улыбнулся герцог, — ты известный праведник и их начальство к тому же, а указ «О нетерпении на службе людей нетрезвого поведения» государь не отменял. Больше не повторится, Кости… так случилось — зазвал к себе на пару бутылок «Моэт» хотя и знаю, что в гостевом доме подобное не принято. И прости… но обе мы уже распили, — развел он руками.

— Ты знаешь — я пошел в отца и к подобному равнодушен. Распили… но ты не так и весел, Макс. Опять ухудшение?

— Скорее, мысли… здесь я скучаю бездействием, Кости. Все твои прожекты интересны, но вполне возможны и без меня. Это лето я хотел бы опять провести на том берегу и в черном песке, кашель не оставил меня совсем. И стеснение порой такое, знаешь… будто давит изнутри и совсем пропадают силы.

— Я не против… — начал Костя.

— Нет-нет! Я хочу работать и хочу помочь тебе. И не только тебе… Но это ты спас меня, тот месяц очень помог — черный песок, козье молоко, травы. Подвижки есть, я ведь почти прощался уже… да ты помнишь то мое состояние! Ты же хотел получить от меня сплавы — медь с присадками на обшивку, а в будущем и корпусные стали. Здесь с этим ничего не получится, к сожалению. Строят такое производство всегда вблизи рудных залежей или же угольных… Но погоди, не расстраивайся заранее, — остановил он друга, — есть один человек. Ты знаешь, что горная инженерия мое дело, держу руку на ее пульсе, так сказать… Так вот — три года назад Петербургский институт корпуса горных инженеров окончил с большой золотой медалью некий Павел Обухов. Я поддерживаю с ним связь. Сейчас его нет в России — изучает опыт железного имедного производства в Бельгии и Германиях. Были у него задумки… как и мне, ему также не дает покоя научное наследие Аносова — уж о нем слышать ты должен.

— Прости…

— Не беда! Я объясню — речь идет о литой оружейной стали. К чему я? Пушки твоих фортов — гладкоствольные, бронза. Кости, вдумайся только… и соотнеси прогресс в огнестрельном вооружении — ружья… и пушки. Тебе не кажется, что одно потянет за собой другое? Полагаю, что и нарезная артиллерия дело ближайшего будущего, гладкоствольная не обеспечивает достаточную дальность стрельбы и кучность боя — я наблюдал учебные стрельбы фортов. И это было… не жалко, но… не то все! — закашлялся Максимилиан.

— Сейчас… погоди, — метнулся Костя к звонку. Слуга явился немедленно, а вскоре принес кувшинчик с горячим молоком.

— Оставим пока это, — постарался Костя перевести разговор, — расскажи, над чем вы здесь смеялись? Ну же? Макс…

— Моряки, как и гусары, склонны к браваде, легкомыслию и шуткам. И здесь есть один такой… символ грубой, но освобождающей честности — слегка перефразирует Пушкина и получается весьма, кстати… Честно, но пошло. Но анекдот на то и назван так Прокопием Кесарийским, что не должен быть обнародованным… Кости! Ты ведь знаешь — когда-то я оказывал внимание Ольге Николаевне, — решительно заговорил вдруг Максимилиан совсем о другом: — Она не отвечала взаимностью, а там и Мэри… взяла меня в оборот. Но к средней твоей сестре я всегда питал самые добрые чувства, а на днях получил письмо от жены.

— К чему ты вдруг резко сменил тему? — насторожился Костя.

— Ты ведь этого хотел — отвлечь меня, чтобы не волновался, — печально усмехнулся Максимилиан, — так вот и я хочу поберечь тебя. Если уж Мэри об этом пишет… а я вскоре уеду. Лучше тебе узнать от меня, Кости — дело в том, что в Германиях и раньше ходили слухи о том, что Карл Вюртембергский… да-да — наш Карл будто бы является contraire.

— Прости? — не понял Костя, — что значит… противоположный?

— Или же зеленый. На модном арго французской аристократии — le vert. В не таком и далеком прошлом во Франции зеленые одежды считались чисто женской привилегией, а также привилегией тех, кто желал быть похожим на них.

— Ты сейчас говоришь о том, что Карл… что муж моей сестры — мужеложец? — медленно встал Костя, — я правильно понял? И эти слухи распускает Мэри?

— Нет, не она, но ты теперь знаешь. Насколько это правда, сказать не могу — слухи могут и лгать, а еще все мы склонны меняться со временем и под давлением обстоятельств. Я просто не принимаю все это во внимание, будь готов и ты «не принять». Зачем это Мэри и почему вдруг сейчас? Этот вопрос я ей уже задал, дождемся ответа. Просто будь готов к тому, что это может оказаться правдой. Не желаешь ли вернуться к пушкам?

— Я не желаю в это верить, — мотнул головой Костя.

— Как и я, — согласился друг, — а там… время покажет.

— Или объяснит отец… нет — невозможно, — улыбался Костя, — подобное просто невозможно, он бы не позволил. А Мэри давно уже следовало вымыть рот с мылом.

— Лучше розгами по рукам — так меня наказывали за огрехи в правописании. Оставим эту тему, давай лучше закажем чаю…

Костя ложился спать, будучи спокойным. Вся эта ерунда яйца выеденного не стоила. Чтобы укрепиться в этой мысли, он вспоминал Ольгу и Карла — в Петергофе, а потом и в Штутгарте. За праздничным столом, на прогулке, на пикнике. И вдруг озарило…

Он сел в постели, опустил ноги на пол и потерянно уставился куда-то перед собой, опираясь руками о край кровати. Перед глазами побелело и он прикрыл их, опять падая на подушку. Надо же — все сложилось. Так ладно, просто идеально… Вот и оно — зачем мужу Таис такой брак. То, что являлось чужой тайной, о чем она не имела права и не хотела ему говорить. Причина, по которой Ольга вышла замуж за Карла, раз уж не судьба — за Барятинского Сашу. Там договор и не более… партнерство. Что изменилось оттого, что он теперь знает? Будто бы ничего и все же…

Почти всю ночь он размышлял о последствиях этой новости для русского Двора, буде это правда. И о том, что отец обязательно знал… и что это невольно пачкает их, а уж Оленьку! Впрочем, как и вызывающее поведение Мэри, которое допускает отец. И чего тогда вообще стоит… куда катится престиж имени... рода Романовых?

На следующий день он принялся искать дом. Или комнаты, которые можно снимать, но лучше бы все-таки дом. Решение было им принято и уже не зависело от согласия или несогласия Таис. Он решил окончательно и решение это не подлежало сомнению. Ничьему.

Сейчас он не просто понимал методы кавказцев, но и собирался применить их. Женщина — существо донельзя строптивое, а его Таис в особенности. А значит… мешок на голову и на коня ее. Выражение образное, но смысл будущих его действий рисующее верно. Выяснять отношения и разбираться между собой можно будет и потом.

Тот вечер хорошо встряхнул его. Сложные чувства… плохо ли, хорошо — непонятно. Казалось, в таком состоянии он и проживет все то время, что отвел их разлуке — будто готовясь к скачке. Собранность, целеустремленность, напряжение воли и… конь под тобой — вибрирует мышцами и кожей, дышит. И ты в том же состоянии — на старте. На пике готовности.

Ему так казалось, но…

Пришло извещение из Императорского банка, в котором указывалась сумма, которую он имел право получить наличностью или расплачиваясь векселями. И сумма эта была меньше ожидаемой ровно на два миллиона. Костя надолго замер, рассматривая бумаги и соображая…

Если бы не эта разница — ровная, чистая, нули… возможно, он еще строил бы какие-то предположения. Но ему обещано было столько-то… а здесь ровно на два меньше?

Нет… можно предположить, что внезапно эти деньги понадобились отцу — неотложным порядком. Да только характер их переписки и то, как честно, до серебряного рубля расписал он свои прожекты императору и тот одобрил их… Сам тон их переписки, то, что им подразумевалось — чистое доверие, полная открытость! И после такого — безо всякого предупреждения и объяснений?..

Нужно было ехать в Петербург. Ехать самому и срочно. А там что — война? И пускай! Он готов был.

Из приятного — там он может увидеться со Шкурятиным. По нему Костя скучал. Возможно потому, что с Ахтырцевым не сдружились, да оно и к лучшему — с друга не спросишь, как с подчиненного. А личного помощника и службиста лучше вряд ли найдется. Максимилиан друг, но о Таис с ним не поговорить, как и с Сергеем Загорянским. Вот и вышло — Шкурятин ему ближе всех и дальше тоже… кажется, на Урале? Но в столице бывает, сам писал об этом.

Что сделает первым числом, прибыв в Петербург, Костя даже не представлял себе, да пока особо об этом и не задумывался. К отцу — само собой, а дальше видно будет. Но перекраивать свои планы с учетом недостатка денег он не собирался ни в коем разе. Просто знал, был уверен — без них не вернется. Как это случится, какой ценой, какими методами — не так важно. Просто случится.

Как и относительно Таис, здесь также решение было им уже принято и также оно не подлежало сомнению. Ничьему.

Костя решил вопрос со своим отъездом.

Вначале думал, что возникнут сложности и упреки в связи с обязанностями, взятыми им на себя. Потом мысленно бросился в другую крайность и заранее расстроился — вдруг его отъезду только обрадуются? До сих пор назначение молодого адмирала как-нибудь ощутимо на делах Черноморского флота не сказалось. Разве что офицеры от души порадовались сокращению расходов на обмундирование да разгрузил немного Михаила Петровича, вызвав этим искреннюю благодарность его жены. Остальное требовало времени, а теперь, в связи с последними трудностями и вовсе пребывало под вопросом.

Однако же разговор по поводу его отъезда получился предельно серьезным и даже напряженным. Удивительно и то, что в этот раз к осторожности призывал уже не столько Корнилов, сколько Лазарев:

— А не к чертям водяным все это послать бы?! Со временем все как-то устроится, я так и не верю в эти ваши… сроки, Константин Николаевич. К чему эта поездка? В вас не достанет той разумности, что была во мне в свое время — ее дают годы опыта, а вот юношеской прыти и задора порядком… и даже с лишком имеется. Порой нужно действовать тонко, выйдет дольше, но вернее. Вы же там кинетесь шашкой рубить? — резко выдавал свои мысли вице-адмирал, периодически стуча ребром ладони по столу.

— Шашкой… хотелось бы! — встал Костя и сразу же сел опять: — Обещаю не действовать сгоряча. Обязательно стану советоваться — с отцом, братом и Алексеем Федоровичем. Орлов как раз не любитель махать шашкой. Знатный хитрец и проныра.

— Вот и учитесь жизни у людей разумных, — ворчал расстроенный Лазарев, а Костя чуть растерянно улыбался, еще не совсем веря, но уже подозревая, что тот не столько расстроен отъездом подчиненного, сколько беспокоится о нем.

Возник и еще один вопрос, задал его Корнилов:

— Отчего вы не желаете пройти по морю до Николаева? Сухой путь оттуда до Киева значительно короче, нежели от Симферополя. Время в пути желательно сократить до самого краткого еще и ввиду распространения индийской холеры — она уже лютует в Закавказье. Мы-то примем меры, но на суше карантинный барьер то ли невозможен, то ли непозволительно опоздал. Зараза уже близится говорят к Ставропольскому краю.

— Мой путь противоположен, а почему я выбрал его… позвольте, объясню этот момент как-нибудь потом, Владимир Алексеевич? Но так надо, свое путешествие хочу начать именно что с Симферополя, — решительно начал Костя и сразу порозовел под понимающим мужским взглядом: — Не в сердечных привязанностях дело — всё исключительно в интересах одного прожекта. Какого именно, доложить пока не готов.

Дальше нужно было решить вопрос с Ахтырцевым. Наедине.

— Я знаю ваши личные обстоятельства, как и ответственное отношение к службе, Виктор Арсеньевич, а потому даю вам выбор, и он вот каков: в первом случае вы остаетесь здесь, венчаетесь с Надеждой Осиповной и продолжаете службу, вернувшись в Симферополь. Крымский губернатор весьма высокого мнения о вас, да и моя протекция что-то значит, а я никогда не оставлю вас ею. Второй случай — сейчас вы заказываете три пары морской формы с капитан-лейтенантскими эполетами. Приказ о вашем командировании отменится, следующий же — о переводе на флотскую службу, как и военно-морской кортик, я торжественно вручу вам по обратному прибытию в Севастополь. Неплохо то и другое, не так ли? — всматривался Константин в выражение лица Ахтырцева, но обнаружил там лишь предельное внимание и работу мысли.

Но затем мужчина медленно кивнул.

— Понимаю. И готов убыть с вами, даже если поездка эта окажется весьма длительной. Наденька, уверен, готова ждать меня сколь угодно долго.

— Не настолько долго, но… все верно — сам не знаю, как со всем этим затянется, — вздохнул молодой адмирал, — только дорога в оба конца, и та отнимет невыносимо много времени. Я дорожу вами, но уверен, что как-нибудь… как-нибудь справлюсь и сам. Дальнейшая же служба рядом со мной будет происходить в том же сумасшедшем режиме, Виктор Арсеньевич. Как вы видите при этом свою семейную жизнь? Не отвечайте сейчас, подумайте, посоветуйтесь с невестой, но ответ нужен мне уже завтра. С благословением отца Иннокентия выехать я намерен сразу же после Пасхи. Частным порядком и в гражданской одежде.

До Симферополя мужчины добрались через Ялту, по морю получилось и приятно, и быстро. В попутчики к адмиралу и его адъютанту еще срочно напросился капитан-лейтенант Боталин. Вначале Костя подозревал в этом происки «нянек» — Корнилова и Лазарева, потому что Алексей Боталин слыл известным на флоте мастером кулачного боя и был человеком здоровенного роста и исключительной силы. Однако потом выяснилось, что причиной его поездки действительно стало известие о тяжелом состоянии матери, жившей где-то возле Житомира. Мужчина беспокоился о ней и, хотя и не молчал все время, занятным и общительным попутчиком назвать его вначале пути было нельзя. Но затем любопытную тему для разговоров, а с ней и занятие всем им подкинул Пестель.

Кроме служебной дорожной кареты, кучера и вооруженного охранника рядом с ним на козлах, он предоставил своим гостям и еще кое-что.

— Прошу взглянуть, господа — новинка… — после сытного обеда под отцветшими уже миндальными деревьями выложил он на стол непривычного вида пистолет с рифленым утолщением на корпусе.

— Не такая и новинка… позвольте не согласиться, Владимир Иванович, — оживился Костя, — в тридцать пятом году Сэмюэл Кольт получил патент на сие изобретение, а в следующем уже начал его производство в САСШ. В сорок втором, кажется, группа наших военных моряков посетила его фабрику и приобрела… да — тогда это была еще новинка, я согласен.

— Однако же… — лукаво улыбался Пестель, — здесь мы имеем первое производство Тульского оружейного завода и потому, смею настаивать, Константин Николаевич, таки новинку. Десяток экземпляров достались мне по личному знакомству. Вещь изрядная… удовлетворительная точность на 120 шагах, но речь пока идет об условной характеристике.

— Понимаю… ее оценивают, испытав целую партию оружия, когда выпуск идет уже массово, вы же судите по десяти экземплярам. Пока только «пристрелочная» партия, насколько я понимаю? Русский Кольт… на самом деле? — ласково гладил вороненую сталь Константин.

— Именно, что русский — некий мастер Жижин не просто скопировал в лоб американскую конструкцию, но и внес ряд новшеств, направленных на удобство использования. Полагаю, дальше речь о пистолете-револьвере пойдет, как о личном офицерском оружии.

— Неплохо бы… вы позволите разобрать данный экземпляр?

Дальше весь вечер был посвящен револьверу Кольта — его устройству, случаям, при которых он мог быть полезен и перспективах его использования в будущем.

Выехали ранним утром находясь в полусонном состоянии, поскольку почти всю ночь собирали и вновь разбирали мужскую игрушку, обсуждая каждую ее деталь и до хрипа споря о возможности создания револьверных ружей.

Будучи невыспавшимися и уставшими, однако же все трое остались довольными донельзя, став обладателями тех самых русских кольтов. Остальное ерунда — отоспались в дороге, почти сразу отключившись от внешнего мира. Причем Боталин периодически вздрагивал, просыпаясь и ощупывая мощной ручищей свой подарок, веря и не веря своему счастью — оказался в нужное время в нужном месте. Случайность. Приятная. Ласково огладив револьвер, засыпал опять.

Путь от Симферополя до Киева занял долгих десять дней. Сроки эти можно было бы сжать, но путешественники делали обязательные остановки на ночь в дорожных гостиных домах — гнать, сменяя коней, наподобие фельдъегерской почты, не стали. К тому же, чем дальше от Крыма, тем более оживленным и даже тесным становился тракт.

До Херсона ехали степью.

Впервые увидев этой весной миндальную кипень на окружающих Севастополь холмах, Костя решил было, что прекраснее этого цветения просто нет. Начавшись, когда в глубоких лощинах еще лежал снег, оно продолжалось почти целый месяц и это правда было удивительное по красоте зрелище.

Но следом зацвели абрикосы и персики, а дальше и глицинии, оплетавшие арки, а то и небольшие ротонды возле городских особняков. Костя искренне жалел, что всего этого не видит Таис, и невозможно разделить с ней свои восторги… хотя почему — нет? И он опять писал ей, от всего сердца надеясь, что именно это письмо будет прочитано. Рассказывал о весенних красотах, здешней сезонной моде на пикники и долгие прогулки меж цветущих деревьев. Тогда бело-розовые холмы над морем и вправду казались ему почти венцом божьего творения.

Но вот в дороге открылись виды цветущей степи с желто-красной россыпью диких тюльпанов по зеленому... А в какой-то раз Костя даже попросил остановиться — необходимо было понять… Оказалось, что это уже дикие пионы — алые, как кровь и с цветком раза в два крупнее тюльпана. Еще дальше он заметил, что на фоне свежей зелени что-то будто слабо голубеет. Оказалось, там набирал бутоны дикий лен, чтобы зацвести к началу лета.

— Раскроется и синё-то все станет — чисто тебе небо на землю опрокинулось, — с готовностью объяснял изумительные картины кучер.

В Херсоне переправились с каретой через Днепр — довольно широкую в этом месте реку. Город, губернатором которого до своего назначения в Крым был Пестель, оказался неплох. Но и разочарование было… Ранее самый первый центр торговли и кораблестроения на Черном море, сейчас Херсон строил лишь малые речные торговые суда и уже потерял свое значение. Разговорившись с человеком, руководившем переправой, Костя поинтересовался:

— Если ранее, как вы утверждаете, здесь принимали морские корабли и бурно торговали, то почему сейчас нельзя частью перенести сюда хлебную торговлю, чтобы разгрузить, к примеру, ту же Одессу?

— То раньше, а на сегодня посадка у груженых зерном морских судов больно сильная, господин хороший, — причмокнул с сожалением мужчина, — углубить бы русло к Днепровскому лиману, да только громадные это денжищи. Да и со временем опять ведь намоет косы, как и было. Хорош проход есть близ Очакова к Николаеву. К нам же последнее время больно мелко для морского хода.

Как и в устье Дуная — вспоминал Костя спуск по реке из Белграда и похожие пояснения измаильского инженера.

Переправлялись через реку посредством парома на канатной тяге. Рядом сновали широкие лодки без мостика — так называемые «гиляры». На них также перевозили людей и грузы. Рядом с переправой тихо истлевал у берега, доживая свой век, колесный пароходик старинного вида. Говорливый начальник переправы рассказал, что построен он был еще в 23 году в имении князя Воронцова где-то под Киевом. Долго буксировал барки в верхнем течении реки, а со временем был переведен через днепровские пороги в Херсон. Отработав еще какое-то время, так здесь и остался.

За Херсоном опять широко раскинулись степи, еще через день пути уверенно и полностью перешедшие в обработанные поля.

Везде на них работали люди. Сновали, как муравьи, готовясь к посевам или уже высевая хлеба. Лошади или же крепкие волы с огромными острыми рогами тащили за собой плуги, направляемые мужиками в соломенных брылях, закатанных до колен просторных штанах и рубахах из беленого полотна. Босые ноги пахарей грузли в пышной земле. Черная, исходящая горячим паром пашня за их спиной мигом покрывалась галдящими птицами…

С каждым днем становилось все жарче, будто они не к северу поднимались, а спускались к экватору. Даже в Крыму еще не наблюдалось такой изнуряющей жары… видимо по той причине, что остывшее за зиму море все еще отдавало прохладу.

Мужчины в карете давно сняли сюртуки и шейные ленты, по умолчанию оставив за ее бортом субординацию и так же дружно забыв на время о правилах приличия. Виды распаханных полей вскоре наскучили, молчание утомляло, поэтому во второй половине пути много говорили. В том числе обсуждали возможность постройки железной дороги.

Видел это чудесное достижение техники и даже пользовался им только один из них — Константин, поэтому рассказ его звучал авторитетно и веско. Кроме этого, он показал спутникам рисунки Максимилиана — внутреннее устройство и даже убранство будущего пассажирского вагона. В этих рисунках не было ничего общего с тесными германскими каретами, как бы соединенными между собой. Скорее — длинный зал с узким проходом, разделенный на четыре отдельных отсека. А в них мягкие диваны, столики и уборные с гардеробом. Окна в полстены, зеркала, богатые шторы и ковры, полностью укрывающие пол.

Мужчины с интересом рассматривали рисунки, обсуждая их и живо представляя, как оно могло бы…

Затем затеяли играть в карты на револьверные патроны. Почти всегда, посмеиваясь, победителем выходил Ахтырцев, не плутуя и не жульничая при этом. Талант, однако… Обсудили, к слову, и различные таланты. К примеру, выдающиеся способности некого боцмана Вершинина, послушать которого моряки ходили, как в губернских городах ходят слушать оперу. Если учесть, что материться на парусном флоте как кому заблагорассудиться было не принято и брань была возведена в ранг подлинного искусства, мастером этого дела он был знатным. Впрочем, ценители также были на должном уровне — малейшую фальшь в «малом загибе Петра Великого» распознавали сразу же. Впрочем, в Кронштадте имелся конкурент Вершинину, осиливший так называемый "большой загиб", состоящий аж из трехсот выражений.

— Нашему боцману просто дыхания не хватает, — яро защищал сослуживца Боталин.

С ним согласились — кроме того, что произносился «загиб» вдохновенно, как длинный поэтический монолог, в искусстве овладения им была еще одна существенная особенность. Проговаривать его следовало исключительно на едином выдохе, а потому, овладев «малым», не все были способны овладеть и «большим загибом», так как попросту не хватало объема легких.

Обсуждали подобную тему свободно — по происхождению в «загибах» не было ничего непристойного и кощунственного.

— Вероятнее всего, подобные словеса восходят к магическим формулам, направленным против нечистой силы. По сути своей, это ведь проклятия в адрес дьявола? — предположил Боталин и с ним опять охотно согласились.

Участвуя в разговорах, Костя не переставал наблюдать и откладывать в памяти все, что видел важного и существенного — собственно, ради чего и была затеяна длительная сухопутная поездка. Дело в том, что его не оставляли мысли о железной дороге.

В конце каждого дня после ужина и при свечах путешественники сверяли пройденный маршрут и изучали предстоящий назавтра путь по карте-десятиверстке, созданной еще под руководством генерал-лейтенанта Шуберта. Пачку этих карт прихватил с собой Ахтырцев по приказу Константина. Причина? Им предполагалось, что, как и в Крыму, новые дороги всегда строятся на месте старых, исторически сложившихся и наезженных — в том числе и будущая железная. Хотелось лично изучить предполагаемый маршрут, чтобы смочь обсудить его в деталях, если придется — состояние грунтов, мосты, мостки, высоты, города, села…

— Крайне разочарован, господа... В случае военных действий по ней невозможно будет ориентироваться — здесь отражены не все топографические подробности местности, даже довольно выдающиеся. К примеру, с реки мы взбирались на тот холм, помните? А где он здесь? — разочарованно отложил очередную карту Ахтырцев. В сухопутном офицерском училище, где он учился профессии, военная топография была одним из обязательных к изучению предметов.

— Насколько мне известно, директором Военно-Топографического Депо сейчас назначен генерал-майор Тучков. Гравирование карт Шуберта прекращено и вскоре появятся более подробные… карты Тучкова? — предположил Костя, однако же расстроенно размышляя о том, что даже в случае, если получится… маршрут железной дороги предъявить будущим строителям будет невозможно. Требуется дополнительная топографическая съемка с учетом особенностей прокладки именно что — железной дороги. Все опять усложнялось. Усложнялось, дорожало и потому опять откладывалось на неопределенное время.

На подъезде к Черкассам, все так же посмеиваясь, весь свой патронный выигрыш Ахтырцев честно поделил натрое. Здесь же вскоре распрощались с капитан-лейтенантом Боталиным, пожелав крепкого здоровья его матушке.

В самом Киеве Костя с Ахтырцевым аккуратно расспросили местного жителя по поводу распространения в городе болезней. В результате сняли на пару дней небольшой гостиный дом в четыре комнаты в верхней части города недалеко от Андреевой горы. Карету с кучером сразу же отпустили обратно, наградив его и охранника за старания.

— Виктор Арсеньевич, Киев безопасен и очень даже неплох в новой своей части, как мы с вами успели заметить, да и поклониться его святыням дело благое, — заметил Константин, — но задерживаться здесь я никак не планировал. Вы можете строить свои планы на этот день, я же намерен немедленно посетить Главу юго-западного края.

— Тогда и я с вами, Константин Николаевич. О Дмитрии Гавриловиче весьма наслышан еще от Владимира Ивановича и рад буду этому знакомству.

— Не просветите ли тогда и меня о подробностях его личности? Знаю только то, что господин Бибиков из весьма знатной семьи и женился когда-то на первой красавице, штабс-капитанский чин получил за геройские действия при Бородино, где потерял левую руку, оторванную ядром. Степень императорского доверия к нему знаменуется в том числе генерал-адъютантским званием... но это и все. Хотелось бы знать больше об этом человеке, но не сей миг, конечно — нам с вами следует привести себя в порядок, а еще найти где здесь можно безопасно поесть, — доставал Константин из огромного чемодана свежую одежду.

— Кажется… Екатерина Александровна. Жена господина генерал-лейтенанта Бибикова уже почила в Бозе, но да — будто бы действительно была в свое время одной из первых красавиц Москвы. Тогда постучусь к вам через полчаса, Константин Николаевич? — вытащив из нагрудного кармана брегет, взглянул на время Ахтырцев.

Принимая ванну и переодеваясь в чистую одежду, Костя поймал себя на том, что чувствует муторное какое-то беспокойство. Тема холеры, поднятая еще в Севастополе, подробно оговаривалась и в пути — с полным пониманием всей опасности, происходящей от этой болезни. И вот теперь слова Ахтырцева о смерти женщины — молодой и красивой когда-то женщины, жены… — все это легло на душу не самым приятным образом.

Угроза существовала на самом деле и немалая — страшная болезнь пришла с Индии, пройдя Азию и на российских рубежах останавливаться похоже не собиралась. Как далеко она пойдет, каких земель коснется и насколько страшен будет ее путь, еще неизвестно… как и причины возникновения, и действенные способы лечения. Но память еще хранила последствия эпидемии 30–31 годов, унесшей почти четверть миллиона жизней россиян.

Все эти страхи и опасения вдруг оказались связаны в его мыслях с Таис — неведомым и в то же время вполне предсказуемым образом. Получается… ни за одно человеческое существо Константин не боялся так, как сейчас за нее, если первым его страхом стал страх за эту женщину. Уговаривая сам себя, он приводил вполне разумные доводы в пользу ее безопасности. И впервые радовался тому, что она так далеко отсюда.

*** Третья холерная пандемия длилась с 1846 по 1860 годы и затронула почти всю Европу, кроме того впервые распространилась на Северную Африку и Америку.

— Днепр годен к судоходству не на всем своем протяжении, а только отдельными участками — крайне порожист, к сожалению. Раньше перебивались так называемыми волоками, что в наше время вопрос уже не решит, — деловито рассуждал Бибиков, неспешно промакивая лоб с высокими залысинами белоснежным платком.

Длинные ухоженные бакенбарды, идеально прямой нос и лихо подкрученные кончики усов; живые темные глаза, черные брови с изломом и привычно уже упрямо поджатая нижняя губа — красивое лицо мужчины в возрасте около или чуть больше пятидесяти лет. Константину импонировала внешность этого человека, но к его тону и манере держаться — подчеркнуто просто, буквально по-солдафонски, понадобилось время привыкнуть. Хотя… говорил он по делу, как и принято у потомственных военных, без угодничества и излишней предупредительности, что примиряло со всем остальным.

— Вид и правда удивителен, благодарю вас, Дмитрий Гаврилович, — так же вытер влажный лоб Костя, останавливаясь, с удовольствием подставляя лицо речному ветру и жадно вбирая взглядом простор, раскинувшийся внизу. Да, это действительно того стоило, даже если пришлось карабкаться еще и по лестнице на гору. Удобной лестнице, но жара сейчас стояла буквально адова. Прибыв на службу в Севастополь по осени, Костя еще не успел привыкнуть к... вот такому. Слов не было!

Под конец показательной поездки по Киеву хозяин города предложил Константину заехать и взять одежду, чтобы потом переодеться перед ужином. Получалось удобно — экскурсия закончилась краткой молитвой у развалин легендарной Десятинной церкви, в бывшем центре древнего Киева — детинце на Старокиевской горе. Новая церковь, воздвигнутая здесь же, была хороша, но ни в какое сравнение с Андреевской, созданной по проекту знаменитого Растрелли, не шла. Златоверхий Михайловский монастырь, Десятинная, Андреевская… почти рядом с ними как раз и сняли они с Ахтырцевым домик — в самом верху Андреевского спуска.

Вместе с киевским губернатором Константин стоял на смотровой площадке, ограниченной белыми столбиками фигурного парапета. За ними резко падал вниз обрыв, весь поросший кустарниками и деревьями, их вершины виднелись где-то там — далеко внизу. За спиной мужчин возвышалась бело-голубая свеча Андреевской церкви, увенчанная золотыми огоньками православных крестов — потрясающей красоты сооружение. И вид от его подножия открывался изумительный — дух захватило.

Обрывистый берег подпирала собой синяя лента Днепра, поделенного в этом месте надвое большим островом. Как и берег слева внизу, тот был плотно застроен невысокими строениями ремесленно-торгового Подола. Кое-где над ними возвышались белые стены небольших церквей, стремились вниз по склону ручьи узких улочек, сновали по воде лодки и баржи. Далеко за рекой, казалось, что до самого горизонта простирались леса. Вверх по течению виднелась тонкая ниточка первого киевского моста через Днепр — цепного, названного Николаевским и уже осмотренного ими ранее. Как и красный корпус Киевского университета и Институт благородных девиц. Как и городские улицы, тоже устроенные уже при Бибикове — Бульварная, Крещатицкая, Фундуклеевская, Владимирская…

Новые улицы простирались в ширину не менее, чем на 17 саженей (*35 м). По обе стороны — домики простецкого вида и только кое-где уже поднимались настоящие городские постройки. Позади губернаторского экипажа цокали копыта конной охраны — два казака в седлах.

— Зачем вы задумали улицы настолько широкими, Дмитрий Гаврилович? — недоумевал Константин, впервые увидев выложенное брусчаткой изрядное пространство.

— А чтобы баррикад не строили, — просто ответил тот.

— Полагаете, и такое возможно?

— Отчего же — нет? У меня здесь, Константин Николаевич, с благословения императора идет своя маленькая война, — спокойно доложил Бибиков, — нельзя ручаться за будущее спокойствие этого края и его безопасность доколе положение крестьян не будет улучшено и обеспечено мерами, исходящими от верховной власти… и меня, стало быть, в том числе. Оно весьма плачевно и ныне… было же просто невыносимо до того, как я взялся добиваться четкой регламентации требований Манифеста о трехдневной барщине, провозглашенного в свое время еще государем нашим Павлом Петровичем. Разработал инвентарные правила, нормирующие отношения крестьян и помещиков... помещиков польского происхождения в основном, вы знаете это? Киев по сути своей до меня был еще одной польской столицею. В Университете сейчас (временно конечно же) на всех курсах обучается всего около сорока студентов. Остальные — поляки, периодически учиняющие политические беспорядки, были мною отчислены. Я, знаете ли, еще и попечитель Киевского учебного округа, так что право имею. А более шестидесяти тысяч так называемых польских дворян — гоноровой шляхты… звания дворянского мною и вовсе лишены. Так что да — у меня здесь своя маленькая война, — в процессе рассказа решительно похлопывал Бибиков по своему колену правой рукой, на которой недоставало двух пальцев. Рукав сюртука на левой был подвернут на уровне локтя — вечное напоминание о битве при Бородино.

— Простите, но каким именно образом они были лишены дворянства? — потрясенно уточнил Константин, совершенно уже не обращая внимания за проплывающий мимо город. Коляску тихо пошатывало на брусчатке… в голове не укладывались размеры самочинства этого человека. Не хотелось бы... его боевые раны внушали уважение, но разум требовал соответствия согласно понятию Великого князя об элементарном порядке.

— На вполне законном основании — не смогли предоставить документы, подтверждающие дворянский статус, а потому и перешли в простое податное сословие, — сразу и успокоил его Бибиков, скупо улыбнувшись с пониманием:

— Студенты же из польского шляхетства и вовсе краев не видели, а Киевский университет был не менее польским, нежели варшавский либо виленский. Действуя… согласен — жестковато, я упредил, надеюсь, как раз-таки строительство тех самых баррикад, пускай и зовут теперь исключительно «одноруким», пускай и боятся. Пришел учиться — учись… в кабаках пляши, картежничай, ухаживай, но политическим непотребством заниматься — увольте… не в моем городе! И чиновников, позволю себе заметить, я всех уволил, только вступив в должность… не считающих Россию своим отечеством. Католическое духовенство лишил права поземельного владения. Таким образом и мерами я и Киев полагаю сделать обратно — городом русским, а никак не польским либо каким-то еще. Методы мои грубы, но определяются срочностью поставленной задачи и ничем иным. Розгами воспитан — розгами и правлю, где государем поставлен. А мне и простительно — от Чингизидов произошли, из дикой Орды...

Проехав всю Крещатицкую улицу — тоже непомерно широкую и выслушав жалобы хозяина на каштаны, что так и не смогли здесь прижиться — «пришлось тополями садить, да только я не отступлюсь», далее поехали смотреть цепной мост…

— Впечатлен вашими усилиями и огромным желанием улучшить этот город, Дмитрий Гаврилович. Возможно вас заинтересует отмостка улиц асфальтом по подобию французских. Сам я еще не видел, но собираюсь побывать в Керчи — там и еще в Одессе таким образом уже вымощено несколько улиц и их очень хвалят. Карл Иванович Бюрно... возможно, вы слышали о таком? Военный инженер, он выстроил в Керчи первый наш асфальтовый завод, сейчас же занимается совершенствованием севастопольских укреплений... присылайте своего человека. А лучше сами, может с семьей к морю... — совмещал Костя во время экскурсионной поездки по городу приятное с полезным.

Пристыженный Ахтырцев сидел в коляске молча и держался потом все время позади. Познакомившись с вполне здравствующей супругой Бибикова — как оказалось, Софией Сергеевной, а не Екатериной Александровной и получив от нее приглашение на семейный ужин, лейтенант сник.

— Бросьте вы, Виктор Арсеньевич, — тихо заметил Константин, — относитесь к подобному проще. Человек неспособен знать все на свете, а вы даже не оконфузились, только нечаянно ввели меня в заблуждение.

— Что в принципе непростительно, — задушено шептал Ахтырцев.

— Непростительно было бы выразить соболезнование генерал-губернатору по известному поводу, — широко улыбался Костя, — вот это был бы настоящий конфуз. Бросьте… наоборот — я чувствую сейчас радостное облегчение. Пускай бы все в моей… нашей с вами жизни решалось подобным же образом.

— О чем вы сейчас, Константин Николаевич? — продолжал мучительно краснеть адъютант.

— Она жива и это главное, — шепнул и в самом деле непонятно чему радуясь Костя.

К слову, той самой московской красавицей и Екатериной Александровной оказалась мать Софии Бибиковой. Когда это выяснилось, Ахтарцев слегка воспрял, перестав совсем уж сомневаться в своей памяти.

Сама Софья Сергеевна была красива, как и мать в свое время, пускай уже и пребывала в осеннем возрасте. Вот только красота ее была слегка… неподвижной, застывшей что ли? Будто не совсем живой, как в скульптуре. Зато старшая дочь ее — тоже София, была воистину прелестна, будто оживший цветок. Двадцати лет, в легком белом платье и с тонкими музыкальными пальцами, серебристым смехом... прелесть, что за девица.

Резиденция генерал-губернатора не поразила гостей своей роскошью ни снаружи, ни внутри, хотя особняк выглядел весьма презентабельно. Располагался он на месте древнего «княжьего посада», на очередной днепровской круче с видом на глубочайшую лощину между высокими холмами и гладь реки, видневшуюся краешком меж ними. Красивое место, но на каком-то... тонком уровне чувствовалось, что не совсем свой дом все-таки, а временное жилище.

За время ужина на открытой террасе Костя совсем ожил после непомерно жаркого дня. Шутил, делился впечатлениями, вовлекая в разговор и сдержанного Ахтырцева, вежливо и с удовольствием ухаживал за столом за прелестной Софией Дмитриевной. Ветерок с далекого левого берега приятно овевал лицо и шевелил девичьи локоны, легкие занавеси и края кружевной скатерти. Хорошо было... волосы больше не липли противно ко лбу, пот не застил глаз — гостям дали возможность вымыться и отдохнуть перед ужином, сменить рубашки на свежие. Ожив таким образом, слегка отвлекшись и уже насытившись, Костя вспомнил... и решил срочно ввернуть живо интересующую его тему — еврейскую. Как военный губернатор, Бибиков просто обязан был знать все, касаемо рекрутской повинности. И еврейских миллионщиков.

Когда мужчины дружно встали из-за стола и ушли в «курительную беседку», Костя и задал свои вопросы. Уединенность, казалось, должна была только способствовать откровенности. Солнце уже садилось, но виноградные листья еще давали благословенную тень. Со стороны дома, из открытого настежь и затянутого тонкой кисеей окна донеслись звуки рояля… Костя настойчиво смотрел на Бибикова.

— Миллионщики, Константин Николаевич? — вздохнув, задумался тот: — Таковых здесь не знаю. Пара банков, принадлежащих евреям, есть, но управляющими в них русские люди. По той простой причине, что находиться в городе более двух дней никому из еврейского сословия не положено.

— И в чем же причина такой… причины? — вежливо поинтересовался Костя.

— Фанатики, — отрезал губернатор, — фанатики, преднамеренно отчуждающиеся от христианского населения. Желают полной обособленности? Что же… получите. Черта оседлости еврейства была вынесена мною за пределы города. Заодно исключена возможность эксплуатации местных православных.

— Каким именно образом?

— Любым, Ваше высочество, — отрезал Бибиков, — любым из возможных.

Что за?.. Дают работу? Так это благо, не хочешь — не берись.

Помолчав и пару раз затянувшись дымом с ароматом сушеной вишни, Костя выдохнул:

— Так что относительно рекрутского призыва?

— Не позволяю ли я себе самоуправства и здесь? — опять же понимающе кивнул губернатор, — вы для себя спрашиваете, Константин Николаевич, или же уполномочены проверкой? Так меня огромное число раз проверяли — когда по срокам положено и отдельным порядком… по кляузам. Взятки мол беру, но не сам, а через казначея.

— А вы не берете их, Дмитрий Гаврилович? — спокойно поинтересовался Костя, — интересуюсь я только для себя, чтобы составить собственное мнение.

— Собственное мнение, это прекрасно — у меня оно всегда есть. А нет — добиваюсь его, как вы вот… простите уж, Константин Николаевич, — задымил с удвоенной силой губернатор, — а взятки я беру — зачем же врать? Сад вот задумал Ботанический и работы там уже начаты… совсем рядом здесь. Да и кроме него куча прожектов, на которое государство денег ну никак не даст, хоть ты на колени встань.

— Нет их на ерунду? — тихо уточнил Великий князь.

— Возможно, — так же спокойно отвечал Бибиков, — возможно и ерунда. И Киев можно бы оставить деревянным либо в мазанках. С привычными тополями вместо французских каштанов. Без моста и фонтана, не разобрав столетние завалы Десятинной церкви и не вымостив улицу на месте Козьего болота. Возможно… Но я решил иначе и средства изымаю, как умею. Дают, значит лишнее у них.

— Не смею осуждать, если только это правда.

— Приданое жены и семейные капиталы позволяют мне жить… в неистовой роскоши, Константин Николаевич. Воровать, рискуя честью, при таком раскладе просто нет смысла.

— Согласен… — задумчиво заключил Константин, невольно проводя параллель со своими железнодорожными планами: — Вернемся к рекрутскому набору?

— Здесь у меня безо всякой отсебятины, все согласно закону — рекрутскую повинность евреям назначают согласно норме: десять голов с каждой тысячи человек. Раз в год.

— Когда с иных вероисповеданий — семь человек и раз в два года? — пристально смотрел на него Костя, — понятно… Не знал, не интересовался такими вещами до этого времени. А что касаемо возраста призыва?

— С двенадцати лет. Евреев призывают с двенадцати до восемнадцати лет. Совершеннолетних определяют сразу же на службу, а малолетних в школы кантонистов для приготовления к военной службе.

— Годы пребывания там зачисляются в срок двадцатипятилетней службы? — ровно уточнил Константин.

— Нет, эти годы не входят в срок службы.

— Странно, — скрипнул зубами Великий князь, — как-то это странно, однако... А как и кем ведется отбор рекрутов?

— Насколько мне известно, все, как обычно — на усмотрение местных органов управления… их кагалов в этом случае.

— Как-то раз… — мучительно соображал Костя, как преподнести. И решил спросить прямо: — Было — слышал: брали и десятилетних.

— Возможно и такое, — равнодушно согласился Бибиков, — брали то, что дают. У большинства детей нет документов, потому нередко в кантонисты отдают и семи-восьмилетних — сирот, сыновей вдов, бедняков и «смутьянов», чем-то не угодным старшинам. Меж ними — своими, даже появился новый промысел — «хаперс», «ловчики», «хапуны», которые похищают детей для сдачи в рекруты. А случается — матери собственноручно отрубают детям пальцы либо еще как калечат, делая их непригодными для царской службы.

— Позорные, преступные явления… неоднозначное отношение и у вас к этому делу. Так ведь, Дмитрий Гаврилович?! — глубоко затянувшись последний раз, выбросил окурок Константин. В глазах на миг потемнело — не то от курева, не то от бешенства. Рядом коротко выдохнул Ахтырцев.

— Я человек военный, Ваше высочество, и привык точно исполнять приказы. Особое мое отношение не имеет здесь никакого значения, даже будь оно, но его нет.

— Хорошо… вы правы, а я погорячился. Но здесь же явно наблюдается неравенство. Такие вещи не могут не вызвать недовольства, а с ним и последствий… любых. Широкие улицы не просто так? В чем, вы полагаете, причина отличных условий призыва? Что имеет от этого империя?

Губернатор задумался. Молчал долго. Слишком.

— Все сказанное здесь останется меж нами — даю слово, — сказал уже в темноту Константин.

А стемнело как-то стремительно. Живя на севере, он никогда не видел настолько яркого перехода от дня к ночи. Раз… и будто задули свечу! Хотя ладно — пламя ее еще слегка трепыхалось короткое время… но вот уже полная темнота, не решишься ногой ступить — просто не видать куда.

— Полагаю, все дело в вероисповедании. Его свобода оговаривается государевым указом отдельно, но…

— Но…

— Но офицеров и унтеров, опекающих детей, поощряют всеми мерами…

— Ясно! — выдохнул Костя, — не продолжайте, я уже понял — детей легче склонить к обращению в православие. А скажите еще — выкрестам полагаются какие-то преференции? Их жизнь и служба становятся потом существенно легче?

— Они становятся равны прочим, — прозвучало из темноты, — сейчас зажгу свечу…

— То есть… и не особо, так ведь? — нервно хохотнул Костя, — тогда остается только представить, какими методами достигаются результаты. А поощряют всеми мерами — это ведь и деньгами? Ну да — что это я, все и так ясно… Шесть лет? Полагаю, за шесть лет сменить веру соглашаются все.

— Статистики нет, но думаю да — почти все, — ровно согласился губернатор, — возможно все это очень разумно, Константин Николаевич. В своих общинах они часто и языка-то русского не знают.

— Дети? До какой-то поры — безусловно. Как и татары, как и чухонцы… Благодарю вас, Дмитрий Гаврилович. Полагаю, что не имеет смысла интересоваться, какие именно семьи освобождаются от призыва, — вспомнил он мастера-шлюпочника. Понятно было и так — купцы, банкиры, ценные мастера и обязательно старшие этих… как их — кагалов?

— В том числе учащиеся казенных училищ, — будто прочел его мысли Бибиков.

— Только на время учебы полагаю, — вздохнул Костя и резко прищурился — слабый свет свечи резанул по глазам: — Черт! Простите, господа… ох и темны ночи в ваших владениях, господин генерал-губернатор, — попытался он слегка сбавить тон разговора.

— Есть такое. Благодарю вас за визит, рад был быть полезным, — слегка склонил голову хозяин, — приглашаю вас отдохнуть после долгого дня, Константин Николаевич, Виктор Арсеньевич. Уже и комнаты для вас приготовлены. Смысла ехать через весь город к гостиному дому не вижу, но… все на ваше усмотрение. Сопровождающих предоставлю, если надумаете, но София Сергеевна будет рада накормить вас завтраком — уже распорядилась, — взял Бибиков в руку свечу, поднял ее чуть выше...

С ней окружающая ночь стала и вовсе непроглядной. На теплый свет полетели какие-то мошки, возникая в воздухе вдруг и будто ниоткуда. Из открытой беседки быстро улетучился запах табака и потянуло ночной свежестью, а еще будто какими-то цветами… Сделав последний пассаж, рояль в доме умолк.

— Софья Дмитриевна прекрасно музицирует, Шуберт в ее исполнении идеален и… я благодарю вас, Дмитрий Гаврилович! С удовольствием воспользуемся гостеприимством вашей семьи. Не так ли, Виктор Арсеньевич?

— Согласен. И благодарен…

На следующий день в дорогу собрались прямо с обеда, посмотрев-таки перед этим как закладывают будущий Ботанический сад.

— Здесь будут расти и каштаны, обязательно, — обещал губернатор, оглядываясь вокруг: — Только сорт нужен другой… возможно, с несъедобными плодами. Но разве же в них красота?

А еще обещал уже у кареты, провожая гостей и крепко пожимая руку гостю:

— Сделаю. Обещаю, Константин Николаевич — будто невзначай, элегантно и тонко… вот только продумаю все, как следует. Знать будем только вы и я — клянусь честью, — и четко склонил густо седеющую уже голову.

Сразу за городом потянулась роща, следом глухая пуща… дальше открылись черные поля, пошли светлые мазанки и соломенные крыши села… опять поля, леса…

— Вы видимо расстроены, — не выдержал молчания Ахтырцев.

— Есть такое. Но сам толком не пойму — чем именно, — тоскливо согласился Костя.

Передумал за это время столько всего… Вспомнилась Таис с ее «помогут лишь за возможность их детям быть допущенными когда-нибудь в общество». Ха! Трижда "ха". Милая Таис… она так же далека от настоящей жизни, как до некоторых пор был он сам.

Дело не в признании света, не в суете и мишуре. Хотя для мадам Юлии Михайловны — возможно… но здесь все гораздо глубже. И хуже. А почему — не понять так сразу. Жаль детей? Возможно, если бы он увидел их, проникся… но нет. Тогда жалеть нужно всех подряд — жизнь сама по себе тяжела и проявляется это по-разному. Спящий на полу перед иконами отец, к примеру… но в этом случае, кроме жалости к родному человеку, он чувствовал еще и глубокое уважение. Потому что это выбор отца, это его понятие о том, как должно, о…

— Во всем этом не наблюдается справедливости? — мягко предположил адъютант, — а когда ее нет, мы неспокойны — за себя ли, за других. Кроме того… несправедливость взывает к совести, а в перспективе еще и опасна своими последствиями. Убрать бы ее… привести ситуацию если не к идеалу, то хотя бы загнать в рамки разумного — так вы чувствуете?

— Верно... — медленно кивнул Костя, отворачиваясь от окна и глядя Ахтырцеву в лицо: — По пальцам руки пересчитать — скольких людей я почтил своим доверием подобным же образом... я предлагаю вам свою дружбу. Считаете ли и вы меня достойным доверия? Своей дружбы, Виктор Арсеньевич?

— Почту за честь, Константин Николаевич. Отчего же нет? Со всем уважением, — протянул тот руку навстречу.

Даша давно уже молчаливо порицала меня и даже позволяла себе осуждающие высказывания. Пока они произносились в никуда и ответа не требовали, я с этим как-то мирилась. Но вот она объявила настоящую забастовку — днями молчала, отвечала через губу и только на прямые вопросы, смотрела не на меня, а будто сквозь.

Выбрала время!

И я взъярилась в ответ. В какой-то момент не сдержалась и сорвалась.

Мненужно было уехать. Не глупая блажь и капризы избалованной дамочки, игнорирующей интересы мужа — психика летела к чертям, а как это объяснишь? Что-то эфемерное, неосязаемое… то, что нельзя пощупать? И вообще — я должна объяснять?

— Иди ты, Даша, в пень, — размеренно выдала я, — человек ты свободный так и давай, родная... куда душа зовет — к маменьке моей, в монастырь ли травницей, Фредерику ли рьяно прислуживать. Дорогу оплачу и не только ее, но вот это отношение к себе — через губу, терпеть не намерена! Ты ни черта не знаешь о нас и наших отношениях, дорогая! И какой, к ляду, он тебе барин? Ты человек свободный — от баринов и барынь в том числе, иди куда хочешь, если я такая дрянь. Задрала уже! Никого у меня здесь, кроме тебя! Так еще и ты тут… собирай свои вещи и приходи за расчетом, если желаешь! Оказию в Россию я для тебя найду, — хряпнула я дверью.

И пошли слезы…

Я же сильная, да? Куда уж сильнее.

И успела полюбить Штутгарт. Как эстет, как искусствовед и человек практичный тоже. Красиво, удобно, привычно, безопасно в моменте — что еще надо? Но город, это не только архитектура, это еще и люди. А с людьми здесь у меня категорически не складывалось.

Ольга хороший человек, но человек системы. Придворной системы, частью которой я себя не видела. Причин же кронпринцессы держать меня рядом с собой и вовсе не понимала. Беременной, а потом с младенцем на руках я неспособна была исполнять обязанности фрейлины или как-то помогать сейчас в больнице или школе для девочек. Пыталась что-то советовать, да толку? Хочешь, чтобы было сделано хорошо — сделай сам или хоть как-то контролируй процесс. Что в моем случае невозможно — рисковать здоровьем сына я не могла.

Каждый раз, когда Ольга приезжала к нам… к нему, конечно же, а становилось это все реже, я чувствовала себя все более странно. Вместе с чувством вины — не справилась, не смогла соответствовать… из глубины меня лезло что-то такое… щенячье, угодливое — чего изволите-с? Чем могу-с? Я была должна ей и неспособна отдать долг — это напрягало. Да и если бы только ей. В результате я с облегчением приняла тот факт, что вспоминала она о нас все реже — и плевать уже на причины.

Фредерик? Его заботу и поддержку я чувствовала, когда он проявлял их наглядно и материально. Поступки. Только они и характеризуют человека. Но опорой в плане духовном муж не являлся, так я и не винила его за то, что душевной близости меж нами не возникло. Правильный, незлой, хороший человек… но ему со своим бы разобраться, а я будто и вполне благополучна. Претензий к мужу у меня не было. С некоторых пор он существовал где-то параллельно и это случилось как-то само собой, став нашим общим негласным решением.

Вильгельм? Чего-то он хотел от меня, но я не понимала чего именно. И понимать уже не хотела, если честно. Но в бега меня потянуло как раз после того дворцового обеда. Кажется, я опять его боялась.

Иван Иванович Базаров. Будь он седым стариком вроде того же петергофского отца Николая, и я из дворцовой церкви не вылезала бы. К нему тянуло с немыслимой силой — единственному, кто знал обо мне все. Здесь даже личность не важна, он нужен был, чтобы излить на него свои страхи и как надежда на хоть какую-то помощь. Но Базаров был молодым мужчиной, а я — женщиной 21 века, которая не видела в его сане оправданий своим частым визитам. Да и кроме слов утешения, как во время нашего последнего разговора, ожидать здесь было нечего. Ему тоже требовалось подтверждение моей правдивости — сам говорил об этом. Будет ждать теперь золота на Аляске и может только тогда?.. Может. Или не может.

Анна Алексеевна держалась в стороне, и вряд ли причина в письмах Кости. Как и все здесь, она была против наших отношений, так что метаний ее по этому поводу быть просто не должно.

Горчаков? Да вообще чужой человек.

Знакомства, которыми я стала обрастать здесь — левые, ненужные, как тот же Бисмарк? Они вообще ни о чем.

Проживая в прекрасном доме и занимаясь сыном, я все равно была постоянно настороже. Вполне осознанно ждала чего-то нехорошего — плохих известий, неприятных сюрпризов опять? Была виновата и должна всем без исключения. Мне нужен был этот отпуск, как отдых для психики. Допустив когда-то просто мысль о нем, я настолько прониклась и загорелась этой идеей! Спала и видела, а это показатель, так же?

Выбраться получилось только после православной Пасхи — слишком многое пришлось устраивать предварительно — с малышом на руках дикарем не поедешь. А выбрала я для отдыха Бад-Урах. Этот город еще не успел стать курортным — просто тихий провинциальный немецкий городок с древней, как и положено, историей.

Отдыхать душой я начала уже только сев в карету. Выглядел наш отъезд феерически — к ее задку, кроме огромных баулов и чемоданов с нужными вещами, была крепко привязана детская люлька. Ганс, мать его… также бунтовал, как и Даша, крутил носом и даже надумал уволиться. Но!

— Договор о найме на работу заключался с моим мужем? Вот с ним и решайте вопрос, — сухо проскрипела я в ответ на его наглое заявление, — а иначе я обращусь к властям и потребую с вас неустойку.

Какую, куда, как — вопрос второй. Оставить меня сейчас он права не имел. А потому пыхтел, но грузил, помогал, ездил по поручениям. Единственная уступка, на которую я пошла — пообещала, что отпущу его сразу по приезду на место, раз уж ему никак не оторваться от семьи.

Когда мы стали приближаться к Бад-Ураху, прежде вполне терпимая дорога неожиданно пошла под уклон и дальше превратилась в серпантин. То есть мы спускались, как мне сначала показалось, в ущелье, которое в конце спуска оказалось глубокой долиной. Во время спуска было не до окружающих видов — одной рукой я держала ребенка, второй вцепилась в матерчатую петлю на крыше кареты. Прикрыв глаза, благодарила Бога, что на облучке опытный Ганс — возил он всегда крайне аккуратно. Уже внизу я оценила высоту Швабского Альба в этом месте, и перепад высот чисто на глазок составил метров триста, не меньше.

Залитый солнцем город встретил нас россыпью ярких фахверковых домов. Сочетание светлых стен и темных деревянных балок порой казалось даже слишком контрастным и резким, но и красиво это было необыкновенно. Будто пряники с белой глазурью, на которые кто-то кисточкой нанес причудливый шоколадный рисунок. Впрочем, здесь были все оттенки шоколада — от молочного до горького и даже темно-синий цвет, добавляющий разнообразия. Не город, а шкатулка с чудесами какая-то — плескалось во мне праздничное настроение.

Добрались! Без особых проблем и приключений причем.

Я радостно оглянулась, рассчитывая увидеть такой же энтузиазм на лицах сопровождающих, но Даша и Эльза смотрели на проплывающий за окошком кареты город без особых восторгов.

Димка опять спал. Как всегда, он вел себя очень прилично, проспав почти всю дорогу.

Мурка потягивалась на руках у Эльзы, предчувствуя конец путешествия. Мы взяли с собой и ее по двум причинам: во-первых, мне нравилось, как она затягивала для Димки свою кошачью колыбельную, а во-вторых… Во-вторых, сказался местный менталитет — в Германии расстояние между домами и соседями не стоило измерять метрами и своими понятиями о добрососедстве. Здесь жили очень обособленно. Не отдельно от общества — нет! Но не то, что за котом присмотреть — напади на мой дом грабители, максимум, что сделали бы соседи, это послали слугу за полицейскими. Скорее всего, так и было бы. Можно бы оставить кошку и дом на Эльзу, но Даша не говорила на немецком — только элементарно необходимое, а здесь придется покупать продукты.

Я опять прилипла к окну. А там традиционная брусчатка, одинаковые коричневые черепичные крыши… Вместе с приверженностью зданий единому стилю это выглядело очень гармонично, подтверждая собой сравнение архитектуры с застывшей музыкой. Элементы местной архитектуры определяли собой структуру города, как определяют структуру музыкального произведения гармония, ритм и форма мелодии. Здорово! Мне здесь уже нравилось.

Дом, который уже был снят заранее согласно моим требованиям, находился почти на горном склоне. Чуть позади и сбоку от него за буйной растительностью виднелись крыша небольшого домика и второй этаж настоящего особняка с удивительной красоты расшивкой — так называемый «кресельный» фахверк.

Поздоровавшись и познакомившись с хозяином будущего нашего жилища — типичным швабом в национальном костюме и с пышными усами, я наскоро осмотрела дом из трех комнат, вручила при свидетелях плату за месяц съема и отдала следующие распоряжения. Охрана помогла снять вещи с кареты и занести их в дом. Я рассчиталась с ними, отпустила, как и Ганса и проводила за участок.

Вернувшись, медленно села на скамью у дома и выдохнула, потрясенно вдыхая воздух свободы. Верила и не верила. Прикрыла глаза... сквозь веки пробивался солнечный свет, приятно грея и обнимая заодно плечи и шею. Окружающие звуки казались музыкой — далекий шум ветра в вершинах деревьев, гудение пчел, пение птиц, спокойные женские голоса в доме, какой-то мелодичный скрип...

А дальше был отпуск. И все в нем было прекрасно, кроме одного — просто смертельно не хватало коляски. Слинг был новинкой для местных и привлекал ненужное внимание, еще и нагрузка на спину, а ведь Димка еще крохотный. Что стану делать дальше?

Остальное же… уединенность дома, в полусотне метров за которым стеной вставал тот самый темный и таинственный донельзя Шварцвальд… еда, приготовленная из рыночных продуктов, за которыми рано утром ходила Эльза… Их качество и свежесть не надо было контролировать, как в наше время — продавцы свято блюли репутацию и румяное довольное лицо кухарки раньше слов говорило о том, что… В общем и закупалась она удачно, и еда на нашем столе всегда была выше всяких похвал.

Первые дни я провела, полностью расслабившись наконец. Наслаждаясь запахом прогретой солнцем еловой хвои и свежего сена, небольшой стог которого имелся на участке. И крохотных листьев душицы тоже, которой густо поросла наша опушка. Ее еще называют орегано, кажется. Или здесь был майоран? Неважно... чай из дармовой травки оказался замечательно вкусным. Да мне все здесь нравилось! И прогулки по городу со временем — небольшому, растекшемуся на местности подобно тому, как растекается жидкость, принимая форму емкости. Долина в горах представляла собой разветвленный каньон и все его ответвления были свободно заполнены городскими строениями.

Как и следовало ожидать, несмотря на эксклюзивную географию, германские традиции в отношении устройства города были свято соблюдены и здесь — центральная площадь с ратушей и готического вида собор, как и положено. Фонтан на площади, так же традиционно именуемый здесь колодцем, хотя какой это колодец? Скорее инсталяция в виде пинакля готического собора — такая же копьевидная башня в совокупности с бассейном, наполненным водой. Искусствовед во мне радостно повизгивал, делая сравнения и выводы — редкая радость последнее время.

А еще вдоль города протекала быстрая речка, искусственно заточенная в камень, на ней прямо среди города была устроена водяная мельница с колесом-черпалом. И дома… на одной из улиц они выстроились по росту, будто три матрешки: большой, поменьше и совсем маленький — впритирку.

На входе в город я попробовала воду горной реки, и она оказалась ледяной и очень вкусной. Но потом увидела на берегу нечто — это были длинные темные слизни. Казалось, меня должно было вывернуть той водой, но нет — я смеялась. Сейчас уже не стала бы пить из реки, хотя что изменилось? Вода оставалась все такой же вкусной и чистой.

В какой-то день я решилась на более длинную прогулку и вместе с молчаливой Дашей отправилась к местному водопаду.

Она так и не простила мне якобы «разрыв» с венчанным мужем. Так полагаю и выглядел в ее глазах наш разъезд. И ее симпатию к Фредерику я понимала — сама знала, как мне с ним повезло. Не понимала я одного — как так выстроились в ее голове приоритеты? Где женская солидарность, верность или пускай просто приверженность интересам хозяйки? Откуда эта святая вера в верховенство мужчины, если прямо перед твоими глазами прямое подтверждение тому, что без них вполне можно жить? Хрен его знает… я терялась в этом. Но втайне рада была до небес, что она не уехала — все дело в Димке. Впереди первые зубы и первая простуда… я гнала эти мысли и открещивалась, как от черта, потому что страшно. А что я без Даши, если все-таки?..

Я приодела ее, извиняясь так. Удобная обувь и пара платьев из легкой летней ткани — темной, как принято у здешней прислуги, но с приятным цветочным рисунком. Пара белых фартуков от шеи до пят, которые она сразу же отбелила до цвета снега, чепчики, чулки… я не знала, как замолить свой грех перед ней, свои проклятые нервы, потому что была обязана ей Димкой. Родила бы благополучно… да просто — доносила бы его, не будь ее рядом? А в ее лице хоть какой-то гарантии благополучного исхода.

Это здесь еще не считали психику чем-то значимым. Я-то в курсе, как незначительная казалось бы фигня может исковеркать человеку жизнь… сделав его тем, кем он есть. Некрасивая старая дева в прошлом, я, наверное, просто не умела там и здесь тоже не могла бы стать счастливой. Многое неспособна принять, ко многому слишком придирчива и отношусь предвзято… может потому и дали мне шанс, наградив тем, от чего я отказаться уже просто не могла — ребенком?

Кто его знает — что оно, как оно?

Ну, а в результате пришло к тому... солнечный день и мы шли к водопаду по узкой долине той самой небольшой реки под названием Мейзен, а потом по узкой тропинке вдоль весело журчащего ручья Брюль. Маршрут оказался несложным, без подъемов и спусков, по ощущению километра два всего и не больше, тропа была хорошо утоптана. По сторонам ее даже встречались скамейки для отдыха — надо же! А еще фантастические заросли папоротников и вековые деревья — красота немыслимая, пусть и было в лесу слегка душновато. А уж когда нашим взглядам открылся сам водопад!

С огромной высоты вода падала под разными углами и образовала причудливые ручейки и каскады. В другое время дня мы могли бы увидеть здесь даже радугу — просветил нас пожилой господин с дамой под руку. Кроме этой пары на площадке у водопада находился еще один человек — с мольбертом и очень занятой. Я косила глазом на будущую картину, но подойти взглянуть не решилась. Кроме того, по тропинке, ведущей круто вверх, куда я не рискнула бы сунуться даже чтобы взглянуть на основание водопада и руины крепости, спускался еще один человек.

Даша рылась в сумке, доставая запасные пеленки. Я сидела на скамье и придерживала Димку, который проснулся, описался и недовольный старался выпростать ручки из слинга. Гулить и издавать какие-то звуки, кроме ора, он еще не умел, так что просто пыхтел пока… а я смотрела, как с довольной улыбкой на лице к нам подходит Отто Бисмарк.

В Бад-Урах мы отдыхали три недели, и я уже договорилась с хозяином продлить срок съема домика еще на месяц. Почему нет? Здесь было малолюдно, тихо, красиво. Особенность местных минеральных источников, лечащих опорно-двигательный, неактуальна для меня? Да и ладно! Я вряд ли выдержала бы сидеть в воде горячее шестидесяти градусов, хотя здесь уже устроены скромные закрытые дамские и мужские купальни. Я приехала лечить нервы, а не тело.

Ни от кого при этом не сбегала и не пряталась. О своем местонахождении известила и Ольгу, и Фредерика. Тогда насколько случайной могла оказаться эта встреча — напряженно вглядывалась я в лицо молодого человека.

— Я здесь не просто так — искал вас, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген, — сразу и ответил он на мой вопрос.

— А причина? — всполошилась я, — что-то с Фредериком?

— Насколько я знаю, ваш муж благополучен… более чем.

— Вот только давайте без этого! Более чем — что?! — психовала я, чувствуя непонятно что.

— Служит… отдыхает, не отказывая себе ни в чем, — враз посерьезнел мужчина.

— Здоров, — с облегчением выдохнула я, — а остальное не ваше и не мое дело, герр Бисмарк.

— Даже его женщины? — удивился он.

— Его женщины в первую очередь. Хотя уверена — они ваших рук дело, — отрезала я.

— Я только посоветовал. Не смог отказать в простой просьбе, — дернул плечом Отто.

— Прекрасно. И забудьте теперь о нем, а то следующим пунктом пойдут пьяные дебоши и дуэли, — встав, повернулась я к нему спиной и велела Даше по-русски: — Расстилай аккуратненько.

Дальше мы занялись ребенком. На жесткой поверхности это было не совсем удобно, но в конце концов мы справились. Пеленала Даша и обратно нести кроху должна была теперь она — услыхав мой запах, он стал бы требовать грудь независимо от того пришло время кормления или нет. Кормить было рано, да и неловко вне дома. Взяв на руки Димку, Даша отошла, а я оглянулась — мужчина никуда не делся. Стоял, смотрел, молчал.

Того настроя, с которым подошел, больше не наблюдалось. Невозмутимое лицо сейчас не выражало вообще ничего.

Было странно и чуточку смешно почему-то. Я не представляла себе, как воспринимать его — в будущем одного из самых значимых людей в истории Европы. Что-то такое было в самом начале, когда я узнала в лицо Александру Федоровну — разум отказывался воспринимать ее, как действительность, не желал верить глазам. Здесь похожий случай — имя, как выстрел. Меня морозило от одного только его звучания, заставляло усомниться в реальности происходящего и с собственной адекватности. Не его личность, не лицо — имя. Но! Будучи далекой от знания тонкостей этикета, зато с пониманием приличий надеюсь… я понимала и то, что повел он себя сейчас очень некрасиво. Какими бы ни были его отношения с Фредериком, это подло — вот так заложить мужика жене. Странным было и мое восприятие того факта, что — Фредерик и женщины? Это следовало осмыслить, но в целом потрясения не случилось. Может я восприняла бы слово «женщины» даже с радостью, будь там в единственном числе, но уж как есть… уж как есть.

А вот грубить ему все же не стоило. Я тоже оказалась не на высоте.

— Не желаете подняться к крепости? Я мог бы сопроводить вас, — осторожно предложил мужчина, уже не улыбаясь: — Развалины наверху весьма живописны. Водопад вырывается из каменной пасти и виды также открываются… более чем.

Прогуляться наедине? Что же у них там случилось в Пруссии, что произошло? Ну, не дуэль и то…

— На обеде вы произвели лучшее впечатление, жаль разочаровываться, — прозвучало надеюсь, что с сожалением, — прощайте, герр…

— Отто, просто герр Отто.

— Гер Отто, — вежливо присела я.

— Я провожу вас, здесь могут быть дикие звери.

— За это буду благодарна, — развернулась я к тропе, чувствуя, что вспотела.

На обратном пути местные красоты вообще не занимали меня. Все сильнее раздражала жара и полное безветрие. Я отслеживала расстояние, с трудом сосредотачиваясь на словах спутника:

— Крепость была построена в 11-м веке графами фон Урах. Через пять столетий здесь уже держали государственных преступников, а к концу позапрошлого века крепость вовсе потеряла и военное, и государственное значение, была заброшена. Там высокие пыльные развалины, но еще виден вход в подземелье.

— Благодарю вас, это очень интересно. Что-то еще… из новенького?

— Боюсь, что… что-то из новенького? — чуть замялся он, — здесь я вряд ли смогу развлечь вас или порадовать. Разве что… Франция? Представьте себе, — оживился Отто, — там начали кампанию публичных банкетов. Вместо тостов умеренными республиканцами произносятся речи с критикой правительства и требованием реформ.

— Глупо. Банкетные речи, газетная полемика, изобличение продажности и недееспособности государственного аппарата, как обычно... Все это нездорово возбуждает народные массы, а что еще хуже — способно подтолкнуть их к активным действиям. Тогда не поздоровится и умеренным, и чрезмерным, ничему их история не учит, — вежливо поддержала я разговор.

— Полагаете? — помолчав, спросил он.

— Уверена, — пожала я загорелыми плечами.

— А что до… экономических новостей?

— А что с ними? Я почти месяц не брала газет в руки.

— Совершенно напрасно, — оживился Отто и поравнялся со мной, тропинка уже расширилась и позволяла это сделать. Пахнуло присущим ему запахом, я узнала его, еще помнила — табак и фиалки. В Европах опять входили в моду духи — мужские и женские. Этот аромат мне понравился еще тогда, такой же я собиралась подарить по случаю мужу.

— Новостей масса, к примеру… государственный дефицит многих государств Европы резво стремится ввысь. Сберегательные кассы уже подвергаются массовому опустошению, вкладчики изымают свои вклады. Закрылись многие предприятия, торговые конторы, банки. Волна банкротств усиливает безработицу. Кроме того, я прогнозирую резкое замедление железнодорожного строительства, а то и крах его — количество акций, выпущенных железными дорогами, явно не соответствует капиталам, которые они представят по итогам года.

— Крупные проекты часто пачкают спекуляциями. Но вы же не ввязались в это… а Фредерик? — забеспокоилась я.

— Насколько мне известно, он еще не задумывался об инвестициях.

— Слава Богу, — искренне перекрестилась я. Хотя чему здесь радоваться? Значит, в 48-м все же грянет...

— Король Пруссии обратился в ландтаг за финансовой помощью, но тот отказал ему, за что и был распущен.

— И правильно — демократия до добра не доведет. Я вот ярая монархистка, — бормотала я, уже подходя к нашему дому и с улыбкой поворачиваясь к Бисмарку. Собралась благодарить за лекцию, заодно и прощаться.

— В Российской империи очередная эпидемия холеры, — продолжал он, — карантинные кордоны не приводят к нужному результату, южные губернии ей уже полностью подвержены.

Я замерла, повторяя про себя его слова и мучительно… мучительно вспоминая. Тихо уточнила:

— Вы уверены, что речь в печатных изданиях идет именно о холере? А не чуме, к примеру, или же тифе? Герр Бисмарк?.. Это важно.

— Совершенно уверен, — серьезно кивнул мужчина, — у меня отличная память.

— Рада за вас… позвольте пригласить вас на… чай либо обед — что для вас предпочтительнее. Если на обед, то часам к шести буду ждать вас, — решилась я, чувствуя, что меня морозит.

— С огромным удовольствием, — раскланялся Бисмарк, даже в порядке вежливости не выказав радости по поводу приглашения. На моем лице что ли написано, что приятный вечер его не ждет?

Холера? — соображала я, переодеваясь, обмывая грудь и прикладывая к ней сына.

Во время Крымской потери обеих воюющих сторон от болезней и эпидемий… к слову — не уточнялось, каких именно. Я сама для себя решила, что окопный тиф — а что еще может быть во время окопной войны? В медицинские тонкости не вникала — зачем? Цифры, факты, последствия… Но то, что потери от болезней более, чем в два раза превысили боевые, это факт. Наличие санитарно-гигиенических средств и соблюдение правил личной гигиены могли бы в корне изменить ход боевых действий и дать неоспоримое преимущество одной из сторон. Это что касаемо войны — той, будущей и здесь время еще есть. Я более, чем уверена — теперь такое преимущество русской армии будет обеспечено.

Теперь о том, что сейчас — в этом веке случилось три серьезных вспышки холеры… кажется, не совсем в этом уверена. Тридцатый год — точно, а вот дальше? Не эпидемия — пандемия. И не в 47-м, а с 46 по 60-й… кажется. То есть… непонятно. Точных данных по России в голове у меня нет, но если началось в 46-м, то это общие данные. Эта дрянь долго трепала Европу то тут, то там и не только ее. А Россию значит в 47-м? Что-то там еще было — ближе к концу века, но как раз тогда-то в Англии и вычислили причину заражения. С того времени будто бы полегче пошло…

Господи, что мне делать? Я и Отто пригласила на эмоциях, подсознательно полагаясь на его имя, влияние и авторитет, да только все это где-то там еще, впереди. А что он сейчас-то может — простой юнкер? Да ни… разве что тарелку супа съесть!

Сидя на месте, не соображалось, а еще я мерзла на нервах. Оставив Димку Даше, дала указания насчет обеда Эльзе — чтобы без лишних изысков и вышла на улицу погреться. Бродила туда-сюда — топтала тропинку от крыльца до стога сена и обратно. Мяла подошвами тимьян, пропахла им вся и думала, думала... Села потом, машинально гладя приставучую Мурку. А в какой-то момент замерла — Закавказье! Там в принципе до Крыма того… пролив, через который потом пойдет мост — расстояние ни о чем, а значит очень живое сообщение между Керчью и Таманью. То есть... первым делом придет в Керчь, это сухая логика. Иначе просто быть не может. Севастополь бог знает где и все-таки, все-таки…

Там Костя сейчас.

Чтобы не пасть еще ниже в глазах Даши и соблюсти приличия, до которых подозреваю, как и до меня, здесь дела никому не было, обедать я планировала на лужайке перед домом.

Димкина люлька привычно уже перекочевала на день на свежий воздух, и он спал здесь под присмотром Даши и пологом из тонкой кисеи. Эльза приготовила на обед куриный суп с клецками и заливной пирог с начинкой из отварной курятины и крупно порезанных сваренных вкрутую яиц. Не тот — наш, привычный уже ленивый пирог, а французский киш — с основой из песочного теста и начинкой, залитой смесью яиц и жирных сливок.

Простая белая скатерть, букетик полевых цветов в вазочке, приборы, завернутые в тканевые салфетки, бокалы с водой, легкий салатик из первой зелени. И я была одета проще некуда, украшений вообще в отпуск не брала, только часики на руке, но это больше функционал, чем украшение. Кстати или некстати, но вспомнилось то мое настроение — еще перед свадьбой с Фредериком, когда я готова была начать с ним новую жизнь и полностью соответствовать ей. Дружить, сделать наш дом удобным и хлебосольным, радовать мужа и гостей вкусными и необычными блюдами, сделавшись едва ли не законодательницей кулинарной моды Вюртемберга, как мадам Нессельроде в России. Когда все пошло не так, почему?

— Я ждала вас, герр Отто, проходите к столу, — приветствовала я гостя, поправляя митенки.

Мужчина замер на миг, обозревая всю картину… и улыбнулся, направляясь ко мне. Вручил большую коробку конфет и закрытую коробочку, от которой шел умопомрачительный запах земляники.

— Вино счел неуместным случаю.

— Это понятно... благодарю. Присаживайтесь пожалуйста. Эльза, подавай первую перемену! — позвала я кухарку.

Прежде всего мужика следовало накормить, это аксиома и только потом… а потом, как карта ляжет — зачем-то же он приехал сюда за мной?

Жевать и молчать, как здесь принято, наедине с незнакомым, по сути, человеком, было неловко. Но вот он похвалил суп, Эльза подала пирог, и я попыталась сменить атмосферу ожидания и неопределенности на что-то иное. Не в лоб же задавать вопросы.

— Это не русский пирог и все-таки… у нас к ним сложилось особенное, почтительное отношение. Пироги обязательное угощение в русском доме — стоят на столе во время свадеб и поминок, ими отмечают религиозные и просто… любые праздники. На Крещение внутрь пирога закладывали монетку. Найти подобный сюрприз — обрести удачу, — вежливо развлекала я гостя.

— Перед поездкой сюда я постарался узнать о России и русских все, что только возможно, — пряча улыбку, с готовностью поддержал он разговор.

— Это невозможно в принципе, — с сомнением пожевав губами, заметила я.

— Вы правы… все, что успел. Времени у меня было чуть больше месяца. В позапрошлом веке о традиционной русской кухне и пирогах в том числе писал голштинец Адам Олеарий, пребывающий на вашей родине с посольской миссией.

— Не слыхала о таком, — отложила я салфетку: — Но прежде, чем спросить с какой миссией здесь вы… позвольте задать вот какой вопрос — зачем вы сказали мне о женщинах мужа? Это не просто некрасиво с вашей стороны… Хотелось бы знать причину такого поступка, чтобы решить для себя — продолжить наш разговор или даже знакомство в будущем… или же проститься с вами сразу, герр Отто — только закончив этот обед.

Нужно было видеть его лицо. Слишком худое сейчас, чтобы быть по-настоящему красивым и с непередаваемым выражением на нем. Глядя куда-то в траву, отвечать он не спешил, но потом поднял взгляд на меня.

— Я полагал… кхм… По словам вашего мужа вам нет до него дела, он весьма расстроен и подавлен по этому поводу.

— Странно… И что — вы решили проверить это, вызвав во мне ревность? Вы обсуждали меня, говорили обо мне? — поразилась я — так непохоже это было на Фредерика. Кажется, я совсем его не знала?

— Не спешите судить нас, фрау…

— Таис. Фрау Таис. Я не сужу, но... знаете? Странно, — неловко засмеялась я. Почти сквозь слезы.

— Всего пара фраз — о ваших незаурядных способностях и о том, что вы врозь теперь. Он больше не видит в вас той, в которую был влюблен ранее, а вы полностью вычеркнули его из своей жизни. Я не выпытывал подробности, чужие отношения мне неинтересны, хотя и был удивлен — герр Фредерик показался мне интересным собеседником, к тому же он хорош собой.

— Так и есть… — беспомощно смотрела я на него, — и все-таки — в чем причина вашего приезда?

— Ах это… — расправил он плечи, — вы рекомендовали меня Его величеству Вильгельму, мы с ним беседовали и… благодарю вас, но зачем вы это сделали?

— Здраво оценила ваш потенциал, герр Отто, — так же любезно оскалилась я, — к моим советам Его величество иногда прислушивается, пускай и не всегда. Ваш ландтаг рекомендовал своему королю меры, призванные не допустить голода и проистекающих из него беспорядков, но он не внял. Почти то же самое я предложила Вильгельму, только чуть ранее. Он подумал, выждал, посоветовался… в итоге Вюртемберг спокоен. Не совсем, но в сравнении…

— Что именно вы увидели во мне и каким образом? — чуть подался ко мне Отто.

— Ваше первое выступление на политическом поприще и о вас уже заговорили, и не только в Пруссии. Каждый день из дворца ко мне доставляли корреспонденцию — всю доступную королевской библиотеке прессу. Моей задачей было ознакомиться и сделать свои выводы, по необходимости доложить о них Его величеству. Отметив ваш успех, я затребовала информацию от нашего посольства в Пруссии, получила досье на вас. Вы не оценены по достоинству в своей стране и уйдет масса времени пока это случится.

— Вы полагаете — все-таки случится? Несмотря на мое… досье?

— Наше прошлое нас создало. Уверена. Но здесь, в Вюртемберге ваша звезда взойдет гораздо раньше, только захоти вы… к примеру, пост министра развития?

— Разве подобная должность существует? — деланно удивился Отто.

— Я не уполномочена предлагать вам что бы то ни было, но ее можно и даже нужно ввести, — кивнула я, — вы не понимаете… Я объясню — наш разговор сейчас, мы сами ничего не значим, пока не совершим что-то действительно полезное и значимое. Я готова, вы способны… так давайте совершим! Герр Отто… вы в принципе готовы оценить предложенные мною перспективы или они совсем вас не интересуют? Потому что прямо сейчас я вербую вас для чрезвычайно важной миссии.

— Вот оно, — выдохнул Бисмарк, непонятно по какой причине вдруг расслабившись и свободно откинувшись на спинку стула.

— Оно — это что? — с удовольствием повторила бы я его движение, не будь в корсете.

— Странности, на которые намекал ваш муж.

— Я уже привыкла удивлять собой. Кто-то бессмысленно дивится, а кто-то извлекает пользу из моих странностей, как наш король, к примеру. Давайте продолжим? Или дать вам время сопоставить мой возраст и образ мыслей — способности, как называет их Фредерик? Принять тот факт, что они реальны, как реальна и я со всеми своими несоответствиями? Вы нужны мне. Нужны Германии и не только, так решайтесь, герр Отто — времени в обрез!

Бисмарк помолчал, раздумывая и оценивающе глядя на меня. Господи! Если вначале, только попав сюда, я еще как-то старалась соответствовать образу восемнадцатилетней ромашки, то сейчас это полностью теряло смысл. Оставаясь собой, мимикрировать под обстоятельства можно, но только какое-то время, а я здесь навсегда похоже и не смогу вечно играть роль. Сменить личность невозможно, особенно в зрелом, осознанном возрасте — раньше или позже все равно прорвется свое, исконное. А значит это время либо примет меня такой, как я есть, либо… очень и очень многое потеряет.

На веревке, натянутой мною сбоку от дома, ветерок колыхал пеленки и подгузники. Ярко пахло душицей, или пускай — орегано, а еще земляникой. Эльза подала чай и открыла коробки с ягодами и конфетами. Ягоды собирала не я и их следовало вымыть, а конфет было ровно десять, каждая в золотистой обертке, на каждой обертке своя надпись и рисунок. Ассорти?

— Моя будущая миссия… только предположим… Она будет тайной? — наконец выдавил из себя мужчина. Ровно так сказал… старался говорить спокойно. Так говорят с людьми, опасаясь их неадекватной реакции.

А мне уже было почти все равно.

— Отнюдь — ничего секретного, но это вопрос доверия. В свое время мне поверил король. Для меня тоже не все так просто, как возможно кажется. И решилась я на этот разговор только потому, что — холера, герр Отто. Она не ограничится Россией, даже не надейтесь… — и тут я опомнилась, потому что выражение его лица было точь-в-точь, как у Вильгельма при первом нашем разговоре о возможной голодухе — осторожно-снисходительное. Если и этому для принятия решения понадобится месяц... Глубоко вздохнув, я сделала глоток из чашки, потом второй. Заинтересованно спросила:

— Почему прогорят железные дороги? С чего им прогорать, если акции неплохо продаются, то есть деньги на строительство есть? Везде рабочие места сокращаются, а они наоборот — их предоставляют?

— Вас действительно это интересует? А как же… холера? — попробовал и он чай, не отрывая взгляда от моего лица.

— Меня интересует то, каким образом вы строите свои предположения.

— Это нетрудно. Когда продается в десять раз больше акций, чем их позволено выпустить, а цены далеки от реальных, это уже настораживает. Но не я здесь первым выявил мошенничество — схема манипуляции рынком давно известна. Если инициаторы проекта видят, что выпуск акций пользуется успехом, то размещают лишь малую их часть, а остальное придерживают для себя и друзей. Когда акции идут вверх, инициаторы избавляются от своей доли или ее части. В первом случае ответственных уже не найти. Это и есть основная цель — спекуляции на акциях, а не само строительство. Правительства всех без исключения стран боятся ввести жесткие ограничительные меры, так как те могут привести к панике. Слишком много держателей акций, в прошлые несколько лет железнодорожная мания заполонила умы.

— А что же ваш прогноз? — напомнила я.

— Рынок развернется от ни с чем не сравнимой бодрости до почти безнадежной депрессии. Причины? Долго объяснять, но их достаточно: отток денег из прочего производства в железные дороги, неурожай последних двух лет и даже скорость перевозок имеет значение… и даже то, что этим летом неурожая не будет — наоборот… Утверждаю это, как хозяйственник. Все эти вещи взаимосвязаны, просто вспомните мои слова ближе к концу года — радужный мыльный пузырь лопнет. К сожалению.

— Хорошо… — вздохнула я, — тогда и вы — «просто». Просто вспомните мои слова через год, а то и раньше, когда холера придет сюда.

— Вы не можете этого знать, — напрягся мужчина.

— Я даже знаю, как ее остановить, герр Отто. И в отличие от вас готова объяснить это в подробностях.

Я старалась как можно реже произносить его фамилию даже мысленно. Чувство такое — мозг стопорило от слова «Бисмарк», он не желал признавать абсурдность ситуации.

— Холера всегда жила в теплых и грязных водах индийских рек, и, конечно, местные жители время от времени болели ею, хотя большинство населения, уверена, уже имеет к ней стойкий… стойкую привычку, выработанную тысячами лет. В мировую эпидемию эта болезнь долго не превращалась, потому что не успевала распространиться. Но колонизация, быстрые парусники, массовые перемещения людей из одной части света в другую (солдаты, матросы, чиновники, беженцы…) создали условия для распространения холеры. И вот она уже в России, — передохнула я, стараясь выглядеть если не солидно, то хотя бы уверенно.

— Сейчас с холерой пытаются бороться посредством кордонов и карантинов, но это бессмысленно — она не передается при контакте... к примеру — разговоре человека с человеком. Это острая кишечная инфекция.

— Острая… и откуда, вы полагаете, она возникает?

— Не к столу будь сказано… — и я запнулась. Как прозвучит словосочетание «фекально-оральный способ заражения» успела сообразить и не рискнула. Пойдем более длинным путем — улыбнулась, в очередной раз вспомнив известный анекдот.

— Это болезнь грязных рук и грязной воды… — придумала, как объяснить! — вы имеете представление о системе кровотока человека? Похоже устроен и «кровоток» нашей планеты — моря, реки, ручьи… все они имеют сообщение между собой и не только наземным способом, но и посредством подземного водоносного слоя. Колодцы бьют на глубину залегания воды — это он и есть, вы согласны? То есть, то, что попало в землю… содержимое сортиров в том числе, просачивается до глубины залегания воды, а оттуда в ручьи, реки, колодцы. Всего лишь нужно прекратить пить сырую воду. Следует обязательно кипятить ее и только потом… а еще обязательно мыть руки перед едой и тщательно.

— Все очень просто, — усмехнулся Отто.

— Или пользоваться заведомо чистыми источниками, как вот здешняя Мейзен — стекая с гор, она еще чиста, но минуя город уже вобрала в себя нечистоты и прочие отходы жизнедеятельности человека. Ниже по течению я уже не рискнула бы пить ее воду с ладоней.

— Как вы можете так уверенно рассуждать обо всем этом? — грызло мужика похоже одно только любопытство. Как и всем прочим, тоже интересен образ мыслей и его несоответствие моему возрасту и полу?

— Что именно кажется вам "слишком"?

— Сравнить кровоток… пожалуй, было разумно, — чуть сдал он назад.

— Вы просто не размышляли на эту тему, иначе пришли бы к тому же выводу.

— Пожалуй. Но причину болезни нельзя просто указать, ее придется доказывать, — резко посерьезнел вдруг мужчина, — чего вы хотите от меня?

— Прежде всего — письма. Не вижу смысла срываться сейчас отсюда, поэтому напишу несколько писем похожего содержания, а вы доставите их в Штутгарт, когда станете уезжать. Я дам прочесть одно из них… да все, если хотите, но смысл будет один. И еще одно… и вот здесь мне больше не к кому обратиться за помощью. Как так вышло? Удивляюсь сама, представьте, но так и есть… Это как раз касаемо доказательств происхождения холеры и не только ее, — уже понимала я, что не была достаточно убедительна.

Проговорив вслух, более здраво оцениваешь эффект, произведенный на слушателя... не зря знаменитые ораторы по нескольку раз вслух проговаривали речь перед выступлением.

Ко мне же если кто-то и прислушается, то потому, что за время пребывания здесь я сумела внушить если не доверие к своему мнению, то хотя бы готовность выслушать его.

Может Отто слушал просто из вежливости или забавлялся в свою очередь, но я подробно рассказала ему о профессоре Вунлерлихе и его работе по обоснованию клеточной структуры в строении живых организмов, а отсюда и воздействия на них организмов враждебных — крохотных, микроскопических, что и приводит к болезням.

Я понятия не имела сколько обычно занимают такие исследования. Немало времени — это понятно, но ему же разжевали и в рот положили! Если знаешь, что искать, это совсем другое дело, другие сроки. Что там надо сделать? Понаблюдать, описать, оформить доклад, доложить на медицинской тусовке, доказать дополнительно, если понадобится. Больше полугода прошло…

Опять я чувствовала свою беспомощность и бессилие. Честно рассказала сейчас о происхождении холеры и мерах борьбы с ней, но… по мере того, как рассказ подходил к концу, энтузиазм мой постепенно иссякал. Я звучала неубедительно, да. И опять все то же, снова по кругу?

На руку капнуло и, проморгавшись от слез, я жалко заулыбалась. Поискала взглядом Дашу с ребенком, отворачиваясь и пряча лицо.

— Простите. Ненавижу бессилие… Отвезите письма в Штутгарт и это все. Когда вы собираетесь обратно, сколько у меня времени? Хотя бы на бумаге постараюсь быть убедительной, — пыталась я улыбаться сквозь слезы.

— Тюбинген, профессор… что я могу сделать там для вас, фрау Таис? — глядя куда-то в сторону, спрашивал Отто. И он, и я чувствовали себя неловко.

— Подтолкнуть его. В свете того, что грозит всем нам разве это не разумно — поспешить? Вплоть до того, что привлечь к исследованию весь университет? Но не уверена, что это реально возможно. Уговорить? Я уговаривала. Заставить? Но по приказу и с ноги такие дела в научном мире боюсь не делаются.

— Почему вы не в курсе последних результатов исследований? Простите… ребенок — я понимаю. Но отчего тогда этим делом не занялся ваш муж?

Я пожала плечами. А Бог его знает?! Чтобы мой муж чего-то добивался, к чему-то рвался, чем-то горел? Не представляю. Скорее, он похож на лежачий камень. Неспособен на борьбу, не умеет добиваться желаемого, ждет, когда кто-то примет решение за него. Принимает правда блага, упавшие на него, с благодарностью и соответствует, но… не боец он. Так бывает и это не недостаток, просто такая особенность характера.

— Я попытаюсь… подтолкнуть, — встал из-за стола мой гость, поправляя белоснежные перчатки: — С ноги, как вы говорите, было бы, конечно, проще. Жаль, я уже встал на путь исправления — женюсь, а когда-то являлся к друзьям без предупреждения, сообщая о своем появлении выстрелом в потолок.

— Оу… да, — только и смогла выдать я. В досье этого не было.

— Прекрасное было время, — кивнул Отто, прикрывая веки и пряча за ними бесенят.

Я хмыкнула. Представила… рассмеялась. Нет, к такому нужна привычка, а иначе суши потом штаны.

— Попробуем разные способы воздействия.

— Я убедила вас?

— Вспомнился один случай — еще студентами мы забрались в заброшенный дом… неважно зачем. Я в новой, только отшитой паре… полумрак, почти темнота и вдруг непонятный скрип и вопль «Падай!» Не знаю, что заставило меня подчиниться мгновенно. Но это спасло мне жизнь — балка рухнула, почти придавив меня… почти. Какое отношение этот случай имеет к нашему разговору? Да, вы были недостаточно убедительны, хотя и явно… похоже верите своим словам. Но если бы тогда меня стали доказательно убеждать лечь в пыль в новой паре… меня давно уже не было бы. Сейчас похожий случай, крайний. В этом и нужно убеждать. Возможно, и короля, раз уж…

— О нет! Это будет зря — Его величество очень осторожный и слишком разумный человек, ему всегда нужно время для раздумий, — взмахнула я руками со смешком.

Слезы высохли. Мир вокруг ожил и опять существовал. Со своими запахами и звуками, с ощущением чего-то еще, кроме подступающей к порогу беды. Я вспомнила вдруг, что женщина. И что могу сейчас плохо выглядеть — после слез. Тронула щеки, поправила прическу… Недавно Даша обрезала мне волосы почти наполовину и больше я не собирала на голове корону из кос. Мне шла прическа, где волосы собирались на затылке в пышный узел, прикрывая уши.

— Не волнуйтесь, вы прекрасно выглядите, фрау Таис, — протянул вдруг ко мне руку Отто.

На автомате, наверное, но я подала свою. Как оказалось, для поцелуя. В это время уже отмирал этот ранее обязательный обычай, так зачем?

— Простите, — сразу же и отпустил он меня, — я солгал вам о муже. Невозможно простить такое, но… простите мне. Это еще те отголоски, — улыбнулся вдруг нагло и бесшабашно, — мы знатно шалили когда-то, а порой и жестоко... были времена.

— Благодарю вас, — прошептала я и тихо кашлянула, меняя тему: — Тогда завтра? Мои письма будут готовы уже завтра к полудню.

— Да… похоже нужно поспешить?

Проводив Отто, я еще постояла, глядя как он уходит. Высокий, худой, изящный, в темной паре и кипенно-белой рубашке… а в голове уже строила фразы будущих писем. К маменьке и мадам Нессельроде… вняла она моему посланию об антибиотиках или нет? К отцу Иоанну — со слезной просьбой подключить секретное оружие духовенства — институт духовников. В случае, если инициативу, приведшую к спасению от холеры, запишут в заслуги церкви, ей это только в плюс. И прекрасно, и ладно! Все равно мне — кто и как, важен результат.

К Ольге — безусловно. У нее должен быть способ сообщения с родительским домом, отличный от конной почты. Здесь уже появляется телеграф, так может?.. Она знает уже, скорее всего, что Закавказье охвачено эпидемией, а где-то там Саша Барятинский.

В Севастополь напишу. У Лазарева трудный характер? Так пускай тогда… Корнилов? После ухода Лазарева с должности именно он возглавит флот. Погибнет при защите Севастополя и командование примет Нахимов, но пока… Косте писать нельзя, было уже дело — справилась. Я понятия не имею, как он теперь ко мне относится, а потому и рисковать не стану. Корнилов — решено!

Буду убеждать, аргументировать, врать…

Как соврал мне, уходя, Отто — пожалев, пощадив? Бог с ним! Я только рада за Фредерика. Ложь во благо не перестанет быть ложью и когда-нибудь обязательно аукнется мне, но это потом… и победителей не судят.

Сейчас же я буду ссылаться на незыблемый авторитет немецких университетов, на имя Вундерлиха, широко известное в медицинских кругах Европы. На результаты его якобы исследований, доказывающих происхождение холеры, способы заражения и спасения от нее. Всего-то чистая вода! Больных нужно изобильно поить чуть подсоленной водой, в тяжелых случаях антибиотики бы, конечно, но тут уж только молиться. Лечить я не умею и не знаю как, так хоть попытаюсь остановить этот ад.

— Барышня, пора бы уж! — окрик заставил меня вздрогнуть, вырвав из раздумий — мысленно я уже держала перо в руке, макала его в чернила…

— Барчук беспокоятся, оголодали, — привычно уже ворчала Даша, укачивая хнычущего… барчука.

— Ох, Даш... иду, только платье сменю и сиську обмою.

Проще всего оказалось писать к маменьке и отцу Иоанну. Чуть сложнее — к Ольге. Здесь выражения нужно было подбирать осторожно, без ссылок на Вундерлиха и взывая исключительно к логике. Мадам Нессельроде также была женщиной чрезвычайно умной, и я голову сломала, подбирая убедительные аргументы в пользу дела и до мелочи выверяя каждое слово и даже сам тон послания.

Но труднее всего дался мне Севастополь.

Эпидемии тема медицинская, но и не только — эти катастрофы не просто уносили миллионы жизней в разных государствах, но и задавали им порой новые векторы развития. Чума, холера, тиф… причины возникновения и реальные способы ограничить их распространение, кроме как изолировать зараженное место, на этот момент не были известны.

Поэтому и обязательный карантин — больная тема для севастопольцев.

Город столкнулся с этим в 1828, на два года превратившись в настоящий концлагерь. И устроили его не оккупанты, а свои же русские чиновники, почуяв запах наживы. История страшная, не имеющая ничего общего с человечностью. Здесь о беспредельной жестокости и полном отсутствии гуманности, потому что ничто не может служить оправданием настоящему зверству.

На восточном берегу Ахтиарской бухты располагалась Карантинная служба порта Севастополь. Дело нужное — выдержав на карантине приходящие в порт суда, так предотвращали распространение инфекционных заболеваний. В это время шла русско-турецкая война, поэтому карантин ввели заранее, как временную профилактическую меру. Может просто совпало — первый случай якобы чумы диагностировали ошибочно, но карантин усилили, полностью блокировав город.

Теперь крестьяне не могли доставить в город муку, хлеб, молоко, яйца, мясо — их повозки разворачивали на карантинных заставах. В городе людям стали предлагать мясо с червями и сухари с плесенью — дешевыми гнилыми продуктами город теперь снабжали флотские интенданты. Чумы так и не случилось — свирепствовали голод, болезни желудка и кишечника. Но чиновники уже почуяли запах денег — на борьбу с болезнью из Санкт-Петербурга шли большие средства и прекращать «эпидемию» им стало просто невыгодно. А чтобы больные не переводились, врачи придумали закаливающие морские купания, начав их поздней осенью и продолжив зимой. Причем в воду загоняли всех поголовно. Заболевших после этого — в грязные и сырые бараки на Павловском мыске, где они быстро отходили в мир иной, поскольку никакого ухода за больными там не было. Больных и умерших от любых недугов при содействии врачей сразу объявляли чумными. Столичные проверки местные власти умело обошли, деньги рекой текли в карманы чиновников и «медиков».

Понятно — истерзанный народ, годами запертый в городе, а потом и в домах без права выхода из них… вынужденный питаться всякой дрянью и подвергающийся издевательствам и физическому насилию, наливался злобой.

«Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». Эта фраза родилась у Пушкина на год позже в связи с питерским холерным погромом, а в Севастополе грянуло в 1830.

Понадобился всего-то небольшой пинок — один из матросов не отдал приболевших простудой и уже выздоравливающих жену и дочь, которых собрались волочить в смертные бараки. Доведенный до крайности мужчина отстреливался от мучителей. Приказом губернатора Николая Столыпина был расстрелян за это возле своего же дома, после чего на колокольне Адмиралтейского собора ударили в набат. К горожанам присоединились флотские экипажи. Толпа растерзала самого Столыпина, чиновников, врачей — кого сумели поймать… Бунт сам собой прекратился, когда карантин был снят, вместе с ним прекратилась и «чума».

Как и следовало ожидать, жестоко наказаны были бунтовщики, но не виновники возникшей ситуации. Император опасался, что восстание охватит весь Крым и спешил ликвидировать очаг недовольства.

«Уважаемый Владимир Алексеевич, доброго вам здоровья…» — вывела я и отложила перо, сдавив ладонями виски. Веры в успех не было. Вот ни капельки.

История севастопольского бунта вспомнилась очень кстати — наглядный пример того, что в стране с негласного позволения царил и сейчас царит, уверена, чиновничий произвол. Народ для них — быдло, причем бессловесное. Посмели иметь свое мнение, а не дай Бог еще и отстаивать его? Сразу расстрел, палки до смерти, каторга, арестантские роты. А вот бы так же — перед своим домом показательно расстреляли или забили палками действительно виновных в тысячах смертей? Русский народ умеет быть благодарным и любить умеет — низы боготворили бы своего царя. Верхи, на коих держится царская власть — сильно вряд ли.

Я судила с позиции низов — так же пошла бы рвать, но власть всегда держали только силой, во все времена.

В том числе и в позднем Союзе: расстрел войсками взбунтовавшихся студентов-целинников в Темиртау, устроивших забастовку рабочих в Новочеркасске… Уже в наше время был расстрелян Белый дом. Сила, жестокость, неспособность или нежелание решить вопросы миром и справедливостью — все это никуда не делось. Тогда откуда эти надежды — что мои письма на что-то повлияют, что хоть кто-то к ним прислушается?

Разве что маменька Елизавета Якобовна…

Я судила с позиции справедливости, но кто сказал, что это она правит миром?

И Николая мне судить трудно, несмотря на все его ошибки, именно потому, что это были ошибки, а не злостные намерения. Да, севастопольские бунтовщики были наказаны несправедливо, но во время питерского холерного бунта открытая повозка с императором остановилась в гуще возбужденной толпы на Сенной площади. Николай встал в коляске и обратился к людям: «Вчера были учинены здесь злодейства, общий порядок был нарушен. Я пришёл просить милосердия Божия за ваши грехи; молитесь Ему о прощении; вы Его жестоко оскорбили. Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам. Вы забыли ваш долг покорности мне, я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе перед Богом — я!»

После этих слов император будто бы вышел из коляски, поцеловал ближайшего старика из толпы, что вызвало всеобщее умиление и слезы и… удалился в Петергоф. А на следующий день на Питер обрушился ливень, «смывший» холеру.

Наш народ умеет довольствоваться малой толикой справедливости и человеческого отношения к себе, а с другой стороны… в семнадцатом у Николая II не хватило ни характера, ни решимости, ни жестокости и что в результате?

Тяжело вздохнув, я заправила выбившуюся из узла прядь за ухо и макнула перо в чернила… Сделаю, что смогу.

К полудню письма были готовы. В том, что отправлялось в Севастополь, кроме рекомендаций по чистоте воды и санитарным нормам, были еще и советы против обезвоживания, если болезнь все же случится и противодиарейные рецепты от Даши. Десяток горошин черного перца на ночь, не жуя… чайную ложку сухого чая прожевать… горсть сушеной черники — туда же. Детям отвар той же черники и риса. Кто знает, есть там грамотные травницы или все те же штаб-лекари, что и семнадцать лет назад? Даша знала еще много чего, но там требовалось четко соблюдать пропорции в приготовлении, да и… нужен был индивидуальный подход к пациенту.

И главное…

Я аргументировала доводами разума и пониманием психологии толпы — людям обязательно следует объяснить действия, предпринимаемые властями по поводу эпидемии. Они — власти, настолько привыкли врать или замалчивать, не считаясь с низами, что безусловной веры им просто нет. Во всяком их слове и действии люди всегда ищут злой умысел, и не только потому, что хорошего редко ждешь.

Недоверие это психологически обосновано даже в то, мое время, потому что верхи то ли считают ниже своего достоинства объяснить людям свою правду, то ли правда эта необъяснима в принципе и правдой, как таковой не является.

Коляска Отто остановилась напротив нашего участка ровно в полдень.

Наемный экипаж, судя по всему. Простой донельзя и с громадным чемоданом, привязанным к задку. Здесь все пользовались такими — одежда стоит дорого и глажка ее та еще проблема. Спалить угольным утюгом воротничок мужской рубашки или легкие кружева — как нечего делать.

Чемодан Отто был обтянут шоколадного цвета кожей. На уголках фигурные металлические накладки.

— Прошу вас, — вручила я ему пачку писем, — здесь всё. Адреса указаны. Если желаете ознакомиться, вот этот пакет…

— Этого не требуется. Я подожду, скрепите его своей печатью, фрау Таис, — показательно убрал мужчина руки за спину.

Кивнув, я вернулась в свою комнату. Сургуч уже слегка застыл и пришлось опять греть его над пламенем свечи, помешивая деревянной палочкой. Штука опасная, кстати — мог и воспламениться. Прогревать его следовало, медленно и равномерно двигая емкость над свечой. Вылив коричневую массу из носика сургучницы на конверт, я чуть подождала и приложила печать с гербом рода Гогенлоэ-Ингельфинген.

Отто сегодня был в серой дорожной паре, начищенные туфли сверкали, аккуратно уложенные волосы и вежливое выражение лица никак не выдавали в нем злостного шалопая и нарушителя общественного порядка. В прошлом, впрочем. Он же встал на путь исправления?

Мы прощались после последних моих инструкций. Его жест — опять протянутая ко мне рука, застал врасплох. Чуть помедлив, я подала-таки свою для поцелуя, осторожно заметив:

— Хотелось бы ясности и покоя по этому поводу. Ваш приезд, как знак особого внимания и поцелуи руки, что вовсе необязательно… они ведь невинны, это простое любопытство и просто вежливость? Если с вашей стороны имеет место мужской интерес, герр Бисмарк… знайте, что я не смогу на него ответить. Тогда знакомство наше прямо сейчас будет прекращено и без обид пожалуйста, — взмахнув рукой, остановила я его: — В первую очередь я экономлю ваше время и усилия.

— Где в вас трепетная романтичность, присущая женщинам, фрау Таис? — кривовато усмехнулся мужчина, отводя взгляд: — Я услышал вас и не желаю прекращать наше знакомство. За сим позвольте откланяться. Отчет пришлю на этот адрес, — слегка поклонившись, отступил он к карете и шагнув на подножку, забрался в нее.

— О-отчет?

— Как непосредственному начальству, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген. Разве забыли — только вчера я был завербован вами для чрезвычайно важной миссии.

— Шутить изволите, — улыбнулась я растерянно.

— Отчего же… Прощайте?

Я помахала ему ладошкой, щурясь на солнце. Стояла и ждала, когда прикроет дверцу и экипаж тронется, чтобы уйти и переодеться наконец, избавившись от корсета и перчаток. А еще убрать волосы с ушей наверх — становилось жарко. Но он все медлил, глядя на меня.

— Что-то еще хотите добавить? — подняла я бровь.

— А вы — ничего не хотите передать своему мужу, фрау Таис? Хотя бы на словах — о себе и сыне. Я вскоре с ним увижусь.

Я растерялась, наверное. Не вытаращилась на него — нет, но взгляд отвела, раздумывая.

— Не делайте усилий, не стоит. Пошел! — скомандовал мужчина кучеру.

Я шагнула вбок и еще раз потерянно взмахнула рукой вдогонку карете. Твою жжж… передать что-то Фредерику. А что — я должна была?

Странно, но муками совести по этому поводу я не страдала. Жалела правда, что не сообразила сочинить хотя бы короткую записку, но не так, чтобы очень. А вот об Отто думала потом много. Он понравился мне, хотя и не взволновал. Сразу после его отъезда я чувствовала себя странно, будто вокруг вдруг образовалась пустота, ранее заполненная чем-то интересным и приятным.

Я пошаталась тогда по двору, сорвала пару цветочков, что-то еще сделала… состояние это быстро прошло, а со временем и забылось.

Речь не шла о влюбленности, тут скорее сожаление…

Хотелось бы узнать его лучше, говорить с ним, делиться мыслями — он был интересен мне, как личность. Когда-нибудь, лет через десять и в этом же возрасте таким же блестящим, слегка нагловатым и бесконечно уверенным в себе обязательно станет и Костя. Будет одним только взглядом покорять девиц и дам, научится свободно флиртовать и рискованно шутить, вгоняя в розовый цвет и растерянность. Будет влюблять в себя по одному только своему желанию, брать потом, как завоеватель. Может я даже увижу его таким — со стороны. Полюбуюсь, вспомню…

Первый отчет Отто я получила уже через три дня, и он касался отправки писем. Следующий только через две недели и это была статья в одном из медицинских вестников — первое заявление о работе, которой отныне всецело посвящал себя университет Тюбингена, вернее его медицинская кафедра. Еще не было отзывов и критических статей в ответ на просто словосочетание «клеточная структура». А должны бы сразу кипятком начать писать — как так, кто посмел? Так и случилось чуть позже — казалось, что весь медицинский мир взорвало, подбросило и перемешало… Я регулярно получала все издания, которых коснулись эти дебаты. Они продолжали приходить даже в августе, когда Бисмарку должно было быть вообще не до всего этого — он уже женился. И руководил своими поместьями — как и гарантировал мне, в этом году сельскохозяйственные культуры дали замечательный урожай.

Я зачитывала все медицинские публикации до дыр, кипела внутри, материлась, мысленно доказывала и спорила, кидалась писать и давать советы, рвалась помогать… но пометавшись так, разумно остывала потом — Вундерлих отлично справлялся и сам. Уверенность, снисходительная ирония… казалось, он просто пережидал весь этот псевдонаучный кавардак. Из чего я заключила, что нужные и гарантированно доказуемые результаты были им достигнуты. Может и правда — его всего лишь следовало слегка поторопить.

Дальше пойдет работа исходя из предыдущего — будет доказана теория возникновения болезней из-за воздействия на наши клетки клеточных же вредоносных микроорганизмов, поднимут надеюсь вопрос санитарии. Следующим этапом вероятно пойдут меры борьбы с возбудителями болезней и дело дойдет до пенициллина? Состоится его испытание, что станет равно спасению… так это воспринимается уже сейчас — вон Ольга предложила сразу использовать его на детях. Но вот очистка его и таблетирование могут занять годы и годы. Хотя координаты химика фон Фелинга я профессору дала — как-нибудь между собой разберутся.

Из России ответов пока не было, но мне написал Базаров.

Только получив мое письмо, Ольга сразу отбыла в Санкт-Петербург вместе с Анной Окуловой — будто бы погостить. Может просто совпало с ее планами, но хотелось верить, что не только. В прошлой жизни первый раз она вырвалась в Россию только на похороны отца… кажется. Я уже точно не помнила. Отец Иоанн убыл вместе с ними, как духовник и ничего конкретно мне не обещал, но уже сам факт… так же? На него я надеялась больше всех, только с ним и была максимально открыта и откровенна в своем письме.

В начале июля исполнился год с тех пор, как я начала новую жизнь в теле Таисии Шонуровой.

Димке как раз исполнилось три месяца, и он уже уверенно держал головку, лежа на животике и опираясь на локотки. Уже умел концентрировать внимание на отдельном предмете или чьем-то лице, рассматривая их. Тянулся к погремушке, тащил ее в рот. Трогательно гулил, пуская бульбы — нараспев произносил гласные звуки и сам с интересом к ним прислушивался. Он обожал мой голос, особенно когда я пела для него — замирал и таращился в никуда, будто весь превращаясь в слух. Встречал меня каждый раз с улыбкой, тянул ручки, стучал ножками…

Наблюдать сюрпризы от него почти каждый день было подобно чуду или природному таинству. Я смотрела его, как увлекательное кино, боясь пропустить что-то новенькое и особо важное — жест, звук, новое умение.

Новости о продвижении холеры в России доходили в Вюртемберг с большим опозданием. Я только знала, что ею уже охвачено пять губерний... шесть... восемь. Насколько это отвечало по времени тем, настоящим данным, судить не могла — толком и здешней-то обстановкой не владела, не то, что… Крым, Керчь? Неизвестно. Я старалась не думать об этом, не вникать, и уж тем более не представлять себе разных страхов.

И у меня получалось.

Может потому, что не медик? И не знала, что именно положено представлять в таких случаях. Знала бы — сошла с ума, наверное. Или не сошла. Психика похоже опять подняла ментальную завесу, не пуская в себя чужие беды. Но сейчас этому хоть оправдание было — все во мне сосредоточилось на ребенке, признав его крохотным центром своей вселенной. От остального я внутренне отгородилась, раз уж влиять неспособна и постаралась максимально занять себя, отвлекаясь.

К этому времени с Димкой в слинге я обошла все окрестности. Побывала и в месте излива водопада, и на развалинах крепости, принадлежавшей когда-то герцогам Урах.

Оставив сына на Дашу, разок полежала в воде купальни, оказавшейся горячеватой для меня. Ванны полагалось принимать в рубашке. Привыкнув со временем к температуре и млея в проточной воде, я вспоминала Отто и мой спич на королевском обеде о блестящих возможностях для королевства при условии развития курортов. А потом этот его прогноз — на тему скорого экономического кризиса. Какой уж тут…

Даша парила свои косточки в минеральных водах регулярно — пару раз в неделю.

Я даже побродила по краешку Шварцвальда, лично удостоверившись в том, что о нем говорили. Действительно — солнце почти не проникало к подножию деревьев. Камни, часто разбросанные по лесному склону, полностью покрывал яркий зеленый мох, земля сочилась влагой. Папоротники росли так пышно, что скрыли меня до пояса. Грибов я не нашла, далеко в лес заходить не рискнула — слишком отвечало его настроение сказочному, а в начальном варианте «Красной шапочки» был не просто серый волк, а волк-оборотень. И кто его знает, насколько вымыслом было существование этого вида? Слишком часто его вспоминали здесь, почему-то не хотели забывать даже в мое время.

Вскоре после отъезда Отто пришла весточка от мужа — короткое письмо о том, что он благополучен — служит, здоров, в Штутгарте появится скорее всего только к началу осени. Я быстренько написала ответ, выложив свои новости и попросив его быть максимально осторожным — во всех отношениях.

Кроме письма, он прислал в подарок две книги: том сочинений Фридриха Великого с историческими записками и комедию Генриха фон Клейста «Разбитый кувшин» — вещь далеко не новую, но ярко характеризующую это время. Время мистических погружений, восторженного романтизма, либеральных надежд… оно пока еще не сменилось временем политических и социальных потрясений. Европа доживала последние безмятежные месяцы перед внезапным ошеломлением и дестабилизацией 48 года — вспышкой холеры, промышленным кризисом (я верила Отто) и революциями.

И об этом тоже я старалась не задумываться слишком глубоко. А иначе становилось не просто жаль неомраченности и почти идилличности стремительно уходящего времени... это бы ладно! Хуже другое — мой отпуск подходил к концу, на дворе стоял август, а я не представляла себе, что делать дальше.

Россию будет трепать еще не один год и сюда тоже дойдет — раскатывать губу на то, что получится тихо отсидеться в Штутгарте, не стоило.

Разумных мыслей было ноль — тот случай, когда чувствуешь себя слабой и неуверенной. Разобранное состояние. И оно все усугублялось по мере того, как приближалось время принятия решений. Я назначила его на сентябрь и мне нельзя было расклеиваться и сомневаться в себе. А уж мечтать, что кто-то придет и возьмет на себя труд принять решение за меня — глупо по определению.

От Пскова можно было пойти водным путем, дав телу отдых от дорожной тряски, либо по Гдовскому пути, который гораздо быстрее вывел бы к Петергофу, но были у Константина соображения…

В Санкт-Петербург въехали ближе к вечеру и со стороны Московского тракта. Костя не отрывался от окна, встречая взглядом знакомые здания и пейзажи. Сам не ожидал, что так соскучился. Ахтырцев делал то же самое — видел столицу впервые. Экипаж довольно долго ехал по городу, остановившись наконец перед водной преградой.

Через неширокую реку был переброшен мост, за ним высилось величественное здание замка и пышные кроны сквера за ним, внизу неспешно несла соринки и листья вода.

— Михайловский замок — место, где император Павел I родился и умер. Он же Инженерный, так как ныне в нем размещено Главное инженерное училище, — кратко объяснил Константин, — здесь мы отдохнем и переоденемся в мундиры, а еще… что и есть главной причиной тому, почему мы здесь — будем долго и с пользой, надеюсь, беседовать.

Мужчины подождали пока кучер снимет с кареты багаж и пристроит лошадиные поводья и только потом вместе с ним тронулись в сторону замка. Чуть постоять требовалось еще и потому, что первые мгновенья штормило, как после дня в море. Ахтырцева даже слегка повело в сторону, и он резко остановился, прикрыв веки и пережидая — ощущение, впрочем, не новое, уже не единожды испытанное им при длительных переездах.

— Вы готовы? Прошу за мной, — прошел Константин ко входу и приказал караульному: — Пригласите дежурного офицера.

У офицера, взявшего под козырек, поинтересовался: — А что — начальник училища еще на месте?

— Так точно, Ваше высочество! — гаркнул тот.

— Повезло. Так известите его о нашем прибытии. Не сопровождайте, дорогу знаю, — не останавливаясь, шел Константин по длинному коридору.

К вечеру занятия будущих военных инженеров уже закончились и здесь почти никого не было. Двое мужчин в гражданской одежде не привлекали внимания. Обгоняя их, мимо промчался вестовой.

— Генерал-майор Ломновский Петр Карлович вот уже третий год как возглавляет русскую инженерную школу. Весьма суров говорят и даже лют к пренебрегающим учебой. У него учатся даже самые беспечные и нерадивые… но мы здесь не по инженерному поводу. Ко всему прочему, этот человек чрезвычайно наблюдателен и почти не ошибается в людях. Всегда в курсе событий, а порой и их причин. Он просто кладезь информации, нужно только ввести его в правильное состояние… ничего дурного не подумайте, Виктор Арсеньевич — это состояние доверия, а ко мне он, надеюсь, его испытывает и уже давно. Зимний дворец летом чистят, так что я всегда останавливался в Инженерном замке — удобно и весьма полезно… да сами сейчас увидите, — сдержанно доводил своему адъютанту обстановку Великий князь.

— Приютите, Петр Карлович? — войдя в просторный кабинет, шагнул Константин к военному лет пятидесяти с лощеным полноватым лицом и короткими усами щеточкой. Искренне улыбаясь, мужчины синхронно качнулись друг к другу и коротко обнялись.

— Не впервой ведь, Константин Николаевич, так отчего — нет?

— За беспокойство простите, знаете ведь, что творится сейчас в Зимнем, да и кохи наши все в Петергофе.

— И покормлю, и комнаты свободные есть, — обещал генерал-майор, с вопросом взглянув на Ахтырцева.

Константин представил его, как своего адъютанта и человека незаменимого в полном смысле этого слова.

— По-хорошему завидую, верный человек рядом — благо великое. Весьма рад знакомству, Виктор Арсеньевич, — крепко пожали мужчины друг другу руки.

Договорились, что после того, как гости разместятся, помоются с дороги и переоденутся, хозяин будет ждать их у себя для ужина и беседы. Если, конечно, дорожная усталость не слишком сильна.

— Помилуйте, Петр Карлович… не качает — уже отдых. К тому же мы с вами давно не виделись. Только не осерчает ли на меня Анастасия Кирилловна?

— Супруга недомогает… впрочем, как и почти всегда. Вы знаете — слаба здоровьем. Жду вас у себя… через два часа ровно, — сверив часы, гости и хозяин на время расстались.

Гостевые комнаты, почему-то называемые здесь представительскими, находились здесь же — в преподавательском крыле. Заглянув в отведенное адъютанту помещение, Константин кивнул, прошел к окну и выглянул в него.

— Здесь учебно-преподавательский корпус, казармы в отдалении, так что ночью выспимся. Горячительного наш хозяин почти не употребляет, как и мой отец, настраивайтесь только на ужин из ближайшей ресторации и содержательный разговор.

— Форма одежды? — уточнил адъютант.

— Мундиры прикажите привести в порядок к завтрашнему дню, сейчас же форма одежды самая простая, ужин будет носить домашний характер. Я первым в помывочную… полагаю, через полчаса всё там будет готово. Здесь имеются свои бани, жаль день сегодня не банный.

Помывочная преподавательского состава имела передовое оснащение, а именно — снабжение водой и емкость для принятия ванны. Кипяток к ней, впрочем, носили ведрами. Недолго погревшись в застеленном белой простыней керамическом корыте, Константин старательно вымылся, используя новую мочалку и такой же кусок благоухающего розами мыла. Усмехнулся, вытираясь и быстро одеваясь в свежее… ничего здесь не менялось годами, да и не нужно.

Ужин был накрыт в личных комнатах начальника училища, стол ломился от еды — вкусно поесть тот любил, а гости проголодались. Так что, обменявшись приличными случаю вежливыми фразами, мужчины прежде всего утолили первый голод.

Дальше разговор выстраивал Константин, задавая вопросы и постепенно подводя к главному. В конце концов, хозяин спросил прямо:

— Чем могу быть полезен вам в первую очередь, Константин Николаевич?

Костя кивнул, серьезно глядя ему в глаза.

— Меня интересует Морское министерство и его глава, Петр Карлович. Дело важное и я полностью доверюсь вам, рассказав его подробности. Прошу и вас быть откровенным — Виктор Арсеньевич моя правая рука и мой друг… — дальше Константин рассказал о возможно украденных миллионах, необходимых чтобы построить заградительный мол, закончить строительство сухого дока, достроить минный завод и заложить первые корпуса паровых морских судов.

— Прожектов у меня несчитано и кроме Севастополя, — объяснял Костя, стараясь быть убедительным.

— Постойте… раз уж мы откровенны — севастопольские прожекты связаны с той самой игрой, наделавшей шума и в столичных кулуарах, и в вотчине Нессельроде, вынужденного отбиваться ответными нотами? Вы знаете, что они вдвое прибавили ему популярности среди офицерства? Так что — это игра виновата, или же ваши соображения основаны на чем-то действительно серьезном? — прервал его Ломновский.

Казалось бы, сытная и вкусная еда должна была сделать его более покладистым, но нет же — довольно заключил Костя, весь в предвкушении… Начальник инженерного училища был из числа тех самых — исчислимых количеством пальцев на руках и пользующихся его бесконечным доверием. Должность и возраст не играли здесь никакой роли. Великий князь свято верил в существование души, а значит и в единство родственных по духу.

— Рад за Карла Васильевича, — широко улыбнулся он, вспомнив свои советы Нессельроде относительно того, как следует отвечать при случае… а вернее — слова Таис.

— Что до игры… чем больше времени проходит после ее возникновения, тем более я проникаюсь ее мотивами, Петр Карлович. Прежде был солидарен с вами — пустое… — вздохнул Костя и выпил воды. Продолжил:

— Не обязательно Севастополь — нападению может быть подвергнута Керчь. Одесса нет — слишком много европейских интересов на нее завязано. Николаев защищен Очаковом — мимо него единственный проход с моря, иных сейчас нет, нынче я сам проверил. То есть… Севастополь или же Керчь, как ключ к Азовскому морю.

— Я не о том, — отложил приборы генерал-майор, — к чему вообще это — о нападении, да еще и со стороны Великобритании?

— Только с ее помощью оно и возможно, — мрачно заключил Костя, — сами турки не рискнут даже если очень захотят, потому что на них сил у нас всегда хватит и не единожды они были биты. Задача Порты сейчас — отстоять свои проливы и контроль за ними. А вот бритты…

— А что они?

— А они… — усмехнулся Костя, опять же — вспоминая слова Таис во время их прогулки по Александрии. И будто слышал сейчас каждое ее слово, ловил интонации — тогда она была полностью, всецело убеждена в своей правоте. И сердце замерло от этого понимания, отмечая еще одно в ее рассуждениях: — В группе заговорщиков, убивших императора, в числе главных был посол Великобритании — лорд Уитворт.

Таис неправа — расследование было. Расследование самим обществом, потому что равнодушных после такого быть уже не могло. А это слухи, факты и объединение их в выводы. То, что было просто досужими сплетнями и глупыми домыслами, само собой отсеялось, опровергнутое вновь всплывающими фактами. В памяти людей осталось то, что выдержало проверку временем. Как там она сказала?.. Дословно не вспомнить, но общий смысл...

— Великобритания видела в Павле I угрозу из-за его сближения с Наполеоном и планов похода на Индию. Кроме того, он прекратил поставки хлеба из-за подлого удара бриттов в спину… я имею в виду Мальту.

— Иных причин заговора вы не принимаете во внимание?

— Они неважны, Петр Карлович, насколько бы обоснованными ни были. Что это могло быть? Недовольство определенной кучки людей, желающих большего, нежели имеют? А вот последствия переворота… самым страшным из них я вижу знаете что? — медленно произнес Константин, понимая только сейчас...

— Внимательно слушаю вас, Константин Николаевич.

— Убийство помазанника божия и безнаказанность его убийц, это, по сути своей, послание будущим российским монархам — их можно убить, если их политика станет противоречить интересам той самой кучки. Кучку эту гнилую обязательно кто-то поддержит — возможно и Великобритания опять, чем-то недовольная в очередной раз, — горько усмехнулся Костя.

Как же он слеп был, как наивен и прост. Но откуда это в ней? Почему видела она и не видел он? Что в ней тогда — замысел господний или дьявольские козни? И тут же встало перед глазами ее лицо, руки, до белых пальцев сжимающие его кортик и тот романс во славу героев двенадцатого года…

— Мне и вовсе не следует пить, — пробормотал.

— О чем вы сейчас? — нахмурился Ломновский, — полагаете, Александр Павлович этого не понимал?

— Нет, не понимал, — собрался Костя, — он ведь не предумышлял убийства, только отречение отца от трона перед законом и Богом. Полагаю, его грамотно убедили в такой необходимости, но речь сейчас не столько о Павле Петровиче… есть и иные факты: Иван Грозный умер сразу после того, как запретил бриттам беспошлинную торговлю в России. Петр I — задумав Персидский поход, чтобы получить выход в Индийский океан — зону влияния Британии. А еще… — сосредоточенно улыбался Костя, вспоминая: — Еще он собрался выдать дочь за герцога Гольштейн-Готторпского, чтобы получить порт Киль и контролировать этим всю Балтику. Интересовался сухим путем к Аляске, готовил экспедицию Беринга. Россия окружила бы Британскую империю со всех сторон. Случись бы это единожды — только с Павлом Петровичем… но, если сопоставить несколько похожих «случайностей»? Я, Петр Карлович, предпочитаю быть во всеоружии, даже если выглядит это, будто на воду дую. И для этого мне нужны мои два миллиона. Пока только они.

— Вот так же изложите все Его величеству. Он поддерживает ваши начинания?

Костя задумался на миг, потом улыбнулся.

— Он испытывает меня ими, на всецелую его поддержку я не рассчитываю. Если бы еще я иначе получил нынешнюю должность… но я выставил ее условием. Нет — теперь только сам, Петр Карлович.

— Пускай так, — задумался тот, отстраненно пригласив: — Остывает… впрочем, осетрина хороша и студнем…

Поев, перешли в кресла и закурили.

— Что так, Виктор Арсеньевич? — поинтересовался Костя у воздержавшегося Ахтырцева.

— Наденька моя против курения, Константин Николаевич, пора взять себя в руки и отказаться от него. И лучше сделать это одним днем, раз тяготы пути уже позади, — порозовел тот.

— Перед поцелуями следует выпить мятного ликера или же пожевать пастилки… — отстраненно заметил Ломновский, прямо взглянув потом на Константина:

— Если мы откровенны сегодня настолько… то думаю, что вы не получите своих денег, Ваше высочество. Только Император может призвать Меньшикова к ответственности, но он не станет. Причины, кроме вашей? Пожалуйте-с: менять голову Морского министерства на какие-то пару-тройку лет смысла не имеет — дороже обойдется. А покамест эта должность ждет вас. Так и продолжит быть — вынужденно, но уж, как есть.

— Эти деньги могли пойти на иные нужды флота? — предположил Костя.

— Могли. Но, скорее всего, ушли на покупку особняка на Петергофской дороге. Возможно, вы помните — на развилке Петергофской и Красносельской дорог поместье и усадьба Лигово. Все недоумевают — зачем Меньшикову еще стада коров? Но понятно теперь — дурные деньги… Продал граф Кушелев. Но проверить происхождение этих денег все же следует. Нужны твердые доказательства, чтобы уверенно ими оперировать.

— Хорошее место, — прошептал Костя, вспоминая: — Этот ритм парадных усадеб… хорош.

Вздохнул тяжело, затушив папиросу.

— Пора расходиться ко сну. Велите открыть для меня церковь, Петр Карлович?

— Как и обычно, Ваше высочество, — чуть склонил тот седую голову.

Бывшие покои деда находились в юго-восточном крыле замка. Именно там, в собственной спальне и дворце, который строился им, как семейное убежище и неприступная крепость, он был убит офицерами своей гвардии.

То ли мучаясь совестью, то ли придерживаясь русской традиции строить храмы «на крови», дядюшка — Александр I устроил на месте бывшей спальни церковь святых апостолов Петра и Павла.

Прикрыв за собой ее врата, Костя шагнул внутрь пустого помещения, быстро обежав взглядом привычное убранство: образ святого покровителя на восточной стене храма, иконостас, отделанный яшмой, лазуритом и разноцветным мрамором; мощные гранитные колонны с золочеными капителями, поддерживающие пустые сейчас хоры…

Зажег свечу перед образами и опустился на колени, прося у Господа и предка сил, совета и вразумления.

Сколько времени продолжались его молитвы, неизвестно. Но, выйдя из церкви, Костя увидел прислонившегося к стене Ахтырцева и выдохнул с облегчением, улыбаясь навстречу другу.

— Пройдемтесь, Константин Николаевич? Больно ночь хороша — просто непередаваемо. Крепче выспимся, — отлип тот от стены.

— Белая, — прошептал Костя, вспоминая сумерки Нижнего парка: — Летучие мыши могут быть.

— Пускай их, — усмехнулся Ахтырцев, — мне тут Петр Карлович иное поведал. А именно — легенды, выдуманные кадетами дабы пугать первогодок. Красивые, но и страшные легенды о вашем предке.

— Вы стараетесь заговорить эту тему, делая ее менее болезненной для меня, Виктор Арсеньевич? — усмехнулся в ответ Костя.

— Я в ужасе от всего этого, — подтвердил адъютант, — от того, что вот на этом самом месте… И вы правы — Александр Павлович не мог знать, чем все обернется.

— Мог предполагать. Предвидеть последствия также обязанность правителя, пускай и будущего. Вина его безусловна и церковь ему не оправдание, — неспеша шли мужчины вдоль замковой стены, а потом и по дорожке сквера, войдя под сень его деревьев.

— Ранее территория замка была со всех сторон окружена водой: с севера и востока — Мойкой и Фонтанкой, с юга и запада Воскресенским и Церковным каналами. Сейчас они уже засыпаны, да и сам замок претерпел большие изменения, — тихо рассказывал Костя, только чтобы не молчать.

Он рад был этой прогулке. Оставаться сейчас одному — продолжить то настроение в церкви. Никогда до этого страшное убийство деда не представлялось так ясно и не осознавалось настолько полно. Не просто, как состоявшийся, хотя и прискорбный факт; не просто, как часть истории его семьи… Полностью осознавая масштаб совершенного и последствия, теперь он видел все иначе.

Становилось действительно страшно — до ледяных пальцев и вставших дыбом волос, потому что это еще и многое объясняло, если не всё из последних действий… а скорее бездействия отца в некоторых вопросах правления. И Костя не знал сейчас, что с этим делать, просто не представлял себе.

Мужские шаги звучали слаженно, дружно, но и немного тревожно, разрушая собой тишину. Кроме них — ничего, только далекие окрики часовых и стук колес запоздалого экипажа где-то в стороне. Даже ветер не шелестел листьями. Белая ночь пала на сквер легким сумеречным туманом. Пускай и не полностью еще вступила в свои права, но сумерки эти, романтичность освещения…

Почему же он чувствовал, как нарастает внутри никак не оправданное окружающей красотой напряжение?

— Говорите… говорите что-нибудь, Бога ради, — прошептал Костя, отчаянно оглянувшись вокруг — на тихие деревья, перекрывшие аллею… там дальше поворот? Оранжево-желтые стены, ритмично расчерченные темнотой окон, казалось, светились — ночь меняла краски. В одном из окон вдруг мелькнула зажженная свеча.

— Кхм… — попытался было Ахтырцев и тут же умолк.

Костя встал на месте, не отрывая взгляда от окна, а оно, казалось, даже приблизилось, давая увидеть невнятную фигуру в белой ночной рубашке. Мотнув головой, мужчина улыбнулся с усилием, отводя взгляд и готовясь что-то сказать. Хоть что-то, чтобы сбить это настроение — странное донельзя, давящее.

— Вот… смотриите, — совсем упал голос адъютанта.

Из-за поворота аллеи навстречу им вышел призрак. Костя узнал его сразу — парик, курносый нос, все лицо.

Будь он один и не стронулся бы с места, но ответственность за друга заставила его медленно, через силу шагнуть с аллеи в траву, потянув за собой и потрясенного Ахтырцева.

— Молчи, — едва шевелились губы. Разумных мыслей не было, хотя… все они сделали правильно — по легенде, дорогу императору следовало уступить и тогда он просто пройдет мимо. По легенде…

Дед подходил все ближе и, кроме этого, ничего не менялось вокруг, весь остальной мир будто застыл в моменте. Будто в нем оставалось только это — они, он и часть сонного сквера.

И не ночная рубашка — парадный военный мундир и шляпа-треуголка с белоснежной опушкой. Из-под нее — короткий парик и взгляд в никуда — перед собой.

Дыхание встало. Костя ждал чего-то еще… завершения? И когда можно будет вдохнуть — сейчас сделать это не получалось. Не молился, не боялся — затаив дыхание, смотрел, как призрак подходит все ближе и вдруг останавливается прямо напротив него, смотрит в лицо.

И снимает вдруг свою треуголку. Широко и плавно взмахнув ею, делает поклон, как делали его в те времена — церемониальный, дворцовый. Тот, которым выказывают не просто уважение, но глубочайшее почтение.

Мужской реверанс из прошлого века. Совершенно точно, он делал его — вначале шаг в сторону, вторая нога ушла назад и согнулась в колене. Прижав обе ладони вместе со шляпой к левой стороне груди, призрак широко развел их потом в стороны, низко склоняясь в глубоком поклоне.

Придворный реверанс.

Этикет и церемониал Двора всецело находился в руках обер-церемониймейстера и тому совершенно невозможно было допустить малейший промах — отец весьма строго относился к соблюдению любых церемониалов, поскольку главной функцией Двора, на его взгляд, являлось поддержание престижа монарха. Поэтому не только Двор, но и семья была натаскана в этом отношении подобно строевым лошадям и делала все необходимое уже не думая, а согласно муштровке — шутил по этому поводу Саша.

Они все знали не только церемонии, но и происхождение их, историю… Дед совершенно точно приветствовал его согласно веянию того времени и как старшего по чину.

Ахтырцев рядом с шумом втянул в себя воздух — жизнь потребовала своего… призрак тихо истаял, так и не выйдя из глубокого поклона. Будто откуда-то из другого мира донесся далекий собачий лай, затих… неторопливый стук колес, какой-то писк в траве…

Костя также судорожно втянул в себя прохладный ночной воздух.

— Я… зря затеял эту прогулку, — выдохнул адъютант.

— Будет… гроза, — так же чуть запнулся Костя, отпуская его руку.

— Не держи вы меня…

— Сам цеплялся за вас, того не замечая, — с опаской шагнул на гравий аллеи Костя, по привычке потирая лоб: — Я знаком с… этой легендой. Будет гроза. Он бывает является перед грозой, но не всякий раз. А нынче тихо слишком, будто и свежо, но и… тяжко как-то, не находите? Пойдемте спать.

Мужчины молча разошлись по своим комнатам.

Вскоре действительно случилась гроза, только краем своим зацепившая Санкт-Петербург и быстро прогрохотавшая в сторону юга.

Костя не спал этой ночью вовсе. Вначале, чтобы отвлечься, пытался сопоставить два явления — предгрозовое напряжение в воздухе, имеющее энергетическую природу, как утверждают ученые… и свечение, исходившее от деда, схожее с тем, что наблюдалось над Малаховским холмом и на кончиках корабельных мачт. Одна природа? Но не одна суть… здесь было сложно и требовало рассуждений не только со стороны физики, но и теологии.

На этот момент научная сторона явления волновала его не так, чтобы сильно… не давала покоя этическая — повел он себя неправильно.

Уже получалось вспомнить в подробностях то, что увидел сегодня — внутреннее сопротивление, казалось сжимавшее тисками саму душу, постепенно отпустило. Он уже мог рассуждать об этом, анализируя малейшие детали. И своего поведения в том числе.

Чтобы выйти из глубокого реверанса… неважно — женского или мужского, требовалось разрешение особы, принимающей этот знак высочайшего почитания. Какие слова при этом полагалось сказать, он представления не имел. Возможно их и не существовало — каких-то специальных. Может простое обращение, фраза ни о чем? Сказать хоть что-то он должен был, обязан, но… дед так и истаял, согнувшись в три погибели… будь оно неладно! Это чувствовалось неправильным и давило на совесть… словно он намеренно причинил обиду своим молчанием. Неприятное чувство незавершенности… вернее — неправильного завершения встречи с неприкаянной душой деда все не оставляла. Мало тому обид на семью?!

Но и это не основное, что оставил ему прошлый день.

Главным было понимание — единоличным правителем по факту отец не является, раз в решениях и действиях своих свободен не полностью. Абсолютизм царской власти оспорен еще до его вступления на престол той самой кучкой подлецов, желающих для себя большего.

Но что, если не только дед был убит, но и тот, кто посмел не внять столь откровенному предупреждению?

Корнилов прав — смерть Александра Павловича после последней в его жизни аудиенции, данной Грейгу, совпадение действительно странное. Он ведь ехал карать. Есть разные яды, в том числе те, действие которых нельзя отследить. Навряд ли, конечно… но приступ страшного удушья, якобы вызванный кризисом грудной болезни, мог быть вызван и неприятным разговором, угрозами…

Совершая после бессонной ночи привычные действия утреннего туалета, Костя уже пришел к однозначному решению — отец ни в коем разе не должен быть посвящен в настоящую цель его прибытия в столицу.

Николай Павлович похоже, в отличие от брата, четко понимал последствия резких действий со своей стороны и просто не даст ничего предпринять из страха за семью. Этим же угрожал ему в свое время Грейг? Потому что семья для отца всегда была на первом месте и являлась единственной его слабостью, что было в корне неправильно — император права не имел на слабости. Но и осуждать его за это Костя не мог — нужно самому побывать в той самой шкуре, на себе ощутить всю тяжесть принятия решений и ответственности, чтобы делать это.

Сам он видимых слабостей не имел, а значит мог действовать. Да и масштаб этих действий предполагался не столь грандиозным — всего-то проучить одного вора и вернуть украденные деньги. С чего начать и что делать дальше, мысли уже имелись.

Своими соображениями он поделился с Ахтырцевым — Косте необходим был помощник и единомышленник. Оставив пока свои вещи в Инженерном замке, но переодевшись в полупарадные мундиры, мужчины взяли открытый экипаж.

— Петр Карлович более не надобен для участия во всем этом? — осторожно поинтересовался адъютант.

— Не думаю, что у него имеются крепкие завязки в Морском министерстве. Ломновский уже дал мне то, что требовалось. За остальным нам к Алексею Федоровичу Орлову. Он занимает должность начальника Отдельного корпуса жандармов после смерти графа Бенкендорфа. Человек себе на уме, как в свое время и Александр Христофорович, что вероятно и норма для этой должности. Очень легок и приятен в общении, но заблуждаться этим не следует, — заметил Костя жадный взгляд своего спутника на парадные улицы Санкт-Петербурга и проплывающие мимо тротуары с по-летнему и достаточно небедно одетыми прохожими.

Дамы под кружевными зонтиками останавливались, заинтересованно провожая взглядом молодых мужчин в открытом экипаже. Офицеры козыряли и тянулись в струнку, узнав Его высочество.

— У вас будет возможность посмотреть город, Виктор Арсеньевич. Думаю, Алексей Федорович попросит какое-то время. Я сам покажу вам столицу. И Петергоф покажу обязательно, он исключительно дорог мне, — светло улыбнулся Костя, вспоминая своё.

— Буду рад, но… Орлов точно не откажет в вашей просьбе?

— Прямо отказать не должен в любом случае. Но я ведь и требовать невозможного не собираюсь — только последние серьезные распределение средств в пределах Морского министерства.

Так и случилось. Два дня потребовал этот приятный слегка полноватый человек с улыбчивыми ямочками на щеках, чтобы дать ответ на вполне, казалось бы, безобидный запрос Великого князя. Костя объяснил его так:

— Поскольку должность эта в будущем моя, то и подготовку к собственным начинаниям хочу начать уже сейчас — с наблюдения действий предшественника. Они могут не совпадать с моими замыслами, что нежелательно… и только в этом случае я стану предметно говорить с Александром Сергеевичем.

Ахтырцева Константин оставил в приемной, разговор наедине всегда проходит проще. Но не в этот раз. Провалившись и почти утонув в роскошном кресле, предназначенном для посетителей, он сразу почувствовал себя некомфортно, будто в мягкой ловушке.

— Подушки эти сразу задуманы вами, дабы внушать неуверенность в себе и беспомощность, Алексей Федорович? — поинтересовался невинно, — тогда вы преуспели — я почти это самое и ощущаю.

— Почти, Ваше высочество, а это большая разница, — заметил Орлов, чуть послабляя ворот мундира: — Вы чувствуете непривычное неудобство и только… я помогу вам. Уже через два дня с утра прошу вас к себе. Или прикажете доставить бумаги к месту вашего прибывания?

— Документы нужны только чтобы взглянуть и увериться. Если вы гарантируете правдивость своего источника, то достаточно будет его слов.

— Желаете иметь контакт с этим человеком и далее?

— Через вас, Алексей Федорович, если не затруднит — доверяю вам, — встал Костя с кресла, приложив к этому неслабое усилие. Коротко хохотнул: — Исключительно замечательное устройство… Если не составит трудов, прошу вас заодно предоставить и список сотрудников Морского министерства. Секретом это не является, но время мне сэкономит.

— Не хотите показать свой интерес Меншикову заранее, — понятливо кивнул Орлов.

— Не хочу, — согласился Костя, твердо глядя ему в глаза.

— Понимаю… Беспокоить Его величество подобными мелочами также не стоит?

— Благодарю за понимание, Алексей Федорович. Не провожайте. Честь имею! — коротко кивнув, покинул Константин строгий кабинет шефа жандармов. Общей обстановке не отвечало только то самое кресло. Шутка, к коим склонен Орлов или же действительно неслучайный замысел?

А дальше мужчины опять переоделись в гражданское платье, и Костя показал Ахтырцеву Санкт-Петербург. Делал это с огромным удовольствием — сам соскучился по всему этому.

На ялике провез его по каналам, провел по площадям и скверам, рассказывая их историю и интересные байки. Друзья посетили Исакий и Казанский собор. Посмотрели Петропавловскую крепость и собор. Устав от серости городского камня, ближе к вечеру отправились прогуляться на Елагин остров — один из красивейших парковых ансамблей города и любимое место прогулок столичной знати. Мостики, беседки, гроты, цветники и свежая зелень широких лужаек… Дамы в одеждах по последней моде, музыка малых оркестров, расположенных в стройных павильонах…

К вечеру вернулись в город поужинать. Экипаж оставил их на пересечении Невского и Владимирского проспектов у ресторации «Палкин».

— Бассейн со стерлядями — взглянуть… бильярдами побаловаться в ожидании трапезы не желаете ли, Ваше высочество? Отдельный кабинет, как всегда? — почти неслышно скользил рядом с ними метрдотель в белоснежном фрачном костюме.

— Желательно отдельный, проводите сразу. Обойдемся только едой, Виктор Арсеньевич? — поинтересовался Костя.

— Впечатлений для меня на сегодня достаточно. Запахи здесь… сумасшедшие просто, — растерянно улыбнулся огорошенный впечатлениями от долгого дня Ахтырцев, кося глазом на войлочные подошвы служащего, надетые на сверкающие туфли. Действительно скользил.

— По будням здесь русские и французские блюда вперемешку. Выбирайте, вы мой гость, стало быть, я и угощаю, — пригласил Костя, — затрудняетесь? Я не раз бывал здесь, смею рекомендовать…

Заказали консоме «Бофор» с пирожками, фирменные котлеты «Палкин», кашу по-Гурьевски и турецкий кофе на песке.

Отдаленное звучание скрипки и тихий гул голосов одного из двадцати пяти ресторанных залов только способствовали аппетиту.

— Зверски вкусно, — выдохнул Ахтырцев, уже будучи в состоянии прислушаться к женскому щебету, доносящемуся в кабинет, вход в который прикрывали только бархатные шторы. Улыбнулся мечтательно…

— Обязательно станете бывать здесь со своей Наденькой, — задумчиво пообещал ему Костя.

— А вы отчего так печальны, Константин Николаевич? Ведь есть у вас дама сердца — определенно. Все на это указывает — ваша задумчивость порой и улыбки… я узнаю в них себя — когда мечтаю о Наденьке.

— И я завидую вам в этом, Виктор Арсеньевич — вашей определенности и уверенности в том, что завтрашний день состоится так, как вами задумано. У меня сложности с этим. Но я обязательно решу этот вопрос, не сомневайтесь…

Этот день, а также следующий, когда он показывал другу Дворцовую площадь с Александровской колонной в центре и сам Зимний с его залами, в которых полным ходом шла уборка, свои покои в нем… Эти дни стали последними беспечными днями его юности, как потом оказалось.

Все познается в сравнении — Рене Декарт был прав. Ранее Костя считал, что юность ушла вместе с полной беззаботностью. Тогда так и было — он порхал еще подобно шмелю, собирая первое свое чувство к женщине по крупицам, как цветочный нектар — взгляды, слова, объятия в танце. Будь благословен вальс — он дал такую возможность! Первый поцелуй в преддождевом парке, мечты о близости, и она сама — он понял еще тогда…

Все в этом мире делается мужчинами ради женщин. Ради своей женщины — с удвоенным пылом. Со страстным желанием близости с ней, ради возможности быть рядом, радовать, защищать и заботиться — это чувствовалось настоящей потребностью. Ради того, чтобы она видела твою исключительность… ценила ее и гордилась тобой, хотела тебя.

С того самого дня — когда посетил опять кабинет Орлова, юность покинула его окончательно, но понял это Константин чуть позже, познав невосполнимую утрату, потеснив романтизм в себе звериной жестокостью, способность к которой даже не подозревал в себе и понимая наконец Таис полностью — она и это знала? Предусмотрела благодаря своей способности к логическому мышлению?

— В последнее время помесячные финансовые отчисления Морского министерства никоим образом не претерпели серьезных изменений. Вам изложить подробности штатного распределения и схему нарушений оного адмиралом Александром Сергеевичем Меншиковым? — поинтересовался капитан 1 ранга Баташев — одетый с иголочки, завитой в буйные кудри и лощеный до предела, начиная с кудрей этих и до сверкающих кончиков туфель.

Орлов присутствовал здесь же, представив Косте свои глаза и уши в Морском министерстве и демонстрируя этим подтверждение высказыванию «не верь глазам своим».

— Озвучьте все заслуги Александра Сергеевича перед Отечеством за время, которое он находился в последней должности, — потребовал Костя у офицера.

— Затруднительно, — задумался Баташев, — хотя… три раза уже по его инициативе поднимался размер жалования морским офицерам. Незначительно. Лично я почти не ощутил той самой разницы.

— Что-то еще?

— Разнообразил прохождение морского парада?

— Каким именно образом?

— Простите… не упомню. Что-то связано с брандером, кажется.

— А два миллиона, поступившие в числе прочих из Великобритании и потерявшиеся в процессе перевода на счета Губернатора города Севастополь? Их судьба… кхм, она меня особенно интересует, — прокашлялся Костя.

— Вам необходима вся схема? Я предлагал изначально — существует отработанная схема вывода средств Морского министерства на личные счета господина Меншикова. Последние полтора миллиона были потрачены им на покупку имения…

— Довольно! — встал Костя, мрачно кивнув Ахтырцеву, присутствующему на этот раз здесь же: — Благодарю, Алексей Федорович... господин капитан 1 ранга... — подал руку по очереди Орлову и Баташеву, — дальше я сам.

— Позвольте помочь хотя бы советом, Константин Николаевич, — морщил лоб шеф жандармов.

— Позвольте — угадаю его? Впрочем… не факт, что в вашем ведомстве дела обстоят подобным же образом. И все же воздержусь от советов со стороны. Что вы хотите за свою помощь? Или же у вас свои счеты с Меншиковым?

— Не без того, а как иначе? — сразу и согласился Орлов, — однако же, советовал бы вам осторожность.

— А как иначе? — повторил его Костя, — но далее я сам.

— Как вам будет угодно, Ваше высочество.

Выйдя из помещения под номером 56 на набережной Мойки, Костя с адъютантом пошли вдоль закованной в гранит набережной.

— Отчего вы отказались от честно предлагаемой помощи, Константин Николаевич?

— Бессмысленно на нее полагаться, Виктор Арсеньевич. Это отец убежден в могуществе административных воздействий не только на государственную, но и на общественную жизнь. Для этого и создан был в свое время — после выступления мятежников на Сенатской площади, высший орган политической полиции Российской империи. И отдельный корпус жандармов под началом графа Орлова является всего лишь исполнительным органом данного образования. Приравнивается к министерству, но на деле… Надзором за правовым исполнением высшими имперскими чинами собственных обязанностей не занимается никто, кроме императора. Орлов летает гораздо ниже… к глубочайшему моему сожалению. И это неблагонадежные студенты, предводители очередного крестьянского восстания и городских беспорядков.

— Но — капитан 1 ранга Баташев?

— Полагаю… все же личные счеты с Меншиковым и не более того. Сейчас, Виктор Арсеньевич, я попрошу вас некоторое время держаться в отдалении от меня. Что бы я ни предпринял, уверяю вас — абсолютно ничем не рискую. Вами не хочу рисковать в том числе, а поэтому… Изучайте город — вам здесь жить, определитесь с будущим местом проживания, чтобы рассказать о нем своей Наденьке. Года через два-три ваше место продолжит оставаться рядом со мной, а ее рядом с вами. Поищите, чтобы и недорого, и чтобы место к душе.

— А вы? — трудно сглотнул Ахтырцев.

— А я буду говорить. Имеющий уши — да услышит, — окончательно решился Костя.

Уже третий день они жили в Инженерном замке, поблагодарив Ломновского и отказавшись у него столоваться — возвращались, как правило, поздно и сразу падали спать.

Каждый раз перед тем, как лечь в постель, Костя стоял у окна, сумрачно глядя на тени сквера. Совесть, чтоб ее!

К Меншикову он собрался на следующий же день после разговора с Баташевым. А что тянуть? Он все же надеялся на разумность адмирала. Всего-то — вернуть два миллиона. Всего-то — не воровать больше, во всяком случае, не так демонстративно.

Правнук Александра Даниловича, сподвижника Петра I, светлейший князь Меншиков был все еще хорош собой в свои шестьдесят лет. Худощав, благообразен, с седыми пышными усами и прической, что называется, «перец с солью».

— Рад, бесконечно рад вам, Константин Николаевич! — поднялся он из-за огромного письменного стола в собственном кабинете при Морском министерстве.

А Костя смотрел на человека, которого знал не первый год и глотал горечь обиды, не понимая — как так возможно? Тебе оказано безмерное доверие, дана власть сделать что-то действительно полезное для державы… пускай хотя бы в память о себе, чтобы внуки помнили и гордились. А ты… ты, сууука!

— Верните мои два миллиона, Александр Сергеевич! — потребовал он в лоб, — сроку вам на это — неделя. Далее… а далее вам не понравится. Даже если отец не пожелает публичного скандала с вами в главной роли, я сделаю все, чтобы вы более не были приняты в обществе. Вплоть до того, что на ближайшем же приеме, куда вы приглашены, обзову вас во всеуслышанье вором и откажусь появляться в местах, где будете присутствовать вы — человек без чести и совести. Это ультиматум, и я требую безоговорочного подчинения ему — деньги на бочку, господин адмирал. Или же имя вашего рода будет смешано с грязью. Заслуженно, впрочем.

— Что же… — прищурился Меншиков, — благодарю за откровенность и краткость. А в случае — я приму ваш ультиматум?

— Все останется меж нами. Даже отца не посвящу в тонкости наших с вами… отношений, но…

— Но? — усмехнулся Меншиков.

— Безусловно — ваша отставка. Без особой спешки и почетная, по состоянию здоровья.

— Неделя говорите?.. — задумался адмирал.

— Вы юны еще, Константин Николаевич, и подвержены юношескому максимализму, — помолчав, вздохнул Меншиков и картинно заломил крутую бровь: — Эх-х, где те мои годы? Был так же юн и геройствовал. Правда возможностей для этого у меня было значительно больше — двенадцатый год гремел. Я не стану требовать извинений, потому что где-то понимаю вас, Ваше высочество.

— Объяснитесь! — напряженно потребовал Константин.

— Очевидно, вы уже знаете о холере, что семимильными шагами движется по югу империи, — степенно, с расстановкой и прискорбным выражением на лице вещал адмирал: — Ваши прожекты и начинания с коими я ознакомлен, хоть и поверхностно, не требуют немедленных вложений. В отличие от необходимости немедленной подготовки к приходу болезни. Страшной болезни, Константин Николаевич.

— Хотите сказать, подготовка эта ведется на те самые деньги?

— Именно так. Но если вы пожелаете… — прошел мужчина к стене.

Сдвинув картину батального содержания, провел некие манипуляции с устройством, открыв в итоге сейф, наполненный пачками бумажных денег.

— Кредитные билеты, — констатировал Костя увиденное, — и что — здесь вся сумма?

— Время ассигнаций прошло, как известно. Банк выдает теперь кредитные билеты — один к серебряному рублю. Деньги эти пойдут на поддержку флота, Ваше высочество.

— Полагаете… не лучшим образом здесь выгляжу именно я? — отвел взгляд Константин.

— Ну что вы?! Вы юны, честны, добродетельны и злого умысла в вас нет. Повторюсь — я даже не настаиваю на извинениях, поскольку не из воздуха же взялись ваши подозрения? Грязные инсинуации и порочащие мою персону сплетни завистников… я вас понимаю. Если денежный вопрос решен, а иных не имеется… можете быть свободны, господин контр-адмирал? — снисходительно покивал Меншиков, глядя на юношу с добрым сочувствием.

Крутнувшись на каблуках, Костя медленно вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Бросив сумрачный взгляд на секретаря и еще пару человек в приемной, молча прошел к лестнице. Сбежал по ее ступеням и, козырнув дежурному офицеру, упругой походкой прошел мимо часового, вытянувшегося во фрунт. Не оглядываясь, покинул здание Главного адмиралтейства.

Чуть постоял, покачиваясь с каблука на носок и соображая — взять ли пролетку или же прогуляться по Адмиралтейской набережной пешком? Но тут вдруг увидел Ахтырцева, направляющегося прямо к нему. Смотрел как тот подходит — собранный и сосредоточенный. Настроение испортилось.

— Дружеские отношения меж нами не предполагают прямого неподчинения с вашей стороны, пускай распоряжение и не носило форму приказа. Вас не должно быть здесь, господин лейтенант.

— Безусловно. Но я не мог… не был спокоен достаточно, чтобы заниматься личными делами, — решительно ответил тот, — когда вы здесь один и…

— Делаю глупость, на ваш взгляд? Отчего же я один? — оглянулся Костя вокруг, — уверен, парочка филёров от жандармского отделения обязательно здесь присутствует. Наблюдение за первыми лицами, возможно находящимися в опасности, также входит в обязанности охранного отделения. Господин Орлов несет служебную ответственность за мою персону, а вот вы, господин лейтенант…

— Виноват! — встал по стойке смирно адъютант.

— Вы могли нарушить мои планы, не делайте так больше, — взмахнул Константин рукой, подзывая экипаж из числа дежуривших рядом со зданием Адмиралтейства.

Но спустя пару минут мужчины сошли с повозки — Костя решил поговорить без свидетелей. Понял уже, что придется пересмотреть степень участия Ахтырцева в личных планах. Тот давно уже ненавязчиво опекал его, проявляя дружескую заботу. Это было приятно и удобно, конечно, хотя иногда и не совсем к месту, как вот сейчас, но злиться на него Костя был уже неспособен.

К тому же невнятные риски, туманно рисуемые сознанием в связи с подобными же коррупционными схемами, только с участием шайки Грейга, уже казались ему несколько надуманными. Все самое сложное уже закончилось в этой истории. Ну пускай — почти… Он переиграл Меншикова, хотя тот еще и не понял этого.

Мужчины шли вдоль низкого парапета из розового гранита, четко отделяющего твердь набережной от слегка скомканной течением речной поверхности. Невская вода омывала гранитные плиты и тихо плескалась в ступени причала. Пора было рассказать Ахтырцеву.

— Виктор Арсеньевич, — начал Костя, — все выглядит так, будто я поддался на эмоции, не разобравшись в ситуации и даже не выслушав толком капитана 1 ранга Баташева… и на этом основании ушел делать скандал министру? Но дело в том, что на флоте я с четырнадцати лет, а то и раньше… и хорошо знаю его изнутри. В разговоре с Баташевым я только получил еще одно подтверждение общему мнению — флот, его выучка, готовность и благополучие никогда не интересовали господина Меншикова. Он бесконечно далек от всего этого. Душой далек, как… как мы с вами от солнца, — прищурился он на золотой диск в небе.

— Он не свершил на этой должности ничего дельного, как и во всей своей жизни, впрочем. Воевал? Так все тогда воевали. Посольскую миссию, а с ней и дипломатическую карьеру, в коей некоторое время подвизался, провалил. Резоны назначения его на Флот не будем сейчас обсуждать. Я вот о чем… — загляделся Костя на сизые текущие воды. Напряжение последних дней порядком утомило его. Сейчас уже можно было позволить себе чуть расслабиться и неспешно порассуждать:

— Он ведь отлично знал у кого ворует. Вероятно, вначале облизывался, но не решался, но потом вдруг нашел чем прикрыться при случае. И это холера, Виктор Арсеньевич — в мае она пришла в Кизляр, а затем распространилась по всему Северному Кавказу. Меншиков увидел в ней возможность. Как вам такое? — зло рассмеялся Костя.

— Внимательно вас слушаю, — тихо отозвался Ахтырцев.

— Да… Мы с вами наблюдали нынче город, и он совершенно не готов к эпидемии: лодочники катают гуляющих по каналам, залы рестораций забиты; суета везде, оживление, на парковых дорожках разойтись с трудом… люди живут обычной жизнью! Так же не готов флот, и все государство не готово. Нохоть что-то же делать надо? Вот и учреждают холерные комитеты и лазареты, издают руководства разного рода. И по флоту так же… возьмись мы проверять и выяснится, что действительно — деньги уходят на какую-то подготовку. Пара плотников строгает где-нибудь на отшибе доски для холерных бараков или даже закуплены простыни в будущий лазарет… Меншиков знал, что я уже выехал в столицу и понятно по какому поводу. Ждал меня к себе и готовил ответы. Но хорошо, если в его сейфе имеется хотя бы четверть от украденного. Остальное увы — истрачено. Невовремя подвернулось Лигово, — хмыкнул Костя, — но и здесь он почти не рисковал, понимая, что взяться и пересчитывать — ниже моего достоинства.

— Кажется, понимаю… Но зачем вам делать это самому? Ведь можно назначить комиссию. Вон даже Владимир Иванович… господин Пестель периодически принимал в Симферополе столичные проверки.

— Орлов верно сказал — на два-три года менять голову Морского министерства не имеет смысла. И не ко времени это в связи с той же холерой. И еще есть кое-что… не хочу углубляться в это, но уверен — все было бы «оставлено без внимания по высочайшему повелению». Проверка будет назначена лишь в том случае, если речь пойдет о чем-то гораздо более важном для отца, нежели растраты и воровство, — грустно улыбнулся Константин, блуждая взглядом по водам Невы, отражающим летнее небо. Вода... стихия, бесконечно притягательная для него — взгляда не оторвать.

— Печально это, Виктор Арсеньевич, но речь идет о недостойном и даже бесчестном поступке члена правящей фамилии… или пускай даже сына помазанника божьего — посмел голословно обвинить и незаслуженно оскорбить старшего по возрасту и званию. А только Меншиков не знает императора, как знаю его я… и сейчас, вероятно, празднует свой щелчок по носу. Но дело в том… что мне по факту рождения не то, что не положено — невозможно быть недостойным и бесчестным, а значит в нашем конфликте таковым будет объявлен он. Чтобы иметь законное право сделать это, Морское министерство вывернут наизнанку и нарушения обязательно найдут, а я… я сожалею!

— О чем? — даже приостановился Ахтырцев.

— О том, что вынуждаю своими действиями отца и еще… что пришлось прибегнуть к околичностям и хитрости. Мне не по душе это — сам себе был смешон. Предпочел бы мето ду, прописанную законом. Но если иначе — никак, а я просто не мог! — тихо прорычал Великий князь, все же сдерживая эмоции: — Не могу спустить такую наглость. Взорвусь изнутри, сожрет!

— Согласен, — осторожно заключил Ахтырцев, — подобное непростительно. А место главы министерства? Как вы полагаете — кто будет назначен?

— Первый заместитель скорее всего. Воровать побоится какое-то время, — пожал плечами Костя, остывая. Золотой эполет на его плече вспыхнул на мгновение, отражая солнце, — хотелось бы Лазарева — лучше него я не знаю, но это вряд ли — здоровьем слаб наш Михаил Петрович.

— Почему вы думаете, Константин Николаевич, что ваш конфликт с министром станет всеобщим достоянием? В его интересах замолчать все это, я так понимаю?

— И вы правы. Но молчать он не станет — разговоры о нечистоплотности Меншикова уже идут и очень упорно, так что в его интересах обелить себя, осторожно выставив меня недоумком. Сейчас поди уже и жалуется… — усмехнулся Костя, — а мы с вами завтра убываем в Петергоф, Виктор Арсеньевич. Пора завершить ситуацию — покаяться отцу, посыпать голову пеплом.

— В этом вы будете честны?

— Более чем, — согласился Костя, — благодарю за понимание. В Инженерный тогда? Мне отоспаться бы — две ночи почти без сна…

Он выспался, как и хотел. Получилось. Неимоверное, почти нечеловеческое напряжение с которым жил эти дни — гулял по городу, ел, шутил… и вместе с тем наблюдал, соображал, мозговал, прокручивал в голове разные способы и варианты… сейчас оно отпустило. Отдых нужен был, потому что впереди еще черт знает сколько всего! Сделан всего один шаг, а впереди их сотни, если не тысячи. И не обязательно это будет везение, как сегодня — Меншиков повел себя в точности, как он и предполагал. Или не везение, а все-таки точный расчет? Неважно сейчас… отключиться на время от любой действительности, отдохнуть от всего разом было необходимостью. И Костя проспал полдня, вечер и ночь. Вставал только по нужде.

Ахтырцев в это время изучал научные прорывы и свершения кадетов и преподавателей Высшей инженерной школы — настоящего плацдарма не только военной, но физической и технической наук.

С немедленной поездкой в Петергоф не сложилось — следующим утром в дверь «представительской» комнаты коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, порог ее переступил отец.

— Папа … ты здесь? Но, как? — растерянно протянул сын, пытаясь пристроить куда-нибудь и уронив на пол полотенце, которым промокал волосы. Шагнул к отцу, будто не веря глазам.

А тот широко улыбнулся, услышав это детское «папа» и раскрыл объятья навстречу — очень высокий и очень значительный в военном мундире, бесконечно родной сейчас.

— А где еще искать тебя, как не у Ломновского? Соскучился, Костя… но как же ты смердишь табаком! — крепко обнял император сына и сразу отстранился, заглядывая ему в лицо: — Два дня уже ждем тебя, мама твоя в нетерпении. Блюда любимые твои готовятся ежедневно.

— Я рад, рад… а как же Саша, для него тогда каждый день ботвинья? — говорил Костя, невольно оттягивая тяжелый разговор.

— А он давно живет своим домом. Что с тобой, сын… и почему не сразу к нам? — беспокоился отец, всматриваясь в Костино лицо.

— Прости. Не стоит оттягивать неизбежное — я вынужден признаться тебе… — и вот прямо так — буквально стоя у порога, Костя выложил историю своего с Меншиковым конфликта.

Николай Павлович присел на край кровати и задумался…

— Деньги будут возвращены, не сомневайся. А были ли свидетели твоего разговора с министром?

— К сожалению. Люди в приемной — затруднюсь с именами и его адъютант, — не стал Костя уточнять, что сам не притворил крепко дверь.

Он обдумал каждую мелочь той встречи, просчитал, кажется, все возможное и реакцию отца в том числе. Конечно, тому хотелось бы замять… но уже не получится. Щеки Константина пылали от стыда за эту свою продуманность, коварство и нечестность по отношению к родному человеку. Он просто не оставил ему выбора — не как единомышленнику, но как противнику.

— Прекрати терзаться этим. Меншиков давно напрашивался, так и поделом… собирайся в Петергоф. Через пару часов заеду за тобой, пойдем водой, — сверив часы, Николай Павлович еще задержал долгий взгляд на смущенном лице сына, кивнул сам себе и покинул помещение.

А чуть позже они шли на императорской яхте через Финский залив к Петергофу. Звучали краткие команды шкипера, журчала вода и пахло свободой… морем пахло. Костя жадно вглядывался в паруса на горизонте, но — увы…

Ошалевший от последних впечатлений Ахтырцев был молчалив и немногословен, впрочем, как и всегда.

Стоя на носу яхты рядом с задумчивым отцом, Костя решился:

— Скажи… ранее принято было делать реверансы и мужские в том числе. Что, по-твоему, следует сказать или сделать в ответ? Вопрос не праздный, — кивнул он в ответ на вопросительный взгляд отца: — Пара дней, как перед грозой навстречу мне в сквере Инженерного замка вышел Павел Петрович. Дед… вышел и сделал тот самый реверанс — со шляпой в руке и нижайшим поклоном. А я потерялся… я стоял истуканом, забывая дышать, — старался Костя говорить спокойно и размеренно, — он был очень реален — дед. Я мгновенно узнал его… но ничего не сделал в ответ.

Николай Павлович выслушал его и так же спокойно и ровно ответил:

— А мне вот не пришлось. Ни разу не видел его, хотя искал этой встречи. Когда-то я любил его, Костя. Он был очень добр к нам, приветлив и играл с нами в солдатики. Мама не занималась нами вовсе. А с ним мы разыгрывали целые баталии… я безумно любил его! Мне пяти лет не было, когда его не стало. Все уже понимая, я переживал утрату глубоко в себе. Плакал ночами и безупречно держал лицо днем, иначе последовало бы наказание. Малейшее нарушение — и порка ружейным шомполом или линейкой по рукам… а однажды я лишился чувств, так сильно ударил меня о стену граф Ламсдорф. Малейшее желание мое немедленно получало запрет, вкусы и склонности принципиально не учитывались. Мы по струнке ходили, боясь не так вздохнуть! А теперь слушай внимательно… — поднял он указательный палец в белоснежной перчатке.

— Да? — насторожился сын.

— Это отец назначил его к нам воспитателем, предупредив: «Не сделайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы». Я любил отца, но вот прошло время… он был поклонником всего немецкого, а я во всем стремлюсь к русскости. Он ежедневно ел сосиски и мясо, я же предпочитаю овощи. Он приветствовал семейные трапезы, но они всегда проходили в мертвом молчании, а я так не могу, порой и обед превращая в рабочее совещание. К чему это? У меня не хватало времени на вас и не было игр в солдатики. Но воспитателем для вас с Сашей я выбрал добрейшего Жуковского. А еще Литке, который возможно и докучал тебе морской выучкой и дисциплиной, но любил, как сына и постарался выучить всему, что умел сам. Опять же — к чему это я?

— Я благодарен тебе… — начал Костя.

— Я делал это не для благодарности, а в противовес тому, как поступали со мной. И ты также можешь считать меня в чем-то неправым, а скорее — обязательно есть что-то, в чем я неправ. Я могу ошибаться, но я люблю всех вас… тебя люблю и прошу — не делай так больше. Просто не делай! Пускай с Меншиковым будет так, как ты хотел, но впредь будь со мною, а не против меня. Пускай уже потом, когда меня не станет… у тебя также будет возможность сделать так, как считаешь правильным ты. Но сейчас у меня уйма причин поступить так, как я поступаю, а еще я боюсь не успеть защитить тебя… Что до реверанса, то каких-либо правил нет. Не думаю, что твой дед обижен, было бы глупо с его стороны.

— Прости, — с трудом произнес Костя, — но иначе я действительно не мог.

— Простил уже. Так чего еще мне ожидать?

— Я постараюсь, но твердо обещать не могу.

— Тогда хотя бы постарайся, — вздохнул отец.

Обедали в столовой Коттеджа. Прием пищи получился почти семейным — отец, мать, старшая статс-дама, сын и его адъютант. Представив того, как своего друга, Константин наблюдал его впечатление от мама. Это он с пеленок привык видеть ее такой неулыбчивой и немного чопорной. С вечно поджатыми губами и почти без эмоций на лице из-за этого. Любил ее такой. Потому что она-то занималась детьми и всегда была доступна для них. А неулыбчивость ее от опасения не удержать лицо в полном смысле этого слова. Сердце сжималось от жалости — за время, что они не виделись, тики ее только усилились.

Ахтырцев с удовольствием отвечал на все заданные ему вопросы — описывал севастопольскую весну, поля тюльпанов в степях Херсонщины, отвечал на вопросы о своей семье и планах на будущее — женитьбе в том числе, чем заслужил одобрительный взгляд императрицы. Волновался и это было заметно, но отлично справлялся с волнением.

Отец внимательно слушал его рассказ, поглядывая на сына и безо всякого аппетита ел пустой «немецкий» суп из протертого картофеля.

— Мандт погубит вас с мама своими медицинскими практиками. Только ему и могло прийти в голову ввести лечебное голодание на «высшем уровне», — проворчал Костя, вызвав на лице императора улыбку. Отложив ложку, он потянулся к блинам.

Отобедав в том числе и блинами с разными начинками, которые всегда любил, Костя сразу же отпросился показать другу Петергоф. Между ним и отцом, несмотря на разговор, закончившийся не самым плохим образом, все еще чувствовалось легкое напряжение, существовала недосказанность. Им еще предстояло говорить, а возможно и не раз, но уже не сегодня. Костя очень скучал по родным, любил их и все-таки… все-таки…

Мужчины медленно вышли из Александрии и направились к Монплезиру. Нижний парк был все так же прекрасен. Так же мелькали меж деревьями платья дам и флиртовали их веера, важно прогуливались господа в гражданском платье и мундирах. Но без Таис Петергоф потерял для него свою прелесть. Или это он стал другим и видит сейчас не так?

— Я стремительно отдаляюсь от родных, Виктор Арсеньевич. Понимаю отца, жалею его, уважаю безмерно, но полностью согласиться с ним не могу. Он начал свое правление со страха и в этом нет ничего позорного — отнюдь! Нет стыда в том, чтобы бояться за семью и державу. Сенатская площадь украла улыбку мамы — простояв ночь у икон, она получила свой тик и эту… почти мраморную неподвижность лица — ей совсем нельзя улыбаться, да и просто говорить неловко. Может, это такая плата с ее стороны за наши жизни? И отец тоже… я понимаю его, но когда-то он промедлил из-за страха за семью, а в результате получил еще больше угроз. Мнимых или настоящих, я не знаю… но безнаказанность заразительна, а нежелание видеть это могут принять за слабость. Если уже не принимают… А здесь я урвал свой первый поцелуй, Виктор Арсеньевич, — остановился Костя, немного не дойдя до Оранжереи.

— Подходящее место, — с улыбкой огляделся вокруг Ахтырцев.

— Более чем. А дальше будет домик, где раньше жили фрейлины моей сестры… — поднял взгляд Константин и замер — «кавалерского» домика, в котором жила когда-то Таис, больше не было.

Поднявшись на угор, друзья увидели только расчищенное пожарище. Остальные домики выглядели нежилыми, но возле них зачем-то прохаживался часовой.

— Что здесь случилось, отчего возник пожар? — кратко поинтересовался Константин.

— Не велено разглашать, господин контр-адмирал! — гаркнул тот.

— Добро… — оглянулся вокруг Костя и двинулся к Дворцовой площади. Пройдясь взглядом, нашел знакомое лицо и вскоре на его вопросы отвечал кавалергард:

— Доподлинно знать не могу, но слухи ходят. Будто бы тот самый поляк, устроивший год назад иллюминации, еще по осени делал здесь то ли демонстрацию, то ли опыты. К домикам тянули металлические провода, от которых полагаю и воспламенились стены.

— А почему для опытов выбрали «кавалерские» домики? — не понимал Костя.

— Не могу знать!

— Я решил, что эфир следует применять не столько для красот иллюминации, как для освещения построек и улиц — для начала. Дучиньский, помогавший устроить прошлым летом свадебные празднества, показал прием пользования устройством, но не смог пояснить его природу. Теория потребления эфира, как выяснилось, еще не разработана. Все это сложно для нас с тобой, да и не нужно — теперь этим занимаются физические лаборатории при Петербургском и Московском университетах, устроенные по моему приказанию в последние полгода.

— Мудрое решение. Но как это объясняет пожар в Кавалерском домике? — терпеливо выслушав отца, уточнил Костя.

Они решили прогуляться по Александрии вдвоем. На этот момент прошли уже мимо чугунного кружева Готического колодца, не соблазнившись скамейками его беседки и вошли под сень парковых деревьев, двигаясь вверх по склону в сторону Капеллы. Ранним утром эта часть Александрии была пуста, как и тогда… но предаваться ностальгическим мотивам было не ко времени, Косте нужны были ответы.

Император кивнул, понимая вопрос правильно.

— Хотелось скорее… может Дучиньский справился бы и сразу. Решили попробовать осветить Кавалерские домики, но пошло не так — что-то там связано с голыми воздушными проводами. Телеграфные смоляные кабели показались поляку не годными. Но не вышло с освещением с наскока, а жаль. Домики — нет, давно пора их снести, выстроив там корпус достойного вида. Только я полагал приступить к этому в очередь за Императорским конным двором… ты видел — деревянные конюшни снесены и Бенуа уже начал этой весной... В Петербургском университете проектом изучения эфира занимается некий Эмилий Ленц. За подробностями, если желаешь их, это уже к нему.

Костя задумчиво угукнул, вышагивая рядом с отцом. Вопросы и дела копились.

Он планировал посетить Охтинскую верфь и взглянуть, как управляется с ее перестройкой под будущее строительство паровиков Кишкин. Поинтересоваться ходом работы над проектом винтового паровика, а это уже к Глазырину. Далее — встретиться с Заверюгиным и узнать, как там его прожекты минных заграждений. Найти Шкурятина, если он сейчас не на Урале и узнать, как обстоят дела с пулеметом. Крепчайшие стали нужны? Как для стойких к износу оружейных механизмов в том же пулемете, так и для новых орудий, о которых говорил Максимилиан? А еще же — производство медных листов для обшивки корабельного корпуса. Тот инженер… кажется — Обухов, сейчас в Европах. Но стоило повидаться с начальником Петербургского института горных инженеров и выяснить саму возможность постройки такого производства — испытательного пока, то есть… не слишком большого масштаба, но с возможностью расширения в будущем.

Теперь Ленц еще. После Малаховской башни тема кабелей, причем любых, стала для Константина животрепещущей. А отец так и не прислал инженера, разбирающегося в них — сейчас некого. Значит… Императорский Петербургский университет и его кафедра естественных наук.

И деньги, конечно. Как всегда, их вопрос стоял остро.

Везде нужны были они, но просить у отца очередной раз Константин стал бы теперь только в самом крайнем случае. Вопрос финансов нужно было решать самому — так или иначе. И даже мысли были…

Еще пару дней Костя планировал провести с семьей. К ужину ожидали сегодня Сашу, но одного. Жена его не могла быть в гости — месяца не прошло, как родила. Ослабленная тяжелой беременностью и четвертыми за пять лет родами, Мария Александровна пока еще не выезжала.

Следующим днем Костя планировал показать своему другу и адъютанту Дачу, заодно взглянув, как продвинулось строительство коттеджа на Ольгином острове. Прогулка туда предполагалась конной. Но и осмотреть сегодня весь Нижний парк до самой западной его оконечности с замком Марли и его рыбными прудами также решили конными.

Еще по Крыму Костя запомнил Ахтырцева, как прекрасного наездника.

— Но не лучше нашей Ольги Николаевны вы, Виктор Арсеньевич. Кто знатно гонял, так это она. В гусарском мундире и седле на мужской манер, — хотел он пошутить, но вышло немного грустно — все воспоминания об Оленьке с некоторых пор были для него только такими.

Он решил не говорить с отцом о ее муже. Пока не говорить. Вначале следовало узнать отношение сестры ко всему этому и лишь потом… Слишком деликатен был вопрос, а мог стать и слишком больным для всей семьи.

Ужин мама давала не парадный, но довольно большой. Лишних гостей не было, но ближняя свита императора и императрицы была представлена более полно. Хорошенькие фрейлины в красном и даже солидные статс-дамы в бархатах разных цветов явно вдохновились присутствием молодых людей и за столом было оживленно, звучали смешки и шутки.

В ответ на расспросы Константин рассказал о Севастополе — городе, бухте и красотах крымской весны. Свечение над Малаховым холмом также было им упомянуто и постепенно разговор сошел на огни Святого Эльма и легенду о «Летучем Голландце».

Удивительно, но Костя знал ее, как матросский рассказ, в котором речь идёт о плавании своего рода Пьяного корабля без команды, который носится по волнам морей и океанов по прихоти ветров и течений. Оттого и «летучий».

А вот отчего тогда — голландец?

Розовея под заинтересованными женскими взглядами, Ахтырцев вызвался объяснить и рассказал, что, как имя корабля — с заглавной буквы, название «Летучий голландец» появилось с выходом книги Джорджа Баррингтона «Путешествие к Ботническому заливу». Тот самый flying Dutchman был представлен так впервые. Но и еще кое-что он об этом знал — романтического порядка, хотя и с трагичным концом.

Дамы испуганно замерли…

— Легенда гласит, что в 1641 году нидерландский капитан (собственно, отсюда и «голландец») Филипп Ван дер Деккен возвращался из Ост-Индии и вёз на борту молодую пару. Капитану приглянулась девица и он убил её суженого, сделав красавице предложение стать его женой. В ответ на это безутешная девица выбросилась за борт.

Возмущенный женский шепот и ахи сопровождали продолжение истории:

— При попытке обогнуть мыс Доброй Надежды корабль попал в сильный шторм. Среди суеверных матросов началось недовольство, а штурман предложил переждать непогоду в какой-нибудь бухте. Но капитан застрелил его и еще нескольких недовольных, а затем поклялся, что никто из команды не сойдёт на берег до тех пор, пока они не обогнут мыс— даже если на это уйдёт вечность. И тут с небес прогремело: «Да будет так!». Собственно, этим капитан, слывший страшным сквернословом и богохульником, и навлёк на свой корабль страшное проклятие. И теперь он, бессмертный и неуязвимый… — торжественно вещал Ахтырцев, — но неспособный сойти на берег, обречён бороздить волны мирового океана до Второго пришествия. Или же… — дамские декольте опять дружно взволновались, — у него есть единственный шанс обрести покой: раз в десять лет Ван дер Деккену разрешено ступить на сушу и попытаться найти ту, что добровольно согласится стать его женой.

— О-о-о… — последовал дружный вздох.

— Похвально, похвально… подобное и для меня стало откровением, — оживился император.

— А вы, государь, всегда были больше знатоком артиллерии и фортификаций, нежели моря, — успокоил его Александр и, слегка взревновав к женскому вниманию, в свою очередь завел какой-то любопытный рассказ.

Костя наблюдал — мама была радостна этим вечером. Часто улыбалась, пускай и прикрываясь веером. Глаза ее лучились покоем и довольством. Чувствуя угрызения совести, пускай и не слишком ими мучаясь, он решил прямо сегодня и рискнуть…

У мама, как и у всех членов семьи Романовых, были свои капиталы, которые она тратила на содержание нескольких больниц и прямую благотворительность.

Как и отцом, ею были назначены приемные дни, когда она принимала жалобщиц и просительниц. Кому-то помогала протекцией, кому-то советом, но в основном это была финансовая помощь. Костя всегда считал, что это весьма похвально, но не слишком разумно. Каждому не поможешь, а вот если… вложить некую сумму в получение хорошей стали, в которой государство нуждается с огромной силой?

Наработки есть — Аносов уже осуществлял переплавку чугуна в сталь как с добавкой, так и без добавки железа. Он много сделал для производства разных сталей, но только в порядке опытов. А Макс, пускай сталь варить и не умел, но положение дел на горных заводах, как и причины несостоятельности тамошнего производства знал доподлинно — не раз проводил инспекции. Собственно, в последней такой поездке и застудился. И в чем он был совершенно уверен, так это в том, что нынешние попытки Аносова наладить промышленное производство сталей на Томском железоделательном заводе ни к чему не приведут:

— К глубочайшему моему сожалению, Кости… все будет, как всегда: оборудование рудников и заводов безнадежно устарело, подневольный труд неплодотворен, а косность местных чиновников оставляет желать слишком многого. Выписать умелых мастеров из Златоуста — мало, следует все производство взять под полный контроль, а значит выстроить с нуля и руководить им лично. Иначе — никак, Кости… а иначе никак…

Положа руку на сердце, Костя надеялся не столь на помощь мама, которая никогда не оставит свои больницы, как на понимание Императорского женского патриотического общества, которое она опекала.

Но, напросившись после ужина на приватный разговор и изложив ей свои резоны, а за ними следом и просьбу, услышал в ответ:

— К сожалению, это никак невозможно, дорогой мой, любимый Кости … — с сочувствием смотрела на него мама, — прости меня, но нет — все силы Общества брошены сейчас на единственный прожект, которым занята лично Мария Дмитриевна. Я и сама ее стараниями ущемлена в расходах, но уже примирилась и не жалуюсь по этому поводу.

— И в чем же может быть настолько заинтересована мадам Нессельроде? — разочарованно протянул Костя, интересуясь больше для приличия.

— Доподлинно известно, что все силы медицинской кафедры Тюбингенского университета брошены на получение исключительной вещи… постой — вот здесь тебе подлинная шпионская записка, изучи ее. От тебя секретов у меня нет и быть не может — знаю, что умеешь хранить их, как никто другой, — ласково провела мама по его предплечью и отошла.

— Обещаю сохранить твой секрет, — пробормотал Костя, принимая в руки исписанный бумажный лист и… потрясенно узнавая руку Таис. Ее манеру, когда слог и написание далеки от совершенства, но буквально пышут доверчивой искренностью и правдивостью, трудно было спутать с чьей-то еще.

Он нечаянно прижал письмо к груди, пока еще не в состоянии вникнуть в написанное… и опять поднес к глазам. Не сказать, что душа его тут же развернулась от радости тульской гармошкой, наоборот — было странное, давящее ощущение, сродни суеверному страху. Но, Господи! Мама назвала это шпионской запиской?

— Не понимаю... мама? Клеточная структура… возбудители болезней… миазмы… микроскоп Цейса… плесень… это что? — прочтя до конца, поднес он бумажный лист ближе к лицу, зачем-то нюхая его. Но яблоками, а значит Таис он не пах.

Императрица улыбалась, стоя у комодика, не глядя на сына и стаскивая с руки — палец за пальцем, тугие перчатки:

— Я мало понимаю в новых веяниях медицинской науки, как и ты, Кости. Что, впрочем, нам простительно. Копию этой записки смотрели профессора и тебе следует знать одно — здесь подсказка к разработке лекарства едва ли не ото всех болезней. Звучит невозможно и даже нелепо?

— М-да?.. — будучи в затруднении что-то сказать, тер лоб Костя.

— Но автор письма и не пытается что-то доказать, умаслить, как ломоть хлеба… здесь только сухие факты и порядок работы — что за чем следует делать. Наши светила признали данное направление вполне вероятным — Тюбинген не станет заниматься глупостями, не так ли? Здесь в завершение еще… возможно, как доказательство достоверности написанного выше — зачитай вслух, — подошла мама ближе и заглянула в лист.

Ее платье издавало тихий шелест, запахло садом с мятой.

Костя послушно прочел:

— Если насыпать картофельный крахмал на рану, то кровотечение останавливается почти мгновенно, тогда как под обычной повязкой оно продолжается 6–7 минут. Кроме того, картофель способствует более быстрому заживлению ран и предотвращает образование кожных рубчиков на месте повреждения… Откуда она это знает?! — вырвалось нечаянно.

— Верно, почерк женский. А откуда? Вероятно, все оттуда же, но это то, что можно проверить немедленно. Прочел? Давай, я запру…

Костя отдал письмо без вопросов. Поблагодарил за доверие, пожелал приятных снов, поцеловал мягкую щеку и удалился.

Ахтырцев гостил у него в Адмиральском домике и туда еще нужно было дойти. Белая ночь дышала вокруг, как живая, а они… просто шли вдвоем по широкой парковой дорожке и молчали. Запах дубовых листьев и травы, звуки шагов по утоптанной гранитной крошке и полумрак этот… Все было привычным и бесконечно уютным, и в другой раз непременно отозвалось бы внутри особенным образом, заставив сладко щемить сердце. Но сейчас Костя был слишком углублен в себя, а потому невнимателен и даже едва ли понимал, что ему говорят, ответив невпопад раз и второй. А потом рассмеялся вдруг и продолжал смеяться, не сдерживая себя — радостно, искренне.

Отчего? Да просто! Будто и не было всех этих месяцев…

— Простите, это не в ваш адрес, дорогой Виктор Арсеньевич, — повинился, едва успокоившись: — Но она ведь опять за свое! И как же я люблю ее, знали бы вы… простите! Не следовало об этом, но… как глоток воды после многодневной жажды. Слишком ярко, что ли? — чуть смущенно улыбался Костя, понимая уже, что следует объяснить...

— Я получил весточку и… бывало ли у вас, когда зацеловать и отшлепать хочется в равной мере? — всем телом развернулся он к другу.

— Вполне знакомо, — так же не прятал улыбки Ахтырцев: — Бывало и не такое, отчего же…

С тех пор в Петергоф Константин был еще пару раз короткими наездами, перебравшись из Инженерного замка в свои покои в Зимнем — Ломновский рад был гостям всегда, но чрезмерно злоупотреблять его гостеприимством не хотелось.

Уборка в Зимнем дворце еще продолжалась, но они с Ахтырцевым почти там и не бывали, разве что возвращались, чтобы переночевать. Еще завтракали, но очень просто — кормились из котла прислуги. Как правило, это была каша молочная или рассыпчатая с соленьями, да еще специально для Его высочества варили кофе. Обед и ужин перехватывали где-нибудь в городе или же в гостях — смотря, где находились.

Костя увиделся и поговорил со всеми, с кем планировал, кроме разве Шкурятина — тот продолжал оставаться на Урале.

Морское министерство тем временем подвергалось проверке, причем проводилась она с участием жандармского управления — в каждом кабинете днями стоял, меняясь время от времени, часовой в мундире светло-синего сукна, дабы исключить «потерю» важных документов.

Меншиков зачем-то продолжал посещать службу. Выдерживая строевую осанку и невозмутимое выражение лица, все еще продолжал начальствовать над флотом.

Между делами, которые был занят все это время Костя, о продвижении проверки ему докладывал тот самый капитан 1 ранга Баташев — доверенное лицо Орлова.

Костя сам не понимал, как относится к этому человеку. По сути, тот не просто служил в Морском министерстве, но пользовался доверием к нему начальства в своих, шпионских целях. Приплачивал ему Орлов за соглядатайство или же он сам предложил свои услуги шефу жандармов, усмотрев нарушение в работе министерства, большой разницы не было. Не брезгливость — отнюдь! Но осторожно-отстраненное, пускай и предельно вежливое отношение к этому человеку Костя побороть в себе не мог.

Время шло, а проверка все продолжалась. Причины тому были и разные, но основная — служащие министерства никак не помогали расследованию, всячески ставя палки в колеса. Костя не понимал этого — все равно всё придет к логическому завершению, и рано или поздно все виновные будут наказаны, так к чему длить агонию? Это ведь должно невозможно изматывать, истрепывая нервы.

— А как именно будут наказаны виновные, когда преступность сделанных ими нарушений будет доказана? — поинтересовался как-то Ахтырцев.

Чуть позже… копаясь в причинах случившегося и погибая от чувства вины, Константин пришел к выводу, что возможно тогда-то и… с этих слов все и началось. Или же они стали просто толчком к размышлениям и выводам, к которым он и сам пришел бы чуть позже. Но именно этот вопрос заставил его задуматься и не в связи отдельным случаем, но глобально.

Пару вечеров он провел, чиркая черновики, комкая их и швыряя в мусорную корзину. К третьему дню что-то стало вырисовываться… Великий князь старался сохранять холодную голову, обдумывая все аспекты и последствия нового императорского указа о наказании за хищения. Не особо веря в то, что он будет немедленно принят, но все более проникаясь стремлением убедить отца в необходимости предлагаемых здесь мер.

Потом он и это вспомнил — оставленные в корзине черновики, доступные к прочтению кому угодно.

По сути, писал-то он приблизительную заготовку, даже не заморачиваясь оформлением текста высочайшей «шапкой», как то: «Божию поспешествующею милостью, мы — Николай Первый, император и самодержец всероссийский, Московский, Киевский, Новгородский царь, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский… — далее следовало длинное перечисление титулов и заканчивалась все так — Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель, Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский. И прочая, и прочая, и прочая».

Нет… держа в уме каждое слово титулования Российского императора, оформить должным образом будущий указ ему и в голову не приходило. Понимал, что за каждое слово здесь придется сражаться, но остановиться уже просто не мог, стилем и слогом не заботясь, но сотни раз прогоняя в уме справедливость соответствия наказания к содеянному. Сдерживал себя, стараясь быть предельно милостивым — по отцу, который за все годы своего правления казнил лишь пятерых зачинщиков Сенатского восстания.

«…если краденное составит общим числом до пятидесяти тысяч рублей серебром, виновный устраняется с занимаемой должности без права впредь занимать любую из оных в пределах Российской империи. Украденное должно быть взыскано с виноватого и возвращено державе. В случае, если деньги уже растрачены, взыскивать следует конфискуемым имуществом. В случае недостаточности оного, изымать недостающее от ближайших родственников до тех пор, пока краденное не будет полностью возмещено.

… если краденое составит общим числом от пятидесяти до ста тысяч рублей серебром…

… от ста тысяч до трехсот…

… от трехсот до пятисот…

С каждым рангом наказание ужесточалось вплоть до долгосрочной ссылки в имения. Либо, в случае если их нет, в монастыри для покаяния в роли трудников.

Попавшихся на хищении от полумиллиона и более лишались дворянской чести, а ближние родственники их не могли впредь занимать государственные должности, как представители рода, опороченного тяжким преступлением против державы.

В случае войны или эпидемии, обстановка при которой приравнивалась к военной, наказание ужесточалось на ранг.

— Позвольте, Константин Николаевич… — волновался Ахтырцев, — но вот, к примеру, Пестель Владимир Иванович! Невзирая на государственное преступление, свершенное братом Павлом, весь отдается честному служению Отечеству.

— Полагаете, непременно следует учитывать имеющиеся заслуги? — закусил Костя кончик ручки.

— Но, начиная карьеру, Владимир Иванович еще не имел их и более того — числился в списках Южного Общества. Единственное, что прощало его, это то, что на Сенатской он стоял не по ту, а по эту сторону… Государь учел это и миловал его.

— Тогда это еще было возможно. И простительно государю, — отрезал Костя, — но то время прошло. Правит, к глубочайшему моему сожалению, не милость и любовь, Виктор Арсеньевич — правит страх. Прискорбно, но это так. Милостивые правители плохо окончили… но дело даже не в них — свято место пусто не бывает. Дело в том, к чему привели их милости, а это смуты, безвластие и беспредел, порожденные безнаказанностью возомнивших себя имеющими право.

— Плохо заканчивали, говорите… — акцентировал Ахтырцев.

— Опасно сейчас только промедление. Своим бездействием отец дал нам вырасти в ощущении безопасности — безусловно. Но это только потому, что мы — правящая семья, безопасны для воров всех мастей. Отчего же и не потерпеть нас? — усмехнулся Костя.

А дальше он сделал еще одну ошибку — навестил в Морском министерстве Меншикова.

По докладу адъютанта и разрешению вошел в кабинет… все еще министра. И это не просто бесило. Было уже просто смешно! Следовало завершать всю эту историю. Собственно, за этим он и был здесь.

— Чем обязан вашему визиту, господин контр-адмирал? — сухо поинтересовался Меншиков.

— Прошу вас ознакомиться с прожектом императорского указа. В случае, если вы и ваши подчиненные перестанете препятствовать расследованию, под его юрисдикцию попасть не успеете. Всего лишь — признание своей вины и возвращение украденной суммы, господин Меншиков. Всего лишь — длительная ссылка в собственное имение. В противном случае, когда все это затянется еще более…

— Это никогда не будет подписано государем, — вернул ему бумагу министр, бегло ознакомившись с содержимым.

— Я все сделаю… костьми лягу! Но он подпишетэто, — сгреб Костя лист со стола и, зыркнув на жандарма, застывшего в углу кабинета по стойке «смирно», немедленно удалился.

Яд подсыпали в кофе. Предназначался он Константину, но выпил его Ахтырцев. Или же травили обоих — вторая чашка осталась на столе нетронутой, но потом ее кто-то убрал и доподлинно узнать уже было нельзя.

Адъютант тогда спешно завтракал, а Косте было не до еды — он читал письмо, где отец сообщал, что в Петергофе сейчас Оленька. Писал, что она и Окулова только что прибыли из Вюртемберга с важными вестями и немедленно вызывал его к себе. Он и сам, безо всякого приказа помчался бы… так и сделал, но уже на выезде из Петербурга Ахтырцеву вдруг стало плохо.

В ближайшей больнице они почти сутки потом медленно умирали вдвоем — лейтенант Ахтырцев и Костя рядом с ним. Что-то пропадало и рушилось в нем, уходило безвозвратно, оставляя Великому князю только Великую ненависть. Вначале было еще неверие, когда он требовал сделать все, чтобы спасти… Потом ужас, сожаление, чувство вины — глубочайшее, когда хотелось рвать на себе волосы и орать дурниной, круша все вокруг. Но ненависть все же преобладала, давая силы и заставляя держаться — она придавала будущему смысл, благодаря ей он видел ближайшую перспективу. Знал уже, что сделает сразу после того…

А пока держал друга за руку, вытирал ему пот и убирал следы рвоты, не подпуская никого… Слишком поздно — сказали ему. Слишком силен яд, уже «полностью потребленный организмом». Рвоту вызывать не было смысла, она и так истязала собою несчастного. И самое страшное…

Самое страшное, что Ахтырцев продолжал пребывать в полном сознании, страдая от немыслимых болей и потихоньку… чернел. Он понимал, что с ним происходит и знал, что исход один. Сумел еще исповедаться и принял причастие, которое сразу и изверг из себя.

— Суть обряда свершилась, Господь с вами, — успокоил его священник, — он ждет вас, как невинного мученика.

— Я виноват… — рвался вставать юноша.

— Господь отпустил вам всякую вину, — кивал священник.

— Она жена мне, жена… — шептал Ахтырцев, корчась от боли.

У Кости волосы стояли дыбом. Он уже плохо соображал — разум не справлялся, пребывая в каком-то тумане. Весь огромный мир сузился до умирающего в муках человека, которому он смывал смертный пот с лица и все повторял… клялся бессмертной душой, что не оставит своей помощью его Наденьку. И отомстит за него, отомстит страшно… хотя куда уж страшнее того, что здесь и сейчас происходило. А значит — зеркально отомстит, чтобы один в один!

История капитан-лейтенанта Казарского, отравленного в Николаеве, повторялась.

Когда тяжелая агония завершилась мертвым покоем, Костя отпустил тело друга, которое обнимал и удерживал. Посидел еще здесь же, у кровати, глядя, как тому складывают на груди и стягивают бинтом кисти рук. Как прикрывают веки незрячих глаз.

И тогда что-то вдруг натянулось в нем до предела, напряглось внутри… и Константин закричал, хватаясь за голову — страшно, хрипло, отчаянно! Не сдержался… может и к лучшему — подумалось потом, а иначе ушел бы следом. Чувство — на краю стоял…

Ему дали что-то выпить… молоко. И он пил его, не отрывая взгляда от потемневшего и будто даже обвалившегося куда-то внутрь лица Ахтырцева, пока его не накрыли простыней.

Глубоко вздохнул и только после этого взглянул вокруг, чувствуя, что нужно прилечь хоть ненадолго. Велел кому-то рядом:

— Готовьте к погребению, чтобы все чином… к Тихвинской обители повезем. И Орлова ко мне — шеф жандармов… немедленно. Будите сразу, — и прилег бы прямо здесь, на пол, но ему помогли, подхватив под руки и увели куда-то, уложив там. Умывали лицо, отмывали руки. Смердело дешевым мылом и раствором хлорной извести. А дальше и обоняние отказало — он глубоко уснул.

Сразу по прибытию Орлова будить его не стали. Проснувшись, он обнаружил за окном не день, а тусклые сумерки — в права уже вступила белая ночь. Орлов сидел рядом в кресле и спал, похрапывая.

Какое-то время Костя просто лежал, глядя в потолок. Вспоминая и осознавая… Странно, но помнился сон — морская схватка легендарного «Меркурия» с двумя турецкими бригами. Казарцев на мостике… почему-то уже в флигель-адъютантских аксельбантах. Возможно, будучи ребенком, он даже видел его во дворце подле отца, но не запомнил — одного из обличенных безусловным доверием молодых людей в морской форме.

— Алексей Федорович, прошу прощения, — тихо позвал он и, не дождавшись ответа, коснулся рукава Орлова.

— Да! Да, Ваше высочество, по вашему повелению… — выпрямился тот в кресле.

— Просьбе, Алексей Федорович — повелевать вами я прав не имею. Поэтому прошу вас о содействии, — мучительно потер Костя лоб, — да… первое — нужно выяснить каким ядом отравлен мой адъютант… вы же понимаете? Я не пил кофе только потому, что был увлечен письмом, стало быть, имеет место покушение на меня лично. Мне нужно название и сам яд, его количество, достаточное для того, чтобы умертвить взрослого человека, мужчину… возможно — Меншикова.

— Позвольте, Ваше высочество, — остановил его Орлов, — но отравитель не он, отравителя сейчас ищут.

— Так ищите, — безразлично пожал плечами Костя, — меня больше интересует тот, кто его послал.

— Но не обязательно это Меншиков. Вы в любом случае возьмете грех на душу, но он возрастет до небес, если министр невиновен.

— Согласен. Если невиновен, укажет на виновного. Не пожелает этого сделать — стало быть вина на нем. Это все. К утру жду вас. Императору желательно не докладывать как можно дольше, меня это в любом случае не остановит, но обозлит чрезвычайно.

— Слушаюсь, Ваше высочество! — поднялся с кресла Орлов и направился к двери.

— Постойте! — шагнул за ним Константин, — вы и в самом деле… согласны и станете помогать мне? Почему, Алексей Федорович?

— Ясно вижу вас следующим императором, Ваше высочество, — просто ответил тот.

— Даже если… — медленно заговорил Константин, пристально глядя на него: — Даже если вы не умышляете против цесаревича… Александра Николаевича, и то — высказывание, предполагающее нарушение порядка престолонаследия, уже полагается преступлением.

— Безусловно. Если это не решение действующего и здравствующего императора. Но не будем об этом, вы правы. Разрешите действовать?

— Да, и... если знаете куда именно — проводите меня к Виктору Арсеньевичу, хочу помолиться возле него.

— Тело лейтенанта Ахтырцева в гробу на леднике. Вам не стоит смотреть на то, что с ним стало, Константин Николаевич — голова и лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь. Руки… распухли, почернели аксельбанты, эполеты, всё почернело… когда стали класть в гроб, то волосы выпали на подушку, глазные яблоки лопнули, а ступни…

— Хватит! Вы правы... нельзя это видеть. Там уже не он, а душе его будет... обидно? — закусил губу Константин и напряженно добавил: — Никому нельзя, а потому гроб останется закрытым, кроме часовни, где на отпевании будем мы со священником и только.

— Как скажете, Ваше высочество. Название яда мне уже известно и это мышьяк. Достаточная порция будет у вас к утру.

— Благодарю вас, Алексей Федорович. Прошу вас… две порции тогда, если не затруднит.

На ледник Константин не пошел, до утра молился за душу усопшего в часовне, по обычаю устроенной при каждой больнице. Пару раз ему становилось дурно, приходилось прервать молитву и выйти на воздух… один раз жестоко рвало, но не черным.

— Вы касались яда, весь Виктор Арсеньевич был отравлен. Вам не следовало этого делать даже в перчатках, я ведь предупреждал и не единожды, — дрожащим голосом объяснял пожилой врач, — сейчас вам следует пить молоко, много молока.

— Так несите! — вспылил Константин, — почему оно еще не здесь?

В кабинет к Меншикову он вошел не с ноги, а подождав опять же разрешения.

Сразу присел в кресло для посетителей, попросив:

— Прикажите подать кофе, Александр Сергеевич.

Дождавшись кофе, подождал, когда адъютант выйдет. Велел удалиться жандарму и высыпал в чашку порцию яда. Уверившись, что министр видит это, заговорил ровным тоном. На эмоции уже не было сил:

— Мой отец единственный раз прибег к праву установить мерой наказания смертную казнь. И свершил ее. Даже пошел против правила — когда веревки Рылеева, Каховского и Муравьева-Апостола оборвались, их не помиловали, полагая это волей божией. Веревки просто заменили… их пришлось ждать. Агония Пестеля длилась полчаса, потому как он доставал носками ног досок пола — не рассчитали рост. Казнь, говорят, напоминала то ли страшный фарс, то ли изощренную пытку. Муравьеву-Апостолу будто бы приписывают слова: «Бедная Россия. И повесить-то порядочно у нас не умеют». Здесь я с ним полностью согласен — не умеют сволочи… и прибегну, пожалуй, к более надежному средству.

— К чему вы все это, Константин Николаевич? Не понимаю вас! — сорвался с места и заходил по кабинету Меншиков.

— Вас в любом случае казнят, господин Меншиков, за посягательство на жизнь члена императорской семьи и более того — второго в праве наследования. Сцепив зубы, отец терпит посягательства на державу, но не простит посягательства на семью. От яда погиб мой адъютант, но мы с вами оба знаем — целью отравителя был я, — ровно вещал Константин.

— Бога побойтесь, Ваше высочество! Что вы говорите? — схватился за сердце Меншиков, — я старик уже!

— Что не мешало вам, однако же, воровать.

— Да верну я все и немедля! И ссылка… также — как скажете. Но не нужны мне чужие грехи. Бога побойтесь!

— Бога побойтесь... — усмехнулся Константин, — я только что из самого ада. Либо яд пьете вы, спасая этим своих родных — заведомо участников заговора…

— Либо? — рухнул в кресло Меншиков, разрывая петли воротника на мундире.

— Даете мне имя того, кто истинно виновен. Кому вы рассказали об императорском указе? Простите, Александр Сергеевич… уточнюсь — его прожекте.

— Безо всякого дурного умысла случилось, — сцепив зубы, прошипел тот, сжимая теперь горстью мундир в области сердца.

— Само собой разумеется. Малой кровью обойдетесь — обещаю. Так кому же? — подался к нему Константин.

— Вольдемар Джесков, шляхтич-поляк. Служит при отделении канцелярии.

— Добро, — кивнул Константин, — побережем теперь мое время… и вы также заинтересованы — с часу на час о случившемся узнает император. Я как мог, оттягивал это, но — Орлов.

— Что еще вам нужно знать, Ваше высочество?

— Какое отношение Джесков имеет к Юлии Михайловне?

— Не лезьте в это, юноша, — проскрипел Меншиков.

— Благодарю за совет, но он опоздал. Не стань вы ломаться перед этим, чувствуя очевидно кого-то за собой, и всего этого не случилось бы. Так это Юлия Михайловна, не так ли?

— Ваше здоровье! — потянулся Меншиков к кофейной чашечке.

— Приятного вам, — кивнул Константин, усмехнувшись в сторону. Смотреть на это не мог… но чашка улетела в угол кабинета полной. Адмирала будто прорвало, хотя голос его дрожал:

— Не так она — там семья. Близкий друг Джескова некий Штиглиц… вы должны знать — банкиры, первая страховая российская компания, торговый дом… Имя их пользуется всемирной известностью, как и имя Ротшильда. С векселями Александра Штиглица — чистыми деньгами, можно объехать всю Европу, побывать в Америке и Азии. Он банкир графа Нессельроде, мой, графа Орлова… не нужно вам лезть в это, Ваше высочество — по-отечески не советую, — попытался Меншиков еще раз.

— Так, а Юлия Михайловна? — напомнил ему Великий князь.

— Далась вам!.. Дочь ее и Грейга замужем за Николаем Штиглицем, двоюродным братом Александра Людвиговича.

— Далась мне… Ведь это ее манера — травить, знаете ли. Или же ее подельников, о которых ей должно быть известно еще с тех времен. Меня пытались травить, как травили в свое время флигель-адъютанта Казарского, а возможно и императора Александра. Слухи знаете ходят о святом якобы старце, отмаливающем наши и свои грехи. И я вот тут подумал… а что — жену свою император уморил для пущей достоверности? Она ведь и двух дней его не пережила. Не сходится, — задумался Константин, вспоминая Корнилова.

Тот был уверен в неслучайности смерти императора после встречи с Грейгом, а он возражал, спорил. Сейчас уже не стал бы.

— Зачем вымне все это говорите и сейчас? К чему эти подробности? Меня ведь просто… уничтожат, как и вас, Ваше высочество, — обмяк в кресле Меншиков.

— Не спешите с очередным докладом к Джескову, может и обойдется. И не слишком расслабляйтесь после моего ухода, вам еще выполнять условия нашего уговора, — встал Константин, глядя на министра с сожалением.

— Что вы? — насторожился тот.

— Жаль… я надеялся — вами и обойдусь. Прощайте, господин Меншиков.

— Прощ… айте уже, — выдохнул тот с натугой.

Константин вышел из здания Главного Адмиралтейства, стараясь не вспоминать, как увидел здесь прошлый раз спешащего к нему навстречу Ахтырцева.

Запрокинул голову, уставившись в небо — широкое, ясное, пестрящее редкими облачками… оно плыло перед глазами, затянутыми соленой пеленой.

Не думать не получалось. Жалел сейчас о многом.

О том, что пригласил к себе Ахтырцева — само собой, но и не только. О том, что старался сохранить между собой и адъютантом какое-то расстояние, полагая это полезным для службы. О том, что были не на «ты» — будто ущемил его в этом перед остальными своими друзьями. Что ввязался во все это — жалел. Пропади бы оно пропадом!

Но теперь уже поздно.

И все осложнилось — графу Орлову доверять он больше не мог.

Орлов оповестил Константина, что доложить императору о происходящих событиях будет вынужден, но фора в пару дней у него есть.

Это было много.

Константин молча кивнул, приняв доклад. Такая уступчивость со стороны Орлова выглядела бы странно, если бы не створилось с неожиданным предположением о престолонаследовании. Но сейчас даже мысли об этом казались лишними. По крайней мере, Орлов с ним считался, что на данный момент было важнее всего. Ужасно раздражали два жандарма, постоянно маячившие рядом.

Он еще не решил, как быть дальше. Почему и стоял сейчас на перроне первого в России железнодорожного вокзала и ожидал… кое-что нужно было выяснить и крайне срочно.

Занятия в Высшей инженерной школе прекратились с приходом июля, и кадеты уже вышли в лагеря. Август также был месяцем отдыха для руководящего состава Школы — за учебными лагерями сразу же следовали вакации. Генерал-майор Ломновский с семьей всегда проводил это время в Красном Селе, из года в год снимая в тихом пригороде один и тот же дом.

В телеграфном сообщении Костя просил его приехать, пообещав встречать на перроне — остро нуждался в информации.

Стояла июльская жара, но его познабливало. То ли мышьяк все еще... то ли нервы. Второе скорее, потому что он невольно ловил себя на странном ощущении и не раз уже — будто Ахтырцев где-то рядом, как и всегда. Где-то здесь… может за спиной и прямо сейчас. Костя осторожно оглядывался, боясь вспугнуть. После встречи в сквере Инженерного замка готов был увидеть что угодно и даже желал этого, но... нет.

Неуютно и непривычно было одному. Странное дело — видел все и даже участвовал… Что человека нет и больше не будет никогда, он понимал, но осознать это целиком и полностью не получалось. Будто что-то мешало этому. Не принимал видимо разум подобную несправедливость. Возмущался и протестовал, бунтуя.

Вздохнув, мужчина обменялся взглядами с жандармами. То ли няньками, то ли надзирателями, то ли следующими убийцами — уже и не знал. Но не было ни опасения… ничего не было. Стоял и смотрел опять на уходящие за поворот рельсы.

Проект Царскосельской дороги был первым опытом строительства железной дороги и организации железнодорожного акционерного общества в России. Новым опытом стали разработки руководящих документов его деятельности, эксплуатации дороги и взаимодействия правительства с акционерным обществом. На нем учились и организаторы, и будущие инженеры-путейцы.

Но сейчас Константин старался думать о забавном, цепляясь за детские воспоминания, в надежде прогнать ими неприятный внутренний озноб.

Дело в том, что громкие паровозные свистки вначале наводили настоящий ужас на публику и тогда начальство приказало заменить их музыкой. Для этого впереди дымовой трубы паровоза ставились особо выписанные для этого из-за границы орга ны, исполнявшие разные музыкальные пьесы с аккомпанементом сильных труб и барабанов. Ручку органа во время хода поезда вертел особый агент службы движения. С тех пор прошло почти десять лет…

Поезд дал знать о прибытии привычным уже свистком. Константин шагнул ближе к краю перрона, жандармы дернулись следом.

— Осторожнее, Ваше высочество!

— Благодарю за заботу, — оглянулся он, остро взглянув. Служивые замерли на расстоянии.

Ломновский, как и Константин — в гражданской одежде, вышел из одного из вагонов, названных «бе рлинами» — с крытыми кузовами и мягкими сиденьями на восемь человек.

Поздоровавшись, мужчины постояли молча, давая толпе обтечь себя с разных сторон. Пахнуло духами, резко ворвавшимися в моду в последний год. Звучали солидные мужские голоса и манерный женский щебет — из вагонов классом повыше выплывали дамы в шелестящих шелках, сразу же распуская над собой цветные зонты, отчего перрон стал похож на пышную клумбу. Прислуга тащила следом багаж и детей.

— Не желаете где-нибудь посидеть? — предложил Константин.

— Благодарю, но сидеть устал. И желательно бы мне вернуться следующим рейсом, Константин Николаевич. Благодарен вам — сам рад вырваться ненадолго и предаться приятной беседе, но Анастасия Кирилловна моя, как всегда… Мой ангел опять недомогает, — расстроенно доложил Ломновский.

— Простите, что обеспокоил вас своей просьбой, но это вынужденно. Мне также жаль Анастасию Кирилловну. Действительно ангел воплоти — ее ведь обожают все ваши кадеты? — улыбался Константин.

— Да ведь только она и смягчает меня… слушаю вас внимательно — о чем ваши вопросы? — резко посерьезнел Ломновский, настраиваясь на основной разговор.

— Их несколько. Знать бы — что еще ко всему прочему мне нужно, — задумался Константин, — послушайте… я помню, кажется, Людвига фон Штиглица, но не его сына Александра. Расскажите о нем.

Мужчины неспеша прохаживались по опустевшему перрону. Жандармы замерли поодаль, наблюдая за ними. Крыша над платформой давала тень, чуть поддувало сбоку из-за вокзальной стены — в целом было комфортно и разговору ничего не мешало.

— Два года уже, как Александр фон Штиглиц вступил в наследство и является новым банкиром Российского императорского двора. Хорош собой, тридцати трех лет от роду… — замолчал вдруг Ломновский — Константин тихо смеялся, прикрыв ладонью глаза.

— Простите… знали бы вы, как далек я был ото всего этого! Банкир Императорского двора говорите? Ну что же… Продолжайте тогда, Петр Карлович?

— Вам простительно — были плотно заняты флотской службой. Так значит — Александр Штиглиц... В некотором роде он незаменим благодаря связям отца. Через банкирский дом барона Штиглица мы поддерживаем отношения с банкирскими домами Амстердама, Лондона и Парижа. Для строительства Петербургско-Московской железной дороги, которое сейчас разворачивается, он уже реализовал три 4-процентных займа и это не предел, насколько я понимаю.

— Занимает одну из самых значимых финансовых вершин державы, — заключил Константин, все еще отстраненно улыбаясь.

— Кроме того, в прошлом году биржевым купечеством Санкт-Петербурга был избран председателем Биржевого комитета.

— Вероятно, это много… простите — я действительно несилен в этом, но мне доступна логика. И она категорически против того, что… неважно! Штиглиц — еврейская фамилия?

— Да, Людвиг фон Штиглиц был немецким евреем. Но еврейство, как известно, передается по матушке. Амалия Готтшалк из рода славян-венедов. Их сын Александр крещен в православии. Женат на прелестной Каролине Миллер, их сын умер младенцем и других детей пока еще нет, но есть воспитанница трех лет.

— Как Людвиг фон Штиглиц получил свои первые капиталы?

— На соляных копях Тавриды, торгуя солью. На родине не был так успешен, капиталы его начались в России. Что-то еще, Константин Николаевич? Нет-нет, я еще не спешу, у нас есть более получаса.

— Прекрасно, — задумался Константин, морща лоб: — Мне кажется, вот-вот что-то пойму… но мысли заняты другим, они о погребении. Потому никак и не соберу их толком... Виктор Арсеньевич внезапно преставился, вы помните его?

— Как же! Но отчего, как так? — резко побледнел вдруг Ломновский.

— Присядем. Что не так с вами, Петр Карлович? — увлек Константин мужчину к скамейке.

— Сама тема смерти для меня крайне болезненна, — вытирал тот пот со лба, — страшно боюсь потерять жену. Кажется, я убиваю ее своей любовью. Смотреть на других не могу, а она будто гаснет с каждыми родами, становясь почти прозрачной… Совсем молодой человек ведь был! Что с ним случилось? Где будет погребение и когда? Я могу быть там с вами!

— Благодарю вас, но спокойно езжайте в свое Красное Село. Это будет только через два дня и в Тихвинском монастыре.

— А отчего там? Он из тех мест?

— Отчего? Да оттого, что мученик. Где же еще ему лежать?

— Тогда и... пожалуй, — мрачно согласился Ломновский.

Константин задумчиво кивнул.

Все несчастья, падающие на род Романовых, отец считал последствиями того, что сделали с Иоанном Антоновичем, узником Шлиссельбургской крепости. Его могилу искал покаянный Александр I. Велел перерыть весь крепостной двор и окрестности, но потом оказалось, что тело низверженного в младенчестве императора давно уже покоится в Тихвинском монастыре.

— Тогда еще вопрос... — тема мучеников, мелькнув молнией, ожидаемо свернула его мысли на Казарского, а с ним и…

— Меня интересует Юлия Михайловна Грейг. Ее дети, полная история этой семьи…

Вопросы закончились как раз к отходу поезда. Прощаясь, Ломновский кивнул в сторону молчаливых жандармов:

— Эти господа — ваша охрана по всей видимости?

— После вашего рассказа… — усмехнулся Константин, — пожалуй, что все-таки охрана.

Тихое пение монастырского хора и мелодичное позвякивание кадила, курящего ладаном, вплеталось в общее настроение благоговения и скорби, способствуя внутренней молитве.

Отпевание лейтенанта Ахтырцева прошло достойно и тихо.

Впрочем, уже капитан-лейтенанта — перевод с сухопутной службы на флот, новое назначение и звание было проведено приказом и состоялось на днях, вот только уведомление об этом запоздало. Ахтырцев не успел узнать.

Отпевания в Тихвинском Успенском монастыре всегда проводились в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Длилось оно около двух часов и Константин провел это время будто во сне. Гроб приоткрыли лишь единожды, чтобы провести чин предания земле — не прекращая молитвенный речитатив, священник посыпал ею тело умершего. Константин положил в гроб золотые капитан-лейтенантские эполеты, которые обещал другу. Под умилительные прощальные стихири прислонился лбом к гробу и шепотом просил прощения.

Хоронили на монастырском погосте под легким, почти невесомым дождичком, слегка унявшим жару. На этом обряд и завершился, разве чтение псалмов должно было еще продолжаться положенное время.

Константин чувствовал себя странно — будто его разделили надвое. Ни одной доброй мысли, ни просвета впереди, только глухая стена отчаянья между ним и остальным миром. И, пожалуй, было бы еще тяжелее, если бы не все тот же капитан 1 ранга Баташев, навязанный ему Орловым. Неприязнь к нему ощущалась чем-то естественным, пускай и несправедливым — ничего плохого лично ему этот человек не сделал, даже наоборот. Но почему-то не нравилось в нем все — небрежный лоск, усики эти… будто срисованные с портретов французских королей, молчаливая услужливость, цепкий внимательный взгляд — шпионский.

После того, как яма была завалена землей, настоятель пригласил мужчин поужинать в монастырской трапезной, а затем и заночевать в обители.

Почему нет? Усталость чувствовалась. Но прежде Великий князь посетил еще одно место.

За алтарем Успенского собора на самом почетном месте храма лежала надгробная плита с крохотным оконцем в ней, сквозь которое можно было увидеть разве песок. Плоским рельефом на камне плиты изображена была Адамова голова на костях, сложенных крестообразно. По черепу выбита надпись «Иоанн».

— Кто именно здесь захоронен? Простите мою безграмотность, — тихо поинтересовался Баташев у сопровождавшего их монаха.

— Мощи новообретенного святого отшельника. В 99 году прошлого века строили каменную стену вокруг обители, тогда и наткнулись на пещерку. Был он найдён умёршим коленопреклоненно и пред святыми иконами лицом к востоку, — мелко крестился на надгробие монах.

Великий князь и себе широко перекрестился, закончив молиться.

— Подробностей об этом захоронении не знаете, Константин Николаевич? — тихо поинтересовался Баташев, когда мужчины уже вышли из храма.

— Церковь утверждает, что отшельник «новообретенный», вы же сами слышали.

— То есть найден случайно на территории монастыря? Простите, но каким это может быть образом? При всей своей святости… в своей пещерке он должен был чем-то жить.

— Да вот… как-то так, по-видимому, — усмехнулся Константин, — ведите, отец Гавриил. Где наше место для ночлега?

Позавтракав рано утром в монастырской трапезной, отправились обратно в Санкт-Петербург. Почти все двести верст молчали. Константин напряженно думал, сопоставляя последние события со словами Ломновского. Баташев молчал вынужденно, уснув где-то на середине пути.

По прибытию в Петербург Константин уже знал, что будет делать, как и когда. На помощь отца надежды не было. Не потому, что он плох или трусоват, просто возраст уже не тот. Не вытянул бы еще и это... свалившееся на него ко всему прочему. Всю ответственность Костя собирался взять на себя.

Решил рискнуть, потому что иного способа решить это дело просто не видел.

Прощаясь, Баташев чуть замялся…

— Относительно отшельника… это строжайшая тайна и интересоваться ею не рекомендуется?

— Вам стоило поинтересоваться слухами у паломников, в монастыре. Не тайна… просто умолчание. Отец возил нас молиться к нему еще в детстве и позже также, — отрицательно качнул головой Великий князь, — какая уж тайна, если пятнадцатилетним я сам до всего додумался? И вы смогли бы, закуси удила этой «тайны», как закусил в свое время я… А пришел я в своих размышлениях вот к чему — скорее всего, Иоанн Антонович в момент попытки Мировича освободить его был тяжело ранен, но еще не убит и потом очнулся. У тюремщиков, очевидно, не хватило бессовестности добивать его и возникла необходимость спрятать в надежное место человека, уже объявленного мертвым. Перевезли его в Тихвин, вероятнее всего, по воде… дело ведь было в июле? Здесь его скрыли в подземной тюрьме под башней… Со времен царя Петра многие монастыри стали и местом заточения в том числе. В Тихвинском также устроены тюремные подземные камеры. Так как узник отличался аскетическою настроенностью, то ему были даны предметы подвижничества, найденные потом рядом с ним — библия, одежда, складни, четки, вериги — все, как в Шлиссельбурге. Узник молился в своем затворе, получая пищу через люк или окошечко. Прожил так лет десять еще и умер… может в начале или первой половине 70-х годов прошлого века. По кончине был замурован в той же яме, так как хоронить его было нельзя... Шлиссельбургский комендант, кстати — Бередников родом из Тихвина. Мало того — в молодости был там монастырским послушником. Очевидно, он и повлиял на выбор Тихвина для погребения живого покойника. Вот так Иоанн Антонович и «поработал Богу в безмолвном уединении», став «новообретенным» святым. Это все не так и сложно сопоставить, не так ли?

— Соглашусь… пожалуй, — согласился Баташев, глядя потрясенно: — Как это жестоко!

— Нет — бесчеловечно... — смотрел Константин в сумеречное небо, — а против жестокости я ничего не имею, если приложена она к заслужившему подобное отношение. Сегодня уже поздно, но завтра к полудню попросите графа Орлова быть у себя — я буду к нему на службу.

Еще через день Великий князь ожидал приглашенных им людей в приемной Зимнего дворца перед отцовским кабинетом. Среди прочих приглашенных числился и император.

Настроение Константина сложно было определить одним словом. Крайняя сосредоточенность, решительность, непреклонность, готовность к любому исходу? И даже будто некая обреченность присутствовала, потому что прямых доказательств у него не было, зато уверенности в своей правоте — более чем.

Время встречи было им рассчитано. Последним подошел отец, задержавшись на пороге и напряженно обозрев собравшихся здесь Александра фон Штиглица, его двоюродного брата Николая, графа Орлова и Юлию Михайловну Грейг — красивую представительную даму в возрасте сорока шести лет в траурных одеждах. Все присутствующие молча приветствовали Николая Павловича. Мужчины четким кивком, женщина книксеном.

Пристально взглянув на сына и не найдя в его лице никаких объяснений происходящему, император открыл кабинет своим ключом и пригласил всех войти.

Константину было трудно. Молчать до поры, держать лицо перед всеми остальными и отцом также, не потерять настрой. Может поэтому и такое состояние… будто некой отрешенности — нельзя было сейчас эмоций. Потому и мысли частично были о постороннем.

Гардероб отца был весь заполнен генеральскими мундирами всех родов войск его собственной армии, а также и иностранными. Костя не понимал такой почти болезненной страсти к форме и ее аксессуарам — бывали дни, когда отец переодевался и по шести раз. Более всего шел ему лейб-казачий мундир, и сейчас он был в нем.

Николай Павлович прошел за свой стол и сел. По въевшейся уже привычке проверил порядок на нем и поднял усталый взгляд на сына, ничего хорошего похоже уже не ожидая.

Все остальные также расселись кто куда. Юлии Михайловне досталось кресло. На фоне алой кресельной обивки черный шелк ее платья смотрелся почти трагично.

— Прошу еще минуту…

В кабинет внесли маленький круглый столик из приемной и установили его в центре кабинета. Константин отпустил прислугу, и когда дверь за лакеем тихо притворилась, на столе осталась стоять кофейная чашечка, исходящая аппетитным запахом кофе.

— А теперь прошу внимания, господа, — сухо объявил Константин. Подойдя к столику, высыпал содержимое небольшой мензурки в чашку, сразу же объяснив свое действие: — Здесь мышьяк.

Орлов сразу потянулся к вороту мундира, резко оттягивая его. Громко и хрипло вздохнул. Все остальные недоуменно молчали.

Но Константин смотрел лишь на одного человека. Под его взглядом Грейг еще ровнее выпрямилась в кресле, расправляя плечи. Но ее взгляд… да, пожалуй, он сказал ему все, что требовалось, чего недоставало.

— Продолжай, — напряженно велел император.

— Я объясню... Второго дня я хоронил своего адъютанта. Он по ошибке выпил мышьяк, предназначенный мне.

Теперь уже пальцы отца искали застежки ворота. Перчатки мешали, и он прекратил это дело, прикрыв на миг веки.

— Он умирал на моих руках сутки. В точности, как ваш любимый адъютант, отец — Казарский… в Николаеве. Императора Александра Павловича травили чем-то иным… не так ли, Юлия Михайловна? Он не стал черен после смерти подобно углю.

Женщина надменно молчала. Или же потрясенно, а может — испуганно. Константин продолжил:

— Вначале я думал на вас, Александр Людвигович… или на вас, Николай Борисович, — взглянул он на обоих Штиглицев.

— На меня… и по какой же причине? — ровно уточнил Александр, что видимо стоило ему определенных усилий.

Константин благодарно кивнул — тот самый тон… правильный.

— Министр Меншиков рассказал о прожекте императорского указа об отягчении наказания за казнокрадство другу вашего кузена — Вольдемару Джескову. Я грозился Меншикову этим… будущим указом. Но он был уверен, что император никогда подобного не подпишет, а я отвечал, что костьми лягу… Возможно, я был слишком самонадеян, но это прозвучало. Вот он, — положил он многострадальный лист на стол перед отцом.

Тот накрыл его ладонью, не глядя: — Дальше!

— А дальше… я вспомнил, что оставлял еще черновики в мусорной корзине. Кроме того… это покушение было настолько неразумным и импульсивным! Странным, если не сказать — глупым, что просто не могло быть совершено вами, Александр Людвигович.

— Благодарю вас, — склонил голову молодой мужчина, внешность которого можно было назвать благообразной. Этот человек был, наверное, красив в детстве, юности, красив был сейчас и в глубокой старости на него так же приятно будет смотреть.

— Расследуя преступления семьи Грейг и их приспешников, в Николаеве был отравлен мышьяком флигель-адъютант Казарский. Отравители найдены не были. Перед этим… назначенных в инспекцию Черноморского флота и наделенных неограниченными полномочиями морского министра Сарычева и главного интенданта вице-адмирала Головнина неожиданно (сразу обоих, но в разных местах Петербурга) настигла чума… непостижимым образом добравшаяся к ним из глухих закоулков губернии. Не дожидаясь серьезного освидетельствования, почивших стремительно похоронили. Да ведь и то — с чумой не шутят! — будто выплевывал из себя фразы Великий князь, — и подобное порой случается, не так ли? Но проверка вновь не добралась до Грейга...

— Легко опорочить имя почившего — оправдать себя он уже неспособен, — прошипела Грейг.

— Легко править южными губерниями из постели закоренелого вояки, не знавшего до этого личной жизни!

— Кон-стан-тин! — отчеканил отец.

— Все, что происходит здесь, здесь и останется, Ваше императорское величество, — отстраненно заметил Орлов, пройдясь взглядом по лицам обоих Штиглицев. Александр задумчиво кивнул, изучая выражение лица Грейг.

— У мадам Грейг свои люди в каждом значимом месте столицы, не говоря уж… в Зимнем, кстати, также — кто-то же добавил яд в мой кофе?

— Вы не можете знать этого наверняка. Или существуют весомые доказательства, свидетели? — осторожно поинтересовался зять Юлии Михайловны.

— Вы совершенно правы, Никки — это бессовестный навет, поклеп! — оживилась женщина.

— Осторожнее с подобными высказываниями, — отозвался император, — объяснись, сын.

— Вотэто никак не могло послужить серьезным поводом к отравлению, — указал Константин на нечаянно скомканную рукой побледневшего отца бумагу: — Разве что сделал это человек излишне эмоциональный — женщина, чрезвычайно обиженный — вас так и не принял Свет, Юлия Михайловна? Отчаявшийся — вместе с мужем вы потеряли всякую видимость влияния, кроме подковерного. А также человек, до крайности обнаглевший от прошлой безнаказанности. Указ этот — против воровства, а это ваше основное ремесло, не так ли? Своих детей воспитали соответственно? Клянусь — ни один не будет принят на государеву службу, а уже состоящие на ней будут уволены.

— Вы не имеете права! — встала Грейг.

— Доказательства обязательно будут, ведь на это время вы самая богатая женщина империи. Чем вы объясните подобный феномен?

— А разве должна? — фыркнула Грейг, похоже чувствуя себя все более уверенно.

— Александр Людвигович, — обратился Константин к банкиру, — я хочу сделать проверку состояния финансовых дел мадам Грейг. Прошу вас предоставить сведения о ее личных капиталах в вашем банке. Поступления, расходы, последние векселя, выписанные ею — меня интересует все. Но должен сказать... независимо от результатов расследования, итог будет один — капиталы семьи Грейг будут конфискованы в пользу государства, как и недвижимое имущество семьи.

— Вы не найдете ничего компрометирующего меня! На каком тогда основании?! — повысила голос дама.

— Скажу вам по секрету… Алексей Федорович, подтвердите еще раз — все что здесь происходит, здесь и останется?

— Именно, Ваше высочество, — кивнул Орлов.

— Так вот, мадам — не найду, так сфабрикую, — быстро шагнул Константин в сторону женщины, заставив ее отшатнуться: — А пожалуй, что и искать не стану, только создав видимость. Подло? А не вы ли сдали на смерть участников Южного Общества только затем, чтобы, выслужившись, смочь и дальше безнаказанно воровать? И это работало какое-то время… долгое время. Но сейчас вы сглупили и перешли некую черту. Здесь кофе с ядом. Или вы пьете его — я поклялся отомстить за смерть друга и не только его! И тогда ваши дети не пойдут вместе с вами по этапу, как соучастники покушения на члена императорской семьи. Впрочем, что это я… Ваше величество? — развернулся он к отцу.

Тот крайне плохо выглядел сейчас, почти как после смерти Адини. Костя только сейчас это заметил. Мундир отцовский рассмотрел… которым тот хотел хоть как-то себя приукрасить, а вот осунувшегося лица, бледности и отечности под покрасневшими глазами не увидел.

— Отец…

— Прошу выйти всех, кроме мадам Грейг, — прозвучало неожиданно.

— И вы оставите меня здесь одну, господа? — дрогнул женский голос, — это произвол! Вы только послушайте — сейчас меня будут убивать! Только потому, что в чем-то подозревают?! — сорвалась она на визг.

— Повторюсь.

Первым встал, как ни странно, Николай Штиглиц. Затем уже Александр и Орлов. Шагнул к двери Константин.

— Никки, неужели же?.. — попыталась Грейг поймать зятя за рукав.

— Вас оставляют для разговора и не более, Юлия Михайловна, я уверен. Ну же, ну же… — отодрал тот от себя цепкие пальцы.

За дверью, крепко притворив ее, все молчали, не глядя друг на друга и невольно прислушиваясь. Минуты шли… услышать что-либо не удалось. Вскоре дверь распахнулась, и император пригласил всех обратно. Рассевшись по местам, каждый пытался понять… посматривая то на императора, то на Грейг, которая сидела с застывшим лицом, расправив плечи и глядя куда-то перед собой.

Но вот женщина встала, качнулась… Выпрямилась с видимым трудом и сделала шаг, второй… подойдя к столику, накрыла чашечку с ядом ладонью и прикрыла веки.

— Ваше величество? — прошептал Николай Штиглиц, громко сглотнув.

— Никто никого не судит. Ты был неправ, Кости. Здесь муки совести, прошу не мешать им! — император не отрывал взгляда от руки Грейг на кофейной чашечке.

— Остывает, — напомнил Константин, не узнавая свой голос, да и себя тоже — ничего не шевельнулось внутри, совершенно. Мук совести не наблюдалось. Может, это она умерла в нем тогда вместе с Ахтырцевым?

Глухо простонав, Юлия Михайловна одной рукой резко подняла чашечку, машинально придерживая второй золотистые ленты кружевной наколки. Частью выплеснув на себя содержимое, одним глотком опустошила чашечку, уронив ее потом на стол и замерла, прислушиваясь к чему-то в себе. В широко распахнутых глазах плескался ужас.

— Вы еще успеете покаяться и причаститься, — заметил Константин, — хотя…

— Там что, действительно — был яд? — кашлянув, хрипло поинтересовался Александр Штиглиц.

Ответом на его вопрос стала отстраненная тирада императора:

— Действительно — мой брат умер весьма и весьма странно, но его уже не было, а только тронь я тогда это воронье гнездо и Империю растащили бы. Заговор против трона, нелепые требования, восстание на Сенатской… Большинство банкирских домов Европы были подключены к денежным потокам, которые обеспечивала им госпожа Грейг с подельниками. Крупные европейские банкиры были решительно настроены к финансовым вложениям на юге России. Вплоть до отделения его от Империи. Тогда мы не были к такому готовы и пришлось закрыть глаза на некоторые вещи. Сейчас уже невозможно это делать. Юлия Грейг… вы хорошая мать. Надеюсь, там нам с вами хотя бы это зачтется. А теперь освободите мой кабинет и дом.

— Все случившееся остается здесь, — напомнил Орлов.

— Я также… прошу вас молчать обо всем, господа, — расцепила зубы женщина.

Константин шагнул к отцу и сдавленно прошептал: — Нельзя дать ей выпить что-то еще… цианид, — после общения с Орловым в ядах он ориентироваться уже гораздо лучше: — И я хочу видеть это, я должен быть рядом с ней.

— Нет, останься! — притянул его к себе отец, крепко сжав предплечья, — Ты помнишь? «Если ты ненавидишь, значит тебя победили». Алексей Федорович! — обратился он к Орлову, — приставьте кого-нибудь к Юлии Михайловне. Пусть не дадут ей навредить себе.

Когда дверь закрылась и они остались вдвоем, Костя открыл было рот, но отец опередил его, неожиданно заговорив совсем о другом:

— Ольга привезла нам спасение, Костя, я не просто так звал тебя в Петергоф.

— В это время я… — с трудом выдавил из себя Константин.

— Теперь знаю. Сейчас не будем об этом и винить себя не смей!

— Наоборот, я… — пытался Константин вставить хоть слово.

— Ни сейчас, ни потом не смей! И я понимаю все твои резоны… и почему здесь были оба Штиглица — также понимаю. Александр чрезвычайно влиятелен, Николай труслив. Брат придержит его и всех Грейгов…

Константин отрицательно качнул головой, но промолчал. Не только поэтому — оба брата невольно стали соучастниками казни, проявив нерешительность и бездействуя. Вероятно, не понимают еще этого сами, но их невольное участие выглядит гораздо… гораздо хуже, чем его — у них-то счетов к Грейг и причин ненавидеть ее не было. Ничего не предприняв на самом деле, они проявили осторожность… возможно, разумную осторожность.

И с этим им теперь жить.

Как и с пониманием неотвратимости возмездия за преступления. Против Семьи ли, против государства ли.

— Я обязательно посмотрю твой прожект, — продолжал отец, — но сейчас, Кости, давай вот о чем — оказалось, что холера происходит от грязной воды. Врачи Тюбингена доказали, что заражение происходит через питьевую воду. Холерная зараза попадает в выгребные ямы домов, а оттуда распространяется по стокам, которые текут в реки и колодцы.

— А лечение… оно также найдено? — нечаянно менялось настроение Константина с непримиримого на слегка растерянное.

— И о нем что-то есть. Церковь начала проповедовать с этого дня — воду следует кипятить, чистоту рук и еды соблюдать неукоснительно. В этом спасение. Курьерская служба задействована вся… и как же я жалею, что во главу всего не поставил когда-то телеграф! Его слишком мало у нас… Я имел разговор с митрополитом Антонием. Святейший Синод также готов поддержать начинание немецких врачей. Этим займется еще и Министерство духовных дел и народного просвещения — князь Голицин. Кости, завтра встанем все на благодарственный молебен, вдумчиво выслушаешь наставление, — дрогнул голос отца, — неужели хоть в этом Господь услышал меня? А сейчас тебе нужно к матери, к Ольге — они ждут нас… им не нужно знать о твоем друге, пожалеем их, Кости. Когда-то Казарцев был моим любимым адъютантом — ты прав… мама твоя тяжело пережила его гибель. Уходим сейчас вместе, я ни на миг тебя не оставлю… — говорил и говорил отец.

Константин не понимал тогда — зачем это, почему? Был озадачен, наблюдая непривычную говорливость отца и даже беспокоился по этому поводу. И все-таки отвлекался на эти разговоры, отвечал что-то сам — был вынужден.

Встреча с сестрой и разговор с ней также отвлекли его.

Только упав в постель, ночью уснул, как убитый — напряжение этого дня измотало его, истощило и выпило, кажется, все душевные силы.

Ранним утром церковь Петра и Павла в Большом Петергофском дворце была переполнена. И вся семья — Мария, Александр и их ближние в том числе, отстояли благодарственный молебен и выслушали наставления по поводу холеры. Договорились об исповеди и причащении в воскресный день.

Вечером отец опять не отпустил его ночевать в Адмиральский домик, организовав семейный ужин. Ольга и Константин жили сейчас в Коттедже, как когда-то в детстве.

Шестнадцатилетний Николай и пятнадцатилетний Михаил, уже почти догнавшие брата в росте, требовали его внимания. Им досталось слишком мало его в прошлый его приезд с Ахтырцевым, который по легенде убыл в Крым. И теперь они одолевали Константина бесконечными расспросами о флоте и его новой должности.

И он рассказывал им всем… своей семье: об архитектурных красотах Севастополя (благодаря Лазареву), об уютной южной бухте и кораблях в ней, перечисляя их все поименно. О целебных черных песках и здоровье Максимилиана. О своих планах по постройке паровиков. А также соображениях корабельного проектанта Глазырина, рекомендовавшего ко всему прочему, к претворению в жизнь давнюю идею контр-адмирала Чистякова — строительство малых канонирских лодок. Так называемого «москитного флота» для оборонительных действий на мелководье Финского залива и прибрежной части Балтики. Эти лодки обошлись бы совсем недорого и их также можно строить паровыми. Говорили о Лазареве. О том, что назначение его Морским министром было бы лучшей идеей из всех возможных. И если он только возьмется…

А потом Орлов известил Константина о кончине Юлии Грейг.

И только тогда Костя понял суету последних суток, нескончаемый круговорот лиц вокруг себя, живого общения и новых впечатлений в связи со всем этим. Понял как-то враз и очень внятно — отец прекрасно знал, что он сейчас должен чувствовать, потому что уже пережил подобное.

Это он в свое время принимал доклады бесконечных гонцов — о том, что веревки висельников оборвались, что Пестель никак не дойдет… потом — о способе захоронения. И это он принимал тогда решения — не миловать и засы пать потом тела негашенной известью, сравняв могилу с землей.

Все, что отец чувствовал тогда, утолив свою ненависть, Костя постигал сейчас.

— Ты никогда не смог бы заставить ее сделать это, Кости. Пойми и прими это. Только я мог внушить ей всю серьезностьнаших с тобой намерений. Только у меня есть право, данное Господом — творить во вверенной им мне стране любой суд. За справедливость или несправедливость его я буду нести ответ перед Ним и никем более. Но в вине ее будь уверен... она есть. И моя есть — позволил процветать безнаказанности и я подпишу… непременно подпишу твой указ. Не казни себя — ты только подтолкнул меня сделать, как должно.

Костя все понимал, кивал, отвечал. А чувство было — на этом жизнь и закончилась. Жизнь в прошлом его понимании — светлая, счастливая, с надеждами и привязанностями. С мечтами и личными планами на нее.

Ольга нашла его на качелях. Теперь он часто уходил туда и качался бездумно, обещая себе вот-вот еще… и вернуться — со Шкурятиным еще не видался и назначение Лазарева надо бы подтолкнуть.

К жизни вернуться.

Сам себя не понимал — кару, выбранную для Юлии Грейг и сейчас он считал справедливой, но вот она свершилась и что-то безвозвратно изменилось в нем самом. Нечаянно он познал вдруг самодержавную власть в полной мере — всю ее силу и тяжесть тоже. Полное ее верховенство и право принятия последних, окончательных решений.

— Кости… прости, если помешаю, — раздалось рядом.

— Ты неспособна помешать мне, Оленька, садись рядом, — подвинулся Костя.

— Не откажусь, разговор у меня к тебе деликатный. Мы долго думали с Анной Алексеевной…

— Здесь замешана еще и Окулова? — усмехнулся Костя.

— Нет… да. Вернее — здесь замешана Таис. Я… здесь у меня твои письма к ней. Не знаю — кто из вас так решил, но решение это безусловно верное, потому что общего меж вами быть не может, — зачастила Ольга.

— Где они? — остановил качели Константин и развернулся всем телом к сестре.

— Вот… держи, — протянула она пачку писем, — Анна Алексеевна хотела сжечь их, но не решилась. Таис…

— Как она сейчас? Говори, говори, Оленька — я должен знать, — будто в горячке шептал Костя, — что она… где сейчас?

— А… родила благополучно — сына. Где? Вероятнее всего… да нет — уверена… она сейчас в Бад-Урахе с сыном. Это было ее решением — отказаться от твоих писем, не вини Анну Алексеевну.

— Мелочи, Оленька! Это уже мелочи, — встал с качелей Костя, чувствуя где-то глубоко в себе сжатую до предела пружину, освободить которую возможно было единственным способом.

Еще через день он «убыл к месту прохождения службы».

— Не смею более отлынивать, отец! — бодро рапортовал он, выказывая настоящее нетерпение.

— Да ты никак «копытом бьешь» по службе! Рад, похвально, похвально… — довольно отметил тот — сын ожил наконец. В нем снова пробудился интерес к жизни. Да он горел ею!

— Ступай тогда. Удерживать не имею права.

Костя спешил, так спешил! Проклятая пружина давила изнутри, не давая покоя. Он почти перестал спать, чувствуя непреодолимое стремление и предвкушение единственного счастья, еще доступного для него.

Он не имел на него права, потому что был опасен сейчас. Семья Грейг еще неизвестно как себя поведет… станут ли молчать братья Штиглиц — неизвестно. Да и указ этот… сколько еще недовольных он породит?

Все это понимая, тем не менее он собирался, спешил. И даже того самого Баташева, как лицо сопровождающее, принял хоть и с удивлением, но без особого протеста.

Выехав по Московскому тракту, в Луге остановились, чтобы пересесть на первый же купеческий корабль, направляющийся в любой из балтийских портов. А там уже по проторенному совместно с Шкурятиным пути. Но не тут-то было — «балтийских» купцов в Луге не наблюдалось.

Сидеть на месте и терпеливо ожидать было смерти подобно.

Опять свернули на тракт и помчались к Москве. А дальше будто ворожил кто — слетело колесо в экипаже… уже возле Москвы внезапно слег с жестокой кишечной простудой Баташев. Выглядел при этом крайне болезненно и жалко донельзя — кудри провисли, пропитавшись потом, бледность вытеснила со щек задорный румянец… Внешний лоск исчез, странным образом примиряя Константина с личностью этого человека. Сейчас он чувствовал только ответственность за него и беспокойство.

Посчитав недомогание офицера проявлением холеры, лекарь требовал изолировать больного и здесь Константину пришлось уступить. Пару недель они провели в отдельном домике в Клину, благо тот и процветал всегда за счет постоев.

Холера не подтвердилась.

Как только Баташев встал на ноги, отказавшись возвращаться в столицу, выехали дальше. Возле Варшавы в составе дорожного поезда из пяти экипажей подверглись ночному нападению разбойничьей шайки. Тогда Константин впервые испытал в деле револьвер Кольта. Отбиться отбились, но и объясняться с местными властями пришлось, что опять потребовало времени.

Дорога уже казалась нескончаемой в принципе.

Константин то зло юморил по этому поводу, то мрачно умолкал на несколько дней, раздражаясь на все подряд. Но путь в Вюртемберг продолжался — то, что вело его, было на порядок сильнее всех существующих в мире препятствий.

В Бад-Урах прибыли ближе к обеду. Сразу сняли там дом. Вымывшись с дороги и переодевшись в свежее штатское платье, Костя оставил там Баташева одного.

— Обустраивайтесь здесь, а я отлучусь по делам. Прошу не искать без особой надобности.

— Понял вас, Константин Николаевич, — будто даже обрадовался будущему отдыху офицер.

Найти дом, который снимала Таис, оказалось несложно.

Внизу горного склона, густо поросшего темным ельником, нашлось три дома, похожих по описанию. Но Костя определился быстро, услышав голос. Ее голос…

Решительно направляясь на его звук, он не чувствовал себя трепетно влюбленным, как раньше. Измученное долгим ожиданием тело сотрясала нетерпеливая дрожь. Дыхание сбилось, воздух вырывался из груди тяжело и громко, почти со стоном — его недоставало. Сердце гулко содрогалось в грудине. Внизу живота быстро нарастало болезненное напряжение.

Константин понимал, что происходит, но прекратить это в себе был уже неспособен. Старательно запираемое до этих пор желание вдруг перестало поддаваться контролю разума. Казалось, все, что он сдерживал в себе все эти месяцы, что пережил… все это внезапно собралось вместе и жарко вспыхнуло в нем, перегорая и скручивая тело сладкой болью, мучительной потребностью. Бороться с этим оказалось просто невозможно…

На зеленой лужайке возле небольшого дома Таис склонилась над колыбелью — укачивая ребенка, по всей видимости. Кто-то еще там был… неважно, сейчас Костя видел только ее, слышал только ее.

— Отчего так в России берёзы шумят… отчего белоствольные всё понимают? У дорог, прислонившись по ветру, стоят… — нежно выпевал родной голос, постепенно стихая. Ребенок уснул?

— Таис… — выдохнул тихо, чтобы не испугать.

Быстро обернувшись, та тихо ахнула, зажимая рот рукой. Мучительно свела брови, потрясенно вглядываясь в лицо мужчины.

— Костя… что с тобой случилось?! Ты что — болел… болен?

— Тобой… я болен, — потянул он ее за собой в дом.

— Даша, останься тут! — только и успела Таис, когда, очутившись в прохладе первой же комнаты, он закрыл ее рот жадным поцелуем.

И исчезло все вокруг. В нем, впрочем, тоже — только это страшное по своей силе желание, эта немыслимая потребность в ней.

Он не контролировал себя — действия, движения, но неведомым образом женские юбки вдруг оказались подняты. И преграда в виде его одежды так же быстро устранилась будто сама собой.

А дальше будто солнечная вспышка затмила его сознание. Только повторял, удерживая на весу и тесно прижимая тело женщины к стене:

— Прости, прости, прости меня… прости, прости, прости…

Взорвавшись внутри нее немыслимым фейерверком, поник всем телом, все еще удерживая себя и ее от падения.

— Прости…

— За что? — услышал вдруг, — Костя, за что мне тебя простить?

— Низменное это во мне… не смог совладать, не знаю откуда такое, почему? Прости меня, Бога ради! — смог он наконец взглянуть ей в лицо.

Руки Таис отпустили его шею, мягкие ладони прошлись по мокрым щекам.

— Глупый, Боже… глупый! Отпусти ты уже мою ногу… вот так. За что простить? Глупый, довел себя… пойдем, — тянула она его за собой.

— Куда ты меня? — зачем-то слабо сопротивлялся Костя.

— В кровать — куда? Ложись, я сейчас вернусь, — почти с силой опрокинула она его на широкое ложе.

— Не уходи, — подхватился он, — не уходи! Прости меня, это будто не я был, я виноват, так виноват. Прости, Таис! Может, я сделал больно?

— Ты сделал… прекрасно. Глупый. Лежи… я никуда не денусь — обещаю.

— Ты веришь? Я даже не помню толком, — все пытался он оправдаться.

— Вспомним вместе, сейчас… я подойду через минуту.

Стройный темный силуэт на миг перекрыл собою солнечный свет, падающий в дверной проем. Костя еще услышал ее голос, звучащий спокойно и твердо:

— Это мой муж, настоящий мой муж, и Фредерик знает о нем. Займись ребенком, Даша, мне нужно это время. Ты поняла меня?

Когда Таис вернулась в комнату, Константин безмятежно спал на боку, подложив под щеку ладонь и уже не слышал ее слов, произносимых дрожащим от слез голосом:

— Господи… Что же ты сделал с собой, дурень ты такой? Господи…

Не чувствовал рук, которые осторожно и мягко — страшась разбудить его, гладили и перебирали его волосы.

— Глупый… глупый мой…