Состав стремительно мчался вперед, рассекая лучи полуденного солнца. Сотни грохочущих тонн стали и дерева неслись по высокому полотну, купаясь в изменчивых красках осени. Впереди бежали рельсы, на сверкающей поверхности которых играли солнечные блики. При взгляде на зеркало рельсов невольно возникала мысль о том, что где-то вдалеке они обязательно сольются в одну точку. Эта иллюзия всегда присутствует во время движения состава и неразрывно связана с его скоростью. Кажется, что рельсы вот-вот сойдутся, но в последнее мгновение спохватятся и разомкнутся, чтобы понести состав дальше.

Для машиниста сегодняшний день выдался удачным. Никто не мешает, можно спокойно поразмышлять о жизни. Вдвоем с напарником они везли лес и мазут, хлопок и кедр, шестнадцать грузовых цистерн и семь пустых вагонов-платформ. Слушать ровный стук колес, чувствовать в ногах дрожь состава — разве этого мало для счастья? Рельсы все бегут и бегут, сливаясь с небесной лазурью у самого горизонта. Тихая, мирная работа — предел мечтаний, другую такую попробуй найди. Включаешь огни, общаешься по связи, и вообще, приносишь людям пользу — перевозишь товары. Машинист отправил в рот кусочек жевательного табака и снова подумал о том, что в трейлере у него давно не работает кондиционер, что пора бы наконец купить новый, но вот где взять эти проклятые триста долларов? Можно, конечно, купить в кредит, но это ничего не меняет. Как говорится, берешь на время, а отдаешь навсегда. Взять, что ли, сверхурочные? Или попросить, чтобы дали дополнительный рейс?

Вдруг машинист почувствовал легкую, едва ощутимую вибрацию. Какой-то хруст — похожий на тот, что издают кости суставов. Сначала он подумал, что какие-то неполадки с тормозами, или, может быть, компрессор полетел, или в середине состава что-то заело. Он уже было хотел сбавить скорость, осадить эту бестию, но прежде чем затормозить, прежде чем даже подумать об этом, машинист мельком глянул в зеркало: состав, фыркая и отдуваясь, стал поворачивать, но после длинного и безупречно выполненного поворота пошел под уклон и начал набирать ход. Вот тут-то и екнуло сердце, вот тут-то и бросило в жар и что-то сжалось в затылке. Тормоза явно ни при чем, здесь что-то другое!

В середине состава седьмой или восьмой вагон шатался, словно перепивший танцор. Вихляя бедрами и работая плечами, он наращивал темп своего безумного танца. Нет, дело явно не в тормозах, а в колесной оси. А с нею шутки плохи…

Машинист понял, чем все это грозит, еще до того, как бросился к приборной доске. За четырнадцать лет работы на железной дороге он никогда не видел ничего подобного.

Не веря своим глазам, машинист наблюдал за неистовым танцем среднего вагона. Начав с плавных движений, тот вдруг разошелся, рассвирепел. Все меньше и меньше это походило на танец. Вагон, как будто охваченный неистовым припадком, бросался из стороны в сторону, то влево, то вправо, пока окончательно не пошел в разнос, увлекая в свой безумный танец соседний вагон.

Отведя регулятор назад, машинист нажал на тормоз, понимая, что это уже ни к чему. Настал черед кабины. Локомотив залихорадило, индикаторы и циферблаты затрясло так, что машинист не мог разглядеть показания приборов. Его бросало, как куклу, но все-таки он добрался до радиосвязи и, сам не понимая зачем, прокричал: «На помощь!». В экстренных случаях существуют определенные правила и нормы, которых следует придерживаться, но какие могут быть правила, когда состав летит ко всем чертям?

Казалось, что в разнос пошел уже весь состав, оставив вдруг свой мерный, отточенный бег. С пронзительным воем вагоны метнулись вперед, затем резко осели. Накренившись вправо, состав тяжело рухнул и, словно играючи, разнес в щепки деревья. От удара осенняя листва взметнулась с насыпи вверх, испещрив золотом небо. По всему составу пробежала последняя дрожь: вагоны вздыбились, зависли на мгновение в воздухе, над полотном, и рухнули вниз. Было похоже, что кто-то безуспешно попытался выпрямить непослушный перекрученный шланг.

Бросившись к выходу, машинист отжал регулятор, — сработала аварийка, и двигатель заглох. Пол кабины ушел из-под ног машиниста, и он упал, уже ничего не понимая. Не понимая — прыгать ему или оставаться в кабине.

Позже, во время следствия, он скажет, что никогда в жизни ему не доводилось слышать столь жуткий полувой-полувзрыв. Он навсегда запомнил ту оглушающую, иступляющую какофонию. Запах жженой стали все глубже въедался в ноздри. Не в силах более сдерживать подступившую тошноту, он выблевал на промасленный пол кабины и зашелся истошным криком, лишь бы не слышать этот адский звук.

Машинист почувствовал, как десятитонная махина электровоза резко подалась вправо, отчаянно балансируя на одном рельсе, а затем стремительно ушла вниз. Вслед за нею ринулся весь товарный состав, превратившись через мгновение в груду искореженного металла.

Последнее, что осталось в памяти машиниста, было до абсурда непостижимым: он увидел, как в воздухе, рассекая синее небо, парит вагон-платформа. Целых сорок секунд, сорок долгих секунд длился этот кошмар: вагоны сшибались лоб в лоб, издавая пронзительный вой, взмывали в воздух и вновь падали на землю, оставляя в ней глубокие воронки и сметая на своем пути деревья. Затем над пепелищем воцарилась могильная тишина. Потревоженное небо роняло на землю желто-багряные осенние листья, словно покрывая саваном лик умершего.

В декабре сумерки сгущаются рано. Походный примус, установленный на дрожащем полу товарного вагона, отбрасывал сизые отблески пламени на сидящего перед ним на корточках человека. Он терпеливо дожидался, пока разогреется банка острого супа «Хормел», аромат которого смешивался с тяжелым запахом вагонной ржавчины и масла. В морозном воздухе дыхание превращалось в пар, который медленно оседал книзу, а затем рассеивался.

Пальцы Умберто Альвареса онемели от холода: пытаясь согреться, он с силой ударил кулаком о днище вагона, а затем поднес ладони к печурке, на которой в такт грохоту колес ерзала банка с супом. Поправив съехавшую посудину, Альварес затряс обожженными пальцами. «Обжегшись на молоке, дуют на воду», — подумал он.

Машинист электровоза дал гудок, и Альварес взглянул на часы. Без малого десять. Последний раз товарняк ощутимо сбавил скорость десять минут назад в Терре-Хот. Альварес мысленно отметил этот важный для любого безбилетника факт — на такой низкой скорости кто угодно может заскочить в состав или спрыгнуть с него. Слава Богу, после этой поездки из Индианаполиса в Сент-Луис он сможет отдохнуть от поездов. Хотя бы на некоторое время. Разведка на местности почти закончена.

За его спиной громоздились уложенные в три ряда посудомоечные машины «Верлпул». «Мы работаем без шума», — гласила рекламная надпись на картонных коробках.

Стуча зубами от холода, Альварес устало вглядывался во тьму. Темно-синяя вязаная шапочка, которую он как можно ниже натянул на уши, не скрывала выбивающихся прядей грязных засаленных волос. Из-под толстой рубашки торчал воротник коричневого гольфа, который Альварес откатил, укутав шею и небритый подбородок. Поверх гольфа топорщилась шерстяная безрукавка, давно потерявшая свой бирюзовый отлив.

Добрую половину вагона занимали штабеля посудомоечных машин, перетянутые изветшалыми стропами на чугунных застежках. Перестук колес поезда, состоящий из двух глухих ударов и завывания стали, усиливал пульсирующую боль в висках. Тудух-тудух… тудух-тудух… Этот звук вошел в плоть и кровь Альвареса, следовал за ним по пятам, — звук, до боли знакомый любому бродяге, путешествующему по стране в товарных вагонах.

В бледно-голубом отсвете примуса он едва мог разглядеть очертания двенадцатиметрового вагона. В самом углу кто-то распылителем нарисовал граффити — а может, этот рисунок он видел в другом вагоне, в другое время и на другой линии. Для Альвареса все смешалось: рассветы, закаты, погода, голод и усталость. Он ощущал себя заблудившимся странником.

Поезд может переместить тебя из одной географической точки в другую, думал Альварес, но он не в силах увезти тебя от самого себя. Слабый огонек примуса лишь частично объяснял непроницаемость тьмы, окольцевавшей его усталое тело. Тьма была не снаружи, а внутри него, жила в нем, изводила его.

Несколько минут назад в проеме огромной раздвижной двери вагона замелькали огоньки провинциального города. Подъезжая к станции, поезд издал протяжный гудок. Свет проносившихся уличных фонарей чертил внутри вагона затейливые узоры в виде снующих лестниц. Эти лестницы-тени почему-то напомнили Альваресу решетки тюремной камеры.

Состав с грохотом миновал переезд. Пронзительный звон предупредительного сигнала вызвал у Альвареса еще большее уныние. Любой железнодорожный переезд болезненно напоминал о прошлом. Чуть ли не в сотне метров от такого же переезда был обнаружен минифургон, в котором находились его жена и двое детей, — смятая в лепешку машина лежала на боку, напоминая вздувшуюся гантель.

Прошло два с половиной года, а Альварес постоянно думал о них, мысленно продолжал общаться с ними, как с живыми. Там, где у человека должно находиться сердце, у него осталась лишь щемящая, неизбывная боль.

Друзья пытались его успокоить, говорили, что все образуется, но они ошибались. Он потерял все, и остальное для него не имеет значения. Какой теперь может быть сон? Какая, к черту, может быть жизнь? Скорбь снедала все его существо, взяла над ним верх, сделав своим рабом, полностью подчинив своей власти. Но у него была цель, и эта цель поглотила его: за тот кошмар, который случился с ним и его семьей, обязательно заплатят, и заплатят сполна. Даже если для этого придется умереть…

Последние полтора года в средствах массовой информации то и дело появлялись сообщения об очередном крушении поезда. Сначала в Алабаме сошел с рельсов грузовой состав, потом в Канзасе, остальные крушения произошли к западу от Скалистых гор. Причины назывались самые разные: иногда обвиняли машиниста, иногда погодные условия или технические неполадки. Сколько крушений, столько и лжи. Вначале Альварес не строил грандиозных проектов, план сложился позже и как-то сам собой. Хотя он и не прочил себя в террористы, тем не менее в террористы угодил: назавтра он условился о встрече с продавцом взрывчатки. До сих пор Альварес никогда не действовал согласно сценарию — всегда по наитию, но сегодня вдруг его осенило — он должен стереть с лица земли компанию «Нозерн Юнион», свести под корень это железнодорожное чудовище. На меньшее он не пойдет. Он сам выбрал себе роль Давида и бросил вызов Голиафу.

Помешивая пластиковой ложечкой суп, он вдруг заметил какую-то тень. В товарном вагоне мелькающие тени — дело обычное, их никто не замечает. Другое дело — неподвижная тень, не обратить на нее внимания невозможно. Тень, которую заметил Альварес, отбрасывало что-то — или кто-то, — находящееся снаружи. Эта тень медленно двигалась, смело пробираясь по внешней кромке вагона. Альварес сразу почувствовал неладное. Скорее всего, какой-нибудь пьяный или полоумный бомж учуял дразнящий аромат горячего супа и обезумел от голода. Нормальный человек на такое не отважится. Кроме того, надо быть или очень сильным, или очень голодным, чтобы, рискуя жизнью, отправиться за банкой похлебки по кромке вагона. Альварес поднялся, чтобы заблокировать вход, но было уже поздно. Тяжелая дверь распахнулась — ее раздвинули одной рукой, — что тоже под силу не всякому.

Альварес отступил вглубь вагона. В темном проеме двери маячил силуэт безликого гостя. Рослый, широкоплечий громила с боксерской шеей щелкнул электрическим фонариком. Вспышка света на миг ослепила Альвареса, и его вновь охватило чувство страха. А вдруг этот «шкаф» не безбилетный бомж, а транспортный охранник, или, не приведи Господи, полицейский? После того как арестовали «железнодорожного мясника», который потрошил людей в семи штатах, федералы круто взялись за бомжей, катающихся в товарных вагонах. Заголовки передовиц пестрели восклицательными знаками: «Бомж-Убийца!», «Вагонный маньяк!». Не отставало и телевидение.

— Вкусно пахнет, — заметил громила низким ровным голосом, словно ему не составило никакого труда проделать опасный путь по кромке вагона. Голос звучал чуть ли не дружелюбно.

Это замечание несколько смутило Альвареса, чувство тревоги немного улеглось. Может, он набивается на ужин? Но тогда к чему такой ослепительно яркий свет? Конечно, у бомжей тоже есть фонарики — и в виде авторучки, и даже электрические, но фонарик с новыми батарейками у бомжа — это что-то невиданное. Подсевшие батарейки обычно находят в мусорных баках и выжимают из них последние вольты. Если у бродяги и завелось несколько долларов, то он тут же их тратит на выпивку, сигареты, марихуану или на еду — обычно в этом порядке, — и только дурак станет покупать батарейки. Слепящий свет фонарика насторожил Альвареса, озноб как рукой сняло, его даже бросило в жар.

— Ты здесь один? — спросил незваный гость. Альварес промолчал в ответ: он давно усвоил прописную истину — держи язык за зубами. Когда собеседник молчит, то люди обычно стремятся заполнить неловкую паузу и рассказывают о себе больше чем следует.

Альварес отвернулся от немилосердно бившего в глаза яркого света. Суп уже вовсю кипел.

— Ты, случайно, не мексиканец? — спросил громила. Теперь его круглое лицо обрело некоторые черты: нос боксера и лоб неандертальца.

Обычно бродяги мутузят друг друга почем зря, не особенно утруждая себя поиском причины. Ими движет не причина, а просто желание врезать кому-либо, выплеснуть на ком-нибудь свою дурь. Может, этот тип разъезжает в товарняках, чтобы колошматить мексиканцев? У ног Альвареса бурлила ароматная похлебка.

— Или, может, твой отец был испанец, а мать — итальянка? — подзуживал верзила.

«Безбилетник» поневоле, Альварес знал, что такое страх, знал, как его скрывать, как его кромсать, как рубить его щупальца. Невозможно одновременно вести бой с собственным страхом и со своим противником. Хочешь не хочешь — научишься делать что-то одно. Но сейчас Альварес испытывал уже не просто страх, его охватил настоящий ужас.

«Он знает кто я! Знает наверняка!»

Ужас, охвативший Альвареса, сковал волю, сделал его бессильным. Однажды оказавшись внутри, ужас порабощает вас, становится вашим хозяином. От него так просто не отделаешься. Немногим удается обуздать его, направить в другое русло, но полностью избавиться от ужаса не удается никому. Либо ты первый наносишь удар, либо удар наносит кто-то другой.

Альварес наклонился к печке и запустил кипящую банку в лицо громилы. Потом бросился вперед, надеясь вытолкнуть врага из вагона, но тот, истошно воя, выхватил дубинку или кистень и с силой припечатал ею Альвареса. Пошатнувшись, Альварес почувствовал, как хрустнула переносица и в рот хлынула кровь. Оправившись от удара, он пулей бросился к примусу и, схватив его, стал размахивать им, как оружием, готовый в любой момент нанести удар.

Но, еще даже не нанеся удара, Альварес осознал, что бой будет не на жизнь, а на смерть…

Его разбудил скрип двери. Потом Альварес услышал, как кто-то завел машину, и воздух наполнился резким запахом выхлопных газов. Осторожно отодвинув садовую лопату, Альварес стал смотреть вниз сквозь щели чердака. Он забрался на этот чердак вчера ночью, чудовищно уставший и забрызганный кровью. За ночь кровь запеклась, побурела и растрескалась. Если его заметили, то рано или поздно сюда нагрянет полиция, — и тогда конец всем его трудам.

Его сотрясал озноб. Альварес дрожал не столько от холода, сколько от мыслей о том, что вчера ночью он убил человека, и неважно — убил он громилу сознательно или нет. Пытаясь сбросить его бесчувственное тело с поезда, Альварес увидел, что тот потерял очень много крови и бледен как полотно. В ярком свете электрического фонарика он отчетливо видел побелевшие губы мертвеца. Альварес невольно задумался о мотивах, подтолкнувших его на этот роковой шаг, и вспомнил, как когда-то его обвинили в убийстве своего адвоката, Дональда Андерсена. Обвинение было липовое от начала до конца, и ему ничего не оставалось, как пуститься в бега. Если докажут, что именно он убил этого громилу, ему уже ни за что не отвертеться. На него повесят всех собак, и дело с концом. При этих мыслях Альвареса обуял гнев. Он обязан отомстить: компания «Нозерн Юнион» ответит за все. За ложь, за жену и детей, за его искалеченную жизнь!

Уткнувшись носом в дощатый пол чердака, Альварес старался лежать как можно тише. Отсюда ему хорошо было видно, как крупные руки водителя сжимают руль пикапа. Машина задом попятилась из гаража, и Альварес затаил дыхание: а вдруг водитель случайно посмотрит вверх и заметит его. Пикап уже выехал во двор, но Альварес по-прежнему лежал не шевелясь. Береженого Бог бережет. Когда мужчина вышел из машины, чтобы опустить дверь гаража, Альварес понял, что перестраховался не напрасно. После того как пикап уехал, Альварес еще минуту пролежал ничком, а потом вылез из-под вонючего одеяла и куска брезента. Хорошо, что хозяева не выключили на ночь электроплитку, пожалев ночевавшую в гараже кошку. Если бы не эта плитка, он бы промерз до костей, а так какое-никакое, но все-таки тепло. Прошлой ночью он еще издали заметил раскаленную спираль плиты и, как зачарованный, пошел на огонь.

Где-то вдали раздался призывный гудок электровоза, вновь напомнив Альваресу о вчерашнем кошмаре. Труп громилы могут искать несколько недель, а могут найти прямо завтра — все это неважно. Главное — поскорее убраться из южного Иллинойса, и убраться как можно дальше. Тот тип знал о его родословной: сначала он проехался по его мексиканской крови, затем намекнул на то, что отец Альвареса был испанцем, а мать — итальянкой. Значит, служба безопасности компании «Нозерн Юнион» села ему на хвост и следует за ним по пятам. А это, в свою очередь, означает, что он где-то прокололся. Может быть, засветился или, не дай Бог, его просчитали. Они явно знали, в каком составе он едет. Или им просто повезло, попали в «яблочко» наугад? Знают ли они о его следующей мишени? Понимают ли, что химия с подшипниками несчастных поездов — его рук дело? А главное, — видят ли связь между отдельными крушениями?

Кряхтя от боли в суставах, Альварес спустился с чердака. На стене гаража висел детский велосипед, и, проходя мимо, он краем глаза заметил свое отражение в зеркальце заднего вида. Жена Альвареса утверждала, что он больше похож на итальянца, чем на латиноамериканца: мол, желтоватая кожа, худое лицо с заостренными чертами. Но сейчас он увидел в зеркальце лицо не матери, а отца. Альварес осторожно пощупал опухший нос: нет, все-таки переносица цела. Все лицо было в грязи, брызгах запекшейся крови. Над припухшим глазом багровел след от удара: рана уже затянулась, со временем она полностью исчезнет под густыми черными бровями. Шрам сойдет не сразу, но ничего — до свадьбы заживет. Главное сейчас — это вернуться к осуществлению плана и, первым делом, успеть на самолет. Но выйти на улицу в таком виде он не может, не говоря уже о том, чтобы поймать попутку. Сейчас бы в душ или хотя бы найти полотенце. Альварес окинул взглядом тускло освещенный гараж. Утреннее солнце, показавшись из-за горизонта, серебрило выпавший ночью снег. При виде снега Альвареса охватила паника: на свежем насте обязательно останутся следы. Он кожей ощутил горячее дыхание погони.

Альваресу стало не по себе: полгода в бегах, привычных уже бегах, — и так глупо попасться. Остается надеяться только на Господа Бога, он праведников в обиду не дает.

Всю ответственность за гибель своей семьи Альварес возлагал на Уильяма Гоина, президента компании «Нозерн Юнион». Он винил его во всех мыслимых и немыслимых грехах, четко понимая при этом, что смерть Гоина уже не вернет ему семьи. Гоин — не единственный источник всех бед. Его месть падет на всю корпорацию. Сознательно или бессознательно, именно они стали причиной гибели его близких. И никакой пощады быть не может.

Альварес осторожно протиснулся к заиндевевшему окну, под которым спала кошка, и выглянул наружу: метрах в двадцати от гаража стоял двухэтажный дом, над кирпичной трубой вились кольца серого дыма, с карнизов крыши свисали сосульки, а из окон первого этажа струился желтоватый свет. Глядя на заснеженный двор, Альварес подумал, что нужно срочно переодеться. Время не ждет и, как всегда, работает против него.

Детский велосипед на стене гаража говорил о том, что в доме живет семья. Мужчина, укативший недавно на работу, явно не холостяк. Следовательно, в доме сейчас кто-то есть: например, жена и как минимум один ребенок. Достаточно взрослый ребенок, если катается на велосипеде. Может быть, в доме есть еще кто-то: теща, например, или гости. Нужно подобраться, но как он подойдет к дому в таком виде? Остается лишь надеяться, что мама вышла провожать ребенка в школу. А, может, она еще не вставала и крепко-крепко спит? Он десять минут наблюдал за домом, но так и не заметил каких-либо признаков жизни. После долгих колебаний Альварес все-таки осмелился пересечь двор и пробраться к дому.

Альварес решил, что не будет таиться, а побежит в открытую. Если кто-то выйдет навстречу, то он сделает вид, будто находится в состоянии шока, расскажет, что попал в жуткую аварию, что не помнит, как здесь очутился, и попросит срочно позвонить. Сыграет на традиционной добропорядочности обывателей Среднего Запада. А там — будь что будет.

Он вышел через боковую дверь гаража и побежал через двор. В голове хаотично роились мысли. Что с ним случилось? Как он дошел до подобной жизни? Еще полгода назад Альварес рассмеялся бы, расскажи ему кто-нибудь, что он будет бежать в окровавленной одежде по снегу, чтобы украсть чистые вещи у незнакомых людей. Когда-то он был учителем, преподавал восьмиклассникам естественные науки и информатику. Когда-то он любил свою работу, свою жену, своих детей-близняшек. Если бы тогда ему сказали, что над его жизнью повиснет Дамоклов меч, то он ни за что бы не поверил. Но к чему теперь об этом говорить?

Альварес подбежал к заднему крыльцу дома. Похоже, что никто его не заметил и сочинять всякую ерунду вряд ли придется. Он крадучись поднялся по ступенькам. На крыльце лежала почерневшая тыква, забытая еще с праздников. Запорошенная снегом, с промерзшей пастью, она исподлобья глядела на Альвареса.

В окне он увидел женщину. Вполне симпатичная, на вид чуть больше тридцати, в зеленой фланелевой пижаме с расстегнутым воротом. Волосы крашенные, матового цвета, видно, что еще не причесывалась. Роста невысокого, при этом явно не худая. Типичная фигура для женщины со Среднего Запада. Она вышла из кухни, но через минуту вернулась с грудой постельного белья. Альварес юркнул вниз и прокрался к заднему крыльцу, где начинались окна кладовой, — здесь стояла стиральная машина и раскорячилась гладильная доска.

Женщина наклонилась над сушилкой, чтобы достать очередную партию белья. На какой-то миг обнажилась ее грудь, и Альварес подумал о том, что когда-то подобные сцены действовали на него безотказно. Сейчас же его ничем не проймешь. Он вспомнил о жене, о смятой в лепешку машине и укрепился в своей решимости. Его внимание привлекли мужские джинсы, развешанные на бельевой веревке в дальнем углу комнаты. Он заметил также фланелевую рубашку, валявшуюся возле сушилки, и несколько пар теплых носков. Женщина принялась выгружать белье, и Альварес резко отпрянул от окна: он понял, что женщина вот-вот выглянет, что она ощущает его присутствие.

Она вытащила одежду из машинки, переложила ее в сушилку, а сверху добавила постельное белье. Альварес оглянулся по сторонам, желая убедиться, что никто за ним не наблюдает. На мгновение ему в голову пришла мысль: а что, если войти через кухню (задняя дверь наверняка открыта), испугать хозяйку, при необходимости связать её, и забрать одежду с едой. Но поступить так — значило подвергнуть себя еще большему риску. Обязательно вызовут полицию, а уж выйти на его след не составит особого труда. Альварес начал нервничать, горячий поток адреналина пробежал по телу, вытесняя холод.

Заметив, что женщина снова отправилась на кухню, Альварес метнулся к другому окну и встал поближе к ступенькам. Он заглянул внутрь и увидел, что женщина включила печку, поставила на конфорку кастрюлю с водой и достала с полки пачку овсяных хлопьев — этот утренний семейный ритуал Альварес часто с тоской вспоминал.

Потом она торопливо вышла из комнаты, и Альварес решил, что вода закипит не раньше, чем через три минуты. Интересно, она засекает время или просто чувствует, когда закипает вода? Его жена, к примеру, в таких вещах не ошибалась. Трех минут хватит с головой, чтобы проникнуть в дом, схватить одежду и выскочить назад. Альварес натянул рукав свитера на ладонь, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и повернул ручку двери. Дверь послушно отворилась, и он шагнул в дом.

От всего в кухне веяло уютом. Боже мой, он так истосковался по семейному очагу! К тому же здесь так тепло, так непривычно тепло. Вот бы остаться здесь немного пожить… На какой-то миг он ушел в этот уют, поддался его чарам, но вдруг услышал, как в ванной включили воду. Интересно, подумал Альварес, она ждет, пока нагреется вода, или уже залезла под душ? От ответа на этот вопрос зависят его дальнейшие действия. Он прошел через кухню и направился в прачечную. Там схватил джинсы в охапку и потянулся к вороху сухого белья, пытаясь достать фланелевую рубашку.

Пуговицы звякнули о металлическую поверхность сушилки, и Альварес застыл как вкопанный. Но тут же успокоил себя тем, что шум стиральной машины намного сильнее, чем звяканье каких-то там пуговиц. Резко повернувшись, он задел гладильную доску, на дальнем конце которой стоял утюг. Утюг стал угрожающе раскачиваться из стороны в сторону — влево, потом вправо. В этот момент из ванной вышла женщина в накинутой на голое тело пижаме и направилась на кухню. Обернись она вправо, то непременно увидела бы испуганного незнакомца, который отчаянно пытался дотянуться до утюга.

Он успел выбросить вперед руку — еще немного, и утюг грохнулся бы вниз. Альварес стоял, боясь пошевелиться. Утюг при случае можно использовать как оружие, думал он, но лучше бы такого случая не представилось…

Из кухни доносился шум. Альварес мысленно представил себе, как женщина отмеряет необходимое количество хлопьев, затем отправляет их в кипящую воду, тщательно перемешивая. Только сейчас он понял, что на конфорку она поставила не холодную воду, а уже горячую, поэтому вода так быстро закипела. Он отошел немного в сторону и затаился, стараясь следить за происходящим на кухне.

Женщина вышла из кухни, покачивая голыми бедрами.

Альварес поставил утюг на место и бросился на кухню, прихватив с собой еще футболку и несколько разных носков. Из ванной до сих пор доносился шум воды — похоже, у хозяйки этого дома утро расписано по минутам.

Он было шагнул к выходу, но резко остановился и решил вернуться в кладовую. Пока есть возможность, нужно раздобыть еды. Времени у него оставалось в обрез, в голове бешено отстукивал секунды невидимый будильник.

— Мама? — раздался сзади чей-то тоненький голосок. Альварес моментально прижался к стене, будто пытаясь с ней слиться.

— Мама? — снова послышался тот же голос.

Альварес осторожно повернулся и вздохнул с облегчением: его прикрывала открытая дверь в кладовую. Сквозь дверную щель он увидел шестилетнего рыжеволосого мальчика с игрушечной собачкой под мышкой. Мальчик открыл холодильник и достал пакет апельсинового сока, затем прошел к кухонному столу, по-хозяйски достал стакан и налил в него сок.

Рядом с Альваресом заурчали и стихли водопроводные трубы — значит, женщина скоро выйдет из ванной. Он стоял за дверью в полной растерянности. Сейчас она, наверное, вытирается полотенцем или сушит волосы феном. Вещи, которые она сегодня наденет, как минимум, ею уже продуманы, как максимум — уже разложены.

Мальчик большими глотками пил апельсиновый сок. Альварес, позабыв обо всем, с умилением глядел на веснушчатого малыша. Чистое дитя, живое, дышащее существо, радостно тянущее апельсиновый сок в ожидании любимой мамочки. Взгляд Альвареса затуманился. Он вспомнил своих двойняшек, которых уже не вернуть. Невосполнимость потери взбудоражила его, он постарался загнать это чувство внутрь, но безуспешно. Озлобленность взяла верх, скрутила его в бараний рог. Когда ты ослеплен злобой, когда гнев застилает тебе глаза, ты бессилен и не способен даже пошевелиться. Жизнь научила Альвареса, как на время пересиливать гнев, но как избавиться от него навсегда — рецептов не дала.

Альварес стоял в нерешительности. Почему малыш не идет к маме? Через минуту-другую начнут подгорать хлопья. Мама, наверное, уже давно одета. В голове Альвареса все поплыло. Нужно убираться отсюда как можно быстрее.

Малыш, как назло, торчал на кухне. Альварес понял, что нужно действовать либо сейчас, либо никогда. ОКНО!!! Но оно наверняка законопачено. Тем более, как он полезет в окно, когда в руках ворох одежды и рыбные консервы. Может, все-таки попробовать через заднюю дверь? Альварес буквально кожей ощутил манящий воздух свободы.

Малыш, прижимая к себе собаку и глядя куда-то вдаль, по-прежнему пребывал в прострации. Если бы он глядел в другую сторону, то Альварес мог бы попытаться уйти через окно.

— Нат, золотце мое, — послышался голос женщины. Голос был почти рядом с кухней!

— Да, мама, — раздалось в ответ.

— Помешай, пожалуйста, хлопья. Но только сначала выключи кастрюлю. И возьми полотенце, не хватай руками. Смотри, не ошпарься. А я пока разбужу твою сестричку.

У них есть второй ребенок!

Малыш послушно направился к печке. Альварес вернулся обратно к гладильной доске, положил свои трофеи на сушилку и осторожно убрал доску с прохода. Вряд ли хозяйка вспомнит, как в точности стояла доска. Если он уйдет, не вызвав у женщины никаких подозрений, то выиграет время, а значит, получит бесценную свободу.

Под шум работающей стиральной машины он повернул ручку окна. Одного четкого удара ладони оказалось достаточно, чтобы подалась оконная створка и отошла замазка. Затем вынул уплотнители швов. От напряжения Альварес весь взмок: пот градом катился по лицу и шее, струился из-под мышек. Он швырнул добычу на снег и потянулся к гладильной доске, чтобы поставить ее на место.

Альварес совершил ошибку: он снова поставил утюг вертикально, в его первоначальное положение, но, когда выбирался из окна, опять задел гладильную доску. На этот раз он не заметил промашки. Протискиваясь из окна, он услышал грохот рухнувшего утюга.

Альварес закрыл окно и схватил свои пожитки.

Женщина услышала какой-то шум или, скорее, даже грохот. Как будто что-то упало. С дочкой на руках она направилась в кладовую. Там было как всегда прохладно — кладовая плохо прогревалась по утрам и выходила окнами на северо-запад. Женщина увидела лежащий на полу утюг, недоумевая, как он там очутился. В это время задребезжала стиральная машина и от собственной вибрации стала съезжать вбок… Когда ее загрузишь постельным бельем, она всегда сильно дребезжит. Дребезжит так, что даже стены ходуном ходят. Просто удивительно, как это еще полки не обвалились. Машинку нужно обязательно починить. Впрочем, в этом доме многое нужно починить…

Бежевый «форд»-кабриолет мчался по заснеженному шоссе. Питер Тайлер взял его напрокат, чем сильно удивил агента компании «Авис». В такое время года — и кабриолет! В салоне машины стоял терпкий запах дезодоранта. Тайлер, сжимая пластиковый руль, с тревогой думал о том, что если метель не утихнет, то он вряд ли доберется до сортировочной станции вовремя. В Вашингтоне явно не обрадуются, узнав о том, что первый день работы на новом месте он начал с опоздания.

Тайлер поправил боковое зеркальце и поймал в нем собственное отражение: вместо обычного жизнерадостного выражения лица — потухший взгляд, насупленные брови, угрюмость. Ему позарез нужна работа. Пусть непостоянная, пусть внештатная — но работа! Он понимал, что новую жизнь не начнешь с наскока, нужны постепенные продуманные шаги. С этим трудно смириться, но другого выхода нет. Десять лет он проработал в отделе по расследованию убийств и уже не представлял себя вне этой службы. Работа стала его жизнью, его плотью. Теперь об этом можно только вспоминать. У него отняли любимое дело, и ему нужно за что-то ухватиться. Он согласен на все. Предложенная работа казалась Тайлеру подходящим вариантом. В его положении такими вещами не разбрасываются. Главное начать, а там — жизнь покажет. Ему было несколько неловко, он чувствовал себя первоклассником, идущим на первый урок. Но кто сказал, что начинать новую жизнь легко?

После снегопада город утопал в мокрой слякоти. Тайлер опустил стекло и высунул руку, чтобы очистить «дворники» от намерзшего льда. На грязном лобовом стекле «дворники» прочертили чистую полосу размером с ладонь. Полоса эта находилась на уровне подбородка Тайлера, и, чтобы видеть бегущую впереди дорогу, ему нужно было либо сесть пониже, либо вжать подбородок в плечи. Тайлер выбрал первый вариант.

Трасса была ужасная: повсюду — съехавшие на обочину машины. То там, то сям мигали аварийки. Незадачливые водители бурно выясняли между собою отношения. Иногда дело доходило до драк, но по-зимнему укутанные мужчины лишь комично размахивали руками. В кювете оказался даже автомобиль техпомощи. Понимая, что с дорогой лучше не шутить, Тайлер сбавил скорость и снова почистил «дворники». Сзади настойчиво просигналил грузовик. Взглянув на него сквозь запотевшее стекло, Тайлер громко выругался вслух. Все, с него хватит! Он нажал на кнопку, опустив откидной верх кабриолета. На удивление, снег почти не бил в лицо, его уносило потоком воздуха по всем законам аэродинамики. Но чтобы этот закон продолжал действовать, необходимо поддерживать достаточно высокую скорость. Тайлер резко утопил педаль газа. Чему быть, того не миновать.

Он не стал объяснять в агентстве по прокату машин, что страдает приступами клаустрофобии. Им вряд ли бы понравилась мысль о том, что машина будет с открытым верхом мчать по заснеженному шоссе.

Глядя на то, как Тайлер несется в открытом форде, водители махали ему рукой. В Сент-Луисе всегда уважали чудаков. Тайлер не сомневался в том, что сегодня за ужином многие будут рассказывать о том, как видели ненормального в бежевом кабриолете с откинутым верхом, который мчался по замерзшему шоссе со скоростью больше шестидесяти миль в час.

Первые впечатления — обычно, самые сильные. Не доезжая до сортировочной станции, Тайлер остановился и опустил откидной верх. Он сидел в машине, отряхивая мокрый снег с полупальто. Все следователи из отдела по расследованию убийств носят полупальто; правда, зимой они утепляют его, но от этого оно лучше не греет. Тайлер проработал следователем больше одиннадцати лет, а потом наступил момент, в корне изменивший всю его жизнь. Теперь ему казалось, что он превратился в пародию на самого себя и не достоин носить даже это полупальто. Что ни говори, а жизнь — паршивая штука.

Вдруг Тайлер почувствовал, как учащенно забилось сердце, как вспотели ладони. Он сделал глубокий вдох, и ему стало легче. Приступы клаустрофобии появились у него относительно недавно, но со временем они усилились. Возможно, эти приступы стали следствием страха перед тюремным заключением — Тайлера обвинили в «нанесении тяжких телесных повреждений», и он действительно мог угодить за решетку. Тайлеру еще повезло — ему предложили работу. Главное теперь — не ударить лицом в грязь. Конечно, очень не хотелось бы, чтобы первое впечатление сложилось о нем как о психе, разъезжающем по зимней трассе в открытом форде. Он искренне надеялся, что расследование, порученное ему Национальным управлением транспортной безопасности, пройдет без сучка без задоринки. Тогда у него появится реальный шанс где-нибудь закрепиться. Работа, зарплата, стабильность — вот, что ему необходимо.

В начале четвертого Тайлер притормозил возле сортировки. Несмотря на бушевавшую метель, воздух был насыщен запахами бензина, смазки, топлива и реактивов. У Тайлера в горле появилась саднящая горечь, словно где-то внутри его тела перегорела проводка.

Какой-то розовощекий крепыш подошел к Тайлеру и представился как Харди Тушша. Его явно забавляла собственная фамилия: еще раз повторив ее, Тушша комично закатил глаза, словно сам не верил в существование такой фамилии. Весу в нем было действительно предостаточно. От природы резвый весельчак, Тушша энергично пожал Тайлеру руку и сообщил, что на сортировочной станции он за главного. Тушша пошел вперед по завьюженным шпалам, указывая Тайлеру путь и предупреждая о невидимых рельсах. На станции стояли товарняки, цистерны и платформы, выкрашенные в красные, черные и серые цвета. На многочисленных ветках ютились тысячи вагонов. Наслаждаясь звучанием собственной речи, Тушша рассказывал о буднях сортировки, о том, как рабочие группируют вагоны и что такое маневрирование. Если с восточного или южного направления приходит транзит, то часть вагонов состава пойдет на северо-запад, объяснял он, другая часть отправится на юго-запад, а остальные возьмут курс на Западное побережье или на Канаду. Затем в маневровом парке Сент-Луиса эти вагоны переведут на заданные маршруты, прицепят к локомотивам и — вперед.

— Мы, как президент, — заметил Тушша. — Работаем без выходных.

— А где наш знаменитый вагон? — спросил Тайлер.

— Вагон, видно, действительно знаменитый, если транспортная безопасность направила следователя из самого Вашингтона. Не понимаю, у вас, что, здесь своих не хватает?

— Я новенький, — ответил Тайлер, не желая вдаваться в подробности. При нем были документы сотрудника НУТБ, но какой из него агент федеральной службы? Одиннадцать лет он не доверял федералам, а теперь сам работает на них.

— Так, значит, вы какой-то эксперт? — продолжал расспрашивать Тушша.

— В каком-то смысле этого слова.

— Ага, убийства и все такое, — понимающе кивнул толстяк. — Я правильно понимаю?

Вопрос оказался риторическим, и, не дождавшись ответа, Тушша повел гостя дальше по вероломным шпалам.

«Знаменитый» вагон, набитый посудомоечными машинами, был освещен люминесцентными лампами. Возле лестницы, приставленной к подножке вагона, переминался с ноги на ногу патрульный полицейский из Сент-Луиса. Тайлер протянул ему документы.

— О, федералы к нам пожаловали, — громко сказал полицейский.

Внутри товарного вагона уже копошились судебно-медицинские эксперты, не выпуская из рук полиэтиленовых пакетов и стальных инструментов. Все пространство вагона было утыкано разноцветными флажками. Старшим у экспертов числился некто Томиджер или Томишер, — Тайлер не расслышал в точности его фамилии, потому что у бедняги от холода свело челюсть. Приземистый коренастый детектив был облачен в серое шерстяное пальто. Он стоял в насквозь промокших ботинках. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что детектив явно тяготится пребыванием на станции. Его лицо — то ли покрытое естественным румянцем, то ли раскрасневшееся от холода, — его понурая поза, его прищуренный взгляд, в котором сквозило раздражение, красноречиво говорили об этом.

— Кровь? — спросил у него Тайлер. Стены, пол, коробки, все было забрызгано кровью. В воздухе стоял какой-то едкий запах.

— А вы что думали? — огрызнулся детектив.

— Я не услышал ответа на свой вопрос, — спокойно ответил Тайлер. Он сотни раз выезжал на место совершения преступления, но такой кровавой бани ему видеть еще не доводилось.

— Мороз нам очень помог, — пояснил один из экспертов. — Если бы кровь не замерзла сразу же после контакта с поверхностью, то она бы впиталась или растеклась. А так — все как на ладони.

— Мы считаем, что их было двое, и оба потеряли много крови, — вступил в разговор второй эксперт. — Окончательный результат мы получим только после анализа. Один из них, может, еще где-то ходит, но этому… — он указал рукой на стенку вагона. — Этому точно конец. Он потерял литра три крови, а если он все-таки жив, то я ему не завидую.

— А это что? — спросил Тайлер, указывая на бурую слизь.

— Сначала мы решили, что это фекалии или рвотная масса, — ответил первый эксперт. — Но сейчас мне кажется, что это острый суп, так любимый мексиканцами.

— Суп? — удивился Тайлер.

— Может, суп, а может, и не суп. Сразу не разберешься, — заметил эксперт.

— Этим бродягам только дай повод почесать кулаки, — вмешался Тушша. Он стоял снаружи, и его голова была чуть припорошена снегом.

— Непонятно только — при чем здесь транспортная безопасность? Или вы перешли на мордобой и поножовщину? — подал голос хмурый детектив.

Тайлер понимающе кивнул головой: он ждал подобного вопроса.

— После серии убийств и последующего ареста…

— Вы о вагонном маньяке? — осведомился Тушша.

— …и последующего ареста маньяка, — продолжил Тайлер, — Вашингтон стал чутко реагировать на любую кровь в поездах. Если мы имеем дело с двойником или подражателем, то чем быстрее мы его прижмем, тем лучше.

— Слава Богу, двумя бродягами стало меньше, — сказал Тушша. — Каждый день гонишь их, гонишь, а они лезут, как тараканы.

Тайлер и детектив одновременно повернулись к толстяку.

— Сегодня тоже были бродяги? — спросил детектив. В промозглом вагоне его дыхание превращалось в пар.

— И кто же их гонит отсюда? — в свою очередь спросил Тайлер.

Тушша решил ответить сначала детективу.

— Нет, сегодня бродяг я не видел. Хотя они шляются здесь каждый Божий день. Те, которые поумнее, соскакивают перед сортировкой. Мы в основном гоняем тупых гастролеров. У нас здесь ведь не проходной двор. Если какой-нибудь бомж попадается нам на глаза больше одного раза, мы его арестовываем.

— Кто это «мы»? — спросил Тайлер.

— Управление безопасности компании «Нозерн Юнион», — Тушша сделал особое ударение на двух первых словах.

— В «Нозерн Юнион» есть специальные ребята, которые следят за безопасностью. Есть даже собственные следователи, — пояснил детектив, опережая толстяка. — Но, по-моему, вся их служба безопасности — полное дерьмо.

— Неужели охрана имеет право кого-нибудь арестовывать? — удивленно спросил Тайлер. Ладно еще наемный полицейский, подумал он, но чтобы какой-то сотрудник охраны мог арестовать человека…

— Может, может, не сомневайтесь, — вклинился Тушша. — Они не первый день занимаются этим.

— И всех этих бомжей к нам в участок прописывают. Спихнут нам, а мы с ними нянчимся, — пожаловался детектив.

— А где можно их найти, этих сотрудников? — спросил Тайлер. — Хотелось бы с ними побеседовать.

— Где-то здесь ходят, — ответил Тушша. — У нас ведь не полустанок, а большой маневровый парк. В общей сложности у нас шесть охранников, по двое на каждую смену.

— Я уже спрашивал об охране, — сказал Тайлеру детектив. — Наш человек пошел их искать.

— А слово «рация» им известно? — пробурчал Тайлер.

— У нас у всех есть рации, — обиделся Тушша.

— Тогда вызывайте охрану, — рявкнул детектив. — Или вы носите рацию для красоты?

— А кого из них вызывать? Тех, которые на дежурстве, или тех, кто работает в дневную смену? Сейчас полчетвертого, — Тушша взглянул на часы. — Скоро пересменка.

— Хватит рассуждать! — приказал детектив. — Вы найдете их или нет?

Проклиная всех и вся, Тушша со всех ног бросился выполнять приказ, и уже через минуту привел троих сотрудников охраны.

— Остальные скоро придут, — с гордостью произнес толстяк.

— Вы же сказали, что охранников двое, — сказал Тайлер, глядя на третьего сотрудника.

Двое из троих подошедших охранников были крепко сбитыми атлетами с невероятных размеров плечами. Казалось, что они буквально втиснуты в свою форменную одежду. Между ними стояла высокая негритянка в длинном шикарном пальто с капюшоном. Глаза женщины были едва различимы под капюшоном, отороченным искусственным мехом а ля «тигровый хвост».

— Кто здесь главный? — спросила она, пытаясь перекричать своим нежным голосом грохот проходящего поезда. Затем она заметила флажки, расставленные медэкспертами, и залитый кровью вагон. Женщина окинула взглядом всех присутствующих и, остановившись на Тайлере, спросила:

— Вы?

Вопросы субординации еще не обсуждались, и Тайлер кивнул на детектива.

— Это его поле боя, — сказал он. Тайлер хотел было представить детектива, но не был уверен, что правильно расслышал его фамилию.

— Джон Томиджер, детектив полиции Сент-Луиса, — на этот раз отчетливо и без лишних церемоний представился тот. — А вы?

Судя по интонации, Томиджер либо не любил черных, либо не любил женщин, либо и тех и других.

— Мы здесь в качестве наблюдателей или помощников, — ответила она, приближаясь к вагону. — Меня зовут Нелл Прист, управление безопасности компании «Нозерн Юнион». Не возражаете, если мы поработаем? — Тайлер был поражен тем, как она быстро поняла, кто такой Томиджер и с чем его едят.

Женщину, с которой Тайлер прожил два года в гражданском браке, звали Кэт. Когда Тайлера начали таскать по судам, Кэт бросила его, оставив в мрачном одиночестве. Всему виной были пресса и телевидение, которые беззастенчиво вторглись в их личную жизнь. Виноват, конечно, и он, нечего было замыкаться в себе и угрюмо отмалчиваться. Кэт осталась в прошлом, как и вся его жизнь. Сейчас Тайлер вспомнил о Кэт потому, что в негритянке увидел ту же несгибаемость и ту же волю, которой всегда восхищался в своей жене. Не всякая женщина сможет постоять за себя, когда имеет дело с такими надутыми индюками, как Томиджер.

Судмедэксперты молча наблюдали за этой пикировкой — они догадывались, что Томиджер пришел не с пустыми руками, что ему есть чем крыть, но пока он пасует. В наэлектризованном воздухе повисла странная тишина.

— Я, пожалуй, не стану осквернять останки, — сказал Томиджер, глядя на нее в упор.

Она подняла глаза на детектива, перевела взгляд на Тайлера, и вместо ответа коротко кивнула головой. Снежинки облачком посыпались с капюшона.

— А это федерал, — объявил Томиджер, тыча пальцем в Тайлера, словно этим все было сказано.

Тайлер представился и, подойдя к двери вагона, наклонился, чтобы пожать Прист руку или, точнее сказать, перчатку.

— Я работаю на Национальное управление транспортной безопасности.

— В штате, или как? Дело в том, что я знаю многих следователей из НУТБ.

— Мое начальство в Вашингтоне опасается, что появился двойник вагонного маньяка, а может, они думают, что взяли по ошибке другого. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. — Тайлер так и не ответил на ее вопрос. — В наши обязанности входит расследование любого тяжкого преступления, произошедшего в поездах дальнего следования. Поэтому неудивительно…

— Значит, следуя вашей логике, то, что произошло здесь, на самом деле случилось не здесь, а в другом штате, — перебила она. — И вы утверждаете, что играете на своей площадке?

— Во-первых, я не люблю спорт, а во-вторых, мои функции намного скромнее. Меня направили сюда для составления отчета. Мое начальство боготворит отчеты. Их хлебом не корми, дай бумажки почитать.

— Ну, тогда мы в одном окопе. Я должна отправить отчет в «Нозерн Юнион». Может, нам удастся списать друг у друга или обменяться шпаргалками.

Было очевидно, что ни он, ни она не станут вешать лапшу на уши начальству, а сделают все честь по чести. Случай с вагонным маньяком всех многому научил. Главный урок заключался в том, что любое локальное расследование может стремительно разрастись и подорвать репутацию той или иной структуры: будь то железнодорожная компания, полиция или федеральная служба.

— Может, вам стоит выбрать другое место для знакомства, а то работа стоит, а до весны далеко, — съязвил Томиджер.

— Где вы базируетесь? — спросил Тайлер, не обращая внимания на шпильки детектива.

— В Нью-Йорке, — ответила Прист и, повернувшись к Томиджеру, добавила:

— Никто не претендует на ваш престол, детектив, хотя, если подходить формально, место преступления относится к моей территории. Я выступаю в качестве посредника от компании «Нозерн Юнион», я ее представитель. С этим все ясно, да? Поэтому, если от нас потребуется какая-то помощь, мы будем рады ее оказать.

— Вот и обрадуй меня своим отсутствием, хотя бы на полчаса, — презрительно бросил Томиджер.

— Дамы и господа! — воззвал Тайлер, буравя детектива глазами. — Здесь достаточно пролитой крови. Пощадите хотя бы чувства наших экспертов!

— Золотые слова! — одобрительно отозвался кто-то из судебных медиков.

Нелл Прист с трудом сдержала смех, и Тайлер понял, что шутку оценили.

— Может, капитан, вы все-таки возьмете меня на борт вашего судна? — спросила Нелл Прист, обращаясь к Томиджеру. Снег припорошил ей плечи и верх капюшона, любовно прильнув к искусственному меху. Замерзший Тушша и сотрудники охраны «Нозерн Юнион» приплясывали от холода, отбивая чечетку. С чувством ритма у них явно не ладилось, да и партнеры они были никудышные.

Повисла тяжелая пауза, все ждали реакцию Томиджера на просьбу Нелл Прист подняться в вагон.

— Давайте, я лучше выйду, — предложил Тайлер, — зачем всем толпиться? Тем более что я уже осмотрел вагон. Ничего особенного. Вагон как вагон. Кровь как кровь.

Томиджер скорчил недовольную гримасу. Прист поблагодарила Тайлера и отошла в сторону, чтобы тот мог спуститься по лестнице. Потом сама вскарабкалась наверх, сняла перчатку и протянула Томиджеру руку. Детективу ничего не оставалось, как соблюсти приличия и принять рукопожатие. И тут — как гром среди ясного неба:

— Вы уверены, что ваша фамилия пишется без «и» в конце?

Томиджер неприязненно отдернул руку.

— Может, вам еще визитку дать?

— Сделайте одолжение. — Прист спрятала изящную кисть в перчатку и принялась расспрашивать экспертов о «степени кровопотери», «угле нанесения удара», о том, с какими линейными мерами они работают: с сантиметрами или с дюймами.

— Вот, возьмите, пожалуйста. — Томиджер протянул ей визитную карточку. Обширные познания Прист в области судебной медицины произвели на него сильное впечатление, он даже стал ее побаиваться.

Тем временем Тайлер опрашивал сотрудников охраны:

— В котором часу вы заступили на дежурство?

— Мы здесь с восьми утра, — ответил первый охранник. Судя по его плечам, он наверняка когда-то играл в американский футбол за сборную колледжа.

— Именно так, сэр, — подключился его чернокожий напарник. — С восьми до четырех мы на дежурстве. Сегодня на втором пути мы заметили двух залетных бродяг, а здесь никого не видели. А этот вагон… его сначала оттянули в депо, а потом перегнали сюда на двенадцатый путь. Наши приемщики открыли дверь и увидели этот кошмар. Потом вызвали нас, и мы сообщили обо всем главному, а он…

— А я позвонил в Нью-Йорк, — перебил Тушша и, обращаясь к Прист, сказал: — А из Нью-Йорка уже прислали вас. Так ведь?

— Вероятно, — уклончиво ответила Прист. Ей явно не хотелось открывать все карты: такова специфика межведомственных отношений. Словесные перепалки Нелл Прист и Томиджера представляли собой классический случай «корпоративной паранойи», когда каждый пытается грести под себя. Более того, Тайлера поразил тот факт, что Нелл Прист вела себя так, словно никогда об этом не слышала. Согласно существующему протоколу, сбором улик должен заниматься Томиджер, а расследованием — Тайлер, и тянуть на себя одеяло в данном случае бессмысленно.

— А нам почему никто не позвонил? — вклинился Томиджер.

— Мы вам звонили, — сказала Прист.

— Звонить-то звонили, но только когда? Когда уже летели в самолете? — спросил Томиджер и, повернувшись к Тайлеру, добавил: — А вы тем временем тоже были в пути. Что вы скажете на это?

— Если компания несвоевременно поставила вас в известность, то при чем здесь я? — ответила Прист. — Видимо, вышла какая-то накладка. Руководство «Нозерн Юнион», вероятно, решило, что с вами уже связался господин Тушша.

— Никто мне ничего не говорил! — воскликнул толстяк.

— Вот видите, — продолжала Прист. — Вышла какая-то неувязочка.

Тайлеру с трудом верилось в эту версию. Не клюнул на эту удочку и Томиджер.

— О какой компании вы говорите? — вмешался в разговор Тайлер. — О «Нозерн Юнион» или о службе безопасности, если это не одно и то же?

— Нет, это разные структуры, — ответила Прист. — Я имела в виду головную компанию, то есть «Нозерн Юнион». Это огромная организация — у них для того, чтобы принять решение, нужно провести целое расширенное совещание, созвать специальный комитет. Поэтому не удивительно, что вышла заминка.

Что-то тут явно не сходится, думал Тайлер. Полицию должны были вызвать немедленно. Что касается «Нозерн Юнион», то их можно понять: после случая с маньяком им больше не хотелось плестись в хвосте у полиции, поэтому они выдвинули Нелл Прист на передовую, перехватить, так сказать, инициативу. Но кто тогда позвонил в Национальное управление транспортной безопасности? Ведь они тоже получили фору, благодаря чему Тайлер прибыл вовремя.

— Кто-нибудь хочет послушать наши выводы на данный момент? — спросил главный эксперт. Это был тщедушный человечек с орлиным носом и крысиными глазками, закутанный в теплую одежду с головы до ног.

— Все хотят послушать, — сказал Тайлер, надеясь таким образом примирить Нелл Прист и Томиджера. «Дуэлянты» повернулись к главному эксперту, не скрывая своего интереса.

— Прежде всего, я хочу, чтобы вы вспомнили классификацию ран, — начал тот не терпящим возражений менторским тоном. Людей подобного типа, подумал Тайлер, легко можно встретить на каком-нибудь банкете, они деликатно отводят вас в сторону и битый час томят своей эрудированностью. — Как известно, существуют резаные раны, к которым также относятся колотые и рубленые, и следы от ушибов, нанесенных твердым тупым предметом. К последним, в частности, относятся рваные раны. Казалось бы, все они должны кровоточить одинаково, но это не так. Чтобы быть до конца уверенным, мне нужно посмотреть на того, кто здесь «фонтанировал». Кроме того, если погода изменится, то кровь растает, и мы потеряем улики. Итак, я перехожу к изложению нашей гипотезы. Если буду многословен, прошу меня заранее извинить.

— Если можно, доктор, то покороче. Мы ведь не на юге отдыхаем, — вставил посиневший от холода Томиджер.

Тайлер, которого еще не представили главному эксперту, обменялся с ним рукопожатием. Грейштейн — так звали главного эксперта, — казалось, не чувствовал холода.

— Чтобы восстановить хронологию происшествия, проследим за направлением кровавых брызг. Кровавые следы традиционно принято разделять на три группы — в зависимости от силы нанесенного удара: от слабого удара, от удара средней силы и от сильного удара. В нашем случае мы видим брызги на стенах, лужи и потеки на полу. — Грейштейн показал рукой на переносные лампы. — А это люминесцентные лампы, они слабо нагревают воздух. Чем меньше здесь тепла, тем лучше. Ваше дыхание — это тоже тепло, поэтому наша задача — как можно быстрее управиться. Нам несказанно повезло с погодой, здесь все замерзло, и мы получили некий моментальный снимок случившегося.

Тайлер обратил внимание на массу пронумерованных флажков, острыми кончиками древков воткнутых в кровавые пятна. Желтых флажков было намного меньше, чем белых. Розовых — чуть больше десятка. Грейштейн указал сначала именно на них.

— Мы полагаем, что суп на полу не является следствием регургитации или срыгивания. Суп на полу потому, что кто-то им в кого-то запустил. — Эксперт выдержал паузу, чтобы присутствующие лучше осознали его последние слова. — Их было двое. Один из них сидел на полу — давайте назовем его Сиделка. Другой, наверное, хотел полакомиться его супом. Поэтому мы назовем его Лакомка.

— Да какая, к черту, разница, что ел этот парень? — запротестовал Томиджер.

— Разница есть, потому что, судя по консистенции, в момент броска суп был очень горячим.

— А, может быть, его просто пролили? — уточнил Тайлер.

— Очень хороший вопрос, — похвалил Грейштейн. — Суп, который пролили, и суп, которым швырнули, — разница есть, и довольно существенная, не правда ли? Мы точно знаем, что кто-то швырнул банку с горячим супом. Об этом говорят брызги крови в виде «восклицательного знака» с острыми концами в сторону движения крови. Банку бросили снизу, — заключил эксперт, указывая на целый лес флажков возле коробок с посудомоечными машинами. Грейштейн изобразил, как была брошена банка. — Судя по всему, трехсотграммовая банка угодила Лакомке вот сюда, — он указал лучом лазерного фонарика на другое соцветие флажков. — В момент удара Лакомка находился в вертикальном положении. Я понимаю ваш скептицизм, — мол, с чего вы взяли? Дело в том, что за Лакомкой образовался некий контур, оставленный брызгами, следовательно, в момент удара он стоял, а не сидел. Когда обнаружат его тело, то экспертиза одежды укажет на присутствие остатков супа.

— Значит, Сиделка был там, — Тайлер указал рукой вглубь вагона, — а другой парень, то есть Лакомка, стоял приблизительно вот здесь.

— Совершенно верно, — сказал эксперт. — Более того, сначала швырнули суп, а потом пролилась кровь. Об этом нам тоже поведали брызги.

— Значит, по-вашему, поножовщина произошла из-за какой-то вонючей банки супа? — съязвил Томиджер.

— Нет, нет, никакой поножовщины здесь не было, — запротестовал Грейштейн.

— Что же тогда? — спросил Тайлер.

— Сиделка по какой-то причине запустил в Лакомку супом, который угодил тому в грудь и лицо. Но первым нанес удар именно Лакомка. Он ударил дубинкой или палкой и, вероятно, повредил Сиделке нос — вот здесь мы видим его кровь. Затем Лакомка замахнулся и нанес еще один удар. Здесь важно вспомнить, что после удара тупым предметом не сразу выделяется кровь. Обычно брызги появляются после второго удара, они летят в стороны по предсказуемой траектории. Мы видим здесь только один след, характерный для удара средней силы. От ножевых ран подобных фонтанов не бывает. — Грейштейн провел красным лучом фонарика по потолку вагона.

— Но Лакомка тоже свое получил, — сказала Прист. — Судя по флажкам, оба истекали кровью.

Грейштейн одобрительно улыбнулся: преподаватели любят внимательных студентов.

— Хватит тянуть резину, — вскипел Томиджер. — Ближе к делу.

— Если Сиделка правша, то удар был нанесен наотмашь, как в теннисе, — невозмутимо продолжил эксперт. — Честно говоря, для меня остается загадкой, как можно потерять столько крови и остаться в живых. Лакомка припечатал Сиделку дважды и, как минимум, сломал ему нос. Но тут Сиделка наносит ответный удар. Бьет наотмашь. Молниеносно. Я полагаю, что он схватил походный примус и стал им размахивать. Ему повезло, он угодил ребром примуса в шею противника и рассек ему сонную артерию. В любом случае, крови пролилось немало. — Красная точка лазерного луча пронеслась по флажкам. — Лакомка наносит еще один удар, но безуспешно. Брызги крови оставляют второй след, характерный для удара средней силы. — Красная точка устремилась к упаковочным ящикам. — А вот здесь он уронил дубинку и схватился за горло. Обратите внимание на этот потек. Лакомка зажимает горло, но кровь просачивается наружу и капает на пол, образуя потек. — Грейштейн указал на кровавые пятна на полу вагона.

— Вы упомянули ответный удар, — напомнил Тайлер.

— Надо же, меня еще кто-то слушает, — криво усмехнулся эксперт. — Продолжайте.

— Получается, что Сиделка получил свое первым, а кровью истек Лакомка, — подытожил Тайлер.

— Совершенно верно. Я нисколько не сомневаюсь в том, что первый удар нанес Лакомка.

— Это всего лишь догадки, — скептически заметил Томиджер. — По-моему, все ясно, как Божий день. Бродяги просто не поделили, кому достанется картошка, а кому фасоль из супа. Сиделка зажал свою несчастную похлебку, и они устроили здесь мордобой.

— Не исключено, — задумчиво протянул Грейштейн. — Но тогда почему они ехали с открытой дверью?

— Как с открытой дверью? — пробормотал Томиджер.

— У меня есть веские доказательства того, что во время драки дверь вагона была отодвинута на восемьдесят три сантиметра. Но я не рассказал о том, что же было дальше. На мой взгляд, затем между ними завязался рукопашный бой. Оба истекают кровью, но продолжают бороться за свою жизнь. — Луч фонарика пробежал по всей длине вагона. — Вот их танцевальные па, здесь и здесь. При этом Лакомка истекает кровью.

— А Сиделка ждет не дождется, когда противник потеряет сознание, — предположил Тайлер. Предположить можно все что угодно. Ясности от этого не прибавится. Перед его мысленным взором предстала та трагедия, после которой вся его жизнь пошла наперекосяк. Тайлер настолько часто вспоминал тот кошмар, что уже не мог понять, как все было на самом деле. Может, совсем не так, как ему кажется. Может, отчаянно пытаясь постигнуть случившееся, он приукрашивал или преувеличивал весь тот ужас или, наоборот, упрощал его. Так или иначе, но нахлынувшие воспоминания целиком поглотили Тайлера, и он пропустил мимо ушей заключительный вывод Грейштейна.

— Наши охранники останутся здесь, — сказала Прист, обращаясь к Томиджеру. — Они присмотрят за всем этим хозяйством после вашего ухода. Надеюсь, вы не возражаете, детектив?

— Да ради Бога, какие проблемы, — отозвался Томиджер.

— Не хотите чашку ужасно сваренного кофе? — предложила Прист Тайлеру.

— Сначала я хотел бы увидеть наших «кровавых мальчиков», — нерешительно начал Тайлер, — и убедиться в том, что это не более чем заурядная драка. Тогда я успокоюсь и с чистым сердцем начну транжирить казенные деньги.

Прист улыбнулась, обнажив красивые ровные зубы, и Тайлер подумал, что улыбкой ее красота явно не ограничивается.

— Господин Тушша, где здесь можно посидеть в тепле? — спросила Нелл Прист.

— Вон там, мэм, — Тушша указал на стоящий на отшибе трейлер.

Мокрые снежинки размером с пятак хлюпались на землю, отбрасывая микроскопические брызги. Чтобы окончательно не промочить ботинки, Тайлер направился к видавшему виды трейлеру по протоптанным следам. Прист решительно и широко, под стать длине своих ног, шагала впереди. Тайлер еще раз подумал о том, почему компания «Нозерн Юнион» решила обойти полицию с фланга, ведь это по меньшей мере рискованно.

На полпути к цели Прист резко остановилась и, повернувшись к Тайлеру, заявила:

— Нам нужно найти тела быстрее, чем их покажут в вечерних новостях.

Тайлер не сразу понял, что отныне они работают в одной связке, а не порознь, как раньше.

— Больше нам ничего не нужно? — прокричал в ответ Тайлер, но его уже не слышали. Прист целеустремленно двинулась дальше.

Тайлер ехал в закрытом кабриолете сквозь опускающиеся сумерки. Он держал неблизкий путь на восток страны, в город Терре-Хот. Глядя на глазурованные снегом холмы, отдыхающие после натиска ретивой метели, Тайлер вспомнил серый невыразительный ландшафт родного Мэриленда и подумал о своей загубленной жизни. Он теперь ясно понимал, что правовая система ничем не брезгует, что скоропалительное решение гораздо удобнее, чем поиск истины. Когда-то Тайлер избил человека до полусмерти, но что это был за человек? Пьяница, измывающийся над собственным ребенком. Тайлер не мог поступить иначе ни по долгу службы, ни по велению сердца. Если бы он избил белого пьяницу, все могло бы быть иначе, но Тайлер избил чернокожего — и за это поплатился собственной карьерой. Пять минут слепой ярости поставили крест на одиннадцати годах упорной службы.

Кабриолет несся по заледеневшему шоссе, и Тайлер то и дело резко выворачивал руль, когда машина юзом уходила вбок. Стараниями городских властей дорога была посыпана песком, но после заморозков мокрая поверхность покрылась черной ледяной коркой, зловеще блестевшей в лучах заходящего солнца.

Нелл Прист ехала где-то впереди. Служба безопасности компании «Нозерн Юнион» не скупилась на расходы: в Сент-Луис она прилетела чартерным рейсом, а для поездки в Терре-Хот взяла напрокат «сабёрбан» с четырехколесным приводом. Куда ему с его кабриолетом! Да, «Нозерн Юнион» — это тебе не госструктура на казенных хлебах.

Тайлеру не хотелось, чтобы она первой приехала в Терре-Хот. Если на сортировке в Терре-Хот имеются какие-то сведения о двух бродягах, устроивших кровавую баню, то он хотел бы получить эти сведения не в ее интерпретации, а из уст свидетелей. Отношения, успевшие сложиться между ними за это время, больше походили на конкуренцию, чем на сотрудничество. Руководство компании направило Нелл Прист в качестве пожарного: если горит лес, то нужно потушить пожар. Задача, возложенная на Тайлера, была несколько иного рода: он должен найти источник пожара. Он с сожалением думал о том, что их цели прямо противоположны, поскольку уже успел проникнуться симпатией к Нелл.

Тайлер всегда презирал тех полицейских, которые ушли работать по найму в коммерческие структуры, а теперь, когда сам увидел преимущества работы в службе безопасности частной компании, надеялся, что Нелл Прист замолвит за него словечко в «Нозерн Юнион». Его дом вот-вот пойдет с молотка, и на фоне этой перспективы работа в службе безопасности могла бы оказаться спасательным кругом.

Страх потерять собственный дом ежедневно усиливался. Сначала Тайлера отстранили от должности, лишив при этом зарплаты, а затем, спустя несколько месяцев, уволили из отдела. Платить за дом нужно регулярно, платить было нечем, и Тайлера со дня на день могли лишить права выкупа. Запятнанный желтой прессой обвинениями в расизме, он лишился всего: из-за судебной шумихи он потерял Катрину, женщину, с которой прожил два года, потерял коллег, потерял друзей. Поэтому всеми силами он старался сохранить дом, удержать этот осколок прежней жизни, эту пуповину, связывающую с прошлым. Тайлер нуждался в доме не как в жилище: многие вещи он уже продал — стереомагнитофон, кухонный гарнитур, — холостяку подобная роскошь ни к чему. Нет, дом необходим ему по другой причине. Из одичавшей осыпающейся хибары явился миру ухоженный коттедж, построенный на манер аристократичных домиков с Трескового мыса, и он, Тайлер, — его зодчий. Дом появился на свет во многом благодаря поощрительной программе мэра, которая стимулировала заселение сотрудниками полиции неблагополучных с криминальной точки зрения окраин. Неважно, что в его районе только он и еще четыре хозяина ухаживают за лужайкой, а всем остальным наплевать, ну и что? Он сюда переехал не из геройских побуждений — когда предлагают отличный участок земли, то глупо отказываться. Неважно, что соседи перестали с ним здороваться, когда на него повесили ярлык расиста, ну и что? Ведь это все равно его дом, и потерять свое детище, выпестованное от первого кирпича до последнего, он попросту не мог. Понимая, что это его последний бастион, Тайлер невольно стал преувеличивать значимость дома, возвел его в некий абсолют. Он надеялся, что новая работа вырвет его из этого плена, вытеснит навязчивые страхи, а там — как Бог даст.

Несмотря на поздний час, Тайлер позвонил своему приятелю, прокурору Генри Хэпплу, который поддерживал обвинение, выдвинутое против банка. Их замысел заключался в том, чтобы выработать план погашения задолженности и тем самым убедить кредиторов в платежеспособности Тайлера. Они придумали уловку: мол, Тайлер получил работу и уже готов внести первую сумму. Правда, весь этот сыр в мышеловке был откровенным блефом: да, работа у него есть, но где подписанный договор, и что он будет делать через несколько дней, когда закончит это расследование? Его начальник, Лорен Рукер, великодушно пообещал поговорить с дирекцией банка от имени Тайлера, большое спасибо, но разговорами банк не накормишь.

Хэппл старался говорить ободряющим тоном, но Тайлер почувствовал, что за этим напускным оптимизмом кроется желание по-приятельски успокоить его, не дать ему приуныть, и от этого пришел в еще большее уныние.

Опасаясь, что Прист опередит его с допросом свидетелей, Тайлер прибавил скорость и помчался вперед по гололеду. Ему не нравилось, что они ведут себя словно журналисты, охотящиеся за сенсационным заголовком. Работники правоохранительных органов так себя не ведут. Если уж на то пошло, то именно он задал вопрос Тушше, после которого они бросились к машинам: «А где в последний раз останавливался этот вагон?». Вопрос напрашивался сам собой — выяснить место отправления. Если бы Тайлер не задал этого вопроса, то его бы задала Прист. Ну и что с того? Где теперь он и где — Прист? Несмотря на все объяснения, Тайлер подозревал, что она что-то скрывает, чего-то недоговаривает о цели своего приезда. Нет, все не так просто, как кажется. Никто не спорит, случай с маньяком наделал много шуму, вызвал сильный переполох, но чтобы чартерным рейсом отправить следователя проверить какой-то забрызганный кровью вагон — это, как минимум, настораживает. «Итак, что здесь делает Прист?» — задумался Тайлер. Если быть до конца честным, то придется задать еще один вопрос: почему Рукер предложил работу на три-четыре дня именно Тайлеру, а не штатному следователю НУТБ? Рукер объяснял, что таких компетентных сотрудников, как Тайлер, нужно еще поискать, что в профессиональном отношении он выше всяких похвал… Нет, здесь явно что-то не так. Сгорая от нетерпения поскорее найти разгадку, Тайлер невольно прибавил скорость.

Он прибыл в Терре-Хот в девять вечера. Сортировочный парк представлял собою традиционный набор из рельсов, ржавчины и вагонов. Тайлер заметил машину, на которой приехала Нелл. Приложив ладонь к капоту «сабёрбана», он почувствовал, что двигатель уже почти остыл, — значит, она опередила его как минимум на полчаса.

Утомленный игрой в «догонялки», Тайлер вошел в кабинет Макса Шаста, начальника депо. В комнате стояло два свободных кресла, в одном из них устроилась Нелл Прист, в другом расположилось ее пальто. Тайлер впервые увидел ее без верхней одежды — пальто явно скрывало многое. На ней был светло-серый шерстяной пиджак, из-под которого выглядывала расстегнутая у воротника темно-синяя рубашка. Юбка достигала в лучшем случае колен, но если в ней сидеть так, как сейчас сидела Нелл Прист, то колени оказывались полностью открытыми. Ни дать, ни взять — супермодель, девушка с обложки. Это было первым, что пришло в голову Тайлеру при взгляде на Прист. Она была даже чересчур красива — «на такую гляди, но глаза береги». Обычно женщины, наделенные столь вызывающей красотой, знают, что к чему, им не привыкать к нездоровому вниманию со стороны окружающих. Ее волосы были убраны в тугой узел и прихвачены сзади экзотического вида заколкой. На левом запястье красовались часы, свидетельствуя о том, что их обладатель — правша, а на пальце правой руки скромно блестело серебряное колечко. Запястья были такими тоненькими, что часовой ремешок легко, как браслет, скользил по руке. Тайлер подумал, что на ее теле, где-нибудь в интимном месте, наверняка скрывается татуировка, выполненная в виде миниатюрной розочки.

Взглянув на Тайлера, Нелл Прист убрала с кресла и сложила у себя на коленях пальто. Но Шаст взял его и отнес на вешалку в прихожей. Тайлер опустился в освободившееся кресло. В комнате пахло кукурузными палочками и стоял густой аромат кофе.

— Мы уже все обговорили, — в голосе Прист прозвучали повелительные нотки.

— Значит, я не опоздал, — ответил Тайлер и завоевал ее улыбку.

— Мисс Прист сказала мне, что вы ищете двух бродяг, которые скрываются либо здесь, либо где-то между Терре-Хотом и Сент-Луисом.

— Напомню вам, что один из них или, скорее, оба получили в драке значительные увечья, и если у вас есть какое-либо описание пострадавших, то я весь внимание, — сказал Тайлер.

— Как я уже объяснял мисс Прист, утверждать, что их здесь нет, мы, конечно, не можем, но чаще всего подобная публика не доезжает до сортировки, а спрыгивает на ходу с состава где-нибудь в поле, — начал Шаст.

— Господин Шаст утверждает, что эта линия крайне перегружена, через нее круглосуточно проходит огромный поток транспорта, — вставила Прист.

— Конечно, мы гоняем подобных типов. Попадутся на глаза — мы их за воротник и под зад. Но специально мы их не ищем.

— По его прикидкам, каждую неделю здесь проходит больше десятка бродяг, даже зимой, — добавила Прист.

— Ни тебе имен, ни тебе фамилий, — грустно заметил Тайлер, понимая, что разговор заходит в тупик. — Какой-то парад бездомных.

— Вот-вот! — отозвался Шаст.

— Может, вы что-то упустили из виду, о чем-то забыли рассказать? — наседал Тайлер. — Поймите, что одному из наших героев уже не до шуток, он либо мертв, либо скоро умрет. Это не должно оставаться безнаказанным. — Он, Тайлер, когда-то избил человека, и наказание не замедлило себя ждать.

— Господин Шаст, у нас крайне мало времени, и я надеюсь, вы это понимаете, — перебила его Прист. — Наши подопечные потеряли море крови, и без больницы им не обойтись. Но в клиниках Сент-Луиса случаев, подобных нашему, не зафиксировано. Значит, следы нужно искать где-то здесь.

Красота Нелл Прист туманила рассудок Тайлера, он злился на себя за то, что не может оторвать от нее взгляда. Шасту тоже было несладко, он изо всех сил старался не таращиться на Прист.

— Если бы я лично знал тех, о ком вы говорите, то я бы вам помог, — посетовал Шаст. — Но, как я уже сказал, здесь шляются десятки, сотни таких бродяг.

— Мы не исключаем возможности, что один из них — если не оба — мог пойти в обратном направлении, — продолжил Тайлер. — Из-за метели работа сортировки Сент-Луиса была практически парализована. Составов, идущих на восток, было в три раза больше, чем тех, которые были отправлены в западном направлении.

— Поэтому, — заключила Прист, — один из них или оба могли дать «задний ход» через ваш парк.

— Вполне возможно, но маловероятно, — усомнился Шаст. — Сейчас зима, а в это время года бродяги ютятся и под мостами. Поэтому они могут быть где угодно.

— Ни одна железнодорожная компания, — Прист бросила на Шаста суровый взгляд, надеясь, что он, не будучи сотрудником «Нозерн Юнион», все же проникнется коллегиальным сочувствием, — не хочет угодить под пресс досужих сплетен. Вы не согласны со мной? Из-за последних событий все мы так или иначе замарали «честь мундира». Поэтому очередная бойня в вагоне нас всех очень огорчила.

— Неужели появился еще один маньяк? — воскликнул обеспокоенный Шаст.

— Вот видите! — сказала Прист, довольная тем, что достигла желаемой цели. — Этот же вопрос станут задавать все кому не лень. Поэтому, чем раньше мы доберемся до истины, тем лучше.

Тайлер понимал, что компания «Нозерн Юнион» кровно заинтересована в том, чтобы произошедший инцидент не получил огласки. Если окажется, что на их территории всплыл второй маньяк, то шума не оберешься. По всей видимости, Прист выступала в двоеборье: она должна установить истинный масштаб происшествия и как можно быстрее все замять. Тайлер преследовал совершенно иные цели: произошло преступление, преступник должен сидеть в тюрьме. Коротко и ясно. Его мало заботила честь мундира «Нозерн Юнион».

— Честно говоря, — сказал Тайлер, обращаясь к Шасту, — Национальное управление транспортной безопасности, которое я представляю, обеспокоено не только вопросами огласки. Наша повестка дня несколько шире. В частности, нас интересуют причины недавних крушений поездов, принадлежащих компании «Нозерн Юнион». — При этих словах Прист заметно напряглась. Обращаясь к ней как к первоисточнику информации, Тайлер спросил:

— Сколько их было? По одному крушению в два месяца? Или, может быть, шесть крушений за последние полтора года? Газеты, телевидение то и дело об этом говорят.

— При чем здесь одно к другому? — возмутилась Прист.

— Может быть, и ни при чем. Но отвергать вероятность связи мы не вправе. Во всяком случае, в нашем управлении эту возможность не сбрасывают со счетов. Уверен, что это касается и вашего руководства, мисс Прист. — Тайлер повернулся к Шасту, надеясь с его помощью дожать Нелл. — Иначе, зачем направлять следователя из Нью-Йорка, да еще чартерным рейсом?

Шаст растерянно хлопал глазами.

— Послушайте, опытные бродяги на сортировку не полезут. Они понимают, что их тут же арестуют. Таковы наши правила. Посторонним, как говорится, вход воспрещен. Правда, и подростки к нам забредают со своими пульверизаторами, будь они трижды неладны. И, что греха таить, наркоманы. Приходят иногда посмотреть, где что плохо лежит.

— Итак, настоящих бродяг здесь раз-два и обчелся. На сортировке им делать нечего, — подытожил Тайлер. Кем нужно быть, думал он, чтобы после такой бойни найти в себе силы отправиться дальше. Нет, один из них должен быть где-то здесь, между Терре-Хотом и Сент-Луисом, а это немалое расстояние…

— Бродяги обычно запрыгивают в товарняки к западу от города, — заметил Шаст. — На сортировку они носу не кажут, не дураки. На востоке же сплошные равнины, и составы идут, не сбавляя хода. Там никто не заскочит. А где состав обычно замедляет ход? На переезде, на шлагбауме…

— Вы не могли бы составить примерную карту, что-то вроде пособия для начинающих бродяг? — загорелся Тайлер.

— Мы с господином Шастом уже все обсудили! — вмешалась Прист.

— Повторение — мать учения, — перешел на поговорки Тайлер.

— Что ж, тогда мне больше незачем здесь оставаться, — сказала Прист и внушительно взглянула на Шаста, словно предупреждая его возможную излишнюю болтливость.

— Я бы хотел, чтобы вы остались, — сказал Тайлер, глядя на уже вставшую с кресла Нелл Прист. Нельзя допустить, чтобы она снова опередила его! Ему захотелось остановить ее, объяснить, что вдвоем работать куда веселее, что он так же, как и она, терпеть не может федералов. А то, что Тайлер сам теперь федерал, так это не от хорошей жизни. Более того, Тайлер не мог допустить, чтобы инициатива расследования перешла в ее руки. Его начальник, Лорен Рукер, вряд ли обрадуется, когда узнает, что какая-то женщина, наемный полицейский, обставила федеральную службу, оставила их с носом. Тайлер мечтал о том, что именно он распутает это дело, именно он, а не Прист станет фаворитом и призером гонки. Нелл Прист и без того как сыр в масле катается: персональный самолет — пожалуйста, «сабёрбан» — только кивните! Что касается Тайлера, то он не привык быть на подхвате и привыкать к этому не собирается.

Но Прист все же ушла. Тайлер проводил ее зачарованным взглядом. Внутренняя сила этой женщины, ее независимый характер вызывали в нем неприкрытое восхищение. Но лучше любоваться этим характером из окопа, подумал Тайлер, чем столкнуться с ним в открытом бою.

Не отрывая взгляда от двери, он обратился к Шасту:

— Итак, мне нужна эта карта. Или вы думаете, что я буду унижаться? Клянчить у нее информацию? — Шаст окончательно растерялся. Тайлер повторил вопрос, уже более громко: — Ну! Что скажете, Шаст?

Начальник депо посмотрел беспомощным взглядом на закрывшуюся за Прист дверь. Опытный полицейский, Тайлер знал, когда выкладывать козыри. А если при тебе документы сотрудника федеральной службы, то в карты можно и вовсе не заглядывать.

— Или вы хотите, чтобы вас обвинили в препятствовании закону? — Шаст все еще колебался. — Если вы боитесь ее, то поймите, что она ничего вам не сделает, максимум — позвонит начальству, и вас пожурят. Подумайте, мистер Шаст, взвесьте все за и против.

Шаст, выбрав из двух зол меньшее, раздраженно махнул рукой на настенную карту.

— Существуют три места, о которых знает каждый машинист. Первое находится вот здесь, сразу за сортировкой. Состав еще не успевает разогнаться и только набирает ход. Второе место находится здесь, — Шаст указал на точку за чертой города, — здесь начинается уклон. И наконец, третье место, тоже с уклоном. Оно находится в двадцати милях отсюда. Состав сначала идет на подъем, а потом уже коптит потихоньку до самого Сент-Луиса. И там, и там есть скопления бродяг. Бомжи, безбилетники, нелегалы, кого там только нет. Полиция штата устраивает на них периодические облавы, но это что мертвому припарка.

— Вы говорите, скопления бродяг? — отозвался Тайлер.

— Точнее будет сказать, «райдеров».[1] Послушайте, я вижу вы в этом деле новичок. То же можно сказать и о вашей сопернице, судя по ее внешним данным. Поэтому примите дружеский совет. Половина тамошних обитателей не в своем уме, они действительно с головой не дружат. Многие из них скрываются от вашего брата, поэтому их только зацепи, тут же получишь ножом. Хотя могут и без ножа — кулаком. Ведь что это за люди? Пьяницы, наркоманы, сброд всякий. В гости они не приглашают, званых вечеров не устраивают. Если бы я пошел к ним, я бы прихватил пистолет и сначала бы стрелял, а потом задавал вопросы.

Тайлер поблагодарил Шаста и попросил нарисовать план.

— Надеюсь, ей вы тоже дали дружеский совет?

— Нет, — Шаст отрицательно покачал головой, — она любит говорить, а не слушать. Вы же знаете подобный тип людей? «Будет так, как я хочу!».

Тайлер пулей вылетел из кабинета Шаста. Остановить ее, предупредить! Он увидел исчезающие в темноте габаритные огни, в холодном ночном воздухе еще клубилось белое облако от выхлопных газов. Она надеялась первой выйти на подозреваемого, первой найти свидетеля, но могла первой найти и большие неприятности. Тайлера охватило дурное предчувствие: с такой красотой в гости к маньякам не ходят.

Проехав шесть миль по двухполосному шоссе, которое значилось под номером 376, Тайлер почти догнал Нелл Прист. Залитые лунным светом земли были рассечены на геометрически правильные угодья в виде заснеженных полей, которые в посевной период отводили под фуражное зерно. Из-под снега жесткой щетиной торчала стерня.

Тайлер включил в салоне свет и выскочил на пустую встречную полосу, словно шел на обгон. Поравнявшись с огромным «сабёрбаном», Тайлер посигналил Нелл Прист, чтобы та остановилась, затем выбрался из машины и подошел к окну «сабёрбана».

— Куда вас черти несут? — в сердцах крикнул он, пытаясь подавить в себе накопившуюся за время погони тревогу.

— Туда же, куда и вас. Работа есть работа, — как ни в чем не бывало, ответила Прист.

— Неужели вы думаете, что эти бродяги ждут, что вы приедете к ним в лагерь, и сбегутся к вам, как дети на утренник? — Тайлер в недоумении развел руками. — Вы всерьез надеетесь на то, что при виде фар вашей машины они придут к вам за подарком? — Их взгляды встретились, Нелл Прист выглядела совершенно спокойной и уверенной. — Вы что, хотите одна отправиться к этому сброду…

— Да хватит уже причитать, ей-богу!

— …если вам не жаль себя, то пожалейте хотя бы машину, или у вас есть лишние тридцать тысяч? — Казалось, последняя фраза подействовала. — О чем вы думаете, черт возьми?!

— О том, что без вас мне не справиться.

— Вам действительно не справиться одной, вам необходима поддержка. И план вам тоже не помешает.

— По-вашему, я действую наобум?

Температура была чуть ниже нуля, но Тайлеру казалось, что на улице все восемнадцать. Он засунул руки поглубже в карманы.

— Вы в курсе, что полиция штата периодически проводит облавы на бродяг?

Она утвердительно кивнула.

— Может быть, поэтому они не питают к нам особой любви? — В ответ Прист лишь равнодушно пожала плечами. — Для чего мы сюда приехали, как вы думаете? Мы здесь потому, что нам обоим нужен либо свидетель, либо преступник. Вот для чего мы сюда приехали. — Он посмотрел вдаль, крутом стояла непроницаемая тьма. — Если мы сейчас совершим ошибку, то это нам больно аукнется. Мы так и не узнаем, что на самом деле случилось в вагоне. Приятного мало, особенно если об этом деле разнюхает пресса. Я не удивлюсь, если она уже что-то разузнала с подачи наших общих друзей. Томиджер, Тушша… да кто угодно мог раззвонить! Любой, желающий погреть руки на чужом горе. Я предлагаю объединить усилия и выработать совместный план. Сколько можно воду в ступе толочь?

— Может, хватит бить себя в грудь и сотрясать ночной воздух? — спросила Прист.

— Хотите все провалить — пожалуйста, но только без меня. У вас отличная непыльная работа, вам не о чем переживать. А я не могу позволить себе удовольствие плохо работать. Либо я раскрою это дело, либо оно станет последним в моей биографии.

— А как же Честер Вашингтон? — спросила Прист. Упоминание этого имени словно оглушило Тайлера. Она знает о его злополучном прошлом! Она читала его досье! Но когда? Когда она успела изучить его прошлое? Во время поездки в Терре-Хот? Ах, жаль, что ему не пришла в голову та же мысль.

— Вам не кажется удивительным, что с вами разговаривает чернокожая женщина, которая знает о вашем прошлом? И вы еще предлагаете ей провести совместную облаву!

— Все было не так, как вы думаете, — запальчиво крикнул он. В средствах массовой информации он предстал как расист, как нерадивый полицейский, как неуравновешенный человек. Все это было ложью, но теперь уже никому ничего не докажешь. До конца своих дней он будет нести на себе это клеймо, и слова Нелл Прист — лишнее тому доказательство.

Задетый за живое, Тайлер отпрянул от машины Прист. Не сводя с нее глаз, он махнул рукой: мол, езжай дальше, куда тебе надо. Он не ударит лицом в грязь, у него еще осталось чувство собственного достоинства!

— А здесь гораздо теплее, — сказала она, указывая на сиденье рядом с собой.

— Делайте что хотите. План у вас есть. Только скажите мне, в какой лагерь вы едете. Я буду далеко-далеко от вас, поверьте. Я поеду в другой.

— Я что, вас обидела? — спросила Прист издевательским тоном, который окончательно взбесил Тайлера. Они по-прежнему не сводили друг с друга испытующих взглядов. — Честер Вашингтон был откровенной сволочью, — сказала она, понизив голос. — То, что случилось с вами, было «дискриминацией наоборот». Несправедливой и неуместной. Вы прекрасно знаете, что если бы вы убили его, то все было бы по-другому. Сомневаюсь, что вам не говорили об этом.

— Говорили, — подтвердил Тайлер.

— Если вам неприятно, можете не рассказывать.

— Просто нечего рассказывать.

Холодный воздух, струившийся через окно, постепенно выстудил салон, и Прист прибавила мощность обогревателя.

— Садитесь в машину, — сказала она. Тайлер, огибая «сабёрбан» спереди, на миг оказался в свете слепящих фар.

— Может, вы хотите что-то добавить? Я вас слушаю, — сказала Прист, когда Тайлер уселся в машину.

— Нет, спасибо.

— Я благодарный слушатель, — добавила она. — Не каждый день выдается возможность поговорить об этом с чернокожей женщиной.

— Как-нибудь в другой раз.

— Что касается этих пристанищ бродяг, — Прист несколько разочарованно сменила тему, — какие у вас есть мысли на этот счет?

— Нужно вызвать городскую полицию или полицию штата. Они не первый раз проводят облавы и знают, чего ожидать.

— Сейчас одиннадцать часов, не забывайте.

— Тогда мы просто позвоним и сообщим о своих намерениях. Захотят выслать подкрепление — хорошо. Не захотят — не надо. Во всяком случае, они будут знать, где искать наши трупы.

— Не думала, что вы любите черный юмор.

К своему стыду, Тайлеру не удалось вызвать полицию штата Иллинойс, не помогли даже регалии сотрудника правительственной службы. Взявший трубку дежурный сержант сказал, что все спят, и он никого не станет будить, а некий лейтенант, до которого дозвонился Тайлер, сообщил, что зимой лагеря бездомных стоят полупустые. В любом случае, добавил лейтенант, полиция штата обычно выезжает на рейд в составе четырех полицейских и одного старшего офицера, а лишних людей у него сейчас нет.

— Откуда у них будут лишние люди, когда все отделение сидит в придорожных кустах и мечтает о том, кому бы выписать штраф? — занервничал Тайлер. В машине вовсю работала печка, наполняя салон долгожданным теплом.

— Да Бог с нею, с этой полицией.

— Может, подождем до утра? — предложил Тайлер.

— И пропустим еще шесть составов? — воскликнула Прист. — Каждый из которых сокращает наши шансы найти свидетеля.

— Согласен, — грустно вздохнул Тайлер. — Но сейчас меня интересует другое. Я полагаю, вы не станете отрицать, что инцидент в нашем вагоне — нечто большее, чем кулачный бой.

— Двое из девяти жертв маньяка погибли от ударов ножом. Вам известны эти цифры?

— Я помню их наизусть.

— Но этой статистики не было в прессе.

— В прессе не было, а у нас была.

— Тогда эта тема закрыта, — сказала Прист. — Любая риторика будет излишней.

— Вы уверены, что в камере сидит настоящий маньяк, а не его подражатель? — спросил Тайлер.

— Уверена. Подражатель вряд ли мог знать о том, что его коллега зарезал только двух человек. Поэтому вполне возможно, что они действовали независимо друг от друга. Так или иначе, но в камере сидит лишь один из них.

— Странно то, что в вагоне было слишком много крови. Если в больницу никто не обращался, то наш подопечный либо сразу скончался на месте, либо умер позже от потери крови. Стало быть, истинная цель наших поисков — это труп.

— А также поиск свидетелей.

— Да, свидетели нам не помешали бы, — согласился Тайлер.

— Чтобы никто не заметил окровавленного человека, такого не бывает, — сказала Прист.

— Обычно жертвы уходят в поле, прихватив с собой бутылочку, и замерзают в сугробе.

— Очень похоже на правду. А убийца возвращается обратно в вагон, достает недопитую бутылку и поминает покойного.

— Делаем вывод: убийца укатил дальше, оставив в поле окоченевший труп.

— Там, на сортировке, вы упустили из виду одно немаловажное обстоятельство, — перебила Прист. — Вы не поинтересовались, был ли осмотрен вагон 11–36. Если был, и в нем ничего не нашли, значит, наш неизвестный сел в этот состав на отрезке между депо и сортировочной станцией Сент-Луиса. Следовательно, у нас есть неплохие шансы найти потенциального свидетеля среди бродяг.

— Вы, случайно, не занимаетесь репетиторством? — огрызнулся уязвленный Тайлер. Она была права, он действительно упустил это обстоятельство из виду. Прист сознательно шла на рожон, стараясь сбить его со следа.

— Надо же, какие мы обидчивые!

— Что касается вас, мисс Прист, то вы тоже кое-что упустили из виду, — перешел в наступление Тайлер. — Я говорю о погоде. До наступления вьюги температура воздуха на Среднем Западе была выше нуля, градусов пять, не больше. Согласно отчету наших экспертов, кровь в вагоне замерзла сразу. А заморозки в этих краях наступили накануне вечером. Отсюда мы делаем вывод, что кровопролитие в вагоне также произошло накануне вечером, уже после того, как упала температура. Следовательно, мы вправе предположить, что драка произошла в промежуток времени между шестнадцатью и восемнадцатью часами в товарном вагоне, идущем из Сент-Луиса. Вы ничего не упустили из виду?

Этот пассаж явно произвел на нее впечатление. Нелл Прист принялась нервно щелкать тумблером обогревателя, и Тайлер подумал о том, что она готовит ответный выпад и вот-вот перейдет в контратаку.

— А если бы ваш напарник не остановил вас, вы бы убили Честера?

Тайлер не ошибся: Нелл Прист — прилежная ученица, домашнюю работу она выполнила на пятерку. В салоне «сабёрбана» стало вдруг тесно, как внутри дамского «фольксвагена». Тайлер попытался нащупать дверную ручку, но замки автоматически захлопнулись. От него ждали ответа.

— Перестаньте, — сказал он и открыл дверной замок, но Нелл снова заблокировала дверь.

— На меня дурно действует замкнутое пространство, — признался Тайлер. На этот раз она позволила ему выйти из машины. Хлесткий ветер пронизал его до костей.

Нелл Прист опустила стекло и громко сказала:

— Я всего лишь хочу убедиться, что вы за человек, узнать ваш характер. Я же не могу отправиться к бродягам в компании незнакомца.

— Послушайте, Честер Вашингтон бил своего ребенка головой об стену. Девочке не исполнилось даже года, ей было всего семь месяцев. Он буквально размазывал ее по стенке. Мы знали, что он избивает ее постоянно, об этом знали не только мы, но и врачи, и даже мать девочки, но никто не мог этого доказать. Мать боялась обратиться в полицию, боялась выдвинуть против мужа обвинения. В тот день я был на дежурстве и вел наблюдение. Мать девочки согласилась поставить свой дом на прослушку, и мы с напарником слышали этот глухой звук, эти ужасные удары и крики.

Тайлер почувствовал легкое головокружение, ему не хватало воздуха. Он уже не видел Прист, он видел только длинные руки негра, схватившие девочку, видел, как голова ребенка гулко ударилась в стену, как из ее уха брызнула кровь. Он видел ее затуманенные от плача глаза, ее взмокшую от крови голову.

У Тайлера перехватило в груди, он запрокинул голову вверх, к звездам. Ему не хватало пространства; чтобы прийти в себя, ему нужен простор, нужен воздух, нужна ширь.

Нелл Прист вышла из машины и направилась к Тайлеру.

— Вам уже легче? — спросила она.

— Это все чувство вины, — не обращая на нее внимания, продолжал он. — Так, во всяком случае, говорит штатный психолог.

— Если вы пытаетесь меня…

— Я потерял свою работу, машину, скоро потеряю свой дом. Зачем я вам об этом рассказываю, вы и так все прекрасно знаете. Вы ведь навели по поводу меня справки, не так ли? Поэтому прежде, чем бередить мне раны, могли бы немного подумать, нужно ли мне напоминать о прошлом. Я думаю, что нет.

— Может, хватит выжимать слезу, Тайлер? А то мы опоздаем в гости.

Последняя фраза Нелл Прист подействовала на него отрезвляюще.

— Мы поедем в лагерь с выключенными фарами, — сказал Тайлер. — Поедем на вашей машине, потому что на моей в такой снег делать нечего. Последние метров двести-триста пройдем пешком. Поставим весь лагерь на уши. У вас есть при себе оружие?

Прист утвердительно кивнула, отблески фар затейливо играли на ее лице.

— А разрешение распространяется на все штаты или нет?

— На все, кроме штата Луизиана. С моей лицензией все в порядке.

— Тогда если один из наших друзей решит дать деру, то за ним побегу я, а вы спрячетесь за деревом. И не забудьте об оружии.

— А если побегут двое, то второй — мой, — уточнила Нелл Прист.

— Снег только-только выпал, — заметил Тайлер. — Поэтому нам и карты в руки.

— Лейтенант, с которым вы разговаривали, сказал, что там никого нет. Надеюсь, он прав.

— Не думаю. С каких это дел полицейский стал бы говорить правду? — сказал Тайлер, сам бывший «фараон». Нелл Прист весело рассмеялась.

— Сколько у вас времени на расследование этого дела?

— У меня есть три дня. Целых три дня я могу не считать денег налогоплательщиков.

— Вы типичный Расточитель Казны. Если мы сейчас сваляем дурака, Тайлер, то провалим все дело.

— Если трех дней окажется мало, мне дадут еще время, — сказал Тайлер. Ему стало лучше. Что на него так благотворно подействовало — морозный воздух или знойная красота Нелл, — Тайлер не знал.

— Поставьте свою машину в укромном месте, — повелительно сказала Прист.

Тайлер послушно отправился к бежевому «форду». Во что я ввязался, думал он. Поехать ночью к каким-то бродягам! Ладно бы еще полиция прислала людей…

Выйдя из машины, Тайлер и Нелл Прист отправились вниз по проселочной дороге, залитой холодным лунным светом. Костлявые деревья отбрасывали на путников тощие призрачные тени. Тайлер спрятал в носок ключ от замка зажигания, спрятал на всякий случай: мало ли, что их ждет впереди? Холодный ключ неприятно натирал лодыжку. Если все пойдет наперекосяк, то хотя бы машина останется цела.

Мороз крепчал с каждой секундой. Справа от них шумела заледеневшими ветками жидкая лесополоса. Именно здесь товарные составы замедляют ход, предоставляя бродягам прекрасную возможность запрыгнуть в вагон. Тайлер ожидал увидеть жилище бродяг рядом с железной дорогой, где-нибудь на равнине. Когда Нелл Прист услышала запах костра, Тайлер выключил фонарик, дальше они пойдут при свете луны.

Прист первой заметила желтоватые отблески походного костра: из круглого бидона, набитого валежником и ломаными сучьями, сыпал черный дым. В полном молчании они приближались к огню. В неподвижном воздухе ночи отдаленные звуки казались очень близкими: им казалось, что до костра остались считанные шаги. Тайлер и Прист уже начали различать обрывки фраз, долетавших из-за деревьев, и наконец разглядели четыре размытых силуэта: от фигур, сгрудившихся вокруг бидона, их отделяло не более сотни метров. Тайлер знаком указал Прист, чтобы та заходила слева.

Откуда-то издалека донесся шум приближающегося поезда. Тайлер приложил палец к уху, и Прист понимающе кивнула головой. Он поднял большой палец руки вверх, дескать: «Молодец, Нелл, мы друг друга понимаем», и побежал вправо. Шум приближающегося состава будет им хорошим прикрытием. Оглянувшись на бегу, он увидел, что Нелл несется во всю прыть.

Грохот колес усиливался. Тайлер снова бросил взгляд на бегущую Прист и, чтобы прийти к цели одновременно с ней, прибавил ходу.

Близкий гул поезда, словно электрический разряд, пронизал тело Тайлера. Морозный воздух обжигал легкие. Кто эти четверо, думал он, — безобидные бродяги или рецидивисты?

Состав с грохотом пронесся мимо. Один из бродяг глянул на проходящий поезд, потом повернул голову направо и заметил Тайлера. Он что-то крикнул остальным, повернулся и побежал прочь. Бродяге было невдомек, что на его пути уже находится другой человек, до поры до времени скрытый деревьями.

— Я — сотрудник федеральной службы! — крикнул Тайлер, но голос его потонул в грохоте пронесшегося состава.

Прист выскочила из-за деревьев, сжимая в руке пистолет. Бродяга, пытавшийся скрыться, нырнул лицом в снег и послушно сложил руки на затылке. Остальные стали растерянно оглядываться по сторонам, потом осоловелыми непонимающими взглядами уставились на Тайлера и Нелл Прист. Бродяги с досадой качали головами, перебрасываясь короткими фразами. Судя по всему, смысл слова «облава» им был хорошо знаком.

На земле валялись четыре банки из-под пива «Кольт 45-го калибра». Пиво выпили недавно, поскольку снег еще не запорошил тару. Тайлер снова повторил, что он — сотрудник федеральной службы. Изможденные бродяги, укутанные в многослойное тряпье, молча глядели на него: беззубые рты полуоткрыты, под носом зеленеют сосульки. Все как на подбор, подумал Тайлер. Ему не раз доводилось видеть таких же бомжей на улицах Вашингтона и в столичной тюрьме.

— Если вы заберете нас, то нам же будет лучше, — сказал один из них.

— Комментарии можете оставить при себе, — сказал Тайлер. Опустив оружие, он направился к тройке бездомных бродяг. Нелл Прист, не сводя дула пистолета с головы беглеца, обыскала его, вытащила карманный нож, затем подняла бродягу и отвела его к костру. Тайлер по очереди обыскал остальных. У всех были ножи, чистые, без следов крови.

— Мы разделим вас, — объявил Тайлер. — Зададим несколько вопросов, и все.

Все бродяги выглядели достаточно миролюбиво, на одежде — ни малейших признаков крови, тряпье, судя по запаху, сто лет как не меняли.

Прист толкнула в спину своего подопечного, чтобы тот ближе подошел к костру. Тайлер принялся изучать близлежащие убежища: одни были сооружены из картона, другие — из пластиковых панелей.

— Есть еще кто-нибудь, кроме вас? — спросил Тайлер.

— Есть один бедолага, — ответил один из бродяг, очень маленького роста.

— Что с ним?

— Да помрет скоро, — прошамкал коротышка.

Тайлер и Прист тут же насторожились.

— Он ранен? — спросил Тайлер.

— Не то слово, — ответил коротышка. — Не повезло черномазому, — продолжил он, косясь на Нелл Прист. — Он под первым навесом лежит, вон там.

Все четверо были белые, на вид им было лет сорок, максимум шестьдесят.

— Я присмотрю за ними, — сказала Прист, — а вы сходите проверьте, что там.

Тайлер отправился к какому-то нагромождению из пластика и бечевки, в основе которого лежала большая автомобильная шина. Заглянув внутрь, Тайлер увидел смутный силуэт человеческого тела. Сверху были набросаны какие-то куртки, остатки вылинявшего брезента и клочья оранжевого спасательного жилета с серебряной аббревиатурой БОСША — Береговая охрана Соединенных Штатов Америки. Тайлер пнул безжизненное тело, пытаясь его расшевелить. После второго пинка тело зашевелилось и треснутым хриплым голосом отправило Тайлера подальше.

Не доверяя словам коротышки и не желая лишний раз рисковать, Тайлер осмотрел остальные шалаши, но ничего в них не обнаружил. Оно и понятно. Зимой здесь действительно нечего ловить. Холод, как говорится, не тетка.

Тайлер услышал, как Прист перешла к допросу остальных бродяг, и снова принялся расталкивать бедолагу, от которого разило мочой и еще чем-то более гнусным.

— Вставай! — рявкнул Тайлер. Он не только не хотел обыскивать бомжа, он даже прикасаться к нему не хотел.

— Не могу. У меня нога, — простонал негр, щурясь в отчаянной попытке разглядеть Тайлера.

— Что с ногой?

— Поранился.

«Поранился», — озадаченно повторил про себя Тайлер.

— Как поранился? — нетерпеливо спросил он. В груди бешено колотилось сердце, казалось, оно вот-вот выскочит. На миг ему почудилось, что перед ним один из тех, кого они ищут.

Тайлер повернулся к оставшимся у костра бродягам и громко крикнул:

— Как этот парень повредил ногу? Или он не здесь покалечился?

— Дрова рубил, — откликнулся один бродяга.

— Скорее, им дрова рубили, — возразил коротышка.

Тайлеру не верилось, что они так быстро нашли подозреваемого. Вроде, все сходится. Глубокая рана, забрызганный кровью вагон. Похоже, Прист была права: расследование действительно окажется коротким.

— Кто тебя покромсал? — Тайлер снова пошевелил полуживое тело и носком ботинка скинул ворох тряпья, укрывавший ногу бродяги. Освобожденная вонь хлынула наружу. У Тайлера свело желудок, и его чуть не стошнило. Он десять лет проработал в полиции, десять лет занимался трупами, и вот, пожалуйста, — его чуть не вывернуло от запаха живого человека! Иногда живые люди смердят хуже мертвецов.

Тайлер посмотрел на Прист, которая стояла к нему спиной в плотной кучке бродяг. Она светила фонариком на какой-то предмет, который держала в руке. Словно почувствовав его взгляд, она резко оглянулась назад и тут же отвернулась. «Что она там прячет?» — подумал Тайлер. Когда Прист снова повернулась к нему, то в руке у нее уже ничего не было.

Тайлер еще раз взглянул на нижние конечности негра: его левая наполовину отмороженная нога чудовищно распухла, ее раздуло, словно переваренную сардельку. Из-за опухоли пришлось разорвать штанину, но обувь не сняли — прямо посередине ботинка проходил жуткий клинообразный выруб. Глядя на почерневшую ногу, Тайлер снова вспомнил забрызганный кровью вагон. Шагнув прочь от зловонного шалаша, он стал жадно вдыхать бодрящий морозный воздух, затем направился к Прист и отозвал ее в сторону. Прист послушно отошла и встала поодаль, стараясь не спускать глаз с четырех бродяг.

— Похоже, что мы нашли того, кого искали, — радостно сказал Тайлер.

— Вряд ли. Свидетели утверждают, что он получил травму именно здесь.

— Покрывают его, вот и все.

— Может быть.

— А что это вы пытались осветить фонариком?

Ее лицо на секунду вспыхнуло, тело напряженно замерло.

— Вы о документах? Да я просто хотела убедить их, что я не из полиции, что я работаю в охране, сопровождаю вас. Сказала, что никто не собирается их арестовывать. Чтобы окончательно успокоить их, я показала свое удостоверение, но процесс чтения их утомил уже на первой фразе.

— У этого бедолаги нога разрублена напополам. Теперь понятно, откуда в вагоне было столько крови.

— Но бродяги утверждают, что это случилось здесь, в лагере, — повторила Нелл Прист.

— Значит, он все-таки рубил дрова? — спросил Тайлер.

— Совершенно верно.

— А где же тогда топор? — крикнул Тайлер в сторону костра.

Сбитые с толку, бомжи не знали, что сказать, и только глупо переглядывались.

— Снегом, видать, занесло, — нашелся один из них.

— Ну конечно! Как я раньше не догадался! — воскликнул Тайлер, повернувшись к Прист, и, указав рукой на шалаш, добавил: — Мы не можем бросить его здесь. Он того и гляди умрет. И потом, ему жутко хочется пива.

— Вы что, смеетесь? Может, нам еще за сосисками сбегать?

— Я хочу понять, как он повредил ногу и кто ему в этом помог. Пусть расскажет, пока живой.

— Тогда вызовите «скорую».

— Ага, они приедут и выпишут ему ящик пива. Как вы не понимаете, что чем быстрее он получит пиво, тем быстрее мы получим ответы. Или, по-вашему, он быстрее расколется в неотложке, когда его напичкают анальгетиками?

— В моей машине он не поедет! — категорично заявила Прист.

— Я сяду за руль и, если понадобится, помою машину.

— А если он умрет по дороге?

— Не умрет. До сих пор ведь не умер.

— Ну, не знаю, не знаю. Для таких случаев есть «скорая помощь».

Тайлер отчаянно махнул рукой:

— Хорошо, в таком случае выясните у этих Четырех Мушкетеров, кто приезжал сюда, сколько их было, когда впервые здесь появился наш инвалид. Найдите мне место, где он повредил себе ногу, найдите топор, покажите мне кровь, покажите мне любые улики.

К своему удивлению, он обнаружил, что у Прист уже есть ответы на эти вопросы.

— Все четверо в один голос утверждают, что прибыли сюда сегодня утром: один из Цинцинатти, другой из Питтсбурга, остальные не говорят откуда. Они, так же, как и вы, случайно наткнулись на этого парня. Все четверо хотят уехать на юг страны, в теплые края. Они услышали, что из-за метели западное направление перекрыто, поэтому решили переждать до завтра. Они уверены, что завтра пути расчистят и движение возобновится.

— И вы им верите? — спросил изумленный Тайлер.

— Во всяком случае, они не хотят, чтобы их впутывали в это дело, — ответила Прист и, указав рукой на шалаш, добавила: — Может, это они покалечили его. А, может быть, и нет.

— Весело живем, — заметил Тайлер.

— Не жалуемся.

— И все-таки, попробуйте еще раз с ними поговорить.

— А сами не хотите?

— Тогда помогите нашему гостю добраться до машины.

— В моей машине он не поедет, — повторила Прист, на этот раз менее категорично.

— Выбор остается за вами.

— Хорошо, я с ними поговорю, — сдалась Прист.

— Вот и отлично, — сказал Тайлер, направляясь обратно к зловонному шалашу. Интересно, думал он, ящика ему хватит?

Чтобы не подвергать Нелл Прист газовой атаке, Тайлер сам сел за руль ее машины. На сей раз она смиренно не стала упоминать о том, что «сабёрбан» застрахован, и настаивать на том, что машину поведет только она. Тайлер включил все возможные обогреватели и открыл все окна, чтобы хоть как-то спастись от удушливого зловония. Сзади, метрах в двухстах от «сабёрбана», шел «форд», за рулем которого сидела Нелл Прист.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — послышался хриплый голос с заднего сиденья. Безжизненное тело постепенно ожило, обрело некоторые индивидуальные черты.

— Я угощу тебя пивом, но сначала ты мне кое-что расскажешь. — Тайлер немного приподнял стекло со своей стороны, чтобы ветер не заглушал голос бродяги. — А сейчас мы едем в больницу.

— Какую еще больницу?

— Ты же хотел пива?

— А ты, случайно, не легавый?

— Нет, я из транспортной безопасности, слыхал о такой? — Сейчас главное убедить задержанного в том, что он имеет дело не с полицейским, иначе негр не «запоет».

— Останови машину, я хочу выйти.

— А как же пиво? Я ведь обещал купить тебе пиво, помнишь? Но сначала нам нужно поговорить.

— Да пошел ты!

— И все-таки, что у тебя с ногой?

— Дрова рубил. Хотел разжечь костер, — равнодушным тоном пояснил бродяга.

— И давно?

— Два дня назад.

— Два дня назад? — переспросил Тайлер. — В больнице это легко проверят.

— Ну, может быть, три дня назад. Я долго был без сознания.

Если окажется, что он не врет и действительно покалечился три дня назад, то с него и взятки гладки.

— Через пару километров будет бензоколонка, — сказал Тайлер. — Я ее проезжал, когда ехал сюда. Если ты мне поможешь, то мы купим там пива.

— Чем тебе помочь?

— Помоги мне поверить в твой рассказ.

— Помоги мне поверить, что ты не легавый.

— Я не легавый, я работаю на правительство, — Тайлер выдержал паузу. — Ну, так что, ты будешь пиво или нет?

— Этот парень хотел показать силу, — издалека и несколько бессвязно начал негр. — Вот он и показал ее на мне.

— То есть как это?

— Сначала он задавал нам вопросы, а мы не хотели на них отвечать.

— Кто задавал вопросы?

— Да этот козел и задавал! Огромный такой. Мне показалось, что он легавый, но где ты видел, чтоб легавый, даже если у него плохо с чувством юмора, всаживал топор в ногу человеку.

— А что за вопросы он задавал? Кому он задавал вопросы? — помолчав, спросил Тайлер.

— А где обещанное пиво?

— Через пару километров. Так какие вопросы он задавал?

— Спрашивал о каком-то латиносе. Ничем даже не угостил. Ни тебе выпить, ни тебе закусить. Разве это по-человечески? Где это видано, чтобы бродяга настучал на собственного брата… за здорово живешь?

— А что за латинос?

— Да хрен его знает. Потом он рубанул меня за то, что я черный. Белых ребят он не трогал.

— Кто еще был с тобой?

— Да кто был, тех давно уж и след простыл. Честное слово, ей-богу, не вру. Когда бродяга теряет ногу, то куда ему идти? Кончены его деньки. И точка.

— А эти четверо?

— Они здесь недавно. Один из них, тот, что поменьше, видать, не любит цветных. Эта сволочь мне все ребра пересчитала. А остальные стояли молча и смотрели.

— А этот огромный… ну, что топором тебя… он белый?

— Белее снега, точно тебе говорю. На лесоруба похож. В плечах… ну, как эта машина. Он на западном товарняке приехал, говорил нам, что тоже райдер. Но какой из него райдер?

— С чего ты взял, что он не райдер?

— Уж я-то знаю, что говорю. Он вашего поля ягода, таких сразу видно.

Тайлер заехал на заправку и купил обещанную упаковку «будвайзера». Негр лежа осушил первую банку и, прежде чем Тайлер успел завести машину, бомжа обильно вырвало на пол. Мигом оказавшись у задней двери, Тайлер принялся забрасывать блевотину снегом, а потом выгреб все из машины. Негр, приподнявшись на локте, чтоб удобнее было пить пиво, коротко извинился перед Тайлером, сопроводив извинения тухлой отрыжкой.

Нелл Прист вряд ли придет в восторг, когда узнает, что здесь произошло. Но Тайлер ликовал — у них есть свидетель и есть описания лесоруба и латиноамериканца! Эксперты утверждают, что в злополучном вагоне сошлись двое — значит, все сходится. На сей раз лавры первопроходца достанутся ему, а не Нелл Прист. Теперь она будет кусать локти.

Пассажира, сидящего в двадцать седьмом ряду у иллюминатора, вряд ли назвали бы бродягой. Перед вылетом из Чикаго в Нью-Йорк Альварес привел себя в порядок: надел чистые джинсы, черную футболку и черную кожаную куртку, правда, настолько тонкую, что она едва спасала от холода. От прежнего антуража остались только ботинки, которые он предварительно отчистил в мужском туалете на автовокзале от следов крови. Альварес сидел, отвернувшись ото всех, и глядел в запотевший иллюминатор сквозь стекла темных очков. Главное сейчас — сидеть тихо и не бросаться в глаза окружающим.

Чистую одежду он достал из тряпичного рюкзака, который целую неделю дожидался его в камере хранения чикагского автовокзала. Сейчас содержимое рюкзака составляли ворованные голубые джинсы и красно-серая фланелевая куртка. Сначала он хотел выбросить краденые вещи в мусорный бак прямо на автовокзале, но потом передумал — зачем оставлять этим мерзавцам лишние улики? Грязную окровавленную одежду, оставшуюся на память после стычки в вагоне, он предусмотрительно уничтожил: сначала вымочил ее в бензине, который нашел в гараже, а затем сжег ее в лесу. Альварес не отходил от костровой ямы до тех пор, пока в ней не истлела последняя нитка. Он не хотел испытывать судьбу по пустякам.

После второго бурана, пришедшего из Канады, весь город утонул в снегу. Из-за бурана рейс Чикаго — Нью-Йорк был задержан: три напряженных часа Альварес провел в зале ожидания, то нервно поглядывая на экран телевизора, передававшего последние новости, то изучая оживленную толпу снующих пассажиров. От недосыпания и голода у него раскалывалась голова. В Нью-Йорке у Альвареса была назначена важная встреча, и задержка с вылетом могла все сорвать. Если из аэропорта Кеннеди до вокзала Гранд-Сентрал доехать на автобусе, размышлял Альварес, а затем на Лексингтон-Авеню нырнуть в метро и выйти на Бликер-стрит, то можно еще успеть. Судьба его детища всецело зависела от встречи с Маклареном.

«Покоя нет для бедных», — Альварес вспомнил эти слова из знаменитой рекламы и саркастически ухмыльнулся. Глядя в иллюминатор на безбрежное море облаков, он с горечью думал о том, что прошло то время, когда созерцание природы умиротворяло его, приносило душевный покой. Теперь вместо облаков он видел безбрежное море лжи. Армия лжи и ее приспешники в деловых костюмах опустошили его сердце, разорили мир и посеяли войну. Альварес ответил огнем на огонь — полдюжины грузовых составов были пущены им под откос. В новостях регулярно появлялись сообщения о новом крушении, при этом ссылались то на технические неполадки, то на ошибку машиниста.

Но Альварес знал, что главные новости еще впереди, и с нетерпением ждал своего часа.

То, что ирландец назначил латиноамериканцу встречу в китайском квартале, на первый взгляд, выглядит нелепо, но Нью-Йорк есть Нью-Йорк — этакий плавильный котел наций. Забросив рюкзак за спину, Альварес вышел из метро на станции Бликер-стрит. Он знал, что с рюкзаком будут проблемы: и рюкзак, и его самого тщательно обыщут при входе. Его заранее предупредили, что Ренди Макларен и его ирландские собратья не любят дергать Бога за бороду. Поэтому они и выбились в долгожители.

Макларен промышлял взрывчаткой. Несколько недель назад Альварес перевел оговоренную сумму денег на его счет. Они условились, что остаток Макларен получит только тогда, когда товар попадет в руки заказчика. Все денежные переводы — строго по Интернету. Благослови Господь его создателя!

Желая удостовериться, что за ним нет хвоста, Альварес прошагал пешком до самого сердца Чайнатауна — целых восемь кварталов — и наконец вышел к цели: чтобы узнать место встречи, он предварительно позвонил с железнодорожного вокзала, и ему сообщили адрес. Альварес медленно поднялся на четвертый этаж. Сердце бешено стучало в груди, боль и усталость не прошли даром. В прихожей его встретил один из боевиков Макларена, восемнадцатилетний юнец с безжизненными глазами.

Альварес знал, что от своевременного получения им взрывчатки, уже дважды отложенного людьми Макларена из соображений безопасности, зависела судьба его детища. Коньком Макларена было изготовление взрывчатки-невидимки, которую не чувствовали ни тренированные собаки, ни специальные устройства.

Альварес знал, за что платит бешеные деньги. Без игрушек Макларена ему явно не обойтись. С помощью миниатюрного взрывного устройства Альварес надеялся сорвать заветный план компании «Нозерн Юнион» — пуск нового сверхскоростного пассажирского экспресса. Альварес надеялся, что, поставив под угрозу судьбу этого проекта, он добьется истины и выведет на чистую воду президента «Нозерн Юнион» Уильяма Гоина. Не зря же он работал как проклятый все эти полтора года.

Альварес не ошибся в том, что с рюкзаком его не пропустят. Малолетние отморозки сказали ему, чтобы он оставил рюкзак в прихожей под присмотром сухощавого юнца, встретившего Альвареса у входа. В комнате рядом с прихожей несли караульную службу несколько вооруженных до зубов охранников. Все в этой комнате невольно навевало образ тюремной камеры: со стен давно отшелушилась краска, на потолке одиноко болталась голая лампочка, в оконные переплеты было вставлено армированное стекло. Под ногами валялись коробки из-под пиццы, которые использовались вместо пепельниц, пивные бутылки и десятки банок из-под кока-колы. Деревянные ящики, поставленные на попа, явно служили стульями. Кроме этих «стульев», здесь больше ничего не было. Полнейшее запустение и смрад.

Один из охранников провел по одежде Альвареса искателем, как это делают в таможне международного аэропорта, затем заставил вывернуть карманы и снять ботинки с металлическим набойками. Дальше Альварес отправился в одних носках. Его провели к какой-то двери, на которой распылителем была сделана надпись: ОТКЛЮЧИТЕ СВОЙ СОТОВЫЙ ТЕЛЕФОН! ВХОД С СОТОВЫМИ ТЕЛЕФОНАМИ И ПЕЙДЖЕРАМИ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН!

Войдя в комнату, Альварес увидел ссутулившегося над компьютером Макларена. Низко опустив голову, он что-то печатал.

Эта комната напоминала радиотехническую лабораторию или мастерскую по ремонту компьютеров. Две стены были отведены под штекерную панель, из которой торчали всевозможные провода. В воздухе стоял резкий запах канифоли и сигаретных окурков. Макларен сидел в П-образной каморке, три стены которой представляли собой деревянные двери. В левом углу, сразу за компьютером, стоял захламленный верстак, перед которым лежал черный резиновый коврик.

Альварес услышал, как сзади него захлопнулась дверь и в замочной скважине повернули ключ. На внутренней стороне двери он заметил две самодельных бомбы, сделанных из железной трубки, и ему стало не по себе. В углу еле слышно работал маленький телевизор, транслировавший канал Си-Эн-Эн.

У Ренди Макларена на левой руке не хватало трех пальцев — ему оторвало их взрывом еще в молодости, когда он служил в Ирландской республиканской армии. Несмотря на это, он наловчился быстро печатать указательным и большим пальцами.

— Что бы мы делали без Интернета? — воскликнул Макларен, не отрывая взгляда от монитора. Говорил он с густым ирландским акцентом. — Сие есть бесценный дар и милость Господня. Хочешь — передавай информацию, хочешь — торгуй акциями, хочешь — снимай деньги со счета. При этом можешь быть уверен, что никакое вонючее ФБР тебя не подслушивает. — Тридцатилетний ирландец повернулся к гостю. Веснушчатое лицо вкупе с рыжей копной волос очень молодило его, делало похожим на подростка. Но холод, сквозивший в зеленых глазах, говорил о том, что Макларен далеко уже не мальчик и кое-что повидал на свете.

— Пока не подслушивают, но скоро начнут, — сказал Альварес.

Макларен допечатал оставшийся текст и щелкнул «мышкой».

— Ты новенький в нашем деле, поэтому я скажу тебе на будущее и больше повторять не буду. Тебя проверили, иначе тебя бы здесь не было. Так вот, никогда, слышишь, никогда не приходи сюда один. Сначала позвони своему другу. На этот раз я тебя прощаю, но следующего раза не будет.

— Я готов внести остаток, — хрипло сказал Альварес. От внезапно подступившего страха у него пересохло в горле. Он понятия не имел, что находится в этой комнате, но в то же время не мог избавиться от ощущения, что сидит на пороховой бочке.

— Я только что проверил счета, — Макларен кивнул в сторону компьютера. — Чего стоишь, присаживайся.

— Значит, все готово? — спросил Альварес.

Макларен указал рукой на серую коробку, потом передал ее гостю, который чуть было не выронил ее из рук. Макларен понимающе кивнул головой.

— Волнуешься? — спросил он.

— Да нет, просто как-то непривычно, — признался Альварес. — Раньше я никогда не имел дела с взрывчаткой.

— Не переживай, мои игрушки надежные.

Альварес никак не мог успокоиться. Он очутился в каком-то антимире. Что он здесь делает? Каким ветром его сюда занесло?

Макларен поднялся из-за стола и жестом пригласил Альвареса занять свое место. Альварес сел к компьютеру и уже через минуту перевел остаток неоплаченной суммы.

— Теперь подождем электронку, — сказал Макларен. Подтверждение перевода может занять пять минут, а может и целый час. Альварес посмотрел на свои носки. Почему они забрали ботинки?

— А ее мощности хватит, чтобы сорвать стальной стержень, о котором я говорил? — Альварес указал на коробок из полированного алюминия размером с сигаретную пачку. До этого взрывчатка никогда не входила в его планы.

— Стержень, о котором ты говорил, чаще всего используется в соединительных муфтах на скорых поездах. Согласен со мной? А ты мне вешал лапшу о каком-то банковском сейфе и стержне дверной петли.

Его ответ ошеломил Альвареса: Макларен понял, зачем ему игрушка, он его раскусил.

— Если тебя возьмут за горло и спросят, откуда у тебя взрывчатка, то мне наплевать, что ты им ответишь. Главное, чтобы моя фамилия не мелькала. В противном случае такой же коробок засунут тебе в глотку и еще кое-куда поглубже. Это будет твой последний фейерверк.

В этот момент в компьютере что-то щелкнуло — по и-мейлу пришло подтверждение. Макларен наклонился над клавиатурой, посмотрел на экран. Пришедшее по электронной почте сообщение явно обрадовало ирландца.

Макларен краем глаза заметил, что Альварес пытается засунуть коробок в нагрудный карман.

— Полегче с детонатором. Помни, что сначала идет тумблер, потом ждешь пять секунд и нажимаешь на кнопку. У тебя есть ровно десять минут, чтобы унести ноги. Остановить процесс уже невозможно. Если даже нарушишь магнитное соединение, то она все равно взорвется.

— Понятно, — кивнул Альварес.

— А теперь проваливай, раз понятно.

Альваресу хотелось только одного: обуться и побыстрее отсюда уйти. Когда-нибудь Макларен что-то напутает и сам взлетит на воздух, подумал он.

Десять минут спустя Альварес уже шел по улицам Нью-Йорка с заветной коробочкой в кармане. Сегодня вечером ему нужно еще поработать за компьютером. Кроме того, нужно узнать подробнее об испытательном пробеге сверхскоростного экспресса. Одним словом, работы невпроворот.

Если включить сейчас детонатор, подумал Альварес, то бомба взорвется, и он вместе с двумя десятками пешеходов отправится на тот свет.

Эх, Нью-Йорк, Нью-Йорк. Веселый город…

Альварес ехал на велосипеде по Мэдисон-авеню, не спуская глаз с антенны черного четырехдверного лимузина. Его бросало то в жар, то в холод. Чтобы не потерять из виду преследуемый автомобиль, ему иногда приходилось что есть силы крутить педали. Хорошо, что вечером в Нью-Йорке график очень напряженный, иначе он никогда бы не угнался за лимузином. Если она едет в такой шикарной машине, значит, у нее назначено какое-то важное свидание. Когда любвеобильный «папа» вызывал ее, то она выезжала к нему на шестидверном лимузине, никак не меньше.

После пятичасового сна Альварес вышел на улицу, исполненный той решимостью, которая охватывает человека, когда сама судьба берет его под свое крыло. Игрушка Макларена поможет пустить под откос сверхскоростной экспресс, а эта женщина, сидящая в лимузине, и ее тайная жизнь поставят под угрозу репутацию Уильяма Гоина. Альварес рассчитывал на блицкриг, но для этого ему нужен пропуск за кулисы, некий золотой ключик.

Он зашел в церковь святого Варфоломея, поставил три свечи — по одной за каждого из своих покойных близких — и полчаса читал молитвы. Затем он исповедался священнику и признался ему в том, что замыслил худое, и хотя Альварес не просил отпущения грехов, все же на душе ему стало легче, когда он рассказал о своих помыслах, пусть даже в общих чертах. Пастор велел ему прочесть двадцать пять раз «Радуйся, Мария» и освежить в памяти отрывок из Евангелия от Иоанна. Знал бы священник, что в действительности задумал Альварес, то наложил бы на него более суровую епитимью.

Ездить в декабре на велосипеде — сомнительное удовольствие, но зато никакой таксист не запомнит тебя в лицо. На велосипеде можно ехать по пешеходному тротуару, можно смело катить в обратном направлении по односторонней улице, можно перескакивать с полосы на полосу, каким бы сильным ни было движение. На красном свете светофора можно соскочить с седла и перейти дорогу как обычный пешеход. На улицах Нью-Йорка велосипед не роскошь, а средство наблюдения.

На 64-й улице лимузин повернул вправо. Альварес налег на педали, и расстояние между ним и преследуемым автомобилем стало заметно сокращаться. Еще одно преимущество велосипеда заключалось в том, что таксисты и водители лимузинов мало обращают внимания на таких «улиток», как Альварес. Для них велосипедист — это ноль, пустое место.

Сквозь заднее стекло машины Альварес заметил голову блондинки — сегодня она без парика, волосы зачесаны назад. Каждый раз она разная, но всегда вызывающе соблазнительна, и, как всегда, немного макияжа, чтобы скрыть свое настоящее лицо. Такая любого мужика заведет с пол-оборота. Будь она не девочкой по вызову, а, скажем, шпионом, то она могла бы свергать правительства, у ее ног лежали бы целые государства. Но пока у ее ног — лишь японские бизнесмены, умоляющие за полторы тысячи долларов в час одарить их любовью.

Альварес хотел узнать имя и телефон этой женщины. В заднем кармане брюк лежали двести долларов, предназначенные для выуживания этих сведений у водителя лимузина.

Вот и верхний Ист-Сайд, район старинных богатых семейств. Ее клиент наверняка какой-нибудь промышленный магнат или финансовый воротила, приехавший в Нью-Йорк на переговоры или по другим важным делам. Японцы испытывают необъяснимую слабость к гостиницам, расположенным неподалеку от Таймс-сквер.

Альварес следил за нею уже в третий раз. В первый раз она появилась в отеле «Эссекс Хаус» на светском рауте, и он сначала подумал, что она просто приглашена в числе прочих гостей, и находится здесь не по роду деятельности, но все-таки решил дождаться финала. Через два часа Альварес убедился в том, что она приехала именно по делу. Когда девушка вышла из отеля вызывающей походкой, виляя бедрами, сомнения Альвареса окончательно развеялись. Затем она села в лимузин, и шофер отвез ее к самому порогу дома. Во второй раз лимузин доставил девушку к какому-то низкорослому японцу, который годился ей в отцы. И тогда все стало на свои места.

Остановившись на светофоре неподалеку от Центрального парка, Альварес быстро оглянулся назад, подчиняясь неотступному тревожному чувству. Он мысленно зафиксировал вереницу идущих сзади машин: два городских такси, новый «мерседес», подержанный четырехдверный «лексус» голубого цвета и зеленый «форд-таурус».

Загорелся зеленый свет, лимузин свернул на 63-ю улицу и подъехал к главному входу роскошной гостиницы «Пауэлл», где их тут же встретил напомаженный швейцар. Он торопливо засеменил к машине и открыл дверцу лимузина, желая услужить очаровательной леди. В руках она держала туго набитый ридикюль — внутри него наверняка были игрушки для любовных утех. Швейцар, окинув девушку плотоядным взглядом, с поклоном распахнул входную дверь. Альварес засек время: 10.09. Водитель лимузина подождал, пока проедут машины, а затем стал искать место для парковки. Чтобы проверить, нет ли за ним слежки, Альварес объехал квартал и снова вернулся на 63-ю улицу.

Он поднялся пешком по тротуару в западной части Центрального парка, катя рядом с собой велосипед. Затем свернул за угол, снова вышел на 63-ю улицу и увидел вдали флаги гостиницы «Пауэлл». Альварес остановился, прислонился к стене и принялся ощупывать напряженным взглядом проезжающие машины. Несмотря на то что такси буквально мельтешили перед глазами, он не заметил ни «мерседеса», ни «лексуса», ни остальных машин, которые отчеканились в его памяти, когда он остановился на светофоре. Убедившись, что все в порядке, Альварес направился вверх по тротуару, обдумывая план подкупа водителя лимузина.

Но в лимузине никого не было. Водитель, вероятно, отлучился на перерыв. Альварес выругал себя за свою чрезмерную мнительность. Мания преследования сыграла с ним злую шутку. Вот досада, подумал Альварес. Теперь придется дожидаться шофера.

Он оглянулся вокруг, высматривая, где бы присесть. С обеих сторон узкой улочки протянулись четырехэтажные безупречно ухоженные особняки, перед фасадом которых высились кованые железные ворота. Дома, облицованные коричневым песчаником, говорили о богатстве и знатности здешних обитателей. Аллеи старых кленов создавали шатер из раскинутых голых ветвей, словно прорисованных в морозном воздухе тонким пером художника. Под кронами деревьев сутулый старик выгуливал резвого далматина. Изящно одетая пара чинно ступала под ручку: женщина, одетая в короткую шубу, и мужчина — в кашемировом пальто. Они вполголоса о чем-то беседовали.

Рядом с гостиницей «Пауэлл» располагался ресторан «Лейк Хаус». Альварес подумал, что заходить туда опасно, так как блондинка может сидеть в баре с клиентом и случайно заметить его, а это никак не входило в его планы. Прямо напротив «Лейк Хауса» Альварес увидел другой ресторан. Многолюдное место, но попробовать можно. Он перешел дорогу, держа за руль велосипед, протиснулся между бамперами машин и посадил на цепь своего двухколесного друга. Увидев через окно ресторана два пустых столика, Альварес стянул с себя куртку и вошел внутрь в щегольском итальянском пиджаке из черной кожи.

Здесь его встретили расписанные стены и зеркала. В воздухе стоял тонкий аромат оливкового масла и свежеиспеченного хлеба. Альварес убедился, что отсюда хорошо виден лимузин, и решил несколько минут посидеть за столиком.

Все женщины — и официантки, и посетительницы ресторана — выглядели не по-американски, а, скорее, по-европейски, всем им на вид было не больше тридцати лет. Многие, наверное, работают в каком-нибудь дорогом бутике на Мэдисон-авеню. А может, это очередной Нью-Йоркский бум: в чопорном аристократическом квартале открыть модный продвинутый ресторан.

Альварес направился к столику, стоящему у окна, обращая на себя взгляды посетителей.

К нему подошла накачанная широкоплечая девица с выпуклой грудью и подала карту вин.

— Вас сейчас обслужат, — отчеканила она с легким немецким акцентом и в развалку, на манер коврового борца, направилась обратно к стойке.

Все внимание Альвареса было столь сильно приковано к лимузину и входной двери гостиницы «Пауэлл», что он не заметил, как подошла официантка.

— Прошу прощения, сэр, — прощебетал нежный бархатистый голосок с еле заметным французским прононсом. Альварес мельком взглянул на официантку. Бледная кожа, накрашенные губы, проницательные серо-зеленые глаза, одета во все черное: черная блузка, черные брюки, черные туфли. Снова уставившись в окно, Альварес заказал виноградное вино «пино нуар».

— С вас восемь долларов.

Он еще раз взглянул на официантку, стараясь припомнить, где он слышал этот бархатистый медоточивый голос. Теперь и лицо показалось ему до боли знакомым. Но где и когда он мог ее видеть, Альварес вспомнить не мог, хотя на память никогда не грешил. По-прежнему глядя в окно, наполовину погрузившись в прошлое, наполовину поглощенный настоящим, Альварес поймал себя на том, что до сих пор пытается вспомнить, где мог раньше видеть официантку. Ее образ цепко впился в сознание, засел внутри, как заноза, разъедая все его мысли. Альварес постарался выкинуть официантку из головы, и на какое-то время ему удалось отмахнуться от назойливого образа, сосредоточившись на черном лимузине и гостиничном входе.

— Вы остановились в этой гостинице? — снова послышался сладкий голосок. Она принесла теплый хлеб и оливковое масло. Очарованный ее акцентом, Альварес теперь полностью осознал, что он наверняка слышал этот голос, который смутным эхом отзывался в его памяти. Что-то подсказывало ему, что это голос из детства, из далекого детства, и вдруг его осенило — он выхватил ее образ из тьмы детских воспоминаний. Ему не хотелось, чтобы и она воскресила его в памяти, но, будучи человеком, никогда не идущим на попятную, Альварес стал вслух вспоминать ее имя.

— Мериэм, Мэриэнн… — глядя на девушку, бормотал Альварес. — Как вас зовут?

— Джиллиан, — неуверенно ответила она.

— А меня Умберто, или просто Берт, — когда он учился в колледже, все называли его сокращенной формой имени. — Еще был Фредо, мы с ним в одной комнате жили. Не помните? Я приезжал к вам пару раз в гости…

— Господи Боже мой! — воскликнула девушка.

— Вы были младше, вам было лет…

— Двенадцать!

— Мне казалось меньше, — сказал Альварес и вновь прильнул к окну. — Где вы живете? Здесь, в Нью-Йорке?

— Да, здесь. С государственной помощью.

— А как там Фредо? Уехал домой в Бельгию?

— Да. Потом женился. Трое детей.

В глазах Альвареса вдруг все поплыло: Джиллиан, ресторан, улица, гостиница, все растворилось перед его мысленным взором. Он вспомнил своих двойняшек, вспомнил свою прошлую жизнь. Кажется, все это было еще вчера. Рядом послышался звон тарелок, и Альварес вернулся в сегодняшний день.

Она улыбалась. Черные как уголь волосы с челкой впереди были подстрижены так, что Джиллиан напоминала китайскую куклу. На зубах виднелся еле заметный никотиновый налет. Интересно, подумал Альварес, у нее действительно серо-зеленые глаза, или она носит цветные контактные линзы. Длинные стройные ноги, на левой лодыжке серебряный браслет. За последние полтора года Альварес научился быстро оценивать людей, моментально видеть в них ложь. Вспомнить хотя бы случай в вагоне. Он сразу раскусил сотрудника «Нозерн Юнион»!

Джиллиан заметила, что он смотрит в окно. Альварес пустился в судорожные объяснения, на ходу придумывая, что говорить.

— Моя жена… — с первых же слов Альварес почувствовал, что повернул не туда, — моя бывшая жена зашла в «Пауэлл» несколько минут назад. При полном параде.

— Вы следите за ней?

— Увы, — Альварес надеялся, что этот ответ остудит ее воспоминания, заставит развернуться и уйти. Он клял себя за то, что открылся постороннему человеку, но, к своему удивлению, обнаружил, что его ответ возымел обратное действие.

— Я сейчас вернусь, только обслужу пару столиков. — Казалось бы, ни к чему не обязывающие слова, но ее глаза не сумели скрыть желания продолжить начатый разговор.

Он вспомнил ее двенадцатилетней девочкой. Тогда Джиллиан была по уши влюблена в Альвареса. Если ее старший брат испытывал умиление по поводу этого факта, то Альварес ощущал неловкость — несмотря на возраст, в Джиллиан уже полностью проснулась женщина. Женщины всех типов, всех возрастов всегда тянулись к Альваресу, их привлекал его средиземноморский вид, пресловутая смуглость южанина. «Тут дело не в смуглости, а в личном магнетизме», — так однажды объяснила секрет его притягательности Хуанита, жена Альвареса. Она утверждала, что ему достаточно просто войти в комнату и улыбнуться, чтобы очаровать любую женщину. «Ради нашей семьи, — добавляла она, — тебе нужно научиться сдерживать свою харизму, научиться дозировать обаятельность». Альварес оказался прилежным учеником: за одиннадцать лет совместной жизни он ни разу не помыслил об измене — во всяком случае, ему так хотелось думать. Последние два года он вел аскетический образ жизни, сосредоточив все свои силы на поиске истины. Все его мысли занимало только одно — Расплата! Возмездие! Отмщение! У Альвареса защемило сердце, и он судорожно сжал бокал. Я ведь на десять лет старше ее, убеждал себя Альварес. Несмотря на то что женщины перестали его интересовать, ему стоило больших трудов избавиться от мыслей о Джиллиан.

Альварес вдруг напрягся, моментально позабыв о ее красноречивом взгляде. На этот раз его внимание приковал водитель лимузина, который возвращался к машине. Оставив на столе десять долларов, Альварес опрометью бросился к выходу. Он быстро пересек дорогу и подбежал к водителю, когда тот уже открывал дверцу.

Альварес достал из кармана двести долларов и зажал их в кулаке. Краем глаза он заметил, что Джиллиан стоит возле его столика и из-под козырька ладони пытается разглядеть, что происходит на другой стороне улицы.

— Прошу прощения, — как можно внушительнее произнес Альварес.

Водитель выпрямился и оценивающе уставился на человека в темных очках.

— Чем могу помочь? — Судя по акценту, водитель был из Восточной Европы. Альварес взял его за руку и стал втискивать купюры в его кулак. Водитель хотел было отдернуть руку, но, увидев, что ему суют деньги, тут же расслабился.

— Послушайте, мне нужна минимальная помощь. Я видел женщину, которую вы возите, и если я правильно понял, то… вы сможете мне помочь. Вы ведь в качестве сопровождения, что-то вроде эскорта…

— Послушай, приятель… — Водитель протянул деньги обратно.

— Нет, нет, нет! — запротестовал Альварес. — Эти деньги твои, ты их заработал. Скажи мне только имя и номер телефона. Больше мне ничего не нужно. Ни адреса, ни интимных подробностей. — Альварес обернулся назад и взглянул на гостиничный вход. — Или скажи мне имя «начальника», кого угодно. Все, мне больше ничего не нужно.

— Я всего лишь водитель. Я в их дела не лезу. Мое дело — не лезть в чужие дела. — Водитель с трудом говорил по-английски, вплетая в речь логику родного языка.

— Ну, так сделай разок исключение, — Альварес схватил руку водителя и сжал ее, словно намекая, что тот держит большую сумму. — Выручи товарища.

— Это элитная услуга, дружище.

— Кто же спорит? — согласился Альварес.

— Тебе нужны рекомендации или поручитель. Это очень элитная услуга.

— Мистер Такимачи — мой поручитель, — напирал Альварес. Чтобы узнать эту фамилию, ему пришлось попотеть. Девушка приезжала к Такимачи, когда он следил за ней второй раз.

— Я не знаю этой фамилии, — соврал водитель. — Кроме того, если у тебя есть поручитель, значит, у тебя есть все остальное.

— Мистер Такимачи не любит делиться опытом. Что же мне теперь делать?

Водитель недоуменно хлопал глазами.

— Прошу тебя, — умолял Альварес. — Если хочешь, можешь подать на меня в суд за то, что я мужчина. Меня зовут Кортес, я конкистадор, понимаешь?

Водитель понимающе улыбнулся.

— Нужно спросить Гейл, — сказал он и назвал интернетовский адрес.

— А номер телефона?

— Нужно спросить Гейл. Сослаться на Такимачи. Потом к тебе придет и-мейл.

— По Интернету?

— Эти люди очень осторожные, — сказал водитель и добавил: — Тебе тоже не помешает осторожность.

Альвареса бросило в жар. Не стоит усложнять себе жизнь! Он кивнул головой: мол, спасибо за совет, я все понял.

Задача выполнена, информация получена. В каком-то забытьи Альварес вернулся в ресторан и сел за свой прежний столик у окна. Он не сразу заметил, что вино уже унесли.

— Вы вернулись? — спросила Джиллиан, лукаво улыбаясь.

— Она не моя жена, — сказал он, указав рукой в сторону гостиницы.

— Понятно.

— Эта женщина кое-что мне должна. Точнее, должен ее отец… Почему должен — неважно. Он скорее убьет меня, чем отдаст деньги, — сочинял на ходу Альварес. Когда врешь, лучше сказать часть правды, чем врать напропалую. — Я только что узнал, что за мной следят. Наверное, это ее отец. Как бы там ни было, домой сегодня мне нельзя.

— Еще бы, — согласилась Джиллиан. Казалось, она ожидала подобного объяснения. Альварес почувствовал, что его видят насквозь, и занервничал.

— Я сниму номер в гостинице. Это не вопрос. Просто когда я встретил вас, то подумал, что было бы здорово где-нибудь посидеть с другом детства, если вы, конечно, не заняты после работы. — Альварес грубо шел напролом. Он томно посмотрел ей в глаза, а затем стал медленно опускать взгляд, пока не дошел до ног. — Вам по душе такой вариант? — Он сам не знал, зачем он врет, зачем ему чья-то компания. А что, чем не повод? Он провернул два больших дела. Об истинной причине, подтолкнувшей его на вранье, Альварес старался не думать, — если на следующей неделе его поймают, то он навсегда лишится любой компании, в том числе и женской.

— Мы с подружкой обычно ходим в ночной клуб.

— Ради Бога. Любой каприз.

— И не вздумайте снимать номер в гостинице. Это просто смешно.

За соседним столиком какая-то парочка слушала их разговор. Альварес внушительно посмотрел на молодого человека, и тот моментально потупился.

— Мы живем в однокомнатной квартире на Шеридан-сквер. Уютная комнатенка. Спим мы на двуспальной кровати, — последнюю фразу Джиллиан адресовала парочке за соседним столиком, — и не так, как вы себе вообразили. — И, обращаясь уже к Альваресу, добавила: — В общем, что-нибудь придумаем.

— Гостиница, в принципе, для меня не проблема, — сказал Альварес.

Джиллиан снисходительно улыбнулась.

— Когда освобожусь, я позвоню подружке, и мы что-нибудь решим.

Альварес сел поудобнее — так, чтобы видеть гостиницу. Водитель лимузина снова поставил машину во второй ряд. Из отеля вышла блондинка, наклонилась к водительскому окну и что-то сказала шоферу.

Альварес глянул на часы: что-то рановато сегодня; видимо, клиент не пришел. Заметив, что блондинка переходит улицу и направляется к ресторану, он принялся корить себя за то, что, заболтавшись с Джиллиан, он повел себя как растяпа. Надо же так опростоволоситься!

Лимузин уехал. Блондинка шла к ресторану каким-то яростным шагом.

— Она идет сюда, — тихо сказала Джиллиан.

— И мне так кажется. — Альварес резко отвернулся от окна.

— А она ничего, эта ваша мадам, — глядя в глаза Альваресу, язвительно сказала Джиллиан. — Может, вы все-таки за нею охотитесь?

— Напишите мне адрес клуба, хорошо?

— Но на чем можно записать?

Альварес взял наугад салфетку, но она оказалась матерчатой. Джиллиан вынула блокнот и, наклонившись над столом, записала адрес.

— Мы можем вместе отправиться в клуб прямо отсюда, или, если хотите, встретимся на месте. — Она передала ему листок бумаги. — В полночь мы закрываемся, а работу мы заканчиваем примерно в час, в полвторого. Мы с подружкой будем в клубе часа в два. — Джиллиан достала бумажник, вынула из него двадцатку, сложив ее так, чтобы был виден портрет президента. Затем показала Альваресу согнутый край. — Это для охранника на дверях. Покажите ему сложенную пополам двадцатку, сгибом вперед. Иначе он может не пустить. Мы будем ждать вас внутри.

Альварес положил листок в карман и увидел, что блондинка вошла в ресторан. Альварес поставил стул так, чтобы не сидеть лицом к двери. Он почувствовал себя в ловушке. Ему ни в коем случае нельзя попасться ей на глаза — не исключено, что блондинка может его узнать. Пытаясь прикрыться, Альварес взял Джиллиан за бедра и поставил ее прямо перед собой.

— Не желаете еще вина? — спросила она, ничуть не оскорбившись прикосновением.

Альварес был в полной растерянности. Он выглянул из-за плеча Джиллиан и увидел, что блондинка сидит к нему спиной. Ее проводили к столику и усадили так, что она могла увидеть выход.

— Пожалуй, не откажусь.

Блондинка вынула из своей огромной сумочки мобильный телефон, набрала номер и тут же принялась что-то гневно высказывать в трубку, отчаянно жестикулируя. Официантка принесла кофе и поставила ей на стол.

Альварес перехватил взгляд Джиллиан, которая уже стояла у стойки, готовая принести ему вино. Он кивнул головой в сторону черного хода. Парочка, сидящая за соседним столиком, наблюдала за этим представлением с видом завзятых театралов. Джиллиан прошла мимо столиков и, посмотрев на Альвареса, кивнула головой. Она намеренно закрыла проход между ним и блондинкой. Альварес украдкой глянул в огромное зеркало за баром; если блондинка сейчас взглянет в этом направлении, то они встретятся глазами.

Альварес поднялся из-за столика и медленно пошел вперед, стараясь не привлекать внимание окружающих. Он увидел в зеркале улыбающиеся глаза Джиллиан, которая радовалась своей находчивости. Альварес улыбнулся в ответ и медленно направился к черному ходу.

Тайлер громко постучал в дверь номера Нелл Прист.

— Они нашли труп, — крикнул он, не дожидаясь, пока ему откроют.

Тайлер и Нелл Прист остановились в дешевом придорожном отеле в нескольких минутах езды от центра города. Уставший как собака, промерзший до костей, Тайлер лег спать в скверном расположении духа, хотя вечер, можно сказать, удался: за казенный счет он угостил пивом негра и, как оказалось, не напрасно. После второй банки пива из шести возможных чернокожий бродяга разговорился и выдал более точное описание «лесоруба», который изувечил его ногу. Помимо того, что лесоруб был широкоплечим, негр вспомнил и цвет его волос («рыжеватые»), и характерную интонацию голоса («говорил так, как говорят в какой-нибудь Джорджии»), Что касается латиноамериканца, то ничего нового бродяга добавить не мог, только повторил еще раз, что он «или испанец, или наполовину итальянец». Описание не Бог весть какое, но Тайлер внутренне ликовал. Вот она первая ласточка, первая ниточка, ведущая к разгадке убийства в товарном вагоне. Найден труп, и теперь уже смело можно говорить о том, что в вагоне произошло убийство.

Вечером Тайлер долго не мог заснуть. Он думал о Катрине, с которой прожил два года, думал о том, почему они расстались и кто тому виной. Катрина и Нелл Прист в чем-то были похожи, и это таило в себе некую опасность, скрывало некий соблазн. Поэтому Тайлер дал себе четкую установку не мешать приятное с полезным. У Прист свои дела, у него свои. Интересы компании «Нозерн Юнион» — это одно, а интересы НУТБ — это совсем другое.

— У вас есть горячая вода? — спросила Нелл Прист через закрытую дверь. В номере Тайлера вода была еле теплая, и к тому же практически отсутствовал напор. Постояв под слабой струей, Тайлер не полностью смыл с себя мыло, и оно пристало к телу, из-за чего по коже пошло раздражение.

— У меня теплая еле бежит.

— Да? А я без душа вообще жить не могу. Жду не дождусь, когда вода нагреется.

— И не надейтесь. — Времени оставалось совсем ничего, уже нужно ехать, но Тайлеру меньше всего хотелось вновь начинать игру в догонялки. Совместно проведенная облава сблизила их, между ними наступило долгожданное перемирие. — Нам уже пора выезжать, Благо, ехать недалеко. Но все равно лучше приехать пораньше.

— Откуда вы узнали о трупе?

— Полиция штата шепнула на ушко. Вы не поверите, но дежурный сержант, которому я тогда позвонил, действительно записал мой номер телефона. — Тайлер чувствовал, что Нелл сейчас одевается, и невольно представил себе эту сцену.

— Закажите, пожалуйста, двойной эспрессо. К вашему приходу я уже оденусь.

— Двойной эспрессо в этой дыре? Не смешите меня. Максимум, на что можно рассчитывать, это на кофейный автомат. Вы любите пончики?

Нелл Прист чуть приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

— Вы что, издеваетесь? — спросила она. И без того распаленное воображение Тайлера взыграло не на шутку: мельком увидев часть обнаженного плеча Нелл, он по фрагменту, словно археолог, восстановил недостающее целое.

— Вам с заварным кремом или с желе?

— Нет, вы точно издеваетесь.

— Заказ принят. Жирные пончики с кремом и кофе со сливками. Долой сахар и мучное!

— Ну хорошо, я согласна, — вздохнула Нелл. — Купите пару плетенок. Лучше всего с миндальными орехами.

— Совсем другое дело, — сказал Тайлер. — У вас есть ровно десять минут на сборы. Иначе я поеду без вас.

Направляясь по убогому коридору к еще более убогому выходу, Тайлер услышал, как Прист крикнула вдогонку:

— А почему вы решили дождаться меня?

Тайлер резко повернулся и увидел, что она смотрит на него из-за двери, увидел ее гладкую кожу цвета темного янтаря.

— Почему не уехали сами? — спросила она.

Тайлер почувствовал, что сейчас он глупо улыбнется, и с трудом сдержал эту улыбку.

— У вас есть десять минут, — сказал он, и его губы все же предательски разъехались.

Выпив по дороге кофе, Тайлер и Прист уже через час были на месте. Они остановились на обочине идеально ровной двухполосной дороги, окруженной полями, за которыми виднелся лес. У дороги уже стояла машина «скорой помощи», а чуть поодаль — автомобили полиции штата. Тайлер и Прист отправились по протоптанной дорожке, рядом с которой бежали следы одинокого лыжника.

В прозрачном от мороза воздухе пахло свежестью, точнее, девственной чистотой самого воздуха, еще точнее — в воздухе отсутствовал какой бы то ни было запах — так не ощутима на вкус родниковая вода. Крутом ни души, ни звука. Лишь изредка из леса доносилась заунывная песня зимующих птиц или ропот непокорных листьев, самоотверженно воюющих с ветром.

Тайлер и Прист были почти уже у цели. Ему вдруг захотелось вернуться, он понимал, что если сделать еще несколько шагов вперед, то возврата не будет. Он прочувствовал это на собственном опыте. Работая следователем по уголовным делам, он убедился в относительности слова «жизнь» и категоричности слова «смерть». Любую жизнь можно прервать, жизнь человека хрупка, уязвима, эфемерна. Здесь нож, там пуля, а вон там — петля. Никакой романтики, что бы там ни писали в книгах или ни показывали в кино. О какой возвышенности смерти можно говорить, когда перед тобой лежит обезображенный труп? Тайлер в свое время насмотрелся на трупы, а что касается Нелл Прист, то ее ждет горький урок.

Следы вели все дальше, и уже через десять минут они миновали чащу деревьев, за которыми простиралось заснеженное железнодорожное полотно, состоящее из двух путей. От полотна кривой дугой уходила дорожка, в конце которой лежал окоченевший труп.

Полиция штата уже огородила место преступления желтой лентой, при этом явно перестаралась: такое количество ленты не прорвало бы даже стадо бизонов. Видно, не часто у них появляется возможность «поиграть в ленточки». Два детектива в гражданской одежде, мужчина и женщина, отпаивали горячим кофе из стального термоса молоденькую девушку лет двадцати. Рядом, возле дерева, стояли ее лыжи, с которых уже начал стаивать снег. Следы от лыж наискось пересекали огражденное лентой место. Глядя на эти следы, Тайлер понял, что девушка сначала остановилась, заметив в снегу что-то странное, потом «лесенкой» подошла ближе, о чем свидетельствует притоптанный снег, и, наконец, увидела весь этот кошмар. Затем налегла на лыжные палки и вихрем унеслась прочь. Если он все правильно понял, то через несколько метров девушку стошнило. Ей стало плохо, она упала, неуверенно встала на лыжи и снова повалилась на снег.

— Она взяла с собой на лыжную прогулку сотовый телефон, — сказал Тайлер. Они стояли поодаль от трупа, изучая местность. — Нужно выяснить, кому она звонила. Если не расскажет, придется проверить все звонки.

— Зачем?

— Затем, что мы не знаем, почему она выбрала именно эти места. Она, естественно, скажет, что совершала утреннюю пробежку, накатывала лыжню. Но посмотрите вокруг! Похоже это на лыжный курорт? С таким же успехом я или вы могли сегодня кататься на лыжах и наткнуться на труп. Поэтому непонятно, что это за лыжница и каким ветром ее сюда занесло. Нужно обязательно это выяснить. В конце концов, это наша работа, нам за нее деньги платят. И самое главное, нужно сделать все шито-крыто, чтобы ни газеты, ни телевидение не пронюхали раньше времени. А то убийца еще глубже заляжет на дно.

— Вы всегда такой мнительный, Тайлер?

— Почти всегда. А еще я крайне нетерпелив. Это одно из моих лучших качеств.

— А может, это «лесоруб» его убил? — спросила Нелл чрезвычайно серьезным тоном. — Когда мы сможем осмотреть труп?

— Сначала нужно получить разрешение у этих ребят, — сказал Тайлер, кивнув в сторону детективов. — Правда, нам оно ни к чему, но таковы правила. — Помолчав, он спросил: — Вам не страшно?

— А что, должно быть страшно?

— Как сказать, — ответил Тайлер. — Топор — штука тяжелая.

Тайлер и Прист прошли по утоптанной дорожке и остановились в нескольких шагах от замерзшего трупа. На топор не похоже, если его, конечно, не обухом треснули. Тайлер мгновенно ухватил суть дела.

— Мне нужно подойти ближе, — крикнул он детективам. Прист посмотрела на него, как на сумасшедшего, мол, куда еще ближе, и покрутила пальцем у виска.

— Только ничего не трогайте! — крикнул в ответ детектив.

Тайлер подошел к трупу и присел на корточки. Окровавленное лицо было сплошь покрыто рваными ранами; Тайлер сталкивался с ножевыми ранениями, но это был не тот случай. Кожа над глазом была вспорота на добрых два дюйма, глазное яблоко частично вывихнулось из глазницы, и, несмотря на то, что рана уже промерзла и закрылась, у Тайлера сложилось впечатление, что именно из этой раны пролилось основное количество крови. Разрозненные ниточки настолько ловко сплелись в клубок, общая картинка так быстро сложилась, что Тайлер даже испугался: как бы не наломать в горячке дров. Спешка здесь совершенно неуместна. Мертвец был очень крупных размеров и, похоже, подпадал под описание чернокожего бродяги, сравнившего его с лесорубом. Видно, что стрижку он делал в парикмахерской, а не обкорнал себя как попало садовыми ножницами. Нет, этот на «райдера» явно не похож. Из-за многочисленных ран он потерял так много крови, что превратился в мумию. Теперь понятно, кто забрызгал кровью весь вагон. Кроме того, на его лице Тайлер заметил пузыри и вздутия от ожогов и вспомнил слова эксперта о горячей банке супа. Он старался понять, что же все-таки заставило «лесоруба» упасть на колени.

— Держу пари, что в него действительно запустили супом, — сказал он.

— Вы о вагоне? — спросила Нелл Прист.

— Попросите фотографа, пусть он захватит «поляроид», — крикнул Тайлер, обращаясь к детективам.

— Не он, а она, — ответила женщина-детектив. Местные правоохранительные органы, как правило, не чествовали федеральных агентов. — Вообще-то, фотограф — это я. У меня все осталось в машине. Подождите немного, я скоро подойду.

Тайлер посмотрел на Прист: она была в ужасе от увиденного, на ней буквально лица не было. Еще бы, не труп, а сплошной кошмар. Шея и плечо «лесоруба» были сломаны; вероятно, он выпал из поезда. Труп лежал в непостижимо неестественной позе, словно сломанная кукла или восковой манекен.

— Вам плохо? — спросил Тайлер.

— Да, — ответила она.

— Это ваш первый труп?

— Первый, — ответила Прист. — Послушайте, Тайлер… — начала она, глядя на мертвеца.

— Что?

— Да нет, ничего. — Казалось, она передумала сказать то, что собиралась, и в то же время ей хотелось продолжить.

— Я слушаю.

— Да ладно, как-нибудь в другой раз.

— Хорошо. Я не настаиваю. — Тайлер решил перевернуть труп, чтобы его обыскать. Он хотел найти документы, хотел снять отпечатки пальцев, хотел зафиксировать особые приметы. Ему нужна фамилия, биография, любая ниточка.

Тайлеру нужен был второй, тот, кто убил «лесоруба». Хотя он все больше склонялся к мысли, что это было не убийство, а самооборона. Только теперь Тайлера зацепило по-настоящему: он уже не думал о казенном счете, не стремился оттяпать куш пожирнее, забыл о том, что хотел попасть в престижную фирму. Он увидел труп, увидел смерть, увидел убийство. Осталось найти убийцу.

— Это он разрубил ногу бродяге, — с несколько преждевременной категоричностью заявил Тайлер.

— Вы уверены?

— Да, — Тайлер утвердительно кивнул головой. — А раз так, то напрашивается вопрос.

Прист вопросительно подняла брови.

— Если так выглядит человек, размахивавший топором, то как же должен выглядеть другой?

Тайлер и Нелл Прист сидели на замерзшем бревне, ожидая заключения экспертизы. Они уже опросили лыжницу и убедились в том, что она всего-навсего незадачливая любительница зимнего кросса, случайно наткнувшаяся на чей-то замерзший труп.

— Вы Тайлер? — спросил подошедший к ним огромный полицейский. Росту в нем было не меньше, чем у снежного человека.

— Собственной замерзшей персоной, — ответил Тайлер.

— Документы есть?

Тайлер показал ему удостоверение, которое получил от своего хозяина Лорена Рукера, заместителя директора НУТБ. Полицейский внимательно изучил документ и вернул его Тайлеру.

— Отойдем в сторонку? — спросил снежный человек, косясь на Прист.

— Можем и здесь поговорить. Она из службы безопасности «Нозерн Юнион».

— В общем, наши ребята случайно наткнулись на одну сводку. Они считают, что вам будет интересно на нее взглянуть.

Убийца, находясь в бегах, мог совершить кражу или угнать машину. Поэтому Тайлер запросил отчет обо всех кражах и взломах, произошедших в пределах штата.

— Слушаю вас внимательно.

— Какой-то человек позвонил в полицию и сказал, что в его дом кто-то проник и украл одежду.

— Мужскую?

— Не знаю, сэр. Понятия не имею. Мой начальник, с которым вы уже разговаривали, приказал мне, чтобы я передал вам эти сведения. И если вам нужны подробности, то он просил немедленно связаться с ним. Вот, собственно, и все.

— Это тот номер, по которому я звонил вчера? Главное управление полиции штата?

— Фамилия моего начальника Маршалл, — ответил полицейский.

Тайлер поблагодарил его, и тот, не сказав ни слова, медленно удалился.

— Вы не возражаете, если я поеду к Маршаллу, а вас оставлю на хозяйстве? Кто-то ведь должен присмотреть за телом покойного. А потом мы с вами посплетничаем. Как вам такое распределение обязанностей? — Нелл Прист пытливо смотрела на Тайлера. — Дело в том, что трупы любят внимание, им нужен уход, а эти фермеры из штата Айова — народ достаточно бесцеремонный.

— Если вы о полицейских, то они из штата Иллинойс, — поправила его Нелл Прист.

— Тем более, — сказал Тайлер. — На теле лесоруба должны остаться волосы и волокна тканей убийцы. Это важно не забывать. Кроме того, могут быть отпечатки на одежде. Поймите, что этот труп — наш золотой ключик.

— Правда? Да что вы говорите?

— Ворованные вещи тоже могут оказаться ниточкой, и еще какой, — запальчиво продолжал Тайлер, не обращая внимания на язвительное замечание Прист.

— Я от вас ничего не утаю. Не бойтесь.

— Я проверю, — сказал Тайлер.

— Вы мне не доверяете?

— Как можно доверять сотруднику безопасности частной компании, у которого одна цель: защита имиджа и репутации работодателя?

Прист улыбнулась.

— Наверное, вы правы, — сказала она.

— Когда мы сюда пришли, мне показалось, что вы хотите мне что-то сказать.

— Просто я замерзла, вот и все.

— А может, не все? — возразил Тайлер. — Я ведь вижу, что вы чем-то взбудоражены. Места себе не можете найти. Что случилось?

— Я же сказала, что просто замерзла. Надо было потеплее одеться, — сказала она, показав на брюки, которые были хоть и шерстяные, но очень тонкие.

Он понимающе кивнул головой, хотя все равно ей не поверил. В ее мимике, во всех ее движениях читалось беспокойство. Она хотела поскорее от него избавиться, но как: не устраивать же из-за этого сцену? Тайлер отчетливо понимал, что ее что-то беспокоит, что-то изводит.

— Сержант! — окликнул Тайлер полицейского. — Где был этот взлом? Далеко отсюда или где-то рядом с железной дорогой? — Он подумал о том, что убийца, возможно, спрыгнул с поезда, когда тот снова замедлил ход. До рассвета он мог пройти пешком километра два-три, не больше. Особенно в такой мороз, и особенно в том виде, в каком его представлял себе Тайлер. Далеко ли он ушел? Где-то обязательно должны остаться следы.

— Это случилось в Джуитте, — крикнул в ответ сержант. — Милях в двенадцати отсюда. В западном направлении.

Они находились за чертой городка Кейси.

— Это рядом с железной дорогой?

— Джуитт — станционный городок. Не промахнетесь.

Снежный человек подождал, не будет ли к нему еще вопросов, потом повернулся и отправился восвояси.

— Хотите, чтобы я поехала в Джуитт? — спросила Нелл Прист.

— Ничего не попишешь. Я вынужден остаться здесь. Если хотите, можете сами позвонить Маршаллу. Опросите потерпевшего, заявившего о краже, осмотрите дом и вызовите экспертов. — Тайлер кивнул в сторону полицейских, копошившихся возле трупа. — Может, они и сами справятся. Помните, что мы ищем. Следы в снегу, кровь, выброшенную одежду. И прошу вас, если вы обнаружите следы, оставайтесь на месте и обязательно свяжитесь со мной. Принципиальных возражений нет?

— Вы меня с кем-то путаете, Тайлер. Я не ваша подчиненная, — пояснила Нелл Прист. — Если я обнаружу следы, то обойдусь без вас и без ваших ценных указаний.

— Без меня вы, может, и обойдетесь, а вот без сопровождающего полицейского или детектива вы точно никуда не денетесь. Они должны идти за вами след в след. В противном случае любая найденная вами улика потеряет свою правовую ценность, и пиши пропало.

— Согласна, — замявшись, сказала Прист.

— Нам нужна каждая улика, какой бы ничтожной она не была. Если мы, конечно, хотим поймать убийцу.

— Согласна.

— Все-таки вас что-то мучает, — сказал Тайлер.

— Вы меня мучаете. Кто дал вам право командовать мною?

— Я сам себе отдал приказ, а мне приказало правительство.

Прист промолчала, но в ее глазах появился металлический блеск. Затем она посмотрела на замерзшее тело громилы, и снова какая-то пронзительная печаль нахлынула на нее.

— Нужно все сделать так, чтоб комар носа не подточил, — ораторствовал Тайлер. — Хватит с нас одного трупа.

Прист бессильно замотала головой, готовая вот-вот разрыдаться.

— Его тело перевезли в Париж. Я имею в виду не Францию, а штат Иллинойс, — Тайлер рассмеялся собственной шутке. — Пока труп не опознали, но это ненадолго. Сейчас он оттаивает в тамошнем морге. А потом его осмотрит местный патологоанатом.

— Что значит «не опознали, но это ненадолго»? — спросила Нелл Прист.

Они стояли на проселочной дороге за серым фермерским домом, расположенным в километре от крошечного городка Джуитта. Именно здесь, согласно сводкам, произошла кража со взломом. После телефонного разговора с патологоанатомом, который заявил, что не притронется к замороженному трупу, Тайлер присоединился к Прист. Он пил еле теплый кофе, купленный в раздаточном автомате на бензоколонке. Две патрульных полицейских машины, работая на холостом ходу, испускали в воздух клубы серого дыма. За рулем одной из них сидел какой-то полицейский, а во второй машине никого не было, но двигатель оставили работать вхолостую, чтобы не остыл салон.

Крошечный городок Джуитт находился в самом сердце сельскохозяйственной части Среднего Запада. Голые осиротевшие земли безропотно лежали в колючих рукавицах зимы.

— Нам достоверно известно, что «лесоруб» был курильщиком, в его кармане обнаружена пачка «Мальборо». Судя по татуировке на руке, он когда-то служил во флоте, и что самое интересное, при нем, по всей видимости, была пушка, так как пристежная кобура оказалась пустой. Девятимиллиметровый пистолет отсутствует. Местные гении долго ломали над этим голову и наконец пришли к выводу, что оружие украл убийца, — Тайлер попытался сымитировать манеру разговора провинциальных полицейских: «Никакой он был не райдер, тоже мне придумали», и продолжил своим обычным голосом. — Так кто же он тогда? И что он делал в грузовом вагоне, за что лишился жизни? — Он заговорщицки перешел на шепот, хотя вокруг никого не было. — У вас, вероятно, проходили сведения о полоумном маньяке, который шастает по вагонам с топором в руках? Не поэтому ли вас сюда прислали, мисс Прист?

— А почему его перевезли в Париж? — Прист резко сменила тему, явно не желая отвечать на подобные вопросы.

— Я настаивал, чтобы труп переправили в Шампань, но они ни в какую, не любят здесь нашего брата, — ерничал Тайлер. — Вот включат обогреватели, возьмет патологоанатом кочергу, поддомкратит труп пару раз, может быть, тогда мне удастся перевезти останки на родину божественного напитка.

Указав рукой на сельский дом, Нелл Прист заговорила деловым выхолощенным языком. Тайлер недоумевал: что случилось? Откуда вдруг такая сухость? Что у нее на уме? Наверное, она просто злится, что ей приходится плясать под его дудку.

— Я разговаривала с хозяйкой. Ее зовут Мэри Энн Гомм. Она уверена, что из дому пропали джинсы и еще, может быть, теплая фланелевая рубашка. Может, кое-какие консервы тоже пропали. Оконную раму они утеплили к зиме и чем-то замазали, какой-то мастикой. Муж заметил, что замазка сорвана. Я попросила экспертов внимательно изучить прачечную комнату. — И после паузы добавила: — Вам не следует злиться на меня из-за этих следов на снегу. Это не я, а муж хозяйки первым решил пройти по следам. Я заблаговременно поставила вас в известность, как и было между нами оговорено.

— Ну и?

— Потом вы мне сказали, чтобы я пошла сама, не стала дожидаться полицию штата.

— И что дальше?

— Затем я обнаружила свежий след от костра. В самой чаще леса кто-то выкопал костровую яму. Судя по золе, сжигали одежду. Во всяком случае, какую-то ткань, но не бумагу или дерево. Это место находится к югу отсюда, в сторону речушки Мадди Крик. Муж хозяйки позвонил шерифу, а тот позвонил в полицию штата.

— «Лесоруба» нашли возле железной дороги, идущей с востока на запад, — заметил Тайлер.

— Верно.

— А мы находимся к западу от нее. Следовательно, одежду украл не «лесоруб».

— Согласна.

— Меня уже начинает злить этот парень. Тайком проникнуть в чужой дом, потом сжечь улики, он явно не робкого десятка. Ясный ум плюс стальные нервы — гремучая смесь.

— У Мэри Энн Гомм двое детей. То, что в ее доме побывал кто-то чужой, сильно ее потрясло.

— А у вас есть дети? — спросил Тайлер.

— Это вас не касается, — резко ответила Прист, но, спохватившись, решила сменить гнев на милость. — Нет, у меня детей нет, а у вас?

— У меня тоже нет детей. Я даже не женат.

— Я тоже не замужем.

— Итак, чего мы ждем? — двусмысленно спросил Тайлер. — Какие будут наши действия?

— Вон кого мы ждем, — Прист махнула рукой в сторону подъехавших машин.

Четыре собаки-ищейки прибыли в минифургоне, в среднем ряду которого было детское сиденье. Из машины вышел какой-то человек с окладистой бородой, это был местный ветеринар по фамилии Экер. Экер был одет в стеганую куртку на гусином пуху, на ногах — широкие резиновые галоши на войлочной подкладке. Это были его собаки. Экер несколько минут о чем-то разговаривал с полицейскими, всех из которых знал по именам. Затем один из них окликнул Тайлера, и начался гон. Собаки залились лаем и бросились вперед.

— Мы с вами уже столько гуляем по снегу, что даже странно, как нас еще не приняли за снеговиков, — Тайлер попытался развеселить Нелл, но она по-прежнему оставалась хмурой. — Какого цвета, вы говорите, была теплая рубашка? — В голосе Тайлера вновь послышались серьезные нотки.

— Если хозяева не ошибаются, то розовая с серым. Муж хозяйки пару дней назад носил ее, а теперь они не могут ее найти.

Тайлер резко открыл сотовый телефон. Батарейки уже почти сели.

— Если еще, не дай Бог, и телефон накроется, — сказал Тайлер, — то это конец. Без него я, как без рук.

— Конец уже давно наступил, Тайлер, — резко заметила Прист. — Вы что, всерьез полагаете, что эти горе-следопыты найдут убийцу? Не смешите меня. Он уже давно исчез.

— Я знаю, — ответил Тайлер. — Перевес на его стороне. — Идя за Экером и его сворой собак, Тайлер стал на ходу набирать номер телефона. — Но если убийца оставляет следы, то только ленивый не обратит на них внимания.

Тайлер и Прист упорно продвигались вперед, замыкая колонну. Первозданность следов преступника была частично нарушена: муж хозяйки уже успел и сам наследить. Слава Богу, что ему хватило ума не затоптать следы убийцы на обратном пути. Чтобы максимально сохранить целостность возможных улик, вся поисковая партия держалась от «ножек» подальше.

— Судя по расстоянию между шагами и по их размаху, — сказала Нелл Прист, указав на следы, — убийца бежал, а не шел вразвалочку. Он понимал, что мы рано или поздно сядем ему на хвост. Так что вы правы: он головастый парень.

Тайлер наконец дозвонился, из трубки послышалось чье-то «алло», и он попросил соединить его с начальником полиции Маршаллом. Когда Маршалл взял трубку, Тайлер еще раз представился и перешел к делу.

— Подозреваемый одет в джинсы и фланелевую рубашку-шотландку. Нам понадобятся любые видеозаписи камер слежения, — сказал Тайлер. — Записи видеокамер, установленных в ночных магазинах, гастрономах, универсамах, на железнодорожных и автовокзалах, в аэропортах, пунктах проката машин, банках и особенно банкоматах. Я понимаю, что многого прошу, может быть, даже очень многого. Но если наш парень разбрасывает крошки, то было бы глупо их не поднять. Улики не выбирают, — Тайлер замолчал, слушая ответ Маршалла. — Да, я знаю. Да, я понимаю… я согласен, что это огромная куча звонков. Может, к этому стоить подключить молодежь, стажеров каких-нибудь. Пусть они всех обзванивают. Единственное, что важно учесть, это то, что запись в скрытых видеокамерах слежения чаще всего идет по циклу, то есть происходит перезапись, и пленку гоняют по кругу. Наша задача — успеть получить пленки до того, как их погонят по второму разу. — Тайлер выслушал начальника полиции, поблагодарил его и закрыл телефон.

— А вы молодец. Ловко работаете, — сказала Прист. — Кого хочешь из-под земли достанете. Признайтесь, вам поэтому поручили вести это расследование?

— Вы, вроде, сказали, что просто замерзли, — процитировал ее Тайлер.

— Я вижу, что вы действительно уверены в поимке убийцы. Вы бы не стали месить этот снег ради удовольствия.

— Если он еще не умер, если он еще не истек кровью, то мы его обязательно поймаем. Можете не сомневаться. У нас есть вагон, мы видели труп. Что касается улик, то их более чем достаточно. Знаете, что мне не дает покоя? — риторически спросил Тайлер. — Убийца знает, что он рано или поздно попадет к нам в сети, он знает это наверняка. Любой убийца чувствует, что придет тот день, когда его возьмут за жабры. Не верите, спросите у Теда Кашинского.[2] Для меня остается загадкой, что творится у него в голове. Не каждому под силу испытывать такое давление и при этом не терять присутствия духа. Поэтому больше всего мне бы хотелось узнать, что он выкинет на этот раз.

В этот момент взахлеб залаяли собаки. Они нашли костровую яму.

Проснувшись, Альварес почувствовал возбуждение. Сначала он подумал, что это лишь сон, но потом понял, что желание вызвано женским теплом Джиллиан. Он нащупал ее тело под одеялом, обхватил руками и потянул на себя. Опыт предыдущей ночи показал, что Джиллиан относится к тем, кто ведет за собой, кто задает темп, кто дирижирует во время страсти. При этом мужчинам отводится скромная роль ведомого, партнер должен идти за нею, как слепой идет за поводырем. Альваресу нравился такой тип женщин. «Может, это все-таки сон?» — подумал он.

— Доброе утро, — сказала Джиллиан охрипшим от сигарет голосом.

Альварес появился в клубе в два часа ночи, как они и договаривались. Джиллиан было не узнать, перед ним стояла уже не та официантка строгих правил, которую он встретил в ресторане. Перед ним была совершенно другая Джиллиан, и Альварес решил, что ее, вероятно, расслабил алкоголь или пара таблеток. Всю ночь напролет Джиллиан протанцевала вместе с подружкой, они кружились у него на глазах, и Альварес заметил, что Джиллиан смотрит на него с неприкрытым интересом, в то же время в ее взгляде, в ее движениях не было ни развязности, ни вульгарной доступности. Альвареса манила брызжущая энергия Джиллиан, увлекал ее плотский азарт. Что касается Джиллиан, то, возможно, в ней вспыхнула прежняя страсть, не разделенная десять лет назад, или проснулось желание подчеркнуть свой возраст, свою зрелость. Как бы там ни было, ее физическое влечение к нему было очевидным. Когда они приехали к ней домой, Джиллиан самозабвенно набросилась на него, и отдалась без оглядки.

Такова молодость. Альварес вспомнил, что в молодости он и Хуанита не торопили время плотских утех, несмотря на взаимное влечение. Они познакомились на фестивале Синко де Майо,[3] когда им обоим было по двадцать три года. Несмотря на выпитое пиво и распалившие танцы, он не посмел поцеловать ее при первом же свидании. Он понимал, что встретил особую девушку, своего рода жемчужину, и не хотел отпугнуть ее преждевременно сорванным поцелуем, как это не раз с ним случалось. После этой суматошной встречи их знакомство не оборвалось: порой они встречались на семейном ужине в доме ее тетушки, порой ходили в кино или сидели в кафе, лишь изредка позволяя себе невинные шалости на переднем сиденье машины или на пороге ее квартиры, в которой, кроме нее, жили еще три медсестры. Из длинной вереницы познанных Альваресом женщин Хуанита была единственной, кто держал его на коротком поводке: она была ревностной католичкой и не хотела торопить события. Хуанита была единственной, кому он рассказал о смерти своих родителей. Он рассказал ей о том, что его мать спилась, а никудышный отец пропал без вести, рассказал о том, что у него есть младший брат Мигель, который родился с алкогольным синдромом плода, и что теперь он Мигелю и за отца, и за мать. Будучи медсестрой, Хуанита попросила Альвареса показать ей Мигеля, а после этого посоветовала ему забрать младшего брата из государственной психиатрической лечебницы. Она завалила письмами и справками различные инстанции с просьбой оказать Мигелю материальную поддержку и добилась своего: когда Мигелю исполнилось восемнадцать лет, его приняли на содержание в частную клинику. Они почувствовали себя сформировавшейся семьей задолго до того, как впервые познали друг друга. Уже тогда Альварес решил, что другой женщины, кроме Хуаниты, у него никогда не будет, и он мысленно присягнул хранить свою верность до самой смерти.

Но жизнь все переиграла, изменились и обстоятельства. Компания «Нозерн Юнион» перевернула всю его жизнь. Какие-то доли секунд, несработавший шлагбаум, мчащийся поезд… Бесконечная цепочка чиновничьей лжи…

Альварес очнулся, ему удалось выпрыгнуть из плена воспоминаний. Нужно жить сегодняшним днем, подумал он. Джиллиан стала первой женщиной Альвареса после гибели его семьи, и эта связь принесла ему радость и долгожданное забытье.

Через полтора часа они уже сидели в кафе «Звезда» на Бликер-стрит. Альварес выбрал это кафе потому, что оно близко находилось от станции метро на Лексингтон-авеню. Они шли рядом по улице, он катил свой велосипед, а вокруг них сновал оживленный люд восьмимиллионного города. То, что он идет по улице с женщиной, казалось ему невероятно естественным, хотя после бурной и бессонной ночи он уже не мог с точностью сказать, что естественно, а что нет. Он шел рядом с женщиной словно в сюрреалистическом сне, шел с женщиной, чью фамилию он знал только благодаря тому, что десять лет назад был знаком с ее братом. Джиллиан Барстоу. Джиллиан не задавала ему никаких вопросов и не спрашивала о его жизни. Даже мысль позавтракать в кафе принадлежала ему, а не ей.

Альварес заказал себе яичницу по-мексикански, но сыр оказался настолько пресным и безвкусным, что, если бы не острый соус «табаско», то он вряд ли бы ее проглотил. Тетя Хуаниты готовила яичницу-болтунью с чесноком, кусочками курицы, свежими помидорами и огненными кубиками перца халапено. Вот это была яичница! Она обжигала рот, сводила огнем нёбо и раскаленным шаром проникала в желудок, наполняя вас неимоверным блаженством.

— А чем вы занимаетесь?

Прежде чем ответить на вопрос Джиллиан, Альварес задумался.

— Деструкцией,[4] — ответил он, не понимая, зачем это сказал. Обычно на этот вопрос он отвечал, что занимается торговлей, после чего у собеседника пропадала охота углубляться в его профессиональный мир. Альварес решил пояснить: — Я на вольных хлебах. Занимаюсь в основном кинопроизводством. В Нью-Йорке снимают кучу развлекательных программ. Сейчас я работаю над одним фильмом, съемки которого идут на Среднем Западе.

— А кто в нем играет? Есть знаменитые актеры?

— Конечно. Но мы дали подписку о неразглашении. Ты не поверишь, но некоторые режиссеры суеверны до безумия. — Он хотел, чтобы Джиллиан стала упрашивать его, «колоть на имена», но она молчала. — Хорошо, только строго между нами. В нем снимаются Антонио Бандерас и Гаррисон Форд.

— Не может быть!

— По сценарию все действие фильма происходит в поезде, на железной дороге. Только помни, что это секрет. — Он улыбнулся, переполненный гордостью за собственную находчивость.

Она крепко прижалась к его руке.

— Можно я так посижу? — спросила Джиллиан.

— Конечно.

Когда Альварес выбросил тело громилы из вагона, он перестал быть прежним человеком, это изменило всю его жизнь. Альварес понимал, что тот пришел за ним и хотел его убить, но эта кровь, эти рваные раны на лице верзилы, эта хлещущая алая жидкость не покидали его, возвращались вновь и вновь. Он понимал, что вынужден был защищать себя, и в то же время понимал, что он покалечил человека, возможно, даже убил его!

Но корни лжи настолько стары, настолько глубоко уходят в землю, что их уже ничем не выкорчевать. Никуда не денешься, он уже не в силах прекратить этот маскарад, личина уже приросла к лицу, остается только быть тем, кого со временем он стал ненавидеть.

— А что это за женщина, которая была в ресторане? — спросила Джиллиан.

— Я тебе уже говорил, она моя должница.

— А что она вам должна? Деньги?

— Нет, скорее, одну маленькую услугу. Давай лучше не будем об этом.

Альварес чувствовал жуткую усталость: после сегодняшней ночи с Джиллиан и событий предыдущей ночи он был как выжатый лимон.

— Мы можем больше не встретиться, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Джиллиан. — Нас ничего не связывает, меня это вполне устраивает, — она улыбнулась в доказательство своих слов. — Но я почему-то чувствую, что вы еще вернетесь.

— Может быть.

Ей понравился его ответ, он вселял надежду.

— И, может быть, тогда я услышу правду о том, чем вы действительно занимаетесь, — она проговорила это на одном дыхании. — Дело в том, что Гаррисон Форд сейчас на съемках в Канаде.

Они закончили завтрак в полном молчании. Альварес понял, что нашел свою половинку.

Окоченевший труп, забрызганный кровью, вызвал небывалый переполох в полицейском департаменте южного Иллинойса и распалил хищную истерию в прессе и на телевидении. Сотни, если не тысячи людей, живущих вдоль Среднезападной железнодорожной линии, были охвачены паникой, все с ужасом ждали «второго пришествия» вагонного маньяка. Когда к делу подключились агенты ФБР из Шампани, то в воздухе запахло жареным.

Пока Нелл Прист ходила на бесконечные брифинги ФБР, представляя интересы своей компании, Тайлер успел съездить в Чарльстон, штат Иллинойс. Он приехал в университет Восточного Иллинойса, на отделение криминологии, куда поступали различные видеозаписи, зафиксированные на видеокамеру. К этому времени уже более двух десятков магазинов розничной продажи предоставили свои материалы. Пока о существовании этих пленок никто не догадывался, ни ФБР, ни прочие инстанции, с трепетом охраняющие свою сферу юрисдикции. Тайлера это очень даже устраивало.

— Мы получили уже в общей сложности двадцать две пленки, — сказал седобородый профессор Тед Маккаффери, глядя на Тайлера сквозь очки-половинки. На обтрепанном вороте рубашки профессора не хватало одной пуговицы. Эти видеозаписи, пояснил он, стекались изо всех общественных мест, находящихся в радиусе пятидесяти километров от фермерского дома, в котором были украдены вещи. — Такое же количество кассет мы ожидаем получить из банков и банкоматов. Кроме того, мы задействовали наших студентов, по два человека на одну кассету. Все-таки одна голова хорошо, а две лучше.

— Убийца был одет во фланелевую рубашку…

— И в голубые джинсы, — осведомленно заключил профессор. — Я бы не стал беспокоить Дона Маршалла, не будь я уверен на все сто процентов. Я ведь все-таки двадцать четыре года проработал в полиции штата, — добавил он с гордостью. — А потом я вышел на пенсию, и меня пригласили преподавать в университете. У меня, знаете ли, два образования, а специалистов по криминологии и судебной медицине у нас раз два и обчелся, — прихвастнул Маккаффери. — Никогда не думал, что стану преподавателем, и вот вам, пожалуйста.

В просторной лаборатории по изучению аудио- и видеоматериалов стоял крепкий запах дезинфицирующих средств. За гудящими видеомагнитофонами и мониторами сидели студенты, проматывая вперед зернистые черно-белые изображения. Тайлер отчетливо понимал, что шансы найти человека в шотландке и джинсах у них невелики.

— Пойдемте, я покажу вам кое-что любопытное, — сказал Маккаффери, указывая на дальний монитор. Глядя на стоп-кадр, Тайлер увидел какого-то человека, стоящего возле билетных касс. Его лицо было полностью скрыто тенью. На нем были рубашка в крупную клетку, синие джинсы и рабочие ботинки. Тайлер, затаив дыхание, подошел ближе к монитору.

Это он! Тайлер был уверен, что смотрит на убийцу.

— Мне нужен ваш самолет, — кричал в трубку Тайлер. Батарейки мобильного телефона сели час назад, и поэтому он звонил Нелл Прист из платного автомата. Полистав «желтые страницы», Тайлер нашел адрес какого-то салона радиоэлектроники на отшибе города. На обратном пути он думал заехать туда, чтобы купить специальное зарядное устройство для сотового телефона.

— Что это значит «мне нужен ваш самолет»?

— Я вам сейчас все объясню. Из Эффингема пришла видеозапись какого-то человека в клетчатой куртке, джинсах и рабочих ботинках. Он неряшливого вида, худощав и ему лет за тридцать. Правда, лицо очень плохо видно. Конечно, это может быть кто угодно, даже наш подозреваемый. Поэтому о каких бы то ни было выводах говорить сейчас не приходится. Но дело в том, что он подкатил джинсы, видать, они ему великоваты. Так что, это могут быть ворованные джинсы.

— А где этот Эффингем?

— В двенадцати километрах от Джуитта. Мы его как-то проезжали. Я вот что думаю: а вдруг он не стал ловить попутку, угонять машину или снегоход, а просто отправился дальше пешком. Что тогда? Ну да ладно. В общем, у нас есть видеокадры из Макдональдса при автовокзале. На кассете есть тайм-код. В этой забегаловке он купил двойной гамбургер и вышел на автобусную остановку прямо под глазок нашей камеры. С этой остановки автобусы идут на Чикаго.

— И что дальше?

— Мы запросили чикагский автовокзал, и нам пообещали предоставить тамошние видеозаписи. Они уже просматривают свои кассеты, которые подпадают под время прибытия автобуса из Эффингема. Так что, нас уже ждут в Чикаго. А это, между прочим, четыре часа езды на машине! На вашем самолете куда быстрее, — Тайлер немного замялся. — Я понимаю, что это большая наглость с моей стороны.

— А в ФБР уже знают об этом? — взволнованно спросила она.

— Я бы вам по пустякам не звонил. У нас и так времени кот наплакал.

— Так вы рассказали об этих пленках ребятам из ФБР или нет?

— В данный момент я отрабатываю возможную версию. Когда у нас будут твердые доказательства, вот тогда мы и поделимся с ФБР. Так как насчет самолета, Нелл? Если нет, то я поеду на машине. С ветерком, так сказать.

— Вы получите самолет только при одном условии.

— Каком условии?

— При условии, что я полечу с вами.

— Я не против, только за.

— Назовите мне ближайший от вас аэропорт. Я свяжусь с экипажем в Сент-Луисе.

Сотрудники службы безопасности чикагского автовокзала оказались на удивление толковыми и отзывчивыми. Если на Тайлера, агента федеральной службы, полицейские смотрели искоса, то штатские ребята смотрели на него как на Бога. Самолет, в котором летели Нелл Прист и Тайлер, совершил посадку в аэропорту Мидуэй, где их уже поджидал черный лимузин, за что отдельное спасибо компании «Нозерн Юнион». В машине Тайлер стал показывать Прист копии фотоснимков подозреваемого, сделанных на основе видеозаписи из «Макдональдса». Кроме того, он показал еще три фотографии, на которых были запечатлены люди, чья одежда совпадала с описанием убийцы: один снимок из ночного магазина, второй тоже из ночного магазина, и, наконец, последний снимок был из оружейной лавки города Маршалл. На первых двух снимках были зафиксированы люди, что-то покупающие по кредитной карточке. Тайлер понимал, что убийца был не настолько глуп, чтобы так просто засветить себя и свою карточку. Вот эти снимки, думал он, как раз не жалко отправить в ФБР для дальнейшего расследования. Бросим им косточку. Что касается парня в клетчатой куртке из оружейной лавки, то он, во-первых, был огромного роста, а, во-вторых, не соответствовал тому образу убийцы, который мысленно составил Тайлер.

— Нужно отправить этот снимок из Макдональдса нашей знакомой Мэри Энн Гомм, — сказала Нелл. — Может, она опознает куртку своего мужа.

— Это уже лишнее. Маккаффери отправил по факсу этот снимок начальнику полиции штата, а тот уже распорядился выслать машину для опознания.

— Раз уже они едут на место, то, может, им стоит отправить остальные снимки. У них ведь не все есть.

— Будет сделано, — сказал Тайлер, затем взял уже зарядившийся в машине сотовый телефон и позвонил Маккаффери, которому все подробно объяснил.

— Что нового стало известно о найденном трупе? — осторожно спросила Нелл Прист, когда Тайлер закончил разговор с профессором. Интонация вопроса несколько насторожила Тайлера.

— Труп медленно разморозили, чтобы не повредить ткани, потом сняли пальчики и теперь гоняют их по всевозможным базам данных. Среди преступников его отпечатки не значатся.

— Что значит: «по всевозможным базам данных»? — несколько раздраженно спросила Прист.

— Это значит, что их сверяют с отпечатками правительственных служащих, военных служащих, служащих штата. Проверяют все штаты к востоку от Миссиссиппи. То есть любым способом пытаются установить его личность, — пояснил Тайлер. — Если у него было зарегистрированное оружие, то в каком-нибудь штате должны быть соответствующие данные.

Нелл Прист жутко побледнела. Тайлер никогда не видел до этого побледневшего чернокожего. Он видел, как его цветные коллеги из полицейского управления Нью-Йорка заливаются румянцем, даже краснеют, но никогда не видел, чтобы они бледнели. Только сейчас Тайлер осознал, что он уже не замечает цвета ее кожи. До этого все было по-другому: он постоянно следил за своей речью и за своим поведением, опасаясь совершить бестактность. Но за какие-то сутки все изменилось, этническая принадлежность утратила для него всякий смысл. Сейчас, глядя на побледневшую Нелл, Тайлер снова вспомнил о цвете ее кожи и стыдливо сконфузился.

— Что вы на меня так смотрите? — обиженно спросила она.

— Вы что-то не договариваете, что-то скрываете от меня, — сказал Тайлер. — После того как нашли труп, вы стали совершенно другой. Что случилось?

— Не говорите ерунды, — резко ответила Прист, но все же ответ ее прозвучал как-то неуверенно, и она отвела взгляд.

Ее слова обидели Тайлера, и он понял, что для него Нелл Прист уже не посторонний человек. Может быть, даже совсем не посторонний.

— А что я такого сказал? — спросил он.

— Послушайте, Тайлер. Мне бы хотелось, чтобы вы знали, — шепотом сказала она.

— Я слушаю вас. Говорите, — Тайлер не смог скрыть своего беспокойства, и голос его предательски дрогнул.

Лимузин подъехал к обочине и резко затормозил. У Тайлера внезапно засосало под ложечкой. Прист, не обращая на него никакого внимания, поблагодарила водителя и открыла дверь.

— Приехали, — сказала она и торопливо устремилась к зданию автовокзала, долой от Тайлера, долой от его пытливых глаз.

— Что вы мне там шептали? О чем я должен знать? — допытывался Тайлер. Они быстрым шагом вошли в здание автовокзала.

— Не сейчас, — вкрадчивым голосом ответила Прист. Тайлер почувствовал, что за этой вкрадчивостью, за этим интимным шепотом кроется желание пресечь дальнейшие расспросы.

— Тайлер? — окликнул его чей-то громкий бас, прокатившийся эхом под сводами огромного здания вокзала.

— Хватит говорить загадками. Ну же? — наседал Тайлер.

— Перестаньте ломать комедию, на вас люди смотрят.

Тайлер был взбешен. Это кто еще ломает комедию?

Могучий бас, от которого содрогнулись стены вокзала, принадлежал охраннику в штатском. Это был здоровый круглолицый детина, когда-то, вероятно, игравший в профессиональный хоккей. Когда-то, в данном случае, означает очень давно. Уже успевшие поседеть волосы были подстрижены ежиком, а пористые щеки усеяны старыми оспинками. Судя по прикусу и подозрительной белизне зубов, он носил вставную челюсть. Они отошли к питьевому фонтанчику, неподалеку от мужской уборной. Тайлеру хотелось поговорить с ним где-нибудь наедине, а не в этой толчее, но то, что его не пригласили в кабинет, он расценил как хороший знак. Значит, его вызвали по делу, а не языком почесать.

— У нас одиннадцать видеокамер, — торопливо затараторил охранник, даже не представившись. — Аппараты хоть и старенькие, но надежные, — сказал он и принялся раздавать фотокопии снимков, словно крупье, сдающий необъятные карты. — Вот здесь мы видим, как он выходит из автобуса. Вот здесь он достает матерчатый рюкзак из камеры хранения. Вот он идет в мужской туалет. Здесь мы его потеряли, но дальше он появится снова. Вот смотрите. Кожаная куртка… В общем, оделся как фраер.

— Это один и тот же человек? — спросила Нелл Прист.

Фотографии были самого паршивого качества, но при мысли о том, что на видео качество изображения будет получше, сердце Тайлера учащенно забилось.

— Может быть, удастся лучше разглядеть его на кассете? — спросил он.

— Вряд ли. Видеокамеры у нас столетние, головки затертые, пленки вообще не менялись. Мы ведь не кино снимаем.

Если это был один и тот же человек, то он явно намочил волосы, причесался, переоделся и вышел совсем другим.

— На этих фотографиях он более симпатичный, — пробормотал Тайлер, понимая, что теперь уже совершенно не имеет значения, опознает Мэри Энн Гомм куртку своего мужа или нет. Это наверняка он, сомнений быть не может. Кто еще, как не этот замухрышка в краденых шмотках, зашел бы в мужской туалет, чтобы через несколько минут выйти при полном параде. Тайлера охватил легкий приступ эйфории. Но он понимал, что любая эйфория соблазнительна своей однозначностью, поэтому держал ухо востро. А вдруг это вообще не убийца, и все это лишь роковое совпадение?

— А где его рюкзак? Получается, что рюкзак он отдал подельнику. Значит, нужно искать рюкзак, а не убийцу.

— Погодите, — перебила Прист и, плотно прижавшись к Тайлеру, указала пальцем на ботинки подозреваемого. Мужчина никогда бы не обратил внимания на обувь, подумал Тайлер. Прист похлопала его по карману, словно намекая на что-то. Тайлер моментально сообразил, чего от него хотят, и вытащил сложенную пополам фотокопию снимка человека из «Макдональдса».

— Ботинки одни и те же, что здесь, что там. Это он, — тихо сказал Тайлер. Вот чего-чего, а ботинок он бы никогда не заметил.

— Еще бы, не он! — категорично воскликнула Прист. — И там, и там одинаковые ботинки.

— Убийца полностью переоделся, но обувь осталась прежней, — сказал Тайлер и, повернувшись к Прист, добавил: — А вы молодец, Нелл.

— Спасибо, — ответила она и покраснела.

— Кроме снимков, нам также понадобятся записи, — сказал Тайлер, обращаясь к огромному охраннику.

— Все уже готово.

— Итак, он в «городе ветров»,[5] — заключил Тайлер.

— Если позволите, одно дополнение, — робко попросил охранник.

— Пожалуйста.

Охранник передал Тайлеру еще четыре фотографии, на которых не было видно ни лица убийцы, ни его сообщника, и указал на задний карман брюк. Из всей пачки фотографий это был единственный снимок, на котором крупным планом был зафиксирован зад убийцы.

— Вот он, в кармане, — с чувством произнес охранник, словно говорил о чем-то возвышенном.

Тайлер и Прист принялись изучать загадочный карман.

— Что это, блокнот? — спросила она.

— А может, это какое-то расписание? — предположил Тайлер.

Охранник подождал, пока они выскажут свои версии, и когда вариантов больше не последовало, басовито произнес:

— Это билет на самолет. Вот, что у него в кармане.

Тайлер и Нелл Прист бросились к выходу, где их ждал лимузин, и на этот раз Тайлер не отставал.

— Вы в какой аэропорт? В Мидуэй или О'Хейр? — спросил Тайлер.

— Смотрите сами.

— Тогда я поеду в О'Хейр, — сказал он, глянув на вереницу такси.

— Это ведь международный аэропорт, не забывайте. Там за целый месяц не пересмотришь всего, что снято за день.

— Риск — благородное дело.

— Кожаная куртка и голубые джинсы — это что, по-вашему, приметы? Проще иголку найти в стоге сена.

— А чем вам не нравятся кожаная куртка и голубые джинсы? Отличные приметы. Кроме того, мы знаем, что убийца отправился в аэропорт на автобусе, и если по дороге он не переоделся, то мы его найдем. Пускай на это уйдет два часа, но мы его найдем.

— Как, по вашему, стоит посвящать в это «фебов»? — спросила она, имея в виду агентов ФБР.

В этот момент зазвонил перезаряженный телефон Тайлера. Он не успел сказать «алло», как на другом конце провода уже заговорили. Тайлер несколько секунд слушал говорящего, а потом замер как вкопанный.

— Еще раз повторите.

Жесткие недоверчивые глаза Тайлера впились в Нелл Прист. Судя по ее затравленному выражению лица, она знала, о чем идет разговор. Тайлер медленно опустил телефон в карман.

— Зачем вы скрывали от меня? — наконец спросил он. В его глазах плясали огоньки ярости, лицо свело судорогой.

— Я хотела вам рассказать… — тихо, чуть ли не всхлипывая, прошептала Прист. Нижняя губа заметно дрожала. — Но я не могла, приказ есть приказ…

— Вы ведь с самого начала знали, что найденный нами труп — это сотрудник службы безопасности компании «Нозерн Юнион». Знали ведь, признайтесь?

Альварес стоял в вестибюле огромного небоскреба на Парк-авеню и делал вид, что читает журнал «Пипл». Он окидывал беглым взглядом всех, кто выходил из лифтов, расположенных в одном лифтовом холле и ведущих на двадцатые этажи. Альварес знал, что офисы компании «Нозерн Юнион» занимают десять этажей небоскреба, начиная с двадцатого. Поэтому любой человек, выходящий из кабинки лифта с цифрами 20–30, был потенциально служащим этой компании. Он искал нужный взгляд, нужное лицо и нужную мишень. Альварес уже бывал в этом здании, и притом не раз. Он надеялся, что это его последний визит. Взрывчатку он уже достал, и подготовка к финалу была практически завершена. Оставалось только получить свежую информацию относительно сверхскоростного пассажирского экспресса. Для этого он и спланировал сегодняшнюю вылазку в логово врага. Если удастся добыть эти сведения, то шансы на успех операции значительно возрастут.

Четыре предыдущих раза Альварес проникал в офисы «Нозерн Юнион» с помощью поддельного пропуска сотрудника компании. В декабре он еще ни разу не проходил по этому пропуску, а поскольку декабрь только начался, то Альварес справедливо полагал, что компьютер службы безопасности сможет легко обнаружить его предыдущие ноябрьские визиты. Альварес не хотел лишний раз искушать судьбу и решил сделать себе новый пропуск. С этой целью он вышел на охоту и стал выискивать подходящую жертву.

Альварес не мог избавиться от мыслей о Джиллиан. В кармане лежал номер ее телефона, записанный на тетрадном листке. Если ему понадобится помощь, он ей позвонит. А пока Джиллиан и все остальное отходят на задний план.

Есть только день сегодняшний, считал Альварес. Будучи человеком последовательным, планирующим все до мелочей, он, тем не менее, мог пожертвовать жесткой схемой ради настоящего момента. Он редко знал, что будет через час. «Все временное постоянно», — гласила его личная мантра. Он не надрывал себе душу вечными вопросами, не предавался бесплодной тоске. Его всецело занимало другое: как поставить на колени компанию «Нозерн Юнион».

В данный момент перед ним стояла задача раздобыть новый пропуск. Для этого ему нужен человек желательно одного с ним возраста. Альварес отдавал себе полный отчет в том, что всякий раз, проникая во вражеский стан, он подвергает себя неоправданному риску, но, по иронии судьбы, компания «Нозерн Юнион» оказалась заложницей собственного доверия сверхсовременным защищенным пропускам. В рюкзаке Альвареса лежало множество различных устройств, в частности устройство для считывания информации с кредитных карточек, которое было подключено к ноутбуку. Это устройство было рассчитано для использования на открытых торговых площадках, и, чтобы компьютер мог считать всю цифровую информацию с магнитной полосы кредитной карточки, достаточно было один раз провести ею по приемнику. Альварес по образованию был программистом. Одиннадцать лет он преподавал основы программирования в школе. «Если бы я не стал учителем, то стал бы хакером и закончил свои дни в тюрьме» — в шутку говорил Альварес. С помощью этого щелевого устройства для считывания с кредитных карточек можно было переписать дискретную информацию обратно на магнитную полосу и таким образом получить дубликат любой магнитно-закодированной карточки. Краденый пропуск Альваресу был ни к чему, потому что его владелец мгновенно заявил бы об этом и пропуск признали бы недействительным. А вот дубликат пропуска — это совсем другое дело, он открывает бесконечный доступ в офис компании, правда, здесь есть одно «но»: важно, чтобы владелец настоящего пропуска и владелец его дубликата не оказались одновременно внутри здания. Если такая накладка произойдет, то сервер службы безопасности обнаружит дубль и поднимет тревогу.

Наконец Альварес нашел свою жертву. Судя по внешнему виду, — либо бухгалтер, либо инженер: серый невзрачный костюм, туфли на резиновой подошве, громоздкие пластмассовые очки, дешевый кожаный портфель. Долговязый, темноволосый, темнобровый, с жиденькой бородкой и почти полным отсутствием мускулатуры.

Женщины чаще всего носили пластиковые пропуска в косметичке или в скрытом внутреннем кармане, а большинство мужчин — либо на шнурке, либо на цепочке для ключей. С помощью этого пропуска служащие компании могли не только войти в здание небоскреба или из него выйти, но и открывать им двери на разных этажах. Альварес остановил свой выбор на этом очкарике, потому что тот, пройдя через турникет, беспечно сунул свой пропуск в задний карман брюк. А вытащить его из кармана — это уже дело техники.

Теперь дальнейшие действия Альвареса будут зависеть от того, какой вид транспорта выберет этот рассеянный инженер: либо он возьмет такси, либо поедет в автобусе или метро, либо пойдет пешком. Альварес закинул рюкзак на плечо и пошел за ним следом, соблюдая надежную дистанцию и сливаясь с нескончаемым потоком пешеходов. Альварес снял с цепи свой велосипед, но не стал на нем ехать, а покатил рядом, все свое внимание сосредоточив на идущем впереди человеке: он понимал, что в таком море людей очень легко потерять его из виду. Инженер перешел дорогу на зеленый свет и взял курс на вокзал Гранд-Сентрал. Он был не одинок, в этом направлении двигались тысячи людей.

Альварес снова посадил велосипед на цепь и отправился дальше.

Случай в вагоне не выходил у него из головы, этот кошмар будет трудно забыть. У руля службы безопасности компании «Нозерн Юнион» стоял бывший бостонский полицейский Кит О’Мейли. Это был хитрый изворотливый бульдог, такому палец в рот не клади. О’Мейли хотел подкупить адвоката Альвареса, чтобы он пошел на мировую и забрал судебный иск от имени его семьи, но тот отказался, и тогда дело приняло дурной оборот: О’Мейли убил адвоката Андерсена и во всем обвинил Альвареса. Альваресу ничего другого не оставалось, как пуститься в бега. О’Мейли проявил свою хитрость и на сей раз, когда прикрепил своего агента к железнодорожной ветке города Терре-Хот. Интересно, сколько своих людей он бросил на его поимку. Десять? Сто? А сколько их в Нью-Йорке? За соседним углом?

Маршрут инженера несколько удивил Альвареса. Он думал, что тот пойдет по 42-й улице, но он прошел мимо нее и направился к входу в Гранд-Сентрал, а оттуда к отелю «Хайет». Альварес глазам своим не поверил: какой-то занюханный инженер направился в отель, где любая выпивка стоит больше, чем получает средний служащий. Холл этой шикарной гостиницы был облицован белым мрамором, на стенах гнездились медные светильники. В дальнем конце холла виднелся регистрационный стол, а справа находился шумный бар, который уже сейчас ходил ходуном. Чтобы раздобыть предыдущий пропуск, Альваресу пришлось совершить нелегальный взлом, так что сегодняшний случай не представлял особого труда.

Альварес торопливо протиснулся сквозь толпу. Никто не обращал на него никакого внимания, в черной кожаной куртке и с черным рюкзаком он выглядел как обычный житель Нью-Йорка. Затем он нацелился на инженера, на полном ходу врезался ему в спину и сделал вид, что потерял равновесие. Неловко потянувшись к нему, он взялся за его плечо и сильно сжал его рукой — этого маневра оказалось достаточно, чтобы вынуть пропуск из заднего кармана брюк.

Извинившись перед инженером, Альварес тут же направился в мужской туалет и закрылся в кабинке. Кровь учащенно стучала в его висках. Уже через несколько минут информация с магнитной полосы пропуска была скачана в ноутбук. На пропуске была бледная фотография некоего Роберта Гроссмана. Альварес мигом собрал свои вещи, уложил в рюкзак все устройства и вернулся в бар. Гроссман сидел возле стойки, вращая в руках не то водку, не то джин, и, устремив взгляд в потолок, смотрел телевизор. На экране мелькали биржевые сводки с Уолл-стрит. Вот она, жизнь инженера: выпил водки, узнал котировки и домой.

У такого растяпы не только пропуск можно забрать.

Альварес подошел к стойке бара, возле которой кишмя кишел народ. Если человек не кричал, то его просто не слышали. Затем, наклонившись к Гроссману, Альварес бросил пропуск под стул и тут же крикнул бармену, чтобы тот передал коробок спичек, на что задерганный бармен лишь махнул рукой: дескать, если тебе нужны спички, можешь их и сам взять. Альварес направился к официантке, схватил ее за локоть и показал ей оброненный пропуск.

— У этого парня, кажется, что-то выпало из кармана, — сказал он. Официантка не сразу поняла, о ком идет речь, но потом сообразила и кивнула головой.

— Спасибо, что заметили, — сказала она.

— Не за что, — ответил добрый самаритянин.

Альварес зашел в компьютерный копировальный центр на 42-й улице и перевел полученную информацию на новый пропуск. Сидя на металлическом стуле возле окна, выходившего на оживленную улицу, он сначала создал цифровое графическое изображение, совпадавшее по формату с оригиналом, а затем скопировал его на диск. После чего перенес данные, хранившиеся на магнитной полосе пропуска Гроссмана, на пустую карточку. В копировальном центре ему отпечатали новый пропуск с фотографией Альвареса и фамилией Гроссмана. Это удовольствие обошлось ему в каких-то три доллара. Служащий копировального центра был типичный компьютерный клерк. Он с трудом говорил по-английски и, может быть, поэтому не задавал глупых вопросов.

В двадцать минут седьмого Альварес, зная, что Гроссман либо еще сидит в баре, либо уже ушел домой, снова проник в здание на Парк-авеню, щеголяя галстуком за четыре доллара. Он провел пропуском по детектору, и красный свет сменился зеленым. Охранник не обратил на него никакого внимания. Альварес, преисполненный уверенности, направился к лифтам, ведущим на двадцатые этажи, и выбрал 22-й этаж. Выйдя из кабинки лифта, он увидел огромный баннер, возвещавший вхождение компании «Нозерн Юнион» в новое тысячелетие:

Этот баннер был всего лишь проектом будущего рекламного штурма. Работы по созданию сверхскоростного экспресса были уже закончены, а через несколько дней должен был состояться испытательный пробег, который уже давно разрекламировали по телевидению и в печати.

Если ему удастся пустить под откос этот чудо-поезд, то ни рекламных щитов компании, ни самой компании уже больше не будет.

А ради этого стоило жить.

Куски головоломки образовали цельную картину, когда под правым крылом самолета компании «Юнайтед Эйрланз», рейс 670, появились огни Лонг-Айленда.

Поведение Прист изменилось в тот момент, когда они обнаружили мертвое тело. Поначалу Тайлер принял это за признак слабого желудка — лицо бедняги было изуродовано донельзя, все в ожогах, а после этого еще и замерзло. Теперь же он понял, что дело не в слабом желудке, а в том, что в убитом она узнала агента службы безопасности «Нозерн Юнион». Тайлер припомнил, как она показывала что-то бродягам в лагере. Он даже попытался выяснить у нее, что именно она им демонстрировала. Документы, ответила она. Теперь же у него возникло подозрение, что Прист показывала фотографию убитого агента. Значит, с самого начала она утаивала от него важную информацию. По всей видимости, «Нозерн Юнион» срочно направил ее в Сент-Луис, потому что они потеряли связь со своим агентом. Поступившая информация о бойне в вагоне совпадала с маршрутом агента. Предложенная версия о двойнике Железнодорожного Убийцы оказалась весьма убедительным и умным изобретением, так как она очень точно совпадала с миссией самого Тайлера. Он оставил Прист на автобусной остановке в Чикаго, не дослушав извинений, которые срывались с ее дрожащих губ; но равновесие к Тайлеру так и не вернулось, ярость по-прежнему бурлила в душе. Вне себя от эмоций, он прыгнул в такси и захлопнул дверцу перед носом Прист.

Просмотр видеопленок, заснятых камерами наблюдения, занял немало времени даже при том, что ему помогали полицейские службы безопасности аэропорта — пришлось почти четыре часа просидеть в кресле, пялясь на повторы, — однако в конце концов принес желаемый результат. Им действительно удалось увидеть, как подозреваемый, одетый в ту же самую кожаную куртку и рабочие ботинки, выходит из аэропортовского шаттла;[6] надвинутая на лоб бейсбольная кепка закрывала черты его лица. Камера за камерой, ориентируясь по точкам их расположения и отметке времени на пленке, сотрудники службы безопасности под руководством Тайлера отслеживали путь подозреваемого по огромному аэропорту. Выходя из поля зрения одной камеры, он оказывался в кадре другой. Камера за камерой, они наблюдали за его маршрутом. Работу усложняло то, что из-за плохой погоды в течение трех часов самолеты не выпускали на вылет, и в залах ожидания и у регистрационных ворот скопились толпы людей. Просматривая одну пленку за другой, Тайлер и его помощники следили за объектом. Когда же тот в конце концов сел на борт, направлявшийся в аэропорт Кеннеди, Тайлер заказал для себя билет на ближайший рейс, взлетавший в 8:45 вечера. Вызывая недовольство соседей, он на протяжении почти всего полета работал с авиателефоном. Полиция аэропорта Кеннеди получила список пассажиров рейса, которым улетел подозреваемый; теперь имена всех 273 пассажиров пропускали через базы данных Бюро расследований штата Иллинойс и ФБР. Одна фамилия оказалась в какой-то из баз данных, но выяснилось, что это женщина, арестованная пять лет назад за подделку чека. Ни одного мужчины из летевших этим рейсом в базах данных не было.

Реактивный самолет совершил посадку в 11:41. Голова Тайлера была ватной, язык пересох, грязная одежда раздражала, сила и энергия закончились, прелесть роскошной жизни за счет фирмы давно потеряла свою привлекательность. Бюро путешествий, обслуживавшее Национальное управление транспортной безопасности, забронировало для него номер в отеле «Эмпайр» в центре города, где он промаялся два часа без сна из-за шума автомобильного движения по Бродвею. Сознание того, что он попался на крючок заговора службы безопасности «Нозерн Юнион» — других слов для определения их действий он подобрать не мог, — привело Тайлера в недоверчивое, мрачное расположение духа. И еще эта Нелл Прист. Без сомнения, Лорену Рукеру, его новому боссу в НУТБ, уже наверняка сообщили о том, кем был погибший. Тайлер в результате выглядел полным идиотом. Внутри него все бурлило от негодования.

В половине восьмого следующего утра Тайлер застал Рукера дома, и они обсудили ход расследования.

— Нам приходится играть в догонялки, — заявил Рукер. — В «Нозерн Юнион» знают гораздо больше, чем известно нам.

— Не могу сказать, что меня такое положение дел очень радует.

— Совсем даже наоборот, Питер, вы добились намного большего, чем они, вы проследили за подозреваемым. Вы делаете свою работу, несмотря на них. Самая большая проблема для нас сейчас заключается в том, что мы не имеем права расследовать убийства; наша задача — всего лишь идентифицировать причины транспортных аварий.

О том же самом они говорили, когда Рукер принимал его на работу. Разумеется, Тайлер мог прикрыться тем, что работает на НУТБ, но кардинально это ситуации не меняло.

— В бюро не в восторге от того, что вы принимаете участие в расследовании. Они хотят, чтобы вас отстранили от дела.

— А вы-то сами чего хотите? — спросил Тайлер.

— Хочу, чтобы работа была выполнена как следует. Чтобы виновный оказался за решеткой. И трофеев, которыми вы могли бы похвастаться за отлично сделанную работу, — ответил Рукер. — Хотя… не много ли?

— Гарольд Уэллс работал на «Нозерн Юнион». Я точно знаю, что он в лагере бродяг упоминал о каком-то латиноамериканце. Спустя несколько часов он погиб. Разумеется, его мог убить кто угодно, но почему-то у меня складывается впечатление, что Уэллс не только разыскивал совершенно определенного человека, но и погиб от руки разыскиваемой личности. Хотелось бы знать, кто это был, и еще хотелось бы знать, каковы причины.

— Да. Согласен, — кивнул Рукер.

— Возможно, этот самый латиноамериканец действительно представляет угрозу для общественного транспорта, — предположил Тайлер, пытаясь подбросить боссу доводы, необходимые для того, чтобы не отстранять его от расследования.

— Я тоже склонен так считать, — согласился Рукер. — Но было бы лучше, если бы вы сначала поинтересовались у Гоина, почему они не захотели сообщить вам полной информации.

— Гоина? — переспросил изумленный Тайлер.

Журнал «Тайм» недавно опубликовал статью о главном исполнительном директоре и председателе совета директоров «Нозерн Юнион»; статья сопровождалась рисунком, на котором Гоин ехал на скоростном экспрессе, а из каждого кармана разлетались по ветру деньги. В заголовке статьи намекалось на то, что бизнесмен вскоре может появиться на политической арене.

— Вы приглашены на встречу с Гоином на приеме в Радужном зале.

— Не совсем та встреча, что я представлял, — заметил Тайлер.

— Но единственно возможная на данный момент. К тому же, приглашение он передал лично, Питер, а это означает очень многое, поверьте мне. Не секретарь, не личный помощник, а Билл Гоин собственной персоной. В его расписании трудно найти свободную щелку. Так что подобный шаг можно рассматривать как щедрый подарок. Либо мы его принимаем, либо нам придется ждать месяц, чтобы встретиться с Гоином. — Рукер сделал паузу. — Прием официальный, форма одежды соответствующая, так что, Питер, возьмите что-нибудь напрокат, а мы покроем расходы.

— Он встревожен, — сделал вывод Тайлер. — На ум приходит такой термин, как помехи отправлению правосудия.

— Только не оступитесь. У него длинная подача — понимайте это как хотите.

— Он встревожен, иначе перепоручил бы встречу кому-нибудь рангом пониже.

— В конечном итоге, за все отвечает Билл Гоин, даже если непосредственно виноват кто-то другой. В данном случае прямой виновник — Кит О’Мейли, который не сообщил нам о Гарольде Уэллсе. Однако О’Мейли работает на Билла, поэтому Биллу и придется расплачиваться за все грехи. Вот так-то.

— Вы с ним знакомы, — высказал предположение Тайлер.

— Да, и достаточно близко.

— Если мы схлестнемся с Уильямом Гоином, боюсь, мы начнем орать друг на друга. Он выбрал вечеринку — возможно, таким образом пытается предотвратить нечто подобное заранее.

— Вы являетесь представителем правительства США, Тайлер. Никакого крика.

— Они надули нас, меня, обвели вокруг пальца ваш департамент. Они солгали, они утаили информацию, они мешают осуществлению правосудия, в конце концов, они до сих пор не объяснились. Или я ошибаюсь? — Он уставился на Рукера. — Вы, случайно, не поинтересовались у вашего приятеля Гоина, чем занимался один из его секретных агентов на поезде неподалеку от Терре-Хот?

— Полагаю, выполнял порученное задание.

— Но вы не выясняли?

— Нет, — подтвердил Рукер. — Думаю, это было бы не совсем уместно.

— Не совсем уместно? Вагон по самую крышу был залит кровью агента Гоина! Так в чем же, интересно, состояло его задание? Кого он пытался найти и почему? И зачем, хотелось бы знать, они так спешно отправили в Сент-Луис Нелл Прист? Я вам скажу почему: потому что потеряли связь с Гарольдом Уэллсом и страшно перепугались. А это, в свою очередь, означает, что им есть чего — или кого — бояться. Они знали, что Гарольд Уэллс подобрался очень близко. Но близко к чему? К кому? Я вам скажу: к таинственному латиноамериканцу. К тому самому, о котором агент расспрашивал бродяг в лагере. А если так, то, надо полагать, они до сих пор придерживают информацию, потому что я не припомню, чтобы нам сообщили имена.

— Дипломатия — часть нашей работы, Питер. Не стоит забывать об этом. Значительная часть нашей работы. Мы — федеральное правительство, а не заштатный отдел по расследованию убийств, швыряющий в камеру всех подозрительных. Стоит вам наступить на мозоль — упаси Бог, на мозоль Уильяму Гоину, — и я до конца своих дней буду работать в архивном отделе главным сторожем никому не нужных документов.

— Гарри Уэллс разрубил бродяге ногу. Неужели в «Нозерн Юнион» применяются такие стандартные процедуры ведения расследования? Я скажу вам, в чем тут дело: что-то у них не срослось. Я же был на месте. Куда ни ткнись — всюду тупики и знаки вопроса. Какой-то умник в танце опережает вас на шаг, движется увереннее и более ловко, а вы за ним не поспеваете. И начинаете совершать одну глупость за другой. Гарольд Уэллс мертв, потому что он потерял терпение. — Тайлер не знал, следит ли Рукер за ходом его мысли. — Если Уильям Гоин начнет втолковывать мне, что Гарольд Уэллс выполнял рядовую проверку и стал жертвой случайного стечения обстоятельств, я тоже не выдержу! Дипломатия — если воспользоваться вашей метафорой, моя подача гораздо короче.

— Мы же не знаем, что скажет Билл, — возразил Рукер. — Давайте все-таки предоставим ему эту возможность.

— Говорю вам, я…

Рукер не дал ему закончить:

— Не надо ничего мне говорить, пока в руках у вас не будет фактов! Не разбрасывайтесь подобными обвинениями, особенно в сторону Билла Гоина. Забудьте, наконец, о привычках уличного копа, Питер. Повторяю, в такие игры я играть не собираюсь: мы сейчас — совсем в другой лиге.

— Тогда надо было отправить кого-то из своих людей.

— Но я же так и поступил, — напомнил ему Рукер. — Помогите мне выкрутиться из этой ситуации, Питер, и вы поможете самому себе.

Пульс тяжелыми ударами отдавался в висках. Тайлер приложил все усилия, чтобы сохранить спокойствие.

— Послушайте, Лорен, я действительно ценю то, что вы дали мне работу. Вы это знаете. По субботам мы гоняем вместе мяч; мы не то чтобы близкие друзья, но вы все же решились на шаг, который был чересчур рискованным и не добавил вам популярности. Как бы там ни было, вы наняли меня для этого дела, зная, что у меня за плечами большой опыт работы по расследованию убийств, и если мы оба не хотим прогореть, то я должен цепляться за все ниточки, которые только попадаются. Гоин и компания играют не по правилам, и я не собираюсь закрывать на это глаза. Для того-то вы меня и наняли.

— Возьмите напрокат смокинг. Поговорите с Биллом Гоином. Будьте с ним вежливы. Запоминайте все, что он скажет. Договоритесь о встрече с Китом О’Мейли. И доложите мне о результатах — в любое время дня и ночи.

— А как насчет фэбээровцев? — спросил Тайлер. — Вы сообщили им, что наша птичка, похоже, прилетела в Нью-Йорк?

— Пока нет. Мне не хочется отвлекать их по пустякам, и мы, прежде чем передавать информацию, должны найти более весомые доказательства.

Тайлер помолчал. Рукер явно на его стороне. Полностью.

— Спасибо, Лорен. Ну хорошо. Как-нибудь справимся.

— Дипломатия, дипломатия и еще раз дипломатия, — напомнил ему Рукер.

— Вас понял. До связи.

У столика администратора отеля «Эмпайр» армянского типа женщина с темными, задумчиво-печальными глазами вручила Тайлеру толстый конверт из плотной бумаги, на котором было написано его имя. Конверт доставил посыльный с телекомпании CBS, внутри находилась видеокассета с надписью «60 минут — Уильям Гоин». Очевидно, Рукер серьезно относился к своим служебным обязанностям.

В крошечном номере отеля, несмотря на его принадлежность к категории «для некурящих», стоял запах сигаретного дыма, с которым не мог справиться даже дезодорант. При включении воды трубы в ванной начинали петь. Об отсутствии доверия администрации к клиентам свидетельствовала цепочка, приковывавшая пульт дистанционного управления к прикроватному столику, к которому был приклеен и будильник со встроенным радиоприемником. Единственное окно номера давало возможность насладиться видом на бетонную стену здания напротив. Если напрячь зрение, можно было с высоты двадцатого этажа рассмотреть далеко внизу ряд разноцветных баков для мусора. Тайлер попытался выудить у служащего отеля информацию о ближайшей точке, в которой можно взять напрокат смокинг; английский для служащего был, наверное, третьим иностранным языком.

Тайлер договорился, чтобы ему в номер принесли видеомагнитофон, и, пока техник возился со шнурами, еще раз прокрутил в памяти разговор с Рукером. Разумеется, служба безопасности «Нозерн Юнион» является одним из подразделений компании «Нозерн Юнион Рейлроудс», поэтому вполне вероятно, что Уильяма Гоина не информируют о происходящих событиях во всех деталях, и он, возможно, не знал, что Нелл Прист отправили в Сент-Луис для сбора информации, но не для ее распространения. Но мысли Тайлера то и дело возвращались к Гарольду Уэллсу, вернее, к тому факту, что агент появился в лагере бродяг и наводил справки о конкретном человеке — латиноамериканце; большего Тайлер пока не знал. Если так — в чем, правда, можно и сомневаться, учитывая, из какого источника появились сведения, — то это означает активный розыск. Вот только кого разыскивают, и почему? На эти-то вопросы и хотел получить ответы Тайлер.

Ведущий программы «60 минут» в пиджаке и с галстуком сидел в капитанском кресле, фоном для него служило увеличенное изображение лица главного героя программы Уильяма Гоина. По левой части экрана скользнуло название «Гоин решился», за ним потянулся ряд фамилий тех, кто принимал участие в создании фильма. Тон ведущего был уверенным и доверительным, как будто он сидел рядом с вами за столом на дружеской вечеринке:

«Семь лет назад Уильям Гоин, унаследовавший солидную компанию грузовых автомобильных перевозок и занимавший должность исполнительного директора крупнейшей в мире транспортной сети, обеспечивавшей перевозку скоропортящихся продуктов, стал главой пятой по величине железнодорожной компании в стране. Спустя пять лет, после трех успешных слияний и пятисот миллионов долларов, потраченных на исследования и развитие, мистер Гоин является председателем самой прибыльной компании перевозок в своей отрасли. Недавно переименованная в „Нозерн Юнион Рейлроудс“, компания может похвастаться возросшим на тридцать семь процентов пассажирским грузопотоком, при том, что в целом дела в отрасли идут на спад. Объем грузовых перевозок за то же время увеличился на целых сто семьдесят процентов. За период пребывания мистера Гоина в кресле исполнительного директора биржевые котировки акций „Нозерн Юнион Рейлроудс“ возросли почти втрое, и ныне состояние исполнительного директора оценивается примерно в триста миллионов долларов, кроме того, ходят слухи о намерении героя сегодняшней передачи заняться политической карьерой и получить должность в правительстве — а может быть, и пост вице-президента. Программа „60 минут“ находится в гостях в квартире Уильяма Гоина на Манхеттене, как раз накануне публичного объявления о новом суперскоростном экспрессе, получившем название „F-A-S-Т Трэк“, который должен быть запущен по столь привлекательному в финансовом отношении северо-восточному коридору. Это спроектированное японцами и построенное французами чудо технологии, способное развивать скорость до ста восьмидесяти миль в час, будет совершать рейсы по существующим железнодорожным путям, благодаря чему время путешествия от Нью-Йорка до Вашингтона сократится до всего лишь двух с половиной часов — и это путешествие, если наши ученые мужи правильно истолковывают узоры кофейной гущи, мистер Гоин должен совершить в ближайшее время».

Сообщение продолжалось четырнадцать минут. Тайлер внимательно рассматривал Гоина в его телевизионной ипостаси: сильный и уверенный в себе, но не переходящий границу, за которой начинается самоуверенность и высокомерие; именно тот человек, который способен убедить избирателей в том, что ему можно довериться. Он производил впечатление богатого человека — сильные черты, тронутые сединой волосы, темные брови и обворожительный взгляд, дополняющие хрустящую белую рубашку, красно-бело-синий галстук, сшитый на заказ двубортный пиджак. Такого человека можно запросто представить на прогулочной яхте, на лыжном курорте в Аспене, в кресле председателя благотворительного вечера или в Овальном кабинете Белого дома. Без сомнения, вся необходимая атрибутика в наличии, включая сногсшибательную дочку — выпускницу Принстона, обитающую ныне в Нью-Йорке, — которая, как сообщалось в программе, приняла на себя роль первой леди империи Гоина после преждевременной смерти матери от рака груди шесть лет назад. Авторы передачи уделили Гретхен Гоин всего минуту или две, однако, по мнению Тайлера, она стала настоящей звездой шоу, затмив папочку. Потрясающее самообладание, граничащее с пренебрежением, легкое заигрывание с камерами, остроумные комментарии и замечания об отце. В свете юпитеров она чувствовала себя как рыба в воде. А почему бы и нет? Обладая внешностью супермодели, она давно привыкла к взглядам и вниманию. В двадцать два года она имела отца-мультимиллионера и личико, не заметить которого мог только слепой.

Просмотр записи прервал телефонный звонок — позвонил консьерж, чтобы сообщить, что он договорился о прокате смокинга. Тайлер пешком прошел несколько кварталов до ателье, размышляя над тем, что узнал из «60 минут». Уильям Гоин не производил впечатления человека, которого при помощи лести, уловок или угроз можно заставить поделиться информацией. Тайлеру позарез нужны были сведения, имеющие отношение к убийству Гарри Уэллса, но он понимал, что ему предстоит схлестнуться с сильным, если не превосходящим, противником. Если на то пошло, он предпочел бы иметь дело с Китом О’Мейли, боссом Прист, а не с Гоином. О’Мейли наверняка знал, что Гарри Уэллс катается на поездах в Среднем Западе в поисках некоего латиноамериканца. Интересно, какую тактику изберет Гоин? Попытается смягчить ситуацию, сделать вид, что события последних нескольких дней не так уж и важны на самом деле? В целом, Тайлер ничего не имел против использования агентов, работающих под прикрытием на местах. Бродяги — это риск страховых платежей, вандализм, в конце концов, неоплаченный проезд. Он ничего не имел против неожиданных проверок и налетов, которые служба безопасности «Нозерн Юнион» устраивала на сортировочных станциях, задерживая поезда и вышвыривая зайцев из вагонов. Однако подобные доводы никак не проливают свет на поведение Гарри Уэллса в лагере бродяг.

Смокинг пришелся как раз впору. Настало время показаться в нем на людях.

В Радужный зал Тайлер поднялся на лифте, окутанный смешанными запахами полудюжины различных духов и одеколонов, под провокационный шелест сатиновых женских одеяний, страдая от неловкого молчания незнакомых людей, замкнутых в ограниченном пространстве.

Он дал волю воображению: заработки… доходы… сколько же денег уходит на все это? Он шагнул в мир богатых, мир, который раньше видел только в кино, мир, столь далекий от него, что Тайлеру стало немного не по себе.

И снова он задумался о мотивах, заставивших Гоина пригласить его именно сейчас, — нет сомнений, он стремился выбить твердую почву из-под ног Тайлера. И, надо признать, добился желаемого.

Исполнявшие роль хозяек девушки в голубых костюмах и с блестящими глазами приветствовали прибывающих гостей сразу за дверью лифта. Одна из них, лет двадцати, может, с небольшим хвостиком, серьезная и красивая, подхватила Тайлера под руку и увлекла за собой к столику для регистрации, по пути спрашивая имя. Она сообщила его данные сидевшей за столиком напарнице. Надо понимать, незваных гостей здесь не приветствуют. Когда девушка с отрепетированной до настоящей искренности улыбкой подняла взгляд на Тайлера, чтобы сообщить, что его среди приглашенных нет, он с легким ощущением злорадства уточнил, что его имя внесли в список в последний момент, сегодня после обеда. Девушка тут же извлекла на свет другой список и, сверившись с ним, глубоким чувственным голосом пригласила его в зал.

От количества людей в зале, от того, с какой энергией они кричали и жестикулировали, приветствуя друг друга, смеялись и чмокали друг друга в щеки, создавалось ощущение излишества. Первоначальное впечатление только усилилось при виде крабовых закусок и пузырящегося в тонких бокалах шампанского.

Юноша студенческого возраста с широкими плечами подхватил сзади пальто Тайлера, помог ему раздеться и вручил номерок. Все продумано, все отрепетировано, случайности исключены совершенно. Тайлер постарался не поддаваться воздействию окружения, стремясь остаться сосредоточенным профессионалом. Профессионалом, несмотря на блеск и богатство Радужного зала, присутствие капитанов индустрии и руководителей «Нозерн Юнион Рейлроудс», несмотря на мир, устроенный по сценарию Уильяма Гоина.

Прокладывая себе дорогу в толпе, сверкающей ослепительной белизны зубами, среди лиц, перенесших не одну подтяжку кожи, Тайлер принял бокал шампанского, фаршированный гриб и салфетку. Судя по всему, особым предпочтением у дам пользовались черный бархат, бриллианты и жемчуг. Мужчины же склонялись к красным и зеленым цветам, фигурировавшим в галстуках-бабочках и широких поясах камербанд. До Тайлера доносились обрывки разговоров, в которых обсуждалась политика, биржевые рынки, международные путешествия. Здесь подбородки приподняты, плечи развернуты, спины прямые — все и каждый ежесекундно начеку, готовы завтра увидеть себя на страницах светской хроники. Привстав на цыпочках, он оглядел зал в поисках Гоина. Словно посетитель зоопарка, высматривающий в стае птиц отдельную особь.

В зале стоял гул множества голосов. Из огромных, от пола до потолка, окон открывался вид на блестящие стеклянные башни-небоскребы, внизу плыл бесконечный поток красных габаритных огней, похожий на хвост китайского воздушного змея. Густые ветви двух десятков новогодних елок прогибались под весом золотых шаров и гирлянд мигающих лампочек. Под елками штабелями стояли роскошно упакованные подарочные коробки, уже пустые. Над дверью висели веточки омелы;[7] впрочем, их, похоже, никто не замечал.

— Агент Тайлер?

Голос принадлежал мужчине лет сорока, от которого за милю веяло высшим обществом и богатством.

— Майк Кемпбелл, — представился он, ожесточенно встряхивая руку Тайлера. — «Нозерн Юнион».

Тайлер сжал крепкую ладонь Майка.

— Мистер Гоин ожидает вас.

— Отлично. — Тайлер оглянулся, не зная, куда поставить бокал из-под шампанского. Вероятно, не стоило пить его так быстро.

— Мистер Гоин полагает, что вы, как и он, очень занятой человек.

— Другими словами, вы из отдела «паблик рилейшнз», — заявил Тайлер.

Кемпбелл слегка опешил, не ожидая, что его должность определят с такой легкостью, и едва не зацепил девушку, проходившую мимо с подносом шампанского. Сплошные извинения. От чрезмерной вежливости становилось тошно.

— В общем-то, да, — неохотно согласился Кемпбелл.

— Тогда показывайте дорогу, — произнес Тайлер. Интересно, сколько человек сейчас наблюдает за ним? Он мысленно представил приподнятую над залом для лучшего обзора комнату охраны с полудюжиной черно-белых мониторов и парочкой ребят из службы безопасности «Нозерн Юнион». Им не составило труда выделить его в толпе из нескольких сотен человек. Надо отдать им должное: свое дело они знают.

— Как впечатление? — спросил Кемпбелл, оглядываясь через плечо, пока они пробирались сквозь гущу гостей.

— Гриб пересолен. Шампанское недостаточно холодное.

Они резко остановились, чтобы пропустить двигавшуюся наперерез крупную женщину. Тайлер вдруг подумал, что мало кого из собравшихся в этом зале женщин можно укорить лишним весом. В таком обществе ненужные фунты, с которыми их обладательницы не могли справиться самостоятельно, либо прятались под корсет, либо перепоручались хирургу.

— Ну, а как вам вечер в целом? — уточнил Кемпбелл, сохраняя прежнюю невозмутимость.

— По-моему, они сутками не выпускают своих женщин из фитнесс-центров, — заметил Тайлер. — Во всяком случае, здесь больше красавиц на душу населения, чем возле пьедестала награждения на «Формуле-1».

Шутка вызывала искреннюю улыбку Кемпбелла. По всей видимости, его проводник падок на юмор на тему женщин и секса.

Тайлер запустил еще один пробный шар:

— В такой компании даже напичканная гормонами индейка почувствует себя плоскогрудой.

Кемпбелл снова усмехнулся. Тайлер отвоевывал территорию, разрушая лед отчуждения. Он повысил голос, чтобы спутник расслышал его за царившим в зале шумом.

— Мистер Кемпбелл, вам известно, почему Гарри Уэллс оказался на поезде?

Кемпбелл остановился, и Тайлер натолкнулся на его спину. Они придерживали друг друга за локти, глядя друг другу в глаза. Тайлер сжал пальцы. Кемпбелл напрягся.

— Я не знаю никакого Гарри Уэллса, мистер Тайлер. Так что я не могу сказать, по какой причине он оказался в вагоне, если он вообще там находился.

— С каких это пор пожарный ничего не знает о пожаре? — Тайлер все еще не отпускал руку собеседника. — Если бы вы сказали, что не знаете, почему он там очутился, это было бы другое дело, но отрицать все начисто? Неужели никто не оповестил вас об убийстве агента вашей же службы безопасности?

— Служба безопасности — отдельная компания, — заявил Кемпбелл достаточно твердо и почти убедительно. — Возможно, этим и объясняется вся путаница.

— Ничего это не объясняет, — возразил Тайлер. — Единственное объяснение — утаивание информации, а это такое понятие, которое в вашем департаменте известно более чем хорошо. Мистер Кемпбелл, я представитель федерального правительства, которому поручено проследить за отправлением правосудия. Вероятно, стоит напомнить об этом факте открытым текстом. А обман федерального правительства почему-то обычно считается довольно предосудительным действием.

— Здесь работы невпроворот, — сказал Кемпбелл. — Кажется, припоминаю, действительно, я что-то слышал о некоем Гарольде Уэллсе.

— Дальше, — кивнул Тайлер.

— На самом деле, я сотрудник административного отдела.

— Отдел «паблик рилейшнз» всего лишь для корпоративного кабинета?

— Да, для всех сотрудников, включая корпоративных служащих и администрацию. Если кто-то из наших работников занимается благотворительностью, организовывает курсы повышения квалификации, или кто-то из наших женщин попадает на Олимпийские Игры — любое подобное событие способствует улучшению имиджа компании.

— Разумеется, в том случае, если об этом узнает общественность.

— Вот почему я говорю, что здесь много работы. У нас более четырех тысяч служащих.

— И что вы слышали о Гарольде Уэллсе?

Кемпбелл высвободил руку.

— А вот и мистер Гоин, — сообщил он. — Я его вижу.

— Насколько я понял, мистер Кемпбелл, ваша задача заключается в том, чтобы главный исполнительный директор хорошо выглядел в глазах общественности. Я прав? Таковы ваши личные обязанности.

Кемпбелл посмотрел прямо в глаза Тайлеру.

— Я очень хотел бы заниматься такой работой. Потому что тогда мне нечего было бы делать. К большому для меня сожалению, мистеру Гоину не требуется помощи, когда дело касается публичного имиджа. Моя задача, мистер Тайлер, следить за тем, чтобы все было в порядке с офисом. Я стараюсь сделать все, чтобы главный исполнительный директор «Нозерн Юнион Рейлроудс» воспринимался как значительная общественная персона, как человек, приносящий большую пользу обществу, а это, если вы работаете на мистера Гоина, совсем не сложно.

— Значит, вы один из тех везунчиков, который отправится с ним в Вашингтон, — заключил Тайлер.

— При условии, что он попадет в столицу, я рассчитываю оказаться в его команде, да.

— Поздравляю.

— Вы избили афроамериканца по имени Честер Вашингтон почти до смерти, — произнес Кемпбелл, не отводя взгляда ни на секунду. — Вы лишились значка, пособия и всех пенсионных льгот.

— Эмблемы, — мгновенно поправил его Тайлер. — Значки — у ковбоев и индейцев. И охранников вроде Гарри Уэллса, — пренебрежительно добавил он.

Вывести Кемпбелла из себя было непросто.

— Уголовный суд не вынес вам приговора, однако гражданский суд еще предстоит. И приговор гражданского суда может обойтись Вашингтону, округ Колумбия, в два миллиона долларов на возмещение нанесенного ущерба. Мистеру Гоину это прекрасно известно, и не только это, а и многое другое, агент Тайлер. Просто примите это к сведению. Вы увидите, что он вежлив, хорошо осведомлен и щедр. Вы увидите блестящий ум. Он очень недоволен тем, что расследование происшествия в вагоне компания, обеспечивающая безопасность корпорации, провела, по всей видимости, не на должном уровне. Полагаю, что сегодня он попытается исправить положение. Но предупреждаю, не допустите ошибки. Его нельзя дразнить. «Нозерн Юнион» всегда с готовностью шла на сотрудничество с НУТБ. Приглашая вас на сегодняшний прием, он стремился ускорить и облегчить наше сотрудничество.

— И я приношу искреннюю благодарность всем, кто принимал в этом участие. — «Дипломатия, дипломатия и еще раз дипломатия», — напомнил себе Тайлер.

— То, что сейчас происходит здесь, мистер Тайлер, имеет общественное значение. Прошу не забывать об этом. Людей здесь множество — они всегда собираются там, где появляется Уильям Гоин. И если мистер Гоин предпочитает определенный стиль общения, избегает в речи определенных выражений, то и вам не советую их употреблять.

— Все понятно. — Тайлер припомнил похожие наставления Лорена Рукера. После инцидента с Честером Вашингтоном, после того, как его уволили из полицейского отдела, внутри него пустила корни некая горечь, появляющаяся на свет в самые неожиданные моменты. Ему еще предстоит найти способ борьбы, потому что мириться с ней он не мог и не хотел. Если оставить все, как есть, она съест его заживо. Деньги, притворство и неискренность, царившие в зале, выводили его из себя. Или все дело в шампанском? Как бы там ни было, на поверхность сознания всплыла злость, захлестывая его целиком, подавляя голос разума. Тайлер сделал шаг навстречу главной персоне вечера, изо всех сил пытаясь подавить эмоции, и протянул руку для приветствия.

Уильям Гоин обладал внешностью человека, рожденного для того, чтобы повелевать, — глубокий загар, характерный для игроков в гольф, седеющие волосы цвета соли с перцем, пронзительный взгляд голубых глаз, — и все же агент Тайлер почувствовал в нем некоторую напряженность; не то чтобы страх, но осторожность, которая для Тайлера обычно ассоциировалась с подозреваемыми в совершении преступления. Мужчины пожали друг другу руки и представились. Кажется, даже сильные мира сего испытывают дрожь в коленях при встрече с полицией. Тайлеру не раз доводилось слышать нечто подобное от своих гражданских друзей: даже у самых законопослушных водителей начинается нервный тик, и сердце стучит быстрее, когда сзади пристраивается полицейская машина с мигалкой.

— Послушайте, — заговорил Гоин, словно продолжая начатое объяснение, — я понимаю, что и время, и место не самые подходящие, однако мне хотелось встретиться с вами как можно быстрее. Увы, из-за работы я не могу распоряжаться собой. Для всех нас настали тяжелые времена.

— Спасибо, что нашли возможность встретиться со мной.

— Насколько я понимаю, в проходящем расследовании возникли некоторые недоразумения, и виновно в них, по меньшей мере частично, подразделение корпорации, ведающее безопасностью. Мне хотелось заверить вас, что я лично слежу теперь за ходом расследования, и обещаю — недоразумений больше не будет. Но извиниться я должен, — добавил Гоин. — Полагаю, ни вы, ни наши люди не передавали никакой информации ФБР. Можно не сомневаться, что в ближайшие день-два они захотят задать мне несколько вопросов. — Он подчеркнул то, что Тайлер проводил расследование точно так же, как и работники службы безопасности «Нозерн Юнион». — Насколько я понимаю, наш подозреваемый прибыл в Нью-Йорк. Если меня спросят об этом, я буду вынужден поделиться информацией с ФБР. И обязательно поделюсь, потому что не могу поступить по-другому. Вы должны понимать, как обстоят дела.

Очевидно, Гоин знал, что Тайлер до сих пор не уведомил ФБР. Тайлер почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

— Спасибо, — поблагодарил он. Отправляясь на встречу, он был готов к тому, что Гоин вызовет у него неприязнь, но Уильям Гоин принадлежал к той категории людей, которые могут обратить в свою веру кого угодно, если одеть их в смокинг и дать десять минут времени.

— Мне нужен доступ к информации, — потребовал Тайлер. — Встреча с О’Мейли. Собственно, я надеялся побеседовать с ним до того, как увижусь с вами.

Левый глаз Гоина дернулся. От усталости? Или в ответ на просьбу? Тайлер боковым зрением видел, что вокруг них вьется масса людей, желающих подойти к Гоину. Несколько мужчин в смокингах держались поблизости — по всей видимости, охранники, выступающие в роли телохранителей. Тайлер чувствовал, что отведенное ему время почти на исходе.

— Один из наших сотрудников в ходе расследования столкнулся с непредвиденными обстоятельствами, — сказал, понизив голос, Гоин. Тайлеру доводилось слышать разные варианты для обозначения гибели, но ни разу еще смерть не называли «непредвиденными обстоятельствами». — Ничего подобного ранее не случалось. Я предполагал, что человеку в вашем положении захочется получить прямой доступ к верхушке. И вы его имеете. В любое время суток, мистер Тайлер. Звоните мне в любое время. Я к вашим услугам — обещаю всяческую помощь и содействие. А сейчас, — он окинул взглядом толпу, — можете загадать желание.

— Гарри Уэллс разыскивал латиноамериканца, — без обиняков выдал Тайлер. — Он напал на бездомного, пытаясь раздобыть информацию о разыскиваемом. Как вы думаете, ФБР и об этом должны узнать?

Гоин даже бровью не повел. Если он и знал что-то о латиноамериканце, это никак не отразилось на его поведении. Очевидно, люди такого рода проходят специальные курсы подготовки по сохранению самообладания. Нанимают репетиторов. Значит, не стоит исключать того, что Гоин может быть в курсе всего происходящего.

— НУТБ не имеет полномочий на проведение криминальных расследований, разве не так? — Гоин стоял почти вплотную к Тайлеру. — Тогда почему они наняли вас?

— Собственно, я всего лишь должен собрать факты, — ответил Тайлер. — Для того чтобы НУТБ могло решить, какому департаменту передать дело в дальнейшем.

Казалось, в огромном зале, кроме них двоих, никого больше не было; круговорот гостей, окружавших их, казался не более чем искусственной декорацией.

— Может быть, ФБР купится на такое объяснение. А может, и нет. Когда вы намерены привлечь их к расследованию?

— Я предпочел бы поймать этого латиноамериканца без их участия и тем самым решить все вопросы, — гнул свою линию Тайлер. — И, разумеется, мне не помешало бы знать, кто он. Не помешало бы, чтобы наше расследование не перешло полностью в ведение ФБР. — Он понизил голос. — НУТБ заинтересовано в этом ничуть не меньше, чем «Нозерн Юнион». Наша задача состоит в том, чтобы обеспечивать безопасность железнодорожных перевозок. А от этого мерзавца столько неприятностей!..

— Согласен, — заявил Гоин.

— Между прочим, ФБР упомянули вы, не я, — напомнил ему Тайлер.

— Надеюсь, мне удастся избежать контактов с ними еще день или два.

— И хорошо бы, если бы я смог поговорить с О’Мейли, — предложил Тайлер. — Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Повернувшись, Гоин кивнул головой в сторону гущи гостей:

— Наш агент поможет вам решить все вопросы.

Тайлер взглядом разыскал человека, на которого пытался показать Гоин. Ему потребовалось несколько секунд. Агент оказался женщиной. Знакомой женщиной.

Нелл Прист с другой стороны зала перехватила его взгляд и едва заметно кивнула.

На мгновение ему захотелось развернуться и броситься наутек.

— Значит, вы появляетесь здесь раньше меня, рассказываете обо всем, что мне известно и чего я не знаю, а потом ваши люди готовят Гоина, — возмущался Тайлер. — Как это называется, Нелли?

— Не называйте меня Нелли, — запротестовала она. На ней было черное вечернее платье, выглядевшее намного лучше, чем самые изысканные туалеты «от кутюр» на разносящих шампанское и закуски девушках. — Я напросилась на это задание. Сама, — уточнила она. — Мне нужно было оказаться здесь сегодня. Я хотела извиниться за то, что не рассказала вам об Уэллсе. Таков был приказ. Но, как бы там ни было, я места себе не находила. Поверьте, мне не доставляло ни малейшего удовольствия скрывать от вас информацию.

Она стояла совершенно неподвижно, лишь грудь взволнованно вздымалась от учащенного дыхания.

— Вы меня использовали, — заявил Тайлер.

— Не по доброй воле.

— Это называется препятствовать осуществлению правосудия. Сговор, — добавил он. — Гоин старается успокоить меня, представить дело так, будто все получилось в результате простого недоразумения. Разумеется! — с сарказмом усмехнулся он. — Нелл, я могу натравить ФБР, чтобы они предъявили вам и компании очень серьезные обвинения. Он это прекрасно понимает! И снова пытается меня использовать.

— Каждый из нас получил приказ делать все возможное, чтобы содействовать расследованию. По-моему, вы неверно истолковываете ситуацию.

— Тогда расскажите мне об этом латиноамериканце, — потребовал Тайлер. — Прямо здесь, прямо сейчас. Кто он такой, и почему Гарри Уэллс за ним гоняется?

— Можете мне не верить, но я впервые услышала о некоем латиноамериканце в лагере бродяг.

Тайлер недоверчиво хмыкнул.

— Послушайте, Гарри Уэллс входил в группу, которая подчиняется лично О’Мейли. Он называет ее «командой специального назначения» — для краткости просто командой. Команда используется для очистки лагерей, когда полиция штата или местные копы не хотят с ними возиться. Летом большинство членов команды в разъездах; они выбирают составы наугад, очищают их от райдеров, производят аресты за нарушение прав владения.

— Короче, своего рода вышибалы.

— Скорее, что-то вроде морской пехоты или наемников. Если они попадаются, то никогда, повторяю, никогда не сообщают, от кого получили приказ. Всю ответственность принимают на себя. Выдают себя за бродяг, утверждают, что действуют в одиночку. Если бы увидели кого-нибудь из них, вам многое стало бы ясно.

— Понятно. Выстрел в коленную чашечку, и до свидания. — Перед глазами Тайлера возникла рассеченная топориком или большим ножом нога бродяги. — И сколько же их?

— Человек семь-восемь. Самое большее, десяток. Никаких доказательств у меня нет, — добавила Прист, — просто я знаю, что команда существует, и всем прекрасно известно, для каких целей ее используют, и неважно, по писаным правилам или по негласному приказу.

— Латиноамериканец, — повторил Тайлер, все еще сомневаясь.

— Он мог ограбить Гарри накануне, когда их пути пересеклись на железной дороге. Или солгать. Теперь этого не выяснить. Гарри Уэллс мог взорваться по причине, не имеющей никакого отношения к расследованию. А мне Кит О’Мейли о латиносе не говорил ни слова. Ни единого. Боюсь, мы можем неправильно понимать ситуацию.

— А мне что думать? — задал риторический вопрос Тайлер. — Эксперты в вагоне наверняка найдут черные волосы. Насколько я знаю, Гарри Уэллс был шатеном.

— Значит, он все-таки настиг его. И, по всей видимости, что-то произошло. И вообще, это грязная работа — гоняться за зайцами на товарняках.

— И это все? Ссора, которая переросла в убийство?

— Во всяком случае, я не располагаю информацией или доказательствами, которые позволяли бы сделать другие выводы, — сказала она. — А вы?

— Мне нужно поговорить с О’Мейли, — настаивал Тайлер.

— Ну, это я организовать могу. Вы где остановились?

— В «Эмпайр». Но я хотел бы встретиться с ним сегодня, сейчас. Я буду в баре отеля. Передайте своему боссу, что если он появится сегодня, то я не стану поднимать много шума. Мне кажется, наш приятель приехал в Нью-Йорк не просто так. У него, по-моему, есть на то свои причины. Мы вынуждены предположить, что мишенью может являться ваша компания — и Гарри Уэллс это знал, потому и преследовал латиноамериканца. Времени у нас, возможно, не так уж и много: город большой, а он нас пока опережает.

— Вы обрисовываете ситуацию более опасной, чем она есть на самом деле.

— Тот, кто убил Гарри Уэллса, далеко не бездомный бродяга — не райдер, — вы согласны? Он украл одежду. Он подготовил для себя план отступления, который включал оставленный в камере хранения рюкзак. Он вылетел в аэропорт Кеннеди на самолете. Скажите, насколько характерно подобное поведение для райдеров? Так что не надо дискредитировать Гарри Уэллса и не стоит недооценивать нашего подозреваемого. Он переполошил половину Иллинойса, полиция штата мечется два дня, и все без толку. Делайте выводы сами.

— О’Мейли встретится с вами в баре. — На лице Прист появилось испуганное выражение.

Несмотря на все старания, Тайлер почувствовал, что она ему все больше нравится.

Раздавшийся позади шум заставил обоих обернуться. Если не считать знаменитостей, немного найдется людей, способных вызвать фурор одним только своим появлением, но Гретхен Гоин, несомненно, принадлежала именно к такой породе. Гости сообщали друг другу о ее прибытии так, будто в зал заглянула особа королевских кровей. Тайлеру только мельком удалось взглянуть на нее: почти прозрачная кожа, похожая на тонкостенный фарфор; уверенные манеры. Провожаемая взглядами, она подошла к отцу, который приветствовал ее объятиями и теплым поцелуем.

— Вы с ней знакомы? — шепотом спросил Тайлер.

Не услышав ответа, он обернулся. Нелл Прист рядом с ним не было.

Невысокий, крепкого телосложения мужчина с густыми бровями тяжелой походкой вошел в бар и оглядел находящихся в помещении, как генерал, осматривающий свое войско. Тайлер догадался, что перед ним Кит О’Мейли, по его мрачному выражению лица; вполне в духе бывшего морского пехотинца, опять же бывшего бостонского копа, отца пятерых детей, ярого поклонника бейсбола и любителя пива. Всю эту информацию он получил в течение пяти минут от Рукера, которому позвонил из холла отеля. В свою очередь, он рассказал Рукеру об итогах разговора с Гоином. Лорен остался доволен тем, что Гоин предоставил ему доступ.

Тайлер просидел в баре больше часа и уже подумывал о том, чтобы уйти, когда наконец появился долгожданный О’Мейли. По пятам за ним следовала Нелл Прист, по беспристрастному лицу которой совершенно невозможно было догадаться, о чем она думает.

— Тайлер? — осведомился О’Мейли.

Они пожали друг другу руки. У бывшего морского пехотинца оказалась крепкая ладонь человека, привыкшего к физическому труду.

— Кит О’Мейли, служба безопасности «Нозерн Юнион», — представился он.

— Вам привет от Лорена Рукера, — сказал Тайлер.

— Правда? Он, случайно, не рассказывал вам, что битой даже комара прихлопнугь не может? — Он подал знак бармену, который тут же сказал несколько слов официантке. О’Мейли принадлежал к той категории людей, на которых бармены, официантки и швейцары обращают особое внимание. Его требовательное поведение свидетельствовало о взрывном характере, и вспылить он мог в любую секунду. Официантка, несмотря на усталость, была предельно вежлива. О’Мейли заказал бутылку «Хайнекена». Тайлер сделал то же самое. Прист попросила приготовить коктейль с водкой под названием «буравчик» и попросила не класть в коктейль льда.

— Мы с Лореном вместе служили в морской пехоте, — заявил О’Мейли. — Наверное, эту часть своей биографии он опустил. — Он улыбнулся, показав зубы, большей частью вставные. — У Рукера было слишком много мозгов и слишком мало мускулов, чтобы стать настоящим солдатом. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. — Он бросил взгляд в сторону бармена, проверяя, выполняется ли его заказ. — С мисс Прист вы знакомы.

Тайлер почувствовал неприятную тревогу от того, что Рукер по непонятной причине не упомянул о близком, личном знакомстве с О’Мейли и службой безопасности «Нозерн Юнион». Вряд ли это было сделано случайно. Он обеспокоено заерзал в кресле.

Нелл Прист глянула на него, улыбнулась и снова переключила внимание на босса.

— Итак, — произнес О’Мейли, — поднимем забрала, да? Так что вам не дает покоя? Я слышал, вам не особенно нравится, как я руковожу своей конторой. Может, мне ваше мнение неприятно, а может — до лампочки. В любом случае, букву закона мы блюдем. Все мои сотрудники имеют лицензию на осуществление необходимых для отправления правосудия действий от сорока девяти штатов. Долбаные власти Луизианы до сих пор считают себя французами. — Он снова улыбнулся, но его терпение явно приближалось к концу — пиво все еще не принесли. — Мы сотрудничаем с федералами всегда, когда они обращаются к нам за помощью. Что, собственно, вы и делаете. Тем не менее, насколько мне известно, вы не выясняли у мисс Прист, имеет ли погибший какое-либо отношение к компании. Насколько я знаю, это вы постоянно излагали ей свои взгляды на ситуацию. Вы — ведущий, она — ведомый. Я же, к вашему сведению, не инструктировал своих сотрудников, чтобы они добровольно делились информацией с федеральными службами. Понимаете? Вы же служили в полиции? Так что, думаю, понимаете, что я хочу сказать.

Тайлер, несмотря на то, что уже давно не стоял на довольствии, по-прежнему ощущал себя полицейским. Внутреннее ощущение, которое нельзя взять так просто и отключить. Он вспыхнул, с усилием подавляя желание рассказать, что в действительности произошло во время стычки с Честером Вашингтоном. Дурная слава преследовала его неотступно, словно тень. Вместо этого он сказал:

— Гарри Уэллс топором разрубил напополам ногу бродяги, пытаясь выудить из него информацию. Это тоже часть вашей политики?

— Если Гарри и вправду сделал что-то в этом роде, могу на все сто процентов гарантировать, что его спровоцировали. Вы же там сами были. Знаете, с кем приходится иметь дело. А что касается Гарри… — Взгляд О’Мейли затуманился ностальгической дымкой. — Он работал у нас лет десять, с небольшими перерывами. Вот уж кто знал железные дороги как свои пять пальцев, поверьте. Не исключено, что в том инциденте, о котором вы говорите, Гарри не при чем, а виноват кто-то из друзей-бродяг. Вы же знаете, они соврут — дорого не возьмут… Большинство из них не помнят, что делали час назад, не говоря уже о паре дней. Ну, да ладно, мы отвлеклись. Так чего вы добиваетесь?

— Я добиваюсь?

— Ну да. Гарри мертв. Для нас это огромная потеря. Он был настоящим солдатом. Вы понимаете? Братом. И теперь вы укоряете меня за то, что сделал — а, возможно, и не сделал, — один из наших погибших товарищей? Вы под чьими флагами выступаете, Тайлер? Представьте, если бы на его месте оказался кто-то из ваших?

Тайлер бросил косой взгляд на Нелл Прист, но она внимательно смотрела на О’Мейли. Официантка принесла заказанные напитки. Казалось, все вздохнули с облегчением. О’Мейли приложился к бутылке и одним глотком осушил ее на треть.

— Вы посылаете работающих под прикрытием агентов в разгар зимы для того, чтобы они сгоняли райдеров с товарных поездов на линиях Среднего Запада? Почему-то это кажется мне довольно странным.

О’Мейли прикурил сигару, слегка великоватую для небольшого лица.

— Тайлер, вы слушали, что я говорил? — спросил он, понизив голос — то ли из-за дыма, то ли для большей доверительности. — У вас все в порядке со слухом?

— Слушал, — ответил Тайлер.

О’Мейли откинулся на спинку кресла и уставился на собеседника сквозь облако медленно поднимающегося к потолку сигарного дыма.

— Непохоже, чтобы вы слушали. Больше смахивает на то, что вы уже приняли для себя решение. Так чего вы все-таки добиваетесь?

— Я слушаю, — повторил Тайлер.

— Да мне, собственно, плевать, чего вы хотите. И можете проломить мне башку, но ничего все равно не получите. Так что, либо мы помогаем друг другу, либо нет. Лично мне безразлично. В конце концов, встречи со мной добивались вы.

— Может быть, вы учите своих людей просить, мистер О’Мейли, но попрошайничество не в моем стиле. Если вам так хочется, чтобы я принес судебный ордер, чтобы я спустил с цепи прессу — короче, сделал то, что уже запросто мог сделать, но воздержался, — можете и дальше строить из себя генерала Паттона или Джорджа Скотта, кем вы там себя воображаете. Я здесь для того, чтобы помочь вам, я уже пытался втолковать это мистеру Гоину. Следы подозреваемого привели сюда, в Нью-Йорк. Мы с мисс Прист уже сошлись в том, что поведение данной личности вряд ли позволяет классифицировать его как бродягу, бездомного, райдера — как хотите. Он чертовски умен. Он убил вашего агента. Он подготовил для себя маршрут отступления и воспользовался им. Маршрут привел сюда, в Нью-Йорк, который по странному совпадению является местом расположения штаб-квартиры корпорации. Должен ли я считать, что это был случайный акт насилия? Не думаю. Должен ли я сделать вывод, что латиноамериканец, следы которого Гарри Уэллс пытался разыскать в лагере бродяг, всего лишь заурядный райдер, стащивший кошелек у агента? — Последнюю фразу Тайлер адресовал Нелл Прист, затем снова повернулся к О’Мейли. — Вряд ли. Если вы не желаете заниматься этим — ваше на то право. Хотите приписать произошедшее стечению обстоятельств — пожалуйста. В этом случае мне остается только подать рапорт Лорену Рукеру, он передаст его по инстанции, и в конечном итоге дело переходит в ведение Федерального Бюро. Кости при этом падают так, как получится.

Ирландская физиономия О’Мейли приобрела багровый оттенок, и Тайлер подумал, что, возможно, зашел слишком далеко. О’Мейли затянулся сигарой так, что на ее кончике вспыхнул яркий оранжевый язычок пламени, сжигая табак и безвозвратно портя аромат. Пиво проглатывалось, как вода. Тайлер к своему не притрагивался.

О’Мейли подался вперед и перешел на свистящий шепот:

— Если верить мисс Прист, вы уже все решили, так? — Тайлер мог только догадываться, что имеет в виду собеседник, — они с Прист обсуждали самые различные возможности. Поэтому он промолчал, давая О’Мейли возможность продолжить.

— Каждые шесть-восемь недель — строгой закономерности при этом, похоже, не наблюдается, — с рельсов сходит принадлежащий корпорации товарный состав. На сегодняшний день крушений уже шесть. Мы потеряли одного инженера, кроме того, машинист стал инвалидом. Страховые компании и перестрахователи выплатили десятки миллионов. Скорее, даже сотни. Мы отработали с полдюжины следов, уходящих во вдвое большее число штатов…

— Не забывайте о Гарри Уэллсе, — шепотом напомнил Тайлер. Его сердце бешено колотилось.

О’Мейли кивнул головой.

— Гарри поручили расследование одного из самых перспективных, на наш взгляд, направлений. Райдер, которого сняли с поезда на сортировке в Индианаполисе, припомнил некоего латиноамериканца. Райдер прятался в вагоне, а латино запомнил потому, что тот, полагая, что его никто не видит, наблюдал за поездами, все время поглядывал на часы и делал заметки. Разумеется, мы не могли не заинтересоваться таким поведением, если не сказать большего. Гарри как раз был неподалеку, в Канзас-Сити. Мы перекинули его в Терре-Хот и больше никаких сведений от него не получали.

— Да, я читал о крушениях. В результате разбирательств оказывалось, что виноваты либо механические неисправности, либо машинисты или механики, то ли пьяные, то ли под воздействием наркотиков.

— Нескольких человек пришлось отправить на отдых досрочно, это дешевле, чем устраивать цирк для масс-медиа. Нам ведь приходится думать о клиентах, мистер Тайлер. Акционеры. Партнеры, входящие в корпорацию. И если какой-то маньяк держит нас под прицелом, мы, разумеется, не стремимся сообщить об этом публике, тем более когда нет уверенности в том, что это действительно один и тот же человек. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— А это в самом деле один и тот же человек?

— Доказательств нет, если вы об этом. Потому-то мисс Прист и получила приказ не распространяться. Честно признаться, мы ни черта не знаем. Только то, что наши поезда продолжают сходить с рельсов. А теперь вот Гарри Уэллс.

— Нарушенные пути? Взрывчатка?

— Повторяю: конкретных доказательств нет. Никаких. Абсолютно. Каждый раз оказывается, что причина в механике. Если в грузовом вагоне вылетает подшипник, ось разлетается на куски. В последнее время о плохих подшипниках нам приходится слышать слишком часто, — с сарказмом заметил он. — По крайней мере шесть раз. Моя задача — одна из моих задач — заключается в том, чтобы проверить, не приложил ли кто руку. Когда Билл Гоин встал во главе корпорации, мы пять лет работали без единой аварии. А теперь шесть крушений за восемнадцать месяцев. Какие, интересно, ставки предложил бы букмекер?

— Недовольные служащие; люди, которых вы не взяли на работу, но которые считают, что достойны того; уволенные после объединения работники других компаний. — Тайлер скороговоркой перечислил возможности, осознавая всю масштабность задачи. — Да, работы выше крыши.

— То-то и оно.

— Вы говорили с Лореном Рукером?

— Ваш департамент проводил отдельные расследования параллельно с нами. Никаких доказательств диверсии. Сплошные некачественные подшипники. — Он заговорил громче, хотя и не в полный голос. — И все-таки… это только предположение… что, если какой-то придурок в детстве не наигрался с паровозиком «Лайонел»? Понимаете? Мы по-настоящему взялись за расследование примерно год назад, когда с рельсов сошел третий состав. Гарри… Гарри Уэллс — я о нем, — он жил с постоянным недовольством. Мне не верится, что это он искалечил бродягу, как вы говорите, но если он и оторвался на кого-то из них, я готов его понять. Когда потери превышают допустимые, парни в окопах начинают испытывать определенные чувства, — О’Мейли взглянул Тайлеру в глаза. — Думаю, не стоит рассказывать, что такое потерять терпение. Вам это наверняка известно.

Тайлер ощутил, как потеплела кожа, и непроизвольно сжал кулаки.

— Он здесь, в Нью-Йорке, — сказал он, беря себя в руки. — Во всяком случае, он прилетел сюда.

— Да, мисс Прист сообщила мне последние новости. Просмотреть записи видеокамер — отличная идея. К слову, если можно, я тоже хотел бы взглянуть на записи. Слишком уж долго нам приходится гоняться за человеком-невидимкой.

— Увы, он до сих пор им и остается, — уточнил Тайлер. — Возможно, если увеличить картинку, можно получить более четкое изображение, только сомнительно: как правило, камеры устанавливаются в высоких точках, съемка ведется сверху, так что видны одни только макушки, а пленки, похоже, совсем древние, жуткое зерно, и изображение постоянно пропадает. Вряд ли вы получите снимок, который можно пропустить через базы данных.

— Знаете, вы смогли продвинуться дальше, чем мои люди, — с ноткой уважения произнес О’Мейли. — Когда будете готовить рапорт для Лорена, пишите, что хотите, только вот в рапорте для ФБР я был бы очень рад, если бы наш сегодняшний разговор не упоминался, хорошо? То есть, я не указываю вам, как поступать, — спохватился он. — Делайте так, как считаете правильным. А после того, как отчитаетесь, и в случае, если у Лорена не хватит ума, и вам придется искать работу…

Тайлер почувствовал облегчение — и от предложения О’Мейли работать у него, и от полученной информации. Предложение, похоже, сделано от души, совсем не для того, чтобы подкупить его. Просто приглашение, выложенное на стол, — и, надо признать, довольно соблазнительное.

— Я не обязан подавать письменный отчет о выполнении задания, если меня не попросят об этом напрямую, — уточнил он. — Так что можете не переживать. А устный доклад — что с ним делать, решать будет Рукер.

О’Мейли, казалось, остался чрезвычайно доволен.

— Значит, вы намерены продолжать?

— Совершенно верно. — Тайлер искоса посмотрел на Прист. Она перехватила его взгляд; похоже, его решение ее обрадовало.

О’Мейли, очевидно, полагал, что работа Тайлера на этом должна завершиться.

— Тут, в городе, от шести до десяти миллионов человек, мистер Тайлер. Полтора десятка наших агентов круглые сутки пытаются его разыскать. Причем ищут вот уже несколько месяцев. Вы действительно считаете, что у вас получится?

О’Мейли прокололся — вероятно, слишком быстро прикончил пиво. Интересно, подумал Тайлер, как можно «несколько месяцев» искать латиноамериканца, который, якобы, всплыл только сейчас? Мгновение подумав, он решил не указывать собеседнику на его промах.

— Нет, — задумчиво проговорил он. — Думаю, мне не придется разыскивать его. Мне почему-то кажется, он вас найдет раньше.

Терре-Хот, штат Индиана, тесно прижался к восточным берегам реки Уобаш, дома карабкались вверх по склону под шапкой мрачных зимних облаков. Типичный для Среднего Запада небольшой городок был местом рождения социалистического лидера Юджина Дебса, в свое время арестованного за участие в железнодорожной забастовке, а речка стала темой для одной или двух фольклорных песен, однако для Альвареса город был важен, в первую очередь, потому, что здесь располагались несколько железнодорожных сортировочных узлов. Терре-Хот оказался на перекрестке железнодорожных линий и превратился в подобие нервного центра; именно поэтому Альварес выбрал его в качестве логического отправного пункта для последнего крушения грузового состава.

Согласно контрактным соглашениям, по путям, пролегающим через городок, проходили составы, принадлежащие доброй дюжине компаний-перевозчиков, включая и «Нозерн Юнион». Оплата зависела от тоннажа и количества вагонов. Из четырех работающих в регионе компаний две — CIE и «Луисвилль энд Нэшвилль» — заключили контракт по обеспечению безопасности с «Пинкертоном». Перевозчики помельче пользовались услугами менее известных фирм. «Нозерн Юнион», «CSX» и большие национальные компании имели собственные службы безопасности. В результате консолидирований и слияний получилось так, что множество компаний пользовались одними и теми же линиями, загоняли вагоны на одни и те же сортировочные узлы, прибегали к услугам одних и тех же ремонтников, но, как ни странно, процесс объединения не коснулся безопасности. В этом отношении Терре-Хот являл собой образец полнейшей неразберихи, что для Альвареса было дополнительным преимуществом, поскольку в чьей юрисдикции находилось место, определить было сложно, если не невозможно. В случае ЧП возникала необходимость согласований, делались десятки телефонных звонков — процесс затягивался надолго, и скрыться было намного легче. Столкновение в вагоне доказало, что служба безопасности «Нозерн Юнион» уже наступает ему на пятки. Впрочем, в ведении «Нозерн Юнион» больше тридцати тысяч миль железных дорог. Даже О’Мейли не в состоянии эффективно обеспечить безопасность на такой огромной и разветвленной сетке.

Той ночью Альварес оказался в вагоне, чтобы собственными глазами оценить местность. Теперь же поиски снова привели его в Гринкасл, штат Индиана. Отгрузочные накладные, которые он изучал в штаб-квартире «Нозерн Юнион» в Нью-Йорке, позволили ему познакомиться с точным расписанием и узнать, как и куда распределяется оборудование.

Где-то в темноте его дожидался товарный вагон AJ5-6729. Главное — найти его, после этого понадобится всего несколько минут, чтобы подготовить последнее крушение.

На мгновение Альвареса отвлекли эротические воспоминания о Джиллиан, но он тут же отогнал ненужные мысли: голова должна оставаться чистой. Поездка в Нью-Йорк оказалась успешной: он получил доступ к страничке в Интернете, где предлагались услуги сопровождения, и добился подтверждения «свидания» с женщиной, за которой следил до самого «Пауэлла». В Джиллиан он не нуждался, она лишняя, кому, как не ему, знать, каково это — связывать собственную жизнь с другим человеком. Но, несмотря на все доводы, она упрямо не желала покидать сознание: чувственная и понимающая — почти смертельное сочетание для человека в его положении.

В Гринкасле пять линий CSX сходились с вытянувшейся с севера на юг веткой, принадлежащей «Луисвилль энд Нэшвилль», а это означало, что все поезда, проходя через городок, снижали скорость до черепашьей. Некоторые поезда, которым предстояло дальнейшее путешествие, перецепляли вагоны, другие разгружались. Несмотря на царящую здесь достаточно высокую активность, владеющие железнодорожными линиями конгломераты не придавали Гринкаслу большого значения. Во всем городке не было ни единого агента службы безопасности ни от одной из транспортных компаний. Работающих на сортировочной станции сотрудников просили присматривать за райдерами и вышвыривать их из вагонов, но лишь местная полиция имела право производить аресты; полиции же, впрочем, больше забот причиняли студенты местного университета ДеПоу, и она мало внимания обращала на ржавеющие рельсы, оставшиеся со времен расцвета угледобычи, который был здесь почти сто лет назад.

К полуночи, когда мрак стал почти непроницаемым, температура опустилась до сорока одного градуса по Фаренгейту. Защищаясь от стужи, Альварес надел четыре тонких слоя одежды, включая черные джинсы и черную же кожаную куртку. Он нес рюкзак, в котором находились два гидравлических автомобильных домкрата, весившие примерно по пятнадцать фунтов каждый. И еще он нес коробку с дюжиной круглых подшипников, предназначенных для использования в устройствах, вес которых вдвое меньше, чем вес товарного вагона. Все они быстро выйдут из строя от перегрева. Альварес вошел в зону пересекающихся путей к западу от Саут-Джексон-стрит. Чтобы попасть сюда, он совершил два перелета, пользуясь фальшивым именем: от Ньюарка до Цинциннати, затем от Цинциннати до Индианополиса. Добираясь в Гринкасл, отстоящий почти на тридцать миль от Индианополиса, он не пользовался поездами, а предпочел сесть на аэропортовское такси, доехал до Путнамвилля, а потом оставшиеся три мили прошел пешком по сельским дорогам севернее Гринкасла. Он отправился в путь в половине одиннадцатого вечера, и за всю дорогу, занявшую сорок пять минут, ему не повстречалось ни единой машины. Умберто Альварес решил, что Средний Запад — просто прекрасное место.

На сортировочной царила полная темнота, но Альварес не хотел рисковать, боясь наткнуться на случайно забредшего агента службы безопасности «Нозерн Юнион». Приблизившись, он остановился и замер, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, но тут же понял: они давным-давно к ней привыкли; под покровом сплошных облаков, вдали от городских огней, очертания предметов терялись уже на расстоянии в несколько ярдов. Он прождал, не двигаясь и наблюдая, с полчаса, чувствуя, как дрожат возбужденные кофе и адреналином нервы, — ни звука, ни движения. Наконец он решился: пользуясь красным нашейным платком, как светофильтром, он включил карманный фонарь и последовал за слабым красным лучом. Красный свет доставал не больше, чем на несколько ярдов, поэтому его вряд ли кто-то мог заметить даже с близлежащей Саут-Джексон-стрит. Альварес пробирался мимо длинных составов, загнанных в тупик сортировочной, проскальзывал в тени одиноких вагонов, каждую секунду ожидая наткнуться на случайного райдера или услышать оклик затаившегося во тьме охранника. Он втягивал носом воздух — не почувствуется ли запаха сигаретного дыма или спиртного? Он бесшумно двигался вдоль путей, временами замирая и направляя тусклый красный луч фонаря на регистрационные номера вагонов и открытых платформ.

А вот и он: AJ5-6729. Он прикоснулся к борту вагона с некоторым ощущением благоговейного трепета. Это посыльный — этот вагон должен принести разрушение к самому порогу Уильяма Гоина; последняя попытка отвлечь, пусть даже ненадолго, внимание О’Мейли от суперскоростного экспресса. AJ5-6729, вагон с безбортовой платформой, внесенный в погрузочные накладные «Нозерн Юнион Рейлроудс», должен сегодня выехать из Гринкасла. Запах близкого успеха наполнил голову, как хмель от хорошего вина. Его слегка подташнивало. Он не носил с собой никаких записей, всю необходимую информацию держа в памяти. Компьютер «лэптоп», его механический мозг, надежно защищали пароли. Альварес в последний раз посмотрел на трафаретный номер — AJ5-6729. Этим утром вагон будет переведен на другой путь. Полный состав, принадлежащий «Нозерн Юнион», отправится по путям «CSX» через западную Индиану — Бразил и Силивиль — в направлении Терре-Хот и дальше, к Сент-Луису.

Конечным пунктом назначения является Альбукерке, в Нью-Мексико, — пункт назначения, которого состав никогда не достигнет. AJ5-6729 потеряет ось и сойдет с рельсов еще на пути к Терре-Хот. И потянет за собой задние вагоны.

Альварес обошел вокруг платформы. Убедившись, что поблизости никого нет, он забросил рюкзак под вагон и сам последовал за ним. При наличии необходимого инструмента подготовленная бригада ремонтников способна заменить буксовые подшипники за считанные минуты. Оси товарных вагонов удерживаются исключительно за счет силы тяжести. Имея непригодные подшипники и удалив смазку, Альварес быстро сделал все необходимое, чтобы вывести блок подшипников из строя. Позже он и сам отправится на товарном поезде в Бразил. А там потратит целое утро, чтобы дождаться единственного вида транспорта, которым можно без опаски отсюда уехать: Амтрак. Зная после посещения штаб-квартиры «Нозерн Юнион», с какой скоростью будет двигаться состав, зная, сколько времени понадобится блоку подшипников, чтобы разогреться до разрушительной температуры, он понимал, что где-то на подходе к Терре-Хот машинист или помощник заметят вдруг неожиданную вибрацию, какое-то нарушение ритма движения, услышат рокот, который прокатится по стали холодной дрожью. AJ5-6729 начнет вилять из стороны в сторону. Потом движение передастся всему поезду, от вагона к вагону покатится волна. Ленивая, медленная волна, которая разорвет сцепку задолго до того, как возникнет угроза для передних вагонов — и уж тем более локомотива. Несколько тысяч тонн стали сойдут с рельсов, их занесет, и оторвавшаяся часть состава вспашет землю, круша по пути рельсы. Начнется расследование, которое если не поглотит полностью, то, по крайней мере, отвлечет О’Мейли и НУТБ — всех ключевых игроков, которых Альварес намеревался вывести из игры, чтобы получить возможность совершить со сверхскоростным экспрессом то, что задумал.

Возможно, Тайлеру и удалось бы впервые за последнее время более-менее прилично отоспаться, если бы не будоражащие мысли. Разговор с О’Мейли одновременно заинтриговал и обеспокоил его. Информацию от него утаивают, причем, возможно, не только «Нозерн Юнион», но и Лорен Рукер. Клещ непоколебимой самоуверенности О’Мейли и его высокомерия въелся под кожу Тайлера и зудел, словно начинающая гноиться рана. А его убежденность в том, что у Тайлера нет ни малейшего шанса на успех, не только вызывала раздражение, но и почему-то прибавляла сил.

Он ворочался с боку на бок в обнимку со скомканным одеялом, спал плохо, а гостиничный будильник светил неживым зеленым светом прямо в лицо, пробиваясь даже сквозь закрытые веки. В середине ночи он, вздрогнув, проснулся в разгар сна, в котором занимался любовью с Нелл Прист. Эрекция доказывала, что О’Мейли не единственный человек, который не дает ему покоя. Всего лишь две ночи он провел вдалеке от дома, но казалось, что времени прошло гораздо больше.

Тайлер еще раз связался по телефону со своим адвокатом Генри Хэпплом, который поведал ему, что банк отказывается вступать в переговоры по поводу просроченных платежей по закладной. Банкиры заняли следующую позицию: если Тайлер погасит всю задолженность по закладной единовременно и добавит еще пятьсот двадцать семь долларов в качестве штрафа за просрочку, то решение о лишении права выкупа закладной может не появиться на свет. С таким же успехом они могли бы предложить ему слетать на Луну.

Он поручил Гарри выставить на аукцион свой мотоцикл — «Нортон» седьмой модели, 1953 года выпуска; всеми силами он до сих пор старался избежать последнего шага, поскольку мотоцикл в некотором роде олицетворял для него возможность вновь обрести свободу. Если дом со всем барахлом действительно пойдет с молотка, то в качестве запасного плана он намеревался на какое-то время ускользнуть от реальности в седле «Нортона». Единственное, что потребуется для этого, — деньги на бензин, да и то не очень много.

Постепенно, шаг за шагом, Тайлер из-за происшествия с Честером Вашингтоном лишался всего, что было для него дорогим или значимым. Поэтому и важность расследования побоища в вагоне возрастала с каждым днем. Он цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Расследование было не только единственной возможностью заработать какие-то деньги; главное, с его точки зрения, оно представлялось ему единственным реальным шансом получить работу в будущем — то ли в правительственной организации, то ли в компании вроде «Нозерн Юнион». (Жуткий вариант, но и его нельзя сбрасывать со счетов.) Перед дверью его дома не стояла толпа агентов по трудоустройству с выгодными предложениями. «Охотники за головами» пока еще не звонили.

Не давали спокойствия и мысли о том, какое решение примет Рукер по итогам беседы Тайлера с О’Мейли. Если учесть отрицания О’Мейли, не сочтет ли Рукер правильным отстранить его от дальнейшего расследования? До завершения еще далеко, однако для того, чтобы убедить его в необходимости продолжения расследования, потребуются достаточно веские аргументы. Более того, если собранная им информация передана в ФБР, можно не сомневаться, что от расследования его уже отстранили. И что теперь? Принять предложение О’Мейли? Работать бок о бок с Нелл Прист? Впрочем, ни то, ни другое не вызвало никаких отрицательных эмоций.

Какой смысл возвращаться в заложенный дом к женщине, которая даже не отвечает на его телефонные звонки? Ему почти некуда возвращаться, и эта мысль была действительно страшной.

В восемь утра он позавтракал в ресторане отеля, раздумывая, почему до сих пор нет никаких сведений от службы безопасности аэропорта Кеннеди; неужели они передали информацию в обход него или, что еще хуже, совсем махнули рукой на его запрос? Ему повезло с видеозаписями, и Тайлер пребывал в уверенности, что подозреваемый находится в городе, а не пересел на очередной рейс, чтобы продолжить путь. Он рассеяно перелистывал последний номер «Нью-Йорк Таймс», чувствуя, что совершенно не способен сосредоточиться, все больше и больше переживая из-за предположения О’Мейли о том, что в таком огромном городе расследование практически бессмысленно: им ни за что не удастся найти подозреваемого.

В девять он находился в номере и смотрел утренний выпуск новостей, удивляясь, почему Нелл Прист до сих пор не позвонила. В девять двадцать зазвонил сотовый, и он жадно схватил телефон, как ожидающий звонка любовник.

— Это я.

— Что случилось? — Он пытался говорить спокойно. Хотя, на самом деле, в горле образовался комок, и ему трудно было дышать.

— Еще один поезд потерпел крушение.

В ту же минуту на экране телевизора появилась снятая с вертолета картинка: лежащие на боку изуродованные товарные вагоны, несколько очагов пламени. Тайлер приглушил звук, но надпись под сюжетом гласила: «ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ ИЗ ТЕРРЕ-ХОТ, ШТАТ ИНДИАНА».

— Ч-черт! — пробормотал он. Индиана — не больше ста миль от места, где был найден заледеневший труп Гарри Уэллса. — Си-Эн-Эн показывают аварию в новостях.

— С машинистом и помощником все в порядке, оба целы, никто не пострадал. Из одного вагона началась утечка какого-то газа, поговаривают даже о необходимости эвакуации людей из опасной зоны. Полнейшая неразбериха, Питер. Я туда лечу с О’Мейли — в этот раз на самолете компании, — и он готов, если вы не против, предоставить вам место. Мы можем приземлиться прямо в Терре-Хот. Так получится гораздо быстрее, чем обычным рейсом. — По ее голосу он чувствовал, что она хочет, чтобы он согласился.

— Вы же сами отлично знаете: я не имею права принимать подарки от частного сектора.

— Но в Чикаго вы со мной летели.

— Вы сделали мне одолжение по моей же просьбе, а не наоборот. Я полагал, что вы не станете распространяться об этом. О’Мейли, например, все понимает, потому и не предлагает.

— Позвоните боссу. Уверена, он сделает исключение. Может, правила хоть иногда должны толковаться не так прямолинейно.

— На случай, если получится, сообщите подробности, — попросил Тайлер.

— Мы вылетаем из Тетерборо, — сказала она.

Тайлер принялся записывать.

Несмотря на данное Рукером добро, на борту корпоративного самолета рядом с О’Мейли Тайлер ощущал себя не в своей тарелке. Не то чтобы «в постели с врагом», хотя подобные мысли нет-нет, да и проскакивали в голове, отвлекая его, — в уютном кожаном кресле у противоположного борта устроилась Нелл Прист. Он сомневался, что приглашение полететь вместе стало результатом щедрости души О’Мейли, — не тот он человек, после разговора в баре у Тайлера сложилось о нем определенное представление, — а если дело не в щедрости, тогда это намеренное действие. Либо О’Мейли хотел, чтобы Тайлер постоянно находился под присмотром, либо старался выманить его из Нью-Йорка. Ни то, ни другое Тайлеру не нравилось. Поэтому Тайлер еще из Нью-Йорка заказал в местном пункте проката автомобиль и вежливо отказался, когда О’Мейли предложил ему занять место в одной из двух машин, снятых им для себя самого и Прист. Тайлеру достался двухдверный «олдсмобиль» — спортивного вида, с откидным верхом, яркого неонового красного цвета — в котором он смотрелся настоящим посмешищем. Через несколько минут он, не выдержав, опустил верх.

— Ну, как действует? — спросила Прист по сотовому, когда три машины отъехали от аэропорта.

— Это мое первое крушение. — Он намеревался пошутить, однако Прист восприняла его слова серьезно.

— О’Мейли вам не нравится, — заключила она. — Но я вам говорю, Тайлер…

— Дело не в том, нравится он мне или нет. Он не вызывает у меня доверия.

— А я? — спросила она.

Он задумался, не зная, что сказать в ответ.

— Мне нужна информация. Информация внутреннего характера. О’Мейли ее от меня скрывает.

— Вы меня проверяете? Не забывайте, Тайлер, я на него работаю.

— Никаких проверок, — возразил он. — Сколько человек он использует для расследования этого дела?

— Целую кучу. Шестеро агентов, работавших на местах, направляются сейчас сюда.

— Мне кажется, нашему латиноамериканцу захочется поглядеть на плоды своей деятельности, — заявил Тайлер, нервничая от необходимости делиться своими соображениями.

— Почему вы так считаете?

— Минутный репортаж в программе новостей вряд ли его устроит. Ему захочется получить место в первом ряду.

— С каких пор вы стали специалистом по составлению психологических профилей?

— Я лишь высказываю предположение. Если он смылся, значит, он смылся.

— Вы повторяетесь.

— Послушайте, нам известно, что подозреваемый приземлился в Нью-Йорке приблизительно сутки назад. Поэтому нам нужно определиться. Подготовил ли он это крушение до столкновения с Уэллсом, или ему пришлось возвращаться? Если говорить о дальнейшем расследовании, каждый из сценариев предполагает совершенно различную тактику, и нам необходимо принять решение, основываясь на догадках.

— Мне нравится, что вы говорите «мы», — заметила Прист. — Продолжайте в том же духе.

— Не знаю, каковы планы О’Мейли, но мой инстинкт подсказывает мне, что нужно продолжать расследование так, как будто латиносу пришлось вернуться; в противном случае он успел оторваться от нас на такое расстояние, что мы преследуем тень, а не человека.

— Какая информация вам требуется? Количество задействованных агентов?

— Мы должны знать, где этот поезд останавливался на протяжении последних двадцати часов. Где, когда и на какое время. Нам нужно знать, проверяли ли ваши люди за последнее время этот участок пути. То же самое касается отдельных вагонов. Где они находились? Когда в последний раз их осматривали? Все это вопросы, о которых должен был позаботиться О’Мейли. Он обо всем должен знать. Но если он…

— Я все сделаю, — заверила Прист.

— Мне нужны снимки аварии для сравнения. И еще снимки других аварий. Желательно сделанные с воздуха, если сможете таковые заполучить. Рукер отдаст их экспертам, и те найдут сходство, если оно, конечно, есть.

— Сделаю.

— И еще я хотел бы, чтобы О’Мейли о моих просьбах не знал, хотя я пойму, если вы скажете, что это невозможно.

— Нет ничего невозможного, — возразила она. — Просто, что-то сделать легче, что-то — труднее.

— А вы-то зачем мне помогаете? — поинтересовался Тайлер. — Случайно не по поручению О’Мейли?

— Считайте, что я этого вопроса не слышала, — ответила Прист и вернулась к тому, о чем он говорил раньше. — Так вы считаете, что наш подозреваемый должен вернуться, чтобы посмотреть на то, что натворил?

— Вы видеооборудование с собой привезли?

— Конечно.

— Скажите тем, кто будет снимать, чтобы они не забывали о толпе зрителей. А сами посматривайте на людей, Нелл. Если он просто стоит в толпе, вы его ни за что не обнаружите. Но мы в полиции обычно применяли следующий трюк: мы приближались к толпе — в открытую, не таясь — и смотрели, не попытается ли кто тихонько и незаметно отколоться и улизнуть. Одним из таких и может оказаться тот, кого мы разыскиваем.

— Черт возьми, у меня от ваших слов мурашки по спине ползают, — призналась она.

В свою очередь, он мог бы сказать, что общение с ней и у него вызывает определенную реакцию — и не в виде мурашек на коже, если вспоминать минувшую ночь. Интересно, как складывались бы более тесные и интимные отношения между ними? У него никогда не было черной женщины. Насколько далеки их миры?

— Если кого-то увидите, задерживайте для выяснения всех и каждого, и, если можно, сообщите мне о результатах, хорошо?

— А вы? Вы чем займетесь?

— Я сделаю ставку на то, что наш парень — тоже человек. И если мое предположение верно, — добавил он, — тогда я позвоню вам раньше, чем вы мне.

Тайлер использовал логику, чтобы проверить интуитивное предчувствие: анонимные путешествия на авиалиниях теперь невозможны, каждый пассажир должен показывать удостоверяющий личность документ с фотографией. Разумеется, вряд ли аэропортовские служащие досконально проверяют все данные водительских удостоверений,[8] однако они все-таки сверяют снимок на документе с внешностью обладателя и фамилию с той, что написана на билете. Подозреваемый прилетел из Чикаго в Нью-Йорк, воспользовавшись, скорее всего, поддельными документами. Но сколько у него фальшивых документов и сколько из них он использует? Обычно поддельные бумаги оставляют про запас, на тот случай, когда не удается воспользоваться другими способами. Только глупец будет использовать поддельный документ слишком долго. Но как ведет себя тот, кого они ищут? Без нужды достает документы каждый раз, когда нужно их предъявить? Сомнительно. Разумный человек применял бы один документ до тех пор, пока дальнейшее использование не стало бы рискованным, затем переключился бы на другой, если он есть. Чтобы проверить свою теорию, Тайлеру требовался единственный звонок в офис Рукера.

— У меня есть задание для ваших сотрудников, — с ходу заявил Тайлер.

— У меня на столе официальный запрос от ФБР, — заявил в ответ Рукер. — Они интересуются, не занимаемся ли мы, случайно, расследованием уголовного преступления, и если да, то с какой стати.

Тайлер не дал увести себя от темы:

— Пусть они сравнят список пассажиров на рейс «Юнайтед Эйрлайнз», которым наш подозреваемый прилетел в Нью-Йорк, со списками всех рейсов, направлявшихся в Индианополис за последние тридцать часов. Готов поспорить, что обнаружатся совпадения. А когда высветится одна фамилия, — уверенно продолжил он, — соберите пленки камер видеонаблюдения у камер хранения, на стоянках такси, на автобусных остановках, в пунктах проката автомобилей и в секторе прилета Индианополиса. Потом отнимите положенное время и просмотрите видеозаписи в секторе регистрации пассажиров. Компьютеры отмечают время регистрации. По этой отметке можно…

— …определить, видеозаписи за какое время надо просматривать, — прервал его Рукер. — И мы, возможно, получим снимок, чтобы повесить на стену в рамочке. — Он помолчал и затем добавил. — Впечатляет.

— Запись в аэропортах тоже кольцевая, как и везде, но стирается не через сутки. Они свои записи сохраняют в течение тридцати дней, и только после этого делают новые поверх старых. Но в любом случае нам желательно поторопиться, — настойчиво добавил Тайлер. — На всякий случай, чтобы не оказалось, что записи уже стерты. Кстати, — вспомнил он, — сколько времени я могу не опасаться, что ко мне пристанут фэбээровцы?

— Происшествие в вагоне необходимо увязать с сегодняшней аварией. Мы отвечаем за расследование крушения. Я бы сказал, что пока можете не волноваться. По иронии судьбы, крушение оказалось нам на руку, и вы можете продолжать работать. Я проконтролирую ситуацию.

— Проверьте списки пассажиров, — напомнил Тайлер.

— Обязательно.

В форменной куртке с эмблемой НУТБ, надетой поверх зимнего пальто, сжимая зубами мундштук специального противогаза, выдаваемого всем прибывшим, Тайлер стоял чуть в стороне от других следователей и спасателей. Добраться до места происшествия было не так-то и просто: чтобы приблизиться к сошедшему с рельсов поезду, ему пришлось припарковать снятый в прокате автомобиль и пройти с полмили пешком по липкой грязи. Он не мог отвести глаз от искореженного, рваного металла поезда, искалеченных вагонов, образующих извилистую букву S. Вагоны вынесло с насыпи, ярдов на пятнадцать от погнутых рельсов, повсюду валялись куски металла, шпалы, обломки рельсов — изогнутые, скрученные, исковерканные. От этого зрелища Тайлера начало подташнивать — или, возможно, все дело было в противогазе и клаустрофобии. В мозгу упорно вертелась мысль о том, что, будь это пассажирский поезд, раненых или погибших считали бы десятками, если не сотнями. Разумеется, голова по этому поводу должна болеть у Уильяма Гоина и «Нозерн Юнион»: что, если он в качестве объекта выберет пассажирский поезд? Что интересно, широкая публика мало обращает внимания на спрыгнувший с пути товарный состав весом в несколько тысяч тонн. Через день-другой в новостях даже перестанут упоминать о крушении.

Ближе к месту аварии было не протолпиться от местных полицейских и пожарных. О’Мейли и Прист ковырялись в груде металла. На всех были противогазы или респираторы, защищающие от утекающего из вагона газа, а сам вагон, виновный в утечке, скрывался под слоем белой пены, перекрывающей доступ кислороду. Представители «Нозерн Юнион» заверяли, что газ абсолютно безвреден для здоровья, что опасаться нечего, но желающих проверять это на себе не находилось. В противогазе Тайлер чувствовал себя похожим на астронавта. Единственным однозначно положительным последствием утечки было то, что представители средств массовой информации оказались на коротком поводке, — точнее, за барьерами, установленными в трех четвертях мили от обломков поезда, — и Тайлер подумал, что немножко газа не помешало бы время от времени использовать при осмотре мест преступления в Вашингтоне, округ Колумбия; аббревиатура названия округа — D.C. — в местных шутках расшифровывалась как Disneyland Circus,[9] что в точности отражает отношение репортеров, прибывающих на место преступления. Другое преимущество респираторов и противогазов заключалось в отсутствии лишних разговоров, поскольку для того, чтобы быть услышанным, нужно было кричать, и даже при этом заглушаемые пластиковыми намордниками слова не всегда звучали разборчиво. Газ действительно оказался не просто безвредным, а даже полезным, и на минутку Тайлер заподозрил, что «утечку» организовал О’Мейли. От него всего можно было ожидать.

Тайлер не настолько разбирался в тонкостях проведения расследования железнодорожных происшествий, чтобы оказаться полезным, но ему хотелось увидеть все своими глазами, занести в собственную память мысленные образы, прочувствовать разрушение, и еще сделать несколько моментальных снимков «Поляроидом», чтобы переслать их Рукеру. Зрелище было впечатляющим и тревожным — плод человеческого творения, результат конструкторской мысли, превратившийся в бесформенную мертвую массу.

Из тумана, вырывавшегося из пожарного шланга, поливающего тридцать четвертый вагон, в котором, судя по всему, находился огнеопасный груз, возникла Нелл Прист. В отличие от остальных полицейских, которые были заняты делом, Тайлер стоял с наветренной стороны. При ее приближении он снял противогаз. Нелл Прист последовала его примеру.

— Раньше ничего подобного видеть не доводилось, да? — спросила она.

— Каждому свое, — ответил он, качая головой. Прист никогда не бывала на месте убийства.

— Почти у каждого человека здесь есть конкретная работа. Тушение пожара, связь, медицинская помощь. Самая серьезная задача — поддерживать деятельность всей команды. Как ни странно, но вы сейчас самый главный. Вам это известно?

— Потому что я работаю на НУТБ?

— Совершенно верно.

Национальное управление транспортной безопасности получало преимущественное право расследования происшествий, связанных с транспортом.

— Наши люди — настоящие сотрудники — вот-вот прибудут, — уточнил он. — Я говорю о группе оперативного реагирования.

— Тем не менее, пока что обязанности по управлению расследованием лежат на вас. Даже ФБР должно подчиняться вам до прибытия вашей кавалерии. И дело не только в официальной иерархии; так и должно быть.

— Я не только никогда не расследовал подобного, — признался он, — я даже ни разу не видел крушения, разве что по телевизору. Даже не знаю, с какой стороны подойти. Наверное, я пас.

— Самое мудрое, что вы можете сделать в данной ситуации, — это передать управление местным, — посоветовала она. — Специалисты из группы оперативного реагирования по прибытии восстановят статус-кво, но вы станете героем, если передадите свои полномочия местным даже всего на несколько часов.

— Но не вашим парням, — поддразнил он ее.

— Послушайте, передать расследование О’Мейли — самое глупое, что вы можете сделать. Только я вам этого не говорила, ладно? Он-то как раз этого и ждет от вас. Подозреваю, потому-то он и предложил вам лететь сюда. Дело не только в желании, чтобы здесь, на месте, был кто-то из НУТБ — вернее, вы как представитель НУТБ, для соблюдения иерархии; он считает, что вы перед ним в долгу. Он хочет заполучить руководство операцией. А получить его можно только через вас.

— Так вот оно что!

Она сунула руку в карман и протянула Тайлеру написанный от руки список населенных пунктов, в которых находились вагоны сошедшего с рельсов поезда, с указанием времени пребывания.

— Возможно, вы тут что-нибудь выудите, — сказала Прист.

— Возможно, — согласился Тайлер.

— В чем дело? — спросила она. — Я полагала, что заслужу хоть чуточку благодарности.

— Вы мне здорово помогли, — ответил он, не очень, впрочем, убедительно.

Она не отступалась:

— Послушайте, Тайлер, я возражала против того, чтобы оставить вас в неведении по поводу Уэллса. Чего бы мне это ни стоило, я подняла шум с самого начала, еще до того, как мы направились в Сент-Луис. Только Кит О’Мейли на восемьдесят процентов действует как параноик. Как только речь заходит о федералах, он становится чертовски недоверчивым и подозрительным. Он сечет информацию на куски, так что никто и никогда не знает, какова картина в целом. Кстати, я тоже не уверена, что владею сейчас полной информацией. Тем более — вы.

— Латиноамериканец? — напомнил Тайлер.

— Могу поклясться, О’Мейли сообщил гораздо меньше, чем ему известно. А что касается полета с нами… О’Мейли, оказывающий услугу федералам? С каких это пор? Я что хочу сказать — время от времени оглядывайтесь, Тайлер. Учитывая ваш недавний послужной список, вы можете стать очень хорошим объектом, если кому-то вдруг понадобится козел отпущения. Не обольщайтесь насчет О’Мейли, вполне возможно, что он оказывает вам услуги по совершенно иным причинам. Я же не хочу иметь с этим ничего общего. Вы мне нравитесь, — добавила Прист.

Тайлер поблагодарил ее за список.

— Оставьте благодарности на потом, — отмахнулась Прист. — И не отключайте телефон. Если здесь что-нибудь обнаружится — хотя думаю, что надеяться не стоит, — я дам вам знать.

Пытаясь найти след действий «диверсанта», обнаружить доказательства или установить маршрут отступления, по которому можно было бы последовать, Тайлер посетил пункт последней остановки потерпевшего крушение поезда.

Железная дорога в Гринкасле некогда использовалась для перевозки сотен тысяч тонн угля из шахт в Аппалачах в небольшие и крупные города центральных и средних штатов, и даже в западную Канаду. Судя по отсутствию ржавчины на рельсах, пути использовались до сих пор, хотя нынешнее движение наверняка не шло ни в какое сравнение с тем, что было сто лет назад. Несколько пар параллельно идущих рельсов нельзя было назвать даже сортировочным узлом, и все же «Нозерн Юнион» и несколько других железнодорожных компаний, его конкурентов, время от времени загоняли свои составы на гринкаслскую ветку для отстоя и обслуживания, избегая сортировочной станции «Биг Фор» в Индианаполисе с ее высокими ценами. Все это Тайлер узнал от крепкого чернокожего мужчины лет пятидесяти, которому, по всей видимости, было очень холодно в комбинезоне, покрытом масляными пятнами, и поношенных ботинках путевого обходчика, но который вел себя так, словно стоял на пляже, — сплошные улыбки и солнце.

— Вообще-то, хлопотно тут бывает иногда — толкать вагоны туда-сюда, — пояснил он. — Мы-то для такой работы не приспособлены. Честно признаться, половину приходится выполнять вручную. В «Биг Фор», который на северо-восток отсюда, то же самое сделать — раз плюнуть.

— А что скажете о N-девять-девятнадцать? — спросил Тайлер, называя номер потерпевшего крушение поезда.

— Сегодня утром мы прицепили к нему три вагона. Да, сэр.

— Когда это было?

— Примерно на рассвете. Да, где-то так. Еще иней не растаял. При такой температуре, того и гляди, руки к стали примерзнут.

— Вы кого-нибудь видели? Посторонних? Кого-нибудь, кто вызвал бы ваши подозрения?

— Нет, сэр. — Негр улыбнулся, словно чертик на пружинке, выскакивающий из коробочки. — А в Гринкасле я всех наперечет знаю… включая посторонних.

— Вагоны проверяли?

— В смысле, осматривали? А как же.

— Нет, я имею в виду, вы проверяли, нет ли внутри бродяг?

— Райдеров, — поправил он, качая головой в знак неграмотности Тайлера. — А зачем? Только дурак полезет в товарный вагон при такой температуре, и кто я такой, чтобы останавливать его? Они ж от отчаяния лезут, так ведь? Тут райдеров намного больше летом, когда тепло, но мне-то какое дело? Не моя это работа, гонять бродяг. Мое дело — тяни-толкай, да и то платят столько, что руки опускаются.

— А если кто-то был в поезде — точнее, в вагоне, — в каком месте можно сойти? Где должен был остановиться девять-девяносто?

— Почти все составы «Нозерн Юнион» идут прямиком на Терре-Хот.

— А раньше? — не унимался Тайлер.

Чернокожий мужчина не понял вопроса.

— Ну, где-то, наверное, можно спрыгнуть?

Негр недоуменно посмотрел на Тайлера:

— Что-то я вас не понимаю.

— Я провожу расследование крушения, — напомнил ему Тайлер, теряя терпение.

— Да по пути полно мест, где можно было спрыгнуть с N-девять-девяносто. Это же не экспресс! N-девять-девяносто ходит раз в неделю, из Теннесси до Мичигана. Возит в основном ступицы, тормозные колодки и все такое… из сталелитейного завода «Стрит Бразерз» в Чаттануге. Если не ошибаюсь, ходит вот уже лет пятьдесят по одному и тому же маршруту.

Тайлер почувствовал себя в ловушке, придавленный тяжестью разочарования. Подозреваемый все спланировал заранее. Он знал, где следует нанести удар по 990, знал, как покинуть опасную территорию. Если его столкновение с Гарри Уэллсом оказалось чистой случайностью, он, скорее всего, давно уже пересел на другой поезд, направляющийся в сторону Сент-Луиса. О’Мейли наверняка рассуждал точно так же и сделал все, чтобы перекрыть этот путь. Тайлеру оставалось надеяться, что либо подозреваемый задержался, чтобы посмотреть на крушение при дневном свете, либо сменил маршрут отступления из-за стычки с Гарри Уэллсом. Если так, то ему пришлось импровизировать или же повременить с отходом. Если он задержался, значит, может до сих пор находиться где-то поблизости или же на пути к отступлению. Тайлер чувствовал разочарование, но не собирался отступать.

— Так вы говорите, полно мест, где можно спрыгнуть, да?

— Точно, сэр. Думаю, так оно и есть.

Тайлер задал очередной напрашивающийся вопрос:

— Если у человека своей машины нет, как отсюда можно выбраться? На автобусе? Поездом?

— Конечно. И на автобусе, и поездом, только прямо здесь ни автобуса, ни поезда нет. Ближайший автовокзал «Грейхаунд» в Кловердейле. — Он глянул на взятый в прокате автомобиль Тайлера. — На «Амтрак» можно сесть только в Кроуфордсвилле, — добавил он, явно не понимая, чего от него хотят. — А тут, так сказать, ничейная земля, понимаете? Просто небольшой сортировочный двор для товарных поездов. Можно сказать, настоящая железная дорога.

— Другие пути, другие поезда, на которые можно было бы сесть — я имею в виду райдеров, — сказал Тайлер, пользуясь нужной терминологией.

— Да сколько угодно. — Обходчик принялся перечислять, отгибая толстые пальцы от замерзшего кулака. — «Амтрак», CSX, «Нозерн Юнион», «Индиана», «Индиана Саузерн», «Луисвилль-энд-Нэшвилль». Выбирай, что по вкусу. Все они ходят по одним и тем же путям.

— Но из-за аварии девятьсот девяностого движение остановилось, так ведь? — уточнил Тайлер.

— Не совсем. «Амтрак» ходит по-прежнему. — Он разговаривал с Тайлером, как преподаватель с туповатым студентом. — «Амтрак» ходит по северной ветке, а не по этой. Беда в том, что теперь каждый грузовой состав, что выходит из Индианополиса, пойдет по северной ветке. И что мне теперь делать? Если меня не вызовут на место аварии, чтобы толкнуть или оттянуть что-нибудь, я на всю неделю останусь без работы. Кто мне заплатит, скажите, пожалуйста?

Тайлер попытался встать на место подозреваемого и рассмотреть варианты, которые у того имелись. Во-первых, фора в шесть часов перед полицией — или намного меньше, если он остался, как предполагал Тайлер, чтобы полюбоваться на плоды собственной деятельности. Если же крушение было подготовлено заблаговременно, четыре или пять дней назад, еще до столкновения с Уэллсом, тогда пиши пропало, но Тайлер сомневался, что дело обстояло именно так. Если полагаться на утверждения О’Мейли, причина аварии — в некачественных подшипниках. Значит, следует предполагать — конечно, если это не случайная авария, — что все было сделано накануне, совсем недавно.

Юг или север? Поезд или автобус? Тайлер сомневался, что преступник рискнет похитить машину или заказать чартерный рейс самолета. Любой из двух вариантов слишком рискованный, его легко можно будет проследить. Тайлер буквально чувствовал, как неумолимо уходит время, чувствовал, как удаляется тот, кого они ищут, пока он сам стоит на холоде, разговаривая с грузчиком сортировочной станции.

— Чем можно уехать быстрее? Поездом или автобусом?

— Автобусы «Грейхаунд» ходят сейчас только два раза в неделю, — ответил чернокожий. — Кажется, по вторникам и четвергам. А были времена, когда они отправлялись и прибывали каждый Божий день.

— А поезд? — спросил Тайлер, испытывая прилив надежды.

— Чикагский проходит раз в день. Из Индианополиса — так те еще чаще.

— Раз в день, — повторил Тайлер, едва дыша.

— После обеда, — сообщил дополнительную подробность негр.

И снова надежда. Время еще не достигло полудня. Тайлер увидел один из возможных вариантов: поезд компании «Амтрак» на Чикаго может являться для подозреваемого запасным вариантом отступления. Взглянуть одним глазком на крушение, и бегом в Кроуфордсвилль. В Чикаго он однажды воспользовался документами с фамилией О'Хара; не высветится ли то же имя и теперь?

Тайлер выкрикнул негру слова благодарности, уже садясь в машину.

Сидя за рулем автомобиля, прижимая плечом к уху сотовый телефон, Тайлер пробирался не только по незнакомым улицам Гринкасла, но и по дебрям системы автоматизированной телефонной связи компании «Амтрак». К тому времени, когда он оказался на шоссе 231 национального значения, выяснилось, что с безымянного вокзала в Кроуфордсвилле можно уехать не одним поездом, как утверждал чернокожий с сортировки, а двумя: дизелем до Блумингдейла, штат Иллинойс, с дальнейшей пересадкой на «Амтрак», идущий до Сент-Луиса, или скорым «Амтраком» до Чикаго. Оба поезда отправлялись из Кроуфордсвилля в течение ближайшего часа.

Тайлер решил сделать ставку на скорый, потому что он отправляется раньше. Полагаясь исключительно на удачу и интуицию, он нажал на педаль газа, надеясь, что попытка стоит того.

Он разогнал машину до восьмидесяти пяти миль в час. Двадцать пять миль предстояло преодолеть за семнадцать минут.

Плоские сельскохозяйственные угодья Индианы пролетали мимо, единообразие пейзажа нарушали лишь небольшие дороги, настолько прямые, что они напоминали железнодорожные пути. В последнее время ему все кажется похожим на железнодорожные пути. Зазвонил телефон. Из-за опущенного верха Тайлеру пришлось сбросить скорость, чтобы расслышать собеседника. Звонил Рукер.

— С каких это пор мы обзавелись хрустальным шаром? — поинтересовался начальник Национального управления транспортной безопасности.

Тайлер почувствовал, как что-то подпрыгнуло в груди. Он просил Рукера сверить списки пассажиров на разных рейсах и полагал, что на выполнение работы уйдет день-два. А то и неделя. Одним словом, он не ожидал, что результат будет готов так быстро.

— Неужели есть имя? — спросил он, не веря в удачу.

— Вы по достоинству оцените иронию, — произнес Рукер. — У него, наверное, развитое…

— Пожалуйста, только суть. Я в цейтноте.

— …чувство юмора.

— Я уже смеюсь.

— В списках пассажиров рейса «Юнайтед» из Чикаго в аэропорт Кеннеди и вчерашнего рейса «Комэйр» из Цинциннати в Индианополис значится некто Кевин Кристофер Джонс. Билет приобретен в Ньюарке.

— Что-то я не улавливаю юмора, — заметил Тайлер. Кровь в венах мчалась с такой скоростью, что у него кружилась голова. Фамилия! Вымышленная или настоящая, но это уже зацепка.

— Кевин Кристофер Джонс. Инициалы — Кей, Си.[10] — Рукер сделал паузу. Тайлер молчал, по-прежнему не понимая, что же здесь смешного. — Кей Си Джонс. Кейси Джонс![11] Теперь понятно?

Автомобиль вильнул, задние колеса занесло, и Тайлер едва не вылетел с трассы. Его прошиб пот.

— Вы шутите. Он что, издевается над нами?

— В ближайшее время мы должны получить снимки с записей, сделанных на регистрации пассажиров. Возможно, у нас появится его портрет.

Фотография!

— Вы можете задержать отправление скорого поезда «Амтрак» с вокзала? — Мысль пришла в голову Тайлера только сейчас — в конце концов, он работает на правительство, обладающее значительными полномочиями.

— Все что угодно, — с готовностью согласился Рукер.

Тайлер усмехнулся. По большому счету, работа на правительство, оказывается, тоже имеет некоторые преимущества.

Когда скорый «Амтрак» на Чикаго не отправился с кроуфордсвилльского вокзала вовремя, у Альвареса сжался желудок. Опоздай поезд с прибытием, это было бы нормально, однако, к его удивлению, поезд появился на станции минута в минуту. А вот отправление с крошечной станции почему-то задерживалось, и Альварес в панике принялся соображать, что же могло получиться не так в его плане отхода. Отказавшись от первоначальных намерений скрыться на товарном составе из-за произошедшего столкновения и опасаясь, что на всех линиях грузовых перевозок будет полно агентов безопасности компании «Нозерн Юнион», он убил последние шесть часов в тесном номере мотеля в Бразиле, копаясь в Интернете, чтобы не терять времени даром.

Маршрут отхода, который Альварес выбрал, — скорый «Амтрак» из Кроуфордсвилля в Чикаго, — не проходил через Сент-Луис.

При нем были две кредитные карточки и два водительских удостоверения на те же фамилии; документы обошлись Альваресу в изрядную сумму — несколько месяцев назад пришлось изрядно попотеть, чтобы заполучить их. Прежде он не пользовался ими — до сих пор он всюду регистрировался по третьему водительскому удостоверению на имя Кевина Джоунса. Два комплекта незасвеченных поддельных документов он приберегал на случай возникновения чрезвычайных обстоятельств, зная, что воспользоваться ими без опаски сможет только один раз.

Возникшую ситуацию, похоже, следовало рассматривать как чрезвычайные обстоятельства.

«Нозерн Юнион» понимает, что имеет дело с неким «диверсантом», хотя до прессы подобная информация не доходила (каждое крушение подносилось широкой общественности под новым соусом, приписывалось различным причинам). Значит, агенты безопасности будут полагать, что он торопится, возможно, в панике стремится как можно быстрее покинуть место преступления. Исходя из этого предположения, он и задержался на несколько часов, таким образом предприняв неожиданный для них шаг. Попытка взять напрокат машину в близлежащих городках наверняка была бы проверена — скорее всего, агенты уже получили сведения из всех пунктов проката. Его план отступления предусматривал выезд в Чикаго на скором поезде, и уже там он намеревался взять напрокат автомобиль. Самое главное — как можно быстрее уехать из южной Индианы.

Альварес уже давно научился сдерживать свои эмоции. И все же по мере того, как истекали секунды, ему все больше и больше хотелось спрыгнуть с поезда и броситься куда глаза глядят. Но что, если именно этого от него и ждут? Что, если за поездом наблюдают, надеясь, что кто-то попытается скрыться? Он не знал, обладает ли «Нозерн Юнион» достаточными полномочиями, чтобы задержать отправление «Амтрака», но ему казалось, что это вполне возможно. И вообще, после крушения возможно любое развитие событий, любые исключения.

Альварес чувствовал себя загнанным в угол. Безопасных путей выезда из Южной Индианы не так много, если отбросить товарные составы и автобусы; тем ценнее каждый из них. Его охватили сомнения: может быть, стоило угнать машину или найти заброшенную ферму и затаиться там, переждать, пока стихнет переполох? Затем, спохватившись, он отругал себя за малодушие. Нужно принимать решение, причем немедленно.

Он решил остаться в вагоне и постарался успокоить расшалившиеся нервы. Ни на секунду не сводил он глаз с вокзального перрона, проверяя, не сядет ли кто-нибудь в поезд, надеясь в глубине души, что задержка вызвана внутренними проблемами «Амтрака». Тем временем мозг лихорадочно перебирал возможные варианты действий на случай, если кто-то действительно объявится. Вскоре в вагоне появятся контролеры, чтобы проверить билеты у севших на станции пассажиров — троих, включая его самого. При проверке билетов его и обнаружат. Потея от напряженного ожидания, он метнул взгляд на часы: отправление поезда задерживается уже на восемь минут. Ему они показались целой вечностью.

Он вытянул шею, чтобы выглянуть в окно с другой стороны — нет ли там какой суеты или активности? Снова перенес все внимание на платформу. Опять посмотрел на другую сторону.

Сидевшая рядом с ним женщина пристально вглядывалась в Альвареса. Ей явно передавалось его беспокойство.

— Как вы думаете, что-то случилось? — спросила она.

— Да, — ответил Альварес. — Похоже на то.

— Господи, благослови Интернет, — произнес Лорен Рукер.

Снова прижимая к уху сотовый, Тайлер свернул к обочине и остановил прокатный автомобиль. Алюминиевый бок поезда тускло поблескивал под холодным зимним дождем, который превращал снег в белый цемент. Длинный состав, змеясь, уходил вдаль по рельсам, пересекающимся с горизонтом; мощная масса стали и стекла оставляла зловещее впечатление. Никогда раньше поезд не задерживали по его просьбе.

На платформе стоял одетый в форму кондуктор и похлопывал руками в перчатках по бедрам, стараясь разогнать холод. Тайлер хотел бы сесть на поезд незаметно, однако для скрытности времени не оставалось. Ему повезло хотя бы уже в том, что поезд до сих пор не ушел, а то, что большинство пассажиров, сидящих со стороны платформы, увидят его лицо, — это мелочь. На заднем сиденье находилась внушительных размеров сумка, в которой лежал компьютер «лэптоп», пачка документов и трехдневный запас сменной одежды, уже изрядно перепачканной и нуждающейся в стирке. Он пожалел об отсутствии хотя бы бейсболки или шляпы, чтобы прикрыть лицо, однако все бейсболки покоились на вешалке в доме, которого он скоро может лишиться.

— Честное слово, я жутко тороплюсь. Я опаздываю на поезд, — сказал Тайлер. Выбравшись из машины, он открыл заднюю дверцу, чтобы забрать сумку.

— У нас есть фотография подозреваемого, сделанная в коридоре прибытия пассажиров в Индианаполисе, — гордо объявил Лорен Рукер. — Правда, качество не самое лучшее, снимок сделан под неудачным углом. Он одет в черную кожаную куртку, при нем черный рюкзак. К сожалению, лица толком не разглядеть.

Тайлер счел информацию интересной, но не столь важной — в конце концов, о куртке и рюкзаке он знал еще по видеозаписям О'Хара. Он попросил Рукера переслать фотографию электронной почтой. Подсоединиться можно будет с лэптопа, как только он сядет в поезд.

— Это все? — спросил он. — Или мне перезвонить?

— Есть еще кое-какая информация, — сказал Рукер. — Авиалиния разыскала его посадочный талон в Цинциннати. В местной лаборатории проверили талон на отпечатки пальцев и получили целых пять штук разных размеров.

— Посадочные талоны проходят через множество рук, — предупредил Тайлер.

— Они отсканировали пять отпечатков и разослали для проверки по всем базам данных, которые только можно себе вообразить. Потому-то я и вспомнил об Интернете — скорость сравнима разве что со скоростью света. В буквальном смысле. И все это за последние два часа. Запрос имеет высшую степень приоритетности, поэтому нам везде дают зеленый свет. Сейчас их сверяют с отпечатками преступников, арестованных за федеральные или штатовские преступления, и еще гоняют по внутренней базе данных «Нозерн Юнион», так что мы можем сбросить со счетов работников авиалиний и сузить район поиска. В ближайшие часы их пропустят через базы данных Пентагона, государственных и федеральных служащих, медицинских работников, учителей, нянечек и Бог знает кого еще. — Рукер остановился, чтобы перевести дыхание. Тайлер чувствовал, что его сердце бьется в бешеном ритме, и дело не в том, что он бежал, торопясь успеть на поезд. — Мы этого сукиного сына разыщем. — Он подождал ответа. — Тайлер? Вы меня слышите?

— Свяжемся по электронной почте, — повторил Тайлер, приближаясь к проводнику, который уже подавал машинисту сигнал к отправлению.

Альварес смотрел, как выскочивший из двухдверного автомобиля с откидным верхом мужчина подбежал к проводнику, и тот пропустил его в вагон. Через мгновение поезд тронулся, и Альварес на несколько секунд закрыл глаза, стараясь запомнить мелькнувшее лицо. Враг только что сел в тот же поезд; можно не сомневаться. Мысли кружились в беспорядочной кутерьме. Что теперь? Неужели ищейкам О’Мейли удалось выследить его до самого поезда? Неужели он оставлял после себя следы, каждый раз столько сил и внимания уделяя именно тому, чтобы их уничтожить? Или же это удача, слепое везение — просто, О’Мейли старается перекрыть любые пути и возможности? В этот момент его взгляд упал на разноцветные корешки билетов, торчащие в спинках кресел перед каждым пассажиром, — способ, при помощи которого кондукторы умудряются помнить, кто заплатил за проезд и кто на какой станции сел. Кондукторы вот-вот должны появиться. Значит, ему нужно стащить корешок, чтобы его не попросили предъявить билет. Два факта могут оказаться ему на руку: во-первых, поезд переполнен; во-вторых, он сел в средний вагон и может двигаться в любом направлении.

Набирая ход, поезд грохотал и раскачивался из стороны в сторону. Извинившись, Альварес протиснулся к проходу мимо сидевшей с краю пожилой женщины. Сумку он оставил на верхней полке; ему не хотелось, чтобы пассажиры решили, будто он пересаживается, он не хотел привлекать лишнего внимания. Альварес попытался отключить звучащий в голове колокол тревоги, но сигнал не поддавался управлению. Нужно обеспечить себе хотя бы несколько минут преимущества; затем, при первой же возможности, он спрыгнет с поезда. Оставалось только надеяться, что ему никто не помешает.

Когда поезд тронулся, Тайлер едва не потерял равновесия и ухватился за поручень. Его охватили сомнения по поводу того, стоило ли устраивать погоню. Он не имел ни малейшего представления, каким образом определить вероятность пребывания подозреваемого в этом поезде, однако, решив двигаться в избранном направлении, он готов был следовать до конца. Какой смысл в том, чтобы шататься на месте крушения в толпе следователей, в первую очередь озабоченных вопросом подчинения и управления? Старый добрый принцип правоохранительных организаций: сначала разговоры, потом действия.

Он толкнул тяжелую дверь и оказался в тихом, но переполненном вагоне. Латиноамериканец, напомнил он себе, шагая вперед, проверяя ряд за рядом, рассматривая одно лицо за другим.

Новоприбывший сел в задний вагон, поэтому Альварес двинулся вперед — быстро, не оглядываясь, но ощущая спиной присутствие незнакомца, словно острую боль. Он толчком распахнул дверь вагона и очутился в тамбуре, где звучал громкий механический шум, знакомый грохот, который, казалось, успел стать частью его естества. Тадах, тадах! Тадах, тадах, — стучали мчащиеся по рельсам сотни тонн стали, несущие в себе сотни человеческих существ.

Альваресу нужен был корешок билета. Он перешел в следующий вагон и увидел свой шанс: мужчина — вернее, даже парень, — лет двадцати или чуть старше, в зеленой бейсбольной кепке. Привалившись к левой стене вагона, он крепко спал. Альварес увидел бледно-зеленый корешок. Возможно, бледно-зеленый цвет означает, что парень сел на поезд в Индианополисе или раньше. Это неважно; главное, добыть корешок. Он выбрал парня отчасти из-за его типичности. В вагонах сидело много таких молодых людей — вероятно, направляющихся домой на Рождество. Он выбрал парня отчасти потому, что, как ему казалось, студенческого возраста молодежь постоянно пытается прокатиться без билета. Интересно, этого кондуктор запомнил или нет? Надо надеяться, что нет. А квитанцию парень сохранил? Возможно, но вполне вероятно, что выбросил за ненадобностью, и, следовательно, у него не найдется доказательств того, что он является законным пассажиром. Как бы там ни было, предстоящее выяснение всех обстоятельств отвлечет кондуктора на несколько минут, а это как раз то, что нужно.

Он хотел сделать так, чтобы кондуктор не понял, что корешок билета украден, до тех пор, пока он, Альварес, не выпрыгнет.

Альварес шагал по проходу, намеренно пошатываясь, хватаясь то одной, то другой рукой за спинки кресел, чтобы удержать равновесие, и каждый раз его пальцы оказывались в считанных дюймах от вожделенного корешка. Он приближался к парню, внимательно оценивая окружающую обстановку. Боковым зрением он уловил движение впереди. Затем поднял голову и через две застекленные двери увидел, что кондуктор только что закончил поиск новых пассажиров в переднем вагоне. Кондуктор направлялся к нему. Альварес быстро оглянулся через плечо: второй кондуктор! Он попался!

Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, Альварес сосредоточился на задаче, которую нужно выполнить сейчас. Ему нужен корешок билета — и нужен раньше, чем какой-либо из двух кондукторов подойдет к нему.

Он снова пошатнулся, сделал вид, что поскользнулся, и встал на одно колено. При этом коротким движением он схватил корешок билета. Сделано! Альварес быстро глянул по сторонам, пытаясь оценить ситуацию. Кондуктор из переднего вагона, скорее всего, войдет первым. Он опустился в первый же попавшийся свободный ряд кресел, сунул корешок в специальный кармашек на спинке перед собой и расслабился, приняв позу полуспящего человека; глаза его были открыты, но подернуты дымкой усталости — взгляд человека, готового к длительному и скучному путешествию до Чикаго.

Первый кондуктор вошел и двинулся по проходу, проверяя корешки, выискивая пассажиров с непроверенными билетами. Альварес почувствовал, как по лбу прокатилась капелька пота. В ушах стоял невыносимый звон. Он понимал, что при близком рассмотрении вряд ли сойдет за человека, который собирается вздремнуть. Кондуктор приблизился еще на ряд. И еще. Бешено стучащее сердце Альвареса начало болезненно расширяться в груди.

Он услышал, как сзади открылась дверь, и в вагон ворвался стук: тадам-тадам, тадам-тадам, говорил поезд. Значит, в вагон вошел и второй кондуктор, вполне возможно, в сопровождении незнакомца, который сел последним.

— Ваш билет? — обратился к нему склонившийся кондуктор.

Альварес сухо сглотнул:

— Вы же уже…

Он поднял голову и увидел, что корешка, который он сунул в кармашек на спинке переднего кресла, нет. Его захлестнула паника. Он быстро заморгал, ощущая боль в глазах.

Кондуктор склонился ближе. Альварес приготовился к ответному удару.

— Прошу прощения. Извините, что побеспокоил, — произнес кондуктор, поднимая с пола вывалившийся из кармашка зеленый корешок.

Альварес подумал, что ситуация обернулась даже еще лучше, чем он предполагал, поскольку теперь между ним и кондуктором установились некоторые отношения. Его определенно запомнят как пассажира с билетом.

— Ничего страшного, — сказал он.

Кондуктор удалился. Боль в груди Альвареса начала постепенно утихать. Он постарался успокоиться.

Позади зазвучали голоса — кондуктор разбудил парня, прося показать билет. Юноша запротестовал, утверждая, что он уже предъявлял билет кондуктору. Кондуктор в ответ потребовал квитанцию. В отражении на внутренней стороне окна Альварес увидел, как парень вытащил из бумажника квитанцию. Квитанция! Капелька пота скатилась со лба, и перед глазами Альвареса все поплыло.

С противоположной стороны подошли второй кондуктор и тот человек, что сел на станции. Два проводника обменялись несколькими фразами, затем один опустился на колени — наверняка для того, чтобы найти упавший зеленый корешок. Альварес не мог расслышать, о чем идет речь, но для него это не имело ровно никакого значения. О чем бы они ни говорили, неприятности не заставят себя ждать.

— Это агент Тайлер. Он интересуется пассажирами, которые сели на поезд в Кроуфордсвилле. Я сказал ему, что видел двоих.

— На самом деле, их было трое, — уточнил второй кондуктор. Карточка на груди гласила, что его зовут Чарльз Дэниелс. Того кондуктора, с которым пришел Тайлер, звали Феликс Рамон. — Двоих я прокомпостировал в третьем вагоне. Третий еще не попадался.

— А я начал с пятого и пришел сюда. И никого. Вагоны с шестого по девятый не открывали.

Тайлер тоже обратил внимание, что в Кроуфордсвилле только три вагона были открыты для посадки. Тряска доставляла ему неудобства, и он то и дело переступал с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесия.

— Я видел двух женщин, — заявил напарнику Рамон.

— Точно. Я их тоже видел, а еще парня.

— Вы его не рассмотрели случайно? — спросил Тайлер Дэниелса.

— Если бы, — ответил тот. — Я даже и не взглянул на него толком.

— Следовательно, в поезде находится неидентифицированный мужчина, который до сих пор не предъявил билет, — сделал вывод Тайлер. От напряжения у него зудела кожа. Казалось, даже волосы на затылке встали дыбом.

— Может, он перешел в следующий вагон, в какой-нибудь с шестого по девятый. Там все-таки больше свободных мест.

— Вот что я хотел бы сделать, — тихо заговорил Тайлер. — Мистер Рамон, вы проверите вагоны с шестого по девятый. Если севший мужчина предъявит билет, ведите себя, как обычно. Пройдите до конца, вернитесь в голову поезда и разыщите меня.

Рамон кивнул. Он выглядел слегка взволнованным, что Тайлеру не понравилось.

— Теперь вы, мистер Дэниелс. Мы с вами поговорим с двумя женщинами, которые садились в Кроуфордсвилле. Зададим им несколько вопросов. Может, выудим из них описание мужчины. Все должно быть тихо и мирно, ничего не должно бросаться в глаза.

— Понятно.

— Этот парень, он что-то натворил, да? — спросил Рамон.

Второй кондуктор сделал паузу, словно вспомнил что-то, и затем сказал негромко:

— Нет, наверное, надо было все-таки попросить у него квитанцию.

Он медленно повернулся в сторону головы поезда.

— О чем это вы? — переспросил Тайлер, чувствуя, как в горле моментально пересохло.

— А вот… — ответил Дэниелс, протягивая руку. Но место, на котором несколько минут назад сидел Альварес, оказалось пустым.

В третьем вагоне, в двух вагонах от того, в котором Альварес оставил рюкзак, свободных мест практически не было. Он сохранил зеленый корешок, зная, что квитанцию тоже наверняка можно найти, потому что пассажиры выбрасывают квитанции за ненадобностью, как мусор, после того, как проводник прокомпостирует их; разве что командировочные сохраняют бумажки для отчета. Весь фокус в том, чтобы найти сегодняшнюю, и быстро.

Наклонившись, Альварес поднял с пола бумажку, но на ней отпечаталась подошва чьего-то ботинка, и это ему не понравилось. При ближайшем рассмотрении оказалось, что она была пробита еще вчера. Поезд шел с Восточного побережья, и в нем, по всей видимости, не убирали как минимум двенадцать часов.

Он перешел в следующий вагон, и за спиной глухо стукнула дверь в тамбур. Он слишком далеко ушел от рюкзака, слишком большое расстояние пролегло между ним и его планами.

Альварес снова наклонился за квитанциями, в этот раз подняв две. Одна оказалась чистой с компостерной пометкой о посадке в Индианополисе. Он сунул ее в карман. Остановившись на минутку, он попытался успокоиться и утер рукавом пот со лба.

Ему не хотелось вновь встречаться с кондуктором — и уж тем более с человеком, который сел на поезд последним, — однако он приближался к голове поезда, свободного пространства оставалось все меньше, а рюкзак находился уже в трех вагонах от него. Если тот человек — агент службы безопасности «Нозерн Юнион», ему, скорее всего, известна его внешность. Альварес постарался взять себя в руки. Выигрывает тот, кто спокойнее.

По системе внутреннего оповещения сообщили об открытии вагона-ресторана. Несколько человек одновременно поднялись с кресел. Это был шанс: вагон-ресторан находился в середине поезда. Если ему удастся втереться в группу вместе с остальными…

В распоряжении Тайлера было три часа — срок, по истечении которого поезд прибудет в Чикаго. Вполне достаточно, чтобы обнаружить таинственного пассажира, севшего в Кроуфордсвилле.

Кондуктор по фамилии Дэниелс оживился, когда они вошли в следующий вагон.

— Вот, — сказал он, указывая на двух женщин.

Одна из них поднялась и направилась прочь от них.

— Прошу прощения! — громко крикнул кондуктор.

Женщина не оглянулась. Она отступила в сторону, пропуская группу людей, направляющихся, по всей видимости, в вагон-ресторан.

Тайлер приподнялся на цыпочки, стараясь не упускать женщину из виду. Когда они добрались до оставленного ею кресла, он обратился к проводнику:

— Вы займитесь ею, а я поговорю со второй.

Он повернулся, чтобы не мешать другим пассажирам в узком проходе. В этот момент зазвонил сотовый телефон, и Тайлер отвлекся, чтобы ответить на звонок.

В кильватере проходящей мимо группы, опустив голову, шел Альварес.

— Здесь пока никаких новостей, — сообщила ему Нелл Прист по телефону. — Точная причина катастрофы выяснится не раньше, чем через несколько недель, однако, по предварительному заключению, всему виной развалившаяся ось. А она могла выйти из строя из-за перегрева, вызванного некачественным подшипником.

— Все те же технические неполадки.

— Совершенно верно.

Тайлер заколебался, не зная, стоит ли делиться с ней полученной информацией. В конце концов он сдался:

— Рукер сообщил, что у него есть снимок, сделанный на регистрации в аэропорту, и отпечатки пальцев. Он проверяет их по базам данных, чтобы узнать, кому они принадлежат.

— А вы?

— А я еду на «Амтраке» в Чикаго.

— Значит, у нас есть личико?

Тайлер открыл рот, чтобы сказать о черной кожаной куртке. Не желая, чтобы его слышали окружающие, он отвернулся и прикрыл телефонную трубку ладонью. При этом он увидел в толпе пассажиров спины двоих одетых в черные кожаные куртки мужчин, только что протиснувшихся мимо него. Разумеется, в вагоне наверняка найдется еще несколько человек в подобных куртках, но эта удаляющаяся парочка почему-то привлекла особое внимание. Тайлер не сводил с них глаз.

— Если хотите быть в гуще событий, — произнес он, — приезжайте к вечеру в Чикаго. Извините, мне надо кое-что сделать.

Он выключил телефон и последовал за группой — за двумя спинами в черных куртках — ощущая чувство необъяснимого страха. Интервью с женщиной подождет, никуда не денется — ей, судя по виду, лет под восемьдесят; вряд ли она улизнет от него.

Кондуктор постучал кулаком в дверь единственного в вагоне туалета и крикнул, обращаясь к женщине внутри:

— Мадам! Прошу прощения! Мы хотели бы поговорить с вами.

Необъяснимый страх в Тайлере возрос до высшего уровня. Он прибавил шагу и вошел в шумный переход между вагонами, через окошко наблюдая за удаляющейся группой. Когда он открыл дверь в следующий вагон, группа покидала его. Он зашагал еще быстрее. Ему не хотелось бежать — не хотелось привлекать внимания — но медлить тоже нельзя. Он достиг конца вагона как раз вовремя, чтобы увидеть группу, двигающуюся по следующему вагону.

Один из двоих мужчин, одетых в черные кожаные куртки, был высоким и широкоплечим. Сильный, подумал Тайлер. Темные волосы. Неожиданно мужчина протянул руку и снял с верхней багажной полки сумку.

Небольшая черная полотняная сумка. Такая, которая складывается вдвое и превращается в рюкзак.

Описание совпадает.

Ничего определенного — всего-навсего безликая черная сумка, — и все же полицейский в Тайлере почувствовал, что этого мужчину не стоит упускать.

Тайлер толкнул заднюю дверь вагона; кровь разносила по телу потоки адреналина. В тот же момент подозрительный мужчина прошел через дальнюю дверь в соседний вагон.

Тайлера гнал инстинкт. Опытный полицейский, он именно благодаря инстинкту выживал в уличных столкновениях, доводил расследования до конца и выигрывал судебные дела. И Тайлер знал, что обладает развитой интуицией. Уверенно и целеустремленно он двигался по среднему проходу следующего вагона, на ходу решая, какие действия предпринять в первую очередь. Он должен поговорить с человеком в черной куртке. Поговорить, не более. Никакого нарушения прав, никакого насилия. Ничего похожего на стычку с Честером Вашингтоном, разрушившую его жизнь. Черная сумка и черная кожаная куртка запросто могут оказаться случайным совпадением, напомнил он себе. Тайлер чувствовал себя на взводе, полным энергии. Этот поезд — самый разумный путь отступления. Да и вариантов, собственно, совсем немного.

Оставался другой вариант — авария была подготовлена заблаговременно, несколько дней, а то и недель назад, и подозреваемый даже и не бывал в этих краях, но это казалось маловероятным, учитывая то, что Рукер обнаружил совпадение имен в списках авиапассажиров. Как еще объяснить прибытие Кей Си Джонса в Индианополис?

Приближаясь к задней двери следующего вагона и уже потеряв подозреваемого из виду, Тайлер мысленно представил образ Гарри Уэллса с глубокой раной от мочки уха до глаза, кровотечение от которой было столь сильным, что, по словам одного из экспертов, погибший агент стал «белым, как полярный медведь». Тот человек, которого они преследуют, весьма опасен, а в ограниченном пространстве вагона любые действия будут затруднительными. За этой мыслью последовал укол тревоги — в груди вдруг образовался вакуум. Тайлеру вдруг показалось, что стены вагона начали сдвигаться, и он ощутил первые предупредительные сигналы клаустрофобии. «Только не сейчас!» — взмолился Тайлер, но вагон становился все меньше и меньше, словно пищевод, готовый поглотить его. Вагон уменьшался, стук сердца эхом отдавался в голове. И лишь когда засвистел проносящийся мимо встречный экспресс, направляющийся на восток, и поезд встряхнуло, приступ отступил. Тайлер рванул на себя дверь и вышел в шумный тамбур. Боковым зрением он увидел стоящего справа человека и резко обернулся. Мужчина стоял спиной к нему, над его головой вилась тонкая струйка дыма. Тайлер почувствовал некоторое облегчение — черная куртка на мужчине была не кожаной, а сделанной из нейлона или другого синтетического материала, да и рюкзака не было видно.

Тайлер бросил взгляд в следующий вагон, однако это был вагон-ресторан — поэтому он ничего не увидел, кроме узкого коридора, заворачивающего влево.

Подруга курильщика, веснушчатая женщина с короткой стрижкой и тонкими губами, презрительно уставилась на Тайлера.

— Мужчина, — выдавил он с трудом. — Только что. С черной сумкой.

Женщина махнула рукой в сторону вагона-ресторана.

Тайлер нажал на ярко-красную рукоятку автоматического открывания двери и дождался, пока дверь полностью отъедет в сторону. У единственного туалета в вагоне-ресторане он задержался. Надпись на табличке гласила: «ЗАНЯТО». Он постучал. Из-за двери донесся женский голос. Тайлер двинулся дальше.

Сзади снова зашипела автоматическая дверь. Это была все та же женщина с ультракороткой стрижкой. Она проскользнула мимо Тайлера, который, спохватившись, последовал за ней. Небольшой бар был полностью сделан из нержавеющей стали. Женщина заказала диетическую «Колу». Тайлер обогнул остановившуюся женщину и остановился, глядя на толпу человек в двадцать, со стаканами, бутылками, бутербродами, пирожными и шоколадными батончиками в руках.

Никого в черной кожаной куртке. Никого с черной складной сумкой.

Подозрительного мужчины в вагоне-ресторане не было.

Его качнуло. Поезд заметно замедлил ход. Скорый поезд, идущий в Чикаго, — после Кроуфордсвилля до самого Чикаго остановок больше нет. Значит, машинист сбросил скорость: впереди поворот, или подъем, или городок, или же он просто выполняет то, что должен сделать, повинуясь сигналам семафора. Поезд двигался все медленнее. Тайлер бросился вперед.

«Он сейчас спрыгнет!» — мелькнула лихорадочная мысль.

Полицейский, сидящий в Тайлере, пребывал в полной уверенности, что мужчина в черной куртке — это именно тот, кто им нужен, и еще понимал, что подозреваемый вот-вот исчезнет.

Он вспомнил изувеченное тело Гарри Уэллса, изрезанное ножом и сброшенное с поезда.

Тайлера снова резко качнуло.

Поезд шел совсем медленно.

Тайлер ударил по красной рукоятке, и дверь с шипением поползла в сторону.

Шум. Ветер. За проходом открытая дверь слева. За дверью — коричневые поля и пролетающий косой дождь.

— Федеральный агент! — выкрикнул Тайлер, выхватывая пистолет.

Из ниоткуда огромной черной стеной возникла сумка и обрушилась ему на голову.

Он ударился головой о стальную перегородку; из глаз посыпались искры. Тайлер едва не потерял сознание. Голова закружилась. Он попытался нажать на курок, но ничего не вышло. Пистолет выпал из руки. Тайлер шагнул вперед, качаясь и от полученного удара и от того, что поезд снова притормозил. Он опустил взгляд, выискивая на полу пистолет, и в этот момент что-то твердое угодило ему в подбородок. Голова откинулась назад, Тайлер услышал треск, и затем, словно крылья взлетающей птицы, захлопали на ветру полы одежды. А потом все исчезло, поглощенное ветром и дождем.

Поезд опять дернулся, в этот раз сохраняя прежнюю скорость.

Тайлер увидел пистолет и поднял его с пола. Он высунул голову наружу. Капли дождя впивались ему в лицо, ветер трепал волосы.

— Святой Иисусе! — пробормотал он, зная, что должен прыгать, должен догонять преступника. Он глянул вниз: мимо мелькали, сливаясь в нечто расплывчатое, влажные коричневатые монохромные зимние цвета. Он сделал пробный шаг вперед. Ледяной дождь хлестал по лицу, перед глазами все плыло. Он крепко держался за поручень, зная, что должен сделать — прыгнуть, сгруппироваться и покатиться.

Ритмичный перестук колес поезда ускорился, стальная песня снова набирала темп.

«Прыгай!» — скомандовал себе Тайлер, закрыл глаза и снова открыл их. Мелькающее под ногами полотно, похожее на бесконечную коричневую лету. Прыгнуть вниз, не видя куда…

Нога зависла над пропастью. Прошло несколько секунд, и Тайлер бессильно отодвинулся от края, подальше от открытой двери. Это было выше его сил.

Альварес остановился, быстро отряхнул налипшую грязь. Проверил правую лодыжку. Больно, но терпимо, идти можно. Оглянулся, увидел сумку — ярдах в двадцати позади. Он бросил ее перед прыжком. Альварес проводил взглядом поезд, лишь секунду-другую ожидая, что агент прыгнет вслед за ним.

Затем он встряхнул головой, подхватил сумку и побежал. Побежал с такой скоростью, на которую только было способно саднящее тело.

Девственный покров нетронутого белого снега подтвердил, что ферма пуста. Мертвое, никому не нужное строение. Либо хозяева фермы уехали на рождественские праздники еще до снегопада на прошлой неделе, либо они бросили ферму на зиму, сами же подались в более теплые края — куда-нибудь во Флориду, Феникс или что-то в этом роде. Альварес подошел к ближайшему сараю, не опасаясь, что его заметят. Как это и принято на фермах Среднего Запада, двери сарая оказались незапертыми. Значительную часть постройки занимал стоящий в середине трактор. Альварес нашел подсобку, набитую инструментами, какие только можно было себе представить, но ничего, что помогло бы ему скрыться. Однако в пристройке к сараю, которая, по сути, представляла собой гараж на две машины, стоял древний «бьюик», голубой, как яйца дрозда, с белым салоном и начищенный до ослепительного блеска. Учитывая, что со времени снегопада на ферме не было ни единой живой души, вряд ли кто-то в ближайшее время спохватится и заявит в полицию об угоне. В конце концов, единственный след вел по снегу от гаража к небольшой двухполосной дороге.

После происшествия в поезде по пути в Чикаго Альварес никак не мог привести мысли в порядок. Полтора года он не знал, как долго ему удастся сохранять свое преимущество, заключавшееся во внезапности, сколько он еще сможет держаться на шаг впереди преследователей. Теперь ответ стал очевидным: совсем недолго.

Он знал, что необходимо действовать, причем действовать незамедлительно. Такого ощущения Альварес никогда прежде не испытывал. Изменить дату отправления сверхскоростного экспресса он не в силах, поэтому придется корректировать свои планы.

Болел правый локоть, болела лодыжка. Ему повезло, что агент не прыгнул вслед за ним, потому что приземлился Альварес на совершенно открытой местности, среди сельскохозяйственных угодий. Догнать или пристрелить его не составило бы ни малейшего труда. Но Бог опустил ладонь и прикрыл его: агент не спрыгнул с поезда. Альварес счел это добрым предзнаменованием — значит, надо идти дальше. Давид выдержал очередную схватку с Голиафом.

До Рокфорда, штат Иллинойс, он добрался проселочными дорогами, ни разу не превысив скорость и строго по правилам включая поворотные сигналы. Он не мог рисковать сейчас, не мог позволить, чтобы его арестовали, хотя немало преступников так и делали — подвергались аресту за небольшие преступления и отсиживали год или два, пока те, кто охотился за ними за преступления более серьезные, не выбивались из сил. Альварес решил придержать этого туза в заднем кармане — запасной план, если на то пошло. На случай, если они подберутся к нему чересчур близко, он изобразит ограбление магазина или нападение на полицейского, благополучно заработает год или два тюремного заключения и, как это ни забавно, спрячется от своих преследователей в камере.

Рокфорд был обязательным местом посещения, и хотя он находился довольно далеко от Нью-Йорка, не поехать туда Альварес не мог, более того, хотел поехать, и часто ездил на протяжении последних полутора лет.

Беннетт-хаус, на Аркадии, всего в нескольких кварталах от больницы «Рокфорд Мемориал», представлял собой внушительное кирпичное строение в колониальном стиле с черными деревянными ставнями и черной блестящей дверью, на которой висел медный молоточек. Старый снег был заботливо убран от двери, смешанные с песком комки тающего льда лежали по сторонам от дорожки, в плотном воздухе ощущался запах, от которого у него запершило в горле. Поднявшись к двери по рампе для инвалидных колясок, Альварес нажал на кнопку звонка, и его впустили внутрь.

Его встретила миссис Данделл, женщина, характерными чертами которой были огромная энергия и неисчерпаемое сочувствие; проработав более двадцати лет медсестрой, она затем отдала свои таланты Беннетт-хаусу с его штатом в одиннадцать человек, десятью пациентами, живущими в пансионате постоянно, и несколькими десятками, оказывающимися там время от времени.

— А-а… Мистер Альварес. До чего же приятно видеть вас. Что у вас с ногой? — Медсестра в ней не умерла.

— Поскользнулся на льду.

— Да, в такую погоду надо быть осторожнее.

— Мигель? — Он произнес имя по-испански.

— Жаль, что вы не позвонили заранее, — сказала миссис Данделл, беря его за локоть и провожая в небольшую приемную, забитую сухими цветами, древними журналами и прочим старьем. — У него сейчас не лучшее состояние. Надеюсь, это всего лишь простуда. Хотя возможен и грипп. Он у себя в палате. — Ее тон изменился. — Но я все равно рада, что вы здесь. Ваши посещения всегда идут ему на пользу.

— Как легкие?

— Мне кажется, лучше. По крайней мере, он в хорошем настроении. Сейчас главное — как можно быстрее вылечиться от простуды.

— А как его работа?

— В библиотеке он всеобщий любимец. Честный, очень старательный. Отзывы только самые теплые, самые замечательные.

— Не прогуливает?

— Нет, все в порядке, с прошлого вашего приезда — ни разу. Не знаю уж, что вы там ему сказали, но с того дня не было ни одного пропуска без уважительной причины.

— Я сказал, что надаю ему по заднице, — поддразнил ее Альварес.

— Ну… я так и думала. — Когда миссис Данделл улыбалась, в комнате становилось теплее, окна казались ярче. — Здорово все-таки, что вы приехали. Вы уверены, что с ногой все в порядке? Я могла бы посмотреть.

— Да ну, всего лишь ушибся. До утра доживу. — Альварес усмехнулся многозначности своего ответа.

Небольшая спальня была экономно и слегка вычурно украшена в викторианском стиле. Установленный на стене телевизор был включен на канал, круглые сутки демонстрирующий мультфильмы.

В свои девятнадцать лет Мигель так и остался ребенком. Он мог следить за сюжетом «Сезам-стрит» некоторое время, однако сериал быстро надоедал ему. Альваресу объясняли, что алкоголь в крови матери отравил мозг его брата, оставив на нем нечто вроде рубцов, и передаваемые нервные сигналы терялись и бродили в этих рубцах, пока не рассеивались полностью. Благословением было то, что юноша чувствовал себя счастливым в своем замкнутом мире. Он смеялся, улыбался, в относительно благополучные дни мог вести беседы на уровне десятилетнего ребенка. Несмотря на непрекращающиеся усилия миссис Данделл и ее сотрудников, выше этого потолка Мигелю подняться так и не удалось. Однако невероятные математические способности позволили ему освоить десятичную систему Дьюи, используемую для каталогизации, а потому никто лучше него не знал, где должна стоять та или иная библиотечная книга. Больше всего проблем было с легкими. Еще в государственной лечебнице Мигель перенес пять приступов пневмонии. После того как его поместили в Беннетт-хаус, прежде всего, благодаря стараниям Хуаниты, положение значительно улучшилось. Когда Мигелю исполнилось восемнадцать, деньги, поступавшие по страховке, уменьшились наполовину, и Альваресу пришлось выплачивать недостающую сумму. По его убеждению, уход в частном пансионате «Беннетт-хаус» спас жизнь его брату, так что о деньгах он не жалел.

По иронии судьбы, за деньги он косвенным образом должен быть благодарен «Нозерн Юнион». Получив скромную сумму в качестве выходного пособия, Альварес теперь играл на бирже. Даже если самому ему предстояло закончить свои дни в тюрьме — а то и погибнуть, — он хотел, чтобы брат всю оставшуюся жизнь оставался под хорошим присмотром. Для этого Альварес поднакопил уже достаточно солидный фонд, хотя надеялся, что крушение суперскоростного поезда принесет последний необходимый взнос, достаточный для того, чтобы больше ни о чем не беспокоиться. Ему во что бы то ни стало надо было продержаться до тех пор, пока крушение суперскоростного экспресса не станет вчерашней новостью — все будущее Мигеля поставлено на эту карту.

Когда брат вошел в палату, Мигель продолжал наблюдать за тем, что творится на экране, хотя и бросил короткий косой взгляд в сторону двери.

— Берт! — Произнес он, и его потрескавшиеся губы расплылись в усмешке. Из носа у него текло, глаза слезились.

— Кто выигрывает? — спросил Альварес. У него от увиденного перехватило горло. Ему всегда требовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к своему кровному родственнику, пребывающему в подобном состоянии.

— Кролик, — ответил Мигель, неумело подражая голосу мультипликационного персонажа. — Он хитрый.

— Ты простудился?

Мигель равнодушно пожал плечами:

— А сейчас кролик спустится в норку.

Не самый лучший день, понял Альварес. Разговора, скорее всего, не получится. Но он чувствовал, что должен был приехать сюда, что не мог не приехать; если что-нибудь в его планах со сверхскоростным поездом не сработает, этот визит запросто может оказаться последним.

Умберто Альварес подвинул единственный имеющийся в комнате стул, оперся локтем о кровать и поднял раскрытую ладонь в воздух. Откинувшись на спинку стула, он уставился на бессмысленные картинки, так развлекавшие младшего брата. Через мгновение после того как он принял эту позу, другая, более слабая рука легла на его ладонь. Их пальцы переплелись, две руки легли на хлопковую простынь.

— Мигель, — тихо произнес Альварес. — До чего же у тебя холодные руки.

Он замолчал, все крепче сжимая ладонь брата.

Свидание превратилось в деловой ужин, состоявший из пиццы, которую посыльный доставил в гостиничный номер Прист; они же тем временем беспрестанно разговаривали по сотовым, временами отвлекаясь лишь для того, чтобы ответить на звонок внутреннего телефона. Прист и Тайлер пытались организовать и контролировать многоступенчатую охоту, начавшуюся через считанные минуты после того, как Альварес спрыгнул с «Амтрака». Масштабы операции разрастались с каждым часом.

О’Мейли убыл на частном самолете, решив, что должен лично проинформировать Уильяма Гоина о ходе расследования. Рукер раздобыл никудышную распечатку лица подозреваемого — в профиль, снятого в пропускной зоне аэропорта Индианаполиса. Они в напряженном возбуждении дожидались, когда появится имя, обнаруженное в какой-нибудь базе данных по отпечаткам пальцев.

— Скользкий парень попался, — заметил Тайлер, возясь с ноутбуком, отправляя электронным факсом фотографию по цепочке автостоянок на трассах I-70 и I-74. Дело продвигалось до противного медленно.

— И все-таки мы продвигаемся вперед, — откликнулась Прист. — Так что, не так все и плохо.

Во время преследования в поезде Тайлеру ни разу не удалось увидеть лица подозреваемого — мужчина спрыгнул раньше, чем он успел его рассмотреть.

— Его давным-давно и след простыл, — сказал Тайлер. — Ищи теперь ветра в поле.

— Но вы подобрались к нему близко, Питер. Очень близко. Ближе, чем кто-либо из нас. Кстати, — добавила она, — как там котировки NASDAQ?

Тайлер взглянул на монитор:

— Подрос на пятьдесят пунктов. Индекс Доу-Джонса по транспорту упал, что вполне объяснимо после крушения. Тоже мне, сюрприз!

— А я играла на повышение. Вот и накрылись мои акции…

— А у меня куча долгов, — признался он. — И неприятностей. Причем неприятностей больше.

Водителей-дальнобойщиков по рации попросили посматривать на дорогу и сообщать о голосующих мужчинах. В радионовостях Кевин Джонс предстал осужденным, совершившим побег из тюрьмы и находящимся сейчас приблизительно в районе границы между Индианой и Иллинойсом. К поиску подключились все ресурсы, какие только можно было вообразить. Все проверялось. Перепроверялось. И проверялось заново.

Тайлер прикладывал к подбородку мешочек со льдом, принесенный по его просьбе горничной. На лице красовалось несколько синяков, но опухоль спала. Пицца оказалась не самым удачным решением: жевать было больно. К тому же Прист оказалась строгой вегетарианкой.

— Без мяса, без сыра, — попросила она, когда Тайлер звонил в пиццерию.

— Пицца без сыра? — переспросил он, прикрывая трубку ладонью. — То же самое, что «Кровавая Мери» без водки.

— Тогда назовите это девственной пиццей или как хотите, мне до лампочки. Главное, пусть на половинку пиццы не кладут ни мяса, ни сыра. Или, если уж вам так хочется, решайте сами, но учтите, что есть ее я не буду.

— И что в этом хорошего, по-вашему? — усмехнулся Тайлер.

Прист равнодушно пожала плечами.

Чтобы получить копию снимка подозреваемого для себя, Тайлер отправил электронный факс на собственное имя по номеру гостиничного факса, и теперь распечатка красовалась на зеркале. Время от времени он поглядывал на расплывчатый портрет, иногда даже заговаривал с ним. Прист воздерживалась от комментариев, хотя пару раз приподнимала голову, но в последний момент прикусывала язык.

Телевизор был включен на CNN, звук приглушен ровно настолько, чтобы комментарии были разборчивыми, но не мешали работать. Когда речь зашла о поиске сбежавшего преступника, Прист прибавила громкость. Мелькнул снимок, однако на телеэкране он показался еще хуже — как будто объектом поиска являлись ухо, часть лба и клок темных волос. Только черная кожаная куртка — скорее всего, европейского производства, гладкая, без заметных швов — и ноша, гибрид рюкзака и дорожной сумки, строго соответствующей параметрам, предписанным правилами авиаперевозок, давали смутный лучик надежды.

Когда комментатор сменил тему и принялся описывать бедствия заболевшей панды в зоопарке Сан-Диего, Прист снова приглушила звук.

— Надо все-таки было прыгнуть, — пробормотал Тайлер.

— Конечно, — саркастическим тоном произнесла она. — А то синяков мало, надо бы еще пару переломов для полного счастья.

— Да угомонитесь вы, — взмолился он. — Я же его буквально держал в руках. И потерял. И сколько времени понадобилось бы CNN, чтобы установить мою личность? Между прочим, хочу напомнить, что, возможно, и существует где-то закон, запрещающий прыгать с движущихся поездов, однако на данном этапе связь подозреваемого с тем или иным крушением ни в коей мере, ни в какой степени и никоим образом не может быть доказана. На руках у нас — одни домыслы.

— Значит, вам таки надо было прыгать, — согласилась она. — Но все равно я рада, что вы не прыгнули. И в результате мы здесь.

— И в результате мы здесь, — эхом повторил Тайлер.

Прист повернулась к нему, и их лица оказались настолько близко, что губы практически соприкоснулись. Беда заключалась в том, что Тайлеру хотелось поцеловать ее. Она же, похоже, его едва замечала.

Между ними проскочила искра. И ее лицо изменилось; наконец-то и она поняла, насколько они физически близки.

Тайлер никогда прежде не целовался с чернокожими женщинами. Боясь, что она оттолкнет его, он все же потянулся к ней для поцелуя. Он замер на мгновение, давая ей секундную возможность для возражений, но ее огромные глаза просто удивленно смотрели на него. Поцелуй начался мягко, и, в основном, целовал он, но через мгновение и она, словно спохватившись, ответила. Прист смотрела ему в глаза, и в ее взгляде он читал смешанные эмоции — соблазнительный и игривый задор, и вместе с тем некоторая напряженность. Казалось, что непроизвольный вопрос вот-вот сорвется с ее губ.

— Да, — решил ответить на этот немой вопрос Тайлер. — Я уверен.

На ее нежном лице расплылась широкая улыбка.

— Я тоже, — руки Прист потянулись к пуговицам на блузке.

Тайлер высвободил руку, и они, соскользнув со стульев, опустились на пол. Пока он возился со своей рубашкой, она распахнула блузку, и взгляду Тайлера открылся бюстгальтер из блестящей облегающей ткани почти такого же темно-янтарного цвета, как и ее кожа.

Он поцеловал ее грудь через ткань, а она, царапая ногтями спину, сорвала с него рубашку.

От тепла, от влаги и запаха у Тайлера закружилась голова. Они остановились на грани полного блаженства, но никто не чувствовал себя обманутым.

Мокрые от пота, они лежали бок о бок, улыбаясь в потолок. Он второпях не снял один носок; ее трусики завернулись на лодыжке.

— О Боже, — вздохнула Прист.

— Я должен извиниться?

— Только попробуй! Но склониться в реверансе можешь. Я обычно… такое со мной обычно… чтобы без… — Она передумала. — Лучше я продолжать не буду.

— Хорошая мысль, — согласно кивнул он.

Прист засмеялась.

— О Боже, — повторила она, смеясь все громче и прикрывая лицо. Она накрыла лицо одеждой, но Тайлер убрал ее в сторону и впитывал ее глаза своими. Покраснев, она оттолкнула его, он откатился в сторону и ненадолго замер.

— Пожалуйста, никаких комментариев по поводу коричневого сахара, хорошо?

Тайлер промолчал.

— Это первый раз у тебя? — спросила она.

— Если речь о женщинах, то нет, — честно признался Тайлер. И после долгой паузы добавил: — Да. — Снова помолчал. — Мы можем не развивать эту тему дальше?

— Ты не испытываешь никаких?..

— Я мог бы спросить то же самое.

— Притворяться не буду. — Нелл повернулась на бок, потянулась к Тайлеру и взяла за руку. Они лежали на ковре, словно две ложки. — Спешить не будем, время покажет. — Это был, скорее, не вопрос, а утверждение.

— Согласен, — сказал он. — Время. Сначала день. Потом неделя. Потом, может быть, месяц.

— Твои долгосрочные планы заставляют меня испытывать некоторое давление.

— Ну и хорошо, — Тайлер сжал ее руку, не давая ей сорваться с крючка. — Мне хочется, чтобы тебе было хорошо. А дальше — действительно, будет видно. — Он поцеловал ее ладонь и прижал к лицу. Несколько минут прошли в обоюдном молчании; слышалось лишь тихое жужжание жесткого диска компьютера. Они же переговаривались взглядами.

— Расскажи мне об этом. О нем. Пожалуйста, — попросила Прист. — Как я могу узнать тебя, не зная этой стороны?

В пояснении необходимости не было. Тайлер точно знал, что она имеет в виду.

— Все, что я помню из того дня, — это его огромные руки. Сначала как он держит девочку и бьет ее головой о стену. Потом помню свою шею — какое-то время мне казалось, что настал мой последний час. И все время его руки. Когда я ворвался в комнату, он просто разжал пальцы и уронил ее на пол. Она выпала из его рук, понимаешь? Как картина, которую вешаешь на стену. Он просто уронил ее. Он был здоровенный. Громадный, честное слово. Я себе казался цыпленком по сравнению с ним. А потом он повернулся ко мне… Я застыл.

Тайлер приподнялся на локте.

— Я десятки раз оказывался в подобных ситуациях, и никогда никаких проблем не испытывал. Может, все из-за распростертого на полу ребенка. Может, из-за ее плача. Может, я просто его испугался. Но когда он ударил меня, я едва не упал. Он врезал от души. Наверное, я выронил пистолет. Эксперты, когда обследовали место происшествия, нашли его под стулом. Разумеется, все патроны были на месте. Второй раз он попытался ударить, но промахнулся. Иначе меня, наверное, не было бы уже. Будь он потрезвее, помедли я чуть-чуть, тогда мой первый удар попал бы мимо цели, и снова все могло бы обернуться по-иному. Но я попал точно, и во второй раз, и в третий. А он пнул меня по ребрам, в живот, а потом схватил за глотку. Черт, я видел его глаза. Мертвые, в них не было ни капли жизни. И тогда на меня что-то нашло. Может, наступила моя очередь оторваться. Не знаю, что это было. Но, по большом счету, все это — я. Я нашел свой ритм. Какой-то писака говорил о ярости, но ярости никакой не было. По крайней мере, я не помню. И злобы не было, один только ритм. Раз-два, в голову, три — в живот. И снова. И снова. — Он перешел на шепот. — А маленькая девочка лежала все это время на полу. И ничего в мире не существовало, что могло бы нарушить этот ритм, знаешь, так бывает, когда какой-то джингл застрянет в голове, и ты ходишь, а он звучит, только у меня это было с кулаками — но точно так же, с зациклившимся ритмом. Я не помню его, не помню его лица… ничего. Только ритм. И мне было здорово. Черт возьми, мне было хорошо. Я не останавливался. И не смог бы, наверное, остановиться. Слишком страшно было останавливаться. Я боялся его. Боялся того, что он сделает со мной и с девочкой, если оклемается. И потому я не останавливался до тех пор, пока меня от него не оттащили.

Глаза Прист блестели.

— Не могу сказать, что я получал удовольствие. Хотя обвинитель представил картину именно таким образом. Газеты. Репортеры. Они обсасывали только одну идею: белый коп до полусмерти измочалил чернокожего. Видимо, она соответствует некоторому их внутреннему представлению. Но все было не так. Они вывернули ситуацию наизнанку.

— Но слушание дела все-таки состоялось, — заметила Прист. — Если бы это была самозащита…

— Мои адвокаты в один голос кричали: никакой самозащиты. Сказали, что если мы представим дело таким образом, то только сделаем себе хуже, проиграем сразу же. А я кто такой, чтобы жаловаться? В конце концов, они меня оправдали. Защита вся была построена на плохом обращении с ребенком. Адвокаты сказали, что присяжные не способны рассматривать несколько концепций. То есть, если мы вобьем им в башку образ несчастной девочки, этого окажется достаточно, чтобы меня оправдали. В общем, они оказались правы.

Теперь настал ее черед взвиться в ярости.

— Но тебе это стоило карьеры, репутации!

— Меня оправдали, — упрямо заявил Тайлер. — Для чего, собственно, я и нанимал адвоката. В конце концов, это не конкурс популярности, а слушание уголовного дела. И мы выиграли. Гражданский суд еще впереди, однако…

— Это была самозащита! — не унималась Нелл.

Тайлер задумчиво кивнул головой:

— Согласен. И в вагоне, не исключено, тоже окажется, была самозащита. А если так, то кто виноват, а кто невиновен?

Зазвонил сотовый Тайлера. Пейджеры и телефоны без умолку трезвонили весь вечер, но этот звонок застал их врасплох, и Прист быстро оделась.

— Подождите секунду, — бросил Тайлер в трубку, одной рукой неуклюже пытаясь натянуть брюки. В довершение всех несчастий у него закончились чернила в ручке. Он знаком попросил Нелл передать ему авторучку с гостиничной символикой. Та рисовала черточки вместо сплошной линии, однако Тайлеру, пока Прист застегивала пуговицы и змейки, удалось все-таки нацарапать имя. — Вы уверены? Абсолютно?

Он еще некоторое время слушал собеседника, затем сложил телефон. Ему показалось, что в гостиничном номере вдруг стало мало воздуха.

— Питер?

— Это Рукер звонил.

— Надо понимать, нашелся хозяин отпечатков? — догадалась она.

— Они прогнали пальчики по базе данных Федерального управления авиации, и выяснилось, что четыре отпечатка принадлежат работникам авиалиний, — наверное, они брали в руки билет при проверке. Их можно вычеркнуть. Оставшийся отпечаток только что совпал с информацией базы данных государственных служащих Иллинойса.

— Значит, мы теперь знаем имя? — спросила Прист, наклоняясь ближе, вглядываясь в нацарапанные на листке каракули.

— Еще пару лет назад человек, которого мы называем Кей Си Джонс, преподавал компьютерные науки школьникам в городке Генуя, в Иллинойсе. Учитель! Подумать только. Ты можешь себе такое представить?

— Имя, Питер.

— Умберто Альварес. — Тайлер встретился с Нелл взглядом. — Улавливаешь?

— Что именно?

— Имя-то латиноамериканское.

— Совпадает, — провозгласила она. — В чем тогда проблема?

— Если Гарри Уэллс мотался по штату в поисках латиноса, значит, кто-нибудь — вероятнее всего, О’Мейли — уже имел описание подозреваемого, или же…

— …имя! — закончила она за него, пораженная выводами, которые напрашивались сами собой. — Получается, — пробормотала она, — О’Мейли с самого начала знал, за кем идет охота.

Тайлер серьезно кивнул головой.

— Они солгали мне! — простонала Прист.

— Они обвели вокруг пальца нас всех, — прошептал в ответ Тайлер.

— Неприятностей становится все больше и больше, — заявил Тайлер, показывая на монитор ноутбука, на котором висела страничка поискового Интернет-сайта Northern Light. Одна из проблем, о которой, впрочем, не упоминал ни один из них, состояла в том, что последние несколько часов они прижимались друг к другу, терлись друг о друга, смеялись, делили еду. Он постучал пальцем по монитору, на котором «поисковик» выдал несколько десятков попаданий — газетных статей и новостей в самой сети — в ответ на текстовую последовательность «Альварес + железная дорога».

— Выкладывай, — подбодрила Прист Тайлера, ставя гостиничный телефон на кровать.

— Два с половиной года назад некая Хуанита Альварес и двое ее детей, четырехлетние близнецы, погибли в собственном автомобиле на железнодорожном переезде в… догадайся, где?

— В городке Генуя, штат Иллинойс, — уверенно предположила она.

— Верно, — кивнул Тайлер. — В том самом городке, где наш Умберто Альварес преподавал компьютерные науки. — Он снова обратился к монитору. — Грузовой состав сбил минифургон, который был обнаружен в дренажной канаве в четверти мили от переезда. Как думаешь, кому принадлежал товарный состав?

— О Господи! — охнула Прист. — «Нозерн Юнион».

Заглядывая через плечо Тайлера на экран, она щекой почти касалась его щеки.

— В одной из газет появилось сообщение о якобы поступившем по телефону 9-1-1 звонке — звонил неизвестный, мужчина, в состоянии, близком к истерике, кричал, что шлагбаум не опустился, а семафор не сработал. — Он опустился ниже по страничке и показал пальцем. — Ну вот тебе на — в той же самой статье говорится, что расследование показало: шлагбаум с обеих сторон был опущен, значит, машина застряла — следовательно, можно делать вывод о механических неполадках автомобиля — прямо на пути поезда, и вина, таким образом, вместе с ответственностью ложится на водителя. Пресловутый звонок на 911 должен, по идее, был записываться, но пленка на свет так и не появилась. Имя мужа в статье не упоминается.

— А это и не обязательно, — заметила Прист. — У нас ведь есть его отпечатки с посадочного талона.

Она положила руку на плечо Тайлера, и ладонь показалось ему раскаленной. Сердце его мчалось, словно в бешеной гонке. Глаза слезились, в горле пересохло.

— Щелкни по следующим десяти ссылкам, — скомандовала Прист.

Удивляясь собственной покорности, он повиновался.

Она просматривала заголовки быстрее, чем Тайлер:

— Предпоследняя.

Тайлер кликнул курсором по названию. Сайт сообщил, что просмотр статьи обойдется ему в три бакса. Пожав плечами, он щелкнул «ОК».

— Бинго! — воскликнула она. В первом же абзаце высветилось имя Умберто Альвареса. Наверное, когда-то в молодости Прист брала уроки скорочтения. Первые несколько абзацев она успела прочесть прежде, чем Тайлер осилил несколько предложений. — Он подал в суд, обвиняя «Нозерн Юнион» в преступной небрежности. Однако без пленки, о которой упоминалось выше… — Нелл обошла вокруг стула, слегка подвинула его бедром и пристроилась на краешек. Тайлер окончательно растерялся. Единственное, что он воспринимал, — это ее прикосновения. Читать он не мог, дышать — и то было трудно. Она же, напротив, казалось, полностью была поглощена тем, что читала с экрана. Потянувшись к «мышке» ноутбука, она задела его руку. Нелл провернула картинку, не дав Тайлеру возможности прочесть последние два абзаца. — Ты понимаешь, что это означает?

Его мысли были заняты совершенно иным.

— Я даже не знаю, что там написано, — промямлил он.

— Это значит, что О’Мейли с самого начала утаивал информацию.

— Да?

Он все еще не пришел в себя. Ему нужно сосредоточиться. Несколько минут, пока Прист щелкала по статьям, он сидел совершенно неподвижно.

Нелл продолжала монолог, подражая комментатору спортивного матча:

— Альварес подает в суд на «Нозерн Юнион», обвиняя компанию в преступной небрежности. Адвокаты явно затягивают процесс, который длится почти год. Вероятно, пытались договориться за стенами суда. — Прист нашла статью из «Чикаго Сан». Страницы на мониторе мелькали быстрее, чем Тайлер мог читать, ее темные глаза бегали по экрану. — Не может быть!

— Что там? — Тайлер едва не свалился со стула.

Возбужденно дыша, она отодвинулась от монитора и указала пальцем на жирный шрифт заголовка, гласившего:

Адвокат Альвареса, Дональд Андерсен, был обнаружен мертвым в собственном офисе. У него была сломана шея. Его клиент — Умберто Альварес, последний человек, с которым у адвоката была назначена встреча, — мог бы пролить свет на обстоятельства гибели. В этот раз Тайлер просматривал статью быстрее, чем Прист. Нападение… сломанная шея… ордер на арест…

— Не может быть, — выдохнул он, поражаясь сходству истории с тем, что совсем недавно произошло с ним самим. На мониторе неожиданно проступил образ Честера Вашингтона, колотящего собственную дочку головой о стену. Гостиничный номер внезапно стал тесным. Тайлера бросило в жар.

Прист снова заговорила, выделяя суть из прочитанного и добавляя свои соображения:

— Через шесть месяцев начались железнодорожные крушения. Каждые шесть-восемь недель. Отказы семафоров, пьяные машинисты в кабине. Самые разные объяснения, которые только мог сфабриковать О’Мейли. Но он наверняка с самого начала знал, что за всеми крушениями стоит Альварес.

— Конечно, знал. И послал Гарри Уэллса, чтобы тот поймал его, — добавил Тайлер. — А если получится, то и убил.

— И послал меня, — прошептала она, — чтобы я нашла Гарри Уэллса раньше, чем его обнаружишь ты.

— Да? Тогда он крупно просчитался, — сказал Тайлер.

Прист придвинулась к Тайлеру, очутившись практически в его объятиях, и постучала пальцем по монитору:

— И еще они не хотят, чтобы мы это знали, иначе сообщили бы информацию сразу, а не скрывали.

— Отсюда возникает более серьезный вопрос, — принялся рассуждать Тайлер. — Почему, если вы знаете, что данная личность обошлась вам в сотню миллионов долларов. Не разумно ли предположить, что вам захочется науськать на него всех до единого копов, всех федералов, бросить на поиск все силы?

Повисла внезапная тишина. Наконец Прист осторожно вымолвила, словно не веря в собственные слова:

— Может, они просто не хотят, чтобы газетчики пронюхали о существующей связи, опасаются, что смерть Альваресов попадет в общенациональные газеты.

— Только сама ты так не думаешь.

— Ты прав.

— Скорее всего, с самого начала истории Альварес был жертвой. Они действительно виновны в столкновении на переезде и прекрасно об этом знают. — Тайлер понимал, в какой шкуре оказался Альварес. — Они просто не могут допустить, чтобы он заговорил. Для них это просто бизнес, как обычно. — Он размышлял вслух. — А что, если Альварес никакого отношения к смерти адвоката не имеет? Что, если его подставили, чтобы усложнить его отношения с законом?

— Тебе не кажется, что ты слегка впадаешь в паранойю?

— Думаешь? — покосился на нее Тайлер. — Он стал для них сущим кошмаром. Что, если Гарри Уэллсу было поручено одним махом навсегда избавиться от целого вороха неприятностей?

— Не ожидала тебя увидеть, — шепнула Джиллиан на ухо Альваресу, наливая ему бокал красного вина.

После посещения брата Альварес проехал на машине почти шесть часов и оказался в Толедо, штат Огайо, как раз вовремя, чтобы успеть на отходящий в 12:33 поезд компании «Амтрак» до Нью-Йорка. На самом деле, поезд выходил из Чикаго, однако Альварес боялся, что на станции «Нозерн Юнион» будет полно копов. Черная кожаная куртка и голубые джинсы перекочевали в рюкзак — в этой одежде его уже видели, — а вместо них он натянул свитер и жилет на меховой подкладке. Теперь единственным источником опасений остался угнанный автомобиль, но если сделать скидку на ночное время, не превышать ограничения скорости на межштатовской магистрали и учесть, что машина находится в его распоряжении меньше суток, рискнуть, наверное, можно. В поезде Альварес ненадолго прикорнул и прибыл в Нью-Йорк в тот же день, около трех пополудни, слегка посвежевший и отдохнувший.

До назначенной даты пробного прогона сверхскоростного экспресса «Нозерн Юнион Рейлроудс» оставалось четыре дня. По плану поезд должен отправиться с пенсильванского вокзала в Нью-Йорке и прибыть в Вашингтон, округ Колумбия. Все предыдущие труды Альвареса, все старания теперь сводились к оставшимся четырем дням.

В бистро напротив отеля «Пауэлл» стоял гул разговоров и колокольчиковый перезвон вилок и ложек, стучащих по бретонской посуде. В воздухе витали запахи укропа и розмарина, от суфле исходил теплый, сладостный шоколадный аромат. Перед столиком, ожидая заказа, с карандашом наизготовку стояла Джиллиан.

— Захотелось увидеть тебя снова, — сказал Альварес, не отводя глаз от бокала на тонкой ножке, который вертел в руках.

Джиллиан оглядела зал, убеждаясь, что никто их не слышит, сохраняя тем временем напряженно-выжидательную позу, по которой посторонний человек никак не заподозрил бы, что их объединяют более близкие отношения.

— Смотри тогда — вот я.

— Я хотел извиниться. Сам толком не знаю, за что, но чувствую, что должен принести извинения.

— Берт, я уже взрослая девочка. Не нужны мне никакие извинения. Я заполучила то, о чем мечтала с тринадцатилетнего возраста. — Она усмехнулась. — На жизненном пути покорена очередная вершина.

Он отставил бокал в сторону и взял в руку меню:

— Жареная камбала, пожалуй, подойдет. Со шпинатом, если есть.

— Что это была за женщина?

— Я же тебе сказал.

— Сказал. Но я тебе не поверила.

— Возможно, мне не стоило возвращаться.

— Тогда почему ты вернулся?

— Картофель, пожалуйста, если есть, а для начала паштет.

— Прекрати.

— Гусиный паштет, — уточнил Альварес. — Никакого вегетарианского дерьма. Или вы такое не подаете в вашем ресторане?

— Тебе негде остановиться, — предположила Джиллиан. — Можешь переночевать у меня.

— Я снял номер в отеле, — сказал он. — Так что можешь не беспокоиться.

Она склонилась ближе и сердито зашептала:

— Сначала ты спишь со мной; потом чувствуешь себя виноватым и возвращаешься. Ты хромаешь. Тебе больно. У тебя крупные неприятности, судя по тому, что ты хромаешь, и по нежеланию рассказать мне, что же все-таки происходит. А теперь ты хочешь, чтобы я просто принесла тебе поесть? — Развернувшись на каблуках, Джиллиан, словно ураган, унеслась в сторону кухни.

Альварес подумал, что нужно уйти прежде, чем она вернется. К чему лишние осложнения? Он рассчитывал на приятный ужин. Увы, возвращение оказалось ошибкой. По всей видимости, Джиллиан догадалась о его намерениях, потому что тут же вернулась с сумочкой в руках. Официантка с сумочкой — довольно непривычное зрелище. Когда она приблизилась к столику, Альварес уже поднялся.

— С тобой когда-нибудь бывало такое, когда все вдруг становится совершенно ясно? Проступает так четко? Все очевидно? Не спрашивай, почему так, но когда я увидела газеты… я подумала о тебе. — Джиллиан достала из сумочки обрывок газеты со статьей. Когда он отказался взять листок, она положила его на стол. На сделанной с воздуха фотографии была запечатлена сцена крушения поезда близ Терре-Хот. — Твоя семья, — сказала она. — То, каким бы был со мной… дерганый… нервный… прошлой ночью. Таинственный и все такое. А потом вот это. — Джиллиан наклонилась совсем близко к нему и понизила голос до шепота, даже ниже — теплый ветер дыхания прикоснулся к его шее, отчего по коже пробежали мурашки. — Что происходит, Берт?

Альварес скомкал газетную статью. Он почувствовал, что ему не хватает воздуха.

— Я к этому никакого отношения не имею.

— Точно?

— Абсолютно! — Альварес оглянулся. На них смотрели. Он чувствовал себя загнанным в угол.

— Пожалуйста, объясни, — умоляла Джиллиан.

— Здесь нечего объяснять. — Оттолкнув ее, Альварес направился к двери.

— Ты лжешь! — крикнула Джиллиан так громко, что все посетители ресторана подняли головы.

Альварес выскочил за дверь и бросился бежать.

Часом позже в номере отеля Альварес подпер стулом дверь платяного шкафа — так, чтобы она не закрывалась. Из встроенного в телевизор радиоприемника звучала опера. Мощные легкие, подумал он. Завалившись на кровать, Альварес попытался насладиться мастерским исполнением, однако размолвка с Джиллиан не шла у него из головы.

Номер в отеле «Плаза» обошелся ему в 380 долларов за ночь, но Альварес не считал, что заплатил слишком много. У него все еще оставалось чуть больше трех тысяч долларов наличными, поделенных между двумя карманами и носком на правой ноге. Теперь, когда все было готово, он испытывал нетерпение, как старшеклассник в предвкушении выпускного вечера; не усидев на краю кровати, Альварес опустился на стул перед письменным столом, затем направился в туалет. Ужин пошел не впрок, по всей видимости, из-за нервного напряжения.

От близости решающего момента его подташнивало. Если то, что он запланировал, завершится успешно, то он получит в свое распоряжение нечто, что позволит раздавить Уильяма Гоина независимо от того, удастся ли пустить под откос сверхскоростной экспресс.

Ученый по натуре, Альварес считал, что самый мощный инструмент — это исходные данные, самое мощное оружие — информация. Такое отношение к информации и заставило его совершать рискованные вылазки в штаб-квартиру «Нозерн Юнион» и проводить сотни часов, наблюдая и за Гоином, и за его дочерью Гретхен. Он знал их ежедневную жизнь не хуже их самих — обычный распорядок и отклонения от распорядка, знал, каким транспортом они предпочитают пользоваться, знал их друзей. Альварес глянул на часы: она опаздывает. Возбуждение сменилось тревогой. Он разорвал все связи с прошлым, если не считать Мигеля. Он не имел собственного дома, если не считать скудно меблированной квартирки к югу от Флатирон-билдинг, которую он арендовал помесячно. Некоторое время кочевнический образ жизни казался терпимым, даже интересным, тем более что его подхлестывала жажда мщения, но теперь он устал. И к тому же никак не мог прийти в себя после встречи с Джиллиан. Она все о нем знает! А знание — столь же мощное, сколь и опасное оружие.

От размышлений его отвлек телефонный звонок. Вздрогнув, Альварес схватил трубку:

— Алло!

— Мистер Кортес? — осведомился ровный женский голос.

— Да, вы не ошиблись.

— Это Гейл. Могу я подняться к вам?

— Номер двенадцать-семнадцать.

— Двенадцать-семнадцать, — повторила она. — Увидимся через минуту.

Альварес повесил трубку, чувствуя, как что-то стиснулось в груди. Волна адреналина разом смыла остатки усталости. Гейл. Мурашки по коже пробежали от одного только голоса. Полтора года он представал в самых разных обличьях, но ни разу ему не приходилось исполнять роль, которую нужно будет играть в течение ближайшего часа. Впрочем, эта женщина тоже играет роли. Отбросив мысли о Джиллиан, Альварес в последний раз окинул критическим взглядом номер отеля, напомнил себе, что не должен поворачиваться лицом к шкафу и спрятанной в нем видеокамере. Вспомнил, что в ходе предстоящего спектакля ему придется предъявлять к женщине некоторые требования и вести себя определенным образом, что, как он полагал, окажется непросто. Полторы тысячи долларов, и ни единого цента на то, для чего, собственно, она и идет. Интересно, как далеко он сможет зайти?

Альварес посмотрел в зеркало на мужчину, в которого превратился по такому случаю, — уставший взгляд, скрывающий в себе гнетущую печаль, чуть бледноватая в месте перелома переносица, до сих пор окончательно не зажившая, несколько шрамов, из-за которых собственное лицо показалось ему чужим. И тело, и сокрытая в нем душа изрядно поизносились. По сравнению с учителем, совсем недавно разъяснившим фуллеровскую механику пытливым детским умам, он самому себе напоминал потерпевший крушение поезд. Увы, прежнего Умберто Альвареса он в зеркале не увидел.

Когда в дверь постучали, Альварес выглянул в глазок. Даже искаженная толстой линзой, совершенная красота женщины свидетельствовала о принадлежности к высшему свету. Пусть она и работает девушкой по вызову, но за уличную шлюху ее не примешь. Черные волосы, разделенные на несколько прядей, обрамляли правильный овал лица. Голубые контактные линзы, косметики столько, что хватило бы, чтобы загримировать нескольких театральных актеров, плюс тени для век, подчеркивающие глубину глаз. Удивительно, но косметика, скорее, скрывала, а не выделяла высокие скулы. Маленький римский нос с небольшой горбинкой над чувственными, чуть припухшими подкрашенными розовой помадой губами. Он задержался взглядом на губах. Она очаровательна. Сделав глубокий вдох, Альварес распахнул дверь, впуская в комнату аромат сирени и французского мыла. Она приветствовала его приятной улыбкой. Такая женщина запросто может покорить Париж, Лондон и Милан, вместе взятые.

— Гейл, — представилась она голосом низким и чувственным. Похоже, она намерена отработать каждый заплаченный ей цент.

— Фернандо, — солгал он.

Они обменялись рукопожатиями. Альварес удивился, почувствовав хрупкость и нежность ее руки, — совсем не то, чего он ожидал. Она небрежно поцеловала его в щеку и прошла мимо, обдав запахом духов. На ней была сшитая на заказ кроваво-красная кожаная куртка, застегнутая так, чтобы подчеркнуть грудь. Гофрированная черная юбка напомнила ему школьниц, вот только плавный изгиб бедер не соответствовал подростковому возрасту.

Девушка положила сумочку на прикроватный столик и повернулась к Альваресу:

— Надолго в город?

— Всего на пару дней.

— А откуда прилетели?

— Точнее, приехал. На поезде, — уточнил он, ожидая ее реакции.

Она удивленно улыбнулась:

— Люблю поезда.

— Последний романтический способ передвижения, — усмехнулся Альварес.

— Полностью поддерживаю.

Свидание разворачивалось, словно по написанному сценарию.

— Я должен заплатить сейчас? — осведомился он.

— Пожалуйста, не надо сейчас о работе. С вашей кредитки сняли нужную сумму, когда я убедилась, что вы в номере. Вы действительно постоянный посетитель сайта? — подозрительно спросила она.

— Приятель Такимачи, — ответил Альварес.

Девушка улыбнулась:

— Понятно. Хорошо.

— Я приехал из Огайо, — ответил он на ее предыдущий вопрос.

— Живете в Огайо?

— Нет. Ездил в командировку. И в Нью-Йорк тоже. — Альварес подошел к мини-бару. — Выпьете чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Без меня. Я через минуту вернусь. — Девушка кивнула в сторону ванной.

— И пока будете приводить себя в порядок, снимите, пожалуйста, парик, — попросил он. — И смойте тушь. Мне нравятся натуральные женщины. Такие, какими их создал Бог. И еще, если вы не против, я хотел бы раздеть вас.

— Ты здесь хозяин, Фернандо, я полностью в твоем распоряжении. Все, что хочешь. Любой каприз. — Судя по интонации, она ничуть не удивилась. По всей видимости, ей приходится сталкиваться и не с такими желаниями. — Ты не будешь разочарован.

Ее уверенность показалась ему совершенно обезоруживающей.

— Не закрывай дверь в ванную, — попросил он.

— То есть? — удивленно переспросила она.

— Не закрывай дверь в ванную. Я хочу тебя видеть. И не забывай, я хочу раздеть тебя.

— Мне нужно минутку побыть одной, Фернандо.

— Пожалуйста, но не закрывай дверь.

На ее лице проступила обеспокоенность. Он должен заставить ее подчиниться.

— Я не совсем поняла…

— Послушай, — вздохнул Альварес, — вряд ли ты стесняешься раздеваться под чьим-то взглядом. И дело даже не в том, чтобы попользоваться туалетом — наверняка есть любители наблюдать и за этим.

Девушка нахмурилась, затем ее лоб разгладился, и она расслабилась, решив поступать так, как требует клиент.

— А если это зелье… могу сказать, что меня это только возбуждает: женщина, перестающая себя контролировать. Правда, сам я пас. Так что делай все прямо здесь. — Он жестом указал на кровать. Озадаченное выражение сменилось покорностью. Она неохотно кивнула. — Можешь не ходить в ванную.

Достав из сумочки маленький стеклянный пузырек, она отсыпала изрядную дозу кокаина и поднесла к носу; при этом она неотрывно наблюдала за ним.

— А теперь я тебя раздену, — сказал Альварес. — Сними парик. — Он указал на зеркало. — И контактные линзы.

Она втянула порошок и спрятала пузырек в сумочку.

— Хорошо.

Он подошел сзади, взял ее за бедра и развернул лицом к зеркалу. Она аккуратно сняла парик, встряхнула головой и спросила, не хочет ли он расчесать ее. Альварес отказался и помог ей снять куртку, расстегнул крючок и молнию на черной юбке. Юбка упала на пол, и девушка предстала в красном поясе, едва скрывавшем ее прелести. Он не почувствовал в ней ни малейшей нервозности — она привыкла к тому, что ее раздевают. Его же собственное сердце колотилось вдвое быстрее обычного.

— Повесить? — спросил он.

— Да, пожалуйста. — Она поиграла волосами, пытаясь привести их в порядок. — Могу расчесаться, — снова предложила девушка.

— Не надо, — отказался Альварес, цепляя юбку на вешалку. Он снова зашел ей за спину, обнял, прикоснувшись к груди, и начал медленно расстегивать кремового цвета блузку. — Так хорошо.

— Я не хотела бы смывать косметику, — она сбросила блузку. — Как-никак, я старалась стать красивой для тебя, Фернандо.

— Честное лицо мне нравится больше, чем красивое, — пояснил Альварес. И еще мне нужно, чтобы ты была видна в камере, мысленно добавил он.

— Честное лицо? Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, явно встревоженная. — Ты хочешь меня обидеть?

— Обидеть? Наоборот, Гейл, я делаю комплимент. Ты ведь совсем непохожа сейчас на настоящую себя, правда? Думаю, что так, совершенно непохожа. И без косметики ты, скорее всего, гораздо красивее. Тебе холодную воду или теплую? — уточнил он, поворачиваясь к ванной.

— Боюсь, это обсуждению не подлежит, — запротестовала она. — Косметика остается.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы привести себя в порядок? Час? Я оплачу дополнительное время. — Он извлек на свет пачку купюр. — Наличными.

— Одно полотенце горячее, другое теплое, — сдалась она.

Альварес вернулся с двумя полотенцами, и девушка принялась снимать косметику, слой за слоем — пудру со скул, густую тушь с ресниц.

— Странная просьба, — заметила она риторически.

— Неужели тебя раньше не просили об этом?

— Ни разу. — Испытывая явную неловкость от обсуждения подобных вопросов с клиентом, она все же не стала менять тему. — Правда, иногда меня просят что-нибудь добавить. Некоторые мужчины предпочитают определенную внешность, понимаешь?

— Я люблю, когда женщина такая, какая она есть, а не какой хочет быть. — Альварес постарался говорить так, чтобы четко произносить каждое слово. — Если не считать вечеринок, моя жена никогда не пользовалась косметикой. Никогда. — Он полагал, что девушка захочет услышать продолжение, но ошибся. Сказывалась выучка. — Я говорю в прошедшем времени, чтобы пробудить твое любопытство. — Бюстгальтер оказался из черного сатина. Он расстегнул его и спустил бретельки с плеч. Ни малейших признаков гусиной кожи; ни малейшей реакции с ее стороны. У него застучало в висках. Во рту пересохло. Ее зрачки расплылись под действием кокаина.

— Правда? — спросила она.

— Истинная.

— Значит, я не оправдала твоих ожиданий. Прости, — извинилась девушка. — Наверное, я должна исправиться.

— Она погибла, — перебил ее Альварес. — Все было представлено как несчастный случай, но, на мой взгляд, это было убийство.

— Убийство? — Она нахмурилась, профессиональная отработанная улыбка исчезла. Альварес опустился на колени и осторожно стянул пояс и трусики по длинным загорелым ногам. Взяв девушку за бедра, он развернул ее так, чтобы она предстала перед камерой во всей красе. Теперь, когда она избавилась от косметики, девушка по вызову с тарифом в полторы тысячи долларов за час, с пленительным лицом и соблазнительным телом, исчезла. Она превратилась в Гретхен Гоин.

Она жила, окруженная обожанием и поклонением, осознавая свою физическую привлекательность. Ей нравилось повелевать мужчинами, чувствовать, что они в полном ее распоряжении. В ее присутствии они превращались в мягкий пластилин. Взрослые мужчины. Всегда из самых могущественных — и уж, без всякого сомнения, самых богатых — людей мира. На час или два они возносили ее превыше любой другой женщины на планете. И хотя тот час принадлежал им, большей частью они делали все, чего хотела она.

Альварес знал о Гретхен Гоин почти все, что можно было знать. Она получила образование в Принстоне, ей предоставлялось многое — частные самолеты, президентские люксы в отелях, лимузины, нянечки, воспитатели, кухарки, — о чем остальным детям приходится только мечтать. Когда Гретхен было всего пятнадцать, ее мать умерла от алкоголизма, хотя в прессе смерть представили как результат ракового заболевания. Альварес полагал, что Кит О’Мейли, который исполнял роль главного мусорщика при боссе, сделал все, чтобы информация о пристрастии Лесли Гоин к спиртному и наркотикам не вышла за пределы частных клиник. Некролог в «Нью-Йорк Таймс» был выдержан в сентиментальных, но сдержанных тонах. Альваресу пришлось рыться довольно долго, прежде чем он узнал всю подноготную истории девушки со Среднего Запада, которая вышла замуж за человека, не знавшего ничего, кроме работы, конкуренции и чрезмерного усердия. И еще девочек. Альварес подозревал, что любвеобилие мужа, проливавшееся на других женщин, и подтолкнуло Лесли Гоин к бутылке.

Первый опыт знакомства Гретхен с наркотиками и выпивкой пришелся на первый год обучения в высшей школе — ее на две недели отстранили от учебы, и она воспользовалась этими двумя неделями для того, чтобы махнуть с друзьями в Амстердам. Можно было не сомневаться, что за ней всегда ухаживали, представители мужской половины постоянно выказывали готовность упасть к ее ногам. Возможно, в ней развилась пагубная потребность в их поклонении, оказавшаяся более сильной, чем ее собственная способность к сопротивлению. Наверняка она спала с десятками однокашников, но, если предоставлялась возможность, предпочитала более зрелых, более опытных партнеров. Она научилась доставлять удовольствие. Воспитываемая отцом, занятым в основном своими делами, — она знала, что он загуливает, и часто, — Гретхен стала одержима потребностью в большем количестве партнеров, большем внимании, большем обожании. Как только они успокаивались — даже при малейшем опасении того, что они могут успокоиться, — им тут же указывали на дверь.

Какое-то событие стало толчком для перехода к карьере профессиональной девушки по вызову. Что это было? Одна из устроенных отцом блестящих вечеринок, где пьяный президент богатой компании зажал ее в углу и предложил деньги, лишь бы она молчала? Требовавшее финансирования пристрастие к наркотикам? Секс, в котором что-то разладилось? Шантаж? Тут можно было только гадать, а Альварес в психологии не разбирался. Однако обожающий, богатый и вечно занятый папочка почти наверняка сыграл решающую роль в превращении видной светской дамы в элитную проститутку.

Может быть, психотерапевт (которого Гретхен регулярно посещала дважды в неделю на протяжении почти года) утверждал, что таким образом она своими действиями пытается причинить боль отцу. Как бы там ни было, визиты к психотерапевту прекратились.

Альварес полагал, что где-то летом того года, когда Гретхен собиралась в Принстон, она приняла выгодное предложение стать одной из наиболее популярных и высокооплачиваемых девушек по вызову в Нью-Йорке. Пять лет спустя, в спелом двадцатитрехлетнем возрасте, она некоторое время провела в эксклюзивном «пансионате» — на самом деле медицинском центре — в Аризоне, где, скорее всего, лечилась от наркозависимости. Альварес считал, что все это время ее ангелом-хранителем являлся Кит О’Мейли. Может, О’Мейли и сам делил с ней ложе, может — нет; никаких доказательств существующей связи Альварес обнаружить не смог. Очевидным представлялось лишь то, что О’Мейли покрывал Гоина всегда и во всем, включая и семейные проблемы. Отсюда надлежало сделать вывод о связи между Гретхен и О’Мейли, связи, подробности которой еще предстоит выяснить.

Когда Гретхен Гоин предстала перед ним во всей своей красе, в одних лишь туфельках на высоком каблуке, Альварес на мгновение едва не поддался соблазну воспользоваться своим законным и оплаченным временем. Презирая себя за такую предсказуемость, он оправдывался тем, что на его месте любой мужчина почувствовал бы себя точно так же. Обхватив ее за покатые, соблазнительные бедра, словно собираясь приникнуть к интимным местам в поцелуе, он вдруг повел девушку к кровати и усадил ее на краешек.

— Все, что хочешь и как хочешь, — промурлыкала она тепло и женственно. — Я в твоем распоряжении.

Он встал, намеренно перекрывая путь к двери. Встал так, чтобы возвышаться над ней, ставя ее в психологически невыгодное положение. Сглотнул, откашлялся, прочищая горло, набираясь смелости, зная, что если его слова убедят ее, это может спасти сотни жизней. Жизней, которые в противном случае навсегда останутся на его совести.

— Мисс Гоин, — начал Альварес и тут же опустил руки ей на плечи, чтобы усадить ее назад на кровать, не давая убежать. — Я не из полиции. — Она продолжала вырываться, и он отступил на шаг, позволив ей вскочить на ноги. — Если вы уйдете, — отчетливо произнес он, когда она выхватила юбку из шкафа, позабыв о нижнем белье, — то жизнь вашего отца будет зависеть только от вас. И я вам помочь не смогу.

Гретхен помедлила. На его взгляд, сейчас, с порозовевшей обнаженной грудью, в съехавшей набок юбке, она выглядела еще привлекательнее. У девушки дрожали губы, и он понял, что она пытается что-то сказать. Но он не хотел дискуссии, предпочитая монолог.

— Меня зовут Альварес, — продолжил он. — Я тот человек, которого ищут ваш отец и О’Мейли. Я тот человек, чья жена погибла в аварии в Генуе, в штате Иллинойс. Вы этот случай помните, верно? — По ее лицу он не увидел подтверждения догадки, возможно, она действительно ничего о происшествии не знает, но менять план некогда. — Ваш отец и О’Мейли должны сознаться и рассказать правду о том, почему погибла моя семья. Вот и все, чего я прошу — ничего другого мне и не нужно: только правды. Я не хочу денег, только правды — которую услышал бы весь мир. Я пытался достучаться до вашего отца. Не получилось. Он потерял немалую часть своего имущества, но это его ничему не научило. Но вас он, возможно, выслушает.

— О, Господи, — произнесла она, как человек, пробуждающийся из забытья.

— Будь у меня дочь, я бы ее выслушал, честное слово. Но моя дочь погибла. Погибла из-за той политики, которую выдумал ваш отец и которую осуществляет О’Мейли. Вы должны заставить его выслушать вас. Понимаете? Если он не принесет публичных извинений, я устрою аварию сверхскоростного экспресса во время испытательного пробега. Можете так ему и передать. Как бы он ни старался, я это сделаю — а на поезде будет ехать много журналистов и тузов из бизнеса и политики. И ваш отец тоже. Я разорю его, разорю вас, уничтожу любого, кто встанет на моем пути к истине. Добейтесь от него публичных извинений, и никто не пострадает.

— Кто вы?

Альварес мог только надеяться, что смысл сказанного дошел до нее, надеяться на то, что испытанное ею потрясение не приведет к временной потере памяти. Он наклонился поближе, так, что их лица почти соприкасались, и впервые повысил голос:

— И не стоит проверять меня!

Капельки его слюны прилипли к ее щекам. Лишенная дара речи, Гретхен не могла даже пошевелиться.

Он подошел к встроенному гардеробу, сбросил на пол гостиничную записную книжку, схватил спрятанную за ней небольшую видеокамеру и показал ей, чтобы она все поняла.

— Видите? Если понадобится, мне придется воспользоваться записью. Я не хочу делать вам ничего плохого. Мне вас жаль. Судьба поезда, жизнь тех, кто будет на нем находиться, в ваших руках, мисс Гоин. Правда. Генуя. Иллинойс. Поговорите с отцом.

Сунув руку в карман, Альварес достал деньги, отсчитал пятнадцать стодолларовых купюр и уронил их на пол. Бумажки запорхали в воздухе и улеглись ковром у его ног. Девушка, не отрываясь, смотрела на Альвареса. По щекам у нее текли слезы. Страх, подумал он, а не сочувствие.

— Послушает он вас или нет, зависит от того, насколько он вас любит и доверяет вам. Вы должны убедить его — или взять на себя все последствия.

Альварес повернулся к ней спиной.

— Подождите! — воскликнула девушка, когда Альварес приблизился к двери.

Прямо перед ним находилась небольшая табличка с планом этажа отеля. Красной точкой был отмечен их номер. Он повернул медную ручку, выскользнул в коридор и тут же бросился бежать — на случай, если Гретхен позвонит в службу безопасности.

Нью-Йорк для клаустрофоба оказался настоящим кошмаром. Улицы и авеню с высоченными небоскребами казались Тайлеру откосами глубокой гранитной пропасти. Обратный рейс «Юнайтед Эйрлайнз» из Чикаго был переполнен, и Тайлер промучился весь полет, страдая от невозможности выпить. Перед вылетом он заполнил все необходимые документы, чтобы пронести на борт оружие и боеприпасы, и теперь по закону ему было запрещено употреблять спиртное. Прист, сдавшая незаряженный пистолет в багаж, попросила стюардессу принести водку с тоником — главным образом, чтобы помучить Тайлера.

Ей понадобилась всего одна порция, чтобы признаться:

— Я не совсем уверена, что получится.

— В смысле с нами или в смысле моей идеи?

— С идеей, — ответила она. — А с нами? — задумчиво протянула Прист. — Об этом я боюсь даже и думать….

— Если вся история действительно не что иное, как махинация, — принялся он развивать свою мысль, — то вполне вероятно, что кто-то из сотрудников…

— …получил повышение, был переведен или отправлен на пенсию досрочно, — подхватила она. — Я это поняла, еще когда ты объяснял в первый раз. Кстати, тогда идея показалась мне более разумной, чем сейчас.

— Компания слишком большая, — рассуждал он. — Одному человеку не по силам, даже если это О’Мейли, сохранить в тайне все подробности происшествия на переезде.

— Ко мне компания относится хорошо, Питер. Я получала более высокие должности, которые могли достаться другим.

— Ты же уже определилась, на чьей ты стороне, — напомнил Тайлер. — Они отправили Гарри Уэллса на поиски Альвареса. А тебе рассказали только половину правды.

— Тому могут быть свои причины, — упорствовала Нелл. — А мы их не знаем. Например, страх того, что информация может просочиться в прессу. Или они не хотели, чтобы я оказалась вынуждена врать тебе — точнее, федералам.

У Тайлера не было желания вступать в дискуссию по поводу того, является ли ложью утаивание истины или нет. Для него ответ был однозначен. Объяснение, которое предложил О’Мейли в гостиничном баре, было кратким и тщательно продуманным, однако неубедительным; по сути, он просто ушел от ответа.

— Все, что требуется, — это проникнуть в ваш отдел кадров.

— Отдел человеческих ресурсов, — поправила Нелл.

— Задавать вопросы буду я.

Ее все еще не оставляли сомнения.

— Я не хочу, чтобы тебя выперли с работы, — напомнил Тайлер.

— Конечно, — кивнула она. — Ты всего лишь хочешь, чтобы я помогла тебе уничтожить компанию.

Тайлеру невыносимо хотелось виски.

Компании «Нозерн Юнион Рейлроудс» принадлежал небоскреб в шестьдесят этажей, построенный в центре Манхэттена лет семьдесят назад. Потолок в холле был украшен росписью — винегрет из изображений Бога, ангелов и рабочих. Корпорация оставила себе двадцать этажей, остальные помещения сдавались в аренду под офисы.

Тайлер прошел через систему безопасности «Нозерн Юнион», зарегистрировавшись как агент НУТБ и гость Нелл Прист. Поднявшись на ее этаж, он выпил чашку на удивление приличного кофе, пока Прист висела на телефоне.

Тайлеру хотелось поговорить с О’Мейли по поводу личности Альвареса, однако он понимал, что шансы на такую встречу крайне малы. А раз так, он решил покопаться в архивах отдела человеческих ресурсов и посмотреть, не было ли каких-либо перестановок в штате, совпадающих по времени или, вернее, последовавших за инцидентом в Генуе, штат Иллинойс.

— Если ты мне поможешь, — начал он, когда Прист повесила трубку, — и что-то обнаружится, и окажется, что я прав…

— Я понимаю.

— Так что подумай хорошенько. Тебя или повысят в должности, чтобы ты молчала, или вышвырнут на улицу без выходного пособия. — Тайлер вспомнил, как с ним самим обошлось управление столичной полиции.

— Меня уже повысили, — сообщила Нелл.

— Уже? — удивился он.

— Более высокая зарплата, более высокие премиальные.

— Однако делом Гарри Уэллса ты больше не занимаешься, — предположил он.

— Наоборот, — возразила Нелл. — Не далее, чем сегодня утром я получила исчерпывающие инструкции от самого О’Мейли. Он хочет включить меня в состав спецкоманды, чтобы мы нашли Альвареса.

— Значит, уже создана специальная команда? — Тайлер почувствовал, что не поспевает за развитием событий; видимо, он недооценил хватку и сообразительность О’Мейли.

— Во всяком случае, к концу дня таковая появится.

— Значит, действовать мне надо еще быстрее, — заключил он и тут же почувствовал ее сомнения. — Тебе не хочется помогать мне.

— Сначала я хотела бы выслушать точку зрения О’Мейли.

— А вот я не хотел бы, — сказал Тайлер, подозревая худшее. — Он играет в грязные игры, Нелл. Наверняка он убедил Рукера, что действует во имя всеобщего блага. Уверяю тебя, это не так. Он не командный игрок.

— Ты намекаешь на заговор. Я же больше склоняюсь к версии корпоративного бюрократизма. Мы с ног сбивались в поисках вагонного маньяка — как и все остальные транспортники. О чем говорить, ведь сейчас главное — цена акций, Питер. И все отражается на общественном мнении. Биржевой рынок сегодня — не просто двигатель экономики. Он — все. Таксисты спекулируют акциями «Палм Пайлотс»; моя парикмахерша разглагольствует о котировках и индексах. Каждое убийство, как удар молота — после одного из них акции упали на двадцать шесть процентов, представляешь? И это в тот момент, когда мы все ресурсы бросаем на «F-A-S-Т Трэк», наш новейший, суперскоростной, самый-самый — больше ста миллионов долларов! Гоин вогнал в проект все до последнего цента — он теперь в чертовски сложной ситуации, клянется, что мы сможем вернуть людей на железную дорогу, если предложим им более совершенные транспортные услуги. Поезд нужен стране. Кому могло взбрести в голову, что за всеми авариями и крушениями стоит Альварес, что «Нозерн Юнион», и только «Нозерн Юнион» является мишенью для ополоумевшего вдовца, одержимого жаждой мести? Ты же сам все понимаешь, Питер. Доказательств никаких нет. Одни только догадки. Поэтому я очень хотела бы выслушать позицию О’Мейли.

— По-моему, ты только что сама ее изложила, — саркастически заметил Тайлер.

Она поморщилась, фыркнула и сложила руки на груди.

— Если Альварес — всего лишь очередной чокнутый и доказательств его причастности к крушениям, как ты говоришь, нет, то в определенной мере я с тобой согласен. Но если речь идет о должностном преступлении, преступной халатности, если в том, что произошло на переезде, виновата компания, которая старается сделать, чтобы все было шито-крыто, дабы, упаси Боже, акции не упали в цене, тогда что? Умберто Альварес проигрывает ради того, чтобы выиграла страна, так? Я на такое не подписываюсь.

— Это всего лишь твои домыслы!

— Тогда опровергни их. Докажи, что я ошибаюсь. Проведи меня в отдел человеческих ресурсов и покажи — вот, мол, смотри, никаких кадровых перестановок после столкновения на переезде не было. Или, еще лучше, предоставь мне документы по расследованию столкновения. Дайте мне материалы дела. Готов дать голову на отсечение, вы их не найдете. Готов поклясться, О’Мейли стащил его раньше, чем оно попало в архив, или в компьютерную базу данных, или куда там еще. Можешь называть меня скептиком. Можешь злиться на меня. Но сначала докажи, что я ошибаюсь. Больше я ничего не прошу: докажи, что я не прав.

— Докажу, — кивнула Прист. — Но после встречи с О’Мейли.

— Нелл, О’Мейли сделает все, чтобы отстранить меня от расследования. Он расставит агентов из спецкоманды, а меня от расследования отстранят. Вот увидишь. Первый шаг — это твое продвижение по служебной лестнице. К окончанию вашей встречи мне уже дадут под зад коленом. А завтра он предложит мне работу. Гарантирую. Мне нужна эта информация, пойми, — настаивал Тайлер. — Нужна сейчас.

Какое-то время она явно раздумывала.

— Хорошо, — с сомнением качая головой, начала Прист. И тут же продолжила уже с искренней уверенностью: — Согласна!

Несколько нижних этажей, занимаемых компанией «Нозерн Юнион», представляли собой типичные кроличьи норы-кубики кабинетов, связанных между собой, словно в лабиринте строгого стандартного французского сада. Компьютеры. Телефоны. Переговорные устройства. Настенные календари. Пластиковые кофейные стаканчики с символикой кофеен «Старбакс». Фотографии детей. Вымпелы «Нью-Йорк Янки» на маленьких деревянных флагштоках. Предвыборный значок, призывающий поддержать Дейва Барри в борьбе за президентство. Единственной отличительной чертой являлось обилие предметов, связанных с поездами — фотографии, модели, значки и прочее.

Прист, смущенная и озабоченная тем, что за ними наблюдают камеры слежения, нервничала и шла, не поднимая головы. У нее не было причин, чтобы являться в отдел человеческих ресурсов, ей не хотелось давать объяснения в тот же день, когда ее повысили по службе. Она рассказала, что если в кабинете Гоина стоят два телевизора, один из которых постоянно включен на канал CNN, а второй показывает CNBC, то в каморке О’Мейли, в дополнение к телевизору с CNN, стоит дисплей с шестью черно-белыми мониторами, на которых картинка меняется каждые несколько секунд, передавая изображение от десятков камер слежения, расставленных по всей занимаемой «Нозерн Юнион» территории. Дальше Прист пояснила, что из комнаты службы безопасности с восемнадцатью мониторами наблюдение за зданием и служащими проводится двадцать четыре часа в сутки, а сейчас служба безопасности работает в чрезвычайном режиме: есть подозрения, что недавно в помещения проникали посторонние.

— Альварес? — насторожился Тайлер.

Вопрос на мгновение остановил Прист. Она утащила Тайлера в угол зала и заговорила, почти шепча:

— Теперь мне понятно, почему все ведут себя, точно параноики, — признала она. — Поскольку имя Альвареса всплыло только вчера, мне и в голову не приходило, что они знают, что за посторонний вламывался на нашу территорию. В любом случае, О’Мейли узнает, что мы здесь шастаем с расспросами, и, будь уверен, радости он не испытает.

— Сегодня у него хлопот — полон рот, Нелл. Сомневаюсь, чтобы у него было свободное время на просмотр.

— Запись все равно остается.

— Понял, — сказал Тайлер. Они двинулись дальше, направляясь к скучившимся впереди офисам. Тайлер тоже наклонил голову — если не для того, чтобы не быть узнанным, то хотя бы, чтобы повеселить партнершу. — Надеюсь, у него нет полномочий на твой арест.

— Зато он может меня выгнать меня с работы, — напомнила Прист. — А с тобой — сделать что-нибудь и похуже.

— Натравить головорезов из Команды?

Тайлер не отнесся к предостережению серьезно. Оно прозвучало так, будто Тайлер не просто полицейский, нанятый для расследования, а чуть ли не оперативник ЦРУ. Разумеется, О’Мейли нагнал страху на своих подчиненных, но Тайлер не в его подчинении и не собирается плясать под его дудку.

— Давай скажем так: я не хотела бы столкнуться с О’Мейли, загнанным в угол.

На мгновение Тайлеру действительно стало не по себе. Она права: учитывая ирландский темперамент и боевое прошлое О’Мейли, дразнить его не стоит.

— Обладая всей этой информацией, какие мы имеем варианты? Только двигаться дальше.

— Только не говори, что я тебя не предупреждала.

— Не буду.

Они вошли в отдел человеческих ресурсов и добрались до кабинета, который занимала женщина с кожей кофейного цвета по имени Сельма Лонг. У нее было яркое лицо, громогласный голос баптистки с Юга и тело борца сумо. По возрасту она находилась где-то между сорока и шестьюдесятью.

Тайлер сел на предложенный стул. Прист отодвинула коробку для входящих документов и пристроилась на уголке письменного стола. Ее длинные ноги мешали Тайлеру сосредоточиться. Прист передала Сельме листок бумаги с написанной на нем датой происшествия на железнодорожном переезде в Генуе.

— Сельма, это Питер Тайлер из Национального управления транспортной безопасности, — сказала она.

Поднявшись со стула, Тайлер пожал протянутую над столом мясистую руку хозяйки кабинета.

— Служба безопасности «Нозерн Юнион» гордится тем, что активно сотрудничает как с местными правоохранительными органами, так и с федеральными агентствами. У мистера Тайлера нашлось несколько вопросов, на которые я не смогла ответить, и он надеется получить ответы от вас.

— Мы с крошкой Нелл вместе ходим в церковь, — пояснила мощным басом Сельма, обращаясь к Тайлеру. — Или она уже рассказала?

— Нет, мэм, я об этом не знал.

— А о том, что она в церковном хоре поет, тоже не знаете? Голос у нее прямо-таки ангельский, скажу я вам.

— Готов поверить, — кивнул Тайлер, наблюдая, как краснеет шея Прист.

— Сельма! — с притворной строгостью прикрикнула Нелл.

— Мое агентство интересуется, — перевел Тайлер разговор на другие рельсы, — кто из работников «Нозерн Юнион» получил премии, льготы, повышение по службе или был досрочно отправлен на пенсию в течение месяца после указанной даты.

Сельма Лонг надолго задумалась.

— Угу, — произнесла она.

Тайлер задержал дыхание, буквально чувствуя, как вибрирует каждый до предела натянутый нерв. Он полагал, что эта информация может стать ключом к дальнейшему расследованию, но рассчитывать на судебный ордер для официального ее получения не приходилось. Так что будущее расследования — как, впрочем, и его собственное — зависело теперь от Сельмы Лонг.

Сельма уселась за клавиатуру.

Тайлер облегченно вздохнул.

Впервые с того момента, когда они вошли в кабинет, Прист повернулась к нему, и в ее взгляде он увидел радостное предвкушение успеха.

Сельма Лонг заметила, что они переглядываются, прекратила печатать и подняла голову к Прист:

— А что это вы задумали, а? — Затем неожиданно обернулась к Тайлеру. — Наверное, мне следовало сначала проверить ваши документы. — После этого она вновь взглянула на Нелл с нескрываемым подозрением.

Тайлер достал документы и протянул Сельме.

— И с чем связан ваш визит? — спросила она у Прист, протягивая руку к телефону. — По чьему запросу?

Нелл Прист посмотрела на телефон. Затем перевела взгляд на женщину.

— Сельма, это нужно, понимаешь? — сказала она, понижая голос. — И лучше дальше не выяснять. Будет лучше, если подробностей ты не узнаешь. Для тебя же лучше.

— То есть, у меня могут быть неприятности. Я правильно тебя поняла?

— Мы стараемся не поднимать лишнего шума, мисс Лонг, — вмешался Тайлер. — Чтобы не возиться с повестками, ордерами и прочими официальными бумажками, которые, между прочим, всегда привлекают внимание прессы.

— Чтобы наши акции не посыпались, — добавила Прист.

Похоже, последнее замечание попало в цель. Лонг помедлила в раздумьях и остановила наконец взгляд на Прист.

— Значит, ты нашу дружбу собираешься использовать в корыстных целях, девочка, признавайся. И не вздумай врать мне.

— Да, — вздохнув, подтвердила Прист.

Сельма Лонг серьезно кивнула головой. Коротко взглянув на Тайлера, она снова вернулась к Прист:

— Ну и ладно. По крайней мере, карты раскрыты.

И Тайлер, и Нелл замерли, боясь пошевелиться, ловя каждый оттенок интонации Сельмы, каждое ее движение.

Она снова начала печатать. Прошла минута-другая. Сельма начала напевать что-то себе под нос, время от времени щелкая клавишами. Она наклонила голову, глядя на монитор, и сказала, обращаясь к Прист:

— Значит, у нас три человека, которые попадают в нужный период. Все трое — мужчины. Покинули компанию в течение месяца после указанной даты. Двое белых. Машинист — чернокожий.

— Машинист? — взволнованно переспросил Тайлер? — Водитель локомотива?

Она посмотрела на него так, словно он произнес несусветную глупость:

— Машинист, человек из инженерного отдела и цифроед — бухгалтер, то есть. Милроуз, Стаки и… — она пробежалась пальцем по монитору, — и Марковиц.

Тайлер и Прист одновременно раскрыли блокноты и записали названные фамилии.

— Причем все трое ушли с хорошими выходными пособиями, — продолжала Сельма. — Даже слишком хорошими, я бы сказала. Милроуз и Стаки получают пенсию в размере оклада. Сказать, что это редкость для рядового работника, значит, не сказать ничего. Это просто нечто неслыханное. Марковиц тоже. Он не только получает шикарную пенсию; кроме того, ему достался роскошный пакет акций, который сделает его богачом. — Она улыбнулась Прист. — Когда запустят «F-A-S-Т Трэк», мы все станем богачами, правда, Нелл?

«F-A-S-Т Трэк», — нацарапал Тайлер в записной книжке и добавил знак вопроса. И в передовице «Тайм», и в ролике «60 минут» упоминалось, что Гоин делает ставку на свое высокотехнологичное чудо. Упоминание Сельмы Лонг, последовавшее сразу за рассказом о весьма необычных увольнениях дало Тайлеру возможность предположить, что сверхскоростной экспресс может являться конечной мишенью Альвареса. Загубить мечту Гоина — разве можно придумать более сладостную месть? И все же ответы — если таковые имеются — надо искать у этой троицы, которая покинула компанию сразу после пресловутого происшествия на переезде.

— Адреса? — спросила Нелл, держа ручку наготове.

Сельма Лонг скорчила подозрительную мину.

— Не хотите ли вы случайно поведать мне, — сказала она, обращаясь, большей частью, к Тайлеру, — что тут вообще происходит?

— Нет, — коротко ответил он, не отводя глаз под ее внимательным взглядом.

— Так я и думала, — кивнула Сельма. — И ладно. — Затем вновь повернулась к Прист. — Марковиц укатил за океан и обосновался и Израиле. Мистер Милроуз… вся информация о нем теперь под женским именем, Луиза, но с той же фамилией. Можете уточнить в бухгалтерском отделе, но обычно в таких случаях все понятно: вдова получает пенсию покойного мужа.

— А Стаки? — нетерпеливо спросил Тайлер.

— После досрочного выхода на пенсию его почтовый адрес изменился, он переехал из Питтсбурга в Вашингтон.

— Вашингтон, — пробормотал Тайлер. С недавних пор — не самый любимый город. Он взглянул на Прист.

— Ты говоришь, он работал в инженерном отделе, — начала Нелл. — Тогда при чем тут Питтсбург? Там же ремонтники базируются. Проверь-ка еще раз, Сельма, ты не ошиблась с его должностью?

По всей видимости, Сельма Лонг не любила выполнять одну и ту же работу дважды. Вздохнув, она взглянула на Тайлера. В ее глазах не было и тени улыбки. Пальцы пробежались по клавиатуре, она дождалась появления информации на мониторе, провела пальцем по экрану и сказала:

— Признаю, запуталась. Он инженер, но не разработчик. Инженер по электрическим сетям. Ремонтная база в Питтсбурге. Все верно.

Спрыгнув со стола, Прист вернула коробку для входящих документов на место.

— Электрик, — сказала она, глядя на Тайлера. — Отвечающий за работу сигнализации на переездах.

Вскочив со стула, Тайлер энергично пожал руку Сельме Лонг.

— Мы были бы весьма признательны, если бы этот визит остался в тайне.

Нелл Прист была уже за дверью.

Тайлер возвращался в Вашингтон под покровом ночи, чувствуя себя настоящим преступником. Он хотел заглянуть к себе домой, чтобы проверить, нет ли каких известий от его друзей. Но времени на это не оставалось. Он отсутствовал в городе всего несколько дней, но уже перестал чувствовать себя в нем как дома, и новое ощущение неприятно беспокоило его и сбивало с толку. Лицо Тайлера несколько месяцев периодически мелькало на страницах прессы, в какой-то мере он стал популярным человеком, на которого оглядывались, но люди редко могли вспомнить, где его видели. Почти всегда они полагали, что знакомы с ним и придумывали самые фантастические места, где, по их мнению, они встречались. Ему показалось исполненным иронии то, что он возвращался на поезде компании «Метролайнер» — главного конкурента «Нозерн Юнион». После крушения поезда в Терре-Хот Тайлер не был уверен, что когда-нибудь сможет снова смотреть на поезда такими же глазами, как раньше.

Цель поездки была двойной: выяснить, что знал недавно уволившийся Сэм Стаки о несчастном случае на переезде в Генуе, и, если получится, просмотреть вместе с Рукером материалы НУТБ по расследованию происшествия. Чем больше собиралось информации, тем сильнее укреплялся Тайлер в уверенности в том, что у него есть шансы не только найти Альвареса, но и раскрыть роль и вину «Нозерн Юнион» в происшедшем, если, конечно, компания в чем-то виновата.

Тайлеру пришлось выпить две кружки пива, чтобы подавить легкий приступ клаустрофобии, вызванный поездкой на поезде. Нелл Прист спала в соседнем кресле, несколько минут назад она положила голову на плечо Тайлера, удобно устроившись на время долгой поездки. Он чувствовал себя, словно школьник — боялся даже пошевелиться, — отчего все тело затекло, но он не встал даже для того, чтобы освободить раздутый от пива мочевой пузырь.

Тайлер удивился, увидев Прист на вокзале Пен-Стейшн, он просто не мог понять, как она могла так быстро собраться и приехать.

— Через полчаса после твоего отъезда меня вызвали в контору О’Мейли, — ответила Нелл. — Но сначала я позвонила Сельме, и она сказала, что О’Мейли лично вызывал ее и расспрашивал о нашем посещении.

— И Сельма все ему рассказала? — недовольно спросил Тайлер.

— Она не хотела распрощаться с работой. Да, рассказала.

— И?

— Я махнула рукой на его приказ, выключила пейджер и мобильник и направилась сюда.

— Но ведь тебе же придется возвращаться на работу, — сказал Тайлер.

— Конечно, и, когда приду, я скажу О’Мейли, что в последнюю минуту выяснилось, что ты направляешься в Вашингтон, чтобы допросить Стаки о несчастном случае в Генуе, и я подумала, что лучше проследить за тобой, чем бежать на встречу. Они меня похвалят.

— Сидеть на двух стульях — рискованное дело, — предупредил Тайлер.

— Но игра того стоит. — После недолгих колебаний Нелл призналась: — Происшествие в Генуе отсутствует в архиве, так как ты сказал. Я хочу услышать, что скажет Стаки, когда федеральный агент потребует от него правды. Я тебе нужна там, так же, как ты был нужен мне в случае с Сельмой Лонг. Не помаши ты у нее под носом своими документами, она ничего бы не сказала. Послушай, я как сотрудник службы безопасности «Нозерн Юнион» скажу Стаки, что тебе можно доверять: он может запросто на это купиться и заговорить. А если он заговорит, у нас будет свидетель. Но если ты явишься один — федеральный агент, который хочет чего-то там разнюхать, — он замолчит и позвонит О’Мейли или адвокату. Гарантирую на все сто процентов. И давай больше не будем об этом.

В конце восьмидесятых Вашингтонская узловая железнодорожная станция была реконструирована и превратилась в «многоцелевое учреждение» — и вокзал, и огромный торговый центр в комплекте с первоклассными ресторанами. Таким образом, в гигантском каменном строении горожан всегда гораздо больше, чем путешественников. На вокзале толпились покупатели и завсегдатаи ресторанов; народу было полно даже в восемь часов вечера, когда Тайлер и Прист вышли из вагона и поднялись по неработающему эскалатору в центральный зал, который представлял собой огромное помещение из мрамора и гранита с двенадцатиметровым потолком.

После короткого разговора с Нелл Тайлер занервничал, даже струсил, и взвинченное состояние не проходило. Они шли вдоль огромного количества витрин с выставленными длинными зимними пальто, куртками, рюкзаками и большими дорожными сумками. Подробности их встречи с Сельмой Лонг уже давно известны О’Мейли. Если ему есть чего бояться, если в разговоре с бывшим инженером-электриком может что-то выясниться, то О’Мейли постарается предотвратить встречу — увезет Стаки куда-нибудь или каким-то образом помешает Тайлеру.

Тайлер окинул беглым взглядом вокзал, подозревая, что О’Мейли расставил своих агентов, чтобы проследить за ним и, возможно, за Прист тоже. Аэропорт Рональда Рейгана тоже под наблюдением? Как далеко может зайти О’Мейли, чтобы перехватить его? Это зависит от того, что сейчас поставлено на кон.

Прист тоже была начеку, и первой подняла сигнал тревоги.

— Справа от тебя, — сказала Нелл, поворачивая голову налево. — Я видела, точно. Ее зовут Самнер. Одна из нас.

— Из команды?

— Я же тебе говорила: я не знаю, кто включен в команду. Не знаю даже, существует ли эта команда. — Они шли медленно и выглядели, как парочка, болтающая о пустяках. — Могу предположить, что не знаю и половины людей, которые у нас работают. Разве что вижу их возле кофейного автомата, вот и все, — добавила Нелл.

— Нам надо разделиться, — мягко сказал Тайлер.

Толпа спешила наружу в холод, чтобы успеть занять очередь за такси. Под ногами то чавкало, то было скользко. Тайлер видел пар от собственного дыхания.

— Отстань и столкнись с ней. Задержи ее. Я тем временем сяду в такси.

— Но без меня разговора со Стаки не получится. Поверь мне.

— Предупреди меня, когда будет возможность, если заметишь, что она не одна или что за мной следят. В любом случае, я приму меры предосторожности. А когда со всем покончишь, встретимся у Стаки дома. Но смотри, не притащи хвост. Иначе тебя выгонят с работы, — добавил он.

— Не нравится мне все это, — заметила Прист.

— Есть другие предложения?

Нелл промолчала.

— Эта женщина, Самнер, скажет тебе, что оказалась на вокзале случайно, — предупредил Тайлер. — Будет говорить, что ждет кого-то. С таким же успехом глухой может говорить о том, что собирается на дискотеку. В какой-то момент ей придется сдаться, потому что никто не появится. Она позвонит по мобильному телефону. Позвонит для того, чтобы передать кому-то, что я ушел. Ей придется действовать быстро и в какой-то степени рисковать — как, впрочем, и тебе. Но ты должна задержать ее.

— А ты подождешь меня, — напомнила Нелл.

— Я буду действовать по обстановке. Может быть, они его уже предупредили. Может быть, они не собирались делать этого, пока не выяснили что я здесь.

— Я нужна тебе, Питер.

— Буду ждать тебя, сколько смогу.

Нелл Прист повернулась и направилась широкими уверенными шагами в сторону вокзала.

Несмотря на то что последние двенадцать лет он считал этот город своим домом, возвращение было нерадостным. Слишком много бередящих душу воспоминаний. Драка с Честером Вашингтоном положила конец прошлой жизни. Жертва правовой системы, применившей расовую дискриминацию, чтобы пригвоздить его за превышение служебных полномочий, Тайлер испытывал такую обиду на город, что относиться к нему по-прежнему уже не мог. Никогда больше этот город не станет для него домом.

Декабрьский дождь припустил еще сильнее, буквально на глазах капли превращались во влажные хлопья снега размером с пятицентовую монету. «Дворники» счищали их с лобового стекла, образуя мокрые разводы. По указанию Тайлера, таксист дважды объехал весь громадный квартал, делая четыре последовательных поворота направо, в то время как сам Тайлер наблюдал, нет ли за ним хвоста. Решив, что за ними никто не следит, он попросил водителя остановится на некотором расстоянии от многоквартирного дома Стаки — не хотел высаживаться по необходимому ему адресу.

Не исключено, раньше он не раз проезжал мимо этого дома, не обращая на него никакого внимания. Мрачные ряды подобных построек воздвигались в начале семидесятых годов, разрушая очаровательную красоту зданий, построенных из бурого кирпича, своей коробкообразной бетонной унылостью. Для полисмена, да и для самих жителей это был район контрастов: несколько кварталов в ту или иную сторону — и вы попадаете в небезопасные районы. Почти всегда по этим улицам шел раздел между черным и белым районами. Тайлер звонил Стаки из Нью-Йорка, представившись специалистом по телемаркетингу, работающим на междугороднюю телефонную кампанию. Позвонил он только для того, чтобы удостовериться, что Стаки дома, — не хотелось ехать впустую. Если его дома не окажется, придется ждать. Войдя в небольшое фойе с рядами почтовых ящиков на стенах, он подошел к звонкам и нашел имя Стаки напротив таблички 5В. Тайлер дотронулся пальцем до кнопки, но не нажал ее, памятуя об обещании дождаться Нелл. В здании было теплее, чем на улице, поэтому он остался в фойе, ожидая ее звонка или приезда.

Прошло пять минут.

Десять.

Пока он размышлял, как ему поступить, фойе быстро пересек мальчишка — разносчик пиццы — и позвонил в одну из квартир.

Тайлер, увидев возможность пройти в подъезд, сказал разносчику:

— Думаешь, она торопится? А ведь знает, что я жду. Скорее всего, торчит сейчас перед зеркалом.

Разносчик пиццы дозвонился, и ему открыли. Он придержал дверь для Тайлера.

— Так идите, подгоните ее, — предложил мальчишка.

Из-за клаустрофобии Тайлер не воспользовался лифтом, а пошел по лестнице. Он добрался до пятого этажа — как лихорадочно колотится сердце! Пройдя квартиры Е, D и С, он в конце концов очутился возле двери с табличкой В. В коридоре стоял сильный запах табачного дыма. Прямо перед дверью в квартиру он наступил на тонкий прорезиненный коврик и нажал на кнопку звонка. Коврик под ногами показался ему слишком мягким и мокрым.

Тайлер посмотрел вниз и поднял ногу. Коврик был не мокрым, он был липким. И это была не вода, а кровь! Он мгновенно сошел с коврика — реакция детектива, — чтобы не навредить осмотру возможного места преступления. Оба его ботинка оставили грязные кровавые следы на старом полу коридора. Пульс Тайлера участился. Он полез за платком и повернул дверную ручку, как и положено полицейскому, чтобы не оставлять отпечатков. Дверь открылась, на него накатила удушливая волна запахов крови и гниения. Значит, в квартире труп. Он понял, что попался — то, что он вступил в кровь и оставил отпечатки обуви на коврике в коридоре, было только началом. Нет сомнений в том, что произошедшее здесь тесно связано с вопросами, которые они с Нелл задавали в отделе человеческих ресурсов в «Нозерн Юнион». Нелл была права, опасаясь камер службы безопасности. Значит, О’Мейли по уши увяз в этом деле. Тайлер испытал странное чувство — скорее ответственности, нежели вины. Его действия принесли вред другому человеку, даже если он не вынимал шпагу из ножен. Предчувствие беды пронзило все тело.

Тайлер оставил дверь в квартиру открытой, но не входил в нее, держа мобильный телефон наготове. Он пытался сообразить, кому следует звонить: в отличие от других больших городов, в Вашингтоне, округ Колумбия, закон и порядок поддерживают четыре больших полицейских отделения и множество отделений поменьше: полиция округа Колумбия, административная полиция, парковая полиция и ФБР. Подведомственность территории всегда была проблемой, иногда даже предметом споров. Опыт полицейского подсказывал, что нужно звонить Ромеру, Воглеру или Вэйлу, бывшим коллегам по совместной работе в отделе убийств. С ними можно не церемониться. Положение же агента НУТБ требовало сначала позвонить Нелл или Рукеру.

Все-таки надо было ее дождаться, подумал он.

От дверного проема шла кровавая дорожка. Так что в проводнике надобности не было. Разбитая лампа валялась на полу. Стаки или сам полз по полу, или его тащили после избиения. На теле были видны следы бесчисленных ушибов. Тайлер видел картины и похуже, и все же они всегда похожи. «Обнаружен мертвым». Нос человека был вмят в голову, из правого глаза торчал обломок кости, словно лезвие ножа; возможно, один из этих ударов и оказался смертельным. Тайлер даже не проверил пульс — широко открытые безжизненные глаза были достаточно красноречивы. По привычке Тайлер уже осматривал место преступления.

Нападение было внезапным — никаких приветствий, никаких разговоров. Мужчина приоткрывает дверь, его тут же толкают назад, в квартиру, и бьют по голове.

Постепенно усиливалось чувство вины, ухудшая и без того никудышнее настроение. Увлекшись расследованием, Тайлер пришел к выводу об ответственности «Нозерн Юнион», несмотря на предупреждения Прист. Ну их всех к черту, подумал он тогда, будучи недостаточно дальновидным, чтобы понять, что к черту пойдут люди типа Стаки, а не те, кого он имел в виду.

Тайлер посмотрел по сторонам в поисках возможного орудия преступления. И увидел его: черный и длинный предмет. Деревянный или металлический. Этот предмет лежал у левой ноги жертвы, и так как свет в комнату падал только из открытой двери, Тайлер отошел в сторону.

Это была черная палка с рифленой ручкой и кожаным ремешком. В груди у Тайлера все сжалось от боли. Он почувствовал себя так, будто в комнате в одно мгновение не стало воздуха. Форма и длина этого предмета были ему хорошо знакомы. Как и любому копу: полицейская дубинка. Стандартное оружие, часть амуниции. В глазах у Тайлера потемнело, и он чуть не потерял сознание, когда, приглядевшись, увидел свои инициалы на конце дубинки, где ставит свою подпись каждый новобранец-полицейский.

Покачнувшись, он вытянул руку, чтобы опереться о дверной косяк, но сразу же отдернул ее, почувствовав что-то холодное и липкое между пальцами: они были выпачканы в крови. Он оставил отпечатки пальцев. Свои отпечатки пальцев!..

Тайлер снова взглянул на дубинку, орудие убийства, и на инициалы, вырезанные на ее конце: П.Т.

Этого он никак не ожидал.

Тайлер сам вырезал свои инициалы, когда только-только поступил работать в полицию округа.

— Ты сейчас где? — спросил ее Тайлер. До него донесся едва различимый диалог Нелл и водителя такси, затем она ответила — в миле-полутора от него.

— Ты была права, О’Мейли играет жестко, — сказал Тайлер и задумался, что еще можно ей рассказать. О’Мейли низвел все на личный уровень, он сделал его козлом отпущения; Тайлер — и причина, и результат. Его охватила злость на себя самого за то, что он не увидел свои уязвимые места, не понял, как их могут использовать. Зато О’Мейли ими воспользовался — лучше некуда. Ставки изменились. Теперь это не просто задание, служебная обязанность, возможность заработать. О’Мейли выделил его, сделал мишенью, извлек выгоду из нападения на Честера Вашингтона, но, сделав это, он допустил серьезный просчет.

— Питер?

Он не отвечал, но и телефон не отключал, потеряв ощущение времени, не зная, как долго тянулась пауза. Тайлер стоял на площадке пожарной лестницы пятого этажа и размышлял, звонить ему в отдел по расследованию убийств или нет.

— Питер? — повторила Нелл, ее голос был встревоженным.

Он откликнулся:

— Стаки мертв. Рядом с трупом валяется моя полицейская дубинка. Меня подставили: история с Честером Вашингтоном повторяется сначала. Они, возможно, знали, что я звонил ему из Нью-Йорка. И, скорее всего, знали, что я приехал сюда. Все выглядит так, будто я вышел из себя и отправил парня прямо на небеса. Может быть, они хотели убить его, а может — нет. Теперь это неважно. Все, что им нужно было сделать, — это украсть мою дубинку. Оставалось только ждать удобного случая.

— Тебе надо бежать, — сказала Нелл.

— Бежать с места преступления? — спросил бывший сотрудник отдела расследования убийств. — С такими уликами на месте преступления? Ты что, шутишь?

В его гроб вколотили последний гвоздь. Как раз то, что им и требовалось, все в полном ажуре. Он попытался успокоиться, так как интуитивно понимал, что от того, как он поступит в ближайшие минуты, зависят следующие недели, месяцы, возможно, даже годы жизни.

— Как бы там ни было, я в ловушке. Если я позвоню и сообщу о происшествии в полицию, они своего добьются: я буду выведен из игры, чего им, собственно, и надо. Если я скроюсь, и убийство навесят на меня, — а так и будет, — то я автоматически превращаюсь в человека, убегающего от правосудия. Скажу тебе одно, Нелл: должно быть, им есть что скрывать.

— Забирай дубинку и вали оттуда, — посоветовала Прист. — У тебя, наверное, остались друзья в управлении. Позвони им. Объясни все. — Тайлер услышал, как она заговорила с таксистом. — Я приехала. А где ты?

— На лестнице. Но подъезд закрыт. — У него перед глазами все плыло.

— Возвращайся в квартиру. Забери дубинку. Позвони мне.

Тайлер толкнул ведущую в коридор дверь. Кровавые отпечатки подошв цепочкой отпечатались на полу и вели к ступенькам пожарной лестницы. Он перевел взгляд на дверную ручку: отпечатки пальцев остались и на ней. Очень похоже на зыбучий песок: чем больше двигаешься, тем глубже засасывает.

Держа мобильный телефон возле уха, Тайлер услышал донесшийся из квартиры Стаки сигнал дверного звонка. В трубке прозвучало:

— Я здесь. Слышишь, Питер? Питер? Выпусти меня! Я могу помочь тебе!

— Не трогай ничего, — сказал он. — Вытри звонок. Отойди на безопасное расстояние и дай мне минуту на размышления. Я тебя найду. Ты только уходи сейчас и дождись моего звонка. Я позвоню.

— Впусти меня!

— Нет. Одного из нас достаточно. Тебе надо оставаться чистой, Нелл, или они заберут нас обоих. Встретимся через минуту.

— Питер!

— Не спорь!

Тайлер отключил телефон, размышляя, как все-таки не наделать ошибок. Сможет ли он перехитрить их? Убраться из города, пустить их по ложному следу, а затем вернуться и все выяснить. С одной стороны, забрать дубинку надо. Вполне логично. На ней, разумеется, есть его отпечатки пальцев, а установить дату латентных отпечатков невозможно. Он мог бы вытереть отпечатки на дверном косяке, следы в зале и навсегда избавиться от дубинки. Однако всего несколько часов назад он звонил Стаки по междугородней связи, ехал в такси и высадился неподалеку. Из подобного набора фактов любой детектив может поднять жуткий шум: потенциальный убийца попросил таксиста остановится в квартале от места преступления. Людям О’Мейли достаточно будет сделать несколько телефонных звонков, и улики будут собраны, как бы ни старался Тайлер уничтожить следы своего пребывания на месте преступления.

Детектив Эдди Вэйл ответил на второй звонок.

— Вэйл, слушаю.

— Это я, Тайлер.

— Пит? Черт побери!

Тайлер позвонил как раз в то время, когда у бывшего партнера была неделя выходных.

— Тут труп, скоро совсем остынет. Квартира В, четырнадцать-двадцать-семь Р, Северо-запад. Парня забили насмерть. Отпечатки пальцев, совпадающие с моими, будут найдены на моей полицейской дубинке и еще на дверном косяке. Следы обуви, испачканной в крови трупа, возле входной двери будут моего размера. Я наследил повсюду, мне грозит месяц или два судебных разбирательств и, возможно, гораздо больше времени за решеткой, так как дело будет рассматриваться как повторное преступление. И это если мне повезет.

Вэйл повторил адрес и спросил:

— Ты где?

— На месте преступления.

— Оставайся там.

— Не могу, хотя очень хотел бы. Они устроили все так, чтобы было похоже на случай с Честером Вашингтоном, чтобы вам, ребята, даже гадать не надо было, только сложить очевидное. Это все нужно, чтобы отстранить меня от дела, которое я веду для Рукера в НУТБ. Я сейчас уйду отсюда, Эдди, но не забывай, что я сначала позвонил, хорошо?

— Не уходи с места преступления! — запротестовал Вэйл. — Подожди, я приеду. Только я. Один. Давай вместе подумаем, Пит. Поразмысли. Ты убегаешь, и как это будет потом выглядеть?

— Если сюда приедет друг, — предположил Тайлер, — то, возможно, он подумает, что я достаточно умен, чтобы оставить свою собственную дубинку под трупом, слишком умен, чтобы не вытереть дверной косяк и не замазать отпечатки обуви. Мне придется объяснить, как такое большое количество крови попало на коврик, если лужа крови только на дверном косяке и возле него. Как вся эта кровь могла попасть на коврик, лежащий возле входной двери? Я скажу тебе как: его специально залили кровью, чтобы я оставил следы для вас, ребята. И неважно, что на моей одежде нет ни капли крови. Если бы я здесь походил подольше, они наверняка нашли бы способ измазать меня с ног до головы. Я приехал сегодня вечером поездом «Метролайнер» из Нью-Йорка, можете проверить, и есть вероятность, что кто-нибудь из попутчиков или таксист, подвозивший меня с вокзала, смогут вспомнить, в чем я был одет. — Он на мгновение замолчал, давая возможность Вэйлу делать записи; Тайлер не сомневался, что Вэйл все записывает. — Но это мелочи, Эдди. Ситуация такова, что я не имею права на ошибку. Причем, что я ни сделаю — останусь ли, убегу ли, — тот, кто это устроил, все равно будет в выигрыше, потому что его главная задача — связать меня по рукам и ногам, чтобы я не мог принимать участия в расследовании.

Оба умолкли, пауза затянулась.

— Я не твой адвокат, Пит, но бежать с места преступления глупо, ты это отлично знаешь.

— Я собираюсь покинуть место преступления только ради того, чтобы вывести их на чистую воду. У них хватит полномочий для ареста. Они могут убрать меня подальше от друзей, например от тебя, Эдди. Я в первую очередь позвонил тебе, и хочу, чтобы этот факт был зафиксирован.

— Ты говорил о дубинке. Твоя квартира взломана?

— Я не был там около недели. Возможно, в ней побывали. Есть ли этому доказательства? Сомневаюсь. Иначе обвинения против меня выглядели бы довольно несерьезными, а это не входит в их планы.

— Они — это кто?

— Служба безопасности «Нозерн Юнион».

— Это шутка, да?

— К сожалению, нет, — ответил Тайлер.

— Квартира пять В. Четырнадцать-двадцать-семь Р, Северо-запад, — повторил Вэйл.

— С меня причитается, Эдди.

— Да ну тебя, Шерлок, — сказал Эдди Вэйл.

Тайлер быстро прошел несколько кварталов, пытаясь предугадать, каким образом бывшие коллеги или ребята из «Нозерн Юнион» попытаются его вычислить. Эдди Вэйл или не Эдди, его все равно попытаются разыскать, хотя бы для допроса. Подойдя к банкомату, Тайлер снял максимальную сумму наличных — по четыре сотни с каждой из трех карточек. По кредитной карточке его тоже можно отслеживать. Снятие денег совсем рядом с местом убийства позже может быть использовано как улика против него, но выхода нет. Они могут заблокировать карточки, перекрыть доступ к деньгам. Так что лучше пользоваться возможностью, пока она есть.

Две тысячи двести долларов плюс шестьдесят, которые у него были. Тайлер подошел к телефону-автомату и воспользовался обычной связью, чтобы позвонить Нелл, не желая, чтобы звонок попал в распечатку его телефонных переговоров, иначе и ее могут расценить как соучастницу. В его голове уже сложился план: Нелл может держаться от него на расстоянии, вернуться на прежнее место. Если и существуют ответы, то искать их, скорее всего, нужно в штаб-квартире корпорации. Надо только получить туда доступ.

Если повезет, вмешательство в дело Эдди Вэйла может дать Тайлеру какое-то время, только начальник отдела Брайдлсмен вряд ли допустит, чтобы Тайлера искал его же друг, когда обнаружится, кому принадлежат отпечатки пальцев и дубинка. И без того, по распечатке телефонных переговоров будет установлена связь Тайлера с Прист и домом Вэйла — ошибки, которые он совершил в спешке и о которых жалел. Нелл вызовут для разъяснений. Вэйла, возможно, спросят, почему он был первым полицейским, приехавшим на место преступления. Тайлер создавал проблемы для всех; от кровавой квартиры его отделяло всего двадцать минут.

Тактика О’Мейли разъярила Тайлера. Каким бы ни было участие Стаки в трагедии в Генуе, он не заслуживал смерти от дубинки. То, что О’Мейли пустился во все тяжкие, лишь еще сильнее разозлило Тайлера. Видимо, ставки в этой игре по-настоящему велики. Степень вины компании в происшествии в Генуе еще предстоит установить, но грехов, наверное, хватит, чтобы прикончить, по крайней мере, Кита О’Мейли, а возможно, и самого Уильяма Гоина, а вместе с ним и весь совет директоров.

Хорошо. Кредиткой и сотовым он больше пользоваться не будет, нечего помогать сыщикам. Но что еще? Тайлер задумался, пользуясь передышкой, чтобы оценить ситуацию с точки зрения бывшего полицейского. Связь, расходы и транспорт: три составляющих преследования. О двух из них он позаботился. С транспортом сложнее. Как остаться невидимым? Позвонив Прист с мобильного телефона, он засветил ее. Теперь, немного успокоившись, Тайлер понимал, что если бы они бежали вместе, она тоже не смогла бы воспользоваться кредитной карточкой. Значит, о прокате машины не может быть и речи. Самолеты отпадают, для них требуется документ с фотографией. Что остается? Угнать машину, автостоп, поезд или автобус. Автостанции и железнодорожные вокзалы оборудованы камерами наблюдения — Тайлер сам воспользовался записями, чтобы найти Альвареса. На что они пойдут, чтобы найти его, вот в чем вопрос. Что предпримет О’Мейли? Кого стоит опасаться больше — О’Мейли или полиции?

Неожиданно у него возникла идея. Река Потомак. Доки: место, где он кое-кого знает; место, где правят наличные; где люди понимают, что значит — держать язык за зубами.

В голове начал зреть план, но мешала навязчивая мысль о том, что смерть Стаки не была запланирована. Возможно, в их намерения входило уложить инженера в больницу; и таким образом О’Мейли хотел отправить безмолвное предостережение. Тайлер снова задумался о ставках в этой игре. И только тогда он вдруг вспомнил, что из «Нозерн Юнион» уволились с необычными компенсационными пакетами три работника. Знания двух других — Милроуза, если он жив, и Марковица — могут оказаться такими же ценными для расследования, как и информация, которой, по мнению Тайлера, обладал Стаки. На поверхности остался только один очевидный вопрос: а не обработал ли уже их О’Мейли?

— Красивый вид, — заметила Нелл Прист, стоя на правом мостике двухсотфутового контейнеровоза под названием «Наннук».

Тайлер, казалось, не замечал ничего вокруг. Сверяясь по карте, он читал географические названия по маршруту: Гуз Айленд, Фокс Ферри Пойнт, парк Форт-Фотт, Маунт-Вернон, Ганстон Коув, Хэллоуинг Пойнт. Розовый горизонт пролил оранжевые краски на Крейни Айленд. Чувствуя себя беглым преступником, Тайлер не воспринимал окружающие красоты.

— Ты не торопишься с решением? — спросил он.

— А ты остался бы лояльным по отношению О’Мейли в такой ситуации?

— Дело приняло серьезный оборот, — напомнил Тайлер.

— О’Мейли убил бывшего сотрудника компании. Независимо от того, будет доказана его вина или нет, человек мертв. А я тоже работаю на компанию, и, не забывай, через какое-то время и сама стану бывшим сотрудником. Я влюбилась в тебя по уши? Не могу мыслить здраво? Прости, Питер, но решение продиктовано не личными пристрастиями и чувствами. Просто мне пришлось определиться, на чьей я стороне, вот и все. Я работаю не на него. Да, я до сих пор лояльна по отношению к компании, но не к О’Мейли.

Тайлер искал пути, которые помогли бы ему развернуть острие атаки на самого О’Мейли, пытался что-то придумать, однако, похоже, оснований для оптимизма было маловато.

— Только не подавай заявление об отставке. Пока ты работаешь на него, мы можем извлечь выгоду из твоего положения.

— Все что угодно, лишь бы помочь тебе, будь уверен. Все что угодно. Если ты считаешь, что так надо, я так и сделаю, Питер.

Холодными пальцами он нежно дотронулся до ее щеки, пытаясь жестом выразить и чувства, которые испытывал, и благодарность за помощь. Пять дней назад началась эта история, началась как временная работа, и переросла в нечто, полностью изменившее его жизнь, возможно, навсегда. Обвинение в избиении, помноженное на предыдущую историю с Честером Вашингтоном, почти наверняка означает, что какое-то время ему придется провести за решеткой. А оказавшийся за решеткой бывший полицейский — покойник. Так что, какой бы срок ни определили судьи, это все равно смертный приговор.

То, что Тайлер и Нелл ранним утром стояли на продуваемом всеми ветрами мостике, не имело никакого отношения к желанию свериться с навигационными картами, просто они на всякий случай ушли подальше от любопытных ушей капитана и членов экипажа. Несмотря на двухдневную щетину, которую, пусть с натяжкой, но уже можно было назвать бородой, влажный ветер обжигал лицо холодом. Тайлер сделал звонок, воспользовавшись сотовым телефоном Нелл. Он снова разозлился на О’Мейли, с такой легкостью лишившего человека жизни. Надо понимать, начальнику службы безопасности компании позарез необходимо, чтобы Тайлера отстранили от ведения дела. По-видимому, он слишком близко подобрался к истине, на что О’Мейли не рассчитывал. Это радует, потому что означает уязвимость О’Мейли, которой обязательно нужно воспользоваться. Вот только где же его слабое место?

Тайлер вернул Нелл телефон. Интересно, насколько тщательно будет организована охота за ними? Догадаются ли О’Мейли или бывшие коллеги по столичной полиции проследить за звонками с мобильника Нелл? Или они уже знают, что с ее телефона только что был сделан звонок за океан? Тайлер не воспользовался самыми популярными видами транспорта, он больше не доставал из кармана кредитные карточки. Как полицейский, он знал, где могут подстерегать ловушки. Но использование телефона Нелл — не опрометчиво ли он поступил? Не хотелось бы потом кусать локти.

— Я его разбудил, — сообщил он Нелл. — Марковица, — добавил Тайлер, называя фамилию бухгалтера «Нозерн Юнион», так неожиданно переехавшего в другую и очень далекую страну.

— Он что-нибудь рассказал о Генуе? Или отмалчивался?

Чувствовалось, что Нелл уже на пределе. Тайлер понимал, сколько тяжких сомнений ей пришлось преодолеть прежде, чем принять окончательное решение. Не жалеет ли она? Даже учитывая то, что было сказано несколько минут назад?

Мерный неторопливый гул двигателя судна, его размеренный ход по темной воде только подчеркивали внутреннее напряжение Тайлера и Нелл.

— Марковиц решил попридержать карты, — прервал молчание Тайлер, — большей частью говорил я. О том, что нам известно по поводу происшествия на переезде; я сообщил ему также, что мы подозреваем фальсификацию и укрытие информации. Рассказал ему о том, что Стаки мертв, что после Милроуза, по всей видимости, осталась вдова, что, по нашему мнению, О’Мейли причастен по крайней мере к смерти Стаки. Я его предупредил, что О’Мейли, возможно, занялся заметанием следов. Напомнил, что ложь федеральному агенту считается государственным преступлением. Он оказался внимательным слушателем.

На Нелл был темно-зеленый плащ, который ей одолжил капитан. Тайлер не подозревал, что обыкновенный клеенчатый плащ может так украшать женщину.

— Он попытался выторговать хотя бы частичную неприкосновенность, искренне полагая, что это зависит от меня, и в конце концов кое-что рассказал. В отставку он ушел не по своей воле. Сюрприз! Его просто поставили в известность, но при этом предложили невероятный компенсационный пакет. Насколько ему известно, никто, включая Гоина — хотя в конечном счете именно он-то и несет ответственность, — не виноват непосредственно в том, что произошло. Преступная халатность — да, закон подобные вещи классифицирует именно так. Но не преступление.

— То есть?

Ему снова захотелось протянуть руку и прикоснуться к ее щеке — очень не терпелось дотронуться до нее, — но Тайлер постеснялся даже взять ее за руку. Курить он бросил двенадцать лет назад, а сейчас вдруг почувствовал, что ему не хватает зажатой между пальцами сигареты.

— Он утверждает, что ему ничего не было известно, однако думает, что достаточно большое количество людей понимают истинные причины или догадываются о них. Когда ему сообщили о предстоящем увольнении, он постарался за минимальное время собрать максимум информации. Выяснилось, что в бухгалтерии просто-таки процветает, так сказать, творческий подход. Он прихватил с собой копии.

Явно разочарованная, Нелл сложила руки на груди:

— Ты хочешь сказать, что ничего в конечном счете не выйдет?

Истолковав ее тон как сожаление, Тайлер предложил:

— Послушай, ты можешь сойти на ближайшей пристани. Ты вольна принимать решение, и если хочешь…

— Заткнись, пожалуйста, Питер. Я совсем не о том. Ты все воспринимаешь на свой счет. Решение я уже приняла. И отказываться от него не собираюсь.

— Но если вдруг передумаешь…

— Да замолчи же ты, наконец!

Тайлер нервно улыбнулся. Повторяется обычная история, когда между партнерами возникают трения. А он не привык, чтобы ранний этап отношений превращался в беспрерывное испытание на прочность.

— Наверняка потребуется полная аудиторская проверка. Судебные ордера. Повестки. Даже при этом, как утверждает Марковиц, сомнительно, чтобы был выявлен состав преступления. Ну, за проделки с бухгалтерскими отчетами налоговое управление надает им по рукам, возможно, придется заплатить штраф. Но не более.

— Но какое отношение имеет двойная бухгалтерия к происшествию на переезде? Неужели кто-то попытался откупиться от Альвареса? На мой взгляд, вряд ли.

— Разве что заплатили адвокату Альвареса, чтобы тот уломал клиента пойти на мировую.

— Но мировой не получилось! — возразила она.

— Но и адвокат-то не выжил, — напомнил ей Тайлер.

Прист не нашлась, что ответить. Уже много лет Тайлер не испытывал такого невыносимого желания закурить.

— Марковиц использовал в качестве аналога проекты НАСА — программу космического шаттла. По его словам, время от времени в программе разработки челнока возникают непредвиденные барьеры, проблемы, которых никто не мог вообразить и которые для своего решения требуют вливания огромных средств. НАСА не может подоить конгресс, потому что даже в случае положительного решения пройдут месяцы, прежде чем деньги реально начнут поступать.

— И потому, — перебила Нелл, — они забирают средства из других программ. Например, из программы исследований Марса — помнишь?

— Вот-вот. Он, кстати, тоже привел этот случай в качестве примера.

— Получается, что мы, наша компания, мухлевали с бюджетом? Так, что ли?

— Во всяком случае, если верить Марковицу. Кроме того, он убежден, что решение искать средства во внутреннем бюджете принималось либо Гоином лично, либо советом директоров.

— И все же, где связь с происшествием в Генуе?

— Судя по всему, Гоин одержим идеей своего суперскоростного экспресса, так?

— «F-A-S-Т Трэк». Могу подтвердить.

— И считает, что за такими поездами будущее общественного транспорта.

— Об этом только и говорят, — кивнула Прист. — Как будто у компании больше нет других проектов.

— Марковиц утверждает, что с самого начала программа представляла собой черную дыру.

— Это все из-за рельсов.

— Поясни.

— В Европе поезда катаются по сварным рельсам, — начала она. — У нас в стране бо́льшая часть железнодорожный путей до сих пор не сварные. Что еще хуже, наши линии не имеют бокового уклона, который обеспечивал бы безопасность на больших скоростях. А переделать существующие пути, так сказать, наклонить их — без миллиардных затрат невозможно. Но у Гоина возникла идея: заменить рельсы на линиях «Метролайнер» на сварные; и разработать программу управления, которая контролировала бы положение отдельных вагонов и наклоняла их перед поворотом. Вот куда и ушли деньги. Без применения этой технологии разогнавшийся до большой скорости вагон попросту вылетит с путей. На прямых перегонах поезд снова выравнивается. Все управляется со спутников, это технология GPS — Система общего позиционирования — и для обеспечения максимальной точности требуется военное участие. Что-нибудь из того, о чем я рассказываю, тебе уже известно?

— Впервые слышу, — сказал Тайлер.

— Впрочем, до меня тоже доходят только слухи, — призналась Нелл, — поэтому за достоверность поручиться не могу. Мы говорим о технологии, как будто знаем, о чем идет речь, но в действительности в курсе только несколько человек. Они хранят все в строжайшем секрете, чтобы исключить нарушения патентных прав. Это, — добавила она, — я знаю точно, потому что наши обязанности, кроме всего прочего, включают предотвращение возможной утечки информации.

— Марковиц провел следующую аналогию, — принялся размышлять Тайлер. — Когда НАСА требовались дополнительные средства для развития программы космического челнока, они брали деньги из программы исследования Марса. Применительно к «Нозерн Юнион» пенсионный фонд исключается, потому что за ним следят профсоюзы, поэтому они грабили техобслуживание.

Нелл повернулась лицом к ветру и закрыла глаза:

— Этим, кстати, могут объясняться крушения. Техобслуживание — процесс постоянный. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, везде и всегда. У них огромный отдел. Огромный бюджет. Они отвечают за все, от износа рельсов и ремонта полотна до… — Прист внезапно умолкла.

— Ну?

— До переездов.

Тайлеру вдруг показалось, что ветер стал еще холоднее. На горизонте засветились яркие огни приземляющегося самолета.

— Господи, — простонала она, — теперь все становится ясно.

— Что именно?

— Стаки работал инженером-электриком, — сказала Прист.

— В отделе техобслуживания, — продолжил Тайлер.

— Который следит за переездами.

— Марковиц знал Стаки, потому что тот вечно жаловался в бухгалтерском отделе на то, что их деньги перебрасывают на другие участки. Марковиц должен был успокаивать его обещаниями, которые не могли быть выполнены. Правда состояла в том, что бюджет, выделенный для технического обслуживания, использовался для разработки суперпоезда.

— Обычные ремонтные работы и плановое техобслуживание, наверное, заморозили. Поэтому за переездами никто не следил.

— Вот почему после Генуи Стаки получает небывалый компенсационный пакет. Марковиц, Стаки и Милроуз должны были навсегда забыть о том, что когда-либо слышали о проблемах с финансированием техобслуживания или переброске бюджетных средств на другие направления.

Тайлер чувствовал, что в его руках бо́льшая часть, если не все, ключей к разгадке, но не понимал, что теперь делать с ними. Он по-прежнему осознавал, что необходимо познакомиться с файлами НУТБ по расследованию происшествия в Генуе. Надо узнать подробности. И вдруг у него внутри все сжалось от болезненного тошнотворного подозрения — что, если его босс Лорен Рукер каким-то образом связан с корпорацией «Нозерн Юнион»? Что, если именно его назначили для проведения расследования инцидента на железнодорожном переезде в Генуе? Не исключено, что и ему достались определенные блага. Тайлер припомнил, что Рукер сам признался, — они с О’Мейли знакомы довольно давно, служили вместе в морской пехоте. Как теперь расценивать его довольно-таки неожиданное приглашение поработать?

— Питер? — окликнула его Нелл. — Ты о чем задумался?

Тайлер ответил спокойно, хотя внутри у него все бурлило:

— Рукер предложил мне работу, потому что О’Мейли попросил его найти кого-то, кого можно пустить в расход.

Прист повернулась к нему; развевающиеся на ветру волосы, словно занавес, закрывали ее лицо.

— Если бы я вывел их на Альвареса, — принялся теоретизировать Тайлер, — они убили бы его точно так же, как Стаки — забили бы до смерти, — причем сделали бы это так, чтобы свалить все на меня. Маленькая грязная тайна умирает вместе с Альваресом, а все мои доводы звучат как отчаянные оправдания преступника.

— Ты становишься параноиком, тебе не кажется?

Тайлер подумал, что если Нелл обхватит себя руками чуть крепче, ей нечем будет дышать.

— Думаешь? Тогда почему Рукер из всех возможных претендентов выбрал именно меня?

— У тебя большой опыт по расследованию убийств, — ответила она, повторяя его собственное объяснение.

— Да? — с сарказмом переспросил Тайлер. — Только я почему-то сомневаюсь в этом.

Нелл дотронулась до его руки.

— Давай действовать постепенно. Не будем распыляться. Как думаешь, можно рассчитывать на то, что Марковиц выступит свидетелем?

— Против кого? Он не считает, что было совершено преступление. А теперь я его еще и просветил, — разочарованно добавил Тайлер. — Он ведет определенный образ жизни и вряд ли захочет его лишиться. Либо О’Мейли доберется до него, либо Марковиц исчезнет, и никто о нем никогда больше не услышит.

— И что теперь?

— Альварес — ответил Тайлер. — Пока Альварес жив, происшествие в Генуе нельзя сбрасывать со счетов. Если же О’Мейли достанет Альвареса и Марковица, все пропало.

— Ты понимаешь, о чем говоришь?

— Если мы хотим обскакать О’Мейли, — процедил Тайлер сквозь зубы, — нам надо отыскать Альвареса раньше, чем это сделает он.

Под темно-серым, как грифель, небом и не прекращающимся ни на минуту дождем Балтимор казался вымершим. Тайлеру вспомнился припев из популярной песенки: «Ain't no one in Baltimore no more». Спустя некоторое время контейнерововоз пришвартовался, и пока Прист звонила в местную компанию, чтобы заказать такси, на палубу высыпали матросы.

— Минут через десять, — сообщила она. — Какие планы?

— Снимаем номер. Спим. Принимаем душ. И начинаем все заново.

— Не хочется напоминать очевидное, но О’Мейли постарается приложить все усилия, чтобы как можно быстрее упрятать тебя за решетку.

— Как думаешь, он отправит в погоню своих коллег или полицию?

— И тех, и других. После смерти Стаки осталось вывести из игры лишь тебя, и можно ничего больше не опасаться.

— Но остаешься ты, — напомнил Тайлер, поднимая воротник. — Как считаешь, какие у него намерения насчет тебя?

— Если он заподозрит, что мне что-либо известно, то попытается либо купить меня, либо дискредитировать. В любом случае, правильнее всего будет немедленно написать рапорт об увольнении.

— Наоборот, — возразил Тайлер. — Гораздо важнее, чтобы ты осталась работать в компании.

— Ты шутишь, Питер?

— Например, ты можешь воспользоваться диктофоном. Может, нам удастся поймать его на шантаже.

— Я же сделала выбор, — сказала Прист, — и мне гораздо больше хочется работать с нынешним партнером.

— Не может быть, чтобы они были ни при чем, — повторил Тайлер. — Они виновны в гибели людей в Генуе. И вина доказуема — иначе они не стали бы прибегать к крайним мерам.

— Слушай, а ты не задумывался, почему они пошли на такие крайности? — спросила Прист. — Не задавал себе такого вопроса? Ведь, сам посуди, подобные дела до суда, как правило, не доходят. Просто повышается сумма откупных, и человек в конце концов соглашается. Десять, пятнадцать миллионов за жену и детей Альвареса? По-моему, не особо обременительно для компании вроде «Нозерн Юнион». Из-за чего тогда переживать?

— Переживать стоит хотя бы из-за того, что сумма запросто может затянуть миллионов на восемьдесят, а то и сотню.

— Ну-у, это ты загнул, — протянула Нелл.

— Меньше, если бы они сразу в открытую признали свою вину. Меньше, если бы была возможность достичь соглашения. Но что, если Альварес требует судебного разбирательства — если ему нужна трибуна, чтобы публично заявить о своих подозрениях? Пресса. Заседания. Несчастный латиноамериканец, раздавленный огромной корпорацией. — Тайлер на секунду задумался. — Можно предположить, что они уничтожали документы. Мы наверняка знаем, что несколько человек было уволено досрочно в обмен на их молчание. Подобное поведение со стороны корпорации судьи наказывают будь здоров, поверь моему опыту. Поэтому за такие штучки платить им придется втридорога.

— А что, если развить аналогию Марковица с НАСА еще дальше? — подхватила Прист. — Что, если компания — банкрот? Что, если мы по уши в долгах и кредитных обязательствах, и единственная надежда — на «F-A-S-Т Трэк»?

— Судебное разбирательство вызовет эффект домино, — согласился Тайлер. — Начнут задавать вопросы, акционеры потребуют проведения всестороннего аудита. И не такое бывало.

Телефон Прист зазвонил снова. Она не ответила. Цепочка, связывающая ее с «Нозерн Юнион», время от времени давала о себе знать.

— Может, в следующий раз стоит ответить, — заметил Тайлер. — Надо намекнуть им о том, что мы кое-что знаем. Так, без конкретики.

— Зачем?

— Время. Каждому из нас необходимо найти ответы на некоторые вопросы.

Нелл взяла его за руку. Длинношеие портовые краны принялись за разгрузку контейнеров.

— Знаешь, — сказала она, — где-то в глубине души я хочу верить, что Билл Гоин честен. Он обладает даром предвидения. Харизматическая личность. Из тех людей, за которыми окружающие готовы идти в огонь и в воду. Неужели он способен опуститься до того, чтобы превратить несчастного Сэма Стаки в мешок переломанных костей? Да ни за что! Я его знаю, Питер. По-моему, во всем виноват О’Мейли, и еще мне кажется, они не собирались убивать Стаки. Скорее, они хотели, чтобы все получилось, как с Честером Вашингтоном — в точности так, как с Честером Вашингтоном: чтобы он остался в живых и перед камерами репортеров расписал все в жутких подробностях. Представь — человек выходит из больницы с лицом размером с воздушный шар. Но что-то у них не сложилось. Они хотели напугать Стаки, чтобы заткнуть ему рот и заодно вывести тебя из игры. Теперь же они в мышеловке, которую сами же и поставили. Если Гоин не глуп, он отдаст О’Мейли на растерзание, а сам умоет руки.

— Будь он ни при чем, наверняка уже скормил бы его волкам, — предположил Тайлер. — Я таких людей, как О’Мейли, знаю — у них на любого найдется компромат.

— Параноик ты, честное слово.

Тайлер осторожно высвободил руку.

— Такси подано, — сказал он, указывая на приближающийся автомобиль.

— Прости, — извинилась Нелл. — Язык опережает мысли. Ну ладно, что выросло, то выросло.

— Это точно, — согласился Тайлер. — Послушай, есть у меня выдержка или нет, взрывной у меня характер или спокойный, — скажи, с какой стати мне убивать Стаки? На том или ином этапе расследования эта мысль обязательно придет кому-нибудь в голову. Зачем мне убивать единственного свидетеля? Зачем мне набрасываться на него с дубинкой? Зачем? Если честно, меня не особенно волнует конечный результат истории, зато я боюсь того, что может произойти в ближайшее время. Ты уж мне поверь, я знаю, насколько медленно способна работать полиция. Оставшись на свободе, я мог бы ускорить процесс.

Он помолчал.

— Знаешь, в чем ирония? На данном этапе моя задача не только в том, чтобы не дать Альваресу устроить крушение сверхскоростного экспресса — а я уверен, он собирается пустить его под откос, — но и в том, чтобы защитить его самого, спасти его. Он и есть тот свидетель, который нам нужен, голоса которого нам не хватает. Если с ним что-нибудь случится, о произошедшем на переезде в Генуе никто больше и не вспомнит, ты права. О’Мейли отправил Гарри Уэллса на поиски с заданием «найти и уничтожить». Они не заинтересованы в расследовании, им нужно, чтобы Альварес исчез. И представь: они уничтожили доморощенного террориста. Чем им это грозит? Да их медалями обвешают!

Тайлер махнул рукой таксисту, и они с Прист покинули судно.

Им предстояло разделиться. Тайлер потерял контроль над развитием событий. А может, никогда и не контролировал их ход. Что касается самолюбия и высокомерия, то копы любому могут дать сто очков вперед.

— Спасибо, что не бросила в одиночестве, — сказал Тайлер, глядя на Нелл поверх крыши автомобиля. Если надо с чего-то начинать, почему бы не начать с откровенности?

— Даже и не думай! — ответила она, улыбаясь так, что у Тайлера потеплело на душе.

Мотель назывался «Маритаймер», но, судя по интерьеру и зеркалам на потолках, это был рядовой бордель. Сорок номеров на двух этажах. Якоря у основания ведущей на второй этаж лестницы, выкрашенные белой краской цепи вместо перил. Маленькие якоря в качестве дверных молоточков. Холодильник-минибар оказался пустым, на задней стенке родимым пятном бросался в глаза овал зеленой плесени. Тайлер попросил номер на первом этаже, — отчасти потому, что из него выходила раздвижная дверь на задний двор с прячущимся под снегом небольшим бассейном, накрытым на зиму.

Тайлер послал Прист купить ему пару новых туфель, чтобы выбросить старые и таким образом избавиться от лишнего доказательства на случай, если полиция все-таки его арестует. Кровавые следы перед дверью квартиры Стаки не будут совпадать с отпечатками новой обуви. Когда, почти два часа спустя, Нелл вернулась с парой новеньких кожаных ботинок, только что вышедший из душа Тайлер возмутился по поводу цены:

— Я же дал тебе всего восемьдесят долларов!

— Забудь. Пусть это будет мой тебе подарок. Не могу же я допустить, чтобы ты в такую погоду расхаживал в кроссовках. — Она протянула ему четыре хрустящие купюры по двадцать долларов.

Тайлер остолбенел:

— И как ты расплатилась?

Нелл ответила не сразу.

— Надеюсь, ты не забыла, что я говорил о кредитных карточках?

— Ну, кредитной карточкой я не пользовалась, — сказала она; и все же на ее лице появилось виноватое выражение.

— Только не кредитка! — Тайлер уже собирал вещи, рассовывая по карманам мелочь, которую достал перед душем. Раз она на телефонные звонки не откликается, О’Мейли попытается обнаружить ее любым способом. — Скажи мне, что ты расплатилась наличными.

— Кредиткой я не пользовалась, — повторила она.

— Слава Богу, — Тайлер немного успокоился.

— У меня в «Нордстроме» открыт счет. Я попросила записать оплату на счет.

— Записать оплату на счет, — повторил он. Комната вдруг стала меньше, стены надвинулись на него. Слишком быстро. Он не планировал возвращаться в Вашингтон так скоро.

— Но не карточкой же! — запротестовала Нелл.

Тайлер закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— На твоем остатке по кредитной карточке высвечивается и нордстромовский счет, — пояснил он, немного успокоившись. — Если они не глупы, за счетом уже следят.

— Я знаю, ты полицейский, и не хочу сказать ничего плохого, но, думаю, ты перегибаешь палку.

— Я не о полиции, — уточнил он, затем сделал шаг вперед и потянул за ремешок сумочки. Она отпрянула. Тайлер не унимался. В конце концов сумочка досталась ему. Он достал сотовый телефон Нелл, отключил его и показал ей. — Когда ты звонила в последний раз?

— Когда вызывала такси, — ответила она. — С катера. Помнишь?

— С контейнеровоза, — поправил он. Да, кое-чего уже не изменить. Тайлер опустил телефон в сумочку и вернул ее Нелл. — Мои звонки за границу? От них никакого проку: отследить, откуда они сделаны, невозможно. Даже звонок Милроузу. Но вот заказ такси в Балтиморе!.. Черт, о чем я думал? Нам крышка. — Он на часы. — Дьявол… они могут уже быть здесь.

— Мой сотовый? — удивилась Нелл. — Я понимаю, твои звонки они могут отслеживать, но…

— Если они получили информацию о нордтромовском счете — а я полагаю, это так и есть, — тогда им известно, что ты в Балтиморе. Звонок в службу такси — последнее подтверждение. И О’Мейли может использовать свои связи, чтобы узнать, где нас высадили.

— Остается только надеяться, что как полицейский ты умнее, чем они. Предлагаю уносить ноги, и как можно быстрее.

— Как? Вызвать такси? — резко спросил он.

— Почему — можно с комфортом. Обратимся в компанию по прокату автомобилей. Оттуда пришлют машину, чтобы забрать нас. Мы проверим, не следят ли за нами.

— Чтобы взять машину, нужна кредитная карточка, а мы ими пользоваться не можем.

— Я заказываю машину, еду туда, забираю ее и направляюсь назад в город. Где-нибудь по пути выхожу. Им говорю, что оставалась с тобой, хотела позвонить им, но не могла, потому что ты забрал мой телефон. А потом ты выбросил меня на заправке.

Тайлер кивнул. Разумно. Тем более что иных вариантов, по сути, нет. Присев на край кровати, он полистал телефонный справочник и, найдя нужный номер, позвонил.

Тайлер смотрел в окно, вглядываясь в узкую щель между пластинами жалюзи. Сумерки опускались стремительно, все вокруг посерело, в воздухе, казалось, зависла густая пыль. За несколько минут до предполагаемого прибытия машины из проката на стоянку зарулил патрульный автомобиль с эмблемой полиции Балтимора, из него вышел одетый в форму коп и направился к входу в мотель, а второй остался в машине, держа вход под наблюдением. Тайлер надеялся отвлечь внимание сил безопасности «Нозерн Юнион» от Вашингтона, но на его собственных условиях, а не таким образом. Надо полагать, О’Мейли подсказал местным копам, где его можно искать. Да, Кит не даст ему покоя.

Реакция Тайлера была мгновенной. Он схватил Нелл Прист в охапку, прижал к себе и завел ее руку за спину.

— Твоя химчистка? — спросил он.

— Что?

Их губы находились совсем рядом, словно перед поцелуем. Глаза Нелл показались ему огромными. Тайлер не отпускал ее руки.

— Как называется химчистка, которой ты пользуешься?

— «Минг Аинг». На перекрестке двадцать третьей и…

— Если получишь сообщение на автоответчик от химчистки, номер счета будет соответствовать коду и первым трем цифрам телефонного номера. Сумма долга — оставшиеся четыре цифры номера. Позвони по нему. Повторяю еще раз: ты должна позвонить по номеру, который получишь, сложив цифры счета и долга.

— Понятно, — произнесла она. На ее лице застыла тревожная маска.

— Позвони мне по этому номеру с уличного телефона. — Тайлер улыбнулся. — И не забудь занести белье в прачечную. Даже если за тобой будут следить, если на твой телефон поставят жучок, мы их надуем.

Он сорвал со стены телефонный аппарат, обмотал проводом вокруг одного запястья Нелл и резко развернул ее, не обращая внимания на протесты:

— Запоминай: я насильно заставил тебя сесть со мной на контейнеровоз. Из мотеля я ушел двадцать минут назад.

Тайлер ногой подтянул единственный имевшийся в комнате стул и развернул его к двери.

— Питер!

Он торопливо стянул проводом ее запястья и привязал их к спинке стула, нежно поцеловал Нелл в щеку.

— Не забывай, ты в ярости на меня.

— Притворяться не придется! — Она пошевелила руками.

— Извини, если больно.

— Так действительно же больно! — пожаловалась Нелл.

— Я же сказал, извини, — повторил Тайлер.

Он выхватил из открытого шкафа одеяло, распахнул раздвижную дверь и оглянулся на Нелл Прист, надеясь, что видит ее не в последний раз.

Тайлер лежал на одеяле, которое бросил на сплошную ледяную поверхность замерзшего бассейна на заднем дворике мотеля. Всего в футе от его лица находилась нижняя часть фанерного щита с натянутым сверху брезентом, — бассейн накрыли на зиму во избежание несчастных случаев.

Тайлер пересчитал перекрикивающиеся голоса — его искали трое, возможно, четверо полицейских. На таком холоде они долго не протянут. Потерявшие след полицейские редко проявляют излишнее рвение. Скорее, они думают не о том, как поймать беглеца, а о том, как побыстрее вернуться в тепло салона патрульной машины.

Неожиданно один из голосов зазвучал совсем рядом. Глубокий мужской бас:

— Черт побери, тут так натоптано, что ничего не разберешь!

Будь коп внимательнее, он заметил бы, что большинство следов маленькие — оставлены игравшими в снегу детишками. А через них тянется цепочка следов покрупнее, ведущая от номера, в котором они нашли привязанную к стулу Нелл Прист, тянущаяся к закрытому бассейну и там обрывающаяся.

— Тут никого! — крикнул коп.

По всей видимости, полицейский направился прочь от бассейна, потому что голоса начали стихать.

— Он, наверное, через забор махнул. Джимми, — прозвучал бас, — прыгай в машину и кати на Кардифф-стрит. И позвони диспетчеру, пусть сообщит на МТ, что подозреваемый, скорее всего, где-то поблизости.

МТ. Мобильный терминал. Это значит, что его описание получат все патрулирующие Балтимор копы. Тайлер попытался сосредоточиться, но ограниченность, замкнутость пространства сказывались. Он закрыл глаза, пытаясь перебороть накатывающие волны тошноты и клаустрофобии. Темнота помогла. Помогал и мороз, отвлекая, не давая обращать внимание на посторонние мысли. И все же напряжение продолжало накапливаться. Ему показалось, что в его убежище становится все меньше воздуха. Он чувствовал себя, как в ловушке.

Голоса полицейских едва можно было различить; судя по всему, они вернулись в номер. Или тот, басистый, все еще шатается где-то рядом? Понять по приглушенным голосам, с остальными он или нет, невозможно.

Повернув голову, чтобы лучше слышать разговор копов, Тайлер вдруг услышал резкий громкий выстрел, похожий на удар молотка. Затем еще один. Еще. Тайлер растерялся — что делают патрульные? Но несколько секунд спустя, когда в тесном темном пространстве прозвучало еще несколько взрывов, он понял, что источник звука находится прямо под ним. Лед трескался! Тепло его собственного тела, заключенного в ограниченном пространстве, привело в движение законы физики. Снова раздался так похожий на выстрел треск.

Тайлер едва не потерял голову от тошнотворного страха и приступа клаустрофобии.

Резко отбросив в сторону фанерную крышку, он выскочил из бассейна, как восставший из могилы мертвец — посеревший от страха, мокрый от пота, дрожащий от холода.

Коп, оказавшийся гораздо ближе, чем рассчитывал Тайлер, развернулся к нему и потянулся за оружием. Тайлер бросился вперед, схватил его за правую руку и рванул на себя, в сторону открытого бассейна. Полицейский полетел через край и упал в бассейн, проломив лед. Тайлер метнул короткий взгляд в сторону мотеля и увидел стоящую в двери Прист, беседующую с двумя копами. На мгновение его парализовало. Видимо, Нелл успела глубоко запасть ему в душу. Он не хотел покидать ее, не хотел пускаться в бега в одиночестве. И вообще, не хотел превращаться в беглеца. На миг их взгляды встретились, и затем Тайлер сорвался с места. Вслед ему понеслись предупредительные окрики:

— Стой! Остановись!

Патрульные оказались в невыгодном положении: Тайлер знал, что стрелять они могут только в ответ. Разумеется, они бросятся в погоню, но у него есть определенная фора. Кроме того, из чувства товарищества они сначала извлекут угодившего в бассейн коллегу. Тот упал полностью экипированный, так что им придется повозиться. Скорее всего, они разделятся, — один останется у бассейна, один или два начнут преследование.

Тайлер побежал.

В конце небольшой стоянки он свернул налево и припустил по потрескавшемуся тротуару вдоль деревянного забора.

Тайлер сначала услышал звук и лишь через некоторое время понял, откуда он исходит: та-дах, та-дах. Та-дах, та-дах. Стук колес медленно движущегося товарняка, идущего к северной окраине Балтимора.

Оглянувшись через плечо, Тайлер увидел на изрядном отдалении одного из полицейских, бегущего к нему, но медленно и неуклюже из-за полной зимней униформы и болтающихся на ремне наручников, дубинки и прочей амуниции.

Когда забор закончился, Тайлер повернул влево и помчался по снегу параллельно набирающему скорость составу. Он бежал быстро. Изо всех сил. Протянув руку, он схватился за поручень на торце вагона и повис. Подтянулся.

Когда коп выбежал из-за угла, он не увидел никого, а состав уже разогнался до достаточно большой скорости, чтобы заставить полицейского подумать дважды, прежде чем что-либо предпринять.

Тайлер висел над сцепкой, хватаясь за поручни, цепляясь за жизнь, удивляясь тому, какая призрачная грань отделяет теперь его от Альвареса. Он сам превратился в беглеца.

Замерзшими пальцами Тайлер держался за металлическую ступеньку лестницы, приваренной к грохочущему грузовому вагону.

Ноги заледенели от ветра, дующего со скоростью сорок миль в час, колени дрожали, шея затекла. Балтимор остался позади около часа назад. Сначала городской пейзаж сменился пригородом, а тот, в свою очередь, уступил место удручающей панораме голых деревьев бесконечных лиственных лесов, покрывающих западную часть Мэриленда.

С состава нужно было спрыгивать, и как можно быстрее, до того, как полицейские в мотеле позвонят, куда положено, выяснят, в каком направлении последовал состав, и примут меры, чтобы остановить его. Может быть, конечно, они махнут рукой и откажутся от дальнейшего преследования, однако рисковать не стоит.

А ему нужно вплотную заняться сверхскоростным экспрессом. Надо раздобыть как можно больше информации об испытательном прогоне, о котором обмолвилась Нелл. Будет Рукер платить за расследование или нет, теперь уже неважно; надо добраться до Умберто Альвареса раньше, чем тот устроит крушение поезда. Как знать, вдруг товарняки, не везущие пассажиров, были всего лишь пробой сил. Но «F-A-S-Т Трэк» — разрекламированное событие, привлекающее внимание общественности, на нем соберется немало знаменитостей. О’Мейли, должно быть, понимает, что именно является конечной целью Альвареса.

Несколько раз Тайлер уже было собирался спрыгнуть, но перед глазами вставал изувеченный замерзший труп Гарри Уэллса, напоминая, насколько это опасный вид спорта.

Тем не менее, взвесив все за и против, оценив перспективы встречи с изголодавшимися по работе полицейскими какого-нибудь небольшого городка во время первой же остановки, Тайлер решил, что вопрос не в том, прыгать или нет, а в том, где и когда это делать. Опыта прыжков с движущегося поезда у него не было, в единственный раз, когда можно было попробовать, он в последний момент не отважился.

Тайлер огляделся: сразу за углом вагона начинался и тянулся вдоль всего борта поручень из металлической трубы. Наверное, до него можно дотянуться с того места, где он стоял, схватиться и потом спрыгнуть; главное, точно определить подходящий момент.

Сжимая обледеневшими пальцами стальную ступеньку лестницы, Тайлер выжидал, пока состав замедлит ход, глядя на насыпь, которая в просвете между вагонами сливалась в сплошную серую ленту. Прошло пять минут, затем десять, двадцать, боль в пальцах и ногах становилась невыносимой, но воспоминания о судьбе Гарри Уэллса удерживали Тайлера от опрометчивых поступков.

Наконец состав заметно снизил скорость, начался длинный подъем на холм; Тайлеру показалось, что скорость упала, по меньшей мере, вдвое. Он поглубже засунул мобильник в нагрудный карман, надеясь, что аппарат не пострадает при прыжке. Кто знает, если попытка закончится переломом ноги, возможно, телефон окажется единственной возможностью спастись.

Перед решающим шагом он подумал о Нелл, о том, как ему хотелось побыть с ней подольше; вспомнил поезд, сошедший с рельсов неподалеку от Терре-Хот, Гарри Уэллса. Затем, левой рукой крепко держась за лестницу, левой ногой стоя на ступеньке, бросил тело вперед, пытаясь достать до поручня. Он промахнулся и закачался, как дверь на петлях, повиснув над мелькающим внизу железнодорожным полотном. Его ударило о борт вагона, но непослушные пальцы нащупали спасительный поручень, и он намертво вцепился в ледяной металл. Медленно разжав пальцы левой руки, он оттолкнулся ногой и оказался сбоку вагона.

Тайлер согнул ноги в коленях, бросил взгляд по ходу движения поезда и прыгнул, оттолкнувшись от борта, как стартующий спортсмен от бортика в заплыве на спине.

Та-дах, та-даххх… Та-дах, та-даххх…

Он упал на промерзшую землю и покатился с насыпи. Его несколько раз перевернуло, затем ударило обо что-то твердое, подбросило напоследок, занесло в куст ежевики, расцарапавший кожу.

Тайлер замер, чувствуя боль каждой клеткой тела. Поблагодарив Бога за помощь, он облегченно вздохнул и занялся проверкой суставов и конечностей: все ли действует, нет ли серьезных неисправностей.

Руки и ноги подчинялись и, несмотря на боль, двигались. Похоже, обошлось.

Состав стучал мимо — та-дах, та-дах… та-дах, та-даххх…

Тайлер не имел ни малейшего представления, где находится, но точно знал, куда ему нужно попасть.

— Ты фотограф? — спросил Альварес.

— Я голодающий художник. Просто надо же с чего-то начинать.

В первый свой приход в ее квартиру он не обратил внимания на обстановку. Слишком велика была усталость, слишком поглощен он был этой взмокшей чувственной женщиной, которую привез домой из танцевального клуба в четыре часа утра. Сейчас же черно-белые фотографии нью-йоркских бездомных, подземных переходов, таксистов и уличных торговцев поразили его своей проникновенной искренностью. У Джиллиан был явный талант. Небольшая квартирка в пентхаузе была забита книгами в мягких обложках. Немногочисленные предметы мебели, выпрошенные или позаимствованные, при всей своей разнородности радовали глаз и свидетельствовали о способности хозяйки умело соединить современность с античностью.

Джиллиан, открыв дверь, сначала была потрясена, затем первоначальный шок уступил место показному безразличию:

— Ты ушел, не сказав ни слова. Я думала… — Она оборвала себя и отвернулась, не желая показывать выступившие слезы. Джиллиан жестом пригласила Альвареса пройти и заперла дверь на все четыре замка. — Сама не знаю, что делаю, — призналась она, недовольная собой. — Твоя жена и дети… Когда ты впервые появился в ресторане, мне показалось, что я испытываю жалость. А потом — проведенная вместе ночь, и я почувствовала что-то другое, совсем другое. А теперь? Вообще не знаю, что думать.

Она рухнула на кровать в эмоциональном измождении. Альварес стоял в нескольких футах от нее. Он надеялся на искру, на связь. Встретился же с растерянностью, даже отчаянием, понимая, что не имеет ни опыта, ни знаний, чтобы справиться с ситуацией. Их взгляды встретились.

— Не думаю, чтобы ты поняла, — сказал он.

— Поняла что? Мы переспали. Получили удовольствие. Правильно? Но если ты вернулся за новой порцией…

— Нет! — воскликнул Альварес.

— Кто ты? Чем ты на самом деле занимаешься?

Он бросил взгляд на дверь, подумывая о том, чтобы уйти прямо сейчас, зная, что так и следует поступить. Но, вопреки своему желанию, сделал шаг вперед и сел рядом с ней.

— Они убили мою семью, — заговорил Альварес. — По их словам, это была случайность. На самом деле, всему виной жадность и преступная халатность. А они во всем обвинили жену.

— Ты солгал мне.

— Да, — согласился Альварес и добавил. — Но не во всем.

Повисла продолжительная пауза.

— И что сейчас? — спросила Джиллиан.

Альварес рассказал ей о том, что случилось на железнодорожном переезде, о том, что, по его убеждению, ни предупредительный сигнал, ни шлагбаум не работали, о том, что ему не дают высказать свое мнение.

— Когда теряешь ребенка, — говорил он тусклым голосом, — когда теряешь двоих детей, это трудно объяснить кому-то постороннему. Ты просыпаешься с этим, ты с этим живешь, из-за этого ты можешь умереть. Должно ли мне быть стыдно, что я не испытываю тех же чувств к погибшей жене? Да, мне ее не хватает, но я мирюсь с потерей жены, — но не со смертью детей.

— Думаю, тебе лучше уйти, — твердо произнесла она.

— Это очень сложно, — продолжал Альварес.

— Надо было сказать мне сразу, — грустно заметила Джиллиан.

Он едва заметно покачал головой, осознавая, что даже самому себе не может объяснить происходящее; иллюзорное ощущение близости с Джиллиан разбилось вдребезги.

— И я должна, наверное, простить тебя? — спросила она, хватая его за руку и не давая подняться.

— За ложь, но не за поступки. За ту боль, которую я тебе причинил.

— И?

Альварес нежно смотрел на нее, и в уголках рта появилась едва заметная улыбка.

— Ты ведь предложила мне убраться.

— Беру свои слова обратно, — торопливо сказала Джиллиан. — Знаешь, ты появился в удачное для меня время. Как раз в период, когда у меня никого нет. Мне надоела работа. Мне надоело все. Даже клубы — все надоело. Ты такой таинственный. Загадочный. Волнующий. Ты оживил меня, я хочу еще. — Она откинулась на кровать, опираясь на локти. — Я хочу, чтобы ты остался. Хочу быть с тобой, пусть даже всего одну ночь.

Ему нестерпимо хотелось подчиниться требовательному желанию.

— Ты хочешь спасти меня? Не получится.

— Ты уверен?

— Да.

— Я могу быть убедительной.

— К сожалению, это не тот случай.

— А если без обязательств и связей?

— Без них не получится, — возразил он. — Почему, по-твоему, я вернулся?

Альварес протянул ей видеокассету со сделанной в номере отеля записью.

— Если со мной что-нибудь случится, кассету надо отправить в «Нью-Йорк Таймс». Ни при каких обстоятельствах ты не должна смотреть, что там записано. Пообещай.

— Обещаю.

— Только чтобы честно, — попросил Альварес, — хорошо?

Джиллиан поднялась и снова взяла его за руку:

— Мне кое-что нужно прямо сейчас.

Он не сопротивлялся, позволил ей привлечь себя, какое-то мгновение наслаждаясь роскошным ощущением погружения в тепло ее тела.

— Не могу, — прошептал он ей на ухо.

— А я чувствую, что можешь.

Альварес действительно был возбужден. Скатившись с Джиллиан, он уставился на потолок, где на неслышном сквозняке покачивалась одинокая пыльная паутинка.

— Это станет новой ложью, — сказал он.

Джиллиан протянула руку и повернула его голову к себе:

— Сейчас. И ничего более. Память. Мы сотворим воспоминание и остановимся на этом.

— Воспоминание, — повторил он.

Она кивнула.

— У меня и так их предостаточно, — вздохнул Альварес.

— Значит, тебе нужны новые для замены старых, — предположила Джиллиан, улыбаясь ему одними глазами. Она светилась желанием, от нее исходила готовность предложить себя, отдать себя целиком, помочь забыться.

И он принял предложение…

Прячась в тени неподалеку от расположенного на Р-стрит кирпичного дома Рукера с черными ставнями и красной парадной дверью, Тайлер вдруг засомневался, правильно ли поступает. Тихая улочка с кирпичными домами восемнадцатого века напомнила Тайлеру обо всем, что ему нравилось в этом городе: история и наследие, политика и власть, архитектура, искусство, бесплатные музеи, летние фестивали и празднества. Теперь ему казалось, что он стал чужаком. Изгнанником. Негодование бурлило внутри него, словно расстроенный желудок. Ветер донес дым горящего камина, и Тайлеру нестерпимо захотелось хоть на минутку оказаться в спокойной, безопасной обстановке. Рукер стал воплощением всей гнилости системы, разложения, которое начинается, когда человек пользуется должностью для получения личных благ.

Что еще важно, Рукер чертовски осмотрителен. Старается, чтобы комар носа не подточил. Тайлер предполагал, что если Рукер действительно работал вместе с О’Мейли над расследованием происшествия в Генуе, он наверняка припрятал кое-какие компрометирующие материалы против О’Мейли, чтобы выторговать у суда снисхождение, если, конечно, дело дойдет до суда. В конечном итоге побеждает тот, кто располагает большей информацией. Кому, как не Рукеру, с его опытом и должностью на самой верхушке правоохранительной организации, не знать об этом?

Тайлер ждал. До него доносился шум моторов проезжавших мимо машин; температура замерла где-то около нуля. Пару раз после того, как он спрыгнул с поезда, ему все-таки удалось немного отогреться — во время двух переездов автобусом: первый раз на «Грейхаунде», когда он вернулся в Балтимор, и второй — при поездке из Балтимора в Вашингтон. После расплаты за путешествие на контейнеровозе у Тайлера в бумажнике осталось чуть больше восьмисот долларов. В магазине на автостанции он купил огромный бутерброд с индейкой, половину съел, оставшуюся половину завернул и сунул в левый карман пальто. Две чашки старбаксовского кофе на короткое время взбодрили его, но заряд энергии уже начал сходить на нет.

Из водосточной трубы капало. Продажный федеральный агент украсил свой дом электрическими свечами, выставив их во всех восьми окнах, к медному дверному молотку был привязан традиционный рождественский венок из еловых лап и веточек с ягодами.

Чуть поодаль по улице притормозил большой автомобиль. Тайлер еще ниже пригнулся в кустах, узнав Рукера: слегка сутулые плечи, чуть прихрамывающая походка, старый коричневый кожаный чемоданчик, вздутый от находящихся в нем бумаг.

То ли от кофе, то ли от притока адреналина сердце Тайлера бешено стучало. Предстояло выполнить сложную задачу, соединяющую в себе и конфронтацию, и согласие. Чтобы достичь с Рукером взаимопонимания и получить нужные сведения, придется исполнять роль одновременно и плохого полицейского, и хорошего.

Тайлер выбрался из кустов.

— Привет, Лорен, — произнес он из-за спины Рукера.

Резко обернувшись, Рукер ошеломленно уставился на него:

— У вас серьезные неприятности.

— Значит, не вы один такой.

— Столичная полиция очень хочет с вами побеседовать.

Тайлер промолчал.

— Ради Бога, Питер, что происходит?

— Мы на улице будем разговаривать? — спросил Тайлер. — Я продрог до чертиков.

— И выглядите вы не блестяще.

— Вы наблюдательны.

— И я должен помогать вам? Почему?

— Потому что знаете, что к смерти Стаки я не имею никакого отношения.

— Откуда мне знать? — поинтересовался Рукер.

Тайлер решил продемонстрировать один из козырей, который, по его мнению, мог склонить чашу весов в его пользу, хотя козырь-то, в действительности, был не более чем догадкой. Однако Тайлер попытался придать голосу убедительность.

— Мы сейчас пройдем внутрь, потому что вы осуществляли контроль за расследованием происшествия на железнодорожном переезде в Генуе, штат Иллинойс, в результате которого погибло несколько человек. Мне кажется, наступил подходящий момент поведать об этом во всеуслышание, не правда ли, Лорен? — Он дал собеседнику мгновение, чтобы переварить услышанное. Затем продолжил, опасаясь, что попытка оказалась неудачной. — Насколько я понимаю, испытательный пробег этого суперскоростного чуда назначен на послезавтра. Во второй половине дня, если не ошибаюсь. — Тайлер улыбнулся, но замерзшее лицо вместо улыбки скривилось в оскале. — Возможно, мы с Биллом Гоином могли бы устроить совместную пресс-конференцию.

Рукер смотрел на Тайлера, едва сдерживаясь. Затем повернулся и зашагал к выкрашенной красным парадной двери.

— Я поставлю кофе, — бросил он, не оглядываясь.

Тайлер последовал за ним, уверенный, что угодил в самую точку.

Дом достался Рукеру в результате бракоразводного процесса с довольно состоятельной женой. Правда, судя по обстановке, бо́льшая часть мебели принадлежала ей. В гостиной и столовой, расположенных друг напротив друга и соединенных выкрашенным сочной черной краской коридором, бросались в глаза пустые места, откуда исчезли предметы мебели, и пятна на стенах, где раньше висели картины. Рукер отключил сигнализацию и поставил чемоданчик у двери — привычные действия, все, как обычно. Тайлер наблюдал за ним. Рукер повесил пальто на вешалку. С того момента, когда Тайлер упомянул о Генуе, его собеседник не проронил ни слова, разве что пообещал сварить кофе.

— Мы друзья, — Рукер посмотрел на Тайлера так, что тот решил оставить сарказм при себе.

Рукер с излишней резкостью щелкнул выключателем кофеварки. На стол выплеснулось немного воды. Он отступил на шаг и посмотрел в глаза Тайлеру:

— До выяснения обстоятельств смерти Стаки вы отстраняетесь от ведения расследования. В данной ситуации я обязан так поступить; это правило. Впрочем, оплату за выполненную работу вы можете получить и сейчас.

Кофеварка несколько раз пискнула. Господи, компьютеризировано буквально все.

— Возможно, вы решите отменить решение об отстранении меня от дела, — сказал Тайлер. — Я могу уйти отсюда прямо сейчас, но пользы от этого не будет ни для вас, ни для меня. Особенно для вас, Лорен. Потому что я хочу уйти отсюда с файлом по расследованию в Генуе или любыми другими документами, которые вы припрятали.

Рукер побледнел. Ему едва удавалось сдерживать переполняющие его эмоции.

— А если я не получу, по меньшей мере, копий документов, которые у вас имеются, то всем причастным сторонам придется долго и нудно маяться на судебных разбирательствах.

— Я полагаю, вас неверно информировали, Питер, — заметил Рукер, справившись наконец с собой. — Вы действительно уверены, что я припрятал документы?

— По вызвавшему человеческие жертвы инциденту на железнодорожном переезде в Генуе, штат Иллинойс.

— Да, я знаком с этой историей, — подтвердил Рукер.

— На линии «Нозерн Юнион».

— Да.

— Подведомственной Киту О’Мейли.

— Само собой.

Тайлер похолодел. Либо у Рукера стальные нервы, либо выпад оказался не по адресу.

— Вы оказали О’Мейли услугу, — рискнул Тайлер.

— С происшествием на переезде я дела не имел. Отказался именно из-за дружбы с Китом. Так что вы промахнулись, Питер.

Чашка кофе в руке Тайлера слегка подрагивала.

— Вы принимали участие в расследовании всех крушений, — сказал он. — От этих расследований вы не отказались.

— Совершенно верно.

— Так в чем разница?

— Меня повысили, — пояснил Рукер. — Когда произошло столкновение в Генуе, я был простым инспектором. Теперь я в администрации. Это единственная разница. По должности я обязан возглавлять расследование всех аварий на железной дороге. Я помешан на поездах, Питер. Я в них влюблен.

Тайлер мысленно перебирал оставшиеся варианты. Их оказалось до обидного мало.

— Они занимаются укрывательством, — заявил он. — В том, что произошло в Генуе, виновата «Нозерн Юнион Рейлроудс», и они прикрывают ее. На одной чаше весов — семья какого-то латиноамериканца, на другой — суперпоезд; они предпочли суперпоезд.

— «F-A-S-Т Трэк»? — Рукер, неожиданно заинтересовавшись, отставил чашку с кофе в сторону.

— У меня нет полной информации, — признался Тайлер. — Боятся огласки? Жалеют денег? Не знаю. Что бы там ни было, они не могут позволить, чтобы стало известно, что истинной причиной происшествия в Генуе была их собственная преступная небрежность. Они урезали финансирование на техобслуживание, вот что сообщил нам Стаки перед тем, как они до него добрались.

— И вы можете доказать эти обвинения?

— Работавший в компании бухгалтер утверждает, что махинации с бюджетом вряд ли потянут на состав преступления. Впрочем, я его мнение не разделяю. На мой взгляд, махинации руководства компании ведут нас к трем людям, которые были уволены после инцидента в Генуе, причем каждый из них получил на удивление приличную компенсацию.

Рукер молчал, словно пораженный громом.

— В чем дело? — спросил Тайлер.

— Получается, что это я подставил вас под Стаки, — произнес Рукер; слова давались ему с трудом.

Тайлер попытался переварить услышанное.

— Кит предложил мне назначить вас для расследования ситуации с товарным вагоном. И я клюнул.

Тайлер вспомнил, как детектив из Сент-Луиса расспрашивал его и Нелл Прист о времени прибытия в Сент-Луис — как получилось, что два человека из разных городов Восточного побережья прибыли на место происшествия всего на час позже местных полицейских. Выходит, О’Мейли организовал все так, чтобы его команда смогла защитить тайну личности Гарри Уэллса, живого или мертвого. О’Мейли манипулировал им с самого начала. Подавляя волну внезапно нахлынувшей ярости, Тайлер спросил:

— И как же получилось, что он предложил именно меня?

— Ну, он сказал, что хорошо было бы найти кого-то с опытом в расследовании убийств. Мы обсудили вероятность появления двойника «железнодорожного маньяка». Разумеется, никому это не нужно. Он слышал о том, что с вами приключилось, и начал распространяться о том, что половина его людей пришла из полиции, о том, какие они замечательные работники, как они хороши в расследовании. В результате я позвонил вам, и вы приняли мое предложение.

Все сходится. У Тайлера чесались руки: ему хотелось разбить что-нибудь. От злости голос стал хриплым:

— О’Мейли предложил меня для расследования, зная, что в случае обнаружения Альвареса не составит труда скопировать аналогичную Честеру Вашингтону ситуацию. Его парни избивают беднягу до смерти; все шишки валят на меня. — Тайлер повторял мысли, которые уже высказывала Нелл. — Стаки не должен был умереть. Скорее всего, они хотели, чтобы он оказался в больнице, намеревались закрыть ему рот, а из меня собирались сделать козла отпущения. Десять к одному, что причина смерти — не нанесенные травмы, а что-нибудь вроде сердечного приступа.

— Вам нужно уходить, — сказал Рукер. На его лбу проступили капельки пота. И не от кофе. Прежде чем Тайлер успел что-либо сказать, Рукер достал из кармана сотовый телефон. — Я, когда уходил делать кофе, позвонил на девять-один-один.

Тайлер вспомнил писк, который принял за сигнал кофеварки.

Тайлер понимал, что Рукер дает ему возможность скрыться.

— Вы мне верите.

Рукер кивнул головой.

— Когда мы обнаружили, кому принадлежат отпечатки на авиабилете, и всплыло имя Альвареса, у меня тоже появилось нехорошее ощущение. Стало очевидным, что Кит несколько месяцев скрывал истинное положение дел и от меня, и от Бюро. Он наверняка знал, кто стоит за всеми авариями. Возникает логичный вопрос: почему он не хотел прибегнуть к нашей помощи, чтобы отловить «диверсанта»? Почему скрывал? Что интересно, он перестал отвечать на мои звонки. Полагаю, что наименьшим обвинением, которое мы сможем предъявить, будет препятствие осуществлению правосудия.

Тайлер видел, что дружеским отношениям этой парочки пришел конец. О’Мейли воспользовался дружбой, и Рукер ему этого не простил.

— Вы должны уходить, — повторил Рукер.

— НУТБ сможет отменить испытательный пробег?

— Отменить испытания? Теоретически, да. Пойдет ли Управление на такой шаг всего за два дня до испытаний? Сомнительно, — признал Рукер. — Тут замешано слишком много политики. Гораздо больше, чем мы знаем или понимаем.

Синие огни полицейской мигалки осветили стены комнаты.

Зазвенел дверной звонок. Последовал громкий стук, за ним требование открыть дверь полиции. Вряд ли они станут выбивать дверь — слишком приличный район; сначала перепробуют все другие способы.

— Иду! — крикнул Рукер.

Тайлер решил остаться.

— О’Мейли понимал, что вам придется отстранить меня от ведения дела. Это как раз то, чего он добивается. Ему хотелось бы, чтобы я находился в бегах. — Тайлер пробыл в роли беглеца двадцать четыре часа. Ему они показались неделей.

Рукер кивнул, искренне соглашаясь.

— Тогда мы не дадим ему того, чего он хочет. Честное слово, на душе приятнее стало.

Тайлер чувствовал себя марионеткой. Сунув руку в карман, он достал пистолет и протянул его рукояткой вперед Рукеру. Почти явка с повинной. Ему стало страшно.

— Лишь бы только получилось, — выдавил он.

— Аминь! — произнес Рукер, направляясь к двери.

Для полицейской работы детектив Эдди Вэйл был слишком красив, слишком хорошо одет. Год назад он не пожалел двухнедельной зарплаты на свинцового цвета костюм от Армани. С тех пор надевал его чуть ли не каждый Божий день. Правый рукав вот-вот грозил протереться, но Эдди предпочитал не замечать грозящей катастрофы. Еще пятьдесят долларов он раз в два месяца тратил на прическу в голливудском стиле, волосы смазывал гелем для придания им блеска, зачесывал их назад. Галстук на ночь он не развязывал, а снимал через голову, опасаясь нарушить идеальную форму, при которой оба конца совпадают. Гражданский люд, который сталкивался с ним в коридорах, почти всегда ошибочно принимал его за известного профессионального баскетбольного тренера. Запах одеколона, которым пользовался Вэйл, возможно, был несколько приторным, особенно в ограниченном пространстве комнаты для допросов. Костяшками пальцев Эдди барабанил по крышке письменного стола, выстукивая ритм мелодии, которую, кроме него, никто не слышал.

Допрос тянулся уже второй час, и Тайлер твердо придерживался описания событий, произошедших накануне вечером. Несколько раз, когда входящие или выходящие открывали дверь, он мельком видел Рукера. Тайлер знал, что ситуация в целом выглядит для него благоприятно, потому что Вэйл не предъявил ему официально никакого обвинения, хотя несколько возможных обвинений и упоминались, в том числе уход с места преступления.

Тайлер в конце концов не выдержал:

— Кто-нибудь побывал у меня дома?

— Разумеется.

— И что, нашли следы взлома или нет?

— Как вы думаете, почему вы до сих пор не в камере?

— Да ладно, Эдди, выкладывайте.

Вэйл надул губы.

— В девятнадцать сорок четыре с вашей системы охранной сигнализации поступил сигнал тревоги.

— В это время я был в пути, — запротестовал Тайлер.

— По вашим словам. Мы же этого не знаем.

Тайлер мог сослаться на Нелл Прист в качестве свидетеля, но решил попридержать ее на крайний случай. Из-за того, что Прист убежала вместе с ним, возможны осложнения для обоих, а он не хотел, чтобы и ее допрашивали в качестве подозреваемой или соучастницы.

— И что?

— К вашему дому направили полицейских, они обнаружили, что все в порядке, и зарегистрировали сигнал как ложный. Девяносто пять процентов подобных сигналов…

— …происходит из-за ложных срабатываний системы, — перебил его Тайлер. — Я знаком со статистикой, Эдди.

— Такая вот ситуация. Вполне возможно, что вы сами заходили к себе домой, а потом заперли дверь, чтобы все выглядело как ложная тревога.

— Если не считать того, что я ехал в поезде.

— Опять же, это ваше утверждение.

— Думаю, если просмотреть видеозаписи с Юнион-стейшн, я там буду. И квитанцию я вам передал.

— Квитанцию можно найти. Кроме того, поезд делал остановку в Балтиморе. Вы могли совершить нападение, добраться на машине в Балтимор, въехать в город на поезде — и все шито-крыто. Времени для этого предостаточно. Судмедэксперт утверждает, что у вас было трехчасовое окно. И не говорите мне, что у вас не хватило бы сообразительности предусмотреть такой вариант, потому что если бы вы решали, как поступить, то наверняка поступили бы именно так.

— Только мы оба знаем, что я здесь ни при чем.

— С ваших слов, опять же.

— Тогда загоните меня под рентген, Эдди. Найдите хоть одну каплю крови.

— Ну, мы же прекрасно знаем, что и тут возможны варианты. — Вэйл усмехнулся. — Вы же служили в полиции. В данный момент это работает против вас. Туфли вы вот выбросили, например. Глупость с вашей стороны.

— Совершенно не понимаю, о чем вы.

Придраться к тайлеровской обуви они не могли никоим образом. При всем желании, найти связь с оставленными следами они не могли, хотя новая пара обуви и выглядела подозрительно. Это Тайлер уже проходил.

— Вы не можете задерживать меня, Эдди, — глубоко вздохнув, заключил Тайлер. — Не можете, даже если очень хочется.

— Вы покинули место преступления.

— Готов заплатить штраф в двадцать пять долларов.

— Послушайте, вы меня раздражаете, — пожаловался Вэйл.

Тайлер понизил голос и прикрыл большим пальцем дырочку микрофона в магнитофоне.

— Послушай, Эдди, — зашептал он. — Как ты думаешь, зачем я тебе позвонил тогда? С какой целью?

— Осторожнее, Пит, не лезь, — прошептал Вэйл в ответ. С близкого расстояния запах одеколона показался чуть ли не тошнотворным.

Тайлер откинулся на спинку стула, хватая ртом воздух.

— Расскажите-ка мне еще раз, как все произошло, — попросил Вэйл.

— В четвертый раз? Ну нет, увольте. Без адвоката я больше ничего говорить не буду. Вы этого хотите?

— Значит, вы приписываете преступление неким подозреваемым, не имеющим ни имен, ни примет. Заговор какой-то, который вы отказываетесь обсуждать…

— По крайней мере, пока, — уточнил Тайлер.

— И мы, разумеется, должны поверить вам на слово.

— Меня поддерживает непосредственный начальник, — напомнил Тайлер. — Работающий на федеральное правительство. Предполагается, что между всеми сторонами должны быть сотрудничество и взаимопонимание. Разве не так, Эдди? Неужели вы боитесь, что я могу пуститься в бега? Мой дом вот-вот пойдет с молотка, и я за него воюю. Никуда я не сбегу. Мой начальник — Лорен Рукер — будет постоянно знать, где я и чем занимаюсь. — Повернувшись к зеркалу, из-за которого за ними, судя по всему, наблюдало начальство Вэйла, Тайлер сказал: — Если я понадоблюсь, достаточно будет потянуть за веревочку.

— Ты должен был сдаться, — настаивал Вэйл.

— Не забывай, я ведь здесь работал. Неужели вчера вечером вы удосужились бы поговорить с отделом охраны? Когда появились бы результаты судмедэкспертизы? Эксперты прошлись бы по квартире и изложили свою версию — явно не в мою пользу. К тому же я, как-никак, сдался по собственной воле.

— А тут вот написано, что поступил звонок на девять-один-один. Как это, по-вашему, понимать?

— Технические детали. С вопросами обращайтесь к Лорену Рукеру.

— Вам повезло, что он на вашей стороне.

— Сам знаю, — признал Тайлер. Он чувствовал неловкость и стыд за прежнее недоверие к Рукеру. За прошедшие сутки он не спал ни минуты. Костюм явно нуждался в чистке. И дезинфекции.

Снова повернувшись к зеркалу, из-за которого за ними наблюдали, Тайлер отчетливо произнес:

— Если вы меня не отпустите, ответов мы никогда не найдем. — Он повысил голос. — НУТБ хочет, чтобы я продолжал работать, что, собственно, и в ваших интересах тоже. Вряд ли вы надеетесь найти убийц Стаки, удерживая меня здесь. Так что решайте.

Из-за стекла раздался негромкий стук. Вэйл поднялся со стула, прошелся ладонями по пиджаку и прикоснулся к узлу галстука.

— Ты, как всегда, неподражаем, — заметил Тайлер.

— Пошел ты!.. — улыбнулся в ответ Эдди Вэйл.

Тайлер счел этот ответ хорошим знаком.

До испытательного прогона сверхскоростного экспресса оставалось сорок часов. Альварес смотрел на собственное отражение в зеркале, удивляясь тому, как вдруг заметны стали возраст и усталость, подчеркиваемые морщинами вокруг глаз и нахмуренным лбом, — полтора года назад ничего этого не было. Джиллиан без особой охоты отправилась на работу, оставив Альвареса с ощущением домашнего уюта и покоя, и он почувствовал, что эта ощущение ему мешает. Целые миры могут возникать или исчезать за считанные минуты — как преподаватель естественных наук, он понимал, что нет ничего незыблемого; вот и его мир, похоже, с каждой минутой, сокращающей время, оставшееся до последней схватки с Уильямом Гоином, приближается к границе, за которой должно произойти качественное изменение.

«Я сделал столько всего, но лучше не стал, — разочарованно подумал он. — Остался таким же опустошенным, таким же несовершенным. И после того, что должно произойти, тоже ничего не изменится».

И все же Альварес чувствовал, что хочет и готов довести дело до логического завершения. Где-то посередине между хрупкой красотой справедливости и кровавой жаждой мщения находились погибшие жена и дети, взывающие к нему. А ради них он готов на все.

Альварес понимал, что ближайшие сорок часов превратятся, наверное, в самые длинные в его жизни (хотя ничто не могло сравниться с первым днем после смерти семьи), и ему, скорее всего, придется обходиться без сна, питаться калорийными шоколадными батончиками и пить воду из пластиковой бутылки.

Первой задачей было доставить рюкзак на территорию сортировочной станции Ньюарк Медоуз и остаться при этом незамеченным.

Из Интернета он почерпнул необходимые сведения о движении товарных составов по всему восточному побережью, включая прибытие и убытие из сортировки Медоуз, на одном из тупиков которой и находился, если верить внутренней документации «Нозерн Юнион», сверхскоростной экспресс.

Альварес в последний раз проверил содержимое рюкзака, не желая полагаться на авось. Каждый предмет он сверял по написанному от руки списку. В этом деле он был далеко не новичком — даже считал себя ветераном, — однако причина неудач чаще всего кроется в недостаточном планировании, и он давно уже приучил себя использовать по максимуму имеющиеся средства и никогда не недооценивать противника. Всего в списке значились двадцать семь предметов: некоторые совсем крошечные — например, фонарик на пальчиковых батарейках с отражателем, который можно установить под любым углом; компьютерная карточка; щипчики. Другие предметы — тяжелые и громоздкие — как, к примеру, складные жалюзи или пара электромагнитных присосок, которые используются в военном флоте для того, чтобы крепить подводные сварочные аппараты к днищу судов. В третий раз за день Альварес уложил рюкзак. Единственный забытый предмет может привести к катастрофе.

Он надел плотный комбинезон песчаного цвета, вязаный жилет, чтобы было теплее, и рабочие ботинки, натянул на уши синюю вязаную шапочку. Перекинув рюкзак через плечо, Альварес поехал на метро в Бронкс, на небольшой сортировочный двор, где ему предстояло отыскать грузовой состав № 717, а в нем сцепку из пяти открытых платформ, которую завтра должны перегнать на сортировку в Медоуз. Там сцепку должны были отогнать в тупик.

Он прикрепил к карману удостоверение Центрального железнодорожного управления Нью-Йорка — благо, в Интернете можно найти образцы и не таких документов. С севера дул сильный холодный ветер, но Альварес готов был шагать часами, не обращая внимания на стужу. Полностью сосредоточенный на единственной цели, он проскользнул за хлипкую ограду через одну из многочисленных дыр. Где-где, а в Бронксе охрана территории далеко не на высоте. Альварес шел мимо бесчисленных вагонов; от некоторых после снятия еще пригодных запчастей остались только скелеты. Через сортировку тянулись шесть пар рельсов, каждая длиной в несколько сотен ярдов, забитые открытыми платформами, вагонами и цистернами. Некоторым, похоже, уже не суждено вернуться к жизни. Другие, видимо, разграбленные совсем недавно, стояли с распахнутыми настежь дверями.

Темная зимняя ночь. Луна тусклой лампочкой пробивалась сквозь рваную пелену облаков. Ее света хватало ровно настолько, чтобы Альварес мог видеть на несколько ярдов перед собой.

Обнаружить состав № 717 оказалось не так-то просто. Идя вдоль него, Альварес нашел намеченный заранее вагон: тринадцатый от хвоста. Несмотря на дурную примету, он почувствовал радостное возбуждение.

Волоча за собой рюкзак, Альварес забрался под вагон. Маленький приемник сканировал диапазон служебной связи, к наушнику в левом ухе тянулся тоненький проводок.

Сканер останавливался на пять секунд на каждой частоте, где обнаруживался радиообмен, затем переходил на другую активную частоту. Альваресу приходилось прослушивать канал за каналом, на которых звучала речь с заметным арабским акцентом — переговаривались диспетчеры таксопарков и службы доставки, поскольку в это время суток почти весь радиообмен ограничивался болтовней водителей. Неожиданно совершенно четкий голос (что указывало на близость передатчика) произнес:

— …кто-нибудь видел человека возле четырнадцатого пути?

Альварес нажал на кнопку, чтобы остаться на пойманной частоте. Он не знал, на каком пути находится состав № 717; возможно, именно на четырнадцатом, и человек — это он сам.

— Может, проверить? — откликнулся низкий голос.

— Годится, сходи.

— Я зайду с севера, — снова прозвучал низкий голос.

— Билл, тогда тебе южная сторона.

Прокуренный голос подтвердил, что готов проверить четырнадцатый путь с южной стороны.

Пронести рюкзак с инструментами на территорию Ньюарк Медоуз днем позже Альваресу ни за что не удастся. Поэтому оставалось одно: закрепить рюкзак на днище сцепки из состава № 717, чтобы он, словно рыба-прилипала, попал на сортировочную станцию вместе с вагонами. Если, конечно, его не обнаружат.

Однако вероятность того, что охранники уже обнаружили его, заставила пожалеть об отсутствии другого способа.

Альварес достиг середины вагона, где под днищем имелось углубление, скрытое от посторонних глаз. Без специального зеркальца на длинной ручке рюкзак не заметить — разве что кто-нибудь заползет под вагон и заглянет прямо в тайник. Альварес затолкал рюкзак в углубление и привязал его нейлоновым шнуром.

Зловещие лучи света заплясали по земле с обеих сторон состава. Охранники приближались с двух сторон, отрезая ему путь к отступлению. Броситься сейчас бежать — даже если он и сумеет оторваться от них — означало привлечь внимание к этому вагону, и рюкзак наверняка обнаружат. Он внимательно наблюдал за фонарями и увидел, что охранники останавливаются у каждого вагона и заглядывают под днище.

Он бросил взгляд на рюкзак, подергал за шнур, проверяя прочность, затем подтянулся, уцепившись за параллельные брусья, и повис в черном углублении, прижавшись лицом к нейлону. В мышцах быстро накапливалась усталость. Руки задрожали. Он со страхом ждал, когда же наконец мелькнет пятно света. Боль нарастала. Только бы мышцы не свело в судороге!..

Слабый проблеск света. Альварес подтянулся повыше.

Свет приближался, становился ярче.

Он замер — если он и обнаружит себя, то, скорее всего, движением.

Желтый луч фонарика скользнул прямо под ним, отбрасывая пляшущие тени. Капли пота стекали в глаза, все поплыло. Он задержал дыхание.

Шаги затихали. Пятна света удалялись. Альварес перевел было дыхание, расслабляя уставшие мускулы, но в этот момент голоса зазвучали совсем рядом. Он рывком втянул тело в углубление, держась дрожащими руками из последних сил.

— У меня никого, — произнес один голос.

— То же самое, — ответил второй.

Охранники переговаривались, стоя с противоположных сторон состава, всего лишь в нескольких шагах от Альвареса.

— Слушай, надо пройти дальше — по обеим сторонам — и проверить, все ли вагоны закрыты.

— Какого черта, тут холодно, как в гробу!

— Так что, проверяем или нет?

— Да ладно, чего уж там. Давай.

— Ну и хорошо.

Все еще разделенные вагонами, охранники продолжили путь по маршруту. В этот раз шаги звучали по правую руку от Альвареса. Вновь под ним, медленно перемещаясь, проплыл луч света. Звук шагов постепенно стихал. Альварес опустился на полотно из щебня и застыл, стараясь определить, где находятся охранники. Несколько минут он не шевелился, пока не удостоверился, что их нигде не видно, затем перевернулся, встал на колени и в последний раз проверил, надежно ли держится рюкзак.

Он выбрался из-под вагона и, стараясь держаться в тени, поспешно зашагал вдоль состава № 717. Разыскал дыру в ограждении. Оглянулся напоследок, проверяя, нет ли кого сзади. Пролез в дыру. И побежал.

Стараясь изобразить восточный акцент, Тайлер оставил сообщение на автоответчике Прист, гласившее, что она может забрать вещи, которые сдавала в химчистку, так как заказ уже готов. Разумеется, он не забыл упомянуть номер счета и сумму, которая с нее причитается. Поскольку телефоны-автоматы в Нью-Йорке не приспособлены для приема входящих звонков, Тайлер устроился в баре Мерфи на Двадцать третьей улице, всего за несколько кварталов от Флатирон-билдинг в нижнем Манхеттене.

Бармена Мерфи — парня с огромными ручищами — звали Чак. У него была седеющая борода и красноватая нездоровая кожа лица. В восемь часов утра, кроме Тайлера, в баре было только три посетителя. Он пил кофе. Остальные пили пиво, и было видно, что им не очень хорошо после принятого накануне. В обмен на двадцатидолларовую банкноту Чак согласился взять на себя дополнительные обязанности телефонного оператора.

Тайлер в пятый раз перечитывал полный отчет НУТБ по аварии в Генуе, штат Иллинойс. Рукер передал ему отчет прямо перед посадкой на частный самолет, доставивший их в Нью-Йорк. Рукер, который должен был присутствовать на испытаниях поезда, теперь хотел встретиться с О’Мейли до знаменательного события. Тайлер очень сильно сомневался в том, что встреча состоится.

Согласно документам из Генуи, ситуация выглядела вполне однозначно. Автомобиль предположительно заглох на перекрестке и не смог вовремя убраться с рельсов, в результате чего в него врезался подходящий грузовой состав. Похоже, весь смысл отчета заключался в том, что данная авария далеко не первая в своем роде и, к сожалению, далеко не последняя. Более тысячи человек в год попадают под проходящие поезда. На прилагаемых фотографиях оба шлагбаума находились в опущенном состоянии, свидетельствуя о том, что в тот момент, когда они автоматически опустились, оповещая водителей о приближении состава, машина находилась на рельсах — по воле случая либо преднамеренно. В отчете не было никакой информации, позволявшей предположить, что предупредительные огни или один из шлагбаумов могли не сработать. Единственным упоминанием о звонке в аварийную службу 9-1-1 была отметка в статье «Средства уведомления». По мнению Тайлера, это говорило только о том, что даже если давно утраченная запись данного звонка и содержала какую-либо информацию, компрометирующую «Нозерн Юнион», возможности доказать это нет и не будет. Он поразмышлял о том, сам ли Милроуз, машинист поезда, сделал этот звонок, и какие комментарии — если они вообще были — в нем содержались.

Если верить отчету, вина полностью ложилась на жену Альвареса. Определенная как безликий «водитель транспортного средства», Хуанита Альварес обвинялась в том, что не смогла вовремя выбраться сама и вытащить детей из машины и, соответственно, с рельсов. На фотографиях НУТБ демонстрировалось включенное зажигание разбитого минифургона, указывающее на то, что в момент столкновения двигатель либо работал, либо водитель пытался его завести — и, таким образом, привносящее полную неясность по поводу ответственности водителя транспортного средства за то, что ему не удалось «сохранить необходимую дистанцию между машиной и приближающимся поездом».

Зазвонил телефон, и бармен Чак поднял трубку. Выслушав звонившего, он протянул трубку Тайлеру.

— Тебе звонят, приятель.

— Ты здесь, — несколько безнадежным тоном сказала Нелл Прист. — Я хочу сказать, в городе. Два-один-два.

— Ты из автомата? — вопросил Тайлер.

— Ну конечно.

— Нам нужно многое наверстать, — сообщил Тайлер. — Нам нужна твоя помощь — кое-какие документы.

— Мне послышалось, или ты сказал «нам»?

— Объясню позже.

— Очень надеюсь. — Она назвала кафе недалеко от Юнион-сквер.

Тайлер предложил «Мариотт» на Таймс-сквер.

— Номер одиннадцать-двенадцать. — В работе на государство есть свои положительные моменты. — Убедись, что за тобой не следят, — подчеркнул Тайлер.

— Дай мне два часа, — ответила Нелл, ничем не показав, что оценила выбор отеля.

Когда Нелл Прист постучала в дверь номера 1112, на стук никто не отозвался. Она подождала немного и снова постучала. За ее спиной открылась дверь номера 1111, на что она не обратила особого внимания, пока не услышала голос Тайлера.

— Сюда. — Обернувшись, она шагнула через коридор, предварительно посмотрев по сторонам, как будто переходила улицу, и Тайлер быстро закрыл за ней дверь.

Тайлеру очень хотелось обнять Нелл, сказать, как он рад ее видеть. Вместо этого он представил ее Рукеру. На лице Прист было написано полное недоумение. Тайлер объяснил, что обратился в главное полицейское управление, и его отпустили. Рукер отказался от подозрений и восстановил его в прежней должности.

— Но он не имеет права производить аресты, — вставил Рукер.

— И именно в этот момент на сцене появляюсь я? — Прист пыталась поймать взгляд Тайлера.

— Если О’Мейли доберется до Альвареса, — ответил Тайлер, — больше мы об Альваресе никогда не услышим.

Она открыла сумочку и извлекла на свет копии документов, которые просил принести Тайлер.

— Вам нужно это?

Рукер сделал шаг вперед и встал между ними.

— Мы просим вас перейти на нашу сторону, мисс Прист, и дальше работать на нас, — пояснил он. — Я могу предложить вам юридическую защиту — неприкосновенность в случае любых обвинений «Нозерн Юнион». Что касается вашей личной безопасности, боюсь, вам придется действовать на свой собственный страх и риск.

Все еще глядя на Тайлера, она ответила:

— Я и так уже некоторое время на вашей стороне. Поэтому не вижу особой нужды в лишних объяснениях.

Не уловив намека, Рукер продолжал настаивать:

— Я должен сделать это официально. По сути дела, пользуясь тем, что вы свой человек в службе безопасности «Нозерн Юнион», я предлагаю вам заняться сбором информации, свидетельствующей о незаконных действиях Кита О’Мейли, информировать меня обо всех его планах и содействовать агенту Тайлеру в аресте Умберто Альвареса.

— Как уже говорилось, — добавил Тайлер, — мы предполагаем, что О’Мейли сделает все возможное, чтобы Альварес не был арестован.

— Согласна. — Глазами она умоляла Тайлера избавить ее от тягостной процедуры.

— Если вы согласитесь на нашу просьбу, — добавил Рукер, — вы подвергнете себя риску, как лично, так и в профессиональном смысле.

В голосе Нелл зазвучала ирония:

— Я уже прекрасно это поняла.

— Я приготовил бумаги, которые вам следует подписать, — объяснил Рукер. — Это необходимо для вашей же защиты. Насколько я понимаю, вы подписали договор о неразглашении информации с «Нозерн Юнион».

— Да. — Нелл все еще держала в руке документы. — Я что, единственный человек, который беспокоится о Питере по поводу этого дела?

— Единственный способ помочь Питеру, — снисходительно ответил Рукер, — это прижать Кита О’Мейли. Данные документы дают вам право на предоставление нам любой внутренней информации службы безопасности «Нозерн Юнион» по официальному запросу НУТБ. Они избавляют вас от ответственности в случае нарушения условий вашего договора о неразглашении.

Прист снова поймала взгляд Тайлера, безмолвно спрашивая, почему все должно происходить в такой формальной форме. Он почувствовал в ее взгляде тяжесть и уныние и поспешил с объяснениями:

— В деле с Альваресом нам без него не обойтись. Дело может дойти до конспиративной слежки. Лорен пытается принять все меры предосторожности и накрыть Кита на чем угодно.

— Если вы хотите, чтобы я подписала эти бумаги, я их подпишу. — Прист поставила подпись на документах и передала копии бумаг «Нозерн Юнион» Тайлеру. — Ему не удастся пустить под откос «F-A-S-T Трэк». Ему не удастся даже пробраться на него, — добавила она. — Это вам не какой-нибудь грузовой состав, курсирующий по среднему западу. Мы сделали все, чтобы обеспечить сохранность поезда от самой точки отправления. И не только из-за Альвареса. Это идеальная мишень для любого придурка, и О’Мейли принял все возможные меры предосторожности. Поезд проверяют до последнего винтика по несколько раз в день; его круглосуточно караулит дюжина охранников; когда он тронется с места, перед ним запустят специальный локомотив, который нейтрализует любые устройства, установленные на рельсы. Приглашенные тщательно отобраны, им придется пройти через два отдельных поста проверки, прежде чем их допустят даже на пушечный выстрел к поезду. То же самое касается технического и обслуживающего персонала и даже работников станции Пенн. Можете мне поверить, это военная операция. У него нет шансов пробраться.

Ни один из них не счел нужным ответить, и слова Прист повисли в воздухе. Она взглянула на Тайлера, и у него возникло ощущение близости с ней, приведшее Питера в восторг.

Рукер взял подписанные документы и рассеянно поблагодарил Прист.

— Если мне удастся уладить формальности, вы согласитесь установить подслушивающее устройство? Если получится, сегодня.

— Могу попытаться. Но О’Мейли регулярно проверяет все кабинеты. Долго устройство не простоит, а когда жучок обнаружат, он будет знать, что кто-то за ним следит, и уничтожит все существующие улики. Если вы сами об этом еще не подумали. — Поколебавшись, она добавила: — Если он уже этого не сделал. Поверьте мне на слово, он крайне осторожный человек.

— Мы примем это к сведению, — сообщил Рукер. Собирая документы, он попросил номер мобильного телефона Прист, и она записала его на клочке бумаги. — Я должен быть в курсе относительно того, где вы оба находитесь в любой момент и что делаете.

— Надеюсь, так оно и будет, — сказал Тайлер.

— Надеяться — это не ваше дело, — возразил Рукер. — Вы будете держать меня в курсе. — Он пожал руку Прист и поспешил из комнаты. Тайлер замкнул за ним дверь.

Тайлер почувствовал, что у Прист голова идет кругом.

— Ты в порядке?

— Это не совсем то, чего я ожидала.

Он извинился и сообщил:

— У нас с Рукером разные планы. О’Мейли — его друг, и ему неприятно, что его используют. Он согласен с тем, что предыдущие аварии, в которых виноват Альварес, — это только разогрев. Так сказать, подготовка к большому фейерверку.

— Он не прав. В новом поезде используется совершенно другая технология. Альварес не сможет повредить подшипники «F-A-S-Т Трэка». У него нет ни малейшего шанса. Так что эти грузовые поезда — для него просто потеря времени. В этой теории просто нет никакого смысла.

Он шагнул к ней, наклонился и мягко поцеловал в губы. Передвинул кресло, чтобы сидеть лицом к ней. Ее смутил этот поцелуй, но Тайлер надеялся, что это смущение скрывает за собой желание.

— Ты собираешься попросить меня о чем-то, — хрипловатым шепотом сказала Нелл. Тайлеру казалось, что ее губы, все еще влажные от поцелуя, просили о другом. Он кивнул. Воздух казался неподвижным, небольшое пространство между ними давило на Тайлера.

— Именно это тебе и нужно — чтобы я снова тебе помогла.

— Это не все, что мне нужно, — прошептал он.

— Не все? — Она придвинулась ближе. Тишина в комнате казалась неестественной.

Он протянул руку и провел кончиками пальцев от ее уха вниз, к шее, затем ладонью обхватил ее за шею и привлек к себе.

Она остановила его, когда их губы уже были готовы соприкоснуться.

— Мы смешиваем работу с удовольствием, — предупредила Нелл. — Почему бы сначала тебе не попросить меня о том, что тебе нужно?

Рука Тайлера соскользнула с ее шеи на грудь и в конце концов нашла ее руку. Держась за его ладонь, она откинулась на спинку кресла. Ее глаза были прозрачны, а на губах блуждала легкая, почти призрачная улыбка.

Она сжала его руку.

— Если пытаешься подкупить меня, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я хочу, чтобы ты помогла мне пробраться на этот поезд, — прямо сказал Тайлер. — На «F-A-S-T Трэк». До начала испытательного пробега.

Нелл отпустила его руку и выпрямилась.

— И каким образом я это сделаю?

— На борту экспресса должна находиться группа технического персонала. Если я пройду с ними, возможно, мне удастся остаться незамеченным. Кому нужны парни в синих комбинезонах?

Она еле заметно кивнула.

— А на самом деле, униформа техника даст тебе доступ к любой части поезда?

— Именно.

— А если О’Мейли тебя вычислит?

— Я понимаю, это несколько рискованная операция, — сказал Тайлер.

— Ты что, шутишь? Двенадцать охранников. Все и вся тщательно проверяется.

— Должны же быть какие-нибудь специальные значки, — предположил он. — Цепляешь такой значок и натягиваешь комбинезон. А под комбинезон я надену все, что нужно.

— А если я не хочу, чтобы ты был на этом поезде?

— Мне показалось, ты говорила, что Альварес не сможет пустить его под откос.

— Даже если и так.

— А ты на нем будешь?

— Предполагалось, что я буду личным телохранителем Гретхен Гоин. Она собиралась отметить знаменательное событие под боком у папочки. Но теперь ходят слухи, что у них там не все в порядке, и он не хочет, чтобы Гретхен участвовала в испытаниях. Пока что я еду, но кто знает? О’Мейли любит менять планы в последний момент, и я не могу сказать наверняка, в чем будет заключаться моя задача.

Тайлер больше не мог говорить о работе. Теперь, когда Рукер ушел, ему хотелось перейти к тому, что для него имело гораздо большее значение.

— Я скучал по тебе, жутко скучал.

— Ты только что обеспечил себе пропуск и синий комбинезон, — ответила Нелл. На какое-то мгновение ему показалось, что она издевается. Но затем она упала в его объятия, и комната закружилась у него перед глазами, и Тайлеру уже не было больше дела до ни Альвареса, ни до Рукера, ни даже до Честера Вашингтона. Он не считал, что это любовь — не так быстро — но, чем бы это ни было, это было чертовски прекрасно…

Основная сложность заключалась в том, чтобы пустить под откос поезд, битком набитый журналистами и прочими знаменитостями и движущийся со скоростью сто восемьдесят миль в час, не допустив при этом ни одной травмы и уж, тем более, смертельного исхода. Любой преподаватель осознает важность учебы, и Умберто Альварес не был исключением. После нескольких рискованных набегов на штаб-квартиру «Нозерн Юнион» на Парк-авеню, предпринятых им в течение последних месяцев, он располагал достаточными сведениями о системах безопасности, управления и стабилизации, не говоря уже о расписании движения и маршрутах обширного грузового парка «Нозерн Юнион».

В четверг, 18 декабря, в 3:58 пополудни ранние зимние сумерки окутали железнодорожное депо Медоуз серым предзакатным туманом. Альварес намеренно выбрал четырехчасовую смену из-за тусклого вечернего освещения, в котором глаза могли с трудом разобрать какие-либо подробности. Если у него и был шанс пройти через главные ворота, этот момент был самым подходящим.

После бесконечных сомнений по поводу того, каким образом пробраться в отлично охраняемый двор депо, Альварес все-таки решил схитрить. Он был прекрасно осведомлен о том, что все прибывающие на станцию вагоны проверялись самым тщательным образом. Он мог рискнуть, подбросив свой груз на один из поездов, но он не хотел рисковать жизнью. Одно дело — спрятать небольшой черный рюкзак, и совсем другое — человека.

Выдать себя за охранника во время смены персонала промозглым зимним вечером казалось весьма маловероятным способом проникнуть в депо и, следовательно, наименее ожидаемым.

На его счастье, дополнительные инструкции О’Мейли предполагали круглосуточную охрану депо командой численностью в двенадцать человек, в три раза больше обыкновенного. Чем больше народу, тем легче будет затеряться в толпе. По иронии судьбы, среди менее многочисленной команды заметить постороннего было бы гораздо легче.

Стоя посреди аллеи, ведущей к главному входу, Альварес расстегнул молнию черной нейлоновой куртки, купленной в Армии Спасения. Под курткой была надета темно-синяя форма охранника. В сочетании с нагрудной пластиковой карточкой она должна была послужить Альваресу пропуском в депо.

Оставив лыжную куртку расстегнутой — так, чтобы была видна карточка, Альварес глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Через несколько минут двенадцать охранников выйдут из ворот, чтобы разойтись по домам, а тринадцать пройдут во двор. Он взял с собой красную металлическую коробку для бутербродов, в которой лежали сэндвич с тунцом, бутылка колы и маленький пакет чипсов. В стальном термосе плескался кофе «Блю Маунтин» — пожалуй, единственный намек на то, кем он был на самом деле.

На случай непредвиденных обстоятельств у Альвареса был подготовлен план отступления. Возможность его осуществления была одной из причин, по которой он решил пробираться во двор пешком. Если бы его застукали на подъезжающем составе, он оказался бы внутри огороженного двора депо. Если же его опознают в воротах, у него будет возможность, воспользовавшись тщательно продуманным маршрутом, сбежать к ожидающему его такси, шоферу которого он заплатил пятьдесят долларов за десятиминутный простой, уже подходивший к концу.

Ламинированная пластиковая карточка, прикрепленная к нагрудному карману, болталась в такт шагам, ритмично ударяясь о пуговицу кармана. Еще за двадцать ярдов до ворот Альварес увидел, как два подошедших охранника ухватились за свои карточки и показали их кому-то невидимому, занимавшему будку проходной. Было ясно, что тщательной проверкой карточек никто заниматься не собирался; охранники прошли мимо будки, не сбавляя шага и не сказав ни слова. Его предположение оказалось верным: отсюда вторжение не ожидалось. Как оказалось, местные служащие просто выполняют рутинную работу точно так же, как это делал бы какой-нибудь каменщик или сборщик мусора. Охранники большей частью смахивали на бывших спортсменов, обладавших минимально возможным образованием и сделавших слишком большую ставку на карьеру профессиональных атлетов. Гора мускулов и не слишком много мозгов. В то время как администрация «Нозерн Юнион» опасалась возможного нападения на один из поездов, охранники депо казались более озабоченными тем, чтобы явиться на работу вовремя и не заснуть во время смены. Все новоприбывшие направлялись прямо к стоявшему на возвышении трейлеру, в котором, по всей видимости, располагался офис.

Пластиковой карточки в сочетании с соответствующей униформой было вполне достаточно, чтобы провести его через проходную. Альварес судорожно глотнул и шагнул вперед, приподняв карточку и стараясь не смотреть в сторону окна будки, как будто проделывал то же самое уже добрую сотню раз.

Никто не остановил его. Никто не закричал. Никто не собирался считать го́ловы.

Как только двое охранников скрылись за дверями трейлера, Альварес повернул направо, в глубь двора, где стояли бесконечные составы вагонов. Натриевые лампы рассеивали блеклый синеватый свет над двором депо, безуспешно сражаясь со сгущавшимися сумерками. Невдалеке Альварес разглядел грязную дворнягу, нырнувшую под один из грузовых вагонов и растворившуюся в тумане. Еще пятьдесят ярдов вдоль рельсов — и Альвареса уже никто не заметит.

За последние месяцы он провел бесчисленные часы на территории таких же железнодорожных депо, как это, и все же этот раз не походил ни на один из предыдущих. Он надеялся, что эта сортировка станет последней. Здесь он в первый и последний раз взойдет на борт сверхскоростного экспресса. Именно отсюда он нанесет решающий удар по Гоину и его корпорации — удар, от которого они не смогут оправиться. Если его план сработает, то ни один человек не пострадает, но огромная, стоимостью в миллиарды долларов, корпорация падет.

У Альвареса ушло почти два часа на то, чтобы найти поезд номер 717, — отчасти оттого, что он считал нужным до конца играть свою роль и изображать охранника депо, отчасти из-за чудовищных размеров депо Медоуз. Портативный радиосканер, болтавшийся у него на поясе, — «Юниден BC245XLT» — был не больше сотового телефона. Он сканировал три сотни каналов, включая те, которые используются водителями лимузинов и диспетчерами таксопарков. После почти часа прослушивания не умолкающей в наушниках какофонии Альваресу наконец-то удалось распознать канал, который использовала охрана «Нозерн Юнион», и переключиться на их частоту. Каждый охранник регулярно — каждые десять минут — докладывал диспетчеру, именуемому «Управление», о своем местоположении внутри двора депо. Для Альвареса регулярность этих докладов показалась весьма неприятным сюрпризом. Она означала, что диспетчерская служба была хорошо организована; диспетчер мог непрерывно распределять охранников по двору — так, чтобы ни один угол не оставался без присмотра.

Таким образом, даже после того, как он обнаружил поезд 717 на задворках депо — почти в полумиле от экспресса — Альварес совершил два полных круга вокруг грузового состава, пытаясь понять схему действий диспетчера и проследить за передвижением охранников. Ему вовсе не улыбалось, чтобы его заметили как раз в тот момент, когда он будет вытаскивать рюкзак из-под вагона.

Прождав около двадцати минут, Альварес выбрал небольшое «окошко», в течение которого ни один из охранников не находился в непосредственной близости от него. Его нервы были натянуты до предела — организации охраны О’Мейли при других обстоятельствах можно было только позавидовать. Общаясь друг с другом, охранники также пользовались фонариками, посылая два световых сигнала, чтобы подтвердить свое присутствие. Яркие вспышки в холодной темноте ночи казались огромными белыми светляками.

Улучив момент, Альварес нырнул под один из грузовых вагонов и начал на ощупь пробираться вдоль его днища. Он ощутил прилив энергии, когда его рука коснулась рюкзака. Теперь, когда заветный груз был при нем, ему придется пробираться от вагона к вагону с еще большей осторожностью. Если кто-либо из охранников приблизится к нему, он оставит рюкзак и вернется за ним позже. Теперь его передвижение походило на танец, хрупкий хореографический рисунок. Он вглядывался в темноту, чтобы не пропустить вспышки фонарика. Альварес вслушивался, пытаясь определить местонахождение охранников. Карта депо — так тщательно изученная, что он даже помнил сделанные со спутника фотографии, которые нашел в Интернете, — четко отпечаталась в его голове. Диспетчер передвигал свои шахматные пешки. Альварес передвигался от одного состава к другому, соблюдая крайнюю осторожность и неумолимо приближаясь к заветному экспрессу. Он ждал этого момента восемнадцать месяцев. Он не имел права на провал.

Что-то было не так. Альварес досконально изучил специфику экспресса — в кабинетах штаб-квартиры «Нозерн Юнион» он тщательно исследовал чертежи механики и схемы электронного оборудования. После трех часов, которые он провел, переползая от вагона к вагону с рюкзаком в руках, перед ним оказался локомотив, не соответствующий ни одной из этих спецификаций.

В составе было вполовину меньше вагонов, чем «Нозерн Юнион» выделила для испытательного пробега. Локомотив мог бы обмануть человека менее осведомленного, чем Альварес, но, несмотря на аэродинамическую переднюю часть, плавные линии и серебряную краску, видоизмененная муфта выдавала его настоящее происхождение. Данная муфта была отличительной чертой более раннего типа и устанавливалась на локомотивах французского производства специально для того, чтобы к ним можно было прицеплять американские вагоны. В последних моделях подобные муфты уже отсутствовали, поскольку легкие управляемые пассажирские вагоны теперь поставлялись с заводов Франции и Бельгии. Двигатель, который в настоящий момент находился перед Альваресом, был потомком французских турбодизелей марки TVG — великолепный в своем роде экземпляр, но абсолютно непохожий на японскую электростанцию на колесах, которой предстояло совершить самый быстрый в истории страны испытательный пробег с людьми на борту из Нью-Йорка в Вашингтон.

Этот поезд оказался фальшивкой. Сердце у Альвареса чуть не остановилось. Охранники, освещение, сигналы рации — все играло ему на руку, и вдруг такое разочарование! Ошеломленный, Альварес выполз из-под поезда, бросив рюкзак, и посмотрел на прицепленные вагоны. О’Мейли обвел его вокруг пальца и спрятал настоящий «F-A-S-Т Трэк» где-то в другом месте.

— Если тебе нечего делать, помоги грузить манекены. — Голос, раздавшийся у него за спиной, принадлежал здоровенному детине-охраннику. Он застал возбужденного Альвареса врасплох. У охранника была темная борода и плечи шириной в дверной проем.

Альварес промямлил:

— Похоже, я съел что-то не то на обед. Пойду загляну в синюю кабинку. — У входа во двор он заметил кабинки переносных туалетов.

Его обвели вокруг пальца! Кровь прилила к его щекам. Где, черт возьми, им удалось спрятать целый поезд?

Охранник сказал:

— Давай быстрее, и принимайся за работу. Через пару часов эта дура отчалит.

Даже охрана была не в курсе! Человек, стоящий перед ним, не знал, что сторожит фальшивый поезд. Потом, немного подумав, Альварес решил, что поторопился с выводами. Охранники грузили в вагоны манекены для аварийного испытания. Собственно, вагоны выглядели именно так, как ожидал Альварес. Иначе выглядел только локомотив. Но японский локомотив и его системы управления были неотъемлемой частью эксперимента. Так что же происходит на самом деле?

— Я мигом, — произнес Альварес, шагнув в сторону локомотива.

Он бросил взгляд на рюкзак, лежащий в тени вагона. Бросать его здесь никак нельзя. Надо уходить вместе со следующей сменой. Кто обратит внимание на рюкзак, который он будет выносить из депо? Предательская головная боль расползалась ото лба и сжимала виски.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросила Нелл Прист, сидя напротив Тайлера за столиком «Формика» в зоне отдыха «МакДональдс» на южной автомагистрали Ньюарка. Они пили черный кофе из белых пластиковых стаканчиков и делили щедрую порцию картофеля-фри.

Тайлер ответил саркастически и слегка нервозно:

— В худшем случае они сделают из меня отбивную и свалят все на Альвареса.

— Этот человек убил собственного адвоката, не забывай, — проворчала она. — Не делай из него какого-то Робин Гуда.

— Он всего лишь один из подозреваемых в убийстве. Его вина не доказана, — уточнил Тайлер.

— Ты его защищаешь? Я хочу предупредить тебя. Если ты будешь действовать против О’Мейли, и тебе придется столкнуться с Альваресом, никто тебе не поможет. А ему терять абсолютно нечего.

Тайлер потягивал кофе, приятно удивленный его вкусом. Но еще более приятной была компания.

— Ты не понимаешь, какую проблему создал для себя О’Мейли?

— Возможно, не понимаю, — призналась Прист.

— Он придумал объяснения предыдущим авариям — пьяные или обколовшиеся машинисты, проблемы с обслуживанием. Он выслал отчеты НУТБ и перевел все на официальные рельсы. В тот момент идея могла показаться хорошей, даже очень умной, — отличный способ сбить Рукера со следа Альвареса, поскольку О’Мейли не хотел, чтобы Альвареса поймал кто-либо, кроме его людей. Но в результате Альварес-то оказывается совершенно непричастным к авариям. Другое дело, если бы О’Мейли сотрудничал с НУТБ в деле поимки Альвареса и шифровался от прессы, но ведь это не так. Все аварии произошли из-за негодных подшипников, и Альварес тут абсолютно ни при чем. Для О’Мейли это означает только одно — ему придется выпутываться самому; он сам выкопал себе яму.

— Но почему он не хочет, чтобы Альвареса арестовали? Почему бы не привлечь бюро, вас, кого угодно? — спросила Нелл, скорее думая вслух, чем задавая вопрос.

— Это и есть основной вопрос, на который нам нужно найти ответ, — сказал Тайлер. — Очевидный ответ заключается в том, что О’Мейли не хочет, чтобы Генуя снова всплыла на поверхность. Именно этот момент меня интересует больше всего.

— Для тебя это игра? — В голосе Нелл послышалось разочарование. Даже злость. — Знаешь, как только я начинаю думать, что между нами существует нечто, достойное продолжения, ты обязательно выдаешь какую-нибудь гадость.

— Тогда беру свои слова обратно.

— Не получится, — заявила она. — Ты слишком умный, Питер. Мне нравятся умные люди.

— А я-то думал, это моя неотразимая внешность, — прервал ее Тайлер.

— Вот видишь. Опять то же самое!

— Молчу, — смутился он. Он ценил ее откровенность, и понятия не имел, что заставило его так болезненно реагировать на ее последнюю фразу.

— Послушай, — сказал Тайлер. — Меня наняли, потому что для работы меня выбрал О’Мейли, а не Лорен Рукер. О’Мейли нужен был человек, который был бы новичком в НУТБ — непроверенным и никому не известным. — Нелл покачала головой, но Тайлер не позволил ей прервать себя. — Поверь мне, теперь я знаю. И ничего не выдумываю. Лично для меня дело совершенно в другом. Я хочу доказать, что на что-то способен, что серьезно отношусь к этой работе. Даже более серьезно, чем оговаривалось изначально. Я сорвался в истории с Честером Вашингтоном. И абсолютно верно то, что груз той истории до сих пор на меня давит. И если Гарри Уэллс и Кит О’Мейли дают мне фору, хоть малейшую возможность отыграть то, что было потеряно, можешь быть уверена: я этого шанса не упущу.

— Питер, ты не можешь изменить того, что уже произошло, и особенно негативные события. Именно их люди и запоминают. А если ты позволишь им застрять у тебя в горле, как рыбной косточке, они в конце концов тебя удушат. Запой. Язва. Что угодно. Если ты сможешь от них избавиться, то будешь жить дальше. Если выкинешь эту гадость из головы, то уцелеешь, в противном же случае сам станешь жертвой. — Нелл помолчала. — Поймают его или нет, и кто это сделает — ты, О’Мейли или ФБР, неделей позже или неделей раньше — никто этого не запомнит. — Прист нацелила на Тайлера палец. Лак на ее ногтях был металлического лилового цвета, почти баклажанного, и красиво оттенял кожу. — И не вздумай больше рассказывать мне сентиментальные истории, — отрезала она. — Не говори, что запомнят именно тебя, потому что героем будешь ты и только ты.

Она попала в самую точку — Тайлер как раз собирался ответить ей, что его запомнят, и потому ему не оставалось ничего другого, как прикусить язык.

— Дело в том, — начал он, — что О’Мейли очень не хочет делиться своими сведениями о личности Альвареса с правовыми органами. Ему не нужен Альварес за решеткой, ему нужен Альварес мертвый. — Тайлер смущенно склонил голову, гадая про себя, хватит ли ему смелости поделиться сокровенными мыслями. — После мотеля в Балтиморе я несколько коротких часов был Умберто Альваресом. В бегах, в ожидании поезда, наполовину отморозив ноги и руки. Беглец. Податься некуда. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то параллельном мире — не смейся, — в котором мне дали возможность почувствовать то, что ощущает он. Как бы смешно это ни звучало, я почувствовал связь с ним. И страх. Животный панический страх. Укрыться совершенно негде. Такая степень изоляции, отчужденности, которую, мне кажется, ни ты, ни кто-либо еще не в состоянии понять, пока не окажетесь там, и я надеюсь, ты там никогда не окажешься.

Нелл ничего не ответила. Съела еще одну картофельную палочку и допила кофе. В конце концов она сказала:

— Но зачем пробираться на поезд, если ты уверен, что он собирается пустить его под откос? Этого я понять не могу.

— Но ты же уверена, что он этого не сделает. Не сможет.

— Возможно, теперь я не так уверена в этом, как раньше.

— На этот раз будут пассажиры. На этот раз обвинят именно его. Все, что О’Мейли нагромоздил по поводу этого парня, будет проверяться. Что бы он ни собирался сделать с этим поездом, мы должны его остановить.

— Ты просто пытаешься произвести на меня впечатление, — сказала Нелл, улыбаясь.

— Я хоть немного преуспел в этом? — спросил Тайлер.

Центральная железнодорожная станция Раритан. Иногда ее называют Ред Рут в честь протекающей через нее речушки. Иногда ее упоминают как Нью-Брунсвик или Эдисон, по названию ближайших населенных пунктов. Некогда — просто обширная болотистая пустошь, теперь эта местность была поглощена и переработана индустриальной Америкой, опутана дюжинами запасных путей и подъездных веток, которые расходились от центральной линии, как лапы от рождественской ели.

Альварес не знал, кому теперь принадлежали бесконечные мили железнодорожных путей, но он повесил трубку телефона-автомата в полной уверенности, что экспресс спрятан где-то здесь. Уловка была довольно простой, но сработала только благодаря предыдущим набегам на штаб-квартиру корпорации, где он раздобыл необходимые номера телефонов. Он позвонил на внутренний номер, обслуживающий проект «F-A-S-Т Трэк», и сообщил, что на станцию Метучин прибыла партия манекенов для аварийного теста, которую никто не хочет принимать.

— Это все потому, что их должны были доставить в Раритан, — осуждающим тоном заявила женщина, попросив подождать, пока она соединит его с нужным номером. Альварес поколебался пару секунд, прежде чем повесить трубку; название станции уже было записано шариковой ручкой на его запястье.

Чтобы улизнуть из депо Медоуз, ему пришлось прибегнуть к отвлекающей тактике, которой он предпочел бы не пользоваться, но поскольку время имело решающее значение, Альварес не захотел дожидаться окончания смены и использовал зажженную сигарету в качестве запала замедленного действия для сигнальной ракеты, установленной между вагонами. Пока сигарета догорела, Альварес успел пересечь двор депо. Суматоха, вызванная взрывом ракеты, позволила ему выскочить через центральный вход с рюкзаком на плече.

Теперь, стоя на холоде у дверей закусочной на шоссе № 1, ведущем в Эдисон, он обдумывал предстоящую ему прогулку длиной в милю до станции Раритан. До начала испытательного пробега экспресса оставалось всего двенадцать часов, и ему следовало поторопиться. Из-за хитрости О’Мейли он потерял чуть ли не полдня. Хуже того, рюкзак, который раньше был надежно спрятан под днищем вагона, болтался теперь у него на плече. Альварес не мог допустить, чтобы кто-либо заинтересовался содержимым рюкзака, поэтому стал пробираться на территорию станции пешком и как можно более незаметно. Иногда даже ползком. Быстро надвигавшийся рассвет оставлял совсем мало времени.

К счастью, электронная карта в его ноутбуке предлагала несколько способов пересечения ветки Нью-Джерси по первому шоссе. Как Медоуз-роуд, так и Вудбридж-авеню были оборудованы тоннелями, ведущими в Раритан. И, что более важно, тупиковая железнодорожная ветка к югу от Мартин Лэндинг проходила прямо под разделенными полосами автомагистрали. Альварес решил воспользоваться именно этим маршрутом, и в четыре часа утра он уже входил через южные ворота на территорию чудовищного комплекса Раритан.

Одно дело — разглядывать изображение на карте, и совсем другое — своими глазами увидеть более пятидесяти квадратных миль железнодорожных путей. Не обращая внимания на зимнее солнце, пытавшееся залить тусклое небо утренним светом, и чаек, бесцельно мечущихся над рекой и Крабовым островом, Альварес обозревал сто пятьдесят акров останков списанных пассажирских вагонов, колеса которых буквально сплавились с рельсами под воздействием неумолимого разрушения. Разбитые окна. Повсюду граффити. Мертвые стебли, торчащие из-под тонкой грязной корки недельного снега.

Стерильный электрический свет, отражающийся от низких тяжелых туч, прогнал последние остатки усталости. Альварес спрятал рюкзак под одним из ржавых вагонов и попытался запомнить его расположение. Пальцы замерзли. Щеки покалывало. На нем была все та же униформа. К карману пришпилена пластиковая карточка. Он пытался сохранить хладнокровие, зная, что ему прежде всего нужен правильный настрой: слегка враждебный, холодный и усталый. Все это не составило особого труда.

Альварес услышал шум силового генератора; у него не возникало сомнений в том, что он наконец-то нашел свой экспресс. Что еще могло оказаться в этом Богом забытом месте в четыре утра?

Теперь его уже ничто не могло остановить. По крайней мере, он на это надеялся.

Альварес прятался в тени гниющего тормозного вагона, гадая, не окажется ли от его униформы больше вреда, чем пользы. В отличие от депо Медоуз, где форма помогала ему слиться с толпой, Раритан охранялся гораздо меньшим количеством народа.

В этот раз ошибки быть не могло — перед ним был настоящий экспресс. Японский локомотив был воплощением изящества, аэродинамики космического века — плавные обтекаемые, даже несколько сексуальные формы. Состоявший всего из пяти вагонов — локомотива, двух пассажирских и двух вагонов-ресторанов — состав был на четыре вагона короче установленной конфигурации. Это несовпадение обеспокоило Альвареса. Его план предполагал более длинный состав. Он догадался, что О’Мейли разделил пассажирские вагоны между станциями Медоуз и Раритан из соображений безопасности. Вопрос заключался в том, будут ли остальные четыре из Медоуз добавлены к поезду до его прибытия на станцию Пенн. Альварес полагал, что так и произойдет, — хотя бы потому, что минимальное число вагонов, допускавшихся к историческому тестовому пробегу, согласно требованиям НУТБ, равнялось девяти. Он решил принять это соображение за исходное: два вагона-ресторана, в данный момент расположенные в хвосте поезда, окажутся во время пробега прямо в середине состава.

В сыром холодном воздухе ощущался слабый запах свежей краски. Небо над горизонтом мерцало в ожидании утреннего солнца. Над беспокойным течением Ред Рут разносились приглушенные крики диких гусей.

Альварес пытался уловить закономерность в перемещениях немногочисленной охраны. Ближе к пяти утра он насчитал не менее восьми сотрудников из технического персонала станции и шесть охранников. Он наблюдал, как двое из них тщательно осматривают снаружи вагон-ресторан — тормоза, оси, кабели, — а затем, вероятно, решив, что все в порядке, опечатывают каждую из четырех дверей вагона. После этого они перешли к следующему вагону, тоже ресторанному.

Альвареса порадовал вид опечатанных дверей — они помогут убедить команду станции Пенн в том, что поезд был должным образом проверен всего несколько часов назад.

Альварес пришел к выводу, что депо Раритан было пунктом окончательной проверки экспресса. Ходили слухи, что каждое сиденье «F-A-S-Т Трэк» оборудовано радиотелефоном, узлом Интернета, встроенными видео- и игровыми панелями. Именно здесь, на станции Раритан, все оборудование пройдет последнюю тщательную проверку. С учетом того, что на борту будут находиться представители национальных средств массовой информации, необходимо уменьшить вероятность сбоев до минимума. Возможно, здесь же будут предприняты какие-либо приготовления относительно развлечения приглашенных, хотя из документации Альварес знал, что приготовленную еду и напитки должны были доставить на борт экспресса только после того, как он прибудет на станцию Пенн.

Альварес продолжал следить за перемещениями охранников и периодичностью их появления, и при первой же представившейся возможности, пригнувшись, с рюкзаком на плече, быстро пересек небольшое открытое пространство. Он не надеялся на то, что униформа его выручит, подозревая, что члены немногочисленной команды охраны знают друг друга в лицо.

Он бесшумно пробрался под замыкающий состав вагон-ресторан, любуясь изящной механикой вагонных колес. До этого Альварес видел только чертежи.

Теперь он действовал по памяти. Он десятки раз упражнялся в выполнении этой процедуры, иногда в полной темноте, на ощупь распознавая различные детали оборудования. Необходимый навык легко пришел к нему, и это не было похоже на генеральную репетицию, скорее, на само представление. Альварес все проделал безукоризненно.

Проскользнув вперед и устроившись поудобнее, он отыскал закрытое пустое пространство между фекальным баком и резервуаром со сжатым воздухом, используемым при торможении. Первый из двух магнитных прижимов он поднес к днищу вагона, щелкнул переключателем и прикрепил его к стальной пластине. Установив вторую присоску примерно в шести футах от первой, он соединил их сеткой из черных нейлоновых ремней. Через две минуты импровизированный гамак был готов, и Альварес разложил его вдоль насыпи. Забравшись внутрь, он подтянул два концевых ремня и оказался всего в нескольких дюймах от днища вагона.

Охранники, которые будут осматривать вагон с любой из сторон, увидят только днище фекального бака или цилиндр со сжатым воздухом. Чтобы обнаружить Альвареса, они должны проползти до самого центра вагона. Еще через несколько минут он развернет оконную штору, которая послужит маскировочным экраном и спрячет его еще лучше. Раскраска шторы тщательно имитировала днище вагона и должна была послужить прикрытием снизу. Служба безопасности «Нозерн Юнион» использовала специальные зеркала для проверки нижней части вагонов. О’Мейли позаимствовал эту идею у военных служб безопасности.

После того как Альварес надежно устроился в своем подвесном убежище, оставалась самая сложная задача — ожидание.

Скорчившись в багажнике «Форда Тауруса», Тайлер отчаянно боролся с клаустрофобией, боясь, что может потерять сознание. Его крайне неудобное положение усугублялось еще и тем, что за последние несколько минут рельеф местности изменился далеко не к лучшему, из чего Тайлер сделал вывод, что Прист уже подъезжает к железнодорожной станции Раритан. Дверца багажника была приоткрыта, так как замок разобрали, чтобы он не мог защелкнуться. Тайлер придерживал дверцу правой рукой, поскольку она могла распахнуться на каждом ухабе.

Когда машина остановилась, Тайлер услышал урчание двигателя, сопровождаемое звуком опускающегося стекла. Он судорожно сжался, опасаясь, что его обнаружат, отчаянно пытаясь совладать с очередным приступом клаустрофобии, отогнать тошноту и справиться с комом, подступающим к горлу. Приглушенные голоса, доносившиеся до него, могли означать проходную, возможно, какие-нибудь ворота, а возможно, всего лишь пару оранжевых дорожных конусов и замерзших охранников, неторопливо проверяющих пропуск.

Нелл Прист сказала что-то охраннику, снова прошуршало стекло, и машина тронулась. Тайлер закрыл глаза и в который раз попытался подавить волнение.

— Мы почти на месте, — громко проговорила Прист, так, чтобы он мог услышать.

В ответ он постучал по стальной перегородке. Господи, как же ему хочется выбраться на волю.

Прист снова окликнула его:

— Справа яркие огни. Тут все забито вагонами. Почти все списанные. Тот охранник был в бронежилете и с автоматом. Это нечто новое.

Машина притормозила перед очередной кочкой.

Тайлер надел рабочий комбинезон техника «Нозерн Юнион» поверх брюк и белой рубашки с галстуком. Темно-синяя вязаная шапочка была натянута по самые уши, оставляя открытой как можно меньшую часть лица. Для пущей маскировки Прист предложила захватить алюминиевый планшет. Она сказала, что с такими планшетами ходят все техники «Нозерн Юнион». В задачу Тайлера входил осмотр депо; хоть и мельком, но он видел Альвареса в Кроуфордсвилле и надеялся, что сможет при встрече опознать его по телосложению или походке. Учитывая предутреннюю полутьму и всего шестерых охранников, патрулирующих депо, казалось маловероятным, что кто-то обратит внимание на разгуливающего с планшетом в руке техника.

Колени Тайлера ныли. Каждый раз, когда он открывал глаза, его мучил приступ клаустрофобии. Мышцы ног сводило судорогой, а желудок стремился выбраться наружу; ему пришлось собрать всю свою волю и решительность, чтобы удержать демонов в узде, и эта маленькая победа казалась ему громадным достижением.

Нелл отсутствовала по меньшей мере минут десять. Гораздо дольше, как ему показалось.

В первую очередь ей нужно как-то объяснить свое незапланированное появление на станции. Прист решила рассказывать всем, что в качестве личного телохранителя Гретхен Гоин сочла необходимым приехать и проследить за приготовлениями сотрудников службы безопасности. Она надеялась, что недавнее повышение, а также ранний час помогут справиться с неприятием, с которым она может столкнуться здесь, — по должности она будет старшей из всех присутствующих.

Тайлер вздрогнул, когда еще через несколько минут Нелл постучала по крышке багажника. Он распахнул дверцу и жадно вдохнул свежий воздух, с трудом выбираясь из машины и чуть не упав на корточки, когда затекшие ноги ему отказали. Прист оглядывалась по сторонам, буквально сканируя взглядом окрестности.

Ее голос прозвучал, как удар хлыста:

— Вперед!

Гусиный крик заставил Тайлера взглянуть на черный клин, снижающийся над рекой, — около сотни птиц заходило на посадку.

С планшетом в руке Тайлер поспешил к дальнему концу линии заброшенных вагонов, постепенно переходя на ленивый шаг, и медленно приблизился к экспрессу — серебряному чудовищу, смахивающему на космический шаттл без крыльев.

Чем ближе он подходил, тем больше народу было вокруг: слева два охранника в униформе удалялись от него; техники у переднего вагона осматривали подвеску. Тайлер остановился перед чудовищным локомотивом с двумя угловыми ветровыми стеклами из тонированного стекла. В его обтекаемых формах было нечто угрожающее.

Он опустился на корточки и заглянул под корпус, как техник, занятый проверкой. Только в этот момент он понял, что огромный электро-дизельный двигатель работал на холостом ходу, а издаваемый им глухой гул — не более чем мурлыканье.

Несмотря на маскировочный комбинезон, у Тайлера не было никакого желания общаться с другими техниками. Сначала он хотел найти старшего и побеседовать с ним. Он обошел локомотив спереди и направился к более оживленной части поезда, — его сердце глухо стучало, а желудок все еще не желал возвращаться на место.

Каждый был занят собственным делом, и это было ему на руку. Деятельность бурлила. Техники — внутри и снаружи — проверяли работу различных узлов поезда, в то время как группа охранников осуществляла после них заключительную проверку вагонов. Справившись с этой задачей, они опечатывали двери вагонов, приклеивая к ним яркие полоски бумаги.

В дальнем конце состава Тайлер заметил охранника с длинным стержнем в руках — по всей видимости, миноискателем. Тайлер заглянул в окно первого пассажирского вагона и быстро вжал голову в плечи, наткнувшись на жутковатый неестественный взгляд пары дюжин испытательных манекенов. Куклы занимали всего несколько рядов сидений переднего вагона, но их присутствие повергло его в дрожь. Мужчины, женщины, дети и грудные младенцы — они выглядели слишком натуралистично, чтобы не произвести отталкивающего эффекта: воплощение идеи какого-нибудь рекламщика о придании реалистичности тестовому пробегу производило неприятное впечатление.

Не поднимая головы, Тайлер прикрывал лицо планшетом. Он продолжал идти, помня, что в движущуюся мишень труднее попасть. Он не мог допустить, чтобы его опознали как чужака.

Краем глаза Тайлер заметил какое-то движение слева и, повернувшись, увидел Нелл Прист с большой красной коробкой в руках, наполненной пончиками. Она подошла к старому вагону, в котором, по всей видимости, располагался временный офис, освещаемый при помощи небольшого, но весьма шумного генератора. Окна вагончика запотели, скрывая происходящее внутри от глаз Тайлера. Через пару секунд один из мужчин громко свистнул и объявил:

— Кофе и пончики для всех желающих!

Незамысловатая хитрость сработала великолепно. В полшестого утра почти все, кто находился на площадке, устремились к вагончику офиса.

Тайлер пытался поставить себя на место Альвареса, высматривающего укромное место, где можно было бы спрятаться от охранников. Если верить Нелл, до сих пор ни один поезд не подвергался столь тщательной технической проверке и такой усиленной охране. Наблюдая за тем, как опечатывали двери вагонов, Тайлер пришел к выводу, что Альварес, вероятно, попытается пробраться на поезд, замаскировавшись, как и он сам. Тайлер решил, что эта попытка, скорее всего, будет предпринята на станции Пенн — возможно, Альварес рассчитывает затесаться в толпу журналистов или прикинуться официантом. А может быть, он тоже сейчас разгуливает по площадке в рабочем комбинезоне и с алюминиевым планшетом в руках.

Вскоре, после того как запас пончиков, судя но всему, иссяк, Тайлер заметил небольшую группу техников, собравшихся под дверью локомотива.

Среди них был высокий плотный мужчина, одетый в хаки и темно-синюю куртку с большими желтыми буквами на спине: F-A-S-T ТРЭК, НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ТЕХОБСЛУЖИВАНИЯ. Один из трех техников взглянул вдоль поезда, заметил Тайлера и помахал ему. Тайлер отсалютовал ему планшетом. Бригадир техников — как раз тот человек, который ему нужен.

«Самое лучшее место для того, чтобы спрятаться, — открытое пространство», — напомнил полицейский в Тайлере. Это как дважды два знает любой матерый патрульный — подозреваемые редко прячутся по подвалам и подворотням, чаще всего их задерживают на углу оживленной улицы или у стойки бара. Тайлер двинулся в сторону локомотива, все ближе подходя к группе рабочих и пытаясь не обращать внимания на свернувшийся в тугой узел желудок. Пока техники и их бригадир поднимались по лестнице к двери локомотива, Тайлер обдумывал стратегию. Технический персонал вряд ли будет удивлен присутствию агента НУТБ. Точно так же никто не удивится, что их не предупредили. Неожиданные проверки — явление довольно частое. К этому моменту им, возможно, уже показали фотографию Альвареса и попросили быть начеку. Но лицо Тайлера им незнакомо, и нет ничего необычного в том, что федеральное бюро выслало замаскированного агента.

Зажав значок федеральной службы в правой руке, он шагнул к двум рабочим, все еще остававшимся на земле.

— Мне нужно поговорить с вашим бригадиром, — сказал Тайлер, предъявив значок. Парочка оглядела его с головы до ног и нашла эмблему и униформу вполне убедительными. Один из них кивнул.

— Нет проблем, — ответил он.

— Только без шума, — сказал Тайлер. — Нам нужно провести эту операцию как можно незаметнее.

— Как скажете, — согласился техник. — Откуда вы?

— НУТБ. — Из всех федеральных агентств, которые Тайлер мог упомянуть, ни одно не могло вызвать столько беспокойства среди технического персонала, как это.

Техник взобрался по лестнице — с учетом аэродинамических принципов вмонтированной в корпус локомотива — и открыл дверь. Через минуту появился бригадир и спросил сверху вниз:

— В чем дело?

— Без посторонних, — негромко ответил Тайлер.

Бригадир кивнул.

— Поднимайтесь. — Он поменялся местами с техником, который объявил о появлении Тайлера.

Тайлер взобрался в кабину и закрыл дверь. Внутри было тепло, довольное урчание двигателя отдавалось в ногах приятной дрожью. Приборная панель с массой разноцветных огоньков — светодиодных и жидкокристаллических индикаторов — напомнила Тайлеру кабину реактивного самолета.

Пилот — узколицый мужчина, приближающийся к «своим сорока», одетый в вельветовые брюки, белую рубашку с логотипом экспресса «Нозерн Юнион Рейлроудс» и фирменный галстук — несколько отличался от перепачканного сажей машиниста эпохи паровозов. Компанию ему составлял тощий француз среднего возраста в костюме от Армани, тормозильщик и несколько смахивающий на медведя бригадир.

У всей четверки были ламинированные пропуска, либо прикрепленные к нагрудному карману, либо болтавшиеся на шее. У Тайлера пропуска не было, и он испугался, как бы подобное упущение не испортило все, еще до того, как он успел начать.

Бригадир поинтересовался:

— У вас есть какое-нибудь удостоверение?

Тайлер передал ему значок и расстегнул комбинезон, чтобы извлечь удостоверение агента федеральной службы. Бригадир внимательно изучил все это и затем представился как Куперсмит.

— Итак, почему агент НУТБ одет как один из моих техников?

— Без посторонних, — напомнил Тайлер.

Бригадир выглядел раздраженным, но уступил.

— Машинное отделение. — Он провел Тайлера в шумный отсек, от пола до потолка напичканный сложными приборами. Здесь стоял резкий запах, но электричества, а не дизельного топлива. — Так в чем же дело? Вы решили провести чертову проверку в пять утра перед тестовым пробегом? — сердито спросил бригадир.

— Я занимаюсь расследованием преступлений, а не инспекциями, — поправил его Тайлер, испытав некоторое удовольствие при виде того, как раздражение собеседника сменилось ошеломлением. — Вы можете проверить мою личность, позвонив заместителю начальника управления Рукеру. Я уверен, что вас и вашу команду предупредили о возможном появлении латиноамериканца по имени Умберто Альварес, — сказал Тайлер. — Именно поэтому я здесь, и для нас важно, чтобы служба безопасности «Нозерн Юнион» не знала о моем присутствии, поэтому на мне униформа техника. — Он придумывал все на ходу, но история звучала убедительно, даже для него самого. Бригадир кивал, явно несколько сбитый с толку. Тайлер почувствовал, что контроль над ситуацией переходит к нему. — Чтобы справиться, мне понадобится небольшая помощь со стороны вашей команды, — сообщил он.

— Почему не охраны? — поинтересовался Куперсмит, вновь обретая хладнокровие и некоторую подозрительность.

— Вам известен термин «принцип необходимого знания»? — спросил Тайлер.

— Расскажите эту чушь кому-нибудь другому. Я должен быть в курсе, или об этом узнает служба безопасности. Можете мне поверить.

— У нас есть причины полагать, что Альварес попытается пробраться на экспресс, если еще этого не сделал. — Тайлер быстро продолжил, чтобы не дать бригадиру времени на размышления. — И если ему это удалось или хотя бы существует такая возможность, то, как вы думаете, какой отсек будет частью его плана?

Лицо Куперсмита залила краска, а глаза расширились от гнева:

— Вы что, за дурака меня принимаете?

Тайлер покачал головой — в желудке снова образовалась тяжесть. Стены машинного отделения наваливались на него. Ему было жарко и не хватало воздуха. Он попытался взять себя в руки, и ему слегка полегчало. Впервые за несколько месяцев ему удалось справиться с подобным приступом, не дать тошноте завладеть им.

— Мне нужно, чтобы вы или ваши люди сделали для меня две вещи, — сказал Тайлер.

Бригадир кивнул.

— Первое — передайте от меня сообщение женщине, которая только что сюда приехала — мисс Нелл Прист. Она работает в службе безопасности, и она — единственный человек, знающий о моем присутствии здесь. Прист ожидает, что я сообщу ей через вас, как идут дела. Второе — вы или ваши люди должны найти для меня место, где я мог бы спрятаться до отправления экспресса. Желательно, в одном из пассажирских вагонов, поскольку мы полагаем, что Альварес избрал своей целью именно их. — Для пущей убедительности Тайлер говорил уверенным тоном. — Вагоны-рестораны в хвосте поезда уже наверняка опечатаны. Если это так — их опечатывали охранники, и вы должны понять причины нашего беспокойства.

— Что за черт! — прорычал бригадир. — Вы пытаетесь убедить меня в том, что этот тип уже может быть на борту?

— Охранники последними проверяют вагоны, прежде чем их опечатать, — ответил Тайлер. И, чтобы добавить масла в огонь, спросил: — Как вам это нравится?

— Мы можем взломать любую печать в любой момент, — заявил бригадир. — Мы имеем полный доступ.

Впервые за несколько дней Тайлер улыбнулся.

— Вот теперь мы сдвинулись с мертвой точки, — сказал он.

Вытянувшись под днищем вагона в импровизированном гамаке из нейлоновых ремней, Альварес нервничал. В какой-то момент на фоне озабоченных голосов он услышал где-то неподалеку царапанье собачьих когтей. Ось покачнулась. Его охватила волна возбуждения. Экспресс тронулся с места.

Альварес принялся торопливо снимать штору-жалюзи, скрывавшую его от посторонних глаз. Свернув штору в трубочку, он положил ее вдоль гамака рядом с собой, готовый снова развернуть при следующей остановке, будь то депо Медоуз или станция Пенн. В качестве тренировки он проделывал эту операцию много раз, и теперь все прошло гладко.

Состав набирал скорость, и железнодорожное полотно мелькало всего в нескольких футах под Альваресом.

Если план сработает, он будет оставаться в своем укрытии до тех пор, пока экспресс не войдет в тоннель за станцией Пенн.

Экспресс двигался на север на небольшой скорости; портативная система глобальной навигации Альвареса — спутниковая электронная карта — показывала шестьдесят миль в час. Как он и предполагал, состав остановился в депо Медоуз, где к нему прицепили недостающие пассажирские вагоны. Соблюдая крайнюю осторожность, на время стоянки он снова натянул маскировочную штору, хотя, как оказалось, проверялись только прицепные вагоны. Вскоре после прибытия в Медоуз «F-A-S-Т Трэк» в полном составе отбыл на станцию Пенн.

— Что играет вам на руку, — сообщил Тайлеру Куперсмит, бригадир техников, стоя перед дверью служебного отсека переднего пассажирского вагона, — так это то, что дверь отпирается и запирается только снаружи, из бокового прохода, а это значит, что парни из охраны просто подергают за нее, чтобы проверить, закрыта она или нет. Они не станут открывать ее. Я сто раз видел, как они это делают.

Пассажирские вагоны французского производства обустраивались специальной кабиной с электронным оборудованием, смежной с туалетом для инвалидов. Сама кабина разделялась на две секции толстой пластиковой перегородкой от пола до потолка, защищающей стойку с чувствительными приборами. За перегородкой было достаточно места, чтобы спрятать стоящего человека.

Куперсмит продолжил:

— Эти придурки? Сомневаюсь, что они знают об этой кабинке.

— То есть, по сути дела, я буду заперт.

— Пока я или кто-нибудь из моих ребят вас не выпустит. Да. Но в этом-то все и дело, верно? Я хочу сказать, кому придет в голову сюда заглядывать?

— У меня клаустрофобия, — объяснил Тайлер и подумал, что вряд ли этот человек может представить себе, что такое боязнь закрытого пространства. — Так дело не пойдет.

— Тогда сами решайте, как поступить, — с раздражением в голосе заявил бригадир.

— Вы передали мое сообщение той женщине? — осведомился Тайлер.

— Да.

— Во время испытания вы или кто-нибудь из вашей команды будет на борту?

— Я и еще четверо парней. Двое впереди в машинном отделении и двое сзади, в пятом вагоне. На случай, если понадобимся.

— Во время движения можно пройти из локомотива в пассажирский вагон?

— Конечно. Без проблем.

Тайлер надеялся, что охрана не обратит особого внимания на пару техников на откидных сиденьях в машинном отделении. К тому же они искали латиноса Альвареса, а не замаскированного отставного полицейского, в то время как в пассажирском вагоне кто угодно — даже обслуживающий персонал — мог выглядеть более подозрительно. Тайлер сказал:

— Вы можете посадить меня вместе с техниками в локомотиве?

— Чем бы вы там ни страдали, вам будет гораздо удобнее здесь, в электронном отсеке. В машинном отделении тесно, шумно и жарко.

— И все же я предпочел бы машинное отделение, — сообщил Тайлер тоном, не допускающим возражений.

Бригадир окинул его недовольным взглядом.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Тайлера подмывало нагрубить ему, но он решил попридержать язык.

— Мне хотелось бы воздержаться от повторения избитых фраз о прорыве в мире технологий и вступления в новую эру, но факт остается фактом — несмотря на банальность этих клише, настоящий момент является поистине историческим. Все мы, стоящие здесь, на платформе номер семь станции Пенсильвания, сегодня совершим путешествие, ставшее возможным именно благодаря новой технологии, которая в течение ближайших десятилетий позволит произвести коренной переворот в системе железнодорожных сообщений как в Соединенных Штатах, так и за рубежом. С чувством глубокой гордости хочу сообщить вам, что компания «Нозерн Юнион» является владельцем патента на гиростабилизирующий механизм с глобальной системой навигации, на принципах действия которого основана система поезда нового поколения «F-A-S-Т Трэк», и что данная технология, позволяющая эксплуатацию высокоскоростных экспрессов на уже существующем, стандартном железнодорожном полотне, есть и останется исключительно американской. В то же время мне хотелось бы выразить глубокую благодарность нашим французским консультантам и производителям — компании «Витесс» — а также сотням японских конструкторов и инженеров, выносивших и воплотивших в жизнь нашу общую давнюю мечту о суперскоростных электрических поездах.

Голос Гоина эхом отражался от сырых холодных стен цементного бункера подземных переходов станции Пенн; его привело в ярость указание начальника станции, поступившее в последний момент и помешавшее ему произнести эту речь наверху, в главном зале вокзала, с прицелом на который она и была написана. Журналисты, мэр, сенатор со своими помощниками, государственный секретарь по транспортным средствам Нью-Йорка и целая армия инвесторов — все дрожали от холода, пытаясь изобразить неподдельный интерес к тому, что произносилось с трибуны. Гоин смирился с тем, что девизом дня стала краткость, и урезал свою речь почти на две трети.

Кит О’Мейли стоял чуть позади, слева от Гоина, и ощупывал глазами толпу.

Много лет назад, когда Гоин впервые столкнулся с тем, что президент национальной сети по распределению бакалейных товаров не может рассчитывать на государственные правоохранительные органы в смысле удовлетворения нужд частной коммерции, на сцене появился гораздо более эффективный О’Мейли. Резкие углы сглаживались. Закон не стоял на страже. За дело взялся О’Мейли. Время от времени кому-то приходилось угрожать, кого-то запугивали или шантажировали, чья-то личная жизнь выворачивалась наизнанку на страницах прессы, но поезда продолжали идти, а тридцать тысяч миль железнодорожного полотна функционировали в соответствии с требованиями акционеров, рядовых граждан и государственных деятелей. Не вдаваясь в подробности, Гоин интуитивно осознавал реальное положение дел. Ему нужно было управлять железной дорогой. А железные дороги обладали весьма своенравным характером с самого момента их изобретения. В этом смысле с тех пор мало что изменилось.

Для Гоина минуты на станции Пенн стали моментом осуществления великой мечты, даже несмотря на то, что речь ему приходилось произносить в уродливом подземном тоннеле. Его пробирала дрожь, причиной которой был вовсе не холод. Он воплотил свою мечту в жизнь, преодолев сотни препятствий, которые скептики изначально назвали непреодолимыми. Его переполняло возбуждение, и точно такое же возбуждение он видел на лицах многих из присутствующих здесь людей. Возрождение. Новая жизнь великого открытия. Еще не так давно, мальчишкой, он проводил счастливые часы наедине с игрушечной железной дорогой «Лайонел». А теперь, благодаря ему, умирающая индустрия пассажирских железнодорожных перевозок должна возродиться. Очень скоро путешествие из Сан-Франциско в Лос-Анджелес будет занимать менее двух часов; из Портленда в Сиэтл — всего сорок пять минут. Пять часов — из Чикаго в Нью-Йорк. Совместная маркетинговая программа с компаниями «Форд» и «Хонда» разместит пассажиров с билетами по электровагонам в пункте назначения всего за десять долларов в день. Постепенно — он осознавал, что подобные проекты не реализуются за одну ночь — железнодорожные путешествия вновь обретут популярность, загруженность автомагистралей снизится, а состояние воздушной среды в центральных городских районах в значительной степени улучшится. И все благодаря его чудо-поезду.

Этот день запомнится всем надолго — об этом позаботился его отдел по связям с общественностью. Гоин задействовал целую команду фотографов и видеооператоров, непрерывно снимающих все происходящее. «Дейтлайн» будут сопровождать их во время пробега, с возможной прямой трансляцией через порты данных, которыми оборудованы пассажирские вагоны. «CNN» ожидали их прибытия на станции Юнион. Все декорации готовы для начала первоклассной премьеры.

Гоин заметил, как внимание аудитории сместилось. Увидев несколько затылков, он понял, что теряет слушателей. На какое-то мгновение он напрягся при мысли о том, что его речь подготовлена плохо, но, повернувшись в ту же сторону, что и остальные, и отыскав глазами предмет всеобщего внимания, он в который раз почувствовал прилив отцовской гордости, смешанной с отцовским же раздражением. На Гретхен было черное кашемировое пальто — никаких сомнительных мехов, вызывающих ярое возмущение у защитников животных, — черные туфли от Феррагамо и черное вечернее платье, облегающее тело, словно тонкий чулок, под распахнутыми полами пальто. Жемчужное ожерелье. Пара бриллиантовых серег от Тиффани, достойных принцессы, по два карата каждый камень — он отлично помнил эти серьги, за которые выложил двадцать две тысячи долларов в ее двадцать первый день рождения. Высоко уложенные волосы и только легкий намек на тени, карандаш для глаз и помаду — она выглядела и держалась как особа королевских кровей.

Всего несколько дней назад она бросила ему в лицо кучу обвинений, которые он отверг все до единого. Впервые за много лет они серьезно поссорились, полностью потеряв контроль над собой. Все закончилось тем, что Гоин категорически запретил дочери появляться на вокзале Пенн. И вот она здесь — полнейшее неповиновение! Противореча самому себе, он приветствовал дочь легким движением. Что бы ни случилось дальше, он не позволит ей участвовать в этом пробеге! Гоин только слегка запнулся, увидев, что дочь сопровождает высокая длинноногая женщина из его службы безопасности, Нелл Прист, одетая в черный шерстяной брючный костюм в японском стиле с широким поясом и глубоким вырезом со строгими отворотами. На ней было серое пальто с эполетами, тесьма развивалась на ходу, облегая бедра. Черные туфли со шнуровкой несколько противоречили остальному наряду, но не слишком портили картину. Ее одежда, и особенно эти туфли, дали понять Гоину, что она на работе: готова отреагировать на любое подозрительное движение с быстротой развернувшейся пружины. Он заставил себя вернуться к своей речи, невольно подумав о связи этой женщины с проходимцем по имени Питер Тайлер, который, по словам Кита, был человеком, способным вставить им палки в колеса. Как все чертовски сложно. Он прогнал эти мысли и продолжил свою речь, подходя к ее триумфальному завершению.

Несмотря ни на какие сложности, этот день будет вписан золотыми буквами в историю его жизни.

Из своего укрытия под днищем вагона-ресторана Альварес мог слышать обрывки речи Гоина, доносящиеся с платформы, в то время как мысли его были заняты предстоящим пятиминутным пробегом в полной темноте тоннеля, пока «F-A-S-Т Трэк» будет пересекать реку Гудзон и заодно границу Нью-Джерси. В течение этих пяти минут, всего в нескольких футах над насыпью из битого щебня, который, упади Альварес, превратит его в груду перемолотого мяса, ему придется выкарабкаться из своего гнезда и пробраться в один из четырех задних пассажирских вагонов, заполненных манекенами. Он должен закончить это отчаянное предприятие до того, как поезд выйдет из тоннеля, чтобы воспользоваться преимуществом, которое предоставляла темнота. Между станцией и тоннелем ему предстоит проползти через весь вагон под поездом — и все из-за того, что, согласно правилам, прямо за вторым вагоном-рестораном, под которым он прятался, должны находиться два техника.

Он тщательно все продумал.

Когда Гоин представил слушателям Гретхен, Альварес уловил ее имя и невольно задумался, будет ли она в этом поезде, — женщина, которую он знал по номеру в отеле «Плаза». В этот момент он на мгновение потерял равновесие, завалился на правый бок и уронил фонарь туристической модели, который прикрепил на лбу, готовясь к предстоящей гонке в тоннеле. Фонарик произвел слишком много шума для такого небольшого и легкого предмета, прокатившись сначала по маскировочной шторе рядом с Альваресом, который потянулся за ним, но промахнулся, а потом соскользнув и ударившись о бетонное полотно, незамеченный, но безнадежно утраченный.

Альварес слушал, затаив дыхание и прижав к уху динамик рации «Юниден».

— Томми? — услышал он. — Это Кинан.

Голос радиодиспетчера службы безопасности «Нозерн Юнион» ответил:

— Слушаю.

— Я тут только что слышал какой-то шум. Второй вагон-ресторан. Похоже, внизу. Я ясно слышал. Мне проверить, или ты вышлешь техников?

Теперь Альварес слышал голос того же охранника и с платформы — видимо, тот подошел ближе к вагону.

— Оставайся на платформе, Кин. Я передам техникам, чтобы они проверили. — Диспетчер уточнил номер вагона.

Техники! Альварес напрягся, проклиная самого себя. Вполне возможно, даже вероятно, что техники полезут под вагон, чтобы осмотреть днище, и хотя мастерски выкрашенная штора могла обмануть охранников с зеркалом, не было ни малейшего шанса, что трюк выдержит более тщательную проверку. Придется либо отказаться от своего плана, либо действовать прямо сейчас, и у него есть всего несколько минут на принятие решения. В любом случае, нужно выбираться из-под поезда. И в темпе.

Явное недовольство и даже некоторое отвращение проступило на лице Куперсмита, составлявшего Тайлеру компанию в тесном душном отсеке машинного отделения локомотива, когда диспетчер передал ему, что его людям необходимо выяснить источник подозрительного шума, услышанного одним из охранников.

Речь Уильяма Гоина близилась к завершению. Тайлер прервал Куперсмита, отдававшего приказание одному из двух техников, которые также находились в машинном отделении, и спросил, не может ли он пойти с ним.

Его просьба только усилила раздражение Куперсмита, так как теперь он вынужден был и сам отправиться на платформу. В результате все трое выбрались из локомотива через дверь, выходящую на противоположную от платформы сторону, и проследовали по мрачному коридору, образованному суперэкспрессом и стоявшим рядом пассажирским поездом.

— Скорее всего, обычная конденсация, — предположил Куперсмит.

— Кусок льда. Сто процентов, — согласился второй техник, которого звали де Вульф. Он говорил с французским акцентом и шел медленнее всех.

— Конденсат, — объяснил Тайлеру Куперсмит, — который образуется под вагонами-ресторанами, по пути замерзает и превращается в лед, а затем оттаивает в тоннелях и отпадает. Французы предупреждали нас об этом с самого начала.

— Даже в августе, — подтвердил де Вульф. — Помню, поначалу мне даже не верилось.

— Сложнее всего поверить в то, — пробурчал Куперсмит, — что они дергают нас из-за какой-то чепухи.

С другой стороны поезда послышались бурные аплодисменты. Джаз-трио грянуло «Я всю жизнь проработал на железной дороге».

Трое мужчин остановились напротив второго вагона-ресторана. Куперсмит указал на небольшие металлические пластины на стене вагона, на которых были выгравированы инструкции на английском и французском языках: по сцеплению, стоп-кранам и аварийному управлению.

— Единственная проблема с этим поездом состоит в том, — сказал Куперсмит, — что вся документация на него написана на двух языках.

— Совершенно верно, — поддел его де Вульф. — Надо было писать инструкции только на французском.

Тайлер все еще опасался, что кто-нибудь из охранников может заметить и опознать его. Он ожидал неприятностей со всех сторон. В куче хлама и мусора он заметил крысу размером с енота, которая выскочила из-под вагона экспресса и метнулась в сторону пассажирского поезда. За спиной он увидел цепочку следов, оставленных ими же самими, — четкие отпечатки ботинок в пыли. Следы вели от локомотива к тому месту, где они стояли.

Куперсмит вставил ключ странной формы в замочную скважину на раме в нижней части вагона, и перед ними открылась герметичная дверь.

— Фредо, — сказал он французу, — поищи кусок льда или небольшую лужицу.

— А как насчет нашего нового друга? — предложил де Вульф, полагая, что Тайлер был его новым коллегой, как его и представил Куперсмит.

— На этот раз пойдешь ты, — сообщил в ответ Куперсмит.

— Представьте себе, нас зимой отправляют на поиски льда, — пожаловался де Вульф.

— Думаю, стоит рассказать об этом диспетчеру. Да, мы именно этим и занимаемся.

— Любишь кататься — люби и катайся, — ухмыльнулся де Вульф. Он встал на колени и прополз под вагон.

Тайлер услышал, как двери вагонов со стороны платформы со свистом всасывали воздух, — поезд открыли для всех желающих осмотреть его. Далеко не все приглашенные должны были участвовать в исторической поездке в Вашингтон. Подобно отплывающему круизному судну, экспресс принимал гостей для короткого визита — в данном случае приема с шампанским перед самым отбытием. Все вагоны были открыты для осмотра, включая вагон-ресторан, под которым в данный момент работала команда техников Тайлера. Подняв голову в сторону окон пассажирского вагона, Тайлер увидел застывшие лица многочисленных манекенов, не слишком естественно смотревшихся на пассажирских местах.

Через открытую боковую дверь, в промежутке между двумя вагонами, он видел множество мужских и женских ног, принадлежавших поднимающимся на борт гостям. Краем глаза он уловил профиль Нелл Прист, в длинном черном брючном костюме и сером пальто, и его пульс участился. Он не хотел, чтобы она оставалась на этом поезде.

— Что за черт? — услышал он голос де Вульфа из-под вагона. Француз выбрался наружу, держа в руке туристический фонарь. Он был абсолютно чистым — ни пыли, ни грязи.

— Похож на ваши? — спросил Тайлер бригадира.

Куперсмит покачал головой; его воинственное настроение внезапно улетучилось.

— Мы пользуемся другими, они пристегиваются к карману. У всех одинаковые.

Тайлер взял у де Вульфа фонарь, быстро расстегнул комбинезон и вытащил оружие — полуавтоматическую девятимиллиметровую «Беретту».

Ни на минуту не забывая о том, что поезд переполнен людьми, Тайлер снял оружие с предохранителя. Он присел на корточки, подался вперед, направил пистолет и фонарь в темноту, царившую под вагоном, и произнес, понизив голос:

— Кто бы вы ни были — я федеральный агент, я вооружен и сейчас пролезу под вагон. Если вы немедленно не покажетесь, я буду стрелять без предупреждения. Поэтому советую немедленно выйти.

Его бросило в жар, как будто он снова только что выбил ту дверь и увидел, как Честер Вашингтон колотит плачущего ребенка головой о стену. Отвращение. Ярость. Они снова вернулись. Тогда Тайлер тоже успел выкрикнуть предупреждение, и мгновением позже рука, самым неестественным образом протянувшаяся через всю комнату, выбила у него пистолет.

Де Вульф изумленно проговорил:

— Федеральный агент?

Тайлер почувствовал, как пот стекает по его грудной клетке. Его горло сжалось от страха перед неизвестностью. Альварес нужен ему живым.

— Похоже, никого нет, — предположил де Вульф.

— Сообщите службе безопасности. Вы двое смотрите в оба и прикрывайте этот проход, — Тайлер указал на промежуток между двумя вагонами.

Куперсмит вытащил рацию, доложил диспетчеру о найденном фонаре и сообщил, что отправил «одного из своих людей» под вагон проверить, что там происходит.

Тайлер был благодарен Куперсмиту за сохранение его инкогнито. Он пригнулся и, с пистолетом в правой руке и фонарем в левой, проскользнул под вагон.

Яркий луч фонаря прорезал темноту под днищем вагона-ресторана. Тайлер водил дулом пистолета вслед за лучом, готовый в любой момент переместить указательный палец на спусковой крючок. Он знал то, чего не знал ни один из присутствующих: этот фонарь уронил Альварес. Он был абсолютно уверен в этом.

За его спиной де Вульф заглянул под поезд:

— Если там кто-то и был, его давно уже нет. Я прав?

Тайлер приказал французу продвинуться дальше вдоль вагона — казалось, де Вульф играл по своим собственным правилам. Тайлер направил луч света на колесные оси.

— Фредо! — позвал он, останавливая француза. — Вы нужны мне здесь, внизу.

— Я?!

— Я понятия не имею, что тут к чему, — сказал Тайлер. — Забирайтесь сюда и помогите мне, ладно?

Де Вульф неохотно полез под поезд. Отобрав у Тайлера фонарик, он водил лучом по днищу:

— Это часть вспомогательной системы тормоза. Это фекальный бак… резервуар с питьевой водой… всякие детали… Погодите-ка! — Луч фонаря метнулся обратно, а де Вульф дернулся назад, в противоположном направлении от места падения фонаря. Он ударился затылком об ось и уронил свой фонарик.

Тайлер поднял его и тут же увидел фальшивое дно вагона из натянутой шторы-жалюзи.

— Я вооружен, — резко повторил он.

Джазовый оркестр на седьмой платформе грянул «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Послышались хлопки открываемых бутылок с шампанским, и от неожиданности Тайлер чуть было не нажал на курок. Было нечто ирреальное в сочетании приема с икрой и шампанским наверху и грязи и пыли здесь, внизу.

Тайлер молча передал фонарь де Вульфу и прополз вперед. Он ухватился за маскировочную штору и одним резким движением сорвал ее. Она развернулась, как знамя, и опала на бетонный пол. Над нею оказалась нейлоновая сеть, развешенная в виде гамака.

— Пусто, — сказал де Вульф. — Сбежал.

— Я бы не был так в этом уверен, — ответил Тайлер, водя вокруг фонарем.

— Что там у вас происходит? — поинтересовался Куперсмит.

Тайлер ответил из-под вагона:

— Служба безопасности может перекрыть тоннель?

— Со всеми приходящими и уходящими поездами? Ни малейшей возможности.

— Кроме того, его здесь нет уже давно, — рассуждал де Вульф, рассматривая брошенное укрытие. — Умный сукин сын.

Тайлер услышал, как Куперсмит говорит по рации, и повернулся к де Вульфу:

— Нужно начинать прямо сейчас. Мы с вашим шефом начнем с хвоста поезда и будем продвигаться к голове. А вы, — приказал он французу, — передадите сообщение одному человеку.

К тому времени, когда Прист разыскали и препроводили к пустой части экспресса, Тайлер с де Вульфом успели осмотреть днища четырех задних вагонов, пока Куперсмит и его помощники проверяли передние. В это же время охранники из службы безопасности работали внутри вагонов, наугад проверяя пропуска некоторых гостей, а остальные обыскивали тоннель и многочисленные смежные пути. Операцию попытались произвести с минимально возможным шумом, и в конечном итоге было решено, что Альварес покинул место действия, и всякая угроза, которую он мог представлять, отпала с его уходом.

Тайлер не был в этом уверен. Они с Куперсмитом уже обсудили количество времени, которое понадобилось бы на полноценный осмотр рабочих систем поезда. Он знал, что О’Мейли будет не слишком рад его присутствию на станции, и старался держать голову пониже и не выделяться из толпы.

Окончательно перепачкав комбинезон, Тайлер выполз из-под последнего вагона и наткнулся на Прист.

— У нас тут кое-какие проблемы, — сообщил он.

— Я уже слышала. О’Мейли приказал проверить по списку всех приглашенных.

— Он прятался под вагоном-рестораном. Хотел бы я знать, сколько времени он там просидел. Вероятно, ему удалось обойти охранников в Раритане.

— Не может быть, — пробормотала Прист. — Я лично наблюдала за тем, как проверяли поезд.

— Альварес ловко замаскировал свое укрытие. Нужно было уткнуться в него носом, чтобы что-нибудь заметить.

— Он ушел?

— Все может быть, — с сомнением ответил Тайлер. — Может, теперь он прячется внутри. Веселится наверху вместе с остальными.

Прист подняла голову к окнам, заполненным манекенами и посетителями.

— Каждому гостю выдали специальную эмблему, — она указала на фиолетовый значок, приколотый у нее на груди. — Даже Гоину. О’Мейли отдал приказание в последний момент. Независимо от того, что Альварес о нас знает, он не мог знать об этих эмблемах.

— Гостей очень много. Кроме того, в данный момент он может прятаться где-нибудь в вагоне.

Она еще раз посмотрела вверх. Покачала головой.

— Нет. Он ушел, — сказала Прист, вглядываясь в темноту тоннеля. — Понял, что его замысел раскрыли, и ушел. — Это звучало почти убедительно.

— Мне нужна такая эмблема, — заявил Тайлер.

Нелл покачала головой.

— Я не знаю, где ее взять. Их выдавали всем присутствующим лично в руки, по списку. О’Мейли решил, что это хороший способ контроля.

— Тогда дай мне твою, — настаивал Тайлер. — Ты можешь сказать, что не заметила, как потеряла ее. Пока они будут искать ее, я выиграю время.

Нелл отстегнула эмблему и вручила ее Тайлеру. На ее лице было написано беспокойство. Он успокаивающим тоном сказал:

— Мы уже справились там, внизу, но давай проверим еще раз. Ты начинай с первого вагона. А я начну с хвоста и буду продвигаться вперед.

— Наши люди уже обыскивают поезд и проверяют личность каждого из присутствующих по списку. А для тебя это не слишком удобно. Большинство из них уже знают тебя в лицо, — предупредила Прист. — О’Мейли вышвырнет тебя со станции.

— С правовой точки зрения он не сможет этого сделать. Агент НУТБ имеет полное право здесь находиться. Все, что в его силах, — это задержать меня разговорами или начать за мной следить. Но в этой толпе? — Тайлер пожал плечами. — Это же настоящий зоопарк. Со мной все будет в порядке. Что там с расписанием?

— Поезд отбывает через десять минут.

— Его задержат из-за этого происшествия?

Прист покачала головой.

— О’Мейли, скорее всего, попытается это сделать, но Гоин не разрешит. Поезда должны отправляться строго по расписанию. Это один из основных принципов компании.

Тайлер посмотрел в темные глаза Прист и почувствовал, что к горлу подступает ком. Он ни за что не поверил бы в то, что способен на чувства, которые она в нем вызывала.

— Мне очень хочется поцеловать тебя сейчас, — сказал он. — Но я не могу.

— Разумеется, не можешь. — Нелл поняла все по его лицу.

— Когда будешь охранять Гретхен Гоин, не забудь прикрывать и свои тылы, — посоветовал Тайлер. — Весьма симпатичные, к слову будет сказано.

— Некоторые мысли иногда лучше держать при себе, — фыркнула Нелл уже на ходу, направляясь в сторону экспресса.

Диспетчер системы оповещения объявила:

— Всех гостей, желающих остаться в Нью-Йорке, убедительно просят покинуть вагоны и проследовать на платформу номер семь.

Только в этот момент Тайлер сообразил, что в действительности все присутствующие на приеме приглашались принять участие в испытательном пробеге, но не все из них желают его принять. Толпа рассеивалась по мере того, как пассажиры рассаживались по назначенным вагонам. Первым за локомотивом шел вагон для высокопоставленных гостей, вслед за ним — еще один пассажирский вагон для телевидения и прессы; потом два вагона-ресторана с работающими барами, а замыкали состав четыре пассажирских вагона, заполненные тестовыми манекенами — требование НУТБ. В первом из этих четырех вагонов располагались места, предназначенные для двух техников Куперсмита.

С фиолетовой эмблемой, приколотой к комбинезону, Тайлер медленно продвигался к голове поезда, низко опустив голову и пробираясь сквозь ряды манекенов и приглашенных. Он исследовал обувь гостей, полагая, что именно эта часть одежды может выдать Альвареса: он высматривал потертые или пыльные туфли или ботинки. Украдкой он разглядывал лица людей, предварительно удостоверившись, что те не смотрят в его сторону, так как понимал, что некоторые из них могут оказаться работниками службы безопасности «Нозерн Юнион» в штатском.

Неожиданно несколько человек склонились к окнам по правому борту, приподнявшись на цыпочки и вытягивая шеи, чтобы увидеть происходящее снаружи. Тайлер тоже выглянул в окно: Уильям Гоин держал дочь за плечи, склонив к ней пылающее от гнева лицо. Она пыталась высвободиться с явным намерением пройти мимо него в вагон, но Гоин загораживал собой вход. Это была не заурядная мелкая стычка, а настоящее решающее сражение, и было видно, что ни отец, ни дочь не собираются сдаваться. Звукоизоляция вагонов была слишком хорошей, чтобы Тайлер мог слышать содержание разговора, но для того, чтобы понять, что разговор был не из приятных, особого воображения не требовалось. Опять же не возникало сомнений в том, что Гретхен хотела пройти в вагон, а Гоин был настроен категорически против. Тайлер заметил, как Гоин подал кому-то сигнал, и мгновением позже подошла группа охранников, среди которых была и Нелл. Гретхен кричала на отца, и на этот раз ее голос доносился в вагон через открытую дверь:

— Если все так замечательно и безопасно, если ты ни в чем не виновен, тогда какого же черта ты не разрешаешь мне поехать с тобой?

Гоин отступил на шаг назад — оскорбленный и несколько смущенный. Он махнул Нелл и остальным охранникам, и те буквально поволокли отбивавшуюся и вопящую Гретхен прочь от поезда и подальше от платформы. Тайлер увидел, что Нелл ушла вместе с ними, и ощутил огромное облегчение. Наверное, такое же точно облегчение чувствовал Гоин, убедившись в том, что его дочери не будет в поезде.

Тайлер потерял след О’Мейли, возглавлявшего свое воинство в поисках потенциальной опасности, вызванной разоблачением укрытия Альвареса. Теперь у Тайлера не оставалось никаких сомнений по поводу того, что Альварес намеревался вызвать крушение экспресса. Он подобрался гораздо ближе, чем кто-либо мог предположить. Тот факт, что до сих пор его отказывались принимать всерьез, теперь мог привести к более чем серьезным последствиям.

Некоторые из гостей покидали задние вагоны, решив остаться. Тайлера несколько раздражало присутствие манекенов.

Толпа гостей медленно продвигалась вперед, большей частью оседая в вагонах с напитками и закусками. Тайлер остался на месте, предположив, что если Альварес действительно находится в поезде, он тоже останется в одном из задних вагонов и попытается спрятаться. Он проверил все туалеты, но в них никого не было. Тайлер разочарованно вздохнул. Альварес явно не собирался облегчать ему жизнь.

Несмотря на все заверения Куперсмита в том, что технические отсеки невозможно открыть, Тайлер теперь хотел проверить и их.

По его мнению, единственным объяснением тому, что Альвареса до сих пор не нашли, мог быть тот факт, что он уже успел справиться со своей задачей. Несмотря на все меры, предпринятые службой безопасности, несмотря на задействованных собак, способных унюхать любую взрывчатку, и даже несмотря на то, что О’Мейли неожиданно перебросил поезд в Раритан, Тайлер допускал эту возможность. Будучи в абсолютном меньшинстве — даже Нелл, похоже, не допускала мысли о том, что служба безопасности могла оплошать, — он решил, что должен узнать как можно больше о принципах устройства экспресса и сделать это как можно быстрее.

Стоя в группе гостей в тамбуре между вагонами, Тайлер обернулся и увидел несколько человек в темной униформе — вероятно, персонал службы безопасности, — методически проверяющих смежный вагон. Невзирая на эмблему и комбинезон техника, они потребуют, чтобы он назвал свою фамилию, дабы сверить ее со списком приглашенных. То есть, он попался. Тайлер подумал, что мог бы выиграть время, предъявив удостоверение федерального агента, но, скорее всего, его все равно отведут к О’Мейли. Тайлер понял, что его загнали в угол, и в который раз сравнил свое положение с тем, в котором находился Альварес.

Он попытался пробраться в следующий вагон, но людей было слишком много. Когда Тайлер обернулся во второй раз, он увидел, что дверь технического отсека открыта, а человек в темном костюме держит в руках один из манекенов. Охранник повернулся, как будто в танце, и усадил манекен на ближайшее сиденье.

На этот раз Тайлеру удалось обойти нескольких приглашенных и пробиться в переполненный вагон-ресторан. В следующем тамбуре дверь на платформу была открыта, и лестницу пока не поднимали, чтобы техническому персоналу и охранникам было удобнее проходить из вагона в вагон. Тайлер шагнул вниз.

— Ваше имя, пожалуйста, — услышал он голос охранника у себя за спиной. Тайлер посмотрел в сторону локомотива и увидел Куперсмита в окружении нескольких подчиненных. Он надеялся, что Куперсмит сможет спасти ситуацию.

— Шеф! — позвал Тайлер. Но бригадир техников его не услышал.

— Ваше имя, пожалуйста, — повторил охранник, подходя ближе. Тайлер не хотел оборачиваться к нему лицом, боясь, что его опознают. Имитируя французский акцент, он выдавил:

— Де Вульф. Ф. де Вульф. Технический персонал, начальник — Куперсмит.

Его акцент был ужасен. Он не мог заставить себя пошевелиться или даже вздохнуть.

— Есть такой, — сообщил охранник.

Вероятнее всего, обман скоро будет раскрыт. Теперь Тайлер должен действовать на шаг впереди людей О’Мейли. Он направился вдоль состава в сторону Куперсмита, размахивая руками, чтобы привлечь его внимание.

Отправление задержали на семь минут, чтобы произвести дополнительную проверку. Гостям сообщили, что из-за пробок на дорогах некоторые приглашенные не смогли прибыть вовремя, и их ожидают. О’Мейли, вне всякого сомнения, был деятельным человеком и собирался быстро справиться с осмотром экспресса.

Тайлер добрался до локомотива.

— Ничего?

— Ничего, — подтвердил Куперсмит. — Мои парни проверили все, что можно: тормозную систему, навигационные компьютеры, поток данных и коммуникации. Все в целости. Ничего не сломано.

— Пока что, — сказал Тайлер.

— Единственный инцидент, о котором нам доложили, — один из этих придурков-охранников подрался с манекеном, выпавшим из технического отсека в седьмом вагоне.

Де Вульф засмеялся. Его присутствие снова напомнило Тайлеру о только что произошедшей проверке.

Куперсмит выдал ему ярко-оранжевые пластмассовые затычки для ушей, и они вошли в машинное отделение, где де Вульф уже успел устроиться на одном из сидений. Тайлер удержал Куперсмита в дверях, чтобы машинист локомотива не мог их услышать.

— Только что во время проверки я назвался именем де Вульфа.

— И что?

— Они продвигаются к голове поезда. Сверяют имена всех присутствующих со списком.

— Все в порядке, — успокоил его Куперсмит. — Я сяду возле двери. Сам поговорю с ними и все улажу.

— И то, что в вашей команде на одного человека больше, чем в списке? Это вызовет подозрения, независимо от того, кто будет с ними общаться.

Куперсмит кивнул, соглашаясь, что в этом есть логика.

— Ладно. Придется Фредо провести минуту-другую в генераторном шкафу. Ничего с ним не случится. Можете мне поверить, даже охранники не настолько тупые парни, чтобы соваться в шкаф генератора.

— Я очень благодарен вам, — сказал Тайлер, чувствуя, что у него гора с плеч свалилась.

— Охранники, которые не справляются со своей работой, — звучит вполне правдоподобно. И федеральные агенты, которые пытаются прищемить службу безопасности, — тоже звучит вполне правдоподобно. Поверьте мне, если бы вы хоть на одну шестнадцатую были латиносом, я бы вас сдал. Но так уж получилось, что я вам верю. И я не хочу, чтобы в моем поезде гадил какой-то придурок.

Они шагнули в душную жаркую кабину. Куперсмит сообщил де Вульфу, что ему придется на пару минут спрятаться в генераторном шкафу, и чем меньше вопросов он будет при этом задавать, тем лучше. Де Вульф уже достаточно знал о Тайлере, чтобы возражать. Он безропотно подчинился.

Пять минут спустя тот же самый охранник заглянул в машинное отделение, и Тайлер сошел за де Вульфа еще раз. Охранник ушел, и де Вульф занял свое место на откидном сиденье рядом с Тайлером и Куперсмитом. Он был абсолютно мокрый от пота.

Огромный локомотив содрогнулся, взревел и неожиданно плавно тронулся с места. Теперь, во время движения, проверять пассажиров больше не будут, хотя охрана, несомненно, будет начеку, высматривая Альвареса. Если Тайлеру удастся пробраться в пассажирский отсек, он сможет продолжить поиски Альвареса либо возможных повреждений.

— Первый раз в машинном отделении? — спросил Тайлера де Вульф, пытаясь перекричать шум двигателя. Вопрос прервал мысли Тайлера — этот манекен в техническом отсеке не давал ему покоя.

— Первый раз внутри локомотива, — ответил Тайлер.

— Правда? Тогда добро пожаловать — смертельный номер.

Тайлер поморщился, надеясь не последовать приглашению француза в буквальном смысле.

В полной уверенности, что Альварес находится на борту, Тайлер прокручивал в памяти все события, произошедшие перед отправлением. В конце концов он понял то, что все упустили из виду.

— Мне нужно вернуться туда, — прокричал он Куперсмиту. — Он в поезде. И думаю, я знаю, где он прячется.

Оба — и Куперсмит, и де Вульф — повернулись в его сторону.

Бригадир посмотрел на часы и прокричал в ответ:

— Мы пойдем вместе. Мне нужно пять минут на проверку всех систем. А потом пойдем!

— Чем скорее, тем лучше! — проорал ему Тайлер.

Через несколько минут Куперсмит вручил Тайлеру набор ключей, принадлежавший де Вульфу, и провел его по всей длине локомотива, мимо преобразователей, системы охлаждения топлива и панелей электрического управления. Все это еще раз напомнило ему обстановку космического корабля. Они открыли заднюю дверь и вошли в тамбур первого пассажирского вагона.

Мужчина и женщина — оба с дымящимися сигаретами в руках — прислонились к багажному отсеку невероятных размеров, прямо перед дверью в передний вагон. Куперсмит прокричал им:

— Незапланированная техническая проверка. Не беспокойтесь, все в порядке.

Широко улыбаясь, женщина выпустила изо рта струйку дыма. Тайлер почувствовал запах марихуаны. Мужчина выдавил перекошенную улыбку.

Куперсмит, ничего не заметив, прокричал:

— Скоро мы разгонимся до максимальной скорости. Желаю приятно провести время!

— Непременно! — смеясь, женщина закашлялась.

Куперсмит нажал на красную пластмассовую планку с надписью «OUVERT/ОТКРЫТЬ».

У Тайлера по спине побежали мурашки. Их униформа наверняка привлечет всеобщее внимание. Кто-нибудь из людей О’Мейли может его заметить.

По системе громкой связи передавали «Времена года» Вивальди. Аранжировка была настолько вульгарной, что ее сложно было воспринимать с должным уважением. В вагоне для высокопоставленных гостей было не слишком людно. Большинство присутствующих разбились на группы и мирно беседовали с бокалами в руках.

Куперсмит, чем-то смахивающий на здоровенный военный крейсер, прокладывал путь. Тайлер следовал за ним, опустив голову.

Следующий вагон был заполнен журналистами. Здесь было шумно от оживленных разговоров. Несколько человек склонились над ноутбуками, вероятно, проверяя Интернет-соединения. Публика была более разношерстной, чем в предыдущем вагоне.

Нетерпение Тайлера нарастало. Теперь он был твердо уверен не только в том, что Альварес находится на борту поезда, но и в том, что до крушения осталось совсем немного. Какой смысл пускать под откос суперэкспресс до того, как он наберет полную скорость? С другой стороны, ожидание увеличивало риск для Альвареса. Чем больше времени пройдет, тем больше вероятность того, что его схватят или его диверсия будет разоблачена.

— Как скоро мы доберемся до моста через реку Делавэр? — спросил Тайлер. Все предыдущие аварии происходили на удаленных от цивилизации участках дороги либо на широких изгибах и стрелках. А в северо-восточном коридоре было немного подобных вариантов. Таким образом, Тайлер подумал, что Альварес решит воспользоваться моментом, когда поезд будет пересекать мост — наиболее подходящий участок на пути следования экспресса.

— Через двадцать пять-тридцать минут, — ответил Куперсмит.

— К северу от Балтимора тоже есть какая-то река?

— Саскуихана?

— Сколько до нее?

— Еще пятнадцать минут. То есть — сорок пять-пятьдесят отсюда.

За этот короткий промежуток времени Тайлеру нужно было найти Альвареса, раскрыть его план и предотвратить крушение поезда. Он снова почувствовал тяжесть в желудке.

— Этот поезд идет слишком быстро, — сказал он.

— Это вам не какой-нибудь товарняк, — с гордостью заявил Куперсмит.

Они добрались до первого вагона-ресторана. Он был переполнен. Пробиться сквозь толпу было почти невозможно.

Тайлер остановил Куперсмита и притянул его ближе к себе.

— В каком вагоне нашли этот манекен?

— В седьмом.

Тайлер заколебался, не поделиться ли с Куперсмитом своими догадками, но решил пока повременить.

— Нам нужно проверить технический отсек в седьмом вагоне. Как можно скорее.

— Зачем?

— Как вы думаете, мог один из ваших подчиненных подшутить над охранниками таким образом?

— Если да, то я об этом не осведомлен, — ответил Куперсмит.

Расталкивая распивающую шампанское компанию, уже на подходе к выходу из вагона, Тайлер сказал:

— Но стали бы они рисковать ради такой дешевой шутки в такой момент? Такой ответственный? Манекен. В техническом отсеке. И все такое.

Куперсмит пожал плечами.

— Разве что кто-нибудь из них захотел потерять работу. Если я выясню, что это сделал кто-то из моих людей, ему придется покупать билет домой из Вашингтона.

Тайлер все же не выдержал:

— Думаю, я знаю, кто это сделал. — Куперсмит остановился. Тайлер добавил:

— И думаю, что знаю, зачем он это сделал.

Он обернулся и через тамбур, соединяющий вагоны, увидел вдалеке О’Мейли, совещавшегося о чем-то с парой своих людей.

— Нам нужно поторопиться, — сказал Тайлер.

— Вы говорите, все это только для показухи? — изумленно переспросил Тайлер. Они наконец-то выбрались из второго вагона-ресторана и вошли в первый из четырех вагонов, заполненных манекенами. Два техника из команды Куперсмита расположились в переднем ряду сидений. В первый раз Тайлеру и Куперсмиту не приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

— Эти манекены? Да? Наш отдел по безопасности движения взял их напрокат в Детройте. Вы же знаете, НУТБ требует не более полудюжины в каждом вагоне во время испытательного пробега. Кому-то из рекламщиков пришла в голову гениальная идея заполнить все четыре вагона этими штуковинами. Насколько я понимаю, для пущей важности. По-моему, сложно было придумать что-то глупее. Для меня-то это уже далеко не первый испытательный пробег.

— А эта новая технология «F-A-S-Т Трэк»? Что в ней особенного? Я кое-что слышал, но хотелось бы получить информацию из более компетентного источника, — заявил Тайлер. Он указал на дальний конец вагона и попытался обогнать Куперсмита. — Седьмой — следующий?

Куперсмит кивнул, чувствуя возрастающее нетерпение Тайлера. Он пропустил Тайлера вперед и начал рассказывать ему в затылок:

— Основная проблема заключалась в том, что у нас нет специальных рельсовых путей для высокоскоростных поездов, как, например, в Европе. Специальное полотно должно располагаться под наклоном даже на самых небольших изгибах. А многие из таких изгибов должны не только идти под наклоном, но и прокладываться с большим радиусом, иначе инерция в буквальном смысле сбросит поезд с рельсов. Мы не можем переоборудовать уже существующие ветки. Просто не хватает места. Именно из-за этого реализация проекта затянулась почти на двадцать лет.

— А эта новая технология?

— Гоин разработал систему, смысл которой заключается в том, что поезд сам наклоняется при прохождении поворота и, таким образом, удерживается на обычных рельсах. Подобные технологии уже используются в Японии и Франции, но Гоин их усовершенствовал. В Америке что-то похожее использовалось в шестидесятых годах между Бостоном и Нью-Йорком. Теперь все управляется с помощью спутниковой навигации. Нам еще далеко до европейских или японских скоростей, даже несмотря на наши стабилизаторы — как мы их называем — но нам удалось увеличить стандартный предел более чем вдвое.

— А эти стабилизаторы, — через плечо поинтересовался Тайлер, уже подходя к концу вагона. — Они тоже управляются глобальной системой навигации?

— Синхронизированы с ней. Машинное отделение, все пассажирские вагоны — все синхронизировано между собой. Высочайшая точность. Компьютеры улавливают точнейшее местоположение каждого вагона несколько раз в секунду и посылают сигнал на стабилизаторы, которые затем компенсируют реальное время и физически наклоняют вагон. Смещение центра тяжести прижимает вагон к земле, вместо того, чтобы выбрасывать его наружу, и вагон остается на рельсах.

Они прошли в седьмой вагон — сердце Тайлера учащенно стучало от переполнившего его адреналина.

Куперсмит завелся и теперь не мог остановиться.

— Десять лет назад технология ГСН еще не была достаточно точной, и ее использование в коммерческих целях не разрешалось. Контроль осуществлялся военными ведомствами. Даже сейчас большинство ГСН-устройств, производящихся для коммерческих целей, рассчитаны на меньшую точность, несмотря на существование технологий, позволяющих сделать их почти совершенными.

С Тайлера было достаточно. Теперь он, похоже, понимал, на что рассчитывает Альварес. «Учитель естествознания», — напомнил он себе.

— На месте, — сказал Тайлер, останавливаясь перед дверью технического отсека седьмого вагона. Он попытался найти ключ. Но Куперсмит опередил его, открыв дверь.

Как Тайлер и ожидал, в отсеке никого не было.

Куперсмит саркастически хмыкнул:

— И стоило терять на это время?

Тайлер попросил его открыть внутреннюю панель, за которой Куперсмит предлагал ему спрятаться.

Куперсмит был не в состоянии остановиться:

— При ГСН-проверке каждого вагона происходит тройное дублирование — все компьютеры перепроверяют друг друга. Когда «F-A-S-Т Трэк» приближается к зоне, при прохождении которой высокая скорость может сбросить вагон с рельсов, по очереди срабатывают стабилизаторы, которые компенсируют один вагон за другим. Причем пассажиры об этом даже не догадываются.

Тайлер шагнул в сторону. Куперсмит отстегнул и открыл панель, чтобы убедиться, что за ней тоже никого нет. Тайлер сказал:

— А что, если каким-нибудь образом повредить стабилизаторы?

— Забудьте. Это невозможно. Слишком много подстраховок, слишком много дублирования. Если в одной из систем происходит сбой, машинисту поступает сигнал, а локомотив начинает выполнение последовательного автоматического отключения. Если отказывают все системы, даже машинист не может прервать эту последовательность.

— Но если удастся, — настаивал Тайлер, — как-то обмануть систему?

— Говорю вам — это невозможно.

— Теоретически, — не сдавался Тайлер.

Куперсмит запер дверь технического отсека. Тайлер уже осматривал длинный ряд манекенов. Куперсмит ответил:

— Тогда на первом же повороте поезд либо перевернется, либо просто сойдет с рельс.

— На скорости сто восемьдесят миль в час.

— Говорю вам — это совершенно невозможно.

— А я говорю вам, — ответил Тайлер, — что это вот-вот случится.

Альварес неподвижно сидел в одном из рядов сидений восьмого вагона, глядя на двух мужчин в проходе, приближавшихся к нему. В течение последних пяти минут он наблюдал за ними с расстояния не более двадцати футов, в то время как они и понятия не имели о его присутствии. Поезд шел очень мягко, и временами создавалось впечатление, что он просто стоит на месте. Один взгляд в окно полностью развеивал любые сомнения по этому поводу — деревья сливались в одну размытую линию, и даже огни вдалеке проносились мимо с устрашающей скоростью. Гоин имел полное право гордиться своим экспрессом.

Изначально отказавшись от идеи воспользоваться униформой технического персонала или службы безопасности, Альварес был одет в костюм испытательного манекена, месяцем раньше заказанный через каталог рассылки по почте. Альварес прятал его в рюкзаке — самой объемной частью были две половинки пластмассовой головы. Этот костюм и был ключевым моментом его невидимости. За последние тридцать минут толпы людей сновали туда-сюда, ничего не замечая.

Но теперь, когда эти двое прошли мимо, всего в трех футах от него, и направились в сторону девятого вагона, Альвареса охватила волна паники. Он сжался под своим маскарадным костюмом, узнав в одном из них федерального агента с «Амтрака» — того самого, который был в состоянии задержать отправку поезда, чтобы подняться на борт. Присутствие этого человека говорило о том, что нужно действовать быстро. Альварес слышал, как эти двое разговаривают о технологии и системе глобальной навигации. Ему следовало поторопиться, прежде чем этот агент — кем бы он ни был — поймет, что к чему. К тому же, они направлялись в девятый вагон, в котором был спрятан рюкзак.

К счастью, он догадался спрятать под костюмом все, что ему было нужно: цифровую видеокамеру, компьютерную плату и взрывчатку Макларена. Но рюкзак — важная часть плана отхода — теперь был в опасности. Из-за этого чертового рюкзака ему пришлось изменить свой план, и теперь каждое изменение влекло за собой новые, как падающие костяшки домино. «Если они найдут рюкзак…» — подумал он, пытаясь изобрести другой способ сбежать с этого поезда.

Теперь все решало только время…

«Испытательный манекен» медленно повернул голову и убедился, что в восьмом вагоне больше никого нет. Затем Альварес поднял манекен ребенка, сидевший у него на коленях, усадил его на свое прежнее место и поспешил по проходу к седьмому вагону.

Эти моменты, когда ему приходилось передвигаться в костюме манекена, были самыми рискованными. У него было несколько заготовленных фраз на случай, если его кто-нибудь увидит: «Я участвую в представлении — никому не говорите!» или: «Служба безопасности, прошу вас сохранить в тайне то, что вы видели». Но если его остановит настоящий охранник, дело примет весьма неприятный оборот.

Альварес поспешил к туалету, на ходу срывая с себя костюм, под которым были черные брюки, белая рубашка и галстук. К карману он прикрепил неизменное удостоверение службы безопасности «Нозерн Юнион» очень похожее на настоящее, по крайней мере издалека. При ближайшем рассмотрении оно, разумеется, никуда не годилось, и при мысли об этом Альварес почувствовал, что его лоб покрывается холодным потом.

С помощью набора ключей — дубликаты также были украдены в штаб-квартире корпорации — он открыл контейнер для мусора и спрятал внутри свой маскарадный костюм и две половинки головы манекена. При необходимости он сможет воспользоваться ими еще раз. Теперь, сменив обмундирование, он мог свободно перемещаться по поезду. С каждым следующим пунктом своего плана Альварес чувствовал, что приближается к развязке. Теперь до нее оставалось совсем немного, но он знал, что следующие несколько минут покажутся ему целой вечностью. А если что-то пойдет не так — и того дольше…

В униформе охранника Альварес перебрался в седьмой вагон и прошел по пустому проходу, спиной чувствуя неестественно-жутковатые взгляды манекенов. Его целью был технический отсек. Альварес открыл его, отстегнул защитную панель и быстро шагнул внутрь, прикрыв за собой незапертую дверь.

Именно здесь ему пригодился бы потерянный фонарь. Теперь же приходилось работать в сером полумраке, который рассеивал только тусклый свет, проникающий из-под двери и несколько желтых и зеленых светодиодных индикаторов на панели навигационного компьютера. Альварес без проблем подключил видеокамеру к источнику питания видеозвуковой системы поезда. Он рассчитывал на пунктуальность Гоина; на пленке было десять пустых минут. Гоин — человек, помешанный на пунктуальности — собирался прокрутить приветственную речь для гостей, восхваляющую Джорджа Вашингтона, а также гениальность и изобретательность американского народа в целом, в тот момент, когда поезд будет пересекать реку Делавэр.

После этого, следуя своему плану, с помощью отвертки из карманного набора инструментов Лезермана Альварес выкрутил шурупы и снял боковую панель устройства спутникового позиционирования — черной металлической коробочки размером с книгу. Перед ним обнажилась монтажная плата — кремовая плата из эпоксидной смолы, содержащая с дюжину серых микросхем, и несколько дочерних плат поменьше, соединенных паутинками тончайших серебряных проводов.

Для него дублирование устройств было огромным преимуществом. Все три платы GPS располагались в гнездах рядом друг с другом в центре монтажной платы. Если одна из них выходила из строя, следующая перехватывала управление в течение наносекунд. Если бы в систему входила только одна плата, Альварес не смог бы произвести замену без выключения электропитания. Произошел бы аварийный отказ системы. Но с тремя платами он просто снял вторую и подменил ее своей, запрограммированной таким образом, чтобы одновременно сбить настройки стабилизаторов и подать компьютеру локомотива сигнал о нормальном функционировании всех трех плат. Новая плата действовала точно так же, как и все остальные, и, таким образом, управление системой GPS не передавалось третьей, последней резервной плате. Что еще более важно, по внешнему виду она ничем не отличалась от настоящих. Даже при самом близком рассмотрении подмена осталась бы незамеченной. Реальные различия заключались в следующем: платы «Нозерн Юнион» были запрограммированы на обслуживание маршрута поезда, заранее посылая сигнал на стабилизаторы, каждый раз, когда поезд приближался к определенному изгибу дороги. Плата Альвареса была чистой — вся память GPS стерта — и все же могла посылать сигнал о бесперебойной работе серверу в локомотиве. Не запрограммированная на маршрут, она не посылала стабилизаторам предупреждение о предстоящем повороте. Она также полностью отключала стабилизаторы, если поезд сбавлял скорость более чем на десять километров в час, тем самым устраняя отрегулированный центр гравитации и вызывая крушение вагона. Но вершиной гениального плана Альвареса был его компьютерный вирус. Этот вирус автоматически рассылался по всем портам диагностических данных и по очереди удалял информацию с каждой платы GPS, после чего они все равно продолжали посылать серверу сигнал о полной исправности. Таким образом, установив всего одну плату, Альварес полностью выводил из строя систему навигации во всех вагонах, за исключением локомотива.

Если из-за какой-то ничтожной случайности Гоину удастся распознать подмену, и плату заменят, система навигации будет перезагружена с сервера в локомотиве, и поезд плавно остановится, избежав крушения.

Ему понадобилось менее тридцати секунд. Альварес посмотрел на портативное устройство GPS, показывающее точное местонахождение поезда и время до прибытия. Через сорок секунд поезд выедет на прямой отрезок дороги, на преодоление которого ему потребуется около десяти минут. Альварес напряженно ждал, пока пройдут эти секунды, а затем прижал металлический конец отвертки к базе первой из плат GPS, вызвав короткое замыкание. Посыпались искры, в воздухе запахло металлом. Управление стабилизаторами вагона немедленно перешло к плате Альвареса, зеленый светодиодный индикатор которой продолжал светиться, как и все остальные. В этот же момент вирус начал распространяться по другим вагонам.

Альварес ждал, затаив дыхание; его ноги напряглись. Если поезд неожиданно начнет тормозить — если сервер распознал его замену, — значит, запустилась последовательность аварийного отключения систем. Но характер вибрации не изменился. Размеренное дрожание пола под ногами успокоило Альвареса.

В конечном итоге, именно стремление «Нозерн Юнион» к полной безопасности сделало их систему уязвимой.

Он сверился с часами, нажал кнопку воспроизведения видео и осторожно выглянул из кабины. В его распоряжении оставалось около десяти минут. Увидев, что в вагоне все еще никого нет, он установил на место перегородку, выскользнул из технического отсека и запер дверь. Его последним действием было ввести в механизм замка жидкую эпоксидную смолу, которая полностью застынет меньше чем за пять минут.

Ему еще многое предстояло сделать, включая свой собственный отход.

Умберто Альварес был готов появиться на вечеринке Уильяма Гоина. Он улыбнулся, подумав, что будет на ней весьма неприятным незваным гостем.

Собравшись с силами, Альварес подошел к двум механикам, занимавшим два места в переднем ряду шестого вагона. У него было два варианта выполнения следующего этапа его плана, но он решил действовать в открытую.

Он намеренно испугал их, незаметно приблизившись сзади, и громко объявил:

— Вечно мне везет — сцепляющую муфту на этот раз должен проверять я. — Он прошел мимо них к двери и нажал красную аварийную планку, автоматически открывающую замок. Охранники видели только часть его профиля, но достаточную, чтобы заметить удостоверение охранника, пришпиленное к рубашке. — Если услышите вопли, приходите меня спасать.

Альварес шагнул в тамбур, где несколько журналистов курили, потягивая коктейли с водкой и обмениваясь военными историями. Какая-то женщина обернулась и посмотрела на него. Он почувствовал, как ее изучающий взгляд сканирует его с головы до носков ботинок.

Альварес громко проговорил:

— Прошу прощения, но я должен попросить вас на время переместиться. Мы готовимся к пресс-конференции. Курить можно в тамбуре между следующими вагонами.

К его удивлению, никто не возразил, даже подозрительного вида парень с влажными глазами. Компания затушила сигареты и перешла в вагон-ресторан. Когда дверь за ними закрылась, Альварес открыл правую секцию гармошки, соединяющей два тамбура, и вошел внутрь. Он отжал рычаг, поднимающий подвижную площадку пола. Эта площадка вращалась, когда поезд проходил поворот, и соединяла соседние тамбуры.

Откинув площадку, как крышку люка, Альварес посмотрел вниз, на массивную сцепляющую муфту. Почувствовав прилив восхищения и ужаса одновременно, он опустился на колени всего в четырех футах над полотном, с грохотом проносящимся мимо с безумной скоростью в сто восемьдесят миль в час. На какое-то короткое мгновение он проникся благоговейным трепетом перед технологией, позволяющей достигать таких нечеловеческих скоростей. На мгновение он испытал сочувствие к мечте Уильяма Гоина.

В отличие от грузовых составов и большинства пассажирских поездов в Америке, сцепляющие муфты высокоскоростных вагонов французского производства контролировались электрогидравлическим механизмом. Специальные рубильники на каждом вагоне — которые следовало переключать почти одновременно — обслуживали сцепку и расцепку. Для большей безопасности, давление между двумя движущимися вагонами предотвращало разъединение. Теоретически, отцепление вагонов могло произойти только в том случае, если они стояли неподвижно, в депо или на станции, и прижимались друг к другу с помощью буксирующих локомотивов, компенсирующих это давление.

Будучи прекрасно осведомленным о принципах действия сцепляющего механизма, Альварес наклонился и установил взрывчатку Макларена на муфту, рядом с главной опорой. Она удерживалась на месте с помощью сильного магнита. В последний раз взглянув на портативное устройство GPS, он нажал на оба переключателя, одновременно запустив таймер и чувствительный детонатор: при нарушении магнитной связи с муфтой бомба взрывалась преждевременно.

Жизнь состоит из отдельных мгновений, и если бы Альварес покончил с установкой взрывчатки в другой момент, возможно, ему не пришлось бы отклоняться от намеченного плана. Но как раз тогда, когда он запирал секцию гармошки, установив на место подвижную площадку, он почувствовал непреодолимое желание посмотреть через левое плечо сквозь закаленное стекло окна в вагон-ресторан. Это было абсолютно необъяснимым желанием. Его план призывал поспешить обратно в девятый вагон к ожидавшему его рюкзаку. Бежать!

Его взгляд наткнулся на женский затылок. У него перехватило дыхание, и теперь его потянуло открыть дверь и пройти в вагон-ресторан. Внутри пахло духами и чем-то напоминающим гардеробную. Его нервы были на пределе. Внутренности свело судорогой. Он боялся, что его планы раскрыты. Альварес сделал еще один шаг вперед; его сердце бешено колотилось. Он увидел спортивные куртки, висящие на крючках, белые рубашки и галстуки с пятнами пота, почувствовал запах пива и соленых сухариков, шотландского виски и дыма сигар, услышал громкие голоса и смех. Все это напоминало неудачную смесь средней школы, летнего лагеря и зала для пресс-конференций. Кое-кто из мужчин уже успел хорошенько набраться.

За окнами вагона-ресторана Альварес увидел часть неба, розовеющего над горизонтом. «Трентон, Нью-Джерси», — подумал он, понимая, что пресс-конференция Гоина начнется с минуты на минуту.

Неожиданно ему показалось, что люди стали разговаривать громче, а их смех адресован в его сторону. Он знал, что совершил ошибку, зайдя в этот вагон. Альварес хотел повернуть обратно, но не мог себя заставить. Что привело его сюда? Кто? Гость? Охранник? Сам Гоин? Этот вопрос не давал ему покоя — что-то было не так. Он посмотрел на часы. Видеоролик начнет транслироваться меньше чем через три минуты.

Официант с подносом, поднятым над головой и уставленным бокалами с шампанским, едва смог пройти. Он протиснулся рядом с Альваресом, пробормотав какие-то извинения. Альварес повернулся, чтобы пропустить его, и снова не смог не посмотреть в сторону переполненного вагона.

Он невозмутимо поднял руку — вежливый жест, показывающий официанту, что путь свободен.

Это была все та же женщина, теперь всего в десяти футах от него. Она отвернулась, когда Альварес посмотрел на нее, словно избегая его взгляда. На ней было темно-синее вельветовое вечернее платье. У нее была кожа жемчужного оттенка, ее лицо обрамляли темные волосы. Теперь она повернулась в его сторону. Это была Джиллиан.

— И вы утверждаете, что все это время мы ходили туда-сюда мимо этого человека? — спросил Куперсмит.

— Думаю, да, — тихо ответил Тайлер. Они стояли в тамбуре между восьмым и девятым вагонами, облокотившись на край одной из трех занавешенных полок для багажа. — Этот манекен в техническом отсеке — не чья-то тупая шутка, его просто хотели спрятать. Он лишний, потому что его место сейчас занимает Альварес.

Куперсмит, пялившийся на пистолет в руке Тайлера, похоже, не слышал.

— И думаю, что он, возможно, прослушивает наши переговоры по рации — и техников, и охрану. Нам нельзя ей пользоваться.

— Вы даже не знаете наверняка, что он на борту поезда.

— Готов поспорить, мы очень скоро в этом убедимся, — ответил Тайлер. — Мы должны найти черный рюкзак, возможно, с одеждой внутри, возможно, с взрывчаткой, спрятанный за перегородкой одного из технических отсеков. То есть, если нам повезет. В противном случае он уже перепрятал этот рюкзак куда-нибудь на верхние полки, среди другого багажа. В этом случае, на борту он или нет, он, скорее всего, уже сделал все, что хотел.

— Чушь какая-то. Кроме того, почему именно технические отсеки?

— Потому, что в одном из них он спрятал манекен. Значит, у него есть туда доступ. Ключ. Что угодно. А это значит, что у него есть доступ ко всем отсекам поезда — полный комплект ключей. Я бы исходил из этого.

— Но это просто невозможно.

У Тайлера не было времени спорить.

— Вообще-то, стоило бы сообщить об этом охране. Но теперь, когда мы не можем пользоваться рациями, на охрану надеяться нечего, — сказал он, возвращаясь к уловке, которую он выдумал, чтобы себя обезопасить. — Это значит, что я лично проверю каждый чертов манекен на этом поезде. И мне понадобятся ваши люди, те двое в шестом вагоне, чтобы проверить четыре задних вагона и присмотреть за дверью шестого. Мы не можем допустить, чтобы он пробрался в передние вагоны. Там слишком много народу.

— Ладно, хорошо, — недовольно ответил Куперсмит. — Я прослежу.

— Итак, ищем в технических отсеках черный рюкзак и проверяем их целостность, — напомнил ему Тайлер. — Я обратил бы особое внимание на системы навигации.

— На этот счет вы ошибаетесь.

Тайлер ускорил шаг.

— Я беру девятый вагон. Мы с вами уже проверили отсек в восьмом. Но седьмой, шестой и все передние нужно снова тщательно обыскать.

— Никаких проблем.

— Пока что давайте сконцентрируем усилия на последних вагонах. Если нам придется перебираться вперед, если мы начнем толкаться среди гостей, дело примет совсем уж неприятный оборот.

Подумав, он добавил:

— А если под вагонами?

— На такой-то скорости?

— Он может добраться до электроники там, внизу?

Куперсмит задумался. На его лице появилось кислое выражение.

— Если он знает, что делает, если у него есть схемы кабельной прокладки, существует вероятность того, что он сможет перерезать кабели данных. Но, можете мне поверить, у него этих схем нет.

Тайлер не был в этом уверен, но счел нужным промолчать.

— А ветерок скоростью в сто пятьдесят миль в час? Человек не выдержит и десяти минут там, внизу.

Для Тайлера вопрос все еще оставался открытым. Альварес был способен на многое. Он «чувствовал» этого человека.

— Если найдете рюкзак, объявите по рации, что нашли пропавший гаечный ключ. Все понятно?

— Пропавший гаечный ключ, — повторил Куперсмит. Для такого крупного мужчины он выглядел неестественно напуганным — лихорадочный румянец и глаза навыкате.

Тайлер снова почувствовал облечение оттого, что Нелл покинула поезд вместе с Гретхен Гоин. У него было предчувствие, что Альварес прячется именно в девятом вагоне. Если это так, для крушения поезда, скорее всего, уже все готово. Последний вагон — девятый — был самым удаленным от места событий и, как таковой, представлял собой самое выгодное укрытие.

Куперсмит направился вперед, чтобы очистить задние вагоны от случайных пассажиров и заблокировать проход из шестого в вагон-ресторан.

Тайлер, одновременно возбужденный и перепуганный, вошел в девятый вагон. Он направился к дальнему концу вагона, к запертой двери с окном из закаленного стекла. Снаружи было темно. Тайлер ничего не смог разглядеть. Затем он прошел по вагону, проверяя по очереди каждый из полудюжины манекенов, в произвольном порядке рассаженных по рядам. Он методично встряхивал каждый из манекенов, чтобы убедиться, что в нем не прячется человек. Манекены были слишком маленькими и щуплыми, чтобы кто-либо мог спрятаться под ними. Если Альварес — здесь, он был бы в костюме манекена.

Тайлер недоумевал по поводу количества манекенов, всего этого искусного маскарада, затеянного для того, чтобы произвести впечатление на прессу, расходов, на которые пошли в «Нозерн Юнион».

По мере того, как Тайлер приближался к началу вагона, на него все с большей силой наваливались тошнота, разочарование и неуверенность в себе. С самого начала он убедил себя в том, что найдет Альвареса именно здесь. Теперь его мысли снова вернулись к изначальному укрытию Альвареса под вагоном. Может, ему действительно удалось бежать во время проверки на станции? А что, если Альварес собирался оставаться под поездом все время? Тайлер взглянул на часы. Времени у него оставалось немного. Поезд шел на полной скорости. Альваресу нечего больше было ждать. Чем дольше он ждал, тем больше становилась вероятность того, что его обнаружат.

С третьего раза Тайлер нашел нужный ему ключ, открывавший дверь технического отсека. Еще более разочарованный, он осмотрел пустую кабину, а затем отстегнул панель перегородки. Открыл ее. Прямо перед ним на полу лежал потертый черный рюкзак.

— О, черт, — вслух сказал Тайлер, радуясь, что никто не может его услышать.

Молнии рюкзака не были застегнуты, хотя маленький замок был на месте. Это означало, что Альварес бросил рюкзак в спешке, возможно, даже допуская вероятность того, что его могут найти. На Тайлера снова накатилась волна разочарования. Он расстегнул молнию и обыскал рюкзак. Самым объемным предметом, на который он наткнулся в первую очередь, оказался чем-то набитый чехол, размером и формой напоминающий спальный мешок. «Чтобы не замерзнуть под поездом, — решил Тайлер. — Значит, он все еще в поезде, а не под ним!». Тайлер не был в этом уверен. Следующим по величине предметом была картонная коробка, как раз подходящая для упаковки костюма манекена, если учитывать, что его единственной объемной частью была пластмассовая голова. Он также нашел моток изоляционной ленты, нейлоновые ремни, ручную лебедку со стальным тросом, сигнальные ракеты, суперклей, спички, запасные батарейки и ноутбук. Никакой взрывчатки, никаких едких кислот, никаких устройств глобального позиционирования.

Тайлер сосредоточил усилия на компьютере. Он попытался включить его, но, как он и ожидал, система была защищена паролем. Возможно, когда-нибудь какой-нибудь специалист из ФБР и сможет взломать его, но в данный момент компьютер оказался бесполезной находкой. Минутное разочарование Тайлера уступило место нарастающей панике: Альварес был на борту, и его намерения были более чем ясны.

Он вытащил рацию и сообщил о том, что пропавший гаечный ключ найден. Куперсмит ответил:

— Да? Вы нам срочно нужны в седьмом вагоне.

Тайлер, возбуждение которого нарастало, побросал вещи обратно в рюкзак и забросил его за спину, запирая дверь. Он попросит одного из подчиненных Куперсмита отнести его во второй вагон-ресторан и замкнуть в секции под стойкой, где рюкзак будет находиться под постоянным наблюдением бармена. Технический отсек теперь был приманкой — Тайлер полагал, что Альварес в какой-то момент должен вернуться за рюкзаком. Но был ли какой-нибудь скрытый смысл в том, чтобы прятать рюкзак именно в последнем вагоне? Человек не может спрыгнуть с поезда, идущего на скорости чуть ли не двести миль в час. Или может?

Тайлер более внимательно оглядел спальный мешок: он оказался вовсе не спальным мешком, а тонким, невероятно легким синтетическим материалом. Тайлер потянул дальше — ярд парашютного троса. Это был параплан — управляемый парашют.

В этот момент Тайлер понял, что замышляет Альварес. Этот человек собирается разделить поезд на две части. Первая из них сойдет с рельсов. После этого он намерен в буквальном смысле слова «испариться».

Тайлер быстро добрался до Куперсмита и его двоих помощников, собравшихся у двери технического отсека седьмого вагона.

Увидев его, Куперсмит сказал:

— Он заблокировал замок. Думаю, это суперклей. Он забил замочную скважину. Ключ вставить невозможно. — Он посмотрел на Тайлера и извинился. — Возможно, я был неправ насчет того, что у него не может быть набора ключей.

— А стабилизаторы?

— В этом вагоне они контролируются из этого технического отсека.

— Если их вывести из строя, это может привести к крушению всего поезда?

— Нет, — ответил Куперсмит. — Слишком много подстраховок. В худшем случае он выламывает все три платы, срабатывает аварийная система, и двигатели отключаются.

Глядя перед собой в одну точку, чувствуя, что упустил Альвареса, Тайлер сказал:

— Вы попытаетесь взломать эту дверь, а я буду продолжать искать его.

— Черт, да нам ее никогда не взломать. Французы сделали их непробиваемыми, как сейфы. Наверное, не хотели, чтобы кто-то посторонний добрался до системы.

Тайлер повторил:

— Вы должны туда пробиться.

— Нам нужно остановить поезд, — внезапно решил Куперсмит, локтем отодвинул в сторону одного из подчиненных и направился к стоп-крану, вмонтированному в потолок.

Тайлер согласился, что если поезд остановится, Альваресу, по крайней мере, не удастся вызвать его крушение. Он последовал за Куперсмитом, судорожно пытаясь справиться с каруселью мыслей в голове.

Куперсмит разбил стеклянный щиток и потянулся к рукоятке стоп-крана. Тайлер схватил его за руку. Он спросил:

— А что, если именно это ему и нужно? Перепугать нас? Заставить нас сорвать стоп-кран?

Куперсмит сердито смотрел на него, болезненно ощущая железные тиски пальцев Тайлера на своем предплечье.

Тайлер продолжал:

— Что, если аварийное торможение как раз и должно привести к крушению поезда? Что, если именно в этом и заключался его план? Как мы можем быть уверены в чем-то?

Казалось, глаза Куперсмита вот-вот выскочат из орбит. Он продолжал держать руку на стоп-кране, явно пытаясь решить, стоит ли за него дергать; его лоб покрылся капельками пота.

Тайлер сказал:

— Что, если просто передать машинисту, чтобы он отключил двигатель и дал поезду остановиться?

— На такой скорости и без тормозов потребуется несколько миль, чтобы эта малютка полностью остановилась. — Его пальцы все еще сжимали рукоятку стоп-крана. — Послушайте, если он вывел из строя стабилизаторы, он знает, что делает, — поезд еще долго может катиться на скорости тридцать-сорок миль в час по прямой. Это может привести к увечьям, даже к смерти людей. Для него это неплохой шанс.

— А если попробовать на ходу отцепить задние вагоны? — предложил Тайлер. По его мнению, именно это собирался сделать Альварес, и он хотел выяснить степень реальности такого плана у Куперсмита.

Здоровяк покачал головой.

— Невозможно. Между муфтами не должно быть отрицательного давления.

Он добавил:

— Но я понимаю, что вы хотите сказать, — если бы нам удалось вытащить пассажиров до того, как мы попытаемся остановить поезд, это был бы не самый плохой выход.

— Как действует этот механизм? Помогите мне справиться. — Тайлер вытащил из рюкзака Альвареса ручную лебедку. — Можно с помощью этой штуки снять достаточно давления со сцепляющих муфт, чтобы разъединить вагоны?

Пораженный Куперсмит убрал руку со стоп-крана.

— Это было частью его плана? Но на кой черт террористу расцеплять вагоны?

— Чтобы сбежать.

Куперсмит кивнул, уловив смысл.

— Точно, отцепить девятый вагон и помахать поезду ручкой. — Куперсмит побежал к началу вагона, открыл аварийный бокс и поднял трубку переговорного устройства, соединяющего с локомотивом. — Это Куперсмит, — сказал он. — Начальник отдела техобслуживания. Послушайте. У нас тут неприятные новости.

Куперсмит в замешательстве повесил трубку. Он сказал Тайлеру:

— Машинист отказывается это делать. Отключать двигатели.

— Он должен!

— Говорит, что не собирается останавливать поезд только из-за того, что одну из дверей приклеили к полу. Он хочет, чтобы распоряжение отдал Гоин.

Словно в ответ на это, женский голос по системе громкой связи объявил о начале пресс-конференции, которая будет проводиться в вагоне для прессы и напрямую транслироваться по вмонтированным в кресла экранам во всех вагонах для всех заинтересованных.

— Гоин не собирается останавливать поезд, — вслух сделал вывод Тайлер. — Только не после этого. Он не станет эвакуировать гостей. Он вообще ничего не станет делать.

Куперсмит, все еще не отошедший после разговора с машинистом, пробормотал:

— Нужно было сказать ему что-нибудь другое. Соврать что-нибудь, что ли.

Тайлер взглянул на часы.

— Как быстро вам удастся открыть эту дверь?

— Мы можем просверлить отверстия. Вокруг замка. Десять… пятнадцать минут.

— Постарайтесь управиться за пять, — потребовал Тайлер.

Тайлер смотрел на заклинившую дверь. Для крушения поезда все было готово — теперь он в этом не сомневался. Он не мог игнорировать эту дверь, но в то же время он не мог на нее особо полагаться — это решение было слишком очевидным. Что, если это просто отвлекающий маневр? Он спросил Куперсмита:

— Вы говорите, местонахождение каждого вагона отслеживается отдельно?

— Точно.

— Скорость и направление тоже?

— Да.

— И стабилизаторы реагируют соответствующим образом, — добавил Тайлер.

— В результате чего вагон удерживается на рельсах.

И снова Тайлер остро почувствовал неизбежное приближение переезда через мост и предстоящей пресс-конференции Гоина. Время было на исходе. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться, мысленно представив расположение систем поезда.

— Системы навигации должны сообщаться между собой?

— Разумеется.

— И с локомотивом, — продолжил Тайлер. — Значит, нашему приятелю нужно не только вырубить стабилизаторы в паре вагонов, но и сделать так, чтобы об этом не узнал машинист.

Куперсмит пожал плечами.

— Сервер в локомотиве непрерывно проверяет поток данных. При малейшем сбое двигатели автоматически отключаются. Мы заново проверили все системы на станции Пенн, все порты данных. Все было в порядке.

— Но если он в курсе, что эта проверка была последней, именно поэтому он и рискнул пробраться на борт. Верно? Он сделал все, что ему было нужно, уже после отправления, и, таким образом, никто ничего не заметил, — предположил Тайлер. — А теперь ему остается только отцепить девятый вагон и смыться.

Куперсмит застыл на месте, в его лице не было ни кровинки.

— Что вы несете, черт возьми?

Тайлер ответил:

— Вы должны проверить все кабели передачи данных, все системы навигации, сервер в локомотиве, все, что относится к системе управления этими стабилизаторами.

В этот момент из динамиков раздалось повторное объявление о пресс-конференции.

— Что бы мы ни делали, нам нужно поторопиться, — подвел черту Тайлер.

При виде Джиллиан Альварес застыл на месте. Неужели Гоин или О’Мейли нашли ее и под каким-то предлогом затащили в поезд? Насильно? Или заманили лживыми обещаниями?

В ее глазах он увидел страх и беспокойство. На мгновение встретившись с Альваресом взглядом, Джиллиан тут же отвернулась. Она казалась одновременно и сердитой и сдержанной; возможно, старалась сдержать гнев. Альварес отвернулся, но не сделал и двух шагов, как увидел впереди бегущего по шестому вагону мужчину, того самого федерального агента. Боковым зрением он видел, как Джиллиан демонстративно повернулась к нему спиной.

Альварес вошел в вагон-ресторан. Надпись на двери туалета гласила, что внутри пусто. Именно так было и в его душе — пусто. Оказавшаяся на поезде Джиллиан направила его мысли по иной колее: в некоторой степени она олицетворяет будущее; объявленная им вендетта не ведет ни в какое будущее, она связана только с прошлым, наполненным скорбью, злостью и жаждой мщения. Готов ли он отказаться от всего ради едва знакомой женщины?

Альварес вошел в туалет, чувствуя, как от тревожного возбуждения кружится голова. Захлопнув за собой дверь, он щелкнул замком.

В тот же момент в дверь забарабанили. Хотя снаружи и была надпись «Занято». Федерал, подумал Альварес, не зная, что лучше — сопротивляться или сдаться. Пожалуй, он зашел слишком далеко, чтобы сдаваться.

— Пожалуйста, — донесся до него приглушенный голос Джиллиан.

Альварес протянул руку к замку. Может быть, ее используют, чтобы выманить его? Неужели? Пальцы нащупали холодный металл и повернули ручку. Дверь приоткрылась, и Джиллиан скользнула внутрь.

Она мгновенно прикрыла дверь и заперла ее на замок. Вдвоем они едва помещались в тесном кубике. Она выглядела сногсшибательно: бархатное платье, высоко взбитые волосы. Глаза ее сверкали.

— Я им не поверила, — гордо заявила Джиллиан.

Он обнял ее, прижал к себе и мгновенно ощутил умиротворенность.

— Как?..

— Я не смогла заставить себя рассказать, ни в ресторане, ни дома.

— Быстрее, — потребовал Альварес.

— Я увидела ту статью в газете и позвонила в полицию, сказала, что встречалась с тобой. — Ей явно доставляло немалых трудов сдерживаться. — А потом, позже, пришел мужчина. С железной дороги. Сказал, что если я буду в этом поезде, если я соглашусь, то могу спасти сотни людей. Я ответила, что не верю, что ты не можешь, не способен сделать то, что они утверждают.

— И все-таки ты им не поверила.

— Тогда почему ты здесь?

— Да… Интересно, правда?

— Все закончилось, Берт. Должно закончиться, иначе и быть не может.

— Никто не пострадает. Никто, кроме этого подонка и его компании.

В дверь туалета громко застучали кулаком. Альварес указал на свои губы, затем ткнул пальцем ей в грудь, прося, чтобы она ответила на стук.

— Занято! — крикнула Джиллиан.

— Понятно. Прошу прощения. — Мужской голос. Федерал? Кто-то из охранников Гоина? Войдя к нему, откликнувшись на стук, она, возможно, только что спасла его. Или, наоборот, захлопнула капкан. Ни о какой определенности не может быть и речи.

— Думаю, ты не сможешь понять, — прошептал он.

— Сколько вранья. — Джиллиан на мгновение задумалась. — И столько жизней.

— Вранье идет от них.

— Опомнись! Пока не поздно! — воскликнула она.

Альварес взглянул на часы.

— С вагонами, которые за ресторанами, ничего не случится. Отправляйся туда. Сейчас же.

— Нет. — Ее взгляд был непреклонен. — Никуда я не пойду.

В тесной тишине Альварес вдруг заметил, что сверхскоростной экспресс не издает привычного ритма, лишен голоса. Они отняли у поезда душу. Они у него отняли душу.

Он снова глянул на часы.

— Если хочешь меня выдать, решай скорее. У меня все расписано по минутам.

— Я не пойду в последний вагон, — повторила Джиллиан. — То, что ты хочешь сделать, ты сделаешь и со мной. Это не решение — я не знаю, что ты задумал, но это не выход.

— Это не твоя война.

— Это совсем не война. Семью ты не вернешь. И лучше тебе не станет.

Внутри у него клокотал вулкан эмоций, но голос прозвучал спокойно:

— Ты меряешь все своими мерками. — Альварес помедлил и добавил: — Решай.

Джиллиан обожгла его взглядом, молча повернулась и вышла.

Уильям Гоин в сшитом на заказ специально по этому случаю синем костюме и красно-бело-синем галстуке стоял за небольшой трибуной, ощетинившейся микрофонами, под взглядами уже слегка захмелевшей аудитории. Одной из семи камер, которые должны были записывать и освещать происходящее, была камера «Даталайн». В спинку каждого сиденья был вмонтирован небольшой жидкокристаллический экран, на котором лицо Гоина выглядело слегка розоватым.

Гоин во второй раз за день сердечно приветствовал пришедших гостей и пообещал, что сразу после презентации гости получат новую порцию угощений и шампанского. Ответом стали аплодисменты, красноречиво характеризующие настрой гостей.

— Прежде, чем я отвечу на ваши вопросы, — начал он, стоя между двумя привлекательными женщинами из отдела по связям с общественностью, — мы хотели бы показать вам небольшой видеоролик, рассказывающий об инновационной технологии «F-A-S-T Трэк» и тех качествах, которые делают его поездом будущего. Кроме того, мы подготовили кассеты с информационными материалами, чтобы вы могли забрать их с собой. Их вы сможете получить в баре вагона-ресторана, вместе с майками и брошюрами, которые, надеюсь, вы найдете интересными. Ролик длится всего лишь около пяти минут. И сейчас мы его посмотрим.

Слева от Билла Гоина, лицом к камерам и слепящим софитам, стоял Кит О’Мейли. Он был в темных очках, выглядевших совершенно неуместно. К его правому уху тянулся витой проводок, на лице застыло подобие улыбки.

Одна из помощниц Гоина произнесла несколько слов в сотовый телефон, и внимание присутствующих переключилось на видеомониторы. Экран оставался черным. Нетерпение нарастало. Судя по мелькающим на экране искрам, воспроизведение началось, но изображение не появлялось. Не было и звука.

Не терпящий недоработок ни в чем, Гоин возлагал на презентацию особые надежды. Эту короткую пресс-конференцию он репетировал несколько раз, оборудование неоднократно проверялось и перепроверялось. В его планах не было места для разного рода накладок. Одного поворота головы оказалось достаточно, чтобы техники, расталкивая друг друга, бросились на поиски источника неполадок.

Не успели они пройти и десяти шагов, как на маленьких мониторах и на большом экране, установленном справа от Гоина, появился затемненный силуэт мужчины. Когда мужчина заговорил, его голос оказался неузнаваемым — измененный с помощью компьютера, он походил на голос робота.

— Я приветствую пассажиров испытательного пробега «F-A-S-Т Трэк». Если службе безопасности удастся остановить запись, именно вы, пассажиры поезда, пострадаете. Поэтому потребуйте, чтобы данная запись была воспроизведена до конца. С этого момента дальнейшая ваша безопасность зависит от меня. У меня же есть список требований, который я хочу предъявить мистеру Гоину.

Одна из женщин из отдела по связям с общественностью дрожащей рукой поднесла к уху телефон. О’Мейли с лицом, неожиданно приобретшим пепельный оттенок, выступил на шаг из-за Гоина, чтобы взглянуть на монитор. Гоин с трибуны смотрел на О’Мейли сверху вниз со всей яростью, на которую только был способен.

Голос продолжал:

— Если мои требования не будут удовлетворены, ровно через семь минут поезд сойдет с рельсов.

Вспыхнула паника. Следующие несколько секунд записи не видел никто, кроме тех, кто стоял рядом с монитором, — Гоин и О’Мейли среди них.

— Если скорость поезда снизится до десяти миль в час, он автоматически перевернется. Мистер Гоин, надеюсь, вы меня внимательно слушаете.

Толпа пассажиров издавала возмущенный рев — кто-то из гостей пьяным голосом прокричал:

— Это не смешно!

Добрая треть репортеров успели достать телефоны и поспешно нажимали кнопки, соединяясь с редакциями.

— Прежде всего, — продолжал голос с монитора, — Уильям Гоин и Кит О’Мейли должны сознаться в совершенных преступлениях и взять на себя ответственность за гибель трех человек в Генуе, штат Иллинойс, которая стала логическим последствием их решений…

Гоин выглядел так, словно перед ним вырос призрак.

Когда начала транслироваться видеозапись, Тайлер, пробиравшийся по шестому вагону, увидел профиль Альвареса, но звука не было. Как в самолетах, на каждом сиденье имелась пара наушников, без которых ничего нельзя было услышать.

Не прибегая к помощи передатчика, он давал указание людям Куперсмита проверить кабели передачи данных и системы навигации. Теперь же Тайлер крикнул, чтобы кто-нибудь включил звук. Один из техников выполнил приказ. По вагону разнесся стерильный синтезированный голос, произнося обвинения и предупреждая о том, что поезд неминуемо сойдет с рельсов. Сотни манекенов, неподвижно наблюдающих за экранами, придавали происходящему ощущение ирреальности.

— Исполнительный директор корпорации Уильям Гоин, — продолжал электронный голос, — и начальник службы безопасности «Нозерн Юнион» Кит О’Мейли совершили преступление против всех клиентов и акционеров «Нозерн Юнион Рейлроудс». Они перенаправляли бюджетные средства, выделенные для технического обслуживания, а позже подделывали документы, чтобы доказать, что техническое обслуживание проводилось. Средства же на самом деле оказывались в бюджете «F-A-S-T Трэк», и результатом стало отсутствие безопасности и надежности на всех железнодорожных линиях и переездах по всей стране.

Тайлер припомнил картину сошедшего с рельсов неподалеку от Терре-Хот поезда. Насколько ему было известно, Альварес при всех крушениях никого не убил, но, возможно, через несколько минут статистика изменится.

Он подозвал двоих техников и разъяснил им, что каждый из них должен сделать. В этот момент один из них — судя по прикрепленной к карману табличке, его звали Рауль — сообщил, что служба безопасности опережает их на шаг.

— Тут один только что осмотрел сцепную муфту.

— Один кто? — завопил Тайлер.

— Кто-кто, охранник, кто же еще! — ответил Рауль, подтверждая очевидное.

— До начала ролика или после? — спросил Тайлер. О’Мейли мог поставить свою гвардию под ружье за считанные секунды после начала показа видеозаписи.

— До, — ответил Рауль. И добавил так, словно имел дело с недоумком: — Видео, его же только что включили.

— Показывай! — заорал Тайлер.

Неужели он ошибся с манекенами? Неужели Альварес все-таки переоделся в форму охранника? Куда тогда смотрели бойцы Кита О’Мейли?

Если, как утверждает «голос», все готово для диверсии, и, учитывая, что поезд набрал скорость, похоже, делать больше нечего. По крайней мере, мыслей в голове Тайлера не было. Значит, Гоин должен капитулировать перед требованиями, каковы бы они ни были. Однако, насколько Тайлер знает Гоина, рассчитывать на капитуляцию не стоит.

Могут ли они с Куперсмитом предотвратить неизбежное?

Силуэт на экране объявил:

— Мистер Гоин, я предлагал вам множество возможностей рассказать правду о том, что случилось в Генуе. Ни одной из них вы не воспользовались и в результате поставили под угрозу жизнь всех находящихся в поезде людей. И все же я решил дать вам еще один шанс и, как ни омерзительно это было, обратился к вашей дочери. Вы снова отказались. Вы не заслуживаете того, чтобы называться отцом. Я гордился отцовским званием. Сейчас вы и все присутствующие увидите, что и как отец вы не состоялись. В ваших силах было не допустить всего этого. Думаю, чуть позже журналисты захотят задать вам несколько вопросов.

Рауль указал на закрепленный на перегородке маленький экран, где не совсем одетая женщина преображалась перед зеркалом. Повернувшись, Гретхен Гоин посмотрела в сторону камеры и произнесла:

— Правда, иногда меня просят что-нибудь добавить. Некоторые мужчины предпочитают определенную внешность, понимаешь?

Мужчина, стоя спиной к камере, медленно раздевал ее; снял сначала бюстгальтер, затем опустился на колени и стащил трусики. Камера бесстрастно фиксировала все, не пропуская ни единой подробности.

Последовало обсуждение оплаты.

— С вашей кредитки сняли нужную сумму, когда я убедилась, что вы в номере, — сообщила голая Гретхен Гоин. В записи были сделаны грубые купюры. — Пожалуйста, не надо сейчас о работе. — Снова вырезанный кусок, и сцена повторилась: — Пожалуйста, не надо сейчас о работе. — Снова и снова обнаженная женщина повторяла перед камерой одни и те же слова, обращаясь к стоящему перед ней на коленях мужчине.

На экране вновь появился черный силуэт Альвареса.

Тайлер даже не пытался представить себе то опустошение, которое навалилось сейчас на Гоина. Как должен реагировать отец? Человеческий организм не способен переносить подобные перегрузки, и Тайлер не исключал, что Гоин, возможно, готов безропотно принять то, что его ожидает.

Синтезированный голос Альвареса напомнил пассажирам о том, что им необходимо как можно быстрее эвакуироваться в один из четырех вагонов, следующих за вторым вагоном-рестораном.

— Любой, кто останется в вагоне-ресторане или вагонах, находящихся ближе к голове поезда, несет личную ответственность за собственную безопасность.

— Он разделит состав пополам, — вслух произнес Тайлер, понимая теперь, как Альварес хочет избежать смертельного исхода.

Рауль нажал на кнопку, открывая переднюю дверь вагона.

Не успел он опустить руку, как из распахнувшейся двери хлынула пьяная истеричная толпа, которая тут же сбила техника с ног. Едва успев отскочить в сторону, Тайлер укрылся за перегородкой. Присев, он схватил Рауля за рукав и вытащил из-под ног ничего не видящей и обезумевшей от страха толпы.

Поток людей казался бесконечным. К счастью, они проскочили шестой вагон, не задерживаясь, стремясь найти спасение в самом конце поезда. Тайлер вжимался в перегородку, короткими шагами продвигаясь к туалету и двери за ним, а охваченные паникой гости мчались мимо.

Ему нужно попасть в передний тамбур. Для этого в его распоряжении есть пять, от силы шесть минут.

Альварес и Джиллиан вышли из туалета в ту самую минуту, когда началось воспроизведение записи. Отсчет времени начался.

Головы всех находящихся в вагоне-ресторане были повернуты в противоположную от них сторону, взгляды прикованы к одному из двух подвешенных к потолку телевизоров. Когда на экране появилась обнаженная женщина, Альварес потянул Джиллиан за рукав, надеясь увести ее подальше от опасности в хвост поезда и не дать посмотреть видео. Но Джиллиан, увидев затылок Альвареса, вспыхнула и застыла на месте.

— Нет, — выдохнула она. — Мне хочется полюбоваться на шоу.

Альварес не мог заставить ее уйти, но знал, что должен быть впереди толпы, которая вот-вот ринется в хвостовые вагоны, иначе ему ни за что не отыскать параплан.

Джиллиан с искаженным злостью лицом медленно покачала головой:

— Вижу, ты времени даром не терял.

— Нам нужно идти в хвост поезда.

— Я остаюсь здесь.

— Ты пойдешь! — отрезал Альварес, увлекая ее за собой. До него доносился его собственный искаженный голос, предупреждающий гостей об опасности, и, когда все люди разом повернулись и бросились в его сторону, он понял, что опоздал.

Толпа спасалась бегством.

Альварес рванул Джиллиан на себя. Она сопротивлялась изо всех сил, пытаясь освободиться. Но кто-то из пробегавших мимо пассажиров чувствительно ударил ее локтем по шее, и она едва не упала, кривясь от боли. Альварес спрятал ее в объятиях, прикрывая собственным телом от дикой, визжащей, неуправляемой толпы. Ему было противно; он представлял более организованное отступление.

Уворачиваясь от проносящихся мимо тел, мелькающих рук, Альварес вдруг заметил раздвижную дверь, соединяющую тамбуры двух вагонов.

Дверь была открыта. Распахнута.

Кто там?

Тайлер отомкнул замок и слегка раздвинул створки двери, жалея, что рядом нет Рауля, который помог бы советом. Холодный ветер хлестнул по лицу, у него запершило в горле.

Расстояние между двумя вагонами составляло не более фута, но либо Альварес, либо охранник из службы безопасности здесь уже явно побывали, а Тайлеру необходимо было выяснить, с какой целью. Он осторожно двинулся вперед, протискиваясь через узкую щель, по дюйму выбираясь наружу, и протянул руку, чтобы опереться о торец шестого вагона, затем присел и наклонился, чтобы лучше видеть.

Прямо под раздвижной дверью находилась сцепная муфта, но она была вне поля зрения. Тайлер увидел лишь черные кабели, тянущиеся от одного вагона к другому, — надо полагать, связь, данные, электричество и все такое прочее. Несколько секунд он переводил взгляд с одного кабеля на другой, но, насколько смог определить, с кабелями все было в порядке.

Он продвинулся еще немного вперед. Ледяной ветер обжег лицо, пальцы моментально застыли. Согнувшись вдвое, высунувшись наружу и цепляясь за поручень одной рукой, Тайлер увидел муфту полностью. Но ненадолго. Опустившись на одну ступеньку, он наконец нашел точку, с которой открывался хороший обзор. Прямо под ним с умопомрачительной скоростью мелькало железнодорожное полотно. Намертво вцепившись в ступеньку лестницы, он отклонился наружу, стараясь заглянуть под соединяющий два тамбура чулок и рассмотреть муфту как следует.

Вот тут-то Тайлер и увидел маленькую серую коробочку. Приклеенную или держащуюся на магнитной присоске. Он наклонился еще сильнее и напряг зрение, но не увидел ни мигающих огоньков, ни отсчитывающего секунды циферблата, — всего лишь невзрачная серая коробочка размером с сигаретную пачку. Но Тайлер понимал, что перед ним бомба, взрывное устройство, которое, сработав, должно расцепить вагоны.

Должно быть, Альварес установил ее, замаскировавшись под охранника. После взрыва четыре последних вагона отсоединятся и постепенно остановятся; а передние вагоны и локомотив будут, надо понимать, пущены под откос. Альварес же собирается улизнуть на параплане, используя силу тяги, создаваемой скоростью в добрые сто миль в час, и приземлится где-нибудь подальше от железной дороги. А сейчас он, наверное, затаился где-нибудь между вагонами, выжидая момент для следующего шага.

Тайлер подумал, стоит ли попробовать отсоединить коробочку и сбросить ее на рельсы, но побоялся, что она настроена на детонацию — на случай, если кто-то попытается ее нейтрализовать. Кроме того, он, к своему несчастью, понимал, что взрывное устройство предназначено для спасения людей, а не наоборот. Получается, единственное, что ему остается, — это постараться согнать всех в последние вагоны, а там — будь, что будет.

До сих пор при расследовании крушений ни разу не находилось следов взрывных устройств. Так что взрывчатка не соответствовала привычкам Альвареса. Впрочем, на товарных поездах и пассажиров нет, и этим, подумал Тайлер, наверное, и объясняется разница.

Во время затяжного поворота Тайлер висел всего лишь в нескольких футах от полотна, прижимаясь к вагону. Движение поезда показалось ему неустойчивым, как будто стабилизаторы не действовали. В какой-то момент, когда стенки вагонов сблизились, и пространство между ними стало совсем крошечным, на Тайлера накатила волна тошноты и страха; он тут же отказался от мысли забраться под вагон, чтобы проверить, не там ли прячется Альварес. При всем желании такой трюк ему не под силу.

В этот момент Тайлер краешком глаза уловил движение наверху и поднял голову. На платформе между вагонами, в щели открытой раздвижной двери, стоял Альварес. Он смотрел на Тайлера сверху вниз, и агента на мгновение парализовало. С непроницаемым лицом Альварес сдвинул створку двери, и Тайлер увидел, как она плотно соединилась со второй половинкой.

Альварес отрезал ему обратный путь в вагон.

Поток охваченных паникой пассажиров устремился из передних вагонов, вытекая из второго вагона-ресторана и устремляясь все дальше и дальше, пока толпа не забилась в последний вагон; волна, схлынув, все-таки откатилась немного назад, и часть пассажиров осталась в восьмом вагоне. Уильям Гоин остался у стойки бара во втором вагоне-ресторане. Обильно потеющий бармен тоже не покинул свой пост.

— Иди, — не выдержал в конце концов Гоин, прихлебывая виски.

У бармена, крупного негра лет пятидесяти по имени Фрэд Уокер, хватило хладнокровия, чтобы посмотреть в лицо боссу.

— Нам бы не мешало, мистер Гоин, сделать то, что мы должны. Вам в том числе. Я так понимаю, что ничего хорошего ждать не стоит.

В течение нескольких минут, пока продолжалась беспорядочная эвакуация, мониторы показывали обнаженную Гретхен Гоин.

— Иди, Фрэд, — повторил Гоин. — Я еще побуду здесь.

Бармен серьезно кивнул. За свою жизнь он перевидал многие сотни пьяниц. Он видел, как женщины охотятся на мужчин, как мужчины пытаются подцепить женщин, как безусые студенты, зеленея от тошноты, продолжают пить. Некоторым он помогал добрым советом, других отказывался обслуживать. С кем-то ударялся в дискуссию о мировой политике. Ему довелось быть в какой-то мере психологом, другом и консультантом для такого количества совершенно незнакомых людей, что он без смущения мог высказать в лицо человеку все, что приходило ему на ум. Но сейчас он прикусил язык. Он проработал в компании тридцать лет. Наконец, прежде чем уйти, он решился:

— Дети, мистер Гоин, всегда попадают в неприятности. — Фрэд понимал, что отчаяние Гоина никакого отношения к поезду не имеет. — И кто им поможет, кроме родителей? Вы нужны вашей девочке, сэр. Так что идемте со мной.

— Что ты знаешь!.. — поднял голову Гоин.

— Больше, чем вы думаете, сэр. — С этими словами бармен отправился в хвост поезда, но удалялся с достоинством, не опускаясь до бегства.

Гоин рухнул в кожаное кресло у стены и потянулся к ближайшему оставленному стакану. Виски. То, что нужно. Он ясно вспомнил, как сам изучал представленный проект сидений, проводил часы, анализируя предложенный французами план вагона-ресторана. Столько мелочей. Огромное количество мелких, почти незаметных усовершенствований. Но эти мысли лишь ненадолго отвлекли его, и перед глазами снова всплыл ужасающий в своей откровенности образ Гретхен.

Он глянул на часы. До истечения ультиматума оставалось три минуты, в течение которых он должен во всем сознаться. Ну и черт с ним, со сроком. Он придет и уйдет, этот срок. Единственная оставшаяся исповедь будет теперь перед Богом.

За какие-то минуты Гоин с высоты своего положения опустился до самого дна, ниже которого ничего и представить невозможно, и жестокость падения вызвала у него единственное желание: лечь и умереть на месте. Он мечтал дать Америке нечто великое, стабильное, надеясь и полагая, что его имя будет занесено в анналы истории. А подобные исторические свершения редко обходятся без жертв. Альваресу предложили смириться с тем, что он оказался жертвой, но предложение, запоздало сообразил Гоин, оказалось очень неудачным. И с тех пор ситуация только ухудшалась. Действительно, смерть и скорбь ужасны, но сделанного не вернуть, поэтому надо жить дальше, а поезд — это нечто материальное, бессмертное, важное для страны, для всего человечества.

— Идем, Билл. — Кто-то пролил вино на костюм О’Мейли. Казалось, что он залит кровью. Он грустными глазами пригласил Гоина присоединиться к нему. — Мы еще ищем его. Если найдем в ближайшие пару минут, возможно, все еще изменится к лучшему.

Гоин медленно покачал головой. Он поднял взгляд к черному экрану телевизора.

— Ты думаешь?

В вагоне-ресторане было пусто, лишь валялись сигареты, мусор и пустые пластиковые стаканчики.

— Мы его поймаем, — заверил О’Мейли. — И больше о нем никто никогда не услышит.

— Может, это просто монтаж. Ты же знаешь, какие чудеса можно сотворить с помощью современной техники. Приклеить чужую голову к чужому телу — запросто.

— Конечно, так оно и есть, — согласился О’Мейли.

— Голос похож на ее, но наверняка есть способы и голос имитировать. Правда?

Лицо О’Мейли исказилось от горя.

— То, что произошло, никакого отношения к тебе не имеет. Никакого, понятно? Ты чист, Билл. Даже Андерсен. Если кто-то попытается навесить его убийство на тебя, ты ни при чем, все делал я.

— Только Гретхен имеет отношение ко мне, — поправил его Гоин. — Я ее подвел, вот в чем дело. И никогда у меня с ней не получалось. Ни-ког-да. У меня просто нет такого таланта — быть отцом.

— Билл, надо убираться из этого вагона.

Гоин вздрогнул, поднял голову и, казалось, впервые заметил присутствие О’Мейли.

— Кит? — Он одним глотком опустошил стакан и завертел головой в поисках новой выпивки.

— Послушай, если не хочешь неприятностей, надо отсюда уходить.

— А я-то считал, что ты единственный, у кого кишка не тонка.

— Время не самое подходящее, Билл. — О’Мейли бросил взгляд на часы.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся к ним? Издеваешься, что ли? Чтобы дать интервью по поводу проститутки-дочери? — Гоин помолчал. — Черт с ним, пусть делает, что хочет. Я сдаюсь.

— Ты здесь ни при чем! — повторил шеф службы охраны.

— Ни при чем! — обронил Гоин, глядя на мертвый экран. — Ты все видел? Ты ясно меня слышишь и понимаешь? — Снова пауза. — Я сдаюсь.

О’Мейли нервно глянул на часы.

Указывая на телевизор, Гоин сказал:

— Подлец! Он знает все. Он упомянул о Генуе. Теперь еще Андерсен. И самое плохое то — и ты это знаешь не хуже меня, — что правда все равно вылезет наружу. На детекторе лжи, еще где-нибудь, но вылезет. — Он указал на пол, хотя там ничего не было. — Я не хочу, чтобы ты оказался втянутым в эту историю.

— Не хочешь, чтобы я оказался втянутым? Билл, ты свихнулся. Это ты не должен дать втянуть себя в неприятности.

— Ему все зачтется. — Гоин кивнул в такт собственным размышлениям и вернулся к обследованию брошенных стаканов, обнюхивая их, выискивая недопитое спиртное.

— Я не могу тебя тут бросить, — не унимался О’Мейли. — Ты пойдешь со мной.

— Не пойду. — Он сделал глоток, выудил из стакана мокрый окурок, уронил его на пол и отхлебнул еще.

— Ничего он с поездом не сделает, — заявил О’Мейли. — При той охране, которую мы поставили. При той технологии, что используется на поезде. Неужели ты не понимаешь, Билл? Ему главное — устроить шум. Все это пустые угрозы. Он вылез на публику, его послушали. Аудитория была очень признательна. Вот и все, что ему требуется.

— Да, и особенно внимательно слушали Гретхен! — выкрикнул Гоин. — О, Боже, — застонал он, роняя голову на грудь.

— Мы… у нас одна минута, Билл. — Лоб О’Мейли блестел от пота. — Если понадобится, я тебя выволоку отсюда. Представляешь, как это будет выглядеть? Ты только представь, что подумают люди!

Гоин посмотрел на него воспаленным взглядом.

— Она мне мстит. Понимаешь? Она решила стать такой девкой, которые мне нравятся. — Его голос сорвался на невнятное бормотание. — Она все… она все обо мне давным-давно знает.

— Билл, мы теряем время.

— Мое время уже ушло, — констатировал Гоин. — Я ее потерял, Кит. Она пробовала убедить меня публично признаться в Генуе. Тебе не сказал… просто, не мог. Так что, мое время кончилось, Кит. Мои часы уже остановились.

О’Мейли открыл было рот, чтобы сказать что-то, но передумал. Затем нервно произнес:

— Мне надо проверить, как там мои ребята.

— Конечно.

Испуганный О’Мейли заторопился к задней двери.

Буквально в ту же секунду, когда Альварес запер раздвижную дверь, перекрывая Тайлеру обратный путь, из вагона-ресторана, опустив голову и ссутулясь, показался О’Мейли.

— Всем очистить передние вагоны и перейти назад! — рявкнул он, не удостоив подчиненного даже беглым взглядом. Форма была знакомой, и этого оказалось достаточно.

Альварес остался в соединяющем два вагона коридоре в одиночестве. Он смотрел в спину О’Мейли, который шагал по шестому вагону, по проходу между креслами. Только что ему представилась прекрасная возможность. Он находился в двух шагах, на такое расстояние они никогда прежде не сближались, и он этой возможностью не воспользовался.

Альварес увидел, как О’Мейли остановился в середине вагона, встретившись с одетыми в штатское двоими охранниками из своего отдела. Теперь численное преимущество на их стороне. Преследовать его нет смысла. Развернувшись, Альварес бросился в вагон-ресторан, зная, что взрыв может прозвучать в любую секунду.

Он увидел в кожаном кресле безвольное тело Уильяма Гоина — опущенная голова, подбородок уткнулся в грудь, вздрагивающие плечи. Гоин поднял затуманенный взгляд; на его лице проступило изумленное выражение, через секунду он уже был на ногах и летел в сторону Альвареса. Альварес сделал шаг вбок, вытянул ногу и подцепил бегущего. Гоин врезался головой в стойку бара, из рассеченной раны по черепу потекла кровь.

Схватив бутылку шампанского, Альварес занес ее над головой поверженного противника. В эту секунду убить врага ничего не стоило. Один-два хороших удара, и к тому времени, когда спасатели распилят обломки вагонов, никто не определит, что глава компании умер за минуту или две до катастрофы. Но Альварес опустил бутылку.

— Даже я не опущусь до вашего уровня.

— Берт? — окликнул его женский голос. Джиллиан!

Она вышла из-за угла, где стойка бара из нержавеющей стали соединяется со стенкой. Наверное, она пряталась с другой стороны, пережидая, пока поток пассажиров, бегущих от опасности, не иссякнет, не желая присоединяться к ним, отказавшись последовать даже за ним. Спряталась там, где ее никто не видел.

— Он не знал, что я здесь, — сказала Джиллиан.

— Джилли! — крикнул Альварес в отчаянии, не зная, как теперь спасти ее. — Ты же должна была…

— С ним, — она указала на Гоина, — был другой человек. Я все слышала. — Ее знобило от страха. — Берт, я слышала все. Тот, другой, убил твоего адвоката. Андерсена. Ничего делать не надо. Я выступлю свидетелем!

Гоин посмотрел на нее. Альварес не мог разобрать, смеется он или плачет.

Два выстрела прозвучали как два хлопка в ладоши, громкие и отчетливые. Альварес инстинктивно схватил бутылку из-под шампанского, разбил ее о стойку и поднял руку с оружием.

Тайлер не рискнул спуститься под вагон. Может, Альваресу и удалось провернуть смертельный трюк; наверное, именно так он, установив взрывное устройство, смог незамеченным пробраться в другой конец поезда. Тайлер не знал. И пробовать не хотел. Просто не мог.

Он поднялся по лесенке туда, где смыкались половинки раздвижной двери, боясь в любую секунду сорваться, изнемогая от головокружения и бешено вертящихся мыслей.

Почти прямо под ним находилась невидимая серая коробочка, закрепленная на муфте. В видеозаписи говорилось о семи минутах. Он посмотрел на часы: бо́льшая часть времени уже истекла. Оставалась всего одна минута.

— Отойдите от двери! — крикнул Тайлер, подождал немного и еще раз крикнул, требуя освободить пространство.

Тайлер достал пистолет и выстрелил в замок. Горячая боль пронзила руку, и он подумал, что в довершение всего еще и растянул мышцу. Дверь не поддавалась. Он опять крикнул и вновь выстрелил в замок. Половинки двери рассоединились.

Тайлер потянулся к двери, чтобы расширить щель, сменил руку, но левая рука отказалась повиноваться. Он ранил себя — правда, кость цела, срикошетившая пуля задела только мышечную ткань. Не удержавшись, он покачнулся и начал падать по дуге, но в последний момент успел схватиться за ступеньку здоровой рукой. Правда, при этом выронил пистолет. Тот звякнул, падая, и исчез.

Превозмогая боль, Тайлер раздвинул половинки двери на достаточную ширину, чтобы пробраться внутрь. В голове звенело, тошнота по-прежнему не проходила.

Тайлер глянул направо, через окно в двери, и в вагоне-ресторане увидел Альвареса, держащего разбитую бутылку у горла Гоина. Еще в вагоне, в нескольких футах от мужчин, была женщина.

Тридцать секунд, мелькнуло в голове. Двадцать пять…

Альварес поймал взгляд Тайлера и бутылкой указал на дверь, требуя, чтобы он не приближался.

Оглянувшись на пассажирский вагон, Тайлер увидел О’Мейли с двумя охранниками. О’Мейли заметил Тайлера, узнал его и направился к нему.

Пятнадцать секунд…

Подняв окровавленную руку, Тайлер подал О’Мейли знак остановиться, сам тем временем пятился в сторону вагона-ресторана. Затем, подняв обе руки, показал О’Мейли, чтобы тот подошел ближе. Он подсознанием чувствовал, как секундная стрелка приближается к верху циферблата.

О’Мейли, подбодренный отступлением Тайлера, шагнул вперед и открыл автоматическую дверь. В ту же секунду Тайлер вошел в пределы видимости инфракрасного луча, и автоматическая дверь за его спиной открылась.

— Назад! — крикнул он О’Мейли, продолжая пятиться.

Разозленный О’Мейли вышел на платформу.

— Ты… — прохрипел он.

Пять… четыре…

Дверь вагона-ресторана с шипением закрылась. Обернувшись, Тайлер увидел, как Альварес рухнул на пол, увлекая за собой женщину.

Тайлер инстинктивно прикрыл голову руками.

Раздался взрыв. Прямо под тем местом, где стоял О’Мейли.

В воздухе просвистели осколки закаленного стекла. Тайлер упал на пол, и над ним прожужжал кусок искореженного металла. По вагону пробежала дрожь. В этот миг, понимая, что любой осколок может нести с собой смерть, Тайлер подумал, что в жизни своей был не столько жертвой разладившейся и плохо функционирующей системы, сколько простым неудачником. Честер Вашингтон напугал его, вызвал в нем такой страх, что он, принявшись избивать чернокожего, уже не мог остановиться. Тайлер поклялся, что, если выживет, подобной ошибки больше не совершит.

Дрожь перекинулась на шасси. Тайлер медленно поднялся на ноги, чувствуя холод ветра, влетающего в вагон-ресторан через разбитое окно вспучившейся двери, и тепло стекающей с шеи на спину струйки крови. Его зацепило осколками, но раны были не слишком серьезны. Сзади них, на рельсах, от уходящего вперед состава удалялись четыре отцепившихся вагона, и Тайлер увидел похожий на фейерверк сноп искр, метнувшихся от колес, когда кто-то дернул ручку стоп-крана.

Альварес тоже поднялся на ноги; его рука тоже была в крови — бутылка, которую он сжимал в кулаке, разбилась при падении. Гоин лежал на полу, не шевелясь, женщина рядом.

Оба мужчины вновь упали, когда вагон резко качнуло.

Визг тормозов запел по стали.

Альварес бросился к трубке переговорного устройства на стене у двери, схватил ее и заорал:

— Идиот, не вздумай больше тормозить! И не сбрасывай обороты двигателя. Если скорость упадет, стабилизаторы перевернут вагон.

Под общими взглядами он повесил трубку.

— А мне казалось, что план хороший, — произнес он, обращаясь к присутствующим.

По вагону снова пробежала дрожь. Альварес выхватил из кармана куртки миниатюрный блок навигации GPS и посмотрел на экран.

— Это первый поворот. Впереди еще три. Третий мы не пройдем.

Тайлер почувствовал, что у него подкашиваются ноги.

Альварес схватил женщину за руку и, волоча ее за собой, бегом устремился к передней двери вагона.

Тайлер решил, что если Альварес направляется к голове поезда, значит, разумнее всего следовать за ним. Передние окна вагона выбило взрывной волной, и он увидел, как накренился второй вагон-ресторан; Альварес, впрочем, находился уже в середине вагона. Секундой позже и второй вагон-ресторан тряхнуло так, что на горизонтальных поверхностях не осталось ни единого предмета, — все полетело на пол.

Стены коридора между двумя вагонами-ресторанами разворотило, остатки раздвижной двери унесло ураганным ветром. Снова завизжали тормоза локомотива, и Тайлер встал на четвереньки, но когда неустойчивые вагоны начали вставать на дыбы, машинист, по-видимому, отпустил тормоза. Тайлер сообразил, что тормоза, работающие только у локомотива, но не у остальных вагонов состава, скорее, опасны, чем полезны.

Отрезвленный страхом Гоин следовал за Тайлером. Теперь, когда соединявшая вагоны гармошка исчезла, Тайлер, выйдя из заднего вагона-ресторана, оказался перед голой сцепной муфтой. Он поставил левую ногу на муфту и понял, что ухватиться-то и не за что. Оставалось только прыгать и полагаться на судьбу, больше рассчитывать не на что — встать на муфту, что есть сил оттолкнуться от заднего вагона и попытаться поймать перила на стенке переднего вагона. Перед решающим шагом Тайлер оглянулся. За его спиной в дверном проеме стоял Гоин.

— Я туда не пойду! — крикнул он.

— Как хотите! — закричал Тайлер в ответ. Время для подвигов не самое удачное. Он прыгнул и здоровой рукой ухватился за перекладину. Все. Он на другой стороне. Тайлер двинулся к задней двери вагона-ресторана.

Он почувствовал, как рельсы под поездом искривились в длинном плавном повороте. Второй поворот. И снова Тайлер ощутил болезненную тошнотворную невесомость, когда вагон накренился, и в этот раз правые колеса на несколько секунд приподнялись над сварными рельсами.

Гоин совершил неловкий прыжок над муфтой, схватился за перила, но не удержал равновесия. Тайлер протянул раненую руку и, скрипя зубами от боли, схватил Гоина за запястье, не давая ему упасть. На мгновение их взгляды встретились, и в его глазах Тайлер увидел пустоту. Уильям Гоин казался мертвым изнутри.

Тайлер бросился бежать по вагону-ресторану, ощущая, как пол под ним снова кренится и заваливается вправо. Невероятное, нереальное ощущение неуправляемой, вздымающейся тридцатитонной стальной массы. Вагон было опустился, но тут же снова завалился набок; правые колеса оторвались от рельса. Тайлер бежал все быстрее и быстрее, слыша позади топот Гоина, — вперед, из ресторана в вагон для прессы.

По полу растекались лужи разлитых напитков, валялись стаканы и бумажные салфетки с логотипом «F-A-S-Т Трэк». Тайлер бежал по проходу, а за окном, сливаясь в сплошную серую массу, мелькал зимний лес. Чуть поодаль виднелось болото, еще дальше — река.

Еще не догнав Альвареса, Тайлер догадался, каковы его намерения. Альварес испортил систему регулировки центра тяжести пассажирских вагонов. (Без сомнения, если бы кто-то не сорвал стоп-кран в отцепившихся четырех вагонах, они тоже слетели бы с колеи.) Локомотив же — столь тщательно охраняемый и беспрестанно проверяемый — попросту никогда не входил в его планы. Поэтому, если Альваресу удастся пробраться в локомотив и отсоединить следующие за ним четыре вагона, они-то как раз и перевернутся, а локомотив останется невредимым.

Тайлер достиг тамбура самого первого вагона. В сопровождении Куперсмита он садился здесь на поезд всего лишь тридцать минут назад. Задняя дверь локомотива была распахнута, в глубине коридора стояла на коленях женщина; казалось, она, контуженная взрывом, не замечает ничего вокруг. Альварес, судя по всему, готовился захлопнуть дверь и запереть ее прямо у них перед носом.

Тамбур показался Тайлеру невыносимо тесным.

Двое мужчин глядели друг на друга, разделенные всего лишь десятью футами пространства.

— Не закрывайте дверь, — крикнул Тайлер Альваресу. Судя по топоту, к ним приближался Гоин. — Я знаю, что вы хотите сделать, и могу вам помочь.

— Помочь ему?! — прорычал из-за спины Гоин, выходя вперед, но Тайлер удержал его. Гоин не унимался, и Тайлеру пришлось повернуться. Он ударил Гоина в челюсть; тот тяжело опустился на пол. Кулак заныл, но никогда еще Тайлер не испытывал такого удовольствия от удара.

— Вы хотите отцепить локомотив, — закричал Тайлер Альваресу. — Стабилизаторы локомотива в полном порядке. Паровоз не перевернется, если вагоны не утащат его вместе с собой. — И после секундной паузы добавил: — Мы осилим вагоны?

Альварес молча смотрел на него.

— Вы же не хотите никого убивать, — напомнил ему Тайлер.

— Я остаюсь в вагоне, — заявил Гоин, приходя в себя и поднимаясь на ноги.

— И что вы собираетесь сделать? — закричал Альварес. — Поде́ржите вагоны руками, пока я поверну ключ и расцеплю их? Вряд ли. Не получится.

Тайлер оглянулся.

— У меня ваш рюкзак. А в нем лебедка.

Лицо Альвареса просветлело. Затем он вновь нахмурился.

— Врете. Просто не хотите, чтобы я закрыл дверь.

— Я не вру!

Тайлер сбил Гоина с ног и предупредил, чтобы тот не вставал. Сам же помчался к первому вагону-ресторану, с ходу перемахнул через стойку бара и принялся хлопать дверцами шкафов, разыскивая рюкзак. Но тщетно. Он снова бросился бежать, не останавливаясь, перелетел через сцепную муфту и опять нырнул за стойку. Один из шкафов оказался запертым. Он порыскал глазами в поисках чего-то, хоть отдаленно напоминающего ломик, — но единственным более-менее подходящим предметом оказался штопор, но и тот согнулся при первой же попытке взломать дверцу. Отшвырнув бесполезный штопор, Тайлер зацепился взглядом за огнетушитель. Он сорвал его со стены и принялся колотить по замку. К счастью, шкафы в баре не отличались такой же прочностью, как шкафчики с аппаратурой. После пятого удара дверь соскочила с петель. Он увидел в глубине рюкзак. Порывшись в содержимом, он достал мини-лебедку, коленчатый рычаг и трос.

Еще через несколько секунд Тайлер снова стоял лицом к лицу с Альваресом, держа в руках лебедку. Снабженный с обеих концов крепкими крюками трос был намотан на шкив с ручным рычаговым приводом.

— Цепляйте крюк со своей стороны! — рявкнул Альварес, метнув быстрый взгляд на часы, и махнул рукой в сторону вагонного тамбура.

Тайлер отмотал несколько футов троса.

— Давайте мне другой конец! — крикнул Альварес.

Тайлер вытравил слабину и опасливо двинулся вперед, с каждым шагом всем своим естеством ощущая, как сокращается разделяющее его и Альвареса расстояние. Когда Тайлер передавал ему крюк, их ладони чуть не соприкоснулись.

Тайлер зацепил крюк за край стальной обшивки пассажирского вагона. Альварес закрепил свой конец крюка на торцевой стенке локомотива.

Действуя одной рукой, Тайлер налег на рычаг, понемногу, щелчок за щелчком, выбирая слабину троса. Натягиваясь, трос поднимался все выше и выше, пока, наконец, не вытянулся в струну на уровне пояса. Тайлер налег на рычаг всем весом, но, несмотря на все старания, так и не смог сдвинуть рычаг хотя бы на одно деление храповика. Он выбился из сил.

— Мне нужна помощь.

Альварес пересек ничейную территорию открытой площадки. Жестом приказав Гоину отойти подальше, он убрал прикрывавший сцепную муфту стальной лист, чтобы посмотреть на точку стыка вагонов. Сокрушенно покачал головой. Бесполезно. Задача лебедки заключалась в том, чтобы подтянуть вагон как можно ближе к локомотиву и убрать натяжение между ними; по-другому их расцепить невозможно.

Двое мужчин вместе схватились за рычаг, натягивающий лебедку. На рукоятке смешалась их кровь. Налегли из последних сил. Рычаг щелкнул единственный раз. И все.

— Бесполезно, — прокричал Альварес. Мокрые от пота, тяжело дыша, не убирая рук с рукояти рычага, Альварес и Тайлер стояли лицом к лицу.

Альварес поднял руку, потянувшись к Тайлеру, который инстинктивно прикрылся, словно ожидая удара. Но Альварес всего лишь снял рацию с комбинезона федерального агента. Он повернулся и протянул рацию Гоину, затем, не дождавшись от того никакой реакции, бросил ее исполнительному директору корпорации «Нозерн Юнион».

— Свяжитесь с машинистом. Скажите, чтобы он притормозил. Только чуть-чуть!

— Ни за что! — взвился голос Гоина над грохотом поезда. — Чтобы ты мог сбежать? — Он угрожающе посмотрел на Тайлера. — И вы, предатель!..

— Я с вами останусь на этой стороне, — громко заявил Альварес. — А он пойдет в локомотив.

— Нет! — запротестовал Тайлер.

— Заткнитесь! — крикнул Альварес, переводя взгляд на Гоина. — Вызывайте машиниста. Напомните ему, чей это поезд!

— Быстрее! — подлил масла в огонь Тайлер.

Гоин поднес ко рту рацию, представился — дважды — и затем закричал:

— Тормози! — И чуть тише добавил: — Только аккуратно.

Машинист локомотива притормозил, и пассажирские вагоны подались вперед. Вдвоем они снова налегли на рычаг, и им удалось натянуть трос чуть сильнее. Альварес осмотрел сцепную муфту. Все получалось.

— Еще раз! — приказал он Гоину, который всем своим видом демонстрировал нежелание оказывать помощь.

— Еще раз! — гаркнул теперь Тайлер.

Гоин повторил приказ. Вагон снова подался вперед. Кабель натянулся еще сильнее. Альварес взглянул на муфту, поднял кверху большой палец и принялся шарить по карманам, разыскивая ключи. Вагон прижимался к локомотиву за счет натянутого троса, на муфте же натяжение исчезло.

— У вас нет ключей? — растерянно спросил он.

— Есть, — ответил Тайлер.

— Скорее! Найдите вот такой! — С расстояния он показал Тайлеру, каким ключом следует воспользоваться. — Вы будете действовать со стороны локомотива.

— Эй, не вздумайте остаться в поезде!

Альварес посмотрел на монитор блока GPS.

— Спорить некогда. Быстрее!

Тайлер перепрыгнул на другую сторону, подбежал к панели и вставил ключ.

— Думаешь, ты таким образом победишь? — раздался женский голос.

— Победителей не бывает, — ответил Альварес.

— Тогда зачем? — крикнула Джиллиан через пространство между вагонами.

Альварес вставил ключ со своей стороны и кивнул Тайлеру:

— Давай!

Они одновременно повернули ключи. Муфта рассоединилась, вагоны отделились друг от друга, и трос тут же лопнул; конец его просвистел всего в нескольких дюймах от плеча Альвареса. Попади он точно, его рассекло бы напополам.

Расстояние между вагонами увеличивалось. Фут. Ярд. Десять ярдов. Сверху на землю лился лунный свет. В освещенном вагоне, уменьшаясь в размерах, были видны силуэт Альвареса, стоящего в прямоугольнике двери, и все еще лежащий на полу Гоин.

— Может быть, я все-таки выиграю, — крикнул Альварес в сторону Джиллиан.

— Победителей не бывает, — дерзко откликнулась она.

Тайлер ощутил центробежную силу резкого поворота колеи. Стабилизаторы локомотива сработали, перемещая центр тяжести. Он и женщина увидели, как Альварес развернулся в двери и перепрыгнул через поверженного Гоина, который замахнулся, чтобы нанести удар, но не попал в цель. Гоин встал на четвереньки.

Пять секунд. Десять. Отставшие вагоны качнулись вбок, затем выровнялись, снова поднялись. Пятнадцать секунд. Вагоны поднимались, отрывая колеса от рельса, и снова опускались. Двадцать. Двадцать пять… Затем, в середине затяжного плавного поворота, передний вагон поднялся высоко в воздух, качнулся с боку на бок и оторвался от полотна. Стальные рельсы лопались, как бумажная соломка, четыре вагона, вспахивая землю, неслись в заросли камыша, вздымая фонтаны грязи и мусора высотой в сотню футов. Все четыре вагона двигались по прямой, словно направляясь к реке Саскуихана, протекавшей в миле от железнодорожного полотна. Затем, словно в замедленной съемке, они начали крениться влево, из грязи возникли колеса, и Тайлер успел даже рассмотреть брюхо ведущего вагона.

От крыши одного из вагонов неожиданно отделилась черная точка и взмыла в ночь, устремляясь к небу; раскрытый параплан поймал поток воздуха, медленно и плавно покачиваясь, поплыл прочь и вскоре скрылся из поля зрения.

Альварес нашел свой рюкзак. Его казавшееся благородным решение остаться в обреченных вагонах теперь стало понятным. Он спасся.

Передний вагон перевернулся, зацепился за землю и резко остановился, а остальные, натыкаясь, врезались в него, взлетали над ним и переваливались через его крышу. Они разваливались на обломки, кувыркались со страшным грохотом, и куски металла с душераздирающим воем разлетались на добрую четверть мили вокруг.

Над болотом взмыли испуганные стаи диких уток и гусей и наполнили небо красивыми узорами, будто в честь некоего торжества, словно сопровождая параплан и того, кто управлял им.

Вскоре машинист еще раз попробовал нажать на тормоз. В этот раз локомотив замедлил ход и остановился.

Мать Нелл Прист обитала в невзрачном двухэтажном домике в пригородном районе Мэриленда, откуда большинство жителей предпочитали уезжать в национальную столицу. После двух дней, до отказа заполненных интервью, беседами с адвокатами и написанием отчетов, Тайлер превратился в национального героя — и бывшего правительственного служащего. Лорен Рукер пообещал, что очередное приглашение на работу ляжет на стол через несколько недель, но хотел, по его словам, «чтобы шумиха малость поулеглась». Тайлер, впрочем, особо не протестовал.

ФБР обследовало место аварии. В обломках первого вагона было обнаружено тело Гоина, а в полумиле на восток от полотна, в лесу, нашелся наспех спрятанный параплан. С момента аварии прошло двое суток, — но поиски Умберто Альвареса оказались безрезультатными. Пресса пестрила репортажами о расследованиях дела «Нозерн Юнион», проводимых тысячей правительственных агентств и управлений. Проект «F-A-S-Т Трэк», подтасовки в бухгалтерской отчетности, грубые нарушения регламента технического обслуживания, злоупотребление доверием акционеров — стали достоянием гласности.

Прист постучала в дверь и вошла в комнату к Тайлеру, поглощенному чтением газет, которые он по одной выбирал из внушительной стопки.

— Ну вот, плакала моя обеспеченная старость, — пожаловалась она. — Если ты мечтал взять в жены миллионершу, боюсь, твоим планам сбыться не суждено.

— Тут пишут, что О’Мейли убил Андерсена, адвоката Альвареса, — заявил Тайлер, не поднимая головы от газеты. — Один из его охранников дал показания в обмен на свидетельскую неприкосновенность. Вроде как, О’Мейли попытался подкупить адвоката, чтобы тот уговорил Альвареса пойти на мировую. В этой части многое неясно. Как бы там ни было, что-то у них не срослось, и адвокат ушел в мир иной. Тот охранник, что раскололся, был в составе группы, которая инсценировала все так, чтобы подозрения упали на Альвареса. Теперь, когда ни Гоина, ни О’Мейли в живых нет, наверняка никто ничего не выяснит, но показания Джиллиан Барстоу о том, что она слышала в вагоне-ресторане, похоже, снимают с Альвареса все подозрения.

— У меня такое ощущение, — начала Нелл, — что тебе дали новый шанс, второй шанс. Вернее, нам, а не тебе. Знаешь, а в том вагоне вместе с Гоином мог оказаться и ты.

Тайлер ответил взглядом, пытаясь в нем выразить все свои чувства.

— Хорошо, правда? — заметила она.

— И даже очень, — согласился Тайлер. — Я лишился дома — в этот раз навсегда, — любимого мотоцикла, работы, и при все этом никогда я не чувствовал себя таким счастливым.

— А я, между прочим, больше всего жалею о том, что «F-A-S-Т Трэк» так и не проявил себя во всей красе. Конечно, грешки за Гоином тянутся, и немалые, но в дальновидности ему не откажешь. Пройдет Бог знает сколько лет, прежде чем поезд снова встанет на рельсы — если это вообще произойдет; мне кажется, мы все от этого только в проигрыше.

— Да, прогулка была что надо, — согласился он. — Но Альварес добился того, чего хотел: о технологии никто и не вспоминает. Только и разговоров, что о злоупотреблениях да нарушениях.

— Жаль.

Нелл села на подлокотник кресла, провела длинными пальцами по его плечу и указала на газетную статью:

— Как думаешь, теперь, когда подозрения с него сняты, он появится на свет или нет?

— А кого это интересует?

— Тебя. Ты же места себе не находишь, Питер. Стоит ли?

— Параплан у меня совсем из головы вылетел, — пояснил Тайлер. — А вот он о нем помнил. Я думал, он решил пожертвовать собой. Куда я смотрел?

— Тогда найди его, — предложила она.

— Ага. Полтысячи фэбээровцев мечутся по стране без толку, а я — взял да нашел, да?

— Но они же не знают того, что знаем мы.

— А что мы знаем? — спросил он, с подозрением взглянув на Нелл.

— Мы следили за тем, что он делал. И совсем не задавались вопросом, как ему это удается, — несколько туманно ответила она.

— Я должен встать на колени, чтобы ты яснее выражалась?

— Откуда он брал деньги все это время, целых полтора года? — спросила Нелл. — До меня дошло только тогда, когда я оценила размеры своих собственных убытков по акциям.

— Тем не менее, у тебя есть работа. А у некоторых и того нет.

Она пропустила его жалобу мимо ушей. Нелл утверждала, что предложения о работе — всего лишь вопрос времени. В прессе его изобразили настоящим героем.

— Я подумала, что получила бы бешеные деньги, если бы продавала быстро, если бы рассчитывала на падение рынка, а не на его повышение.

Она выхватила у него из рук «Нью-Йорк Таймс», пролистала ее и разыскала на деловых страницах вкладку с биржевыми котировками.

— Вот, — сказала она, — мы не задумывались о деньгах. «Ищи деньги», — процитировала Нелл первейшее правило розыскных служб. Указав на заголовок, она шлепнула по странице с такой силой, что Тайлер вздрогнул. — Смотри, — сказала она, склоняясь ближе и разворачивая перед ним газету. — Сегодня они напечатали двухгодичный график котировок. Видишь?

— Честно говоря, у меня серьезные пробелы в экономическом образовании.

— Альварес был учителем. Как ты думаешь, сколько он мог скопить при его зарплате? Двадцать тысяч? Тридцать?

— Да и то с трудом.

— Совершенно верно. Вместе с тем, мы знаем, что он отказался от неофициальной компенсации, не взял ни цента, потому что хотел затащить нас в суд.

— Ну и что из этого следует? — спросил Тайлер, явно раздражаясь от собственного непонимания. — Он оказался без денег?

— Наоборот. Больше года он успешно вел боевые действия против гигантской корпорации. — Нелл снова ткнула пальцем в график котировок. — Посмотри, видишь эти падения? А теперь взгляни на даты. Каждый раз после крушения акции «Нозерн Юнион» падали в цене. Улица реагирует на новости. Связь стопроцентная.

Тайлер повернул голову так резко, что в шее что-то хрустнуло:

— Он играл на бирже!

— Более того, он делал свою игру. Он укорачивал опцион, располагая информацией, доступной только ему. Он точно знал, когда произойдет обвал рынка, и думаю, занимался биржевыми операциями с самого начала. Если он продавал коротко на маржах или играл на опционах, на сегодня ему, вероятно, удалось накопить целое состояние. — Нелл перешла на шепот. — Представляю, какую ставку Альварес сделал на испытательный пробег «F-A-S-T Трэка»!

— Подозреваю, что он мог поставить на кон все, — кивнул Тайлер.

— ФБР пытается вынюхать хоть какой-то след. Но никому и в голову не пришло посмотреть на биржу. Так, что нам надо? — задумалась она. — Чтобы кто-нибудь из Комиссии по ценным бумагам и биржам проверил для нас интернетовские операции. Вот.

— Тогда позвони кому-нибудь, — предложил Тайлер.

— Не собираешься ли ты упустить такую наводку? — не скрывая скепсиса, осведомилась Нелл.

— Если ты забыла, я сейчас безработный.

Помолчав секунду в замешательстве, она сказала:

— А если я предложу тебе работу?

Он глянул на Нелл:

— Тебя опять повысили?

— Мы по-прежнему очень заинтересованы в том, чтобы Альварес оказался под арестом. Он причинил нам убытки в сотни миллионов долларов. Он убил нашего исполнительного директора.

— Вы все равно застрахованы.

— Я могла бы нанять тебя для выполнения специального задания. Если ты, — добавила она, — конечно, не против поработать под началом женщины.

— У Лорена Рукера множество связей в Вашингтоне, — Тайлер не желал поддаваться на ее уловку. — Через него можно выйти на Комиссию.

— Но без лишнего шума.

— Абсолютно.

— Компенсация расходов плюс такая же начальная оплата, которую тебе платил Рукер. Думаю, смогу договориться без проблем.

— Звони, — сказал Тайлер.

— Давай сначала дождемся, что нам скажут в Комиссии. Если подтвердится, что кто-то играл на бирже перед крушениями, можешь считать, что тебя уже взяли.

— Только без благотворительности, Нелл. Я не хочу так.

Наклонившись, она поцеловала его. Тайлеру хотелось усадить ее к себе на колени, поцеловать, однако вряд ли подчиненный вправе допускать такое поведение по отношению к начальству.

— Звони Рукеру, — сказал он между поцелуями. — Посмотрим, что из этого получится.

Почти два месяца Тайлер провел за рулем девятилетнего «понтиака» с откидным верхом — впрочем, не опуская его — напротив здания тусклого коричневого цвета на Аркадия-стрит в Рокфорде, штат Иллинойс. Отсиживая двенадцатичасовые смены, он наблюдал, как зима все основательнее обосновывается в северной части Среднего Запада. Тепло одетый, Тайлер полулежал в водительском кресле, жил на диете из ресторанчиков «фаст фуд» и горячем кофе, как в былые времена, когда он работал в полиции, и вспоминал десятки подобных засад. Он потихоньку расплачивался с кредиторами, включая адвокатов, которые, проявив невиданную щедрость, определили не очень жесткий график погашения долгов, и в конце долгового туннеля забрезжил свет. Вряд ли в ближайшее время он сможет стать владельцем нового дома, но не за горами время, когда можно будет что-то снять внаем. Он подумывал о недорогой машине, опять же в рассрочку. Можно будет снова встать на ноги. Тайлер даже начал просматривать объявления о купле-продаже, надеясь наткнуться на «Нортон» 1953 года, — но пока о мотоцикле можно было только мечтать.

Нелл Прист по-прежнему оставалась его непосредственным начальником в «Нозерн Юнион Рейлроудс», и поговаривали о том, что ее метят на высокую административную должность. Несколько раз она прилетала на уикенды в Чикаго — под официальным предлогом: ознакомиться с ходом проводимого расследования. Однако их общение, надо признаться, включало не только обсуждение деловых вопросов.

Нелл прилетела в пятницу утром, радуясь предстоящему трехдневному пребыванию с Тайлером. Она давно наняла детектива из местных, и тот подменял Тайлера в ночные смены, хотя вряд ли стоило рассчитывать, что что-то серьезное произойдет ночью. Она сидела в кресле справа и зачитывала вслух из местной газеты названия фильмов, начинающихся в девять вечера. Каждый вечер Тайлер заканчивал смену в восемь, чтобы снова занять наблюдательный пост в восемь часов утра.

По просьбе Рукера эксперт из Комиссии по ценным бумагам и биржам навел справки и действительно обнаружил ряд опционных операций, совпадавших по датам с крушениями. Семь операций принесли в сумме 927 тысяч долларов чистой прибыли, включая 710 тысяч после крушения сверхскоростного экспресса. Все средства переводились в Англию, оттуда возвращались на Бермуды, после чего направлялись в опекунский фонд на имя некоего М. Альвареса, проживающего в настоящее время в Беннетт-хаус, на противоположной стороне улицы, где, собственно, и стоял сейчас «понтиак».

— Почтальон, — заметила Нелл, деля внимание между газетой и зеркалом заднего вида со своей стороны.

Тайлер посмотрел в свое зеркало и увидел мужчину в форменной куртке службы срочной почтовой доставки, который направлялся от микроавтобуса к зданию. Почтальон шагал, слегка прихрамывая, козырек низко натянутой форменной кепки с эмблемой почтовой компании прикрывал лицо.

— Сколько раз мы видели срочные почтовые доставки за это время? — спросил Тайлер.

— Ни разу, — ответила она. Впрочем, ей ни разу не доводилось быть в засаде с Тайлером в рабочие дни.

— Ну да. Несколько доставок все-таки было, и каждый раз приезжал один и тот же человек. Чуть полноватый. С бакенбардами. Курит. Это явно не он.

Приподнявшись в кресле, чтобы получше разглядеть почтальона в зеркале, Прист все же не обнаружила ни одной из перечисленных примет.

— Замена? — предположила она. — Наш почтальон на больничном?

— Думаю, этим почтальоном надо поинтересоваться, — произнес Тайлер, делая отметку в блокноте: 12:40.

Почтальон провел в приюте минут десять.

— Это он, правда? — тихо спросила Прист.

— Многие из них не прочь поболтать, но думаю, это действительно он.

— Навещает брата.

— Прекрасная маскировка, нужно отметить. Запросто можно приходить и уходить в любое время.

— А хромота? Альварес хромал?

— Возможно, результат неудачного приземления с парапланом.

— Может, вызвать подмогу? — спросила она.

— Пригнись, — скомандовал Тайлер. Оба одновременно опустились на сиденьях.

Почтальон вышел из приюта, сел в кабину старенького микроавтобуса и тронулся с места.

— После определенного пробега компания покупает новые машины, а старые продает, — заметил Тайлер.

— Значит, он купил машину, подправил оригинальную краску и раздобыл коричневую форму.

— Не исключено, — согласился Тайлер. — Мы знаем, что маскироваться он умеет.

— Тогда какого черта мы сидим тут и ждем, пока он смоется? — возмутилась Прист. — Почему бы не задать ему несколько вопросов?

— Мы и так долго ждали. Можно потерпеть и еще малость.

— И это говорит Питер Тайлер?

Почти десять минут Тайлер следовал за коричневым микроавтобусом на почтительном удалении. Когда они въехали в жилой район, он отстал еще больше.

Микроавтобус свернул на подъездную дорожку перед двухэтажным кирпичным домом, и «понтиак» проехал мимо как раз в тот момент, когда водитель поднимал дверь гаража. Тайлер отъехал на достаточное расстояние и остановился на противоположной стороне улицы.

— Это он, — подтвердил Тайлер.

— Ты его узнал? — возбужденно переспросила Нелл.

— Нет, но он ставит автобус в гараж. Это он. — Тайлер принялся размышлять вслух. — Могу побиться об заклад, он и раньше бывал в приюте, только я его не узнал.

— Слушай, если ты решил заняться самобичеванием, я, пожалуй, прогуляюсь, — заметила Прист. — Тебе надо немного расслабиться.

Тайлер ненадолго оторвался от зеркала заднего вида, чтобы взглянуть на нее:

— Эти все советы и рекомендации — бесплатно?

— Черта с два! — ответила Нелл, пряча улыбку. — Что, слишком много командую?

— Иногда.

— Переживешь. Что будем делать?

— Ждать, — объявил Тайлер.

— Почему?

— Ты не обратила внимания на время? — спросил Тайлер.

— Без десяти час, — ответила она.

— Обед!

— Ты проголодался?

— У него обед, — уточнил Тайлер.

— По-моему, ты слишком долго занимаешься этим расследованием, — заметила Нелл. — Никто не выдержит двухмесячной засады в одиночку. Питер Тайлер, ты немного не в себе.

— Зато у меня была масса времени для размышлений.

— Ты берешь парадную дверь, я прикрою черный ход. О чем тут рассуждать? — Прист помолчала. — Или давай позвоним местной кавалерии и вызовем подкрепление. Я имею право производить аресты в любом штате, — напомнила она.

— Кроме Луизианы, — сказал Тайлер.

— Поправка принята. К счастью, мы в Иллинойсе. — Она вновь помедлила. — Так что, ты идешь к парадной двери или к черному ходу?

— Погоди. Давай посидим.

— Может, настоящий Питер Тайлер в багажнике?

— Настоящий Питер Тайлер сидит рядом с тобой. Питер Тайлер такой, каким он был до Честера Вашингтона. Питер Тайлер, которому не надо ничего никому доказывать. Который ни на кого не обижен. Который не стремится заработать очередную звездочку на погоны.

— Вообще-то, звучит многообещающе, — осторожно проговорила Нелл.

— Как знать, может быть, настоящий Питер Тайлер тебе и не понравится.

— Ты этого боишься? Что, если поменяешься, ты перестанешь мне нравиться?

— Я уже изменился, — сказал он. — Или не изменился. Просто стал прежним.

— И поэтому ты до меня не дотрагиваешься?

— Я дотрагиваюсь.

— Мне нравится секс с тобой. Не пойми меня превратно. Но я имею в виду другое.

— Я просто не хочу торопить события.

Нелл рассмеялась:

— Мы в первый раз поцеловались в декабре.

— И ты тогда тоже говорила, что не хочешь торопиться. Поэтому мы занимаемся другим, и оба получаем удовольствие. Но я не хочу, чтобы ты думала, будто ничего другого мне и не надо.

— Четыре уикенда в месяц я провожу с тобой тут, на морозе, а ты вдруг начинаешь рассуждать, есть у нас какие-то шансы или нет. Хочу сообщить тебе одну новость: я не настолько люблю западный Иллинойс.

Тайлер попытался спрятать улыбку, но Нелл успела ее заметить.

— Вот так-то лучше. И не говори, что новый Питер Тайлер лишен чувства юмора, потому что старого Питера Тайлера я люблю и за него тоже.

Он повернулся к Нелл. Посмотрел на нее внимательно.

— По-моему, мы договорились поосторожнее обращаться с этим словом.

— Я и так не разбрасываюсь. Хотя, с другой стороны, меня уже тошнит от осторожниченья. В словах. В постели. Везде.

Тайлер не успел ответить.

— А вот и он, — сказал он, указывая на дом, по подъездной дорожке у которого катил «фольксваген джетта» последней модели. — Пять минут второго, — добавил Тайлер, посмотрев на часы.

— Он едет в другую сторону. Разворачивайся! Мы его потеряем!

— Потеряем? — повторил Тайлер. — С чего бы нам его терять? Мы знаем, где он живет.

Он дождался, пока автомобиль скроется за поворотом.

— Какого черта, Питер? — потребовала объяснений Нелл.

Он вырулил на проезжую часть и поехал прямо.

— Слушай, мы, кажется, едем в другую сторону! — бросила она.

— Я тут уже два месяца. Так что местность изучил хорошо.

— Ты что-то от меня скрываешь?

— Скажи, зачем он тебе нужен, этот Альварес?

— Ты имеешь в виду, за какие преступления? Или вообще?

— Вообще.

— Ты шутишь, правда?

— Если отбросить эго, все соображения типа «я решил поймать его, значит, я его поймаю». Зачем? — Тайлер вел большой автомобиль по узким извилистым улочкам. Нелл молча смотрела на его сосредоточенный профиль. — Честное слово, Нелл, у меня было очень много времени для раздумий.

— Питер, ты меня пугаешь. Похоже, ты действительно засиделся на одном месте.

— Уничтожение собственности? — спросил он.

— Стоимостью в миллионы!

— Но вы застрахованы, — опроверг ее довод Тайлер. — Человеческие жертвы?

— Гоин. О’Мейли, — назвала она погибших.

— Он потерял троих, — сказал Тайлер. — «Нозерн Юнион» — двоих.

— На что ты намекаешь?

— Я же сказал: два месяца — очень долгий срок.

Он повернул налево и остановил автомобиль. Перед ними раскинулась покрытая травой лужайка, за ней начиналась автостоянка, чуть дальше стояло обращенное фасадом в противоположную сторону кирпичное здание.

— Где мы? — спросила Нелл.

— Средняя школа Вест-Сайд.

Среди других машин на стоянке был и темно-зеленый «фольксваген». Нелл не сразу заметила автомобиль.

— Это тот же самый…

— Да.

— Ты и раньше здесь бывал, — предположила она, зная ответ.

— В городке еще три публичных средних школы. Всего четыре. Все названы по направлениям компаса. Примерно через неделю я начал подъезжать то к одной школе, то к другой, ко времени, когда заканчивались занятия.

— Чтобы?..

— Он ведь учитель. А это не профессия, а призвание, — проговорил Тайлер хриплым шепотом.

— Так ты знал, что он здесь работает? — В голосе Нелл зазвучали сердитые нотки.

— Нет. Но вестсайдская школа ближе всех к его дому. А сейчас обед.

— Что-то я не совсем понимаю твоей логики.

— А я понимаю, — сказал Тайлер.

— Это та же самая «джетта», — уточнила Нелл.

— Я бы сказал, да. Да. Скорее всего, он работает на подмене. Потому что появился, когда учебный год уже начался. Может, поэтому я его и не видел, хотя регулярно наблюдал за школами. Возможно, он работает в нескольких школах, в зависимости от того, когда и кому он нужен.

— Преподает?

— Естественные науки, компьюторику. Я так думаю.

— Под вымышленным именем, — предположила Прист.

— Скорее всего, по документам, которые приобрел когда-то, но не пользовался. Да, — заключил Тайлер.

— Тогда пойдем, поговорим с ним.

— Ты уверена, что хочешь этого?

— А разве ты этого не хочешь?

— Ты меня наняла, чтобы я нашел его, — тихо сказал он. — Я задание выполнил. Моя часть работы окончена.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать? — занервничала Прист.

Тайлер смотрел на нее, и на его лице постепенно проступала улыбка. Она стала еще шире, когда глаза Нелл удивленно округлились.

— Нет, ты все-таки меня разыгрываешь, — заявила она. — Или разыгрываешь, или просто выжил из ума.

— Синдром алкогольного повреждения плода. Слышала о таком?

— Ты о брате?

— Его зовут Мигель, — подсказал Тайлер.

— Да, я знаю. Ужасно.

— Во-первых, ужасно, во-вторых, навсегда.

— Поясни.

— Кому, на самом деле, Альварес нужнее? — спокойным тоном спросил Тайлер. — Народу? Тюрьме? Или детям, которых он учит, и брату, у которого других родственников нет?

— Я все же проверю багажник.

— Сколько еще поездов, ты думаешь, он пустит под откос?

— Дело не в этом.

Они минут пять молча сидели в машине. Нелл, казалось, была полностью поглощена собственными руками.

— Если ты считаешь, что должна поступить именно так, я тебя отговаривать не буду, — нарушил тишину Тайлер.

Она обиженно хмыкнула. Искоса посмотрела на него. Перевела взгляд на школу, раздумывая над чем-то.

— Мне казалось, ты из законопослушных. Только не говори, что тебе, по большому счету, все до лампочки.

— В некоторых смыслах я — просто образец законопослушности.

— Что-то не заметно.

— Дорогая женщина, я прошел через систему, и она выплюнула меня. Та самая система, которой я отдал столько сил и жизни. Система существует, и на то есть свои причины. Я понимаю. И чаще всего она работает исправно, но не всегда. Она основывается на свидетельствах — на том, что называется фактами, — и замечательно функционирует, если не принимать в расчет того, что о людях не всегда можно судить по фактам. Вот скажи, как она расценит Умберто Альвареса?

И снова долгое время ни один из них не произносил ни слова. Неподалеку на дереве возмущенно шумела серенькая пичуга. Зимнее солнце старалось вовсю. Тайлер надел темные очки.

Нелл несколько раз обиженно шмыгнула носом, видимо, не зная, чью сторону принять в своем внутреннем диалоге. Покачав головой, она повернулась к Тайлеру, затем снова принялась растирать замерзшие руки — такими движениями, словно мыла их.

— Ты как с научными дисциплинами, в ладах? — спросил он.

Она промолчала в ответ.

— Мне учиться нравилось, — ответил Тайлер сам и посмотрел на нее испытующе, ожидая реакции. Она появилась медленно, но оказалась такой же яркой, как встающее над горизонтом солнце. Нелл улыбалась. Он отважился завести мотор.

— А я на экзамене провалилась, — призналась она.

— Как думаешь, почему?

Нелл улыбнулась еще шире:

— Возможно, у меня не было хорошего учителя.

— Вполне вероятно.

Глубоко вздохнув, она в последний раз взглянула на школу и спросила:

— Сколько тебе понадобится времени, чтобы собрать пожитки?

— А куда торопиться? — откликнулся Тайлер, выруливая на пустынную улицу.

— Да, в общем-то, и некуда. Но в одиннадцать вечера есть рейс. Я предпочла бы позавтракать в Манхэттене, а не в Рокфорде.

— Значит, в нашем распоряжении целых полдня, — подвел Тайлер черту и, спрятав улыбку, направил автомобиль к мотелю, где, как он надеялся, они найдут прекрасный способ скоротать время до отъезда.

Кэм Дэггет взглянул на часы, потом на дорожный знак впереди в полумили отсюда, потом снова на часы. Знак, указывавший поворот к аэропорту, был едва различим сквозь плотную завесу выхлопного газа. Перед ними был нескончаемый поток машин, образовавших чудовищную пробку, из которой выбраться не представлялось никакой возможности. По радио сообщили, что произошла крупная авария. Дэггет огляделся по сторонам — нет, им не выбраться. Но сидеть и ждать тоже было нельзя. Если он не успеет, скоро здесь вообще ничего не останется, кроме осколков рухнувшего самолета.

— Слушай, а может вызвать вертолет?

Дэггет взглянул на Боба Бэкмана, вытиравшего платком потное лицо. Дэггет почувствовал, как в нем вновь поднимается раздражение. Надо же было угодить в такую мышеловку! Со всех сторон машины, а справа на сиденье этот чертов Бэкман, будь он неладен. А время бежит, приближая неумолимую развязку.

Впереди на асфальте трепетала обертка от гамбургера, желтая с золотистыми разводами. Как птица с перебитым крылом. Потом ее прибило ветром к боковой двери «мерседеса», на которой она засияла кровавым блеском.

Уставившись в эту яркую точку, Дэггет с болью думал о том, как шесть дней назад Марсель Бернард ловко ускользнул из-под наблюдения агентов ФБР в Лос-Анджелесе. И вот только сейчас, да и то по чистой случайности, им удалось снова напасть на его след. Нет, Дэггет его не упустит!

Бернард зарабатывал на жизнь изготовлением взрывных устройств. В этой области равных ему не было. Дэггету не терпелось добраться до Бернарда и допросить как можно скорее. В полицейском участке на Баззард Пойнт в пухлом досье лежал снимок, на котором был изображен фрагмент отпечатка пальца Бернарда. Теперь-то он от них не вырвется. Если пригрозить парню высшей мерой, а потом пообещать смягчение приговора, может, и удастся вытянуть из него информацию о взрывном устройстве в самолете авиакомпании «Евротур», рейс 1023. Одно дело — изготавливать бомбу и совсем другое — взорвать с ее помощью пассажирский самолет. Тут уж, как ни крути, речь идет об убийстве.

— Двадцать две минуты, — проговорил Дэггет, едва разжав губы. — Самолет взлетит через двадцать две минуты. — Он повернулся к Бобу Бэкману, восседавшему на сиденье, как на троне.

Из-за невероятной тучности его за глаза называли Фальстафом. Сейчас пот лил с него градом, дыхание вырывалось со свистом, как у астматика. Пиджак он давно сбросил, но это не помогало. Бэкман пыжился вовсю, изображая олимпийское спокойствие. Актер он, надо сказать, был никудышный. Интересно, на что он рассчитывает, этот жирный Моисей?

У Дэггета было лицо игрока бейсбольной команды. Густые, резко очерченные брови, темные глаза и выдающийся нос. Губы почти не двигались, когда он говорил, — привычка, оставшаяся с детства, когда он носил металлические зажимы на зубах для исправления прикуса. Говорил же он очень тихо — семейная черта, — чем зачастую немало удивлял собеседника: от человека его телосложения скорее можно было ожидать рокочущего баса.

— С какой стати ты потащился сюда, скажи на милость? — обратился он к Бэкману.

— Я ждал этого вопроса, — ответил Бэкман. Пот градом катился с его двойного подбородка. Волосы надо лбом уже начали редеть… как у кабинетной крысы. Воротничок рубашки, пожалуй, слишком свободен, а вот костюм, напротив, тесноват. — Дело в том, что допрашивать его буду я. Не ты, а я, понял?

Что он сказал?! Дэггет сжал руль, так что пальцы побелели.

— Ты, наверное, сейчас думаешь, что я забираю все твои лавры, — продолжал Бэкман. — Ты за ним гоняешься, ловишь, а потом появляюсь я, допрашиваю, и весь успех достается мне. На самом деле это не совсем так. — Он опять напыжился, пытаясь изобразить важность и многозначительность, но это ему плохо удавалось.

«Господи ты Боже мой! — подумал Дэггет. — Добраться до самого конца, уже почти ухватить Бернарда, и тут является этот жирный бездельник и вмиг его забирает».

Они с Бэкманом разошлись примерно год назад. В ФБР взаимоотношения между сотрудниками строятся на полном доверии. Особенно это касается агентов, «ведущих» одного и того же «клиента». Дэггет никогда больше не сможет доверять Бэкману: год назад тот утащил у него со стола папку с досье, собственноручно принес к начальнику отдела и заявил, что все документы в досье собраны им, Бэкманом. В том досье были документы о связях Бернарда с малоизвестной тогда западногерманской террористической группой, называвшей себя «Дер Грунд». Одним мановением руки Бэкман украл у Дэггета результаты восемнадцатимесячного труда. И Дэггет ничего не мог с этим поделать: авторство таких досье практически невозможно доказать.

А в результате Бэкмана повысили, назначив начальником отдела по борьбе с международным терроризмом. Этого болвана, выслуживающегося за чужой счет! Зато сотрудники отдела К-3 теперь уносят свои папки с досье домой.

Полчаса назад, когда начальник отдела К-3 ввалился к нему в машину, Дэггета чуть удар не хватил. Сколько раз им доводилось вот так ездить вместе! Но это было сто лет назад, в другой жизни. И конечно же, единственной целью Бэкмана, что бы он там ни утверждал, было снять сливки — самому допросить Бернарда, самому получить всю информацию, самому сорвать все лавры.

Пока эта жирная туша плавилась на соседнем сиденье, Дэггет думал о том, как бы обойти Бэкмана, который толком ничего не знал о Бернарде и по меньшей мере уже с год не вел никаких допросов.

— Девятнадцать минут, — обреченно произнес Дэггет. — Боюсь, что ни один из нас не сможет его допросить. Сначала его надо, как минимум, снять с самолета.

Он взялся за ручку дверцы. Он мог бы добежать до аэропорта. Милю он пробегает за семь-восемь минут, это проверено. Он ведь бегает каждое утро, еще ни одного дня не пропустил. Какого черта он должен сидеть в этой мышеловке и вдыхать запах бэкмановского пота! Сбежать от него и самому допросить Бернарда.

— Ты что, хочешь упустить свой шанс поймать Корта? — сладким голосом спросил толстяк.

Дэггет отпустил ручку дверцы. У него как будто мороз прошел по коже.

— Ты заслужил эту новость, — услышал он голос Бэкмана, — ведь это благодаря тебе мы получили Бернарда. — Толстяк смотрел на него чуть ли не с почтением. — Так вот, прошлой ночью немцы совершили налет на «Дер Грунд».

Дэггет почувствовал острое разочарование. Совсем не того он ожидал. Он вел расследование этого дела, а теперь его оставили с носом.

— Правда, самого Корта они не захватили, — почти извиняющимся тоном продолжал Бэкман.

Дэггет кивнул, нервно усмехнувшись, кашлянул и почувствовал горький вкус во рту. Вкус крови, а может, слюны. Не имеет значения. Ничто больше не имеет значения. И ничто больше не может его расстроить. Он дотронулся до воротника — пуговица отлетела и покатилась на пол. Он стал шарить рукой по полу, стараясь успокоиться.

Погоня за Бернардом, информация о «Дер Грунд», которую он пересылал немцам, вообще все последние два года его жизни были подчинены одной цели — поимке Энтони Корта. Корт был его главной приманкой. И вот теперь…

— Ты слышишь, что я говорю, Мичиган? — прервал его мысли Бэкман. Опять за свое! И вообще, кто дал ему право называть его этим прозвищем?

Прозвище Дэггет получил из-за куртки, которую он, можно сказать, не снимал. На ней была начертана первая буква Мичиганского университета. Это была очень счастливая куртка. Если приглядеться получше, на правом кармане можно было заметить зашитую дырку размером примерно с пулю. В тот день, когда в Дэггета стреляли, у него в кармане куртки вместо Библии лежал бейсбольный мяч с автографом. Дэггет собирался подарить его сыну на день рождения. Сыну исполнялось пять лет. Теперь бейсбольный мяч хранился у Дункана на полке, а внутри мяча — та самая пуля. Ну а друзья с тех самых пор называют Дэггета Мичиган. Друзья, а не какие-нибудь прохвосты вроде Бэкмана.

— Если ты надеешься, что Бернард выведет тебя на Корта, лучше оставь пустые мечты, — сказал Дэггет. — Не стоило немцам затевать этот налет. Мы с ними столько раз все обсуждали. Рано или поздно Корт сам бы объявился. Или появилась бы какая-нибудь ниточка. А так мы все в большой жопе. Теперь нам его не поймать.

— А Бернард ни черта о нем не знает. Так же, как и мы. Что у нас есть, кроме имени? Мы даже не знаем, как он выглядит. Почем знать, может быть, никакого Энтони Корта вообще не существует.

Его снова охватила депрессия. Господи, как же тут душно, в этой машине!..

— Он наша отправная точка, — настаивал Бэкман. — Ведь скорее всего Бернард смастерил детонатор в своем номере в отеле, в Лос-Анджелесе. Так? А теперь вот из-за тебя мы понятия не имеем, где тот детонатор. Если бы мы это знали, то смогли бы найти и Корта.

На самом деле Бернарда упустил не Дэггет, а полиция Лос-Анджелеса. А он как агент вел это дело. В общем, его подставили, о чем им обоим было известно.

— Мы так до сих пор и не знаем наверняка, он ли смастерил тот детонатор, — возразил Дэггет. — Мы вообще ни хрена не знаем. Если ты рассчитываешь, что он тебе тут же все выложит…

— Допрашивать буду я, и только я. Я один! Ты понял, Мичиган?

Для Дэггета Бернард был единственной надеждой. Нет, надо помешать Бэкману любой ценой. Он снова приоткрыл дверцу машины. Шестнадцать минут. У него еще есть шанс успеть.

— Полиция аэропорта получила приказ задержать вылет, — проговорил Бэкман, изо всех сил стараясь казаться спокойным. — Пассажирам будет объявлено, что вылет задерживается по техническим причинам. Так что можешь не волноваться.

— Да? И ты думаешь, Бернард это проглотит? Думаешь, полиция аэропорта справится с таким, как Бернард? — Он сунул ключи от машины в потную ладонь Бэкмана. — Счастливо оставаться. Я пошел пешком.

— Да ты что?!

Но Дэггет его уже не слушал. Он быстро пошел от машины, однако, к своему удивлению, уже через несколько секунд хлопнула автомобильная дверца, и, даже не оглядываясь, он понял, что это Бэкман. Ага, так у них, значит, будут гонки. Он прибавил шагу, а потом побежал.

Через некоторое время ноги сами взяли нужный ритм, и раздражения как не бывало. Бег всегда действовал на него благотворно, даже невзирая на августовскую жару и вашингтонский смог. Бег к аэропорту, к допросу — ну-ка, как вам это понравится? Разве это не говорит о преданности делу? Если бы только кто-нибудь из их отдела сейчас его увидел! Как бы там ни было, он сбежал от Бэкмана. Вот только пистолет мешает.

Над ним взмыла целая стая чаек. Хоть бы какая-нибудь из них нагадила на голову Бэкману.

Обливаясь потом, Дэггет вбежал в полицейский участок аэропорта на первом этаже. Там его встретили двое, назвавшиеся детективами, хотя скорей всего это были не сыщики, а сотрудники одной из частных служб охраны аэропорта.

Стоит заметить, что во многих крупных аэропортах безопасность обеспечивается несколькими службами, что создает сложную систему взаимоотношений. Наряду с копами из городской полиции, численность которых из-за скудного бюджета невелика, здесь работают несколько частных компаний. У них есть все права, кроме одного — арестовывать: задержанного передают местным полицейским. Сегодня одна из таких частных компаний получила задание задержать вылет «данинга-959» и обезвредить находящегося на борту преступника. У них уже все было готово, и вмешательство агентов ФБР они встретили с нескрываемым раздражением. Дэггет ощутил это в полной мере, протянув двум частным детективам руку, которую те пожали с большой неохотой.

Покончив таким образом с представлениями, все поспешили к выходу. Один из детективов, тот, что повыше, был, по-видимому, заядлым курильщиком, судя по хриплому голосу и желтым зубам. Имени своего он так и не назвал, и Дэггет мысленно окрестил его Курильщиком. Оба детектива держались нарочито самоуверенно. В особенности Курильщик. Другой — кажется, его звали Хендерсон, но Дэггет не был уверен, что расслышал правильно, — лицом смахивал на обезьяну. Он выглядел внушительным, как человек, привыкший задавать вопросы, а не отвечать на них. Голова у него почти совсем облысела, и поэтому Дэггет мысленно прозвал его Лысым.

Они побежали по ступеням неработавшего эскалатора к контрольному пункту службы безопасности.

— Оружие придется оставить здесь, — сказал Курильщик. — Возни не оберешься, чтобы получить разрешение пронести его через контрольный пункт. — Он указал на полицейского в форме. — Это наш, — произнес Курильщик, как будто Дэггету было не все равно.

Дэггет думал только о Бернарде. Бернард сейчас в самолете — остальное не имело значения. Он отдал пистолет полицейскому, и все трое поспешили дальше.

— Мы держим под наблюдением самолет и выходы к нему, — пояснил Курильщик своим скрипучим голосом. — Там у нас шесть человек: пассажир в девятнадцатом ряду, две женщины-стюардессы, два техника и один грузчик при багаже.

«И чего он хорохорится — зверь-то еще не угодил в капкан!» — подумал Дэггет.

— Бернард в восемнадцатом ряду, место Б, — продолжал между тем Курильщик, — справа от аварийного выхода. Нам сообщили, что он купил два билета. Наверное, как раз и рассчитывает на аварийный выход в случае чего… — Он помолчал. — Не беспокойтесь, мы держим его под контролем.

Они были уже у самого выхода. Дэггет почувствовал, что у него пересохло в горле, сердце бешено колотилось.

Сзади послышалось какое-то движение, шум. Он оглянулся. Боб Бэкман! Собственной персоной! Промокший от пота до такой степени, будто совершил заплыв прямо в одежде. Он скандалил и отказывался сдать оружие.

— Это наш, — произнес Дэггет, пародируя Курильщика и в то же время стараясь, чтобы его слова прозвучали пренебрежительно.

Курильщик вернулся к пропускному пункту и уладил инцидент. И тут Дэггет впервые услышал голос Лысого:

— Безопасность нас не жалует. Как и мы их.

Бэкману пришлось-таки сдать оружие. После чего он немедленно взял руководство операцией в свои руки.

— Пошли, быстро! — скомандовал он.

У выхода на летное поле Курильщик предъявил значок, и они почти бегом помчались по разогретому солнцем переходу. Впереди Бэкман. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Дэггет вбежал в самолет четвертым, вслед за Лысым, чуть не сбив с ног перепуганную стюардессу.

— Мы ненадолго, — проговорил Бэкман, изображая из себя командира, которому все нипочем, хотя за версту видно было, как он нервничает.

Они быстро шли по проходу навстречу настороженным взглядам пассажиров. Дэггету было ясно одно: это все невинные люди, такие же, как его родители, как его сын, и надо успеть их спасти.

Пассажир в девятнадцатом ряду встал и вышел в проход. Тут же вслед за ним в проход вышла женщина в летной форме. У нее был суровый взгляд, волосы тронуты сединой. «Наверное, это и есть люди Курильщика», — подумал Дэггет. Они теперь полностью блокировали проход, не давая Бернарду никакой возможности выйти. Аварийный выход слева был в это время надежно блокирован двумя «механиками». Прекрасно сработанная сцена! Дэггет такие обожал.

Спокойствие Курильщика впечатляло. Несколько негромко произнесенных слов, и вот уже Бернард поднял руки, а Лысый молниеносно выхватил из-под его сиденья чемоданчик-«дипломат». Пассажиры вытянули шеи, стараясь ничего не упустить.

И тут внезапно Дэггет перехватил взгляд Бернарда. Несколько секунд они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Незабываемые мгновения! Так, наверное, чувствует себя охотник, когда пойманный зверь поднимает на него глаза.

Дэггет знал это лицо наизусть, до мельчайшей черточки. Не слишком красивое и незапоминающееся лицо. Темные волосы, серые глаза; на лбу пульсирует жилка. На левой руке не хватает двух пальцев — по-видимому, профессиональное увечье. Но, глядя на этого человека, Дэггет видел перед собой черно-белые снимки разрушенных ресторанов, самолетов, автомобилей и мертвые тела. Сотни мертвых тел. Это был не человек, а настоящее чудовище.

Дальше все происходило в полном молчании, как положено у профессионалов. У контрольного пункта Дэггету и Бэкману вернули оружие. Все пятеро погрузились в кузов продуктового фургончика и подъехали к тускло-зеленому зданию, которое на первый взгляд казалось заброшенным. Прошли по узкому коридору, пропахшему пылью и потом, в комнату без окон — ее Курильщик выбрал для допроса. При входе в эту комнату у Дэггета сразу же возникло ощущение, что здесь должно произойти нечто ужасное.

Большую часть комнаты занимали сваленные в кучу покореженные металлические столы. Вентиляционная решетка, по-видимому, давно не работающая, покрыта жирной черной копотью. При каждом шаге с пола поднималось облако темно-серой пыли. От жары, казалось, лопалась кожа на голове. Дэггет почувствовал острый приступ клаустрофобии — захотелось оказаться как можно дальше от этой душегубки.

Бернарда, уже в наручниках, посадили на стул в центре комнаты. Лысый, Курильщик и Дэггет вытащили один из столов и уселись на него, как болельщики на трибунах. Бэкман расхаживал взад-вперед перед Бернардом, потирая потные руки. Как актер на сцене. Или как официант в ресторане. «Да, точно, — подумал Дэггет, — он гораздо больше похож на официанта, чем на полицейского».

— Итак, ты знаешь свои права. Официально ты задержан по обвинению в международном терроризме, согласно Закону о международном терроризме 1988 года. Что открывает перед нами очень широкие возможности, Бернард. Я думаю, ты это понимаешь. Вообще ты производишь впечатление разумного человека. — Дэггет при этих словах насторожился. Курильщик зажег сигарету, пустил струю дыма к потолку; дым в форме гигантского гриба так и остался висеть в воздухе. Лысый чистил перочинным ножичком ногти, хотя они и без того были идеально чистыми.

Бэкман еще раз прошелся по комнате.

— Кажется, я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты, может быть, радуешься, что тебя поймали в Соединенных Штатах, где всем, в том числе и международным террористам, гарантировано справедливое судебное разбирательство. Ты, может быть, надеешься, что на федеральном уровне мы не применяем смертную казнь, или что тебе удастся отмолчаться, или что какой-нибудь искусник-адвокат возьмется за твое дело, просто чтобы получить известность? Ты, может, и сам надеешься прославиться, а? Телезвездой хочешь заделаться, да?

Это было похоже на правду. Бернард держался с завидной самоуверенностью. Откуда только берутся такие монстры? И какие там присяжные, какой там справедливый суд! Все это не для него. Его справедливый суд — на спусковом крючке пистолета. Два-три выстрела, и порядок. Убит при попытке к бегству.

— И не думай об этом, — прошептал Лысый, угадав мысли Дэггета. И снова занялся своими ногтями. Можно подумать, он в дамской парикмахерской.

Дэггет понял, что его рука сделала безотчетное движение — сама собой легла на пистолет. Он быстро вернул руку на место и кивнул, делая вид, что все понял. Господи, в кого он превратился! А все из-за этого расследования…

— Но ты, возможно, не в курсе, — продолжал Бэкман, — что два года назад, после взрыва самолета «Евротур», рейс 1023, Скотленд-Ярд кое-что обнаружил. Твой отпечаток!

Дэггет поморщился: это была как раз та самая информация, которую не следовало разглашать. Ни при каких обстоятельствах. Попробуйте сообщить что-нибудь подобное человеку вроде Бернарда и уж будьте спокойны: больше «Дер Грунд» никогда подобной ошибки не повторит. Да и кроме того, это был лишь фрагмент отпечатка. Потребовалось четыре недели, чтобы его обнаружить, а потом еще десять месяцев, чтобы идентифицировать. А суд еще может и не признать это как достаточно серьезную улику: отпечаток-то не целый, а лишь часть. Хотя в полиции все были уверены, что улика вполне надежная. И вот теперь этот остолоп сам все выложил Бернарду.

— Сэр, — попытался вмешаться Дэггет. Бэкман жестом остановил его.

— Мы знаем, чем ты занимался там, в отеле, в Лос-Анджелесе.

Похоже, эти слова явились для Бернарда полной неожиданностью. Он на глазах терял свою самоуверенность, нервно поглядывая по сторонам.

Бэкман продолжал расхаживать по комнате.

— И еще одного ты не знаешь, — произнес он. — В том самолете были родители Дэггета и его сын.

Курильщик и Лысый смотрели на Дэггета с ужасом. Бернард тоже вскинул на него глаза, однако в них не было ни тени раскаяния.

— Я могу сейчас оставить вас с Дэггетом наедине на несколько минут, — сказал Бэкман. Но и эти слова не возымели эффекта. Всем было ясно, что никакого акта отмщения в этой комнате не произойдет. И вообще такие вещи делаются совсем по-другому.

— Хотите мне что-нибудь предложить? — спросил Бернард, может быть, чересчур поспешно, с излишней надеждой в голосе.

— А если я не собираюсь ничего предлагать? — ответил на это Бэкман. — Если никакой сделки не будет? Может, мы просто дождемся необходимых бумаг и депортируем тебя. Самолет-то ведь был британский.

Послышался гул взлетающего невдалеке самолета. Дэггет распустил узел галстука, ему показалось, что в комнате стало еще жарче.

— Ну что, ты этого хочешь? — Бэкман произнес это жестче, чем все, что он говорил до сих пор. Смотри-ка, он, оказывается, совсем не такой тюфяк. Практики только давно не было.

Дальше он сделал еще один удачный ход — попросил у Курильщика сигарету, как будто совсем никуда не торопился. Вообще-то Бэкман некурящий, но Бернард этого не знал.

— Так есть у вас какое-нибудь предложение или нет? — прервал молчание Бернард.

В этот момент в дверь резко постучали. Курильщик подошел к двери, вполголоса переговорил с кем-то, закрыл дверь и вернулся с чемоданчиком-«дипломатом». Поставил чемоданчик на пол у самых ног Бернарда. Дэггет слез со стола.

— Это твой, — сказал Бэкман. — Посмотрим, что там внутри?

На самом деле они знали, что там. Немецкие марки. Но для чего? Что это за деньги? Оплата? Но за что?

Он не в своем уме, этот Бэкман. Чемоданчик представлял собой наиважнейшую часть всего их расследования. Что он делает?!

— Не открывай! — сказал Дэггет. — Ты что, забыл, какая у него профессия?

— На контрольном пункте проверяли, — произнес Курильщик. — Дважды. Никаких проводов, никакой взрывчатки. Так что беспокоиться не о чем.

— Может быть, его еще и обнюхивали? Проверяли ультразвуком? Такими вещами должны заниматься саперы. Мы гоняемся за этим чемоданом с тех пор, как… — Тут он остановился. Черт, чуть было не совершил ту же ошибку, что и Бэкман. Едва не проговорился…

Дэггет вытер потные ладони о штаны. Ему стало по-настоящему страшно.

— Поставь-ка себя на его место, — обратился он к Бэкману. — А что, если в этом чемоданчике взрывчатка? Ну подумай, поставь себя на его место. В лучшем случае его ждет пожизненное заключение. А так одним ударом он убирает шефа отдела К-3 и следователя по делу о взрыве самолета. Да, он станет героем на веки вечные.

— Мертвым героем, — проговорил Бэкман. Ничего он, как видно, не понял. — Сейчас никто не совершает самоубийства во имя какой-то идеи.

Он наклонился к чемоданчику и стал открывать замки.

Дэггет бросился на него и оттолкнул что было силы. Бэкман свалился на грязный пол. Попытался встать, но при его весе это было непросто. Дэггет протянул руку, но Бэкман отказался от его помощи. Наконец он поднялся на ноги.

— Вы оба, убирайтесь отсюда, быстро! — закричал Дэггет двоим детективам. Курильщик не двинулся с места. — Убирайтесь, говорю! — снова заорал Дэггет, не спуская глаз с чемоданчика. Лысый подтолкнул товарища к двери.

Бэкман промокнул лицо платком.

— Глупо, Мичиган. Чертовски неумно. И тебе это дорого обойдется.

Бернард не произнес ни звука. Он тоже не сводил глаз со своего чемоданчика. Один из замков уже был открыт.

— Ты можешь приказать мне убраться из этой комнаты. Можешь написать на меня рапорт. Можешь сделать так, чтобы меня уволили. Ведь можешь?

— Еще как.

— Ну так сделай это, черт тебя побери! И пошли отсюда. Твои свидетели уже далеко.

Бэкман кивнул, облизал губы.

— Ладно, ты прав.

Он направился к двери, но вдруг резко обернулся, всем своим весом навалился на Дэггета и сбил того с ног. Дэггет проехал по полу и буквально врезался в дверь.

Бэкман снова взялся за чемоданчик. Стал открывать второй замок. Бернард кинул быстрый взгляд на Дэггета, глаза его увлажнились. В какие-то доли секунды Дэггет все понял.

— Нет! — заорал он, рывком распахнул дверь и выскочил из комнаты.

Дверь вылетела следом за ним и врезалась в стену напротив. За ней выкатился оранжевый шар горящего газа. Взрыв сбил с ног и Лысого, и Курильщика, и шедшего между ними сотрудника службы безопасности в штатском. Потолок тут же охватило огнем.

Дэггет, оглушенный взрывом, пополз к выходу.

Из-за дымовой завесы появился Лысый, он тоже полз к выходу. По-видимому, он почти ослеп от взрыва, так как полз прямо на Дэггета. Полицейский в штатском был уже на ногах; брюки на нем горели. Он бежал через двор, Курильщик за ним. В небе плыл самолет. Сюрреалистическая картинка.

Дэггет ничего не слышал. Полностью оглох. Но он и не хотел ничего слышать. И видеть ничего не хотел.

Бернард снова взял верх. Победил ценой собственной жизни. Дэггета охватило такое отчаяние, которое невозможно передать словами. Он попробовал закричать — и ничего не услышал. Однако испуганное выражение на лице у Лысого говорило о том, что голос у него еще есть. Интересно, а как с головой? Может, он уже сошел с ума? Ему показалось, что он видит снег. Но ведь не может же быть снег в августе.

Он вытянул руку и стал хватать этот снег, как ребенок в первые дни зимы.

Потом он разжал пальцы. Слышать он ничего не слышал, однако видел все прекрасно. В руке у него были немецкие марки…

Энтони Корт сидел на переднем сиденье взятого напрокат автомобиля и чистил картофелину. В этот момент он вспоминал свою баварскую бабушку. Наденет, бывало, поношенный белый передник поверх длинного платья из плотного хлопка, усядется на заднем крыльце и примется чистить картошку. Начистит целое ведро, а потом делает пюре с маслом, с перчиком, со свининкой.

Эту картофелину он есть не собирался.

Вот и наступил долгожданный день — вторник, двадцать первое августа. Сколько месяцев он предвкушал этот день! Сегодня он наконец узнает, как ведет себя в полете аэробус «данинг-959». Источник этой позарез необходимой информации — некий Роджер Вард, обладатель докторской степени, сейчас предавался любовной страсти в блочном доме всего в какой-нибудь сотне метров отсюда. Корт мог видеть окно той комнаты, на третьем этаже, на углу Восточной Оливковой улицы: желтый свет свечей, при котором женщины кажутся прекрасными, а слова приобретают особый смысл. При котором запах вина, смешавшись с запахом похоти, создает атмосферу нескончаемого наслаждения.

Чистенькое свежеоштукатуренное здание из двух коробок было окружено низкими балкончиками с перилами из стальных трубок, покрашенными в ярко-голубой цвет. В подвальном этаже, за крепкими металлическими воротами — гаражи и площадка для парковки; у выезда на улицу висит большое объявление: «Есть места для парковки». Это, по-видимому, часть территории, используемой агентством по операциям с недвижимостью.

Корт неспешно чистил свою картофелину, постоянно держа в поле зрения окно той самой комнаты и машину Варда — серый «таурус»; она стояла на платной стоянке. По радио передавали второй тайм бейсбольного матча. Корт ни черта в этой игре не понимал.

Одет он был в застиранные парусиновые штаны, оливкового цвета рубашку и ветровку цвета морской волны. На ногах — итальянские туфли на резиновой подошве. Лицо он постарался изменить: цветные контактные линзы, парик, мохнатые накладные брови.

Эта Сара Притчет, как видно, отличная любовница: Вард уже несколько часов с ней. Корт, помимо своей воли, стал представлять себе все ощущения, которые тот сейчас испытывает. Чего бы он ни отдал, кажется, чтобы очутиться на его месте — в жарких объятиях женщины, вместо того, чтобы торчать тут в машине и чистить эту идиотскую картофелину.

С истинно немецкой педантичностью он поставил перед собой две основные задачи: похитить Варда и добраться до электронного тренажера «данинг». Обычно у человека, отягощенного слишком большим количеством информации или слишком сложными задачами, реакция замедленная. Реакцию же Энтони Корта можно было сравнить разве что с кошачьей.

Багрово-красное августовское солнце коснулось прохладной водной глади Тихого океана, озарив все вокруг ярко-розовым светом. Подходил к концу шестой сет бейсбольного матча.

Корт вышел из машины, засунул картофелину в выхлопную трубу Вардовского «тауруса» и спрятался за громадным трейлером. Закурил сигарету и приготовился ждать сколько потребуется.

На улицу, примерно в квартале от него, высыпала ватага ребятишек, все с сигаретами. Вот уж некстати. Хоть бы они поскорее убрались отсюда. Слава Богу, через несколько минут улица снова опустела.

Седьмой сет что-то уж слишком затянулся — на целых три сигареты, наверное, игроки обрели второе дыхание. Нормально. Корта это все вполне устраивало: когда стемнеет настолько, что трудно будет что-либо различить, ему легче будет действовать.

Наконец из ворот подвального этажа здания вышел Вард, внимательно оглядел всю улицу и направился к стоянке.

Корт из своей засады следил за ним, как лев перед прыжком. Выплюнул сигарету, а вместе с ней отбросил все, что ему мешало. Он был сейчас один. Не существовало ни Майкла, ни других членов организации «Дер Грунд», возможно, мерзнущих в этот самый момент в холодных камерах боннской тюрьмы. Он не думал о своих прежних связных, многие из которых скорее всего провалены, а возможно, уже работают на американскую разведку и совместными усилиями пытаются заловить его в свои сети. Он не вспоминал сейчас о той молодой женщине, от которой зависел успех всей операции, хотя он не видел ее больше двух лет. Сутки назад он связался с ней и неожиданно изменил весь план операции и степень ее участия. Он не думал и о том, что эта операция, готовившаяся целых четырнадцать месяцев, — самая грандиозная из всех, когда-либо вызревавших в недрах «Дер Грунд». Он не думал сейчас ни о чем, кроме того, что предстояло сделать в следующую минуту. Отряхнул пепел с ветровки и отошел еще дальше в тень. Ждал, когда человек за рулем «тауруса» поймет, что мотор не заводится. В этом заключалась его приманка.

Мотор не заводился. Корт терпеливо подождал, пока откроется дверца, и она открылась. Вард, чертыхаясь, вылез из машины. Теперь уже Корт вышел из тени. Он хотел, чтобы человек, которого он собирался выручить, мог его как следует разглядеть, чтобы он не испугался, а, наоборот, обрадовался.

На расстоянии Роджер Вард казался меньше ростом, чем на самом деле. Волосы у него были цвета сухого бамбука, седеющие, неровно подстриженные виски, тяжелая челюсть и раздвоенный подбородок. На нем была бледно-зеленая спортивная рубашка с короткими рукавами, брюки цвета хаки подвернуты, из-под них виднеются голые лодыжки, на ногах дешевые кроссовки. Даже сейчас, в раздражении, пытаясь разглядеть что-нибудь в моторе автомобиля в полной темноте, он производил впечатление человека необыкновенной энергии и большой жизненной силы. Да уж, наверняка он большой жизнелюб. Провести столько времени — почти целый сдвоенный матч — в постели с любовницей!

Изображая случайного прохожего, Корт остановился в нескольких метрах от Варда. Тот, уткнувшись носом в мотор, не обратил на него внимания.

— Не заводится? — спросил Корт, подойдя поближе.

— Вы что-нибудь понимаете в системе зажигания?

— В этой, боюсь, что нет. Она ведь, кажется, автоматизирована? — В идеале, конечно, следовало бы пройти медленно, не останавливаясь; дождаться, чтобы Вард его окликнул и попросил о помощи. Но Корт не мог так рисковать. А вдруг Вард предпочтет вернуться к своей подружке Саре Притчет? Этого нельзя допустить. Правда, Корт предусмотрел и такую возможность. Если Вард все же решит вернуться к Саре, он незаметно вытащит свою картофелину из глушителя и подождет до тех пор, пока Вард снова окажется за рулем машины. — С бензином все в порядке?

— Ну да, — ответил Вард, — недавно заправлялся.

Если его информация о Варде верна, сейчас тот должен быть в состоянии, близком к панике. Закончился седьмой сет, у него времени осталось только-только, чтобы добраться до стадиона к последнему сету и выпить там пива с соседом по балкону. Это его алиби. Они с Сарой наладили систему свиданий во время бейсбольных матчей. Если даже жена когда-нибудь что-нибудь и заподозрит, сосед всегда сможет подтвердить, что видел Варда на стадионе во время матча. Идеально придумано! И действовало без сбоев уже почти год. Вард покупал сезонные билеты на все матчи, так что за весь год у него оставались лишь считанные недели, когда матчей не было и приходилось придумывать что-нибудь другое. Опять же, если та информация, которую удалось получить о Варде, верна, то он не слишком-то любит придумывать новые ходы; скорее это человек, не меняющий своих привычек и полностью предсказуемый во всех своих действиях. В общем, идеальный объект для Корта. Еще говорили, что он прагматик и страшно боится жены, что тоже было Корту на руку.

— Я еду на Дэнни Уэй, — проговорил Корт.

— Правда? — вскинул голову Вард. — Прямо сейчас?

— Ну да.

Корт молча наблюдал за тем, как Вард в нерешительности повернулся в сторону окон Сары Притчет. Раздумывал. Корт уже почти смирился с тем, что упустил Варда. Ну и ладно. Может, так даже лучше. Зато следующая их встреча могла бы стать более эффективной.

— А вы не могли бы подвезти меня до ближайшей заправочной станции? — спросил неожиданно Вард.

Корт с напускным безразличием пожал плечами.

— Конечно. Нет проблем.

Вард поспешно опустил капот машины, пробежал к кабине, достал ключи и запер машину.

Энтони Корт облизал сухие губы. Рыбка заглотнула крючок!

Вард забрался в машину и сел рядом. Корт еще раньше повозился с замком привязного ремня и сделал так, что расстегнуть его было практически невозможно. Теперь он настоял на том, чтобы Вард накинул ремень, подождал, пока тот сделает все как положено, и рванул машину. Громко лязгнул замок привязного ремня. Все, теперь Вард у него в руках.

Первое условие — действовать внезапно. Это всегда дает нужный эффект. Поэтому он приступил к делу сразу же, как только набрал скорость. Из машины, идущей на полной скорости, пожалуй, не очень-то выскочишь. Когда он свернул направо, к Олив Уэй, Вард с удивлением повернул голову.

— Вы, кажется, сказали, что едете на Дэнни Уэй?

Корт не смотрел на него.

— Думаю, все же будет лучше, если ваша жена не узнает о Саре Притчет, правда, доктор Вард?

Он не смотрел на Варда, но чувствовал, как тот весь съежился и побледнел, как дрожат у него руки. Корт смотрел на дорогу, наслаждаясь своей властью над этим простофилей.

У Варда, как видно, язык отнялся от неожиданности.

— Что?! — прохрипел он. — Вы кто, частный сыщик? О, Господи, сколько же времени она меня подозревает? О, Господи! — Он повторил это несколько раз.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Корт. — Должен сказать, вы совершили несколько ошибок. Не буду вдаваться в подробности, но несколько раз, по-видимому, в порыве страсти вы забывали задернуть шторы. Знаете, позы, которые вы принимали… А впрочем, зачем тратить слова? Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот на этих картинках есть все. — Он постучал пальцем по большому желтому конверту, который лежал на сиденье между ними, краем глаза наблюдая за Вардом.

Машина остановилась у светофора. Вард схватил конверт, нажал кнопку замка на привязном ремне, распахнул дверцу машины, начал спускать ногу и тут обнаружил, что он в ловушке. Корт сильно сжал его левое плечо и повернулся к нему лицом. Теперь нужно было встретиться с ним глазами. Но Вард в отчаянии продолжал возиться с замком.

— Закройте дверь! — приказал Корт.

Через несколько секунд Вард подчинился. И посмотрел прямо в немигающие глаза похитителя.

— Поговорим минутку, — с нарочитым спокойствием произнес Корт. — Если уж вы собрались бежать, давайте сначала побеседуем.

Зажегся зеленый свет, и Корт нажал на газ. Рванул с такой силой, что голова Роджера Варда откинулась назад. Это он тоже сделал намеренно: дезориентация обычно оказывает такое же действие, как внезапность и клаустрофобия.

— Если вы сейчас сбежите, у меня не останется другого выхода, как пойти к вашей жене. Не так ли? А что скажет ваш босс, когда узнает о вашей связи? Мне почему-то кажется, что он против всяких интрижек с сотрудницами. Я прав? Да, Роджер, к сожалению, мы с вами живем не в идеальном мире. Вы не возражаете, что я называю вас по имени?

Вард осторожно вытащил фотографии из конверта. Эти снимки не получили бы приза на художественной выставке ни за освещение, ни за композицию, однако любовники, изображенные на них, были вполне узнаваемы. А уж момент был схвачен самый что ни на есть подходящий: Сара, выгибаясь, обхватила его ногами. И лица видны ясно, как днем.

— Сам выбирал, — сказал Корт. — Можете оставить себе, если хотите.

Вард тяжело дышал и, кажется, готов был разрыдаться.

— Вы работаете на Карен? — наконец спросил он.

— Я ни на кого не работаю. Мне нужен доступ к тренажеру 959–600. Минут на тридцать-сорок, не больше. А вы смоделируете две-три ситуации. Через сорок восемь часов, начиная с настоящего момента, получите негативы.

— Вас интересует тренажер? — проговорил Вард, и в его голосе послышалось облегчение.

— 959–600. На тридцать минут. И чтобы вы смоделировали некоторые ситуации.

— Это что, промышленный шпионаж? Вы меня шантажируете?

Несколько секунд Корт колебался. Неизвестно, как относится его пленник к промышленному шпионажу. Что же касается шантажа, то здесь, кажется, реакцию Варда вполне можно предсказать.

— Да, я вас шантажирую, — решительно ответил Корт. И, не дождавшись никакой реакции, добавил: — Мне нужно просмотреть несколько ситуаций с самолетом 959, вот и все.

Он помолчал, давая Варду возможность обдумать сказанное. Он хорошо знал, что происходит с людьми в такие минуты. Чаще всего они теряют способность связно мыслить. Вард скорее всего никак не может отрешиться от мысли об этих фотографиях. Кроме того, Корт хотел, чтобы его пленник понял, насколько серьезно он, Корт, подготовился. Ему необходимо было произвести на Варда как можно более сильное впечатление. Нужно, чтобы тот понял, что пути к отступлению нет.

— Поедем на вашей машине, — прервал он наконец молчание. — На ней есть наклейка. Если поторопимся, может быть, даже смогу доставить вас на стадион вовремя. Успеете еще выпить с соседом. — С этими словами он включил радио. Матч был еще в полном разгаре. Они послушали некоторое время, пока Вард собирался с мыслями. — Восьмой сет, — проговорил Корт. — Будем надеяться, что они не закончат к нашему приезду.

Про себя он ликовал, наблюдая за реакцией Варда. Какая покорность! Ну просто паинька! Никаких возражений! Никаких вопросов! Как же легко оказалось взять над ним верх! Сценарий сработал великолепно. Даже импровизировать не пришлось. Варда подвела неспособность действовать в непривычных обстоятельствах. Дважды он оглянулся на Корта, как бы собираясь что-то сказать, но потом, видимо, передумал и откинулся на сиденье, тупо глядя на шоссе. Корт не смог сдержать улыбки.

— Прекрасный город, — произнес он, любуясь разноцветными огнями реклам и с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух. — Не отказался бы пожить в таком местечке.

Вард его не слушал, целиком погруженный в свои мысли. В считанные минуты вся его жизнь перевернулась. А главное, его буквально раздели догола. Он никогда бы не подумал, что кто-то может следить за ним, следовать за ним по пятам сначала до жилища Сары Притчет, дотом до стадиона; что, проследив за ним в течение нескольких часов, можно свести на нет все его алиби.

Однако, философски размышлял Корт, никто из нас не застрахован от вторжения в личную жизнь. Полное уединение невозможно разве что для полного параноика. Правда, вот он, Корт, живет в полной анонимности. Но для него это главное условие существования, и он приложил немало усилий, чтобы этого добиться. Никогда не задерживался подолгу в одном месте, никогда ни с кем подолгу не контактировал, никогда не повторял своих действий. Он жил в ограниченном пространстве молчания и строжайшей самодисциплины.

Опасаясь попасться на глаза Саре Притчет, он постарался осуществить пересадку в «таурус» Варда как можно быстрее. Варду было велено сесть за руль, а Корт тем временем вытащил картофелину и забросил далеко в кусты. Потом уселся рядом с Вардом и все объяснил:

— Вполне достаточно для того, чтобы мотор не завелся. Мошенники в гаражах часто этим пользуются, выкачивают из нас денежки таким способом. На будущее — прежде чем сесть за руль, всегда проверяйте выхлопную трубу. Можете здорово на этом сэкономить. А то и жизнь свою спасти, — добавил он, помолчав.

Корт был очень доволен. Дела пока что шли ну прямо-таки отлично. Но расслабляться еще рано. Теперь предстоит самое важное, и надо как следует сосредоточиться.

Они выехали на проспект Авроры и двинулись к югу. Вскоре показались здания аэрокосмического центра «Данинг». Корт напрягся, как для прыжка.

— Притормозите-ка, — сказал он. — Вы едете слишком быстро. Если это намеренно, вы просто глупец; если не намеренно, значит, вы нервничаете. Ни то ни другое не годится. Вы меня поняли, Роджер? Мы с вами едем просто немного поработать. Вам придется делать то же самое, что и каждый день. А я — визитер из Европы, меня интересует модель 959–600. Только и всего. А теперь, приятель, возьмите себя в руки на случай, если кто-то к нам обратится.

Вард взглянул на Корта, все еще не до конца понимая, что происходит. Но затем, глубоко вздохнув, кивнул в знак согласия.

— Вот и отлично, — проговорил Корт. — А теперь за работу.

Оставшуюся часть пути они проехали в молчании. Дорога шла мимо верфей. Корт опустил стекло и вдыхал солоноватый воздух, представляя себе, как бы, например, он работал оператором подъемного крана… или рыбаком, или капитаном корабля, или грузчиком в порту, а не занимался тем, чем сейчас занимается. Еще он думал о тех жизненных зигзагах, которые привели его сюда в этот вечер. А ведь похоже, что будет дождь. Вот это совсем некстати. В его планы дождь не вписывался.

Вард включил сигнал правого поворота, и Корт встрепенулся.

— Куда вы? — спросил он, постаравшись придать голосу командный тон. — Нам не сюда. Сначала в бюро пропусков.

— Там нет службы безопасности, — ответил Вард.

— В самом отделе нет, я это знаю.

Фактически именно отсутствие службы безопасности сыграло решающую роль в выборе цели — аэрокосмического центра «Данинг». Чем проще путь, тем вернее он приведет к успеху — эту истину Корт давно уже усвоил. Большинство людей по каким-то необъяснимым причинам стремятся к сложностям. Или человеческий мозг так устроен, что отдает предпочтение хаосу перед порядком? Корт выступал в роли математика, отдавая безусловное предпочтение поискам простейших решений, просчитывая варианты с тем, чтобы избежать неприятных неожиданностей.

— Однако, если мы с вами не отметимся в бюро пропусков, — продолжал он, — кто-нибудь может к вам привязаться. Лучше заранее этого избежать. — Вард кинул на него испуганный взгляд. — Да и, кроме того, для посетителей выдаются специальные значки. Разве не так?

Снова этот испуганный взгляд. Похоже, его осведомленность теперь больше всего пугает Варда.

Он повернул налево, к будке охранника. Увидев наклейку на машине, охранник махнул рукой: «Проезжайте!» Они проехали мимо площадок для парковки и остановились у ярко освещенного здания из стали и стекла.

— Не надо волноваться, — сказал Корт перед тем, как выйти из машины. Неизвестно, к кому это больше относилось — к Варду или к нему самому.

— У вас обязательно спросят удостоверение личности! — громким шепотом произнес Вард.

— И я его покажу. Доктор, — продолжал он очень уверенно, — а вам не приходит в голову, что я знаю их обязанности даже лучше, чем они сами. Не волнуйтесь, никаких сюрпризов не будет. — Он вытащил из кармана ручку. — Вы в детстве не увлекались шпионскими историями? Ничего не читали про исчезающие чернила? — Он через силу улыбнулся, только чтобы успокоить собеседника. — Вот этой ручкой напишем мое имя, идет? — И он вручил ручку Варду. Господи, как все просто, если обдумаешь все заранее!

За загородкой бюро пропусков сидели двое в темно-синей форме. На рукавах нашивки с изображением самолета на фоне сверкающей луны. В задней части помещения, по-видимому, был телевизор — оттуда доносились реплики из какого-то фильма. Вард записал фамилии в журнал; один из охранников протянул Корту специальный значок для посетителей.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение личности? — спросил он.

Корт вытащил из кармана новенький глянцевый бумажник и достал водительские права, выданные в Германии. Охранник изучил фотографию, сравнил с оригиналом и остался вполне доволен сходством.

— Благодарю. Можете идти, — сказал он. И снова вернулся к телевизору.

Корт и Вард вернулись к машине. Корт попросил ручку и сунул ее в карман.

Вард включил сигнал правого поворота — красные блики заиграли на его лице. Повернули на Маргинал Уэй, потом резко налево и выехали на узкую боковую полосу чуть севернее от главного здания. Из темноты показались стальные строения с красными огнями на крышах. Вард повернул налево, потом еще раз налево и остановился. Перед ними было здание из металла с узкими, как бойницы, стеклянными окнами. Похоже на аквариум, подумал Корт… или на исследовательский центр. У входа висела табличка, на которой крупными черными буквами было начертано: Е-17.

Внутри ничего интересного, ничего такого, что поражало бы воображение. На полу — ковер горчичного цвета, вытертый подошвами до блеска, на стенах — цветные фотографии, изображавшие, по-видимому, историю «Данинга» и потому ни для кого, кроме самих сотрудников, не интересные. Застоявшийся, чуть спертый воздух. А вот освещение вполне хорошее. Вообще же весь этот интерьер явно не мешало бы подновить.

Вард почти бежал.

— Не так быстро, — сказал Корт. Руки в перчатках он сунул в карманы. — Остановимся у вашего офиса, хорошо?

Они вошли в офис. Корт захлопнул дверь и огляделся. На столах кипы бумаг — чертежи, диаграммы. Окно выходит прямо на площадку для парковки. Вид, надо сказать, отвратительный. Стол у этого окна занят компьютером. Одна из стен вся увешана цветными фотографиями, на которых был изображен Вард с какими-то людьми — скорей всего пилотами авиалайнеров. Сейчас он выглядел гораздо старше, чем на тех фотографиях: плечи опущены, глаза опухли.

Вард подошел к столу и взглянул на график работ с тренажером. Убедился, что Корт действительно хорошо информирован: 959–600 свободен до двух часов ночи.

— Как вы думаете, нам кто-нибудь может помешать? — спросил Корт.

— В такое время? Не думаю.

— Если все же кто-нибудь зайдет, я ваш посетитель. Больше ничего. Надеюсь, с этим не будет проблем?

— Какие могут быть проблемы! За год у нас проходят сотни посетителей — вы сами мне об этом сказали в машине, — и они заходят в любое время дня и ночи.

Корт заметил, что глаза Роджера Варда прикованы к одной из фотографий на стене — на ней была изображена женщина средних лет с тусклыми темными волосами и рядом с ней девочка лет шести-семи в купальничке.

— Они ничего не узнают, — сказал Корт. — Я человек слова.

— Да, я в этом уверен, — пробормотал Вард.

— Вы мне не верите?

— Какое это имеет значение! Я не знаю, что именно вам нужно, но если вы рассчитываете меня стреножить, то не надейтесь! Говорю это, чтобы потом не было недоразумений. — В знакомой обстановке к нему на глазах возвращались силы и уверенность. Не зря говорят, что родные стены помогают. Корту и это было на руку; ему нужен был уверенный в себе сотрудник. Но не такой самоуверенный, каким сейчас был Вард. — Сегодня будет первый и последний раз! — заключил Вард с вызывающим видом.

Нельзя допустить, чтобы он вышел из-под контроля.

— Если возникнет необходимость, — спокойно произнес Корт, — представите меня как сотрудника компании «Бельгийские авиалинии». Мы прервали переговоры с компанией «Аэробус» и теперь подумываем о закупке четырех самолетов 959 для полетов на небольшие расстояния. Если сделка состоится, нам понадобится инструктор и тренажер. Ну, как вам это, пойдет?

— Да, я вижу, вы все продумали, — с горечью проговорил Вард.

— А иначе я вообще бы сюда не попал, — спокойно парировал Корт.

Они прошли через длинный вестибюль, поднялись по металлическим ступеням и остановились перед запертой стальной дверью. На ней был цифровой замок. Чтобы открыть дверь, надо было знать шифр.

Вард явно колебался. Казалось, в последний момент ему пришло в голову, что что-то еще можно предотвратить.

— Я знаю точно, что на первом этаже нет службы безопасности, — быстро сказал Корт.

Да, в этом была своего рода ирония: на втором этаже на всех дверях стояли специальные замки, на первом же — самые обыкновенные.

Не произнося больше ни слова, Вард набрал несколько цифр, и дверь раскрылась. Они оказались в огромной ярко освещенной комнате с высоченными потолками, похожей на гимнастический зал. Еще примерно сорок шагов по пластиковой дорожке к огромной открытой площадке, на цементном полу которой возвышались четыре эмалево-белых тренажера. И тренажеры, и сама площадка, и все вокруг сверкало чистотой. Каждый тренажер был снабжен чем-то вроде слоновьего хобота, от которого отходили многочисленные провода и кабели; они терялись в большой круглой дыре в полу. Три из четырех тренажеров бесшумно двигались: то поднимались, то опускались, наклоняясь то вправо, то влево. Сложнейшие гидравлические системы имитировали полет; ими управляли невидимые операторы. На некотором расстоянии от тренажеров стояли экраны компьютеров, похожие на гигантские защитные очки; они давали операторам возможность наблюдать за поведением самолета на расстоянии в радиусе 190 градусов.

Корт достал из кармана свернутый лист бумаги и протянул Варду.

— Вот данные, которые меня интересуют, — сказал он.

Вард нехотя взял лист, надел очки и стал читать.

— Подождите здесь, — сказал он через несколько минут и подошел к тренажеру. Вошел внутрь аппарата, оставив дверь открытой, потом снова вышел и сделал Корту знак следовать за ним.

Они подошли к двери, на которой значилось «Тренажерные компьютеры». Прохладный отфильтрованный воздух накачивался в комнату с такой силой, что дверь не так-то легко было открыть. Когда это все-таки удалось и они вошли в комнату, в лицо Корту с силой ударила струя холодного воздуха. Пол в комнате был двойной — внутри проходили компьютерные провода и кабели. Окна выходили в соседнее помещение, как раз на все четыре тренажера. Негромко гудели мощные компьютеры с огромным объемом памяти.

Вард ввел в машину те характеристики, которые дал ему Корт. На это у него ушло не больше пяти минут, после чего они вышли из компьютерного помещения.

— Не стоило вам трудиться, — тихо произнес Вард, — у нас в банке данных есть вся информация по лос-анджелесскому международному аэропорту. Могли бы просто спросить.

От этих его слов Корт в первый момент застыл, потом почувствовал, как его охватила горячая волна гнева. Этот Вард что-то уж слишком уверен в себе, так дело не пойдет. Почему-то он не предусмотрел, что Вард сможет по некоторым цифрам догадаться о том, что его интересует именно лос-анджелесский международный аэропорт. Теперь Вард слишком много знает. Интересно, сможет ли человек с его познаниями в авиационном деле догадаться, зачем Корту понадобились тренажерные испытания? Сможет ли он догадаться о его истинных намерениях? Внезапно Корта охватила тревога.

Он подошел к тренажеру, и в ту же минуту Вард поднял его над полом с помощью дистанционного управления. Теперь тренажер мог двигаться сам по себе, с помощью своей собственной гидравлики. Внутри тренажера пахло электроникой. Корт почувствовал легкое головокружение. Кабина самолета, полно приборов, кнопок, лампочек. Из иллюминаторов видно летное поле. Тренажерное летное поле, но, черт возьми, совсем как настоящее! И взлетная полоса совсем как настоящая. Вот и огни сверкают с обеих сторон.

— Поразительно! — непроизвольно вырвалось у Корта.

Вард тем временем сидел на месте инструктора за небольшим компьютером и поругивался сквозь зубы. Вот он пересел на место пилота, Корт сел позади него. Внутри у него все сжалось. Этого Вард не должен заметить!

Дело в том, что Энтони Корт не выносил самолетов. Всю свою жизнь он страдал от астрофобии. Сама мысль о том, чтобы оторваться от земли, вызывала у него приступ тошноты, не говоря уже о том, чтобы оказаться в самой кабине самолета. Эта часть операции, подготовительная часть, по сути дела, оказалась для него едва ли не самой тягостной. Да еще приходилось эту слабость скрывать. Он должен сохранить превосходство над Вардом, продолжать контролировать ситуацию.

— Итак, я хочу, чтобы вы проделали следующее, — сказал он. — Взлетайте с полным грузом на борту, набирайте высоту, а потом, когда я скажу, отпускайте управление.

— Если я это сделаю, самолет разобьется, — ответил Вард. — И это никак не связано с качеством самолета, — добавил он, защищая свое детище. — Просто он не сможет набрать высоту без управления. Упадет на землю, как камень.

— Делайте, как я говорю.

— Вы хотите, чтобы самолет разбился?!

— Я хочу, чтобы вы делали, что вам говорят.

Он отвернулся от экрана, один вид которого вызывал у него головокружение, взглянул на часы… Все что угодно, только бы не смотреть на этот мерцающий экран. Не проявить ни малейшей слабости. И время рассчитать до секунды.

Инженеры, работающие на «Дер Грунд», месяцами изучали характеристики самолета 959, пытаясь спрогнозировать все до секунды. А теперь Корту предстояло проверить их теоретические выкладки на тренажере.

Когда самолет оторвался от земли, Корт стал считать секунды, глядя на часы. На пятьдесят четвертой секунде он крикнул:

— Отпускайте!

Вард снял руки с пульта управления, откинулся назад. Приборы внутри тренажера буквально завизжали, самолет как будто громко жаловался на то, что с ним происходит. Он начал стремительно снижаться навстречу своей ужасной судьбе. А потом наступила мертвая тишина.

Корт не сразу пришел в себя, хотя он и старался не смотреть на экран. Он взглянул на приборы. Ах черт, он все же не совсем точно рассчитал время. Придется повторить, с другим интервалом. Между взлетом и потерей управления должно пройти не пятьдесят четыре, а пятьдесят две секунды.

Вард переключил тренажер. Экран замерцал и опустел. Появилась все та же взлетная полоса лос-анджелесского международного аэропорта. Все началось сначала.

Они проиграли еще шесть взлетов и падений, каждый раз с чуть меньшим интервалом. На шестой попытке наконец получили характеристики, близкие к тому, что требовалось Корту. К этому моменту он был едва жив от головокружения и тошноты. Однако приказал Варду повторить еще раз, с интервалом в сорок семь секунд. Пожалуй, это будет идеальное время.

Стереозвуковая система тренажера усиливала все звуки — гудение моторов, рев ветра, гул вращающихся колес. Почти полностью оглушенный, Корт приказал Варду отпустить управление. Завыли, завизжали моторы. Беспомощный, потерявший управление самолет камнем пошел вниз. Тра-а-а-х!.. Корт подался вперед и еще раз проверил показания приборов. Да, это то что надо! Он обвел карандашом число 47. Все. Теперь повторить еще один, последний раз, чтобы не осталось сомнений.

— А вы, как видно, не любите летать, — заметил Вард. — За все время ни разу не взглянули на экран.

Корт собирался повторить последнюю попытку, однако замечание Варда его несколько встревожило. Да что там, все равно это полный успех. Его распирало чувство ликования. Если бы не было свидетелей, он бы, наверное, сейчас заплясал от радости. Для Энтони Корта главным в любом деле было достичь совершенства. И, кажется, здесь он его достиг. Сорок семь секунд. Жутко хотелось повторить последнюю попытку, закрепить достигнутый успех, убедиться, что его в любую минуту можно воспроизвести. А может быть, еще раз пережить его. Нет, главное, конечно, убедиться в том, что результат воспроизводится.

— Повторим в последний раз, — приказал он.

— Опять сорок семь секунд?

— Да, в точности то же самое.

— Чего же вы все-таки хотите добиться? И кто вы такой? Это не промышленный шпионаж, это что-то другое. — Он повернулся и посмотрел Корту прямо в лицо.

— Запускайте самолет.

Глаза Варда смотрели встревоженно. Потом тревога сменилась пониманием того, что происходит. Это было видно по его глазам. Может, остановиться, подумал Корт. Он ведь уже добился, чего хотел. Однако в тот самый момент, когда Корт уже готов был объявить, что испытания закончены, Вард отвернулся к пульту и снова запустил мотор. Снова появилась взлетная полоса. Все началось сначала. Взревели моторы, заработала гидравлика. Начался взлет, но какой-то прерывистый. Что-то было не так. И в этот момент Корт совершил самую большую ошибку: взглянул на экран. После этого он уже не мог оторвать от него глаз. Он, как загипнотизированный, смотрел на самолет, устремившийся в голубизну неба. Потом серебристый лайнер дернулся влево… вправо… вниз… вверх. Пол тренажера дергался в такт его движениям. Корт, сидевший без привязного ремня, рухнул на пол.

— Остановите! — приказал он ослабевшим голосом. — Прекратите это!

И тут его вырвало.

Вард обернулся: в глазах его застыл ужас.

— Вы можете разрушить мою семью, — закричал он, — от нее и так уже почти ничего не осталось! Но я не позволю вам погубить один из наших лучших самолетов… или, уж не знаю, что вы там собрались с ним сделать. Я в этом участвовать не буду!

После того, как его вырвало, Корту стало немного легче.

— Прекратите! — опять потребовал он.

Вард встал, вышел из кабины — самолет при этом нырнул вниз — и подошел к Корту. Нога его почти коснулась щеки Корта, как раз там, где был больной зуб. Он пошел дальше, он собирался уйти!

Корт рванулся вперед и ухватил его изо всей силы за лодыжку. Вард упал. Самолет между тем летел вниз, издавая скрежещущие звуки. Корт взгромоздился на Варда, тот закричал. Началась борьба. Вард кричал, зовя на помощь, и тогда Корт схватил его мертвой хваткой за горло. Крики прекратились, однако Корт не ослаблял хватки до тех пор, пока Вард не обвис под его руками. Должно быть, потерял сознание.

Самолет продолжал лететь вниз, навстречу своей гибели, а Корт все не выпускал из рук горло Роджера Варда.

Самолет разбился, и наступила тишина. Внезапная и потому еще более оглушительная, чем шум. Корт наконец пришел в себя и выпустил Варда из рук. Тот свалился на пол, как мешок, — глаза выпучены, лицо совершенно синее. Он был мертв.

Безмолвствовал и тренажер, такой же безжизненный, как и его хозяин. Корт осознал, что произошло то, чего он боялся, — теперь расследования не избежать: поиски Варда приведут к тренажеру, а от него к самолету. Вся тщательно продуманная операция может лопнуть, как мыльный пузырь.

Энтони Корт был не из тех, кто легко впадает в панику, но сейчас он был близок к отчаянию. Хлопал Варда по щекам, приказывая вернуться к жизни, громко разговаривал сам с собой, пытаясь осмыслить случившееся. Он ведь не собирался убивать Варда, просто хотел заставить его молчать, пытался урезонить. Да встань же ты, сукин сын, оживи! Он изо всех сил тряс Варда за плечи, голова мертвеца безжизненно моталась из стороны в сторону, как бы выражая немой отказ. Корт смог отнять у Варда жизнь, но вернуть ее он был не в состоянии.

Постепенно он пришел в себя. Нельзя сказать, чтобы ему не случалось и раньше убивать людей — в этих делах Энтони Корт не был новичком. Он оглянулся на тело, мешком лежавшее на полу. В конце концов, Вард сделал свое дело. У Корта теперь есть все, что ему нужно. Он опустил мостик и вышел из тренажера. Мостик снова встал на место. Он заглянул поверх загородки в три остальных тренажера. Они работали. Он взглянул на часы — смена кончается ровно через два часа. У него еще есть шанс!

И думать нечего о том, чтобы оставить труп Варда там, где он сейчас, внутри тренажера. Там его обнаружат быстрее всего. Для Корта же сейчас выигрыш во времени был главным условием спасения.

Он еще раз выглянул наружу, убедился, что все спокойно, обхватил руками тело Варда и стал вытаскивать из тренажера. С каждым шагом тащить его становилось все тяжелее, а конца все не было видно. Но вот наконец и дверь в компьютерную. Он толчком открыл ее и едва вошел внутрь, как тело вывалилось из его рук на пол. Сначала Корт собирался спрятать его под одним из больших компьютеров, но сейчас у него, кажется, появилась идея получше. Он потащил тело в самый дальний конец комнаты. Он спрячет его под плитами двойного пола!

В этот момент он услышал какой-то звук и, выглянув в окно, увидел, что мостик третьего тренажера опускается. По-видимому, кто-то из работающих на нем решил выйти на перерыв. Корта охватила настоящая паника. В отчаянии он стал запихивать тело под плиты и опутывать проводами. Мостик на третьем тренажере тем временем продолжал опускаться. В последний момент Корт кое-что вспомнил. Обыскал карманы Варда и достал ключи от машины. В конце концов ему удалось-таки положить плиты поверх тела.

У двери он чуть задержался, лихорадочно обдумывая следующий шаг. Надо звонить ей прямо отсюда. Ей придется еще раз изменить все планы. А ему ничего не остается, как полностью довериться ей.

Мостик почти опустился. Сейчас кто-то выйдет. Рискнуть в оставшиеся считанные секунды или затаиться и переждать? Времени на раздумья не было. Корт распахнул дверь и помчался, как сумасшедший.

Придется заехать в отель. Забрать вещи. И уничтожить все следы своего пребывания. Это для него дело привычное, хотя не сказать, чтобы уж очень приятное.

Номер оплачен по пятницу включительно — тем лучше. До тех пор его не будут искать, а за это время он успеет уйти далеко. Поездом до Лос-Анджелеса, там дня два на подготовку. В общем, он еще вполне может осуществить задуманное: взорвать еще один самолет, да так, что весь мир заговорит об этом!

Машину Варда он отвел на тихую улицу, где были только жилые дома. Здесь полиция ее не сразу обнаружит; на это может уйти несколько дней, а может, и несколько недель. Потом он забрал с площадки для парковки взятую напрокат машину.

Нет, он не собирался убивать Варда. А теперь вот расплачивайся поспешным бегством и лишними хлопотами.

В вестибюле гостиницы та же самая уборщица пылесосила то же самое место на том же самом красном ковре. Заснула, наверное. За конторкой стоял молодой человек с жесткими, как проволока, волосами — по-видимому, перманент — и при галстуке. Лицо изможденное, под глазами темные круги; чашка кофе спрятана под конторкой, оттуда поднимается пар.

Не подходя к конторке — зачем привлекать излишнее внимание, — Корт незаметно прошел к лифту, поднялся к себе в номер и позвонил вниз.

Ответил тот самый молодой человек.

— Регистрация, — проговорил он сквозь зевоту. — Чем могу быть полезен?

— Не могли бы вы достать мне щипцы? — сказал Корт.

— Щипцы?! — Молодой человек не мог скрыть удивления.

— Щипцы или кусачки.

— Вам нужно что-то починить в номере? Может, прислать кого-нибудь?

— Нет, спасибо, просто достаньте мне пару щипцов, пожалуйста, если можно.

— Попробую. Спрошу у техников. Или у сестры-хозяйки. Если найду, прислать их вам в номер?

— Да, пожалуйста. А если не найдете, позвоните, пожалуйста. Не забудете позвонить?

— Нет-нет, сэр, обязательно позвоню.

Корт ждал у телефона. Вот так всегда. Проблемы никогда не приходят поодиночке. Хуже всего, что они возникают именно тогда, когда их меньше всего ждешь. Поэтому-то Корт всегда был начеку.

К превеликому его удивлению, меньше чем через пять минут горничная принесла щипцы. Сначала Корт простерилизовал их — десять минут кипятил в кофейнике, потом держал над огнем зажигалки, пока металл не задымился. Затем положил охладить, а сам стал собираться с силами.

Зуб необходимо удалить. И точка. Он намеревался завтра пойти к врачу. Но завтра его уже здесь не будет. Так что выбора у него нет. Зуб прогнил насквозь, терпеть больше нет сил и удалить его надо до того, как он сядет в поезд. Тем не менее решиться на эту операцию было нелегко.

Корт стоял перед зеркалом в ванной. Остывшие щипцы лежали рядом на полотенце. Он смотрел на себя в зеркало. Минуты тянулись бесконечно. «Никто ведь не заставляет меня это делать, — успокаивал он себя. — Никто вообще не заставляет меня что-либо делать теперь, когда „Дер Грунд“ разгромлен». Из шестнадцати человек лишь он, ну, и, может, еще двое или трое спаслись от того налета. Он как раз сходил с океанского лайнера в Нью-Йорке, когда услышал о налете на их организацию. В тот момент он молниеносно осознал и опасность, которая еще совсем недавно ему угрожала, и цену как бы вновь обретенной свободы. Тем не менее он продолжал действовать по заранее намеченному плану: спальный вагон до Чикаго, потом поезд до Сиэтла. Если не произойдет чего-то, чего нельзя предусмотреть, операция еще может закончиться успешно.

Дважды он брался за щипцы и опускал их обратно. В какой-то момент ему пришло в голову, что от боли он ведь может потерять сознание. Он огляделся. Вокруг полно предметов, о которые можно расшибиться. Совсем неподходящее место для падения. И потом, наверное, будет много крови. Он вскрыл пластиковый колпачок пузырька с перекисью водорода. Интересно, хватит ли у него сил обработать открытую рану или он свалится без сознания? Инфекция — враг номер один. Не дай Бог, все кончится сепсисом. При одной мысли об этом у него все внутри переворачивалось. Итак, хочешь не хочешь, а пора начинать.

Он взял в руки щипцы, коробку со стерильными салфетками, пузырек с перекисью водорода и полез в пустую ванну. Расположился поудобнее, полулежа, под голову подложил резиновый коврик. Ну вот, здесь можно терять сознание и кровью истекать, на здоровье.

Корт позволил себе две-три отвлеченные мысли и пару минут разглядывал интерьер ванной комнаты.

Наконец поднес щипцы ко рту, но тут же остановился. Господи, а как же он увидит, что надо делать! Он вылез из ванны, положил щипцы обратно на край умывальника на полотенце и встал перед зеркалом.

Нельзя потерять сознание, в любом случае нужно сохранить контроль над собой. Раз надо — значит, надо.

Он широко открыл рот, постарался принять такое положение, чтобы на лицо попадало как можно больше света. Вон он, нижний зуб, сбоку, в самом конце, почерневший, прогнивший насквозь, взывает к нему изматывающей пульсирующей болью. Он живет с этой болью уже почти две недели.

У него был припасен пузырек с энбесолом, обезболивающим, которым он собирался воспользоваться после того, как удалит зуб. Но сейчас ему вдруг пришло в голову, что можно ведь принять энбесол и перед удалением. Итак, порядок операции будет такой: энбесол, удаление, перекись водорода, энбесол. Он повторил эти слова несколько раз, как заклинание, боясь, что после от боли будет плохо соображать. Вскрыл пузырек с энбесолом — слава Богу, этого добра у него больше чем достаточно, — и снова взялся за щипцы. Они были еще теплыми, во всяком случае так ему показалось, когда он коснулся ими языка. Но теперь он совершенно не видел зуб: щипцы все закрывали. Что ж, придется действовать на ощупь — боль даст о себе знать.

Щипцы коснулись распухшей десны. Он раскрыл рот еще шире и стал нащупывать щипцами больной зуб. Да, вот он. Он изо всех сил сжал зуб щипцами, сосчитал до трех и дернул что было силы.

Страшный крик, почти визг, казалось, потряс все здание. Но уже в следующую минуту он зажал рот рукой. Щипцы упали на пол. Почти вслепую он нащупал перекись водорода и заложил в рот. Крик, который за этим последовал, был еще страшнее первого.

Он сплюнул в умывальник — если бы еще можно было сплюнуть эту немыслимую, непереносимую боль — и свалился на колени, пытаясь нащупать пузырек с энбесолом. Надо отвлечься! Отвлечься от боли! Отвлечься чем угодно.

Он заставил себя думать о президенте. Интересно все-таки, читал ли президент эти дурацкие записи…

Узкие кривые улочки негритянского гетто с полуразрушенными кирпичными домами, рассыпающимися буквально на глазах, сбегали вниз, к реке Анакостиа, в которую, казалось, сливали всю вашингтонскую грязь. На берегу возвышалось двенадцатиэтажное правительственное здание; правда, выглядело оно скорее как многоквартирный жилой дом. На верхних этажах размещалось вашингтонское столичное отделение ФБР (ВСО). Это место называли Баззард Пойнт.

С незапамятных времен на десятом этаже находился офис, куда Кэм Дэггет должен был каждый день являться на работу.

В здании на Пенсильвания-авеню — так называемом Доме Гувера — размещалось главное управление. Здесь вырабатывалась политика ФБР; отсюда контролировалась деятельность 55 региональных отделений.

Вашингтонское столичное, или Баззард Пойнт, было одним из этих 55 региональных отделений. Конечно, оно несколько отличалось от остальных, ведь его территория включала округ Колумбия (или просто «Округ», как его чаще называли), и потому расследования, которые здесь проводились, часто приобретали общенациональное значение.

Различные бригады или отделы ВСО размещались в небольших офисах-пеналах с серыми коврами. В офисе отдела К-3 стояли девять столов, вернее, десять, если считать стол секретарши Глории де Анджело, «всеобщей мамочки». Здесь же находился и стол Боба Бэкмана — сейчас он был пуст.

Глории было пятьдесят два, однако благодаря худощавой фигуре и привычке держаться очень прямо она выглядела лет на десять моложе. У нее были прямые черные волосы до плеч, чуть подвитые на концах, и большие грустные карие глаза.

В этот ранний час в комнате были только они с Дэггетом. Глория подошла к нему с чашкой кофе в руке.

— Если хочешь, могу помочь тебе упаковать вещи, — сказала она.

Дэггет слышал звуки, которые она произносила, но они не складывались в его голове в слова. Он быстро приспособился разговаривать по телефону, держа трубку у левого уха; разговаривая с людьми, старался держаться к ним левой стороной, старался следить за собой и не говорить слишком громко. Это очень нервировало его; он никак не мог привыкнуть к своей полуглухоте. Все звуки, попадавшие в правое ухо, затухали на полпути. Совершенно неожиданно он стал получеловеком, полуинвалидом.

— Ничего не надо упаковывать, Гло, — ответил он, чуть поколебавшись. — Я никуда не переезжаю. Я отказался от повышения. — И добавил прежде, чем она успела возразить: — Не нужно мне повышение, добытое ценой бэкмановской глупости. Следующим у нас по должности идет Палмэн, а не я. Вот пусть его и повышают. — Он отвернулся к стопке розовых бумажек для заметок. — Я сегодня уезжаю в Сиэтл. Ребята из их регионального отделения приглашают взглянуть… что-то они там нашли.

— Послушай, дорогуша, ну будь же благоразумен.

— Благоразумен?! Согласиться на повышение и похоронить себя за письменным столом? Добровольно отказаться от этого расследования? Сидеть тут в кожаных ботинках и проводить по три часа на деловых встречах? Нет уж, спасибо, это не для меня.

— Да ты просто эгоист.

— Ну разумеется! Все мне об этом напоминают по сто раз в день. А теперь вот еще и ты.

Он тут же пожалел о своих словах. А еще больше — о тоне, каким они были сказаны. Но Глория, казалось, нисколько не оскорбилась. Вообще ее трудно было заставить изменить собственное мнение.

— Ты все равно ничего не добьешься.

Его охватило чувство горечи и одиночества.

— Вам бы с Кэри сочинить какую-нибудь мелодию и петь в унисон. Отлично получится. — Теперь чувство горечи постепенно сменялось гневом. Этого ему еще не хватало — уговоров со стороны стареющей «всеобщей мамочки»! Да пусть она хоть тысячу раз права! Он сунул бумаги в ящик стола. — Ты будешь просматривать бумаги Бэкмана. Он был скрытным, этот сукин сын. Если наткнешься на что-нибудь такое, что я мог бы использовать, дай мне знать.

— Беднягу еще не похоронили, а ты уже роешься в останках!

— Я не роюсь в останках. Я ищу детонатор, который мог оставить после себя Бернард. — Он проверил ящик, в котором лежали входящие документы, рассортировал их. Попробовал сменить тему. — А как насчет отчета Мичема?

— Он просил передать, что готов встретиться с тобой у себя в офисе.

— Когда? Сегодня?

— Да, прямо сейчас. Сказал, что ему не терпится спихнуть тебя со своей шеи.

— Как и всем остальным.

— В том-то вся прелесть. Скажи, нет?

— Да уж. Каждый день одно и то же, хоть совсем не являйся на работу. — Этим грубоватым юмором он надеялся хоть немного развеселить ее. Ничего не получилось.

— Сидеть за столом начальника было бы намного безопаснее.

— Да что вы с Кэри сговорились, что ли?

— А что я могу поделать, если ты такой упрямый? Как пень. Надо же как-то заставить тебя слушать. В конце концов можно учиться не только на своих ошибках, но и на чужих тоже. Вот Боб Бэкман не хотел ничему учиться. Если бы он остался сидеть за столом, был бы сейчас жив.

— Боб Бэкман погиб, потому что всегда был идиотом, — проговорил Дэггет. Тоска накатила на него горячей волной.

— А твой сын прикован к инвалидной коляске. Надеюсь, об этом-то я не должна тебе напоминать. — Она вся раскраснелась от избытка чувств. И наконец замолчала, поняв, что зашла слишком далеко.

Ее слова висели в воздухе, как тяжелые камни. Или как ядовитые мухи. От них не было спасения.

— Нет, об этом мне напоминать не надо, — медленно проговорил Дэггет.

Ядовитые мухи полетели прямо в глаза. Слезы покатились по щекам, он безуспешно пытался загнать их обратно…

Это не сон. Это вполне реальные воспоминания. Они накатывают тяжело, неумолимо. Так падает на сцену тяжелый занавес. Нет, они больше похожи на прозрачный экран, в котором движутся образы. До боли родные образы. Образ мальчика, бегущего по трапу. Отогнать их невозможно никакими усилиями. А вызвать может любая мелочь: запах, звук, иногда просто прикосновение к шерстяной вещи. От этих воспоминаний нет спасения.

Он стоит в школьном гимнастическом зале, который немцы отвели под склад вещей, принадлежавших пассажирам того самолета. Почти все вещи уложены в чистые полиэтиленовые пакеты, на каждом пакете бирка с указанием, на каком расстоянии от места взрыва найдены вещи. Сквозь непрозрачный пластик невозможно разглядеть, что же там внутри. Через несколько минут глаза у него начинают слезиться. Сколько же здесь вещей! Целые кипы, штабеля платьев, сумок, портфелей, детских корзинок, тростей, компьютеров.

Чего здесь только нет! От обилия этих вещей он начинает безудержно рыдать. Он рыдает уже три дня подряд, от любой мелочи. От вида детской вещички, от какого-нибудь слова, произнесенного на брифинге. Он боится, что не выдержит этого напряжения, что однажды разрыдается и уже не сможет остановиться.

Он просматривает пакет за пакетом, пытается разглядеть, что там внутри. Внимание его привлекает кукла с оторванной головой. По дороге в город, наутро после катастрофы, он видел мертвую женщину, висевшую вниз головой на самой верхушке дерева. Платье болталось клочьями, руки раскинуты, как будто женщина плыла… Это был первый признак катастрофы, с которым он столкнулся. Вокруг был пасторальный, почти лубочный сельский пейзаж. Мирный, зеленый и очень немецкий. И вот ему приходит в голову: а может, девочка, которой принадлежала эта кукла с оторванной головой, была дочерью той женщины? В конце концов личности всех погибших, конечно, будут установлены, но до тех пор чего только не передумаешь!

Выжили всего четыре человека. Все четверо — дети. И один из них — его сын. Нижняя часть туловища у него теперь парализована. Как и остальные триста двадцать семь пассажиров, дети упали с высоты шестнадцать тысяч футов. Все четверо упали в болото к западу от деревушки. До сих пор непонятно, как они остались живы. Один из них позже скончался в больнице от стафилококковой инфекции, о чем потом без устали кричали все средства массовой информации. И действительно — выжить после падения с высоты шестнадцать тысяч футов, чтобы умереть в больнице от инфекции!

Он проходит дальше. Пакеты, пакеты, пакеты. С туалетными принадлежностями, с фенами для волос, с магнитофонными кассетами, с глянцевыми красочными журналами.

И вдруг он останавливается как вкопанный. Пытается протянуть руку и не может: рука трясется. Эти вещи еще не уложены в пакет. Их уложат после того, как он их опознает. И к ним тоже прикрепят бирку с именем и занесут в список, а список потом введут в компьютер. Это делается теперь каждый вечер. А потом, в результате поисков в банке данных определят владельца каждой вещи. И постепенно, шаг за шагом раскрутят всю эту трагическую историю.

Он стоял и смотрел на ботинок Дункана, весь покрытый болотной грязью. Один-единственный ботинок. С ноги, которая уже больше никогда не будет ходить. Ботинок Дункана, его мальчика. Он лежал в куче вещей, на многих из которых были пятна крови.

Дэггет подозвал усталого молодого человека, одетого в камуфляжную форму. В руках у него была бирка, и при виде ее Дэггет снова разрыдался. На этот раз не из-за Дункана. И не из-за себя самого. Он был потрясен теми усилиями, которые прилагают все эти люди, и этот измученный парнишка в камуфляжной форме. И еще он плакал из-за того, что никто из них, из людей, связанных с последствиями этой катастрофы, никогда уже не сможет стать таким, каким был прежде.

Субботним утром 25 августа — почти через две недели после взрыва в вашингтонском аэропорту — Дэггет стоял в вестибюле регионального отделения в Сиэтле. Он сразу узнал среди присутствующих лейтенанта полиции Фила Шосвица, еще до того, как их представили друг другу. У Шосвица были большущие темные глаза и изможденное, слишком бледное лицо — по-видимому, результат долгих часов, проведенных в кабинете за письменным столом. На нем была белая рубашка с помятым галстуком, на ногах — поношенные туфли на резиновой подошве со стоптанными каблуками. Шосвиц смотрел прямо на Дэггета — он, как видно, тоже сразу различил агента ФБР своим наметанным глазом. Они пожали друг другу руки и представились. После первых же слов Шосвица — было что-то такое в его манере говорить — Дэггету показалось, что когда-то этот человек не лишен был чувства юмора. И, может быть, даже сохранил кое-что до сих пор.

— Едем прямо в центр «Данинг», — проговорил Шосвиц тоном, не терпящим возражений. — Машина уже ждет.

Они вышли на улицу. Прохладный воздух Сиэтла, казалось, можно было пить… Над ними проехала вагонка подвесной дороги; из окон выглядывали оживленные лица туристов. Мимо проковылял какой-то забулдыга в лохмотьях, держа в руках дымящуюся чашку кофе. Налитые кровью глаза смотрели прямо на Дэггета… а вернее, сквозь него.

— Вы здесь когда-нибудь уже бывали? — спросил Шосвиц с некоторым удивлением.

Дэггет повернулся к нему левым ухом.

— Да, я был сюда когда-то откомандирован. Давно… сто лет назад. Познакомился здесь со своей женой. В баре мы с ней познакомились. Я даже помню до сих пор, какой там играл оркестр. — На какое-то мгновение он вдруг вспомнил все так ясно, как будто вновь очутился в том баре. — Смешно, — медленно произнес он, — какие мелочи иногда запоминаются.

Шосвиц кивнул с печальной полуулыбкой.

— Все еще женаты? — спросил он.

«Надо повесить бирку на рукаве», — подумал Дэггет.

— Нет, — ответил он вслух.

— Вот и я нет. Работа наша, наверное, виновата.

— Да, чаще всего.

— А теперь, я так понимаю, вы женаты на контрразведке?

— В самую точку попали. Если точнее, на борьбе с терроризмом, с иностранным терроризмом. Третий год в этом отделе.

— Дети есть?

— Сын.

— У меня две дочери… где-то там. А у вас… она забрала сына?

— Нет, он со мной.

— Повезло вам. Для меня это тяжелее всего.

— А вы давно в полиции? — спросил, в свою очередь, Дэггет. На самом деле он чувствовал себя не в своей тарелке: раскрываться перед незнакомым человеком! И в то же время он безошибочно ощущал, что между ним и этим человеком есть какая-то связь. Может, одинаковая профессия или похожий образ жизни. А может, то, что им обоим одинаково не повезло в этой жизни. А ведь этот самый Шосвиц, похоже, сразу его вычислил, с первого взгляда.

— Давно ли я в полиции? — говорил тем временем Фил Шосвиц. — Да, по-моему, слишком давно. Разве не видно?

Подъехал весь побитый черный автомобиль с дыркой от пули в ветровом стекле. За рулем сидел человек. Они забрались на заднее сиденье.

Водитель, сержант по имени Ла Мойя, был одет получше, чем другие полицейские. У него были большие и, по-видимому, очень сильные руки, длинные вьющиеся черные волосы и необыкновенно уверенный, скорее даже самоуверенный вид.

Дэггета поразило то, как изменился город. Они свернули налево, к югу. Дорога шла чуть вверх. По пути они обсудили информацию, полученную от полицейских, и предварительную беседу с окружным медицинским экспертом доктором Рональдом Диксоном.

— Значит, в центре «Данциг» это делается так, если вы еще не в курсе… — сказал Шосвиц. — Если хотите поговорить с кем-либо из сотрудников, можете сделать это не на территории «Данинга» или же в помещении, которое их служба безопасности выделит нам для этого. Они сами все организуют, назначат место и время для всех интервью, так чтобы не было проблем и чтобы не отрывать людей от работы. Теперь дальше. Обычно такими делами — убийствами — занимается сам шериф, это его прерогатива. Так повелось с самого начала, что «Данинг» практически находится вне юрисдикции города. Однако на этот раз нас попросили о помощи из администрации шерифа. Нас это вполне устраивает. Мы одолжили им Да Мойю. А я должен за всем этим присматривать, так что пришлось оставить на время свой кабинет. — Он помолчал, может быть, ждал, что Ла Мойя что-нибудь добавит. Потом продолжил:

— Замечу в скобках: в «Данинге» не любят, когда мы крутимся у них на территории. Но в данном случае у них нет выбора: произошло убийство. Мы все хотим быть в хороших отношениях друг с другом, поэтому скорее всего никаких препон не будет. И скорее всего нас там будет сопровождать их главный, по имени Росс Флеминг. Он ничего, нормальный мужик, и, кстати, один из ваших, из ФБР — попал в «Данинг» после отставки. Он нас потихоньку проведет. Да в любом случае в отделении тренажеров нет контроля, так что никто нас не заметит.

— Нет контроля, говорите? — быстро вставил Дэггет. — Я читал об этом в вашем отчете и не мог понять, как это так. Столько ценного оборудования…

На этот раз ответил Ла Мойя:

— У Флеминга сейчас большие неприятности из-за этого.

— Не сомневаюсь.

— Вы, конечно, будете говорить с ним, — продолжил Шосвиц. — Он отвечает за безопасность ста пятидесяти тысяч сотрудников «Данинга», работающих по всему миру. В его ведении более ста заводов. Он зависит от фиксированного бюджета, работая на оборонку в первую очередь. А уж потом идет аэрофлот и всякие технические тренажеры — это, по сути дела, просто средство для обучения пилотов коммерческого класса. Поэтому до последнего времени, до того, как ЭТО произошло, тренажеры были для него делом второстепенным. На дверях у них замки с цифровыми кодами, которые считаются верхом надежности и верхом секретности. Но вот один-единственный прокол, и теперь все будут показывать на него пальцем. Но мы-то знаем, что, если кому-то очень надо сюда попасть, он сюда все равно попадет. — Шосвиц помолчал еще немного, обдумывая что-то. — Флемингу это все тоже не нравится. А я вам так скажу: это только лишний раз подтверждает, что здесь работал профессионал. Как я уже сказал, если кто захочет куда попасть, обязательно попадет. Хотя бы и пришлось кучу денег за это выложить.

— А что, есть какие-нибудь доказательства? Деньги, я имею в виду. Что-нибудь замечали со стороны Варда?

— Нет, — ответил Ла Мойя, — абсолютно ничего. Ни образ жизни его не изменился, ни поведение. И никаких секретных счетов в банке мы не обнаружили. Жена говорит, все было нормально. Но меня на это не купишь. Я вам скажу: у него была дамочка на стороне.

— Почему вы так думаете?

— Джон у нас думает при помощи члена, — быстро вставил Шосвиц. — И на вашем месте я бы не оставил его без внимания, этот источник.

— Поосторожнее, вы там, — сказал Ла Мойя, — не забывайте, я за рулем.

Он резко дернул машину, чтобы было нагляднее, и все трое расхохотались.

— Если девушка наклонилась над фонтанчиком с водой, — продолжал Шосвиц, — а Ла Мойя в тот момент оказался рядом, для этой девушки лучше принять противозачаточные, вот что я вам скажу.

— Ну, это удар ниже пояса, лейтенант.

— Видите! Видите! Ниже пояса! Вот, у него всегда все ниже пояса.

— Почему я сказал такое про Варда? — обратился Ла Мойя к Дэггету. — Есть причина. Он купил сезонный билет на стадион. Знаете, на мой взгляд, для этого должна быть серьезная причина.

— А на мой взгляд, это говорит о том, что у парня интеллект не на высоте, — вставил свое слово Шосвиц. — Имейте в виду, я тоже этим же грешен, у меня тоже есть сезонный билет.

— Он купил сезонный билет, — продолжал Ла Мойя, — но никогда не появлялся на матче раньше последнего сета. Мы это проверили. Просто проверяли слова жены; она утверждала, что он ходил на все матчи. А сосед, у которого тоже был сезонный билет, говорит, что Вард никогда не появлялся раньше девятого сета. В последний же вечер он вообще не появился. — Ла Мойя поискал глазами Дэггета в зеркале. — Мой вывод, вывод человека, который думает членом: он пудрил жене мозги этими матчами, а сам в это время развлекался на стороне.

— Кто она? — спросил Дэггет. — Есть какие-нибудь предположения?

— Вы что, клюнули на это? — запротестовал Шосвиц.

Дэггет лишь пожал плечами. Ла Мойя поспешил ему на выручку.

— Мне кажется, — проговорил он, — это кто-то с работы. Этот парень, Вард, он работал по двадцать четыре часа в сутки. Понимаете, о чем я? Никаких интересов, помимо работы. Так что либо она официантка из ресторана, либо кто-нибудь с работы. С тренажеров. Другого варианта нет.

— О, Господи! — промолвил Шосвиц.

— Но вы не представляете, кто бы это мог быть?

— Если бы Флеминг не был такой крутой… Он, видите ли, требует основания для допроса каждого из своих сотрудников. Если бы не это, мы допросили бы всех подряд и посмотрели бы, может, какая-нибудь закраснеется или там ноги сожмет.

— Может, я смогу помочь. Если и он из ФБР, может, снизойдет к своим.

— Вряд ли. Я бы не стал на это рассчитывать, — сказал Шосвиц. — У них тут все строго по правилам. И правила устанавливал не Флеминг, а кто-то повыше. Любая мелочь оговаривается правилами, и от них никто не отступает. Сотрудничать с нами они не отказываются, но только если это не противоречит правилам. В противном случае они предпочтут обойтись без нашей помощи. Не выносить сор из избы.

— Значит, надо найти какой-то другой путь, — проговорил Дэггет.

— Как, например?

— Раз Варда не было на матчах, значит, он был где-то в другом месте. Он, конечно, ездит на собственной машине, так? — обратился Дэггет к Ла Мойе.

— Да, насколько нам известно.

— Значит, для начала проверим записи в журнале площадки для парковки в самом «Данинге» на те вечера, когда были матчи. А вдруг он в это время просто был на работе. Потом проверим все парковки его машины, может быть, за последние шесть месяцев. Особое внимание будем обращать на дни матчей. Если и тут ничего не найдем, проверим его кредитные карточки; может, там будут счета за номер в отеле, ну или что-нибудь в этом роде. Мне все это не слишком нравится, и тем не менее мы вытащим этого парня из могилы, разденем догола, разложим и посмотрим, что там не так.

— Черт возьми! — проговорил Ла Мойя с нотками искреннего уважения в голосе. — Для фэбээровца вы очень даже ничего.

Дэггет выглянул в окно. Убийца Варда, может быть, сейчас на другом конце света. А может быть, через улицу отсюда, в каком-нибудь отеле, попивает шампанское, закусывает красной рыбкой и любуется видом на залив.

— А что с его машиной? — спросил Дэггет. — Нашли ее?

— Пока нет, — ответил Шосвиц. — Мы предполагаем, что убийца отогнал ее куда-нибудь.

— Так… — сказал Дэггет. — Но это же означает, что он не собирался убивать Варда. Если он действительно профессионал, как мы предполагаем, он ни в коем случае не стал бы так рисковать. Значит, он был вынужден это сделать в последнюю минуту.

— Согласен, — ответил Шосвиц.

Они ехали вдоль пристани. Подъемные краны грузили тяжелые контейнеры на корабли. Огромный пассажирский теплоход уже разворачивался на воде, направляясь в неведомые края. Может быть, убийца как раз на этом теплоходе. А может быть, на одном из тех грузовых кораблей. Он мог быть где угодно. Вместе с бернардовским детонатором.

Что, этот Ла Мойя не может ехать побыстрее? Может, вообще стоит до минимума сократить посещение тренажеров и вместо этого заняться поисками машины?

Шосвиц, казалось, угадал, о чем он думает.

— Проведем вас по тренажерам, покажем, где нашли тело, потом поговорите с Флемингом. Ваше отделение в Сиэтле уже все это проделало, но они просили, чтобы вы тоже взглянули.

— Похоже, вас считают экспертом, — заметил Ла Мойя. — Или что-то вроде того.

— Скорее что-то вроде.

— Единственное, что нам известно наверняка, — сказал Шосвиц, — что один из них блеванул прямо внутри тренажера.

— Лаборатория сейчас исследует блевоту, — добавил Ла Мойя, — на предмет каких-нибудь особых бактерий или какого-нибудь еще дерьма. Может, он блеванул «по состоянию здоровья». Если же нет, значит, этот парень просто не любит летать.

— Вот, больше у нас ничего нет, — сказал Шосвиц и стал ковырять в ухе. Дэггет опустил окно: ему вдруг стало трудно дышать. До чего же хорош воздух Сиэтла! Ему вспомнились ресторан на пристани и те дни, когда он был так счастлив. Казалось, это было тысячу лет назад, в другой жизни.

Энтони Корта аж скрутило всего, как только он дотронулся зубной щеткой до открытой раны в нижней десне. Вид, конечно, тот еще: челюсть и щека с этой стороны так распухли, что пришлось подложить комок из салфеток под другую щеку. Как будто у него просто такое пухлое лицо. Вот ведь красавчик, подумал он, разглядывая себя в зеркало. С другой стороны, это даже к лучшему: он теперь совсем не похож на себя, это как раз то, что надо.

Дорога его совсем вымотала. В поезде он почти не спал — предыдущие события, начиная с незапланированного убийства Роджера Варда, совершенно выбили его из колеи. И вообще, последние несколько дней были слишком бурными. К тому же он никогда не любил Лос-Анджелеса.

Он еще раз взглянул на часы проверить число. Да, сегодня 27 августа. Ровно две недели после взрыва, от которого погиб Бернард. Будем надеяться, это не конец. Бернард, можно сказать, обессмертил себя своими смертоносными изделиями.

Ровно в девять тридцать у двери номера появилась Моник Чейсон. Корт разглядывал ее в «глазок». Они не виделись почти два года, и тем не менее он сразу узнал это лицо, даже искаженное дверным «глазком». Он открыл дверь. Вместе с ней в номер ворвался тонкий аромат духов и шелест шелка. В руке у нее был черный портфель.

Корт повесил снаружи на дверь табличку «Просьба не беспокоить». И решительно запер дверь на засов.

Моник театрально повернулась к нему всем телом — так обычно поворачивается к залу знаменитая манекенщица, перед тем как исчезнуть за шторой. Моник всегда держалась, как на сцене. Легкие блестящие черные волосы изящной волной спадали ей на плечи, концы были элегантно подвернуты. На лоб почти до самых глаз спускалась челка, так что все ее лицо было как в рамке шелковистых темных волос. На лице, казалось, были одни глаза — темно-карие, они без преувеличения были в пол-лица. Еще на этом лице выделялись скулы и полные красные губы. А выражение у нее всегда было такое, как будто она сейчас заснет или только что пробудилась от сна. От нее даже на расстоянии веяло такой самоуверенностью, которая граничила, пожалуй, с высокомерием. У нее были довольно широкие плечи, пышная грудь и тончайшая талия. Ему казалось, что при желании он сможет обхватить ее ладонями.

Он мечтал о ней уже месяц.

— Какие проблемы? — спросил он.

— Все здесь, — показала она на портфель.

Странно, раньше ему казалось, что у нее более сильный акцент. А теперь она, пожалуй, и за американку сойдет. В голосе ее он почувствовал легкую нотку разочарования.

— Что-нибудь не так? — спросил он и сам почувствовал сильнейшее разочарование.

А он-то воображал, как она будет его соблазнять. Он мечтал о повторении того, что произошло между ними во Франкфурте.

Первое воспоминание о встрече с ней было таким отчетливым. Он тогда весь закоченел от холода. Из носа текло, он, наверное, весь посинел. Ее лицо было скрыто морозными узорами на стекле «мерседеса». Машина была, конечно же, краденая, номерной знак — тоже. Паспорт у него был поддельный, с чужим именем. Вообще, все в нем было поддельным. Дверь машины примерзла, и он никак не мог ее открыть. Она перегнулась на сиденье и открыла ему дверь. В первый раз он увидел ее через замерзшее стекло, но уже тогда разглядел, какое у нее решительное выражение лица. Ярко-румяные от мороза щеки, шелковый шарф на шее. До этого они ни разу не встречались, как и принято было в их организации. И как это Майклу удается таким образом все организовать? Вокруг него постоянно крутится не меньше десяти человек, и никто из них не знает друг друга.

— Чертова машина не заводится ни хрена, — со злостью произнесла она, и ему это сразу понравилось.

— Где чемодан? — спросил Корт.

— В багажнике, — коротко ответила она. Он собрался было высказать свое мнение по этому поводу, но она не дала. — Там, где ему и следует быть. В особенности этому чемодану. А ты что, хочешь, чтобы я его на сиденье положила, что ли?

Нет, она ему положительно нравилась. Не физически, хотя она настоящая красотка. Два года, как не стало его жены, и за все это время он ни разу не испытал даже намека на желание. Ни к одной женщине. Только боль от утраты, только отчаяние. Отчаяние гложет и одновременно питает его — так клещ питается кровью бродячей собаки, в шерсти которой живет. Можно даже сказать, что отчаяние дает ему цель в жизни, как бы подхлестывает его. Именно неуемное отчаяние превратило безутешного вдовца в хладнокровного убийцу. Он этого убийцу даже не знает, это совсем другой человек. Но и того, прежнего, он тоже уже не помнит — того, у которого была семья, работа, нормальная жизнь. Он ничего не помнит и ничего не хочет знать. Зато теперь у него есть цель, и этого ему вполне достаточно.

— Меня зовут Моник, — произносит женщина. — В чем дело?

Оказывается, он уже несколько секунд смотрит на нее, не отрываясь.

— Нет-нет, ничего, — наконец произносит он. — Вы француженка?

Она молчит.

— Не могу понять, почему я так нервничаю. Это ведь на самом деле не так уж сложно, то, что мы собираемся сделать?

— Чемодан подходит?

— Да, конечно. Хочу только предупредить насчет отеля: ужасное место. Толпы людей, просто толпы.

— А как с нашим расписанием?

— Все в порядке. Я еще раз проверила.

— Ну, значит, и нечего волноваться.

— А вот мои кишки не хотят этого слушать.

Автомобиль замедляет ход, по-видимому, сел аккумулятор. Корту вдруг показалось, что и он совсем выдохся.

— Погоди-ка, — говорит он. Выключает радио, вентилятор, оглядывается: что бы еще выключить. — Попробуй теперь.

Сзади кто-то громко сигналит.

— Пошел на…, — бросает она, яростно глядя в зеркало заднего вида.

— Не обращай внимания, — говорит он.

Мотор наконец снова начинает проявлять признаки жизни.

— Чертова машина! — сквозь зубы произносит она. — И этот чертов холод! Я ненавижу Франкфурт!

— Давай пристраивайся за этим автобусом, — руководит он.

— Ну, слава Богу, доехали наконец! — произносит она через некоторое время. — Господи, автобус пришел раньше времени!

— Нет, — успокаивает он, кинув взгляд на часы. — Автобус пришел как раз вовремя. Давай заезжай туда.

Она объезжает вокруг здания, а он в это время вносит чемодан в вестибюль. Там уже полно народа. И чемоданы, чемоданы, чемоданы — ногу поставить некуда. Подходит какая-то пожилая пара. Они ставят чемоданы и дорожные сумки поверх остальных и устремляются куда-то. Наверное, на последнюю экскурсию с последним бесплатным завтраком. Ни один американец никогда не пропустит бесплатный завтрак, можете не сомневаться.

Он несет чемодан через вестибюль и осматривается. Молодчина Моник, справилась со своей задачей. В этом безбрежном море сумок и чемоданов он успевает заметить с десяток точно таких же, как у него, — марки «самсонит». Он врезается в толпу и подходит туда, где стоит один из «самсонитов»-близнецов. Ставит свой чемодан рядом с ним. Повернувшись спиной к стойке регистрации — там настоящее столпотворение, — он потихоньку меняет бирки на чемоданах. На это уходит меньше десяти секунд. Теперь все. Дело сделано. Он поменял бирки, так что при регистрации перед посадкой у его чемодана точно объявится владелец. Один «самсонит» при проверке окажется лишним, так что, по существующим правилам, его не погрузят в самолет. Чемодан обыщут, а может быть, просто вернут в отель или же сотрудники отдела безопасности аэропорта его уничтожат. Другой же «самсонит» наверняка погрузят в самолет вместе с бомбой Бернарда.

Он укутывает почти все лицо шарфом, надевает перчатки. Поверх шарфа видны одни глаза, как в каком-нибудь дешевом вестерне.

«Мерседес» ждет его. Она стоит, слегка согнувшись, протирает стекло. Он смотрит на нее и впервые за много месяцев ощущает какое-то шевеление в паху — похоть. Давно забытое ощущение. Забытое настолько, что он даже не сразу понял, что это такое.

Она садится за руль, он — рядом с ней. Часа через три они добираются до небольшого отеля в баварском стиле. Здесь они должны переждать три дня. Всю дорогу она болтала, не умолкая. Но и это ему в ней понравилось. Так, наверное, слепой радуется вновь возвращенному зрению. Никогда за последние два года он ни с кем не проводил столько времени.

Выходя из машины, она оборачивается к нему.

— Есть небольшое изменение в наших планах, — произносит она. — Нам придется поселиться вместе.

— Что?!

— Так решил Майкл.

— Нет, это невозможно. Мы возьмем две комнаты.

— Но там и будут две комнаты. Это двухкомнатный номер. Мы здесь записаны как семейная пара. Что, для тебя это так оскорбительно?

— Не в этом дело.

— А в чем же тогда? — Он потерянно молчит. — Слушай, у нас в паспортах записана одинаковая фамилия, так что мы занимаем один номер. Ну, в чем дело?

— Три дня! Мы должны будем провести здесь три дня, и без всякого дела.

— Да, теперь я вижу, что он был прав.

— Прав в чем?

— В отношении тебя. Он сказал, что ты весь натянут как струна. И что тебе не мешает отдохнуть.

— Да что он понимает?

— Вполне достаточно. И потом, ты не прав по поводу трех дней.

— Как это, не прав?

— Не три дня. Три ночи. Два дня и три ночи. И можешь не беспокоиться, скучать тебе не придется. Со мной скучно не бывает.

Здесь пахнет заговором.

— Это, наверное, Майкл придумал.

— Конечно, а кто же еще? Все придумал Майкл. А теперь расслабься, пожалуйста, ты в хороших руках. — На лице ее появляется улыбка. — Ты в прекрасных руках.

Как послушный щенок, он идет за ней к конторке, расписывается в регистрационном журнале, берет ключ от номера.

— У вас только один чемодан? — удивленно спрашивает дежурный администратор. У нее лицо херувима, белесые кудряшки и огромные груди. Губная помада на зубах.

Прежде чем Корт успевает сообразить, что ответить, вмешивается Моник.

— Да, только вот этот чемодан. А нам много одежды и не понадобится, — она делает многозначительную паузу, — у нас годовщина свадьбы. — Она берет его под руку и ведет к лифту.

Щеки у него пылают. Давно уже он не испытывал такого смущения, казалось, он навсегда забыл, что может что-то чувствовать.

Не успели они войти в номер, как в дверь постучали. Вошел посыльный с бутылкой шампанского.

— Мы этого не заказывали, — запротестовал Корт. Подозрительность, как всегда, взяла верх над всем остальным.

— Поздравления с годовщиной и наилучшие пожелания от нашего администратора, сэр, — сказал посыльный. И поставил бутылку на стол.

Что-то он тут слишком долго крутится. Ах да, ждет чаевых. Корт сунул ему деньги, и тот ушел.

Моник подлетает к столу. Рядом с бокалами лежит визитная карточка.

— Ах, какой внимательный! — говорит она и передает ему карточку. А сама начинает заниматься шампанским. Вот она уже сняла серебряную фольгу и занялась пробкой. Раздается громкий хлопок, Корт инстинктивно хватается за пистолет. Она смотрит на него, качая головой, и в следующую минуту ему уже кажется, что, может быть, Майкл прав. Может, он действительно перенапрягся и пора расслабиться.

— Почитай, почитай, что там написано, — указывает она на карточку в его руке.

Он послушно читает:

— «Поздравляем с годовщиной свадьбы. Желаем приятно провести у нас время».

Она подходит к телевизору и включает программу Си-эн-эн. Пока ничего… Корт проверяет часы.

— Расслабься, — повторяет она и протягивает ему бокал. — Чего у нас предостаточно, так это времени.

Она поднимает бокал. Опять эта улыбка! Кажется, он догадывается, что у нее на уме и что ему это понравится.

Ничто не повторяется. И время вовсе не лечит раны. Скорее наоборот.

Зуб нашли в воскресенье утром. Как это всегда бывает и как утверждает закон Мэрфи, до того пакета, в котором был зуб, добрались в последнюю очередь. Но уж когда добрались… Содержимое пакета представляло собой настоящую золотую жилу для любого эксперта-аналитика: вырванный зуб, окровавленные салфетки, пустой пузырек из-под энбесола и два куска гостиничного мыла. Специальный курьер срочно повез все это в криминальную лабораторию в Дом Гувера.

В понедельник после полудня Дэггет сидел в офисе регионального отделения ФБР и пытался отправить срочный факс Полу Палмэну. Его позвали к телефону, и он пошел, втайне надеясь, что звонят из лаборатории.

Внизу вдалеке на волнах качался белый теплоход. За ним с криками устремились чайки. Машины на шоссе двигались с натужным ревом: дорога здесь шла на подъем. В общем, город жил своей привычной нелегкой жизнью, не обращая никакого внимания на тревоги и надежды Кэма Дэггета.

Услышав в трубке голос Ла Мойи, Дэггет сразу догадался, о чем пойдет речь. Из отеля «Майский парк» сообщили номер машины постояльца, занимавшего комнату 311. По этому номеру они нашли агентство по прокату автомобилей. Обычная полицейская рутинная работа, где, как правило, один шаг вперед — два шага назад. Сейчас, кажется, настало время для этого самого шага вперед.

— В агентстве проката готовы встретиться с вами и ответить на вопросы, — сообщил Ла Мойя.

— Еду!

У миссис Лори Слотер, заместительницы управляющего агентством, была орехово-коричневая кожа, тяжелая нижняя челюсть и большие серебряные серьги в ушах. Волосы, по-видимому, искусственно распрямленные, собраны на затылке в тугой пучок с металлической заколкой. На ней было платье слишком свободного покроя, отчего фигура казалась квадратной. Губы накрашены коричневой помадой. Она постоянно их облизывала. Нервничает, подумал Дэггет. Он старался снять напряжение как мог, даже мичиганскую куртку специально для этого надел. Не помогло.

Она смотрела на экран компьютера.

— Мистер Энтони взял машину напрокат в одном из наших пунктов в центре города. По сути дела, это скорее гараж для парковки. Он сделал заказ заранее, седьмого июля на двадцать первое августа. Сказал, что нужна машина средних размеров с четырьмя дверцами. От страховки отказался. За заказ заплатил кредитной картой «Виза».

— Кредитной картой?! Настоящей?! Обеспеченной?

— Да, вот это и есть самое интересное, мистер Дэггет. Двадцать второго августа он машину не вернул, и мы дали знать в полицию, что машина украдена. У нас это дело обычное. Они задали нам тот же вопрос. Обычно, когда крадут машину, как правило, выясняется, что кредитная карта тоже краденая. Но эта настоящая, обеспеченная кредитная карточка.

— Мне нужен номер, — почти задыхаясь от возбуждения, проговорил Дэггет.

— Он на бланке.

Дэггет переписал номер к себе в записную книжку.

— И еще, если можно, я бы хотел поговорить с человеком, который выдал ему машину.

Она набрала номер. Ногти у нее на пальцах были длинные, как когти, и выкрашены в ярко-розовый цвет.

— Вам надо поговорить с Джеймсом Маннингом, — сказала она через минуту. — Он как раз сейчас на дежурстве, заканчивает в четыре. Он ждет вас.

— Прекрасно.

— Хочу, однако, предупредить вас: у них там за неделю проходят десятки клиентов. Вряд ли он запомнил мистера Энтони.

Не хотел он поддаваться ее пессимизму.

— Посмотрим.

Однако через два часа ему пришлось признать, что она была права. Молодой парень, который выдавал машины, абсолютно ничего не помнил. Корт сумел и здесь остаться невидимкой. Дэггета вновь охватило отчаяние. Теперь единственной их надеждой была кредитная карта.

Шосвиц заехал за ним в отель за полчаса до начала игры. Он так и не переоделся.

— А мне очень нравится ваша куртка, — произнес он, как только вошел.

— Да, — гордо ответил Дэггет. — Первый класс!

На самом деле при взгляде на куртку в нем всколыхнулось столько воспоминаний! Другие люди, другое время. Совсем другие мечты и надежды.

Он взглянул на небо. Там шла борьба солнца с облаками. Переменная облачность, как передала бы служба погоды. Или переменная солнечность, подумал Дэггет. Смотря что в первую очередь бросается в глаза, когда смотришь на небо. Смотря какие у вас приоритеты. Как и во всем.

— Вы должны радоваться, я считаю, — сказал Шосвиц. — Сегодня вы здорово продвинулись вперед.

Вот, подумал Дэггет, все действительно зависит от того, как посмотреть. Этот человек видит голубое небо и не замечает облаков.

— Вы действительно так считаете? — спросил он.

— Мы нашли действующую кредитную карточку, сделали запрос в банк, и теперь нам дадут знать, как только он снова решит ее использовать. Я бы сказал, это немало. — Шосвиц крепко сжал свои тонкие бесцветные губы и кивнул как бы в подтверждение самому себе. — Для начала, черт возьми, это совсем немало. Во многих случаях у нас и этого не бывает. Обычно представления не имеешь, как подступиться к делу.

— Но мы упустили возможного свидетеля. Это плохо.

В другое время, при каком-нибудь другом расследовании, он бы, наверное, так не расстраивался. Но сейчас Палмэну не терпится засадить его за отчет о том взрыве, когда погиб Бэкман. Это займет не меньше недели, а то и две. И значит, все его расследования по поводу Бернарда и его детонаторов скорее всего положат под сукно. Одна мысль об этом приводила его в бешенство.

Стадион был похож на огромную «летающую тарелку». Туда направлялись толпы народа. Кепки, шапки. Воздушные шары. Как настоящий праздник. Однако Дэггет не думал о предстоящем матче, его мысли были о другом. Столько народа, столько глаз! Огромное количество людей. Они могли видеть его, но не знали об этом. Они могли бы сейчас помочь…

— Вы всегда такой невеселый? — спросил Шосвиц.

— Да-да, извините. Наверное, просто устал.

Они прошли на свои места. Игра еще не началась, но болельщики уже были на взводе.

— Ну как, с вами все в порядке?

— Спасибо, все нормально. Лучше некуда.

Больше всего на свете он не любил врать.

Дэггет сидел на краю ванны, опустив ноги в горячую воду. Время от времени приходилось проделывать эту процедуру, чтобы заставить одеревеневшие ноги вновь повиноваться. Только длительное горячее отмокание и помогало в подобных случаях.

Они с Линн уже с полчаса проспорили, сидя в гостиничном номере.

— Нет, это неправильно, — проговорил он, и голос его в ванной комнате звучал громче, чем обычно. Что правильно, что неправильно — это был его пунктик. — Надо продолжать искать в этом направлении, не сворачивая в сторону.

— Сейчас темно, — заметила Линн. — Приступим снова на рассвете.

— Темнота здесь вообще ни при чем. А вот что при чем, так это отчет о химикатах на борту самолета. Ты видела тех людей, в костюмах, как у космонавтов. Господи, ну и зрелище! В жизни никогда не забуду. А ты заметила, как всех оттуда как будто ветром унесло? Представляю, как накинутся на эту историю телевизионщики.

— Еще бы! У них для этого есть все причины. Что если территория и впрямь заражена?

— Так это же дает еще больше оснований предположить диверсию, а не просто несчастный случай. Химикаты, говоришь? Да ведь это визитная карточка «Дер Грунда»! Правда, доказать я это не могу.

— Ты знаешь, кто именно это сделал?

— Неважно… Дело в том, что…

— Дело в том, — прервала она его, — что нам чертовски повезло: огонь нейтрализовал химикаты. По крайней мере так написано в отчете, который я получила. Если бы не пожар, у нас здесь сейчас была бы настоящая экологическая катастрофа.

— А вот с моей точки зрения, это еще большее основание для того, чтобы продолжать расследование. Или ты предлагаешь сидеть и ждать, пока ребята в костюмах космонавтов наконец приступят к анализу оставшихся образцов?

— Нет, ты просто невыносим. Ну одна ночь ничего же не решает. Завтра начнем, со свежими силами. И если там что-то есть, мы это обязательно найдем. — С этими словами она вручила ему стакан коктейля, смешанного на водке.

— Мне нужно найти улику, доказывающую преступные намерения, хорошую, надежную улику. Только тогда мне дадут продолжать расследование. — Он сделал большой глоток и поставил стакан на умывальник. Линн стояла, прислонившись плечом к двери ванной комнаты. — Я занимаюсь этим уже почти два года. Если сейчас мне не удастся ничего откопать, это расследование просто спишут в архив. Да они уже и сейчас, можешь ты себе представить, требуют, чтобы я садился и писал этот дурацкий отчет о гибели Бэкмана. Они готовы снять меня с такого расследования! — Он смотрел ей в глаза, ища сочувствия. Его там не было.

— Мы это называем по-другому, — неожиданно поправила она. — Не «преступные намерения», а «подозрительные причины». Должна тебя огорчить, насколько я могу судить, здесь ничего подобного и в помине нет. Абсолютно ничего. И потом… — нерешительно добавила она, искоса взглянув на него, — может, это и к лучшему, если ты переключишься на что-нибудь другое. Что-то ты, по-моему, не в лучшей форме.

Он сделал вид, что не заметил ее последнего замечания.

— Этот парень из НСБТ, из их пресс-офиса, он уже вещает так, как будто это доказанный несчастный случай, и ничего больше. И Си-эн-эн, и все газеты уже это подхватили. Какой, к черту, несчастный случай?! Дерьмо собачье! Вся эта пресс-конференция НСБТ — сплошное собачье дерьмо!

— По крайней мере доклад был сделан с большой аккуратностью. Мы все всегда этим гордимся — своей аккуратностью в выводах. Это был их спектакль. И расследование останется в их руках до тех пор, пока не обнаружится какая-нибудь улика. Послушай, — сказала она, отпив большой глоток из своего стакана, — если бы это зависело от меня, я бы дала тебе все что только захочешь. И ты это знаешь. Но ты, кажется, ничего от меня не хочешь. Факты же говорят о том, что никаких «подозрительных причин» не обнаружено. — Она помолчала. — У нас есть отчет одного из авиадиспетчеров. Там сказано, что кто-то из команды крикнул, что в кабине самолета начался пожар. Через несколько секунд после этого самолет упал и разбился. Ни один из очевидцев не упоминает ничего похожего на взрывное устройство. И в обломках ничего подобного не обнаружено. Так что, как видишь, улик у нас нет.

— Но ведь это же «данинг-959–600»! Возможно, начиненный химикатами! Упал прямо над ЛMA! А несколькими днями раньше в тренажерном отделе исследовательского центра «Данинг» найден труп сотрудника, и тренажер настроен на взлетную полосу ЛМА. А еще раньше всем известный террорист смастерил детонаторы в гостиничном номере в Лос-Анджелесе. Отель в Лос-Анджелесе… ЛМА… До тебя доходит? Ты будешь мне доказывать, что это совпадение? — Она хотела что-то возразить, но он не дал. — И не пытайся меня убеждать. Кто-то же должен сохранять объективность.

— Объективность?! Это ты тут проповедуешь объективность?!

— А я разве проповедую? — Он потянулся за стаканом.

— Еще как!

Он смотрел на нее сквозь стакан.

— Ты расследуешь несчастные случаи в воздухе, — сказал он. — Ты эксперт по взрывным устройствам. Ты ведущий специалист ФАУ на этом расследовании.

— Все правильно. Ну и что дальше? — Она запрокинула голову и сделала большой глоток. — Знаешь что, давай лучше не будем переходить на личности. Это делу не поможет.

— Но для меня это — личное. И ты должна мне помочь.

— Я пытаюсь.

— Правда?

— В самом деле.

Он смотрел, как она пьет, и его это возбуждало. Нет, пожалуй, не стоило ее сюда приглашать.

— С удовольствием выпила, — сказала она, глядя на свой пустой стакан. — Хочешь еще?

Он допил и подал ей стакан.

— Ну как ноги? Получше?

— А вот это я тебе скажу после второго стакана.

Она ушла, а он углубился в свои мысли.

— И все-таки это опять его работа, — крикнул он ей в комнату. — Слишком уж много совпадений. Неужели это ни о чем не говорит?

Она показалась в дверях.

— Нет. Линн Грин это ни о чем не говорит. На самом деле я даже ничего не должна знать о той стороне твоего расследования. Мне как раз платят за объективность. Но я ее утратила, как только увидела тебя. — Она села рядом, подала ему стакан и подняла свой Они чокнулись. — За нашу совместную работу.

— Но мне нужна твоя поддержка. Пожалуйста, Линн, помоги мне.

— Спокойно. Не все сразу. И вообще, не надо так торопиться. Существует определенная система, вот пусть она сработает.

— Я не могу ждать, пока твоя система сработает. Что если Бернард изготовил не один детонатор, а больше?

— Кто такой Бернард?

Он не ответил. Сделал небольшой глоток, заметил, что на этот раз коктейль намного крепче. Она права, эти коктейли действительно пьются слишком легко. Взглянул на свои ноги, в воде они казались огромными… Очень романтично — огромные бледные ноги с искривленными пальцами.

— Из нас двоих, — сказала она, — именно я должна быть объективной. И можешь не волноваться, ни одной улики мы не пропустим. Я этого не допущу. Все мы займемся самыми тщательными поисками, будем искать всевозможные объяснения этой аварии. Всевозможные. Поверь мне.

— Я не могу ждать полгода. На такие поиски обычно уходит полгода.

— Я понимаю. — Она чуть подвинулась, устраиваясь поудобнее, и оказалась совсем близко. Запустила пальцы ему в волосы. Его прожгло от корней волос до кончиков пальцев на ногах. — Я сделаю все что только смогу. Обещаю.

— Линн, — произнес он. Это прозвучало, как свисток судьи на матче.

Зазвенели льдинки у нее в стакане; потом он услышал мягкий звук — глоток.

— Ладно, — сказала она; в голосе у нее не было обиды. — Но сейчас мне лучше уйти… если только ты не наполнишь мне ванну ледяной водой. Я-то представляла себе этот вечер совсем по-другому. — Она поцеловала его в шею, чуть пониже уха. Его пронзило током в несколько тысяч вольт, волосы на теле встали дыбом.

— Как Дункан? — спросила она. И это мгновенно охладило его. Он молчал. — Ты сейчас разговаривал с ним по телефону. Знаешь, это звучало скорее как деловой звонок, не как разговор отца с сыном.

— Да, у нас с ним так бывает иногда.

— Но так не должно быть.

— Знаю.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

— Нет, на себя. Правда чаще всего бывает горькой.

— У него есть сиделка? Или он с… ней?

— Сегодня с сиделкой. По возрасту она ему в бабушки годится. Она у нас как член семьи.

— Кто, сиделка или Кэри? Можешь не отвечать. Я не умею проигрывать.

— А кто сказал, что ты проиграла?

Она протянула ему пустой стакан. Он подумал, что в эту минуту он, пожалуй, знает все, что можно знать о пустоте. И в стакане, и в сердце.

— Но ведь ты же остался с ней? Разве не так? Я-то надеялась, что мое неотразимое очарование и неподражаемой красоты силуэт в купальнике сделают свое дело. Не получилось. Что ж, какие-то вещи в жизни можно научиться принимать, как они есть. Но не все. — Это прозвучало как предупреждение.

Остановить ее? Он протянул руку, пальцы их переплелись. Кончики пальцев как будто поцеловались.

Она взяла сумочку. Остановилась в дверях и оглянулась на него. Улыбнулась долгой улыбкой. Улыбка эта говорила о том, как ей хочется остаться. И о том, что он должен попросить ее об этом. Он улыбнулся в ответ. Она кивнула, пожала плечами и взялась за ручку двери.

Еще через минуту Дэггет стоял один, босиком, на том же самом месте, где только что стояла она, и держался за ручку. Но не повернул ее.

Энтони Корт вышел из поезда на вашингтонском вокзале. Его сразу обдало тяжелым горячим воздухом; из всех пор выступил пот.

Он всегда путешествовал поездом. И не только потому, что боялся летать, но и потому, что на вокзалах и в поездах не было контрольных пунктов, не было службы безопасности. В поезд можно было пронести все, что только заблагорассудится — оружие, взрывчатку, наркотики, никому до этого не было никакого дела. А уж если очень приспичит, из поезда можно и выпрыгнуть на ходу.

Однако у поездов есть и свои недостатки — медлительность и плохое обслуживание, можно даже сказать, полное отсутствие комфорта, особенно в американских поездах. Обслуживающий персонал — в основном негры все делают кое-как да при этом еще смотрят на тебя с презрением. Купе в спальных вагонах совсем маленькие, вентиляция плохая, еда просто отвратительная.

Корт провел в поезде три дня. Успел и отдохнуть как следует, и подумать о дальнейших планах. Но почему-то с каждым днем напряжение его росло, невзирая на отдых. Так, наверное, чувствует себя спортсмен-бегун перед началом марафона.

Выйдя из здания вокзала, он взял такси, проехал несколько километров и вышел, не доехав до входа в метро. Спустившись в подземку, он проехал две остановки, вышел из вагона и проехал одну остановку в обратную сторону, все время оглядываясь, нет ли «хвоста».

У него был забронирован номер на имя Кевина Энтони — Дэвид Энтони благополучно почил в бозе — в старомодной гостинице, где постояльцам предоставляли комнату и завтрак. Из окон его комнаты просматривались две улицы по периметру здания и еще три проспекта, на которых в случае чего вполне можно было скрыться. За конторкой сидела жена владельца, красивая женщина за пятьдесят, с седеющими волосами и очень прямой осанкой. В приятной, хотя и достаточно деловой манере она ознакомила Корта с правилами: завтрак подается от семи до девяти, спиртное можно купить вечером с пяти до десяти, никаких незарегистрированных ночных гостей, постояльцам выдаются два ключа — один от входной двери, другой от комнаты. При утере ключа дополнительно взимается двадцать пять долларов. После десяти вечера никакой музыки. Прямой междугородной телефонной связи из номеров нет, только через оператора и если имеется кредитная карточка телефонной компании. Полотенца меняют каждый день, постельное белье — через день. Во всех номерах имеются кондиционеры, постояльцев настоятельно просят отключать их в дневное время, когда в номере никого нет.

— Так, что же еще… — пробормотала она, глядя в красную кожаную записную книжку. — Да, мы получили телеграфное уведомление о перечислении. Благодарю вас, мистер Энтони. Оплачивать будете по кредитной карточке?

— Наличными, — ответил мистер Кевин Энтони. И вытащил пачку хрустящих стодолларовых бумажек. Хорошо, что есть международная система обналичивания: с помощью одной-единственной пластиковой карточки получаешь столько наличности, сколько душе угодно. Вот, например, его карточка «Циррус» позволяет снимать до тысячи долларов в день шесть дней в неделю. Три его карточки «Виза» давали возможность получения кредита до двадцати тысяч долларов каждая. Сейчас, на третьей стадии его операции, кредитные карточки «Виза» на имя Дэвида Энтони лежали без движения, на заслуженном отдыхе. Майкл, слава Богу, все уладил с деньгами еще до ареста. С деньгами у Корта проблем не было.

Выходные дни он посвятил изучению города и системы его метрополитена. Во вторник после полудня он стоял на углу улиц К и Двадцать первой и ожидал ее. Ждал и не мог отделаться от неотвязных мыслей о том, что в любую минуту, где угодно, его могут арестовать. Это уже становилось похоже на паранойю.

И еще воспоминания. От них он тоже никак не мог избавиться. Снова и снова, в сотый, в тысячный раз переживал то, что произошло пять лет назад, весь тот кошмар.

Пять лет назад. Он только недавно похоронил жену и сына. Вернулся домой, в свое убежище, в полной прострации. Казалось, все чувства в нем умерли. Он даже не потрудился включить свет. Почему-то ему все время чудится, что у него на руках кровь. На ум приходит леди Макбет. Как будто в полусне ходит он по комнате, как в замедленной съемке. Вот проходит мимо стола, там все еще стоит фотография жены на последнем месяце беременности. Все еще живы.

Он затаился, как зверь в берлоге, ждет, когда за ним придут. Ощущает всю тяжесть содеянного на своих плечах. И в то же время знает, что не сделать этого он просто не мог. Его, конечно, посадят, сомнений нет. И это может произойти в любую минуту. Это так же верно, как и то, что он убил человека. Раскаяния он не ощущает, лишь сознание справедливого возмездия и еще страшное одиночество, ощущение полной опустошенности. Он совсем один в этом мире. Настоящее, полное одиночество и есть ад. Что же касается совершенного им убийства, он этим не гордится, но и не раскаивается. Просто удовлетворен. Как обычный исполнитель, который хорошо выполнил свою работу.

Наливает себе еще водки. Смотрит в пустоту. Так проходит ночь. Медленно и боязливо серый рассвет проникает в комнату. На стенах появляются тени и неясные очертания предметов.

А он вновь и вновь переживает содеянное.

— Ошибка! — кричит его жертва. — Это ошибка!

Он лежит на больничной кровати и умоляюще смотрит Корту в глаза, он молит о прощении. Но Корт неумолим. Он безжалостно заставляет человека на больничной кровати выпить всю отраву — отходы производства его собственной фабрики, причем самой высокой концентрации. В углах рта у него появляется желтая пена, из носа начинает течь, как у маленького ребенка. Корт заставил его выпить три стакана подряд. Лицо у того посинело, глаза выкатились из орбит, он хватал ртом воздух, по-видимому, все внутренности у него горели огнем. Только убедившись, что его жертве уже не выкарабкаться, Корт покинул его. Пусть теперь приходят доктора, пусть пытаются спасать. Корт уже знает, что смерть по-настоящему страшна только тогда, когда еще надеешься, что можно спастись. Вот пусть они и приходят, доктора, пусть делают инъекции, пусть берут анализы. Только затем, чтобы в разгар всего констатировать смерть.

Вернувшись домой, он получил этому подтверждение. По радио сообщили о смерти председателя и учредителя компании «Айшер Уоркс Кемиклз». Смерть наступила прежде, чем Корт доехал до дома.

А теперь он думает о том, что будет дальше, о том, как позвонят в дверь. Что ж, за содеянное приходится платить. Он готов.

Лучи поднимающегося солнца проникают в комнату. В этот момент в первый раз за все время ему удается отвлечься от мыслей о том, что он сделал, и о том, как за ним придут. Он даже решается допустить, что за ним не придут вовсе. Опасная мысль… Она возбуждает, почти опьяняет его. Она возбуждает надежду, а надежде невозможно противостоять.

В то же время Корт не старается уйти от сознания своей вины. Наоборот. Это преступление совершено преднамеренно. Обдумано и спланировано в течение многих дней и ночей. Стало быть, он готов нести за это ответственность.

Бутылка водки пуста. Его желудок — тоже. Он все еще ждет стука в дверь и не сомневается, что это произойдет сегодня же.

Так он ждет, практически не сходя с места, не раздеваясь, не чувствуя голода. Один день сменяется другим, а он все ждет. Телефон молчит…

На четвертый день он наконец ощущает голод и готовит себе поесть. Кажется, страх уступает место голоду. И одиночество его больше не пугает. Он спокойно, неспешно поглощает пищу в полном одиночестве, в первый раз за последние дни ощущая покой. Съедает он, правда, совсем немного, но это не так важно.

На пятый день он убирается в комнате, потом принимает душ. Эти простые действия поначалу кажутся ему самому нереальными. Неужели в его жизнь возвращается хоть какое-то подобие порядка? Неужели это еще возможно? Он стоит под душем больше часа, вода становится холодной, но он этого не замечает. Ощущает лишь давление воды на череп и плечи. Кажется, будто это давление снимает другую тяжесть. Тяжесть тех пяти дней. А мысли как будто вымываются водой вместе с чувством вины.

А вот сон так и не приходит. Он перепробовал все: теплое молоко, повязку на глаза, беруши, музыку. Он пытался читать, считать, молиться и мастурбировать. Ничего не помогает. Из дома он так и не выходит. Не может даже помыслить об этом. Снова пробует встать под душ, на этот раз ледяной. И наконец уговаривает себя, что так и надо, что каждый миг бодрствования — это лишний миг свободы и поэтому спать — значит, терять эти драгоценные мгновения. Он снова перестает есть, так как даже помыслить не может о том, чтобы готовить себе еду, чтобы еще думать об этом. А через некоторое время вообще перестает ощущать голод. Алкоголь его больше не успокаивает и не возбуждает. У него начинаются головные боли, частые мочеиспускания. С некоторых пор он не может переносить дневной свет; даже узенькая щель в шторе его раздражает, и он немедленно закрывает ее. Он занавешивает окна простынями, а когда оказывается, что простыней не хватает, он запирает двери в другие комнаты и даже заставляет их мебелью, чтобы, не дай Бог, случайно не попасть туда и не увидеть тоненький луч света. Ему кажется, что таким образом он изолировал себя не только от света, но и от всего мира: теперь-то уж его никто не найдет.

Он обрастает густой бородой, а волосы на голове почему-то все время липкие и грязные, хотя он без конца моется под душем. И еще он без конца чистит ногти пластмассовой зубочисткой. В темноте он практически ничего не видит и все равно без устали чистит ногти. Чистит и чистит, пока не раздирает кожу до крови.

Кончаются все запасы спиртного. Он отправляется на поиски в ванную: там висит аптечка. В первый раз за много дней он смотрит на себя в зеркало. Но видит там не свое, а ее лицо. И еще находит массу лекарств, бесконечное количество лекарств. Эта несчастная женщина не в состоянии была справиться с ударом судьбы, пославшей ей деформированного ребенка-калеку. Нет! Калеку-ребенка послала не судьба, а ядовитые выбросы завода «Айшер Уоркс», расположенного в нескольких километрах от их дома. После недолгой борьбы с собой несчастная женщина убила этими лекарствами ребенка, а потом и себя. Сейчас Корт смотрит на аптечку и пытается уговорить себя, что она погибла от передозировки: виноваты лекарства, никто другой. Но правда неумолима: она сделала это сознательно, сама. И теперь их уже не вернуть. Он сам может отправиться за ними, они же не вернутся к нему никогда. Он сам отправится к ним…

Он жадно начинает поглощать таблетки в различных комбинациях. Мозг его затуманивается, в горле пересыхает, руки и ноги слабеют, трясутся… Ему это все нравится. Он уже не различает, где сон, где явь, где бред.

Так он теперь и проводит время: либо сидит в кресле и трясется в кошмарах, либо идет к шкафчику за новой порцией. Согревается лишь воспоминаниями о том, что он совершил. Гордость согревает его. Время от времени он по-настоящему засыпает. И снова просыпается…

Так проходит трое суток. Проснувшись в очередной раз, он принимает десятиминутный душ. И вдруг — о чудо! — чувствует, как жизнь возвращается к нему. Жизнь и контроль над собой. Он убирает в доме и готовит себе горячую еду из замороженных продуктов, огромное количество еды. Правда, надолго она у него в желудке не задерживается, зато со следующим обедом дело обстоит уже получше, а потом и совсем нормально. Постепенно он снимает простыни с окон. В его жизнь возвращается свет. Отодвигает мебель, которой были забаррикадированы двери, еще раз убирает в комнатах. В первый раз за много дней бреется. Гладит брюки, чистит пиджак. И наконец решается выйти за дверь, пока только на порог, забрать скопившиеся газеты и письма. Это пока предел того, на что он в состоянии решиться. Потом он быстро заскакивает обратно в дом и захлопывает за собой дверь, как параноидальная старуха.

Запасы замороженных продуктов тоже подходят к концу, а он все никак не может решиться выйти дальше порога, чтобы их пополнить. Он только-только обрел вновь желанную свободу, но у этого ощущения есть свои границы, и он не желает подвергать его испытанию. Слишком это драгоценное чувство. Неужели за ним так и не пришли?! Неужели за ним все еще не пришли? Сколько же времени прошло: неделя, две, три? Он потерял всякий счет времени…

Позже, много позже, стук в дверь все-таки раздался. Его обдало жаркой волной, волосы на теле встали дыбом. Ноги ослабели, колени подогнулись; он едва не упал. В следующую минуту постарался успокоить себя: это всего лишь разносчик. Или кто-нибудь из знакомых. Но он уже знал, что это не так.

— Полиция, мистер Корт. Откройте, если не хотите неприятностей. Иначе мне придется взломать дверь. А вам потом придется ее ремонтировать. — Наступает долгая пауза; человек за дверью ждет реакции Корта.

Корт не может двинуться с места. Мысли путаются. Надо куда-то скрыться… Наверняка можно как-нибудь спрятаться… Из уголка рта вытекает слюна; он вытирает ее рукавом. Мелькает мысль о том, какой же он жалкий убийца. Стоит тут и трясется, как последний идиот, вместо того, чтобы заранее подготовить путь к отступлению.

— Откройте, пожалуйста, — повторяет голос за дверью.

Этого оказывается достаточно. Корт протягивает руку и поворачивает ручку входной двери.

На пороге стоит крупный, очень крупный мужчина. Один. За его плечами вспыхивают солнечные лучи. Человек что-то говорит, даже протягивает полицейское удостоверение, но Корт не в состоянии разобрать, что там. Он сумел расслышать лишь одно-единственное слово: «Инспектор».

А что, если попросту разделаться с ним? Пригласить в дом и… Он пришел один… Получится ли?

— Я пришел не за тем, о чем вы сейчас думаете, мистер Корт, — произносит человек. — Поверьте мне, я знаю, о чем вы думаете. Вы совершили это в первый раз, я делал такое много раз. У каждой проблемы есть свое решение, и любое решение можно обсудить. По крайней мере в том бизнесе, которым я занимаюсь, это именно так. — Он входит в дом и плотно закрывает дверь, почти прижавшись к Корту. — Откройте окна, мистер Корт, у вас тут страшная вонь. — Корт не двигается с места, и полицейский произносит еще раз: — Окна откройте. — Потом проходит в комнату и делает это сам. Корт стоит на месте и тупо смотрит на входную дверь. — Я сейчас веду расследование убийства Джозефа Айшера. Хотите сигарету? — Корт протягивает руку. Вкус той сигареты он запомнил навсегда. — Я пришел арестовать вас за его убийство.

Мысленно Корт слышал эти слова сотни раз. Они ему настолько знакомы, что сейчас он не может понять, кто этот полицейский, который их произнес… Реален ли он вообще… Реальна ли сигарета в его руке, реален ли сам этот момент… или он опять бредит. Внезапно он ощущает вкус сигареты так явственно, как никогда не бывает во сне. И вкус этот ему нравится. Нет, это не сон.

— Это вовсе не означает, что я обязательно вас арестую за это убийство, — вдруг произносит полицейский с широкой ухмылкой. Он издевается, что ли!

У него жесткое лицо, грубая кожа на щеках, аккуратно подстриженные усики над верхней губой; на подбородке порез, вероятно, от бритвы. Но Корт смотрит только на его глаза. Голубые, смеющиеся, почти добрые… и все понимающие.

— Я не собираюсь вас арестовывать, мистер Корт. Вполне возможно, что вы представляете для меня определенную ценность. Как и я для вас. Во всяком случае нам есть о чем поговорить. И можете называть меня Майкл. Садитесь, пожалуйста, мистер Корт. Вам сейчас предстоит принять очень важное решение.

Дэггет вошел и замер на пороге. Глория смотрела на него немигающими скорбными глазами, всем своим видом демонстрируя упрек. Все еще не может простить ему, что он отказался от повышения. Он смотрел на ее гладко причесанные угольно-черные волосы. Вдруг ему пришло в голову — а ведь они у нее, наверное, крашеные. Спросить, что ли? Пока она не начала выступать со своими упреками.

Он поздоровался со всеми и тяжело водрузил портфель на стол. Ребята опередили его: уже заняли телефоны. В углу на экране телевизора мелькали кадры программы Си-эн-эн, звук был приглушен. Си-эн-эн здесь крутили двадцать четыре часа в сутки. Несколько столов были пусты — наверное, ребята решили продлить выходные. Кое-кто, возможно, на задании или в другой смене.

Дэггет поздоровался с Глорией — она не ответила.

— Гло, — проговорил он, — пойми, для меня это очень важно.

— Я не хочу больше говорить об этом, — холодно произнесла она. И добавила: — У нас новый сотрудник, должен прийти с минуты на минуту. — Она протянула ему факс: — Вот, это для вас.

Это был список пассажиров самолета, на котором загадочная Марианн Литл летела из Лос-Анджелеса в Вашингтон. Дэггет дважды просмотрел список — ее имени там не было. Это не выбило его из колеи, ну разве что чуть обескуражило. На самом деле так и должно быть, сказал он себе: они то и дело меняют имена и внешность. И документы — водительские права, кредитные карточки… Конечно, улику из этого не выжмешь. Палмэн между тем требует надежную улику. А он, Дэггет, по-прежнему пребывает в пространстве, заполненном лишь невидимками. Подозреваемые есть, а где доказательства? Вот и сейчас ему очень бы хотелось, чтобы эта самая Марианн Литл оказалась замешана в преступлениях, которые они расследуют. Но доказательств у него не было никаких.

Нового сотрудника звали Брэдли Левин. Тридцать два года, невероятный красавец, намного выше Дэггета, сильное тренированное мускулистое тело, вьющиеся черные волосы с седой прядью у лба, бархатные темные глаза и точеные черты лица, на щеках синеватая щетина. Дэггет приветствовал его с энтузиазмом, которого на самом деле не испытывал: помощь ему была очень нужна, но он не любил работать с командированными. Временные люди его не устраивали. Ну да ладно, постараемся узнать друг друга поближе за очередной чашкой кофе. Они спустились на первый этаж в кафетерий.

Левин, оказывается, начинал в региональном отделении в Денвере, где отрабатывал похищения людей. Потом Майами — наркотики.

— Мы там кое-что словили, — рассказывал он низким мягким голосом. — Может, слышали, мы проводили неожиданные проверки самолетов?

— А-а-а, налет на рейс «Эйр-Ист»?

— Моя работа. — Он выглядел сконфуженным, и Дэггету это понравилось. Смущение среди сотрудников ФБР — вещь довольно редкая.

— И вот теперь борьба с терроризмом, вместе с вами. Я впервые здесь. Ну и местечко, скажу вам! Даже гараж похож на тюрьму для автомобилей.

— Это еще цветочки. Вот подождите, будет у нас ночная смена…

— Могу себе представить.

— Мы здесь завязли по уши в дерьме, Брэд. Мне нужен думающий помощник. Не такой, который будет со всем соглашаться. Мне нужен человек, с которым можно обмениваться идеями. Который сам выдает идеи. А еще такой, который будет копаться в дерьме и при этом весело улыбаться. Понимаешь, о чем я говорю? Твой опыт по проверке самолетов мне очень пригодится. Но скажу прямо: ты к нам попал не в лучший момент. Мы тут все на ушах стоим. Мы гоняемся за одним. А времени у нас в обрез. Тот, за которым мы гоняемся, опасен, как взрывчатка. И у тебя практически нет времени, чтобы войти в курс дела. Видишь ли, мне поставили очень жесткие сроки. Всего неделю, чтоб доказать, что убийство в Сиэтле и катастрофа шестьдесят четвертого связаны между собой и что они ведут к Бернарду. Так что имей в виду: рабочие часы у тебя будут в любое время суток.

— Ну это, как в Майами.

— Вот и хорошо. — Дэггет облегченно вздохнул. — Значит, тебе это не в новинку.

— Нет, конечно.

— Если нам повезет, мы его ухватим. Если же нет… Знаешь, нет ничего страшнее ходить по полю среди осколков самолета и обгоревших трупов, сознавая, что ты мог это предотвратить. Как бы там ни было, милости просим к нам на борт.

— Спасибо.

— Меня здесь прозвали Мичиган. — Он указал на куртку. — Все меня так зовут. Но тебе совсем необязательно.

— Я понял, — коротко ответил Левин.

— Я тоже навел о тебе кое-какие справки. Начальник отдела в Майами очень хорошо о тебе отзывается. Будто бы ты сначала думаешь, а потом говоришь. И еще одно… Ты не женат, верно? Не стану спрашивать, почему.

— Правильно. Это мое личное дело.

Взгляды их скрестились. Наступило долгое молчание.

— На самом деле и мое. Мы тут все открыты друг перед другом. Все без исключения. Тебе лучше сразу это понять. Здесь иначе нельзя. К нам еще никто не проникал со стороны; во всяком случае мы в этом уверены. Ты меня понимаешь?

— Думаю, здесь с этим не хуже, чем было в Майами.

— Вполне допускаю.

— Я не привык врать.

— Ладно, теперь понятно, почему ты такой обидчивый.

— Уж какой есть. — Левин помолчал и добавил: — Я такой, какой есть.

— Постараюсь запомнить, — откликнулся Дэггет. — А знаешь что? Если я Мичиган, то ты Огайо, это уж точно. Как тебе?

Левин наконец улыбнулся.

— Подходит. Если только мы придем к соглашению, какая школа лучше.

Дэггет решил не поддаваться, иначе перепалка может продлиться неделю. А то и всю жизнь. Не теперь…

— Еще я выяснил, что ты был лучшим студентом в колледже. Это впечатляет.

— Родители настаивали.

— А как они относятся к ФБР?

— Этот вопрос пропускаем.

— Не одобряют?

— Они мечтали, что я стану адвокатом, как отец.

— Может, этим и объясняется твой блестящий послужной список? Ты это хочешь сказать?

— Ничего я не хочу сказать. Ты спрашиваешь — я отвечаю.

— Тебе здесь понравится. Ты нам подходишь. Главное достоинство нашей работы в том, что тебя не трогают. Работаешь большей частью самостоятельно, по своему усмотрению. Правда, за эту свободу приходится платить большим количеством отчетов.

— А что собой представляет наш шеф?

— Палмэн? Он здесь новичок.

— Да, я слышал.

— Он ничего, нормальный мужик. Его предшественник, тот греб под себя. С другой стороны, и Палмэн может измениться. Люди обычно меняются, когда попадают в начальники.

— Я слышал, это место предлагали тебе, но ты отказался. Это правда?

— У меня были на это свои причины.

— А я думал, мы тут все открыты.

Снова их взгляды скрестились. Это друг, почувствовал Дэггет.

— Ты здесь у нас кого-нибудь знаешь? — спросил он. — Друзья у тебя есть?

— Ты первый, — проговорил Левин, и Дэггет кивнул.

— Ну что, обсудим, с чего начинать?

— Давай.

Они пошли наверх.

— Ты, наверное, еще не познакомился с делом «Дер Грунд»?

— Ну почему же, я его просмотрел.

— Отлично. В таком случае тебе уже известно, что в Европе их считают радикальными «зелеными» и что их действия направлены против предприятий нефтехимической и фармакохимической промышленности.

— А как же рейс 1023?

— Он сюда подходит. Вез на борту большой груз промышленных химикатов. Сначала они выступили с предупреждением, но на него никто не обратил внимания. По крайней мере одно условие они всегда соблюдают: прежде чем совершить теракт, посылают предупреждение. Во всех случаях, без исключения. У этой организации есть, как бы это сказать, коллективная совесть. Как это ни парадоксально звучит. Так вот, во всех случаях они сначала предупреждают. И еще одно: орудием убийства всегда служит продукт той фирмы, против которой направлен их очередной удар. Это своего рода опознавательный знак. Самолет 1023, что вез химикаты немецкой компании «Айшер Уоркс», был взорван с помощью химиката «земтекс», производимого той же компанией и который, как оказалось, был на борту шестьдесят четвертого. Он производится одним из филиалов «Айшер Уоркс». Для Палмэна и прочих начальников это, конечно, не доказательство, а для меня — вполне. Я-то на сто процентов уверен, что между убийством в «Данинге» и катастрофой с шестьдесят четвертым существует прямая связь. Но мне надо это доказать. Сейчас у меня нет доказательств, что это диверсия, а не несчастный случай. Палмэну и Мамфорду — это его непосредственный начальник — простых совпадений недостаточно. В довершение ко всему Палмэн норовит засадить меня за один никому не нужный отчет, который отнимет у меня не меньше двух недель. Пока что я выдал ему всего одну страничку. Отчет о гибели Бэкмана — может, ты слышал? Не дай Бог, еще придется опрашивать свидетелей, снимать показания и всякое такое. На несколько месяцев может затянуться.

— Можешь не продолжать. У нас в Майами было то же самое.

— Я, знаешь ли, уже давно сижу на деле Бернарда. И сохранить его за собой могу только в одном случае — если принесу в клюве надежную улику. Как я понимаю, у меня есть два шанса. Первый — добыть какое-нибудь надежное доказательство того, что на борт шестьдесят четвертого попало взрывное устройство Бернарда; второй — связать угрозу в адрес какой-нибудь крупной химической компании с человеком, который, как я понимаю, сейчас находится в Вашингтоне.

— И что поручается мне?

— Второй вариант. — Дэггет повернулся к нему здоровым ухом. Они оба говорили очень тихо, и Дэггет уже устал от напряжения. — Твоя задача — выяснить следующий объект удара.

— И только-то? — насмешливо протянул Левин. Брови его сдвинулись в одну линию. Он перегнулся через стол и стал всматриваться Дэггету в лицо, как близорукий. Глаза горели от возбуждения. — А кто сказал, что будет следующий удар?

— По всем нашим данным, Бернард смастерил два детонатора. Как я понимаю, первый уже использовали для взрыва шестьдесят четвертого, хотя я не уверен, что мы сможем это доказать. Оба детонатора предназначены для самолетов. Но каких? Грузовых, пассажирских? Кто знает. Ты читал дело: наша единственная реальная зацепка — женщина, которая была в машине у дома механика «Эм-Эйр-Экспресс», а потом села в самолет на Вашингтон. Это мы по крайней мере можем доказать хоть сейчас. Дальше. Бернард смастерил детонаторы в Лос-Анджелесе, и шестьдесят четвертый свалился в Лос-Анджелесе; потом он отправился в Вашингтон — мы его схватили в Вашингтоне, — и эта женщина тоже летит в Вашингтон. Простое совпадение или как?

— То есть мы хватаемся за случайные нити, — медленно проговорил Левин.

— А что нам еще остается? Я, честно говоря, не знаю. Конечно, можно было бы опросить крупнейшие химические компании, не получали ли они в последнее время предупреждения с угрозами. Но здесь сложность в том, что они получают их слишком часто, я имею в виду, самые различные угрозы. И они предпочитают обходиться своими силами. Используют свои собственные службы безопасности. Заодно и огласки поменьше. — Дэггет откинулся назад. — Что, чересчур для тебя?

— Да нет, просто пытаюсь охватить различные стороны. В Майами были деньги и наркотики. И все. Здесь сторон гораздо больше. Я не хочу ничего упустить.

— Имей в виду, это все мои предположения. Может, «Дер Грунд» здесь вовсе ни при чем, может, и никакого очередного удара не будет.

— Ладно-ладно, понял. Что дальше?

— Удары «Дер Грунда» направлены против химических компаний. Часто против руководителей этих компаний. В случае с шестьдесят четвертым это сходится. Я думаю, это и есть наша отправная точка. Надо копать везде, где только можно. Раньше они довольно часто убивали руководителей крупных химических компаний, значит, надо достать маршруты всех их поездок и полетов, скажем, от вице-президентов и выше. Посмотреть, кто из них собирается в ближайшее время в Вашингтон. Ну и для очистки совести опросить всех, не получали ли они в последнее время угроз в свой адрес. Если да, их надо сравнить с предыдущими угрозами от «Дер Грунда», посмотреть, нет ли там совпадений.

— А ты уверен, что они так сразу и захотят сообщить нам свои маршруты?

— Вот чем мы отличаемся от всех остальных: стоит только произнести слово «терроризм», и тебе сразу все скажут и предоставят все что нужно.

Через полчаса в комнату на цыпочках вошла Глория, осторожно неся на подносе чашку с чечевичным супом, сандвич с тунцом и апельсиновый сок. Все-таки со мной она обращается лучше, чем с Палмэном, подумал Дэггет.

— Ты что-то не очень хорошо выглядишь, — заметила она и поставила еду прямо перед ним. — Надо тебе жениться на этой твоей подружке, пусть присматривает за тобой. — Она было потянулась прибрать на столе.

Дэггет легонько похлопал ее по руке.

— Эти бумаги мне еще нужны, Глория, не трогай, пожалуйста.

— Дорогуша, но ведь даже ты не можешь читать одновременно шесть дел, — и, не обращая больше на него внимания, она продолжала прибирать на столе, освобождая место для еды. — Ты лучше будь со мной поласковее, Кэм Дэггет, а то я не скажу тебе, что звонили из «Данинга», пока вы там были внизу.

Дэггет протянул руку к розовым листочкам.

— Пятый снизу, — сказала Глория, помогая ему достать нужный листок, а остальные убирая подальше от него. — Если бы ты не забыл сообщить добавочный на свой автоответчик, пожилым дамам не пришлось бы отвечать на твои звонки.

Он пробежал глазами листок и потянулся к телефонной трубке.

— Нет, сэр, — твердо проговорила она. — Сначала поесть. А я пока постою здесь.

— Гло!

— Все. Ешь. Это то, что доктор прописал.

Он покорился. Она в это время продолжала уборку стола, создавая порядок на месте хаоса. Не умолкая ни на минуту. Так умела только она одна. Лекции на самые разные темы, в основном личные типа: «Кэри не будет вечно около тебя крутиться» или «Работа, работа, вечно работа и никаких развлечений, да рядом с тобой кто хочешь умрет со скуки». Наконец она замолчала и ушла. Дэггет взялся за трубку, и в этот момент в комнату вернулся Левин, полный энтузиазма и нетерпения. Не желая его расхолаживать, Дэггет положил трубку на место.

Левин пододвинул стул к столу и с большим удовольствием согласился взять предложенную ему половину сандвича.

— Единственный случай, — торжествующе проговорил Левин, — когда ты можешь извлечь пользу из того, что у тебя сотрудник — сын зубного врача-гигиениста.

Дэггет вскинул голову.

— Вот, — сказал Левин, — я наткнулся на это, просматривая лабораторный отчет. — Он протянул Дэггету фотографию, которую тот предпочел бы не видеть. Уж во всяком случае не за едой.

— Видишь, вот здесь, — показал Левин, — вот здесь он раскололся. Часть корня наверняка осталась в десне. А если так, у него начнется воспаление и ему срочно понадобится врач.

Дэггет ощутил привычное возбуждение.

— Насколько это реально? — спросил он.

— Да почти наверняка. Если часть корня осталась внутри, самому ему с этим не справиться. Так что, наверное, нам стоит поднять на ноги всех дантистов и в Лос-Анджелесе, и в Вашингтоне. Пусть следят, не появится ли иногородний житель вот с этим самым зубом. Номер семнадцатый.

— Арестовать мы его за это, конечно, не можем. Но можем удержать на крючке. Может, даже зубному врачу удастся взять анализ крови.

— Два больших столичных города, — задумчиво проговорил Левин. — Работы навалом.

— Нет, это все делается с помощью компьютера. И у нас есть с ним телефонная связь. Ты записываешь словесный запрос, потом списываешь номера из телефонной книги, остальное делает компьютер. Он набирает каждый номер из списка до тех пор, пока не получит ответ. Запрос может быть любой формы, от самого сложного до самого простого. Поговори с ребятами из техотдела, они тебе все сделают.

Левин почти выбежал из комнаты, захватив с собой снимок зуба.

Дэггет перезвонил в «Данинг». Трубку сняла женщина по фамилии Федорко, говорила она с легким акцентом, тщательно подбирая слова.

— У нас в «Данинге» работают очень добросовестные люди, мистер Дэггет. Я уверена, что вы со мной согласитесь, особенно после беседы с доктором Барнесом, нашим инженером. Он может встретиться с вами завтра.

— Завтра?

— Да, он как раз сейчас летит в Вашингтон и попросил меня договориться с вами о встрече. С вами или с кем-нибудь из ваших сотрудников. В любое удобное для вас время. Насколько я поняла, дело не терпит отлагательства. Те полчаса на тренажере с доктором Вардом записаны у нас на диске. В общем, доктор Барнес вам все объяснит при встрече.

Воображение Дэггета лихорадочно заработало. Двенадцать часов до назначенной встречи с Барнесом тянулись страшно медленно.

Они встретились ровно в три в присутствии Брэда Левина. Барнес разрешил записать разговор на пленку.

У него было худощавое лицо, всклокоченные волосы и усики щеточкой. Дэггету он очень напоминал университетского профессора времен шестидесятых. Дело свое он, по-видимому, знал, тренажеры и компьютеры — это была его стихия. Но общаться не умел совершенно. К тому же говорил с сильным акцентом, то ли с немецким, то ли со шведским. Каждый раз после его объяснений Дэггету хотелось все повторить, чтобы убедиться, что он правильно понял. Это создавало страшное напряжение и отнимало уйму времени. После двухчасовой беседы Дэггет весь взмок.

— Боюсь, я немного запутался, — проговорил Дэггет, когда стало наконец ясно, что профессор закончил.

— В чем именно? — спросил Барнес.

— Если я правильно понял, моделировалась одна и та же ситуация — потеря управления.

— Совершенно верно. Доктор Вард моделировал потерю управления на различных уровнях высоты, причем во всех случаях достаточно низко и во всех случаях почти сразу же после взлета.

— И вы утверждаете, что именно это произошло с «Эм-Эйр-Экспресс», рейс 64?

— Абсолютно точно. Потеря управления — единственное, чем можно объяснить катастрофу. Для подтверждения этого нам нужна расшифровка записей голосов из кабины пилота.

— Она еще не готова? — Дэггет обернулся к Левину.

— Не закончена, — ответил Левин. — И они не хотят ее сюда пересылать, пока не восстановят пленку до конца.

— А я-то думал, такие вещи не разрушаются, — сказал Дэггет.

— Все разрушается, — заметил Барнес. — Но в данном случае это не имеет большого значения. Запись на пленке подтверждает, что в кабине начался пожар; вы, вероятно, в курсе.

Дэггет был в полной растерянности: он был абсолютно не в курсе и не хотел, чтобы Барнес это заметил.

— Возможно, этим и объясняется потеря управления, — продолжал Барнес. — Токсичные испарения.

Дэггет сделал себе пометку в блокноте. Если токсичные испарения были, в отчете патологоанатомов это должно быть отражено.

— А почему же не включили автопилот? — спросил он.

— Это всеобщее заблуждение, — ответил Барнес. — Летчики не любят автопилот, так как он полностью отключает их от управления самолетом. Для того чтобы включить автопилот, требуется несколько секунд, но во время взлета у летчика каждая секунда на счету. Вообще-то автопилотом пользуются, и даже довольно часто, но включают его не раньше чем на высоте примерно восемнадцать тысяч футов, то есть через несколько минут после взлета.

— Вы хотите сказать, что автопилот имеется в наличии, но им не пользуются?

— А вы посмотрите: большинство несчастных случаев происходит во время взлета или сразу после взлета.

— Значит, по вашей теории выходит, что самолетом в тот момент никто не управлял?

— По моей теории, вы сказали? Это не теория, сэр, это чистейшая физика. — Бернес открыл блокнот и показал Дэггету диаграмму предполагаемого полета рейса 64. — Самолет оторвался от взлетной полосы вот здесь, а разбился вот здесь. — Он указал на Голливуд-парк. — Как видите, то же самое проигрывалось на тренажере. — Он развернул карту, по всей видимости, составленную компьютером. — Если убрать все управление самолетом вот в этой точке, — он указал на карту, — то есть через сорок семь секунд после взлета, падение «данинга-959» должно произойти вот здесь. Теперь, если достаточно точно просчитав расстояние и соблюдая масштаб, мы наложим это на карту Лос-Анджелеса, получим опять же Голливуд-парк, где разбился шестьдесят четвертый.

Последовала мертвая тишина. Прервал ее Дэггет:

— А как насчет скорости ветра, температуры, там… ну и всего остального. Эти вещи возможно точно просчитать?

— Если маленький самолет, то да, скорость ветра очень влияет. Но у крупного лайнера имеют значение только сила тяги, размах крыльев, скорость и сила земного притяжения. И все это вполне просчитывается. Авионика — очень точная наука. Уж если нам удалось с помощью автоматики доставить объект на неосвещенную сторону Марса — и я горжусь, что «Данинг» был участником этого проекта, — то, я считаю, мы должны быть в состоянии точно предсказать траекторию полета пассажирского самолета, тем более если он только что взлетел.

— Но почему? — воскликнул Дэггет. И в следующую минуту осекся: ладно, это его проблемы. — А что Вард? То есть, я знаю, он занимался тренажерами. Но что именно он делал? Вот, например, насколько я могу понять, для новых машин типа «данинг-959» пилотов надо заново обучать. Так?

— Верно. Перед каждой новой машиной пилоты проходят переаттестацию.

— Так… и если всех их обучает один и тот же человек, то в аналогичной ситуации все они действуют одинаково: так же, как тот, кто их обучает.

— Да, пожалуй… Ну да, это вполне логично.

— А Вард ведь тоже был раньше летчиком, верно?

— Многие из нас были летчиками.

— Но он водил реактивные самолеты.

— И это у нас не редкость. Мы ведь строим именно реактивные в «Данинге».

— Я вот к чему веду. Где-то я читал в каком-то отчете, что в «Данинге» обучались двадцать или двадцать пять пилотов. Но вы же, наверное, еще не продали столько самолетов?

— На нашем счету сейчас двадцать семь самолетов, — поправил его Барнес.

Дэггет проигнорировал это замечание.

— А где обучались те, кто потом обучал пилотов? Их обучал кто-то из инженеров? Тот, кто хорошо знает новые машины, так? Ну, например, Роджер Вард. Он у вас заведовал обучением. Он был вашим главным экспертом по пилотированию девятьсот пятьдесят девятых.

Барнес поправил очки на носу, поворошил свои бумаги, потом покачал головой и наконец поднял глаза на Дэггета. На лице его впервые за весь день появилась улыбка.

— А как вы об этом узнали, мистер Дэггет?

Моник свернула вниз и поехала по направлению к Белтвей. Они решили, что там самое безопасное место для встречи.

Машина издавала мягкие, мурлыкающие, почти чувственные звуки. Корт, сидевший рядом с Моник, стоически мусоля в губах сигарету без фильтра, порой не мог решить, кто же издает эти щекочущие звуки — машина или женщина за рулем. На ней был трикотажный костюм без рукавов нежно-розового цвета, туфли под цвет, на губах блестящая розовая помада. Больше никакой косметики на лице у нее не было, во всяком случае насколько он мог судить. В лучах солнца она вся отсвечивала розовым. Сияющая, уверенная в себе женщина. Он ее хотел. Здесь, сейчас, сию же минуту.

Он загасил сигарету и просунул руку под кофточку розового костюма. Она удовлетворенно замурлыкала и потянулась к нему. Его рука гладила нежную кожу груди. Потом скользнула вниз, нашла колено, край юбки, забралась туда, внутрь. Он знал, что ничем не рискует: Моник это любила — чем грубее, тем лучше. Она усмехнулась и раздвинула колени. Пальцы нащупали край шелкового пояса — ах, как он любил эти пояса с подвязками! — а внизу, под поясом, раскаленная плоть.

— Не сейчас, — прошептала она, сдвигая колени. Рука оказалась в западне. Это так похоже на Моник, она с ним играла.

Он освободил руку и снова закурил сигарету.

— Так что там с Греком? — спросил Корт. — Рассказывай.

Все его усилия будут бесполезны без помощи Грека. Между тем он совсем не знал этого человека, и мотивы его были неясны. Под маской поставщика продуктов для ресторанов Грек занимался промышленным шпионажем. Ходили слухи, что у него на службе разветвленная сеть агентов; некоторых к этому принудили, другие же, как и сам Грек, польстились на большие деньги. Так во всяком случае про него говорили. За соответствующую плату он мог раздобыть любые сведения — от мельчайших деталей сети Интел до планируемых увольнений на заводах «Дженерал моторс». Он знал, кто из крупных шишек на Уоллстрит балуется наркотиками и как поведут себя члены того или иного совета директоров на очередном голосовании. Одним словом, его бизнесом было добывание информации. Любой, какая потребуется. Именно Грек нашел им Роджера Варда и Кевина Дагерти. Теперь Корт ждал от него даты секретной встречи воротил химической промышленности. Он ощущал себя в полной зависимости от совершенно незнакомого человека, и ощущение это было не из приятных. Но другого пути не было.

Моник работала у них в качестве посредницы, буфера, так сказать. Это было очень удобно еще и на тот случай, если бы Греку вдруг захотелось сдать Корта властям. Моник, по сути дела, была заложницей.

Что касается Корта, он до сих пор не мог разрешить свои сомнения, не мог решить, случайным ли был провал «Дер Грунда» или же Грек приложил к этому руку, удвоив свои капиталы.

Корт почувствовал, что Моник колеблется, и это его взбесило.

— Ну?

Она прибавила скорость. Он огляделся — местность была ему незнакома, и это прибавляло раздражения.

— Он передал, что дата пока неизвестна. Имя он может сообщить, а вот дату изменили в последний день, и он ее не может выяснить.

— Но это невозможно! — вскричал Корт.

— Я только сообщаю то, что мне передали.

— Это невозможно, — повторил он. — Мы ему заплатили. Я должен с ним поговорить, и как можно скорее. Организуй мне это, слышишь?

Без этой даты все его приготовления летят к черту! Но нет, лучше не давать Греку лишние карты в руки. Еще заложит при первом же удобном случае. Мысли в голове путались.

— Нет, подожди, — пробормотал он, не зная, что сказать дальше.

Несколько минут они ехали молча. Корт выкурил две сигареты подряд в надежде, что голова прояснится. Но сумбур не проходил.

— Знаешь, — сказала Моник, — у меня есть идея.

Не нужны ему ее идеи. Единственное, что ему нужно, это спокойно все продумать.

Он искоса взглянул на нее. Глаза ее искрились от возбуждения. Он думал, что на уме у нее один секс, и это привело его в бешенство. Когда-нибудь она научится думать о чем-нибудь, кроме секса? Но когда она наконец заговорила хриплым полушепотом, он взглянул на нее совершенно другими глазами.

— На будущей неделе аэропортовские лоббисты устраивают прием. Собираются праздновать установление более жестких правил безопасности в аэропортах. Я понимаю, для тебя это не повод для праздника, а вот меня уже пригласили. Как вице-президента компании «Инфлайт». Там будут все. Если ты захочешь, и Грек будет. Я это устрою. — Он смотрел на нее, совершенно ошарашенный. — Прием организовывает один мой хороший приятель, — добавила она. — А Грек ведь у нас по общественному питанию, разве не так?

Корт молча кивнул. Это предложение его заинтриговало. Конечно, рискованно, но, с другой стороны, чертовски заманчиво. Может быть, и стоит попытаться…

— Я могу устроить так, что прием будет с греческой кухней. Одни только греческие блюда. Это не проблема. Мы придем с тобой вместе, ты будешь моим гостем. И там ты сможешь его неожиданно подловить. Ну как? Решаешься?

Она вся сияла. А запах ее духов пробивался даже сквозь сигаретный дым. Да, он ее недооценивал, эту необыкновенную женщину.

— Обожаю греческую кухню, — проговорил Корт.

Дункан въехал на кухню на своем кресле-каталке. Подкатил кресло к столу.

— А где Кэри? — спросил он, тем самым прервав цепь размышлений отца, куда Кэри в этот момент отнюдь не входила.

Дэггет думал о том, как мало возможностей для его сына и для таких, как он, прикованных к коляскам инвалидов. И это в эпоху невиданных возможностей — спутников и полетов на Луну, сверхскоростных поездов. Сын же практически заперт в своем одиночестве.

Дэггет не любил этот дом. Он снял его с помощью Кэри, в ее агентстве. Планировка какая-то странная, которая, по словам Кэри, диктовалась «условиями обогрева». Комнаты слишком маленькие, вообще не дом, а какой-то лабиринт. Здесь раньше жила пожилая пара; жена с артритом была практически прикована к креслу, вот они и переделали дом по своему вкусу. По-видимому, никак не могли согреться, а платить за электричество тоже не очень хотели, поэтому и предпочли маленькие комнатки: их легче обогреть. Зато для Дункана здесь была масса удобств, например, выключатели поставлены достаточно низко и везде, где только можно, устроены настилы и скаты для кресла-каталки. А это, безусловно, самое главное.

Снаружи дом был покрашен в белый цвет, а ставни на окнах — черные, и выглядели они довольно дешево при ближайшем рассмотрении. Был еще декоративный дымоход из пластмассы и фанеры, отделанный под кирпич. Это сооружение особенно раздражало Дэггета. Кому нужна эта дешевка? Единственное объяснение состояло, по-видимому, в том, что на всех прочих домах в этой округе стояли дымоходы. А чем мы хуже?

И тем не менее в одном Кэри права: человеческое жилище определяется людьми, которые его населяют. Любую коробку можно сделать уютным домом.

— Ушла, — ответил Дэггет на вопрос сына, — не захотела остаться.

— Как так?

— Ты, наверное, хочешь спросить, почему? — Они с сыном всегда были откровенны друг с другом. — Она сердита на меня за то, что я так много работаю. За то, что обещаю, а потом не выполняю обещания. За то, что так часто оставляю тебя одного.

— Совсем как мама, — проговорил Дункан.

С его стороны это было лишь ничего не значащее замечание, лишь мимолетное воспоминание; отца же оно повергло в настоящий шок. Он вдруг увидел себя со стороны: человек, постоянно совершающий одни и те же ошибки, невзирая на самые благие намерения. Конечно, можно винить во всем судьбу, но он-то знал, что это не так.

— Наверное, она права, — согласился Дэггет. — Она считает, что ты проводишь слишком много времени в компании миссис Кияк и слишком мало бываешь со мной. Вернее, это я слишком мало бываю с тобой.

— Ну почему, иногда ты проводишь время со мной.

Иногда! Это была горькая правда. Опять Кэри права. От этого ему стало еще горше.

— И потом, миссис Кияк, она ничего, — без всякого энтузиазма проговорил Дункан, и этот его вялый тон, как иглой, пронзил сердце Дэггета. — Правда, от нее как-то странно пахнет. Что, от стариков всегда так странно пахнет?

— Вы ведь с ней ладите, правда?

Ну как ответишь на такой вопрос? Только положительно. Дэггет вынуждал сына к положительному ответу.

Он опять подумал про Линн. Насколько она виновата в том, что Кэри сейчас нет здесь, с ним? Слишком уж она занимает все его мысли. И еще интересно: можно ли использовать расследование как предлог для того, чтобы позвонить ей? Позвонить и сказать, что со времени их последней встречи он постоянно слышит за спиной ее голос, видит ее в каждой проходящей мимо женщине. Что его согревает воспоминание о тех нескольких часах, когда он был безоглядно счастлив. И что его разбирает смех каждый раз, когда он вспоминает того пожарника и как его сбила лошадь.

— Скоро в школу, — произнес Дункан, не отвечая на вопрос отца.

Покончив с завтраком, они направились на задний двор, к перилам.

— Па, — протянул Дункан, — ну что ты не можешь, всего один раз в жизни. Ну подпиши ты это заявление. Скажи, что я готов.

— Ты будешь готов, Дункан. Ты делаешь потрясающие успехи. Просто потрясающие, правда.

Дункан крепко ухватился обеими руками за перила. Два раза он подтянулся довольно легко, но затем руки у него задрожали, он напрягался из последних сил. Чтобы получить допуск в лагерь и поход на каноэ, нужно делать пять подтягиваний. У Дэггета руки чесались подхватить сына под мышки и помочь. Но у них был уговор — только если Дункан об этом попросит. Прошло несколько долгих секунд.

— Ладно, давай, — проговорил Дункан.

Дэггет готов был разрыдаться, чувствуя под руками тепло его тела. Он, однако, старался не делать всю работу за сына, только помочь, чуть-чуть. Медленно-медленно поднималось тело сына, и вот наконец его подбородок коснулся холодных металлических перил. В этом и состояло упражнение — подтянуться так, чтобы коснуться перил подбородком.

На подбородке у сына уже прощупывались тоненькие мягкие волоски. И не заметишь, как превратятся в жесткую щетину. Время — наш общий враг. Экзамен на готовность к лодочному походу через три недели. К этому времени надо научиться подтягиваться пять раз подряд. Успеют ли? Господи, чего бы только Дэггет не отдал, чтобы у сына получилось! Он снова обхватил Дункана под мышками. Снова и снова они повторяли упражнение. Подтягивались и подтягивались. Руки у Дункана начали трястись. Всего они подтянулись подряд шесть раз.

— А ты молодчина, сын! — сказал Дэггет.

Дункан, улыбаясь, откинулся в кресле. Дэггету так хотелось привлечь его к себе, сжать в объятиях.

— Поупражняешься еще с гантелями, это тоже поможет, — добавил Дэггет.

— Пап, я туда попаду! Теперь я точно знаю. Я смогу это сделать.

— Еще бы! — ответил отец.

— Иди выпей еще чашку кофе, если хочешь. Я попробую теперь сам.

— Крикни, если что. — Дэггет секунду поколебался, прежде чем войти в дом.

Сидеть у окна и молить Бога о чуде. И так каждое утро.

Перед ленчем Дэггет и Левин съездили в Дом Гувера. Там в лаборатории их проинформировали о том, что удалось обнаружить в машине, которую брала напрокат Марианн Литл в Лос-Анджелесе в день катастрофы. Как это частенько у них случалось, результаты зачем-то направили в Дом Гувера, вместо того чтобы переслать прямо к ним, на Баззард Пойнт. Но это, правда, послужило им на пользу: в лаборатории их подробнейшим образом проинформировали о том, что может означать каждая улика. Как они и ожидали, машину помыли не очень тщательно, и экспертам из ЛАРО удалось много чего обнаружить. Правда, улики все были микроскопических размеров.

— В теннис играешь, Огайо? — спросил Дэггет, пока они ожидали обратного транспорта с Гувера на Баззард Пойнт.

— Спрашиваешь!

— Так, а какие у тебя планы на обеденный перерыв?

— Причесать тебя по нулям.

Через двадцать минут Дэггет собрал бумаги в портфель, засунул его в сейф и запер на ключ. А ключ спрятал в карман.

— Ты что, и спишь с ним? — спросил Брэд Левин.

— Да, видишь ли, у нас тут были проблемы с Бэкманом. Как-то он любил путать чужое со своим. Во всяком случае считал, что все хорошие идеи принадлежат ему. Ну, пошли?

Спортивный корт был достаточно хорошо изолирован от внешнего мира, так что можно было заодно и поговорить без помех. Обычно во время игры, когда кровь разогревалась, мозг тоже начинал активно работать. Совещания же его просто отупляли.

Левин оказался сильным игроком. Быстрые, точные, сильные удары. Первая партия началась с его подачи, и теперь он вел со счетом 4:1. Не теряя надежды отыграться, Дэггет начал обсуждать ход расследования:

— Итак, если предположить, что убийца Роджера Варда поехал в Лос-Анджелес из Портленда поездом, о чем нам это говорит?

Левин выиграл еще одну подачу, прежде чем ответить.

— Может, он везет с собой бомбу. В самолет ее не пронесешь.

Следующую подачу выиграл Дэггет.

— Нет, я имею в виду другое. Что нам это говорит о его личности? Не знаю, как ты обычно работаешь, Огайо, а у меня так: мне наплевать, какое оружие везет мой клиент, меня интересует, какие мозги контролируют тот палец, который может нажать на курок. То есть главное для меня — его личность. Ты понимаешь? Вот смотри: он заказал в гостиничный номер пару щипцов и выдрал себе зуб мудрости. Прямо в номере. И мне это уже о чем-то говорит. Конечно, из этого зуба мы можем извлечь группу крови, и еще кое-что, и еще кое-что. Но я сейчас не об этом. Меня в данном случае интересует совсем другое. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Левин не отвечал. Пропустил подачу. Прекрасно. Еще одну. Пропустил. Следующая подача. После упорной борьбы выиграл Левин. Ладно.

— Может, он плохо переносит самолеты? — задумчиво проговорил Левин, успевая в то же время следить за мячом; этот пас он выиграл. — Может, он потому и блевал в тренажере?

— Отлично! — заорал Дэггет на весь корт. — Вот именно это я имею в виду.

— Знаешь, на его месте я бы тоже боялся летать, учитывая его профессию.

— Ну-ну, дальше, — подбодрил его Дэггет. — Еще какие-нибудь выводы.

Сам он в это время постарался сосредоточиться на игре, этот Левин оказался уж слишком хорошим игроком.

— Ну… он достаточно терпелив, — проговорил Левин, принимая подачу.

Следующая была его. Дэггет в этот момент сделал обманное движение и отвлек Левина.

— Он не просто терпеливый, он твердокаменный и холодный, как лед. Спокойно сидеть несколько дней в поезде, зная, что позади у тебя труп, который, возможно, уже обнаружили. Могу тебе сказать, что я бы от этого свихнулся. И уж, конечно, ни за что не поехал бы поездом, если бы знал, что за мной может быть погоня.

— А если у него просто не было выбора? Может, у него такая сильная акрофобия, что он вообще не может летать.

— Может быть, — проговорил Дэггет. Следующие несколько пасов выиграл Левин, потом удача перешла к Дэггету. — А что ты думаешь об этих уликах из машины?

— Что я об этом думаю? — Левин явно не знал, что об этом думать, и ждал какой-нибудь подсказки.

— Ну да, — сказал Дэггет. И замолчал. Не станет он ему подсказывать.

Левин немного помолчал.

— Коричневый волосок на спинке водительского сиденья упал с головы очень здоровой молодой женщины. Содержание жира говорит о том, что это натуральные волосы. Отлично. Наша Марианн Литл — брюнетка, так что это сходится. Рыжие волоски на заднем сиденье — парик; может, как раз он его и носил. Дагерти ведь упоминал рыжеволосого. Главные исполнители никогда сами не водят машину, стало быть, она сидела за рулем, а он скорее всего сзади. Там на обивке сиденья и пепел от сигареты остался. Кстати, тот же химический состав, что у окурков, которые ты обнаружил на парковке в Сиэтле. Палмэну нужны улики, по-моему, это вполне сгодится.

— Да, — сказал Дэггет, — и еще энбесол, свежие таблетки.

— Что еще раз подтверждает мою версию: он наделал себе хлопот с этим зубом, и теперь ему скорее всего понадобится врач.

— Согласен. Можешь записать лишнее очко в свою пользу.

При напоминании об очках они вернулись к игре. Левин снова выигрывал, и со значительным перевесом.

— Запиши-ка эти очки в пользу штата Огайо, — засмеялся он.

Дэггет начал выходить из себя. Этот Левин слишком хороший игрок. Он напряг все свои силы и внимание, но безрезультатно. Левин выиграл эту игру.

— Еще одну? — нетерпеливо спросил Дэггет.

— Давай, если ты действительно хочешь. — Левин сделал ударение на слове «хочешь». — Вот вы, мичиганские, все такие: не можете вовремя остановиться.

— Ах так! Вы, значит, такие самоуверенные. У вас, видите ли, чувство собственного достоинства. Вы, видите ли, такие независимые.

Дэггет кинул Левину мяч, поднял ракетку и отступил в угол, готовый отбить любую подачу соперника.

Он выиграл следующую игру и еще две подряд.

Последние восемнадцать часов он провел в сплошных мучениях. Выхода не было — надо было искать зубного врача. Он выбрал фамилию наугад из справочника «Желтые страницы».

Кабинет дантиста занимал второй этаж современного с виду здания из красного кирпича. Корт подошел к медсестре-регистраторше и представился как Алберт Котч. Со страдальческой улыбкой он потрогал больную челюсть — она уже вся распухла и была иссиня-багрового цвета, — извинился, что не смог записаться на прием заранее, и выразил готовность ждать хоть целый день, если понадобится, а вернее, если есть хоть малейшая надежда, что доктор Розен сможет его принять. Медсестра на минуту исчезла в соседней комнате и вернулась, сияя улыбкой: не будет ли господин Котч любезен подождать? Корт откинулся в кресле и достал из кармана иллюстрированный журнал, купленный в соседнем киоске. Он просто не мог не купить этот журнал, так как центральная публикация в нем была посвящена катастрофе самолета «Эм-Эйр-Экспресс», рейс 64. И обложка журнала была отведена снимкам злосчастного самолета.

Статья называлась «Поиски в обломках» и рассказывала о некой Линн Грин, очень симпатичной молодой женщине — эксперте из ФАУ; она и руководила расследованием со стороны ФАУ. Конечно же, внимание массового, среднего читателя будет полностью приковано к хорошенькой мисс Грин. Но здесь Корт отличался от массового читателя. Практически не взглянув на привлекательное личико мисс Грин, он углубился в изучение обломков шестьдесят четвертого, разбросанных по черной от дыма и гари земле. Он рассматривал винты, провода, осколки фюзеляжа; он видел пожарных, врачей, носилки, машины «скорой помощи».

Сама статья его скорее разочаровала: слишком уж много внимания уделялось в ней мисс Грин и несоразмерно мало — самой катастрофе. В поезде Корт просмотрел несколько газетных статей на эту тему. Там было много текста, но мало снимков. Здесь наоборот. Уже в самом конце статьи он наткнулся на фотографию, которая ему что-то напомнила. Знакомое лицо. Ну, конечно! Телевизионное шоу после катастрофы с 1023. Кэмерон Дэггет, спецагент ФБР. Майкл Шарп, знавший Дэггета в лицо еще по своей прежней работе в полиции, специально указал Корту на него. Тогда, во время того расследования, Дэггет тесно сотрудничал с франкфуртскими службами. И вот теперь то же самое лицо выглядывало из-под вычищенного ногтя Энтони Корта. Он явно пытался уклониться от фотообъектива, но не вышло.

Корт физически ощутил, как все его существо пронзило острое чувство враждебности к этому человеку. Враги. Кругом враги. Итак, значит, и этим расследованием тоже занимается Дэггет. Что это должно означать? Не может же быть, чтобы он учуял здесь связь с детонатором Бернарда. У Корта голова раскалывалась от боли. Они потратили столько усилий, чтобы создать неуловимый детонатор, который всех должен был обмануть. Неужели они просчитались?

— Мистер Котч!

До Корта не сразу дошло, что вызывают именно его. Медсестра-регистраторша смотрела на него и повторяла это имя, наверное, в третий раз.

— Ох, простите, от этой инфекции я, наверное, совсем слух потерял. — Он с усилием улыбнулся, медсестра улыбнулась в ответ.

— У доктора есть сейчас свободное время: один визит отменили, — произнесла она.

Доктор Розен, лысеющий, с длинным носом и раздвоенным подбородком, с едва заметным шрамом над левым глазом, говорил свистящим полушепотом, как заправский конспиратор. Белый халат он носил поверх оксфордской рубашки, брюки без ремня и кожаные туфли на резиновой подошве дополняли его туалет. Из репродуктора у окна доносилась негромкая музыка.

В кабинете стояли три кресла. Розен со своей пухленькой помощницей-китаянкой занимали крайнее из них. Корт, то бишь Котч, уселся, откинул голову, поблагодарил доктора Розена за то, что тот согласился его принять, и объяснил, в чем проблема.

— Зуб сломался и выпал несколько дней назад, когда я грыз конфету, но, мне кажется, там что-то осталось.

Розен надел перчатки и начал обследовать десну.

— О-о-о! Это у вас был зуб мудрости, мистер Котч. — Он кинул быстрый взгляд на ассистентку и проговорил с ударением: — Семнадцатый! — Потом снова обратился к Корту: — Очень нехорошая инфекция. Потом еще придется проделать курс антибиотика — амоксциллина.

Ассистентка выронила инструменты, они рассыпались по полу.

— Ли, — резко произнес Розен, — пойдите позвоните прямо сейчас, пока я тут обследую зуб. Не стоит заставлять мистера Котча ждать дольше, чем нужно. Вы какую аптеку предпочитаете, мистер Котч? — Корта этот вопрос застиг врасплох. Но Розен и не стал дожидаться ответа. — Мы обычно пользуемся той, что на Двадцать третьей улице, очень неплохая аптека. И недалеко отсюда. — Корт кивнул; ответить он не мог, так как доктор Розен уже копался у него во рту. Ассистентка, вся пунцовая, казалось, не могла двинуться с места, так что доктору пришлось даже прикрикнуть на нее: — Ну что же вы, Ли! Приберите-ка здесь и позвоните туда!

Она повиновалась, как в полусне. Розен еще раз осмотрел зуб, воскликнув:

— Жуткая картина, мистер Котч! — Он повернулся к столу, открыл ящик и достал оттуда маску, запечатанную в целлофановый пакет.

— Нет-нет, доктор, — быстро сказал Корт. — Газа не надо. Обещаю, что буду сидеть тихо и терпеть.

— Но это невозможно, — ответил доктор, — слишком сильное заражение. Придется резать, накладывать швы. Как же без обезболивания? Нет, это невозможно.

— Ну тогда новокаин. Но только не газ.

— А я все-таки предлагаю газ, — сказал Розен. — Поймите, я не могу ничего обещать.

— Я понимаю, — ответил Корт, — и благодарю вас. Но меня вполне устроит новокаин.

Доктор явно нервничал. Наверное, это признак профессионализма, подумал Корт. Хочет сделать все наилучшим образом, а ему не дают. Но вдруг что-то в глазах врача привлекло его внимание. Внутри зазвучал сигнал тревоги. И его защитные, почти параноидные реакции взяли верх над всем остальным.

Корт стал припоминать все с самого начала. Как он сказал? Что он сказал ассистентке? «Семнадцатый!» Зачем нужно было это подчеркивать? А что он приказал ей чуть позже? «Пойдите позвоните туда прямо сейчас». С другой стороны, ну кто мог его здесь ждать? Ведь он же выбрал этого врача наугад, в последнюю минуту. Так Корт пытался уговорить и успокоить себя. Но подозрительность не проходила. И тут в довершение ко всему он вдруг заметил в углу рентгеновский аппарат. Зачем же делать обезболивание еще до рентгена?.. Нет, что-то тут явно было не так.

— Откройте, пожалуйста, рот, — услышал он голос врача. Тот навис над ним, как коршун, сжимая в когтистых лапах шприц со сверкающей иглой.

В этот момент вернулась ассистентка, что-то уж слишком быстро и слишком взволнованная. Подошла и со значением уставилась на Розена. Он же избегал на нее смотреть.

— Откиньте голову, — приказал он и положил руку Корту на плечо.

Игла приближалась к лицу. Глаза Корта перебегали с доктора на ассистентку. Вот оно! Доктор кинул на ассистентку мимолетный взгляд, и в нем был упрек.

Корт все понял. Реакция его была мгновенной, как будто он сто раз это репетировал. Одним движением он схватил за руку ассистентку, другим — вырвал шприц из руки у доктора, вонзил иглу в руку ассистентки, послав туда все содержимое шприца. Ассистентка обмякла, шатаясь, сделала два шага и мешком свалилась на пол. Доктор Розен был в совершенной панике.

В следующую минуту Корт вылетел из кресла, сильным ударом отбросил руки врача и ухватил его мертвой хваткой за горло. Из соседней кабины показалась вторая докторша. Корт выхватил из кармана револьвер и направил на нее — скорее для острастки. Глаза у нее выкатились из орбит от ужаса. Тело Розена обмякло у него под рукой, Корт выпустил его, и доктор повалился на пол. Корт ринулся в приемную. Остальные посетители уже ушли, приемная была пуста. Медсестра-регистраторша сидела, ухватившись рукой за телефонную трубку, скованная ужасом. Корт кинулся к ней, вырвал из рук трубку и положил на место. Потащил регистраторшу к входной двери, запер ее, потом вместе со своей ношей вернулся в кабинет. Подтолкнул регистраторшу вперед, туда, где сидела объятая ужасом докторша. Регистраторша споткнулась о тело ассистентки.

Если они и в самом деле успели позвонить в полицию или, почище того, в ФБР… слишком много времени уже прошло, из здания ему не выйти незамеченным в своем обличье. Надо переодеться! Он окинул взглядом лежащих перед ним женщин. Из них двоих докторша была покрупнее. Корт огляделся и увидел маску с газом, которую Розен готовил для него.

— Ну-ка, вы! — крикнул он докторше. — Живо газ! — и указал на регистраторшу.

— Слава Богу! — произнесла регистраторша.

Докторша трясущимися руками достала маску и надела на регистраторшу, которая ей в этом всячески помогала.

— А теперь раздевайтесь! — крикнул Корт.

— У меня есть деньги, — заикаясь, пролепетала докторша.

— Быстро, я сказал! — рявкнул Корт.

Плача, женщина начала снимать с себя одежду Она делала это так неловко, как будто никогда в жизни не раздевалась.

— Быстро! — повторил Корт. — Пояс, чулки, лифчик!

И тоже начал стаскивать с себя одежду. Конечно, можно было бы сперва надеть на нее маску, вначале он так и собирался сделать. Но раздевать женщину в бессознательном состоянии было бы намного сложнее и отняло бы слишком много времени. Сейчас объятая смертельным страхом женщина двигалась удивительно быстро. Лишь когда дело дошло до самых интимных частей туалета, она снова остановилась.

— Господи! — пробормотала едва слышно. — Пожалуйста, не надо…

На этом все протесты закончились. Стуча зубами, она сняла колготки, трусики и наконец лифчик, медленно-медленно, безудержно рыдая, обхватила груди обеими руками.

— Газ! — скомандовал Корт. — Живо!

Она повиновалась, пытаясь в то же время хоть как-то совместить это со своим чувством женского целомудрия, села на пол, крепко сжав ноги вместе, открыла клапан и поднесла маску к лицу.

— По-пожалуйста, не покалечьте меня, — проговорила напоследок. И через несколько секунд свалилась без движения.

За окном спальни слышался громкий шелест листьев на кустах рододендрона. С минуту Кэри лежала, прислушиваясь к этому звуку. Бриз! Наконец-то! Слава Богу! Может, теперь жара хоть немного спадет. Все цветы у нее в саду повяли и высохли от этой жары. А какие там были тюльпаны! Что это было за необыкновенное зрелище, что за чудесная картина! Все цвета сплелись на ней в причудливый узор, от бледно-желтого до ярко-розового и вишневого. Такого Кэри еще никогда в жизни не видела. Она жила этим садом. И огородик свой любила не меньше. И вот теперь эта проклятая жара все сгубила.

Кэри откинула тонкую простыню и теперь лежала совершенно голая, наслаждаясь ветерком, обвевающим ее тело. Это было как дар, посланный с небес. Она приподнялась на локте, чтобы захватить побольше этого чудесного прохладного воздуха, она пила его. Ветерок даже чуть взлохматил ее волосы. Вот если бы еще дождь, а еще лучше ливень! Тогда, может, настанет конец этой иссушающей, изматывающей жаре. И все опять будет хорошо.

Или почти все.

Она снова откинулась на спину, купаясь в струях прохладного воздуха. Потом дотянулась до телефона, набрала номер сестры. Та ответила очень громко, по-видимому, пытаясь перекричать галдеж, — в это время они уже все сидели за завтраком.

— Это я, — сказала Кэри.

Детские голоса чуть стихли, наверное, сестра понесла телефон в кабинет. Кэри живо представила себе всю картину: красные кожаные кресла, диван, по всем стенам книги, расставленные в алфавитном порядке. Муж у сестры педант — из тех, что любят расставлять книги строго по алфавиту; еще он держит картотеку адресов и дней рождения всех родственников и знакомых и еще не забывает помечать, когда они с женой в последний раз совокуплялись.

— Что-то ты сегодня поздно звонишь, — заметила сестра.

— У меня сегодня ленивое настроение. Надо бы встать и идти, да что-то я никак не соберусь с силами.

— Вот видишь! Видишь! Как раз то, что я тебе говорила.

Кэри каждый раз спрашивала себя, с какой стати ей каждое утро подвергать себя этому испытанию. Она знала наизусть, о чем будет говорить сестра.

— Я повторяю: если у тебя в жизни появятся другие интересы, тебе захочется вскакивать по утрам, и как можно раньше. Тебе это ничего не будет стоить. Ты и одеваться будешь по-другому, все будешь делать по-другому.

— Ему же всего восемнадцать лет! Ты считаешь, это справедливо по отношению к Эрику?

— Во-первых, ему двадцать один. А во-вторых, при чем тут Эрик? Я считаю, что это справедливо по отношению ко мне самой. Понимаешь, ко мне! Я снова живу. И потом я люблю Эрика и детей люблю.

— А его ты любишь? Этого твоего… ну как его там?

— Люблю ли я его? Нет, это не любовь. Просто… я им увлечена, да еще как! Сердце готово выпрыгнуть ему навстречу, как только он прикоснется ко мне. При одном звуке его голоса меня как будто пронзает электрическим током.

— Это в тебе говорит чувство вины.

— Вот уж нет.

— Почему? Очень может быть.

— Ничего похожего. Это физическое влечение. И это так естественно. Да Господи Боже мой, до сих пор я и не знала, что такое настоящий оргазм. Вот скажи, когда у тебя последний раз было с Кэмом?

— Пожалуйста, не примешивай сюда Кэма.

— Ага, даже вспомнить не можешь. Я же чувствую это по твоему голосу. Ты утратила очарование жизни. И еще я тебе скажу: для наших отношений с Эриком нет ничего лучше, чем это разнообразие. Это заставляет ценить то, что имеешь, и, кроме того, позволяет понять, чего тебе еще не хватает.

— Тебя послушать, так это у тебя не любовная связь, а терапия какая-то.

— В самую точку! Так оно и есть.

— Но ведь это же означает, что ты его просто используешь, этого… как его там.

— Прекрати. Ты прекрасно знаешь, как его зовут. Ты просто ревнуешь, я по голосу слышу. Я, может, и моложе тебя, но опыта в таких вещах у меня побольше. Так что тебе стоит прислушаться к моим словам. Кэм с тобой отвратительно обращается. Ты знаешь это так же, как и я. Сама все время на это жалуешься. Если бы не сын, ты бы давно уже его бросила.

— Это неправда.

— Не перебивай! Лучше признай честно: у тебя любовь с сыном, а не с отцом. И знаешь, почему? Потому что по природе ты мать больше, чем кто-либо другой. Может быть, тебе стоило бы забрать Эрика с детьми, а я бы лучше осталась одна. Я хочу быть свободна. Хочу, чтобы вокруг замечали, в чем я хожу и как от меня пахнет. Ну разве я в этом виновата?

Кэри открыла было рот, но что возразишь против правды?

Снова заговорила Энн:

— Послушай, даже если кто-то просто тобой заинтересуется, ты не представляешь, насколько лучше ты себя почувствуешь. Это правда, поверь мне, я знаю, о чем говорю. И потом, ты могла бы использовать это в своих отношениях с Кэмом. Ну знаешь… обронить какой-нибудь намек, проговориться как бы случайно. И посмотреть, как он будет себя вести. Если у него к тебе настоящее сильное чувство, он изменится, обязательно изменится, вот увидишь. Если же нет — ну, значит, нет, ничего не поделаешь. Разве я не права?

— Не хочу даже слушать всю эту дребедень. Терпеть не могу.

— Тогда почему мы каждое утро этим занимаемся?

— Наверное, потому что мне это нравится.

— Так я и думала!

— Ах, черт! И ведь завтра утром я наверняка опять позвоню.

— Нет, завтра моя очередь.

— Мне казалось, Эрик расстраивается по поводу телефонных счетов.

— Ну да, но он по любому поводу расстраивается. А вот я сейчас счастлива. А когда я счастлива, мне на все наплевать. А когда мне на все наплевать, у Эрика тоже улучшается настроение. И тогда уж он не обращает внимания ни на телефонные счета, ни на прокисшее молоко, ни на проделки детей. Вот я и говорю тебе, детка: возьми и стань счастливой. Ты знаешь, это здорово передается всем остальным.

— Ладно. Значит, завтра ты мне звонишь.

— Ага. И потом, мне не терпится услышать, как идут дела с твоим шикарным платьем.

— С платьем? О Господи, я совсем забыла про этот прием!

— Ну, Кэри, как ты могла забыть! Всю неделю занималась этим платьем.

— А ты что, теперь решила стать моей совестью?

— Пытаюсь. Миллион бы долларов не пожалела, чтобы увидеть тебя в этом платье. И посмотреть на него в тот момент, когда он тебя увидит. Уж я бы на твоем месте сыграла до конца. И не вздумай отказаться от высоких каблуков, это половина успеха. И не останавливайся на достигнутом, помни о законе сохранения энергии. Ничто не появляется ниоткуда, и ничто не исчезает. Попробуй проявить немного дальновидности, подумай о продолжении вечера. Кстати, у тебя есть пояс с подвязками? Это беспроигрышный вариант. Действует безотказно.

— Энн, а ты счастлива? — прервала она сестру. — То есть я хочу спросить, ты уверена, что на самом деле счастлива, или это просто защитная реакция?

— А ты не критикуй то, чего еще даже не попробовала.

— Теперь ты заговорила, как мама.

— А кстати, тебе никогда не приходило в голову, что этот ее бридж каждую неделю по четвергам по меньшей мере подозрителен? Ты, может, думаешь, она чиста, как белая лилия?

— Это просто ужасно, то, что ты говоришь! Не верю ни одному слову.

На другом конце провода громко рассмеялись. Так умела смеяться только Энн. И что бы Кэри делала без этих ежедневных разговоров?

— Смотри не влипни, — сказала она в трубку, — не забеременей. — Смех на другом конце провода стал еще громче. — Я тебя люблю, — сказала Кэри и медленно положила трубку.

Некоторое время она наблюдала за тем, как солнечные лучи играют на ее обнаженном теле, как искрится пушок на коже. Как же давно Кэм не делал ей никаких комплиментов! Как давно она не была по-настоящему счастлива!.. Глаза внезапно налились слезами. Она чувствовала полнейшее смятение. Вот у Энн все просто и понятно.

Она уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. У нее не было ответа ни на один из многочисленных вопросов.

Прием устраивали в огромном вестибюле старинного здания, которое было специально предназначено для развлечений и торжеств. Его еще называли «частным домом», и построен он был в середине прошлого века богатой вдовой из Миссури. Здание в колониальном стиле по типу роскошных южных особняков. Хозяйка мнила себя «красавицей Юга». Хотя на самом деле была дочерью обыкновенного фермера, да еще свиновода.

Начало приема было назначено на семь тридцать вечера. Кэри подъехала ровно в восемь. Остановилась на улице перед зданием, ожидая, когда появится Дэггет. Мимо проходили разодетые люди, оживленно болтая, поднимались по ступеням и исчезали за огромными тяжелыми дверями. Все разговоры были, конечно же, об этой ужасной жаре.

Через десять минут, не в силах больше стоять на «этой ужасной жаре», под жалостливыми взглядами людей, Кэри поднялась по ступеням вслед за остальными. Приглашение осталось у Дэггета. Что если ее не впустят? Длинная очередь приглашенных впереди нее состояла сплошь из конгрессменов и сенаторов, любого можно было найти в справочнике «Кто есть кто». Была там и одна женщина — конгрессмен от демократической партии.

Сначала нужно было пройти через контроль с металлодетектором; теперь эта процедура на таких мероприятиях стала настолько привычной, что никто не выказывал удивления. Все обошлось без эксцессов, и через несколько минут Кэри уже была в зале. Прием был в полном разгаре. Здесь было на удивление прохладно, особенно по сравнению с уличной жарой. Самое время выпить чего-нибудь.

Высоченные потолки с лепными узорами, по стенам огромные пейзажи маслом в золоченых рамах, потемневших от времени, — не иначе девятнадцатый век. Сами картины, надо сказать, ничего особенного собой не представляли. По левую сторону несколько высоченных тяжелых дверей открывались на патио с садом; с правой стороны тоже были двери, может, в гостиную, а может, на кухню. По профессиональной привычке Кэри быстро подсчитала в уме, какие комиссионные можно было бы получить за такой особняк. И направилась к бару. В дальнем конце зала играло трио: пианист, бас-гитара и ударные. А баров, оказывается, было целых два; оркестрик помещался как раз между ними. В барах было полно напитков на все вкусы. Вокруг царило праздничное оживление. Гостям было что показать, начиная с яркого морского загара. Да, но где же все-таки Кэм?

Она начала чувствовать себя все более одиноко и неуютно в этой развеселой толпе. Оставалось одно средство — как следует выпить. Алкоголь подействовал не сразу, однако в конце концов напряжение все-таки отпустило, и она почувствовала себя легко и свободно. Заметила, что привлекает взгляды мужчин. Еще бы, хорошенькая женщина в потрясающем платье и к тому же совершенно одна. Мужчины начали виться вокруг нее, как пчелы. Шуточки, анекдоты, смешные истории, выяснение семейного положения. Ей несли бокалы с напитками, больше, чем нужно. После третьего бокала она сбилась со счета. Пила скорее от нервозности и возбуждения, чем из желания напиться. Она не привыкла так много пить. Голова кружилась, она чувствовала себя на седьмом небе.

Кому он вообще нужен, Кэм Дэггет? Кажется, она наконец начала понимать, почему одиноким женщинам так нравится Вашингтон. Все вечеринки с коктейлями, которые она посещала под руку с Дэггетом, были ужасно скучными. Но здесь! Да ей за всю жизнь не говорили столько комплиментов. И никогда ей не было так легко и весело. Она даже начала втайне надеяться, что, может, Кэм вообще не придет. Забыл или, может, шина лопнула. Или, может, какое-нибудь мероприятие, с которого он «никак не мог вырваться». Господи, кто бы знал, как ей надоели эти бесконечные извинения и отговорки!

Оркестр заиграл популярное танго, несколько пожилых пар пошли танцевать. Как будто угадав ее тайные мысли, к ней подошел смуглый красивый молодой человек и пригласил на танец. Поставил ее бокал на стойку, обнял за талию и вывел в круг. Кажется, он говорил что-то насчет Национальной галереи, кажется, он там работает. Но в таком случае как он попал на этот прием? Непонятно. Да какая разница! Танцевал он отлично, и Кэри старалась не ударить в грязь лицом. Они протанцевали два танца подряд. Кэри захотелось немного отдышаться, и она пошла в дамскую комнату. Там на небольшом столике лежала пачка «Мальборо». Ее любимые!

Кэм дважды помогал ей бросить курить. Однажды они даже всерьез поссорились из-за этой ее «слабости», как он выражался, из-за неспособности победить вредную привычку. Но вот сейчас пачка «Мальборо» лежала перед ней, и ей давно уже не было так хорошо, как сейчас. Она повернулась к зеркалу, стала поправлять прическу, но пачка ее гипнотизировала. В конце концов она ее открыла. Достала сигарету, поднесла зажигалку — там и зажигалка лежала рядом с пачкой! — и глубоко затянулась. Втайне она надеялась, что ей не понравится, захочется тут же выбросить сигарету. Но нет, видимо, еще и под влиянием выпитого каждая затяжка доставляла ей ни с чем не сравнимое наслаждение. И она совсем не чувствовала угрызений совести. Она докурила сигарету до самого конца с огромным удовольствием и захватила еще несколько в сумочку вместе с зажигалкой. Направилась обратно в зал, там ждали ее поклонники.

Через несколько минут, взглянув на входную дверь, она увидела Кэма. Сначала она почувствовала гнев, потом облегчение: все-таки пришел и впереди у них целая ночь вместе, потом угрызения совести за сигарету. Потом явилось чувство легкости и счастья: она была в новом потрясающем платье, она была в меру под градусом, и милый друг наконец пришел к ней на свидание. Однако все это улетучилось в один момент: Кэм чуть отступил в сторону, и Кэри увидела Линн Грин, загорелую и необыкновенно привлекательную. Кэм сделал ей жест, который показывал, что они приехали вместе.

У Кэри внутри как будто взорвалась молния. Лицо вспыхнуло багровым румянцем. Она проглотила то, что оставалось в бокале, подхватила под руку своего смуглого красавца из Национальной галереи и повлекла в круг танцующих. Крепко прижавшись к партнеру, обвила руками его шею и положила голову ему на плечо. Молодой человек, казалось, был не так уж этому рад. В следующую минуту он поднял руку и помахал очень высокой, необыкновенно красивой темноволосой женщине с зелеными глазами в роскошном белом платье.

— Знакомая? — спросила Кэри, чувствуя — о ужас! — что у нее заплетается язык.

— Это моя жена, — ответил молодой человек, и добавил: — Сильвия, — как будто это было так уж необходимо.

Действительно, как же она не догадалась, этот человек был с ней все время так внимателен и в то же время необычайно вежлив. Он ничего себе не позволял, и поэтому ей было с ним так удобно и спокойно. Значит, он женат!

В этот момент Кэм отыскал ее взглядом и широко улыбнулся. Потом прошел к бару, взял бокал и стал наблюдать за тем, как она танцует. Наконец мелодия закончилась. Партнер вежливо извинился перед Кэри и подошел к жене, они нежно поцеловались и прошли в другой конец зала. Жена оглянулась, чтобы убедиться, что Кэри не идет за ними.

— Привет! — сказал Дэггет. В руке у него был стакан клюквенного сока. На таких приемах он, как правило, не пил ничего крепкого. Наклонился, чтобы поцеловать Кэри, но она вдруг испугалась, что он может почувствовать запах сигарет, и в последний момент отвернулась, подставив ему щеку. — Извини, что опоздал. Ничего не мог поделать, правда. Я знаю, ты уже сто раз все это слышала, но это правда. Я всегда так говорю, тебе, наверное, все это уже надоело?

Кэри молча кивнула. Она не знала, что сказать, и к тому же чувствовала, что, пожалуй, перепила. Может быть, именно из-за этого внутри начал подниматься гнев. Но она старалась не поддаваться. Хотя для нее вся схема была почти ясна: Линн Грин работает в Лос-Анджелесе, Кэм ездил в Лос-Анджелес, там они снова встретились, воссоединились, так сказать, и вот теперь Линн снова здесь, за тысячу километров от дома. Наверняка все это можно объяснить работой, но Кэри не желала этому верить. И в то же время так хотелось поверить. Новое платье, вполне приличный оркестр, и уходить еще рано.

— Ты что, не хочешь со мной разговаривать? — спросил Кэм.

Она просто боялась открыть рот, боялась ляпнуть что-нибудь не то спьяну. Поэтому ответила односложно:

— Привет.

Открыла сумочку и вдруг помимо своей воли достала сигарету и закурила.

Оркестр заиграл довольно жалкую имитацию из репертуара «Битлз».

— А что ты пьешь? — спросил Дэггет. Сигарету он как бы не заметил. От этого она почувствовала себя еще более виноватой.

— Водку. В разных сочетаниях.

— Подожди минутку, я сейчас, — вдруг произнес он и исчез в толпе танцующих.

Она глубоко затянулась и выпустила вверх клубы серого дыма.

Дэггет вернулся очень быстро и принес, им — обоим! — по бокалу водки с тоником. Она продолжала курить свою сигарету, хотя теперь уже это не доставляло ей никакого удовольствия. Он же изо всех сил старался не замечать, что она курит.

— Послушай, — прошептал он ей на ухо, — я действительно очень сожалею, что опоздал. Я постараюсь загладить свою вину.

— Не нужно, — проговорила она. — Ты здесь, и этого достаточно. Правда. — Она сделала еще затяжку и поморщилась. — Ненавижу быть в одиночестве. И теперь я просто счастлива, что не одна.

Она пыталась держать сигарету подальше от него, дым ел глаза.

— Хочешь, я у тебя ее возьму? — мягко спросил Кэм.

— Да, пожалуйста.

Он брезгливо зажал сигарету между пальцами и направился к урне с песком; она стояла у дальней стены. Воткнув туда окурок, он вдруг заметил торчащий из песка кончик коричневой сигареты с золотистым фильтром. Точно такой же окурок, как найденный тогда в Сиэтле… Как же они называются? Он с трудом припомнил то место в отчете. Да! «Собрание»! Русская марка, редкость в Соединенных Штатах, их, кажется, ввозят через Европу, очень дорогие.

Что это, случайное совпадение? Конечно, здесь так много народу; наверняка есть кто-то из Европы. И тем не менее он должен увидеть того, кто курит эти сигареты. Любопытство оказалось сильнее него. Пока он не увидит этого человека, ему все равно не успокоиться. А значит, вечер будет наверняка испорчен. Он уже придумывал себе оправдания: не так уж здесь много народу, это очень редкая марка, поиски много времени не займут. Но уже в то время, как он вот так себя уговаривал, внутри начала подниматься паника. Ведь это достаточно большой прием, и посвящается он новым правилам контроля в аэропортах, фактически ужесточению контроля. Может ли быть?! А вдруг этот прием и есть та новая цель удара, которую они ищут? А вдруг из двух детонаторов Бернарда только один был барометрический, а второй с часовым механизмом?

С другой стороны, возможно ли пронести сюда взрывное устройство при таком-то контроле? Он же сам проходил через металлодетектор. И полицейских здесь напихано. Здесь — да. А вот как насчет автомобилей на улице? Они-то проверялись? Насколько ему известно, нет.

Он добрался до Кэри и заговорил, уже заранее ненавидя себя за то, что сейчас скажет:

— Понимаешь, тут такое дело… В общем, кое-что всплыло. Мне придется отлучиться. Всего на несколько минут. Но только обещай, что оставишь для меня хотя бы один танец. — В ее глазах была мольба, но он постарался этого не замечать. В ее глазах была ненависть, любовь, растерянность. — В общем, я сейчас вернусь, — повторил он. — А ты смотри не потеряйся.

— Иди, — сказала она. — Никуда я не денусь.

— Я на минутку.

— Да-да. Иди.

Он видел, каких усилий ей это стоило. Глаза ее выдавали. Это так похоже на нее. В такие минуты он смотрел на себя ее глазами и знал, что не заслужил эту женщину.

— Спасибо, Кэри.

— Ну иди же, — сказала она и легонько подтолкнула его. — И скорей возвращайся.

Он выделил из толпы курящего мужчину и устремился туда. Главное — не паниковать. Не делать поспешных выводов. Какой-то частью своего существа ему даже хотелось поверить в то, что убийца сейчас здесь, на этом приеме. И в то же время, чем больше он об этом думал, тем больше понимал всю абсурдность такого вывода. Наверняка убийца Роджера Варда — не единственный человек, который курит сигареты марки «Собрание». И потом, как бы мог международный террорист вообще попасть на такой прием? Что ему здесь делать? Вести светские разговоры, что ли? Успокоив себя немного таким образом, Дэггет все же не оставил своей затеи. Музыки он уже не слышал, лишь смотрел на руки курящих. Черную с золотом сигарету нетрудно будет заметить. Он пробирался через толпу. Вон там дымок — женщина, белые сигареты с белым же фильтром. Вон там еще. Так он двигался за струйками дыма от группы к группе, от одного лица к другому.

Вдруг чья-то рука хлопнула его по плечу.

— Кэм! — знакомый голос. Нет, слишком много лиц. — Я здесь! — выкрикнул человек рядом с ним.

Ричард Татл! Этого еще недоставало! Дэггет хотел освободиться, но не тут-то было. Ричард не выпускал его руку. Он раньше работал у них агентом, но потом в пятьдесят пять лет его вынудили уйти на пенсию, и теперь он был первым заместителем президента в какой-то консалтинговой фирме по безопасности. Консультировал по вопросам безопасности пассажирских самолетов, а зарплату получал в пять раз большую, чем в ФБР. И кстати, его фирма участвовала в разработке новых правил контроля, принятие которых и праздновалось на сегодняшнем приеме. Он шумно представил Дэггета своим друзьям. Больше всего Дэггету хотелось освободиться от этого человека. Он быстро пожал всем руки и попытался выйти из круга. Но Татл, по-видимому, здорово навеселе, никак не отпускал. Дэггету совсем не хотелось устраивать сцену и привлекать к себе излишнее внимание, тем более что Татл, как известно, был старинным приятелем Мамфорда.

Татл извинился перед друзьями и потащил Дэггета за собой. Лицо у него было жесткое, изрезанное морщинами, зато смех совершенно мальчишеский. Говорил он очень низким, неестественным голосом.

— Ты как? У тебя все в порядке? — спросил он.

— Да. Просто я тороплюсь. Работа.

— Понимаю-понимаю.

Ничего ты не понимаешь, хотелось сказать Дэггету. Он снова попытался высвободиться, но Татл крепко держался за его руку.

— Знаешь, — говорил Татл, — если так дело пойдет, я не сегодня-завтра стану исполнительным директором. И ты знаешь, человек с твоим опытом нам бы очень подошел. Я и тебя подниму до уровня вице-президента, вот увидишь. Да ты уже года через два-три будешь приносить домой столько! И потом, у нас ты будешь принимать решения, а не гоняться, как мальчишка, за всеми этими дурацкими самолетами.

— Послушай, Ричард…

— Да нет, пока еще я не делаю тебе официального предложения. Давай лучше как-нибудь пообедаем вместе, и я тебе все расскажу. Вот тогда и подумаешь как следует. Твой сын, как его, Дирк?

— Дункан.

— Да ты себе даже не представляешь, какие у нас возможности по части здоровья, пенсионного обеспечения, какие у нас программы по части разделения прибылей. Мы даже могли бы покрыть часть из прошлых расходов на твоего Дирка.

Расходы на Дункана… Вообще он говорил о том, о чем мечтала Кэри: высокая зарплата, разные дополнительные выплаты, строго определенный рабочий день. Удобная работа за письменным столом. Вот Ричард небось не потеет так, как он. И наверняка не засиживается на работе за полночь, чтобы вернуться туда же к шести утра. Соблазнительно, что и говорить.

— Да, это было бы здорово, — сказал Дэггет. И высвободил наконец руку. — Обязательно свяжусь с тобой.

Столько драгоценного времени потерял! Он готов был громко выругаться. Не поможет.

Снова отправился на поиски. Вот оно! Серый дымок. Дэггет направился к группе людей, едва не налетел на какую-то крупную плечистую женщину. Разглядел мужчину, от руки которого поднимался дымок: среднего роста, лицо непримечательное. Сигарета в руке — белая, с коричневым фильтром.

Он двинулся дальше.

— Ты выглядишь расстроенным, — сказала Линн.

Она постучала в стеклянную дверь. Одетый в форму охранник медленно поднялся со стула и поплелся к ним. Это был крупный широкоплечий человек с большим животом, но здесь, в этом огромном вестибюле здания ФАУ он выглядел маленьким и незначительным.

Дэггет смотрел на отражение — его и Линн — в стекле двери. А они неплохо смотрятся вместе. Красивая пара, как говорят в таких случаях.

— Нет, наверное, просто нервничаю, — ответил он. — Ведь если катастрофу с шестьдесят четвертым признают несчастным случаем, тогда все расследование уплывает из моих рук, и Бернард, и Роджер Вард. Если же выяснится, что это была диверсия, в чем я-то не сомневаюсь, я должен узнать, как и когда это было сделано, прежде чем Корту представится новая возможность. Так что в данный момент эти самые записи голосов могут оказаться решающей уликой в моем расследовании. Пока еще это мое расследование.

Охранник наконец подошел к ним. Они показали значки через стекло. Линн нашла его руку и сжала мизинец.

— Кэм, я сделаю все что смогу.

— Знаю.

Дверь открылась. Они так и прошли со сплетенными пальцами. Ее каблучки звонко цокали по кафельному полу огромного пустого вестибюля. Они пошли к лифту.

— Существует что-то такое, чего ты не можешь мне сказать? — осторожно спросила Линн.

— Оно всегда существовало и существует. Ты же знаешь. — Он нажал на кнопку лифта. — Да, жуткая все-таки у меня работа.

Он всегда был начинен сверхсекретной информацией, которая делила его личную жизнь и служебную на две несоединимые части. Вначале, когда-то давно, обладание такой секретной информацией наполняло его ощущением собственной важности, значительности. Однако с годами он понял, насколько это мешает нормальной жизни. Какое это тяжелое бремя. Он начал от этого уставать. Никогда не можешь полностью раскрыться, расслабиться — ни дома, ни на работе, ни с друзьями. Всегда при нем был этот его портфель, начиненный секретными и сверхсекретными бумагами. Он давил, как ярмо, тянул вниз, как тяжелый якорь. Он привязан к своим секретным материалам, как каторжник к галере. Он настоящий заложник своей сверхважной, сверхсекретной информации. И на что ему эта важность и значительность, если он превратился из нормального живого человека в ходячую тайну. Ни перед кем не может раскрыться до конца, даже перед собственным сыном. Он даже не был теперь уверен, что знает самого себя до конца. Его собственные эмоции тоже были с грифом «секретно», их тоже не полагалось раскрывать. И в этот момент, в кабине лифта, в половине десятого вечера, жаркого сентябрьского вечера, ему стало наконец ясно, насколько Кэри права. Они все нуждаются в нем — и она, и Дункан, — а он им себя не отдает. Да он и сам нуждается в себе самом, а между тем он практически всего себя отдает работе.

После катастрофы с 1023-м он мечтал и молился лишь об одном: найти и покарать тех, кто это сделал. Возможно, теперь ему наконец представился такой случай. Сознание этого наполнило его тяжелым ощущением небывалой ответственности.

Лифт остановился. Они вышли в ярко освещенный холл.

— Я вообще-то хотел извиниться за Кэри, — проговорил Дэггет.

— А знаешь, о чем я думаю? — сказала Линн. — Ее ведь все равно не переубедишь, что бы мы ни делали. Уж если тебя считают преступником, почему бы на деле не совершить то преступление, в котором тебя подозревают?

С этими словами она сжала его руки, притянула к себе и поцеловала в губы. Против своей воли он почувствовал, что отвечает на поцелуй. Все его существо откликнулось на ее прикосновение.

Где-то вдалеке скрипнула дверь. Линн оторвалась от него. Отошла в сторону. Коротенький, нездорового вида человечек с большущей лысиной показался из-за одной из дверей и позвал:

— Мы здесь!

Линн улыбнулась ему. Представила их с Дэггетом друг другу. Имя этого человека было Джордж Хаммет. Они пожали друг другу руки, хотя со стороны Хаммета это вряд ли можно было назвать рукопожатием: рука была вялой, почти безжизненной. Все трое прошли в лабораторию. Мебели в комнате почти не было — в основном электронное оборудование. Линн нашла свободный стул, Дэггет остался стоять. Кроме них, в комнате сидели еще четыре человека. Миссис Блэйк, по-видимому, стенографистка, женщина средних лет в темно-синем костюме, с седеющими волосами и угрюмым выражением лица. Инженер Мики Томпкинс, очень энергичный, с растрепанной шевелюрой, напомнил Дэггету его школьного преподавателя математики. У Говарда Коула, представителя центра «Данинг», был значительный вид, дорогой костюм и новенькие ботинки. Он все время нервно постукивал правой ногой о ножку стула. Лет ему было примерно сорок пять. И наконец, последний из четверых, Дон Смит, человек с яркими живыми глазами и сильным южным акцентом, представлял компанию «Эм-Эйр-Экспресс».

— Дон поможет нам идентифицировать голоса, — пояснил Хаммет, — в случае если на МК окажется что-то новое, чего нет на других каналах.

— МК — это микрофон кабины пилота, — шепотом пояснила Линн. Однако Хаммет ее услышал.

— Мики, может, вначале ты немного пояснишь нам, что мы собираемся прослушивать.

Мики начал объяснения, обращаясь в основном к Дэггету:

— Записывающее устройство включает четыре канала, которые работают одновременно; рассчитано на тридцать минут одновременной записи. — Он указал на четыре циферблата на своем пульте. — Первый канал записывает голос пилота, второй — его помощника, третий — это собственно и есть МК, открытый микрофон кабины, и четвертый записывает поступающие радиосигналы. Вначале мы услышим голоса пилота и его помощника, обменивающихся обычной информацией непосредственно перед запуском, во время запуска и сразу после запуска моторов. Мы услышим, как выруливают самолет в нужное положение: командир будет выруливать, а второй пилот переключится на подготовку следующего этапа. Второй пилот будет ждать приказа подготовиться к взлету. Вслушайтесь в эти слова; я подам вам знак. Потом мы услышим что-то вроде: «Готовы?.. Включить скорость… девяносто узлов… проверено… Вращайте». Мы ждем именно слово: «Вращайте». Это приказ поднять нос самолета на десять градусов. Когда услышим слова: «Позитивная скорость», это будет означать, что самолет поднялся в воздух. Посмотрим, что произойдет после этого. Мы все уже знаем, что на борту начался пожар. Но, может быть, эти записи помогут понять, что происходило непосредственно после того, как они обнаружили огонь. Все остальные записи заканчивались на том моменте, когда второй пилот обнаруживает пожар. Надеюсь, нам удастся продвинуться чуть дальше. Вот здесь, — он указал еще на одну панель, — ЦДИП — цифровой датчик информации о полете. Повторяет все данные в интервале двадцати пяти часов. Это данные о работе мотора, ускорении, скорости на земле, скорости в воздухе, направлении полета, высоте — в общем, практически все данные, которые нам могут понадобиться. Для удобства прослушивания я постарался максимально синхронизировать эти данные с записями голосов. Ну вот, кажется, и все. — Он оглянулся на Хаммета, и тот дал знак начинать.

— Я думаю, первый раз прослушаем все с начала до конца, — предложил Хаммет. — Потом обсудим и послушаем еще раз, возможно, уже с комментариями. Ну что ж, начнем.

Он кивнул Томпкинсу, и тот нажал кнопку.

У Дэггета легкий морозец пробежал по коже: шестьдесят четвертый возвращался к жизни. Отличная техника у этих ребят! Он слушал спокойные голоса пилотов и пояснения Томпкинса: тот определил, какой голос кому принадлежит. Дальше они только слушали голоса. И звучали эти голоса так, как будто оба пилота сидели здесь, в этой комнате, рядом с ними. Голоса погибших людей. Теперь они навечно запечатлены на пленке и навечно останутся в архивах ФАУ. Эти люди теперь бессмертны благодаря нескольким мучительным последним секундам их жизни.

Дэггет закрыл глаза и постарался сосредоточиться.

Он — жертва, человек за рулем самолета. Сейчас он не думает о том, что он командир или второй пилот, просто выполняет свою обычную работу. На земле слишком жарко, и поэтому ему хочется поскорее взлететь. Он делится этим желанием со вторым пилотом, тот не обращает внимания и продолжает вслух проверять данные. Командир отвечает, как положено. В голосе его слышится раздражение. Надоело. Жара. Он выруливает самолет туда, где ждут своей очереди еще не меньше десятка самолетов. В который раз уже замечает, что дальше так продолжаться не может: аэропорт надо срочно расширять. Второй пилот переключается на башенный контроль, представляя свой самолет под кодовым названием «Браво-64».

Наконец очередь рассасывается, и «Браво-64» получает разрешение на взлет.

Ревут моторы. Дэггет почти физически ощущает, как ускоряется бег самолета по взлетной полосе, как весь его корпус начинает дрожать.

Второй пилот: «Девяносто узлов. Проверено. Вращайте. Позитивная скорость».

Командир: «Увеличить скорость. Размах крыльев до десяти».

Второй пилот: «Билл, шасси подняты».

Командир: «Набрать высоту».

Командир и второй пилот проверяют данные по взлету. Томпкинс указывает, как каждый малейший звук регистрируется на графике ЦДИП.

Башенный контроль: «„Браво шестьдесят четыре“, левее на три-пять-два. Поднимитесь и задержитесь на одну-шесть тысяч».

Кто-то в кабине кашлянул. Да, Дэггет явственно услышал звук кашля.

Командир: «В кабине пожар. Пит, у тебя под сиденьем».

Второйпилот: «Огнетушитель… Черт! Какого хрена! А!»

Командир: «Принимаю меры. Прошу разрешения на срочную посадку».

Дальше — тишина. Только рев моторов да громкое шипение.

А дальше — рев моторов и вой ветра. Самолет падает, лишенный управления.

Дэггет рассматривал кривые на графиках ЦДИП. На двух кривых обозначились резкие изменения — вероятно, это высота и скорость. В следующий момент все кривые одновременно выровнялись, а затем, по-видимому, произошло самое страшное, после чего наступила тишина.

Самолет разбился, люди погибли, их вещи разбросаны по полю, вокруг полыхает пламя. Эта картина до сих пор стоит у Дэггета в памяти. И сигнал на его пейджере, и одно слово: «Падение».

На пленке полная тишина. Молчали и все собравшиеся в комнате. Их лица как будто ничего не выражали, и от этого Дэггету захотелось заорать что есть мочи. На Линн Грин и Дона Смита пленка явно произвела сильное впечатление, остальные же сидели с каменными лицами. Даже стенографистка, миссис Блэйк. Она рассматривала кончик своей шариковой ручки и пыталась вытащить оттуда волосок.

Хаммет поднялся с места, дотронулся пальцами до кривых на графике, некоторое время изучал их. Потом прервал тяжелое молчание.

— Послушаем еще раз, — сказал он.

Томпкинс перемотал пленку, подготовил оборудование, и они прослушали запись еще раз, а потом в третий раз. После чего Хаммет попросил Мики остановиться, поудобнее устроился на своем стуле и обратился к присутствующим:

— Ну? Что скажете?

Первым заговорил Дон Смит из «Эм-Эйр-Экс-пресс».

— Не могу сказать, чтобы я услышал что-нибудь новое по сравнению с той пленкой.

Линн так и подскочила со своего места.

— Мики, будь добр, проиграй, пожалуйста, еще раз тот кусок, когда они заметили пожар.

Томпкинс взглянул на Хаммета и, получив его молчаливое согласие, перемотал пленку и выделил на ней один канал. На этот раз она звучала несколько иначе, возможно, из-за того, что голоса были убраны на задний план, остальные шумы звучали резче, и среди них четко выделялись отдельные звуки. Например, звук кашля. Кто-то явно кашлянул или показалось?

— Кто-нибудь из вас может объяснить, что это за звук? — спросила Линн.

— Что скажешь, Мики? — спросил Хаммет. — Тебе знаком этот звук?

— Нет, — ответил Томпкинс, — но я полагаю, этот хлопок мог издать какой-нибудь из контрольных приборов, когда загорелся.

— Согласен.

— Правда, есть одно «но», — добавил Томпкинс. — Графики ЦДИП ничего такого не показывают. Как раз наоборот, по тем данным, все приборы в норме.

— А раз так, Мики, — тут же вмешалась Линн, — значит, существует возможность, что пожар возник не в приборах, а где-то в другом месте кабины и от какого-то другого источника, не связанного напрямую с контрольными приборами. Так?

— Я бы сказал, что это весьма вероятно, — ответил Томпкинс.

Хаммет весь напрягся.

— А вы что скажете, мистер Коул? — обратился он к нервному представителю центра «Данинг». — Вам знаком такой звук в кабине пилота?

— Нет, я бы этого не сказал. Могу только предположить, что его мог издать какой-то груз при взрыве. — Мистер Коул говорил с типичным придыханием астматика. — Может быть, даже из багажного отделения.

— Нет, вряд ли, — сказал Томпкинс. — Звук слышен слишком четко.

— Давайте послушаем еще раз, — предложил Хаммет. — С самого начала, строка за строкой. Ну или как вам удобнее, Мики. И прошу всех высказываться.

Томпкинс снова включил запись. Теперь он нажимал на «стоп» после каждой строки.

Радио: «„Браво шестьдесят четыре“, выруливайте».

Второй пилот: «Спасибо, ребята».

Коул, нервозный представитель из «Данинга», пояснил:

— Дальше будут переговоры между командиром и вторым пилотом. Они выверяют приборы, а затем выруливают на взлетную полосу.

— Это голос Питера, второго пилота, — добавил Смит.

— Есть необходимость выслушивать, как выверяют приборы? — спросил Хаммет.

— Думаю, нет, сэр, — ответил Коул. — Мы ведь уже три раза это слышали. Там все было нормально.

Томпкинс перемотал пленку вперед, с характерным для быстрой перемотки препотешным звучанием голосов. Никто не засмеялся.

— Итак, — сказал Томпкинс, — команда готовится к взлету.

Второй пилот: «Это „Браво шестьдесят четыре“. К взлету готовы».

Радио: «„Браво шестьдесят четыре“, ваша взлетная полоса один-шесть. Разрешаю взлет».

Второй пилот: «Полоса один-шесть? Подтвердите».

Радио: «Подтверждаю, полоса один-шесть».

Второй пилот: «Вас понял».

Дальше, как объяснил Коул, они выверяют еще кучу данных, каждый раз повторяя слова друг за другом и отдавая приказания членам экипажа, которые их еще раз перепроверяют на приборах, слышатся характерные щелчки — это включают приборы.

— Проиграйте, пожалуйста, еще раз ту последнюю часть, с последними командами, — попросил Коул, — перед самым взлетом.

Второй пилот: «Включаю скорость… Скорость включена… Девяносто узлов…»

— Это индикатор скорости на взлете, — подсказал Хаммет. — Сейчас они готовы взлететь.

Дэггет слышал, как самолет несется по взлетной полосе, как сотрясается весь его корпус, перед тем как оторваться от земли. Он даже подался вперед, настолько явственными и реальными были эти звуки.

Второй пилот: «V-1… Вращайте…»

— Это команда взлететь, — говорил Коул. — В этот момент командир поднимает самолет носом вверх.

Звуки изменились — самолет уже поднялся в воздух. Дэггет ощущал это где-то внизу живота, как бывает, когда несешься в скоростном лифте.

Второй пилот: «Позитивная скорость».

— Все идет по плану, — пояснял Томпкинс, — они набирают высоту. Нос поднят на десять градусов.

— Дальше вы услышите голос пилота Билла Данлопа, — вмешался Дон Смит. — Он приказывает убрать шасси.

Командир: «Убрать шасси… Размах на десять».

— Дальше башенный контроль, голос диспетчера, — пояснил Хаммет.

Радио: «Подтвердите взлет».

Снова заговорил Коул:

— Хочу еще раз подчеркнуть: все идет нормально Самолет благополучно взлетел, точно по плану.

Второй пилот: «Скорость набрана, Билл».

— Все идет нормально, — еще раз повторил Коул.

Дэггет старался не смотреть на его прыгающую ногу и сосредоточиться на пленке.

Командир: «Крылья вверх».

Мики Томпкинс, по-видимому, за свою жизнь прослушал сотни таких записей.

— Дальше они опять выверяют приборы, — сказал он. — Там все нормально, до самого конца. Нет необходимости прослушивать.

— Как вы, мистер Коул? — спросил Хаммет. — Можно это пропустить?

Коул молча кивнул.

Радио: «„Браво шестьдесят четыре“, поверните влево на три-пять-два. Поднимитесь и оставайтесь на один-шесть тысяч».

И снова Дэггет поразился спокойствию этих голосов, звучавшему в них профессионализму. Шестьдесят тонн стали, алюминия, пластика и всего два штурвала да сотня переключателей, удерживающих эту махину в воздухе. А эти люди разговаривают так, как будто читают какой-нибудь справочник по садоводству.

Второй пилот: «Принял. Три-пять-два. Один-шесть тысяч».

Томпкинс остановил пленку.

— Первый признак того, что что-то неладно, появляется именно в этом месте. Слушайте внимательно.

Дэггет услышал этот звук, что-то вроде легкого хлопка. Как пробка от бутылки. А затем все тот же спокойный голос человека, который в тот момент должен был бы испытывать настоящую панику. Если это и было так, он ни одним звуком этого не показал.

Командир: «В кабине пожар. Пит, у тебя под сиденьем».

Дэггет постарался сосредоточиться на этих словах.

— Он сказал: «под сиденьем»? Это точно?

— Сомневаюсь, — ответил Коул. Нога его с бешеной скоростью барабанила по ножке стула. — Под сиденьем второго пилота обычно находится огнетушитель. Я полагаю, командир напоминает второму пилоту, что его обязанность — достать огнетушитель и затушить огонь. — Он помолчал. — Какие еще мнения?

— Может быть, и так, — заговорил Томпкинс. — И все же… звук огня, если это именно звук огня, гораздо лучше слышен из микрофона второго пилота. Так что, на мой взгляд, прав скорее мистер Дэггет.

— Пускайте пленку дальше, Мики, — распорядился Хаммет.

Второй пилот: «Огнетушитель!.. Черт! Какого хрена! А!»

Командир: «Принимаю меры. Прошу разрешить срочную посадку».

И опять все собравшиеся в комнате долго молчали. Даже при четырехкратном повторении ужас и внезапность того, что произошло, не становились меньше.

— А как объяснить слова второго пилота? — произнесла наконец Линн Грин. — Он говорит, что не может добраться до огнетушителя?

— Да, — сказал Дэггет, — мне тоже так показалось.

— И еще, — добавил Смит, — в его голосе явно слышится паника. Я никогда не слышал, чтобы Пит так говорил, особенно в полете.

Коул обернулся к Линн.

— Это действительно непонятно, мисс Грин. Под сиденьем второго пилота нет абсолютно ничего такого, что могло бы вызвать пожар. Что-то в приборной доске — возможно, но только не под креслом второго пилота.

«Да, — думал Дэггет, — если бы мы остановили Бернарда тогда, в Лос-Анджелесе, нам бы сейчас не пришлось выслушивать вот это». Уже в конце пленки он решил, что выскажется сразу же, пока другие не успели сформулировать свои заведомо ложные выводы.

— Вы все здесь эксперты, — начал он, — а я всего лишь наблюдатель или что-то вроде того. Но скажите мне, мы все здесь слышали звук, похожий на кашель или на хлопок. Мог этот пожар быть вызван небольшим взрывом?

— Взрывом?! — переспросил Хаммет. — Давайте будем придерживаться фактов, мистер Дэггет. Ни один из наших датчиков взрыва не показывает. И никто из команды не упоминает о взрыве. Они говорят о пожаре.

— Но что вызвало пожар? Вот о чем я вас спрашиваю.

— Резонный вопрос. Именно это мы и собираемся расследовать. Этим мы и будем заниматься в течение ближайших месяцев. Пока не найдем причину пожара.

Причину пожара — эхом звучало в голове Дэггета. «Дер Грунд» — вот причина пожара.

— У меня нет ваших нескольких месяцев, — сказал он.

— Совершенно очевидно, — произнес Коул, почесывая лысину, — что экипаж продолжал действовать и после того, как начался пожар. Точно так же очевидно, что этот пожар или даже ваш предполагаемый взрыв не нанес машине никаких серьезных повреждений, во всяком случае таких, которые бы привели к падению самолета. Да еще так быстро. — Он направил указующий перст на график ЦДИП. — И датчик тоже показывает, что все приборы в кабине пилота до последнего момента функционировали нормально. Он даже пытался еще в течение нескольких секунд вести машину после того, как начался пожар. — Коул несколько секунд помолчал. — Поэтому у меня другое объяснение. Члены экипажа были отравлены ядовитыми парами, возникшими в результате пожара. Насколько токсичными могут быть такие пары при пожаре на борту самолета, я думаю, всем нам хорошо известно. Приборы, инструменты, пластик, резина — все это загорается моментально и так же моментально начинает распространять ядовитые пары, которыми просто невозможно не отравиться. Это мой вывод.

— Согласен, — заявил Хаммет. — Логически, я полагаю, события развивались следующим образом: вращение, смена курса, пожар, экипаж теряет сознание или погибает, самолет теряет управление, падает, разбивается.

Дэггет взорвался:

— Если бы команда погибла от ядовитых испарений, яд оказался бы у них в крови. Вскрытие же абсолютно ничего такого не показало. Вы создали очень стройную теорию, мистер Коул, но она ничем не подтверждается.

Они все смотрели на него не отрываясь, включая и Линн. Тут только он осознал, что говорит чересчур громко, почти кричит и даже вскочил со стула.

— Точка зрения мистера Дэггета очень интересна. — Это Линн попыталась выгородить его. — Действительно, результаты вскрытия никак не подтверждают версию об отравлении токсичными парами. И на мой взгляд, пленка не дает оснований для окончательных и определенных выводов. Мне кажется, эксперты, мистер Томпкинс и другие, должны изучить ее более тщательно, так, чтобы мы знали происхождение каждого звука, его причину. На мой взгляд, здесь еще есть над чем подумать. Не так ли, мистер Томпкинс?

Томпкинс отчаянно затряс головой.

— Ну конечно, есть. Да мы разложим всю пленку на части, децибел за децибелом. Если у нас будет достаточно времени, — добавил он, выразительно посмотрев на Дэггета, — мы вам идентифицируем и воспроизведем каждый звук. Каждый!

— Значит, вполне возможно, мы сумеем определить, что вызвало пожар: механические неполадки или диверсия?

— Вот тут я хотел бы вас предостеречь, мисс Грин, — вмешался Коул, не дав Томпкинсу ответить. — Повторяю: ЦДИП совершенно четко показывает, что все приборы работают исправно. Безупречно, я бы сказал. До самого момента взрыва. Что же касается диверсии, то она тоже представляется маловероятной. Или вы хотите сказать, что какой-то террорист вызвал пожар, чтобы все отравились токсичными парами? Это уж как-то… слишком, вы не находите? А может, вы хотите сказать, что там была бомба, но она не взорвалась, а только загорелась? Но ведь нет же никаких доказательств взрывного устройства на борту шестьдесят четвертого.

— А что если пожар был вызван намеренно? — снова вмешалась Линн. — Что если целью диверсии был именно поджог? Ведь не всегда же диверсия ставит своей целью обязательно убийство.

— В любом случае, — возразил ей Коул, — для поджога должно было использоваться какое-то устройство. Но ведь нет же никаких признаков.

— Он прав, — присоединился Хаммет. — Я вынужден согласиться с мистером Коулом. Никаких признаков взрывного устройства.

— А стеклянная лампа? — перебила его Линн. — А возможность использования ртутного переключателя?

— Ах, вы опять об этом! — протянул Хаммет. — Но ведь это тоже пока только предположения.

Неожиданно наступила полная тишина. Поток вопросов и возражений внезапно иссяк. И так же неожиданно Дон Смит нарушил эту тишину.

— Погибли люди, — проговорил он. — «Данинг» и «Эм-Эйр-Экспресс» потеряли один из лучших самолетов. В то же время… на пленке мы не слышали, чтобы кто-то из экипажа явственно задыхался, мы не слышали ни хрипов, ни кашля, ни криков о помощи. Мы слышали лишь какой-то одиночный звук, похожий на хлопок. Что это за звук, мистер Томпкинс? — Он секунду помолчал. — Итак, мы слышали этот хлопок, потом слова командира о пожаре, мы слышали, что второй пилот собирался тушить пожар, что-то об огнетушителе. Джентльмены, мисс Грин, я не эксперт в этих вещах. Я знаю лишь голоса пилотов, своих коллег. Они были моими друзьями. Для меня сегодняшний вечер был тяжелым испытанием. Но кое-что и я заметил. Последние слова, которые мы слышим на этой пленке, касаются огнетушителя. — Он взглянул на Линн, потом на Дэггета и наконец перевел взгляд на Хаммета. — Кто-нибудь занимался огнетушителем? Вы проверили его содержимое?

Коул даже поднялся с места.

— Минуточку! — выпалил он. — Давайте тогда уточним. Вы хотите сказать, что какой-то неизвестный умышленно устроил на борту пожар, чтобы вынудить пилотов воспользоваться огнетушителем, в который предварительно был накачан отравляющий газ? Я вас правильно понял? Знаете, это звучит уж совсем абсурдно. Сейчас поясню, что я имею в виду. Уж если злоумышленник сумел протащить взрывное устройство на борт, то к чему такие сложности? Я вас спрашиваю, к чему сначала поджигать и все такое? Почему не заложить обыкновенную бомбу? Способ сто раз испытанный. Ба-бах — и готово дело.

— Вы спрашиваете, почему он не заложил обыкновенную бомбу? — ответил ему Дэггет. — Да вот как раз для того, чтобы мы с вами ничего не поняли. Чтобы сидели и гадали, как сейчас. Вы очень верное слово только что употребили, мистер Коул. Все это действительно звучит абсурдно и выглядит абсурдно. Он и хотел, чтобы у нас сложилось именно такое впечатление. И тем не менее мистер Смит прав. Кто-нибудь проверял огнетушитель? Где он вообще, этот огнетушитель?

— Не знаю, — ответила Линн. И посмотрела на Хаммета.

Тот встал с места с раздраженным и упрямым выражением лица и вышел из комнаты.

Прошло несколько минут. Томпкинс надел наушники и снова начал проигрывать пленку. Остальные сидели в полной тишине. Миссис Блэйк дремала. Коул достал какие-то бумаги из портфеля и теперь их просматривал.

Наконец вошел Хаммет, держа в руке один-единственный листок бумаги.

— Огнетушитель нашли, — сказал он, надел очки и прочел. — Его зарегистрировали и отправили в ангар на ремонт. Наша команда сейчас еще там, на площадке у самолета. — Он взглянул на часы. — Думаю, я еще успею дозвониться до кого-нибудь из них. Разница во времени в нашу пользу. Попрошу, чтобы его взяли из ангара и немедленно отправили к нам сюда для проверки.

Снова вмешался Коул:

— Но у меня здесь документировано: огнетушитель проверен в «Данинге» перед отправкой самолета.

— Я не сомневаюсь, что вы все проверяете перед отправкой каждого своего самолета, — сказал Дэггет. — А вы уверены, что это тот самый огнетушитель? Он ведь мог его и заменить.

— Тогда я еще раз повторяю свой вопрос, — сказал Коул. — Вы, кстати, на него так и не ответили. К чему столько хлопот? Зачем такой хитроумный план? Если его цель была взорвать самолет, почему было просто не подложить бомбу?

Несколько секунд Дэггет колебался, прежде чем ответить. Все смотрели на него. Все, кроме Линн. Она внимательно изучала носки своих туфель. Он попытался придать своему голосу уверенность, но вместо этого почти шепотом произнес:

— Он старался, чтобы мы не разгадали, что произошло с самолетом. Потому что меньше чем через неделю он собирается все повторить.

В среду утром Дэггет проснулся в одиночестве. Накануне вечером, ложась спать, он думал о Кэри. Он бросил ее в этот вечер, сбежал от нее…

У Кэри была нелегкая жизнь. Выйдя из рабочей среды, она поднялась до респектабельного уровня. И этот уровень ей необходимо было сохранить. Она обожала загородные дома, пикники, новые машины. Новая машина каждые два года — таков был ее идеал. И конечно же, Йельский или Принстонский университет для будущих детей.

Что касается Дэггета, он только хотел, чтобы все было по-другому. Чтобы его единственный сын снова был здоров и мог ходить. Чтобы опять можно было весело и беззаботно смеяться. Чтобы вернулось его прошлое, но без горя и смертей. Будущее его пугало.

Все, больше не думать об этом, приказал он себе. И пошел варить кофе. Правда, он почти никогда не выполнял то, что приказывал себе.

Он громко окликнул Дункана.

— Я здесь, па, — отозвался сын. — Пока еще никуда не ушел.

— Да я просто проверял, проснулся ли ты.

— А я просто пошутил, па. Ты понял?

Дэггет пошел в ванную, принял душ, потом стал наливать воду для Дункана. Все как обычно. Прошел в комнату сына. В отличие от многих сверстников Дункан оклеил стены не фотографиями кино- или рок-звезд, а снимками с автографами спортивных комментаторов. На ночном столике лежали последний номер журнала «Спорт» и книжка под названием «Ревущая долина» — бестселлер об истории американского студенческого футбола. На книжных полках в беспорядке навалены дешевые издания в мягких обложках — все сплошь биографии знаменитых спортсменов. Парень их просто глотает, прямо читающая машина какая-то. С другой стороны, а что ему еще делать?

Дэггет поднял сына на руки и понес в ванную.

— Слушай, а ты легче не становишься.

— А ты не становишься сильнее, — парировал сын.

— В каком смысле? — спросил Дэггет, опуская сына в горячую ванну.

Иногда они с удовольствием пикировались, и Дэггет слегка поддразнивал сына. Но сейчас был явно не тот момент.

— Если не начнешь снова серьезно заниматься, руки у тебя станут вот такими, — произнес Дункан, тыча пальцем в свою атрофированную ногу.

Наступило молчание. Пока сын плескался в ванне, Дэггет брился и чистил зубы. Как всегда.

— По-моему, тебе нужны дополнительные книжные полки.

— Лучше было бы посидеть в субботу в библиотеке.

— Я могу сделать это за тебя.

— Нет, я хочу сам.

— Хорошо, договорились.

— Когда?

— Ах, и ты туда же?

— Конечно, — ответил Дункан.

Дэггет обернулся к сыну. В руке у него был зажат кусок мыла. Внезапно он выскочил из рук и плюхнулся в воду. Дэггет сделал шаг по направлению к ванне, но его остановил взгляд сына. Тот хотел сделать это самостоятельно. Дэггет отвернулся и стал смотреть в зеркало. То, что для человека с руками и ногами не составляет никакого труда, для Дункана было трудновыполнимой задачей. Кусок мыла можно было бы, например, поддеть ногой. Он же мог использовать лишь руки. Подумав несколько секунд, он, однако, понял, что можно использовать еще кое-что. Щетку с рукояткой, которой он обычно тер спину. С торжествующим видом он выудил злополучный кусок мыла и украдкой кинул взгляд на отца: проверял, не следит ли тот за ним. Дэггет быстро отвел глаза и сделал вид, что полностью поглощен бритвой и собственным подбородком.

Дункан стал играть с куском мыла. Сжимал его в руках, мыло выскальзывало, он его доставал. Дэггет до того загляделся на сына, что в конце концов порезался.

— Ну так когда же мы идем в библиотеку? — спросил Дункан, все еще играя с мылом.

— Вас понял, — ответил Дэггет. Это был самый лучший способ уйти от утомительных объяснений и споров. Его ответ явно оскорбил сына. Как это мне удается в последнее время всех обижать, подумал Дэггет. Всех, кто имеет со мной дело. — Понимаешь, Дунк, я боюсь обещать. А вдруг потом придется нарушить слово.

— Уж лучше нарушить слово, чем вообще никогда ничего не обещать. Мне ведь тоже хочется о чем-нибудь помечтать.

Наверное, опять миссис Кияк. Это ее слова, но никак не сына.

— И пожалуйста, не вздумай обвинять миссис Кияк, — прибавил Дункан.

— Уж не начал ли ты жалеть себя, сынок?

— Нет! — гневно отрезал Дункан.

Кажется, пора вынимать парня из ванны. Но когда он наклонился к нему, Дункан запротестовал:

— Я сам!

— Дунк! — попросил Дэггет. Сын еще ни разу не делал этого самостоятельно.

— Я сам! — повторил Дункан.

Над ванной висело что-то вроде трапеции — наследство от прежних хозяев. Дэггет отступил в сторону и с изумлением наблюдал, как Дункан пытается подтянуться. Изумление и тревога сменились гордостью. Возможно, сказался результат ежедневных занятий у барьера, а может быть, твердая решимость добиться своего, но Дункану удалось подтянуться. Он вытащил тело из воды, оттолкнулся от стены и сел на край ванны. Для него это было великое достижение — в первый раз он проделал все от начала до конца абсолютно самостоятельно. Дэггет чуть не заплакал, глядя, как Дункан медленно перетащил сначала одну безжизненную ногу через край ванны на пол, потом другую. Стоя обеими ногами на полу, он взял полотенце и начал вытираться насухо, не сводя торжествующих глаз с отца.

В тот момент, когда босые ступни шлепнулись об пол, Дэггет весь сжался. Сердце его рвалось на части от горя и жалости к сыну. Но показывать этого было нельзя, и он громко зааплодировал.

Из окна подул легкий ветерок; зашелестели белые полиэтиленовые занавески, которые давно пора было стирать. Слышался сердитый лай собаки и отдаленный гул транспорта. Где-то у соседей работал телевизор. Глаза у Дэггета щипало, нестерпимо щемило в груди. Дункан улыбался. Слезы полились из глаз у Дэггета. Он схватил полотенце и закрыл им лицо.

Фирма называлась «Элитная недвижимость». Во всяком случае так было написано на табличке старинной вязью и чуть пониже: «Красивые особняки и коттеджи в хорошем состоянии». Сама фирма помещалась в красном кирпичном здании с тремя огромными окнами почти до земли. На здании была медная табличка, как раз над дверью, извещавшая о том, что это исторический памятник.

Корт открыл входную дверь и вошел, даже не удосужившись воспользоваться звонком. В приемной никого не было, и он открыл следующую дверь.

— Тук-тук-тук, — произнес Корт, входя в кабинет.

Кэри подняла глаза от письменного стола и улыбнулась посетителю чисто механически. В следующий момент в глазах ее мелькнуло что-то, как будто она узнала его. Она пыталась вспомнить.

— В приемной никого нет, уж извините, — сказал Корт. — А здесь на двери стоит ваше имя. — Он почти осязаемо ощущал, как прокручиваются мысли у нее в голове, как она пытается определить, кто же он такой. Он и не думал облегчать ей эту задачу. Наконец она, по-видимому, начала припоминать, и щеки ее залились румянцем. — Мы познакомились позавчера вечером на приеме, — сказал он.

— Да-да, — проговорила Кэри. На лице ее появилась улыбка.

Корт наслаждался моментом. Как же он хорошо все придумал! Если бы не догадался завязать с ней знакомство на том вечере, сейчас все было бы значительно сложнее. А улыбка у нее просто замечательная…

— Простите, — сказала Кэри, — не могу вспомнить ваше имя.

— Карл Энтони.

— А как вы меня нашли?

— Порасспросил кое-кого.

Это, конечно, была ложь. После приема они с Моник следовали за ней по пятам до самого дома, а сегодня утром проводили до работы.

Он внимательно изучал ее. Красивая женщина, просто очаровательная. Хотя в ней нет ничего похожего на ошеломляющую сексуальность Моник. Она выглядит более сдержанной, более консервативной, что ли. Одета в полосатую, белую с голубым, блузу типа мужской рубашки, с тонкой золотой цепочкой на шее… Какая гладкая у нее шея! На щеках легкий слой румян, больше для того, чтобы зрительно расширить лицо: в отличие от Моник у нее совсем нет скул. Светлая помада чуть увеличивает рот. В глазах светится ум и сильный характер. Очень прямая осанка. Женщина-спортсмен, женщина-борец. Ровня…

Обстановка кабинета безошибочно указывала на то, что его владелец — женщина: пастельные тона, ситцевая обивка, вязаная корзиночка с папоротником и тюльпанами. Пахло душистым мылом, чистотой, свежестью. А может, это не от комнаты, а от нее так пахло. Во всяком случае на Корта этот запах, да и вся обстановка действовали успокаивающе, как душистая теплая ванна. На какой-то момент он даже позволил себе полностью расслабиться. Благодаря огромным окнам солнце заливало всю комнату. Внезапно ему пришло в голову: если когда-нибудь он построит себе дом, пусть там будет вот такая комната. Чтобы не спеша пить кофе и просматривать газеты по утрам. А в комнате пусть будет вот такая женщина: напевает что-нибудь себе под нос, перелистывает журналы и хихикает над чем-нибудь про себя.

— Итак, — произнесла она наконец в некоторой растерянности. — Я вас слушаю. Да вы садитесь, пожалуйста. Чем могу быть полезной?

— Я, видите ли, присматриваю местечко для жилья. Ну вот и подумал, почему бы не обратиться к знакомому человеку. Решил соединить полезное с приятным.

— Как мило с вашей стороны! — Она произнесла эту дежурную фразу несколько натянуто. — А что бы вы хотели? И на каких условиях — аренда, лизинг?

Он пододвинул стул и сел.

— Знаете, — проговорил он, — я удовольствием вспоминаю прошлый вечер. Я ведь, к сожалению, не так часто бываю в обществе.

— А… простите, пожалуйста, чем вы занимаетесь? К сожалению, на вечере я немного потеряла контроль над собой. Все перемешалось в памяти. — Она сконфуженно улыбнулась.

— Общественное питание, — произнес он с иронической усмешкой. — Знаете, эти ужасные закуски, которые подают в самолете. Мы хотим сделать их более приятными, ну и заодно перехватить этот бизнес.

— А, вспомнила! Вы шпион.

Это его несколько отрезвило.

— Точно!

— Кажется, вы упомянули, что консультируете здесь какую-то вашингтонскую компанию.

— Ну и память у вас! Вообще-то мы консультируем их, они консультируют нас.

— И вы прибыли к нам из…

— Из Европы. Так я отвечаю на данный вопрос в этом сезоне.

Кажется, она заинтересовалась.

— Насколько я могу судить, нынешние времена весьма интересны для Европы.

— О да. Весьма, — произнес он с нескрываемой иронией.

— Итак, чем могу служить?

Она, конечно же, имела в виду недвижимость. Корт что-то слишком расслабился, сидя в этой уютной, залитой солнцем комнате, в присутствии очаровательной женщины, которая необычайно ему нравилась. Глядя на нее, он размышлял, чем же она может быть полезной. Многим. На первом месте, конечно, ключи. Однако и кое-что еще, весьма и весьма привлекательное.

Кэри терпеливо ждала ответа.

— Вероятно, мне нужен лизинг. От шести месяцев до года, может, и побольше. Если дела пойдут. — Он назвал такой срок для того, чтобы она почувствовала в нем перспективного клиента. — Где-нибудь в сельской местности, в Вирджинии. Не слишком далеко от Национального, я имею в виду аэропорт. И в то же время не слишком близко, так, чтобы не слышать рев самолетов. — Она потянулась к отрывному блокноту. Он продолжал: — Хочу предупредить вас: я жутко разборчивый. Временами даже привередливый. И вкусы у меня несколько необычные, скажем так. Во всем, начиная с окрестностей. Вот, например, я считаю себя фанатиком природы, растительности. Поэтому даже сейчас, в сентябре, мне бы хотелось попасть в такое место, где можно было бы покопаться в саду. Мне никогда не нравилось приводить в порядок лужайки, но сад, огород — это моя слабость. Неважно, цветы, овощи, кустарник. Главное — покопаться в земле.

Сейчас он просто тянул время, не имея представления, как будет действовать дальше, как выудить у нее из сумочки эти ключи. Его цель — портфель Дэггета, а вот как до него добраться? Как добраться до людей, которые сломали его жизнь?

Кэри засмеялась низким контральто. Смех ее ему тоже понравился. Он успокаивал и завораживал. Корту захотелось сделать так, чтобы она еще раз рассмеялась.

— Кажется, у нас с вами это общее, — сказала она. — Я имею в виду любовь к земле. И кажется, я поняла, что вам нужно. Сознаюсь, что это не облегчает мою задачу. — Она начала перелистывать бумаги. — Придется как следует поискать. Должна вам сказать, что еще ни один клиент не ушел от нас неудовлетворенным, и мы этим гордимся.

— О, я в этом не сомневаюсь. И времени на поиски у меня больше чем достаточно.

Ложь, сплошная ложь. Он к этому так привык, что уже и сам перестал замечать, сколько раз на дню лжет.

Опять этот неотразимый смех. Вот если бы записать его на пленку и всегда носить с собой.

— Не волнуйтесь, — сказала она. — Думаю, это не займет так уж много времени.

— А я и не волнуюсь, — ответил Корт. — Совсем наоборот.

У нее был «форд таурус» с роскошной плюшевой обивкой внутри и со всеми полагающимися аксессуарами. Наверное, эту машину она и одолжила прошлым вечером Дэггету. «Таурус» напомнил ему о Роджере Варде. А мысли о Дэггете еще раз вернули его к действительности: он на вражеской территории и нечего расслабляться. Но он никак не мог настроиться на опасность. Эта женщина его очаровывала, с ней ему было легко и уютно. Он еще раз оглядел ее всю. Блуза мужского покроя, заправленная в юбку цвета хаки, белые колготки, кожаные туфли на низком каблуке. У него всегда было особое отношение к женщинам за рулем. Правда, за последние несколько лет он ни с кем, кроме Моник, не ездил. Сейчас же, сидя в машине рядом с Кэри, он испытывал жгучее желание положить руку ей на колени и выше, выше, под юбку. Расстегнуть блузку и сжать груди в ладонях. Его привлекала ее незащищенность, и ему хотелось помечтать, как они будут лежать в постели. Он будет самым нежным из любовников и доведет ее до того, что в ней проснется женщина-самка.

— Ну, что скажете? — спросила Кэри. — Нравится вам здесь?

Они ехали уже десять или пятнадцать минут по лесистой местности. Кэри остановилась у желтого с белым коттеджа с кирпичным дымоходом и с флюгером на крыше. Прилегающий участок был окружен низенькой металлической оградой с затейливыми воротами. Природа здесь напоминала южную Францию. Отлично, подумал Корт, вот здесь бы и поселиться. Но нет, еще не время.

— Хорошо бы взглянуть, что там внутри. — Ему и в самом деле очень этого хотелось. — Но я уже вижу, что сад, пожалуй, маловат. И двор, на мой взгляд, тоже. Местечко, конечно, очаровательное. Даже не знаю, что сказать. Давайте посмотрим. Мне бы не хотелось спешить.

Она провела его в дом. Он перечислил ей все недостатки и предложил посмотреть что-нибудь еще. Он все еще не придумал, как подобраться к сумочке с ключами.

Они посмотрели еще два дома. Она наконец почувствовала себя свободнее и разговорилась. Третий дом был в стиле Тюдор, с черными ставнями, на фоне великолепного пейзажа, с садом на камнях и оранжереей. «Слишком просторный для одинокого холостяка», — сказал он ей. Они стояли в спальне. Корт смотрел в окно, в то время как Кэри расхаживала по комнате и перечисляла все достоинства дома.

У Корта вдруг сжалось горло. Этот дом был так похож на тот, в котором он жил со своей семьей, когда у него еще была семья. Ощущение невосполнимой утраты снова, как током, пронзило его. Если бы не Айшер Уоркс и его жизнь круто бы не изменилась, он бы сейчас жил в таком же вот доме вместе с любящей женой и здоровым ребенком. Он вспомнил тот день, когда инспектор Майкл Шарп постучал в его дверь. Жгучая обида захлестнула его.

Дом, собственный дом — он уже забыл, что это значит. Попытался представить себе, что это его дом. Вот сейчас он закроет двери и останется наедине с Кэролин. Провести остаток жизни, занимаясь с ней любовью и копаясь в саду, — при этой мысли у него кружилась голова.

Кэролин прошла к столику и поправила букетик цветов из шелка. Она что-то говорила, но он не слышал. Почти осязаемая тишина в комнате завораживала его. Он слышал дыхание Кэролин. Женщина его заклятого врага. Но это лишь прибавляло ей очарования. Между ними, как айсберг, стояла огромная кровать, притягивая к себе его мысли. Неужели это возможно? А, собственно, почему бы и нет? И, кстати, это наилучший способ добыть ключи. Если он их просто возьмет, она обязательно расскажет Дэггету, и тогда он скорее всего сменит замок. А вот так, легально, как-нибудь взять их у нее… Как вчера взял Дэггет.

— Что вы об этом думаете? — спросила Кэри.

— Очень хорошо, — ответил он, имея в виду то, что она сделала с букетом. — Гораздо лучше, чем было.

— Да нет, я спрашиваю о доме.

— Ах, дом! Очень хорош. Но для одинокого человека все-таки великоват. И потом мы еще не осмотрели участок.

Они обошли сначала задний дворик. Кэри время от времени оглядывалась, наблюдая, как он выдергивает сорняк или срывает сухой лист с дерева.

— Если бы за садом ухаживать, он выглядел бы гораздо лучше. Из-за этой жары деревья засыхают. Надо чаще поливать, — говорил Корт.

— Они нуждаются в хорошем хозяине. Вроде вас.

— Боюсь, я уже отнял у вас слишком много времени, — проговорил Корт, на этот раз вполне искренне. Ему хотелось ходить с ней из дома в дом и заниматься любовью.

— Ну что вы! И не думайте об этом, мистер Энтони.

— Карл.

— Это же моя работа — найти для вас подходящий дом.

Они подошли к оранжерее и саду на камнях.

— Мне так не хватало этой тишины и покоя, — едва слышно проговорил Корт.

Кэри искоса изучала его.

— Вы ведь были женаты, не так ли?

Он молча кивнул.

— А дети? — спросила она.

— Сын.

— И где же они теперь, жена и сын?

Он наклонился, поднял горсть земли, высыпал обратно, взглянул на нее и покачал головой. Глаза защипало. А он-то был уверен, что давно разучился плакать. Тяжелое молчание нависло между ними. Глаза между тем не отрывались друг от друга.

— Простите. Я не имела права задавать этот вопрос.

— Ну почему же. У меня никого нет, — хрипло произнес он. — Ни кошек, ни собак.

— Я спросила вас не как потенциального клиента, а просто по-человечески.

Эти слова прозвучали, как музыка.

— Давайте посмотрим еще что-нибудь. Этот дом очень хорош, но великоват для одного. Но это лучшее из всего, что мы видели.

— Да, конечно, для одного он слишком большой. Ну, поехали дальше?

Он кивнул на оранжерею и скамейку в тени, вытащил из кармана пачку «Кэмел». Моник обещала купить ему «Собрание», но так и не купила. Предложил Кэролин сигарету, она покачала головой и достала свои. Некоторое время они курили молча.

— Ужасная привычка, — проговорил Корт.

— Да уж.

— Но мне это доставляет удовольствие.

— Мне тоже. — Она улыбнулась. — Я дала себе слово: это последняя пачка. Потом я снова брошу.

— Ну, значит, вы сильнее меня.

— Не думаю, — произнесла она очень мягко. — Сейчас, например, я совсем не чувствую себя сильной.

Кажется, можно поцеловать ее, подумал Корт; она как будто намекает на это. Но он не стал рисковать. Если окажется, что она против, это не только расстроит его дальнейшие планы, но и нарушит все очарование момента. Осенний сад, буйство красок, одинокая скамья в тени и очаровательная, нежная женщина. Больше такого в его жизни не будет.

Моник припарковала машину за квартал от табачного магазина на улице К. В предыдущем магазине «Собрания» не оказалось, и там ей порекомендовали этот. Она шла по ярко освещенной солнцем улице, следуя за собственной тенью.

Магазин торговал табачными изделиями и вином. Хотя Моник и не любила табачного дыма, но в этом магазине сладкий запах трубочного табака смешивался с запахами дорогих сигар и дерева, создавая восхитительный аромат.

За прилавком стоял человек лет тридцати с почти военной выправкой и острым проницательным взглядом. Моник ожидала увидеть согбенного лысеющего старика, в очках, с желтыми зубами, улыбающегося каждому покупателю. Но перед ней стоял скорей недавний выпускник университета, который, видимо, зарабатывал деньги, чтобы оплатить жилье. Наверное, и сигареты таскает потихоньку на продажу, подумала она, отметив, что он явно некурящий.

— Мне, пожалуйста, блок «Собрания», — сказала Моник.

— Блок? Эти сигареты блоками не продаются. Только пачками.

— Господи, ну тогда десять пачек, — с раздражением произнесла она. — У вас они есть? Русская марка.

— Конечно, есть.

Он полез под прилавок, открыл какой-то ящик и достал десять пачек сигарет. Нацарапал что-то на клочке бумаги, потом взял калькулятор.

— Пятьдесят четыре пятьдесят. У меня нет сдачи, — добавил он, когда она достала три двадцатидолларовые бумажки. — И в кассовом аппарате что-то сломалось. Не пойму, что. Можете расплатиться кредитной карточкой, если вас это устроит.

Она засунула купюры обратно в кошелек и вытащила из сумочки кредитную карточку. Продавец куда-то убежал и вернулся обратно с квитанцией, на которой была графа: «Ваш номер телефона». Моник нацарапала номер, расписалась, сердито бормоча себе под нос, что все вокруг сговорились мучить ее.

Продавец оторвал одну часть квитанции, причем так неловко, что вторая часть оказалась тоже надорванной. Извинился, протянул ей квитанцию вместе с сигаретами, которые уже успел уложить в целлофановый пакет.

Господи, хоть бы он еще не пожелал приятно провести время, раздраженно подумала Моник.

— Желаю хорошо провести время, — сказал продавец.

— Вам тоже, — пробормотала Моник и вылетела из магазина.

Субботу и воскресенье Корт провел в одиночестве. Отдыхал, еще раз прокручивал в голове план действий, смотрел передачи Си-эн-эн. Итак, если верить Греку, встречу отложили примерно на неделю, то есть где-то до следующей пятницы. Но ему нужна более точная дата, а ее можно узнать только от Дэггета. Ганс Мознер — эти два слова он повторял как заклинание.

И еще ему не терпелось увидеть Кэролин. За эти два дня Моник превратилась в его глазах всего лишь в одушевленную куклу. Или, вернее, в испорченную девчонку, которая хочет лишь одного — получить удовольствие в том единственном месте между раздвинутыми ногами. В ней все было ясно и понятно. Цветы для нее означали лишь средство, с помощью которого мужчина покупает благосклонность женщины. Кэролин! О, Кэролин понимала гораздо больше; она чувствовала гармонию жизни, ее симметрию и глубину. Она чувствовала мельчайшие оттенки расцветок и запахов, которые дарила человеку жизнь. Она чувствовала и понимала все. А ее лицо! То самое лицо, которое еще несколько дней назад не произвело на него никакого впечатления, теперь неотступно стояло перед глазами. Прекрасное, обольстительное, манящее и незабываемое.

В понедельник утром он подошел к дверям ее фирмы с огромным букетом ирисов, спрятанным за спиной, возбужденный, как мальчишка. На этот раз секретарша была на месте. Он назвал себя и, не дожидаясь ответа, рванул прямо в кабинет. Услышав за спиной восторженное восклицание, он обернулся на мгновение — ага, это секретарша увидела букет. Теперь он мог быть уверен, что и Кэролин понравятся его цветы.

Он не ошибся.

Они снова поехали осматривать дома. Второй из тех, что она ему показала, стоял недалеко от ее собственного дома. Он тоже когда-то был частью того же поместья. Домик был совсем крошечный, и кухня довольно плохонькая. Но у Кэри возникла заманчивая мысль: чем черт не шутит, а вдруг этот человек станет ее ближайшим соседом. К тому же по размерам домик вполне подошел бы для холостяка. Теперь она расхваливала домик и окрестности, стараясь привлечь внимание к его достоинствам и по возможности сгладить недостатки. О близости своего собственного жилища она, конечно, не упомянула.

— На мой взгляд, — говорила она, — у этого домика есть одно колоссальное преимущество: его система пожарной тревоги напрямую связана с пожарной станцией ближайшего поселка через телефонную линию. И еще он подключен к спутниковой системе телевидения — более ста каналов.

Он очень внимательно осмотрел и дом, и участок, но в конце осмотра, конечно же, последовал вежливый отказ.

— Не думаю, что мне это подойдет.

Они подъехали к следующему дому. По дороге Корт уговорил ее остановиться у китайского ресторанчика. Они сели на лужайке перед роскошным белым особняком, Корт разложил пакеты с едой и открыл бутылку красного вина.

После второго стакана Корт начисто забыл про ключи, про Дэггета, про Мознера и даже про то, что ему и в самом деле надо бы подыскать какое-нибудь местечко для укрытия.

— Расскажите мне о жене, — вдруг произнесла Кэри. — Вы, кажется, говорили, что был и ребенок. Расскажите мне все.

И он вместо того, чтобы собрать в кулак всю свою волю, вместо того, чтобы выдумать любую чушь — она все равно бы поверила, — он налил им обоим еще по стакану вина, откинулся поудобнее и стал рассказывать. Он вдруг почувствовал себя освобожденным, не связанным больше предстоящей операцией, своими обетами и хитроумными планами. Он так долго скрывал свои мысли и чувства, отрезав себя от всего, что теперь неожиданно раскрылся весь, полностью. Он вручал себя этой женщине. Он отдавал себя в ее руки.

Хотя и не переставал каким-то шестым чувством ощущать опасность того, что делает. И тем не менее в эту минуту в его душе царили мир и спокойствие.

Кэри не могла понять, как можно так мгновенно увлечься совершенно незнакомым человеком. Она думала, что вообще не способна на это. Сердце колотилось бешено и неровно, ее бросало то в жар, то в холод, ладони потели, а эти дикие сексуальные фантазии! Все то, о чем говорила сестра. Как ему удалось этого добиться? Может, причиной тому его исключительная уверенность в себе? Или необычный акцент? Или его проницательный взгляд? Его смех? Его цветы? А может, то, что он ни на минуту не сводит с нее глаз?

Когда он рассказывал о жене, голос его стал хриплым, а взгляд каким-то отстраненным. Он описывал молоденькую хорошенькую студентку, которая тянулась к знаниям. А сам он в этих рассказах представал чуть ли не профессором. Но Кэри не решалась прерывать его вопросами. Он был как в трансе. Казалось, одно неверное слово, и он очнется, остановится навсегда. Ни за что на свете Кэри бы себе этого не позволила. Теперь и она как бы впала в транс. Но что вставало перед ее мысленным взором? Неужели она этого хочет?! Ей стало страшно за себя.

Наконец он остановился. Замолчал. Наступила мертвая тишина.

— Наш ребенок… — произнес он и опять надолго замолчал, окутанный клубами сигаретного дыма. Она вдруг поняла, что он собирался сказать что-то другое, но в последний момент внезапно заменил слово, — родился мертвым. — Он снова замолчал. — Жена не смогла этого перенести.

Это была явная неправда. Но почему? Спросить его об этом она не могла. То, что было правдой, казалось, запрятано глубоко внутри него, как зарытые в землю сокровища. У Кэри зародилась мечта: она заставит его раскрыться, поможет ему освободиться от этого груза. Она вдруг поняла, что им суждено стать любовниками.

После осмотра четвертого дома она наконец решилась спросить:

— Мне в общем-то все равно, но все-таки… Вы в самом деле собираетесь снимать дом или у вас что-то другое на уме?

Они в это время стояли на кухне. Кэри внимательно изучала его лицо. Этот дом, казалось, понравился ему больше всех остальных: он не сделал ни одного критического замечания. Просто стоял и молчал.

— Вы не согласитесь поужинать со мной сегодня вечером? — спросил он. Кэри молчала. — Пожалуйста! — произнес он и добавил: — Мы можем заодно обсудить условия аренды.

— Я… я не знаю… а… какой дом? Я имею в виду аренду…

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Нет.

— Нет — не ответили, или нет — не будете со мной ужинать?

— Нет, не ответила.

— Значит, вы согласны поужинать со мной?

— Нет… не знаю… — Он стоял слишком близко. А ее сердце колотилось слишком сильно, она боялась, что он может услышать. Скрестила руки на груди, чтобы как-то унять дрожь. — Наверное, это все вино, — пробормотала Кэри. Хоть бы сказал что-нибудь или пошутил. Но он молчал и стоял так близко, что Кэри слышала, как шуршит ткань его рубашки при каждом вздохе. — Энтони, я должна вам сказать: у меня есть человек, с которым я связана.

Наконец-то она это сказала! Кэри гордилась собой.

— А… это тот человек, который был с вами на приеме, да? Дог… как его… забыл.

— Дэггет. Да, это он.

— И он тоже в вашем бизнесе?

— Нет, — пробормотала она, улыбаясь против воли. Кажется, он все-таки взял верх. Кэри чувствовала, что сейчас уступит.

— Но, Кэролин, я приглашаю вас всего лишь на ужин. Деловой ужин. Просто поужинать вместе сегодня вечером. Все люди ведь когда-нибудь едят. Или этот ваш Дэггет не любит, что вы ужинаете?

Кэри залилась румянцем. Она не знала, что сказать. Может быть, она его неправильно поняла.

Корт назвал какой-то ресторан и время.

— Подождите, мне надо еще уточнить.

— Жду вас в восемь, — и он повторил название ресторана. — Значит, это мы решили. А теперь, — он посмотрел ей прямо в глаза, — покажите мне еще спальню, пожалуйста.

Французский ресторан «Шартрез» на улице Н представлял собой вполне приличное заведение, без особых претензий, но определенно романтическое: низкие потолки, свечи в канделябрах, тихая камерная музыка. Из восьми столиков только три были заняты.

Кэри опаздывала, но это не имело значения. Он готов был ждать сколько угодно. Сейчас его занимала другая проблема — заказывать ли вино?

Услышав женский голос, он поднял глаза. Кэролин. Его Кэролин! Он вскочил, едва не опрокинув на себя бокал с минеральной водой. Взял ее холодную ладонь, провел губами по мягкой щеке.

— Вы сегодня еще прекраснее, чем обычно.

На ней была ярко-голубая шелковая блузка с вышивкой на воротнике и карманах, нитка искусственного жемчуга и светлые брюки с широким кожаным поясом на изящной золотой пряжке. Шелк блузки мягкими складками спадал с ее полной груди на тонкую талию, где его плотно стягивал кожаный пояс. Верхние пуговицы блузки были не застегнуты.

Он почти оттолкнул официанта и сам усадил ее, наклонившись к ней как можно ближе, чтобы вдохнуть ее запах. От нее пахло свежими гардениями.

Она залилась румянцем.

— Добрый вечер, Карл.

— Вот теперь он действительно добрый, — сказал Корт, усаживаясь на свое место.

— Вы о чем-то задумались. Я, кажется, вам помешала.

— Да нет, я ни о чем не думал, — как всегда, солгал он. А потом сказал правду: — И нет для меня сейчас ничего важнее, чем встреча с вами.

Ее как будто даже передернуло от этого комплимента.

— Но вы выглядели очень серьезным, я бы даже сказала, встревоженным.

— Боялся, что вы не придете.

Она улыбнулась какой-то меланхолической улыбкой. Подошел официант, держа в руках меню, но Корт опять отмахнулся от него.

— Скажите, есть у вас какое-нибудь нелюбимое блюдо?

— А вы собираетесь сделать заказ для нас обоих?

— Да, если вы не против.

— Конечно, я не против.

— Но вы так и не сказали мне, чего следует избегать. Только честно, а то ужин не доставит вам удовольствия.

— Ну, например, я не люблю рубец и никакое экзотическое мясо. И креветок не ем; я слышала, как их ловят, расставляя сети так, что попадается все живое вокруг. Не ем телятину; мне рассказывали, как их раскармливают, как почти не дают им двигаться, чтобы наращивали побольше мяса. Вообще, должна предупредить вас, Карл: я женщина с твердыми убеждениями, даже в мелочах.

— Я тоже. Особенно в том, что касается окружающей среды. — Тут он против своей воли усмехнулся. — Что будете пить? Вино или, может, коктейль?

— А вы что будете?

— Мы сейчас говорим о вас.

— Я, наверное, вино.

— Красное или белое?

— Закажите на свой вкус. Я на вас полагаюсь.

Он заказал бутылку калифорнийского каберне «Серебряный дуб» выдержки 1985 года, салаты и седло барашка.

Где-то в середине ужина она снова попыталась заговорить о его прошлом, но он переменил тему.

— Наверное, я остановлюсь на том последнем доме, который мы видели вчера, только взгляну еще раз на тот желто-белый коттедж, помните, вы мне его показывали в первый день. Вот тогда и решу окончательно, если не возражаете. Давайте сделаем это завтра.

Она достала из сумочки записную книжку, справилась по ней. Он не мог понять наверняка, огорчил ли ее этот деловой поворот беседы или, наоборот, обрадовал. Они уговорились о времени завтрашней встречи.

— А вы нелегкий покупатель. Крепкий орешек.

— Я предупреждал. Я и вправду привередливый.

Капля соуса упала с ее вилки прямо на блузку. А оттуда стекла на грудь. Корт первым это заметил. Он наклонился к ней, протянул руку и остановился, выжидая, что она будет делать. Она опустила глаза, пытаясь рассмотреть, что произошло.

— Пролилось, — проговорил он.

Потом медленно-медленно провел пальцем по ее груди, там, где была дорожка от соуса, поднес палец к губам и облизнул.

Кэри почувствовала, как ее всю обдало горячей волной. Грудь напряглась; она была рада, что на ней бюстгальтер. В следующий момент ее начала бить дрожь. Спина и ладони взмокли от пота. То, что он сейчас сделал, было неслыханно! Оскорбительно, непозволительно!.. Она хотела, чтобы он сделал это еще раз. Она хотела остаться с ним наедине.

Он смотрел на нее и улыбался так, как будто прочел ее мысли. Это испугало ее до такой степени, что она с грохотом отодвинула стул и вскочила.

— Я прошу прощения, — проговорил он.

— Карл… — она замолчала. — Я должна идти.

Как будто кто-то другой произнес за нее эти слова, это было совсем не то, что она чувствовала. Как будто читала текст заранее написанного сценария. Думать сколько-нибудь ясно она была не в состоянии.

— Кэролин, прошу вас, не надо. Не уходите. Честно, мне очень жаль, что так получилось. Останьтесь, прошу вас.

— Карл…

— Ну, пожалуйста! Сядьте, прошу вас. Обещаю, что впредь буду вести себя безупречно.

Кэри всеми силами пыталась остановить себя. Не произнести роковые слова. Но они сами сорвались с ее губ:

— Я не хочу, чтобы вы вели себя безупречно.

После того, как она произнесла эти слова — против своей воли, — у нее даже дыхание перехватило. Ну вот! Теперь назад пути нет. Мосты сожжены. Она повернулась и пулей вылетела из ресторана, не понимая толком, кто, какая сила управляет ее движениями.

Оглянуться назад она не решалась. Швейцар с поклоном открыл перед ней дверь, и она помчалась по улице, чувствуя за спиной дыхание Карла. «Уходи! Уходи же!» — мысленно приказывала она ему, готовая сквозь землю провалиться от стыда и унижения. Машина стояла в квартале от ресторана. Она помчалась туда, надеясь, что успеет добежать, прежде чем он нагонит ее.

Она почувствовала его горячие руки на своих плечах и остановилась. Он повернул ее лицом к себе.

— Что вы?! Что вы делаете?

А потом она ощутила его губы на своих губах и почувствовала, что отвечает ему. Он крепче прижал ее к себе, она приоткрыла рот и сама впилась в его губы.

«Так нельзя, это нехорошо, неправильно», — говорил ей внутренний голос. И в то же время это было единственное, чего ей хотелось. Это было нехорошо по отношению к Кэму, но он это заслужил.

— Так нельзя, — с трудом выдохнула она. — Мы не должны этого делать. Мы не можем… — Она сделала попытку высвободиться из его рук.

— Не должны?! Не можем?! Да вы посмотрите на себя! Посмотрите на нас обоих. Разве это у нас чисто деловые отношения? Мы нужны друг другу, Кэролин, и мы должны быть вместе.

— Нет! — резко выкрикнула она и оторвалась от него наконец. Как ужасно! Как это все ужасно! Он клиент ее фирмы. Она забыла главнейшее правило. И потом… он еще даже и не клиент. Где его чек? Вообще, кто он такой? Как могла она так мгновенно увлечься? Всего несколько дней, как они знакомы! Сейчас она себя презирала и ненавидела.

— Не удерживайте меня, Карл, — резко приказала она и пошла к машине.

Но, уже взявшись за ручку дверцы, она жаждала, чтобы он ее остановил.

— Завтра я буду на месте, — бросила она через плечо, не сомневаясь, что он стоит рядом.

— Я не стану извиняться, Кэролин, если вы этого ждете.

— Я не этого жду, — призналась она. А про себя подумала: «Черт тебя побери, ты прекрасно знаешь, чего я жду!».

Он ничего не ответил. Просто стоял и молчал. А она чувствовала себя последней дурой. Этот человек управляет ее словами и поступками. Ей стало по-настоящему страшно. Но во всем этом было что-то непостижимое и захватывающее.

— Значит, до завтра, — наконец произнес он, обдавая ее шею горячим дыханием.

Она услышала, как он повернулся и стал уходить.

— Спасибо за ужин, — сдавленным голосом проговорила Кэри, не оборачиваясь. Теперь она уже готова была умолять, чтобы он не уходил. Не оставлял ее одну.

Когда она наконец решилась обернуться, его уже не было.

Она не знала, куда ей деваться и что делать с собой. Бесполезно было искать этому какое-либо рациональное объяснение. Карл распалил ее до такой степени, что теперь ей нужно было любыми путями выпустить пар.

Она чувствовала вину перед Кэмом и в то же время — а может быть, именно поэтому — была страшно зла на него. Он, безусловно, заслуживает наказания. Решено, именно так она его и накажет. Она рванула машину с места.

Подъехав к дому Дэггета, Кэри сначала постучала, а потом открыла дверь своим ключом.

Кэм лежал на диване с наушниками. Рядом на столике стоял полупустой стакан с виски. Наушники были, по-видимому, включены чуть ли не на полную мощность: звуки музыки доносились даже до Кэри. Бетховен, соната номер семь.

Сейчас глаза у него были открыты, но она легко могла представить себе, как было минуту назад, как он лежал, весь поглощенный музыкой, а может быть, наоборот, дремал. Ее появление, похоже, не на шутку удивило его. Неужели она так давно здесь не была? Самое интересное, что Кэри даже не могла этого вспомнить.

Он снял наушники.

— Дунк… где? — спросила Кэри.

— В постели, — ответил Кэм и потянулся к стакану с виски.

— Хорошо.

Она начала расстегивать блузку. Расстегнула пояс на брюках. Обернулась на него и направилась в спальню.

— Кэри! — Не получив ответа, он пошел за ней. Пошел за ней, совсем как Карл за несколько минут до этого. Они вошли в спальню, она захлопнула дверь и выключила свет. Блузка упала на пол. Она услышала, как он поспешно раздевается. Она не хотела думать о нем. Она не хотела думать о нем как о Кэме. Она хотела, чтобы все произошло как можно быстрее, ей нужно было получить удовлетворение.

Она быстро скинула остатки одежды, повернулась к нему, толкнула на постель и стянула с него трусы.

— Кэри! — снова воскликнул он с изумлением и даже смущением в голосе.

Нет, она не Кэри. Она вообще непонятно кто.

Она взгромоздилась на него, пригвоздив к кровати. Прижалась всем телом. Она представляла себе Карла на его месте. Но все кончилось очень быстро, слишком быстро. Он уже был внутри нее и сразу иссяк. Она не успела почувствовать удовлетворения.

Ну нет, так она его не отпустит.

— Кэри, — снова произнес он. — Господи, что же это такое!

Она прерывисто дышала, она была вся напряжена как струна, она была на пике возбуждения и не знала, как быть дальше. Она поползла вверх всем телом, прижалась к его рту.

— Давай сделай, чтобы я кончила.

И он сделал это.

Как только это произошло, она соскользнула с кровати, повернулась к нему спиной и стала одеваться. Ее глаза уже привыкли к темноте, но она не желала видеть его.

— Кэри! Останься. Пожалуйста.

— Нет, мне надо идти, — проговорила она сквозь зубы.

— Но почему?!

— Сама не знаю. Знаю только, что надо идти.

— И что, это все?!

— А тебе этого мало?

Откуда только взялся этот новый тон? Она была намеренно груба с ним! Она себя не понимала.

Застегивая блузку, Кэри наткнулась пальцами на влажное пятно от соуса. Вот и все, что осталось от Карла.

— Я тебя никогда такой не видел.

— Да, не видел.

— Ты… да ты же меня просто использовала! — наконец понял он. — Ты попользовалась мной! — воскликнул он в изумлении.

Она обернулась, пытаясь отыскать вторую туфлю, и взглянула наконец на него. Он смотрел ей прямо в лицо. Он читал ее мысли. Он всегда умел читать ее мысли. Возражать не имело смысла.

— Да, — сказала она. — Я тебя использовала.

Он молчал. А она наслаждалась его молчанием, наслаждалась своей вновь обретенной властью… Повернулась и вышла из комнаты.

Красный «БМВ» был записан на некую Моник Пейн. Это имя уже встречалось однажды в списке пассажиров рейса из Лос-Анджелеса в Вашингтон, того самого рейса, на котором Хрупкая Рамирез засекла ее на видео. Этого оказалось достаточно, чтобы получить разрешение на слежку, которая включала и прослушивание телефонных разговоров. Адрес установили по журналу регистрации проката автомобилей. Моник начали вести с полуночи, сразу после того, как установили ее данные и идентичность с пассажиркой на видео. Ответственность за круглосуточную слежку была возложена на Брэдли Левина. В ФБР она проходила под именем Моник Чейсон. Что касается Пола Палмэна и Ричарда Мамфорда, то для них улик все еще было недостаточно, хотя оба они и признавали перспективность Моник Чейсон. Материальная же улика, которая бы напрямую могла доказать связь бернардовского детонатора с катастрофой на «Эм-Эйр-Экспресс»-64, все еще маячила впереди недостижимой целью, чудом, которого тщетно ожидал Дэггет. Если чуда не произойдет и сегодня, то сегодня же в семнадцать ноль-ноль истекает срок, данный ему для этого расследования. Он пребывал в глубокой депрессии, которая еще усилилась после ночного визита Кэри. Казалось, вся его жизнь разваливается на глазах.

Но чудо все-таки произошло. И явилось оно в виде самого обыкновенного телефонного звонка.

— Алло, это Чаз, — услышал он голос в трубке. — Знаешь, Мичиган, все-таки я бы на твоем месте не стал угрожать людям. Особенно тем, кто работал в лаборатории со взрывчаткой. Это, знаешь ли, может плохо кончиться.

— Извини, Чаз, я, наверное, себя не помнил. Ну сам посуди. У тебя та единственная улика, которая может спасти мое расследование, а ты все никак. Пойми, завтра будет поздно. Мне она нужна сегодня.

— Вот и получай ее сегодня. Давай-давай, оторви зад от стула и подъезжай к нам. У нас тут есть для тебя кое-что.

Голубой грузовичок, курсировавший между Баззард Пойнт и Домом Гувера, подъехал через двадцать минут. Шесть человек вынесли оттуда какой-то ящик и с большими предосторожностями понесли к входу. Дэггет и еще четыре человека загрузились, грузовичок поехал обратно. Весь путь занимал не больше пятнадцати минут, но Дэггету эта поездка показалась нескончаемой.

Чаз Мичем ждал его, сидя за своим огромным столом.

— Можно было и по телефону, — сказал он, — но я ненавижу телефонную болтовню.

— Да, я тоже.

Чаз указал на папку, как раз перед Дэггетом.

— Это твой отчет. Твоя стеклянная лампочка. — Он поднялся, подошел к двери, плотно закрыл ее, выдвинул один из ящиков стола и достал запечатанный целлофановый пакет с осколками лампочки. Протянул Дэггету. — Так вот, Мичиган, если здесь когда-нибудь и была ртуть, то она давно сгорела. Сейчас и следа не осталось. — Он остановился и выжидательно посмотрел на Дэггета. — Ты как, в порядке?

— Ну, разочаровал ты меня, конечно, но я привык.

— Да подожди же ты! Дай объяснить! На самом деле все не так уж плохо. Да, ртути не видно, может, она и сгорела. Но, как говорится, Бог дает, он же и отнимает. А можно сказать это и наоборот. Пожар, возможно, отнял у нас ртуть, но зато дал нам кое-что другое взамен. Оно прилипло к внешней стороне этой твоей лампочки. И мы его взяли на анализ. Знаешь, что мы обнаружили? То, что обычно остается, когда сгорает кремний. Тот самый кремний, который был обнаружен в номере у Бернарда, где он мастерил свои детонаторы. Более того, это абсолютно тот же химический состав, что и тот, который наши сотрудники собрали с ковра в его номере в отеле. — Он указал на папку, лежавшую перед Дэггетом. — Страницы третья и четвертая.

— Что это означает? Переведи.

— А вот что. Слушай внимательно. Во всяком детонаторе должен быть так называемый проход, что-то такое, что связывает источник энергии — батарейку — со взрывчатым веществом. При каждом открытии такого прохода электричество от батарейки приближается к взрывчатке вот настолько. — Он показал на пальцах, как учитель в классе. — Подожди, я покажу тебе, как это выглядит. — Он на минуту вышел и вернулся, держа в руках какой-то твердый предмет в форме кубика, вложил его в руку Дэггета. — Мы их называем ледяными кубиками. Сейчас поймешь, почему. — В руке у Дэггета был затвердевший кирпичик эпоксидной смолы, из которого торчали четыре провода. Кубик был прозрачный и действительно напоминал кусок льда, только очень правильной формы. Два проводка были подсоединены к девятивольтной батарейке; у двух других, ни к чему не подсоединенных, на концах был припой. — Такой же или примерно такой был в детонаторе Бернарда, только он еще поместил его в альтиметр. Главное, взрыватель должен обязательно находиться внутри ледяного кубика, чтобы до него невозможно было добраться. И еще. Вместо эпоксидки Бернард использовал кремний, мы теперь это точно знаем.

— А почему? Есть какие-нибудь особые причины для этого?

— Когда делаешь детонаторы, на все есть причины. Кремний быстрее подсыхает, от него меньше остается следов, он более гибкий. Может быть, это как-то связано и с чувствительностью альтиметров. Кто знает. Но он был мастак, этот Бернард.

Впервые Дэггет почувствовал, что Мичем натянут как струна. И тут он понял, что между Чазом Мичемом и Бернардом шла невидимая борьба — кто кого.

Возможно ли по нескольким микроскопическим уликам, да еще собранным не одним человеком, а разными людьми в разных местах, определить, как устроен детонатор и для чего он предназначался?

— Это моя работа, — услышал Дэггет слова Мичема и только тут он осознал, что задал свой вопрос вслух. — Детонатор с часовым механизмом — самый простейший пример такого устройства, — продолжал Мичем свою лекцию. — В самолете, однако, все посложнее. Особенно если ставишь своей задачей, чтобы он взорвался на определенном расстоянии от места взлета. В этом случае обычно используется целый ряд таких проходов: переключатели давления, термометры, термостаты, измерители влажности, да все что угодно. И каждый реагирует на определенные характеристики — высоту, время, температуру.

— Ты говорил, у него было два альтиметра?

Мичем явно не любил, чтобы его перебивали.

— Итак, перед взлетом второй пилот меняет давление в кабине. Правильно? Если он делает что-нибудь не так, ты это сразу чувствуешь. У тебя, например, закладывает уши. Понимаешь, что я хочу сказать? Будь ты на месте Бернарда… Если тебе надо, чтобы самолет взорвался на определенной высоте, конечно же, ты используешь альтиметр, настроенный на ту самую высоту; это и будет твой первый проход. Таким образом ты гарантируешь, что другие проходы не активизируются до тех пор, пока не изменится давление в кабине. Если бомба взрывается в воздухе, разрушений намного больше, а улик почти никаких. Так было и с Локерби. Во всяком случае первым проходом служит барометр. Если бы я конструировал такой детонатор, я бы заготовил и еще один проход — часовой механизм, чтобы взрыв не произошел раньше, чем мне нужно.

— «Касио»! — прервал Дэггет. — Нам известно, что он купил пару часов «Касио».

— Да, я читал ваш отчет. — Мичем пожал плечами. — Это возможно. Но тут надо хорошо разбираться в электронике, надо ведь изъять из часов механизм и вставить в нужное место детонатора. Во всяком случае порядок такой: в кабине меняется давление — открывается первый проход, то есть альтиметр, затем, если он связан с часовым механизмом, открывается второй проход. К сожалению, в случае с Бернардом все было не совсем так. Твоя лампочка с кремнием показывает, что здесь должен был быть еще какой-то третий проход. Это единственно возможное объяснение.

— И что это означает?

Да, Мичем, как видно, основательно подготовился к встрече. Откуда-то справа он достал черный циферблат, стеклянную лампу с двумя проводками и небольшие часы. Поставил все на стол, выровнял в одну линию.

— Я думаю, здесь детонатор с тремя проходами: альтиметр открывает проход номер один после изменения давления в кабине, ртутный переключатель открывает проход номер два после того, как нос самолета поднимется вверх, и последний переключатель — «Касио» — начинает действовать, когда самолет уже в воздухе.

— А почему у него такой странный внешний вид? — спросил Дэггет.

— Я тебе другое скажу, Мичиган: такой тип, как Бернард, не стал бы мастерить весьма сложный детонатор без серьезных на то причин. Вот теперь ответь, что это за причины.

— Ну, наверное, чтобы гарантировать, что самолет поднимется в воздух прежде, чем произойдет взрыв.

Мичем покачал головой.

— Это можно было бы сделать гораздо проще: с одним только часовым механизмом. Нет, здесь другое. Вот смотри. — Он взял в руки лампочку, в которой перемещалась капля ртути. Наклонил ее так, что ртуть оказалась в той части лампы, где не было электродов. — Вот, сейчас она в положении «выключено»; контакта нет, детонатор как бы отключен. Во время взлета нос поднимается вверх, лампа меняет положение, ртуть перемещается на другой конец. Вот так. — Он наклонил свою лампочку в другую сторону. — Лампа раскаляется. Теперь ток пошел от батареи к часовому механизму. Открылись сразу два прохода, первый и второй, часовой механизм заработал. Но! Вот здесь-то и зарыта собака. Смотри. — Он вернул лампу в прежнее положение, ртуть откатилась обратно. — Как только самолет выравнивается в воздухе, ртутный переключатель отключает детонатор! В таком положении это чертово устройство не срабатывает.

— Значит, ты их не так расположил. Не в том порядке, — задумчиво проговорил Дэггет.

— А никакого другого порядка просто не существует, Мичиган. По крайней мере такого, который согласовался бы с тем, что нам уже известно о шестьдесят четвертом. Не состыкуется. Самолет взорвался позже, чем следовало бы по этой логике. — Он помолчал. — Но по крайней мере нам ясно одно: этот детонатор должен был прийти в действие через определенное время после взлета, когда самолет еще не набрал высоту. У меня другого объяснения нет. А вот теперь ты мне скажи: какой во всем этом смысл?

Дэггету вспомнился разговор с доктором Барнесом из «Данинга». Там на тренажере Корт вместе с Вардом провел больше десятка экспериментов, пробуя разное время между взлетом и потерей управления. Они с Барнесом задавали себе тот же вопрос: какой в этом смысл?

— Какой в этом смысл? — снова повторил Мичем. — И кроме того, никаких доказательств взрывного устройства на борту. Куда они все подевались?

— Ты сказал… что этот мини-детонатор раскаляется? Что ты имел в виду? Способен ли он раскалиться настолько, чтобы вызвать пожар?

Лицо Мичема внезапно осветилось.

— Может ли он вызвать пожар?! Шутишь, приятель?! Ты еще спроси, есть ли у слона уши. Да он раскаляется так, что в момент расплавит любой металл.

Наконец-то! — подумал Дэггет. Наконец-то он понял, в чем смысл экспериментов на тренажере. Все! Теперь ему есть что сказать Мамфорду.

Он подошел к Мичему, взял его голову в свои руки и поцеловал прямо в губы.

— Да ты что, совсем сбрендил, твою мать! — заорал Мичем, обтирая губы.

Вне себя от радости Дэггет сгреб бумаги со стола вместе с папкой.

— Если я тебя очень попрошу, ты повторишь все это для Мамфорда?

— Повторю-повторю. Только обещай — никаких поцелуйчиков.

— Обещаю!

Они поднялись в спальню. Он объяснил это тем, что ищет дом с мебелью и хотел бы еще раз посмотреть обстановку спальни: у него были какие-то претензии. Но Кэри прекрасно знала, что это только предлог. Уже в машине, когда они ехали сюда, атмосфера была накалена до предела, пропитана удовлетворенностью настолько, что за всю дорогу они не произнесли ни слова. Кэри с трудом поднялась по лестнице — ноги отказывались повиноваться.

Карл открыл окно, впустил утренний воздух, повеяло свежим морским ветерком. Вдали слышалось заливистое пение птиц. В полном молчании он подвел ее к кровати. Медленно провел рукой по волосам, остановился. Кэри прикрыла глаза.

— Как чудесно! — прошептала она.

Он поцеловал ее. Она ответила.

Он подхватил ее под колени, приподнял и опустил на кровать, бережно, как драгоценность. Расстегнул на ней блузку, потом свою рубашку и прижался к ней всем телом. Слезы полились у нее из глаз.

— Мне уйти? — спросил он едва слышно.

Она лишь покачала головой.

Очень медленно, не торопясь, он стал раздевать ее. Потом сбросил на пол свою одежду. И сел рядом.

Нежно-нежно стал изучать пальцами каждый сантиметр, каждый миллиметр ее тела; пальцы его были, как крылья легчайшей птицы. И за окном слышалось пение птиц. Легкий ветерок шевелил занавески.

Он продолжал свои легкие прикосновения, которые сводили ее с ума. Ей было немного страшно, и это ее еще больше распаляло. Вскоре она уже вся пылала. И просила его войти в нее. Он не обращал внимания. Он никуда не торопился. По-видимому, совсем не собирался покончить с этим как можно быстрее. Этот незнакомец, казалось, решил дать ей все, что только можно было придумать, все возможные ощущения, какие только она могла испытать. И продлить каждое до предела. Он пробовал в ней каждую клеточку, которая могла бы откликнуться на его прикосновения. Дважды она умоляла его войти, и оба раза он отвечал хриплым «нет», и оба раза она кончала без него.

Она была в его власти. Она с радостью подчинялась ему, и в этом тоже было наслаждение, которого она никогда раньше не испытывала. Она отдала ему всю себя: свою кожу, свои нервы, свои самые интимные ощущения. Этот искушенный человек овладел всем ее существом и каждой его мельчайшей частичкой. Он играл с ней, он с ней заигрывал, губами и пальцами он рисовал на ее теле причудливые узоры. Он без конца целовал ее там, до тех пор, пока она не потеряла всякое представление обо всем, кроме своих ощущений. Он вел губами по ее телу снизу доверху, до самой груди, и обратно. Не было предела, не было конца его выдержке, его терпению. Он доводил ее до умопомрачения, он подводил ее к самому краю, только для того, чтобы в следующий момент, когда, казалось, она достигала предела, отступить и начать все сначала.

— Боже! — выкрикнула она в полном забытьи. Наслаждение заливало ее горячей волной. Она жаждала его, этого человека; она жаждала почувствовать его в себе, внутри себя. Она потянулась к нему руками, всем телом. Но он был слишком великодушен: он ей отказывал. Он отказывался кончить это.

Сколько времени прошло? Минуты, часы, недели? Их губы внезапно слились, впились друг в друга, и в этот самый момент он вошел в нее. Она вскрикнула от радости. Она чувствовала, как он наливается, набухает внутри нее, как проникает все глубже, глубже. Казалось, ему нет конца. Она чувствовала ритм его движений и двигалась с ним в одном ритме, и это получалось само собой. Да, этот человек полностью овладел ею.

В следующий момент он вдруг напрягся, потянулся назад и вышел из нее.

— Нет… нет, — прошептала Кэри.

Он только усмехнулся и снова стал играть с ней. Ей казалось, что он усмехается, что он все время чему-то улыбается. Она же потеряла даже способность видеть и слышать. Ей хотелось только ощущать.

— Ну, пожалуйста, — прошептала она, чувствуя, что ее губы тоже изогнулись в ленивой улыбке.

Медленно, почти незаметно, он снова вошел в нее. Глубже, глубже, весь, полностью. Она выгнулась, чтобы ему было удобнее. Губами он поймал ее грудь, и дальше было, как извержение вулкана. Одновременно… Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Казалось, обоих охватило пламя; он весь напрягся с головы до ног, они одновременно издали крик радости, засмеялись, затрепетали и обмякли, едва дыша. Сердца их бешено колотились.

Корт стоял совсем голый у окна, курил. Ключи. Ему нужно добыть ключи. Ему надо вернуться к реальности, надо сосредоточиться. Это было нелегко. Кэри лежала на кровати, едва прикрытая простыней. Казалось, она была в полудреме. Нет, смотрит, наблюдает за ним.

Он выглянул в окно.

— Наверное, я бы здесь остался, — произнес Корт. И сам не узнал своего голоса. Да что это с ним?! У него еще столько дел впереди! Но он ни на чем не мог — а главное, не хотел! — сосредоточиться. Его переполняли чувства, настолько уже забытые, что казались совсем незнакомыми, как будто он их испытывал в первый раз. Он чувствовал себя, как жонглер, который был уверен, что справится с десятком предметов, и вдруг они все выскользнули из рук на пол, и не было даже желания их собирать.

— Остался бы? — переспросила она, делая ударение на «бы».

— Определенно остался, — быстро поправился он. Сейчас он себя ненавидел за эту бесконечную ложь. Сколько можно! А что если взять да и сказать ей правду? Правду?! Да, но какую? Что есть его правда?

— Эта комната навсегда теперь связана с тобой. Когда я буду думать о ней, я всегда буду думать о нас. И об этих минутах.

— Тебе грустно? Но почему?

— Нет, уверяю тебя, я счастлив. Если бы только можно было остановить это мгновение, сохранить его навечно. Если бы можно было запереть эту дверь и остаться здесь вдвоем с тобой. Навсегда. Для меня это и было бы раем. Мой собственный рай.

— А ты не можешь?

— А ты думаешь, могу?

— Это, наверное, тебе решать.

— У тебя была своя жизнь. Я в нее ворвался. Как я могу решать?

— Думаю, что можешь. И должен.

Она откинула простыню и встала. У нее было приятное тело. Красивая фигура. Может быть, местами, кое-где, это тело чуть утратило свою свежесть. Но не было сейчас другого тела, которое он хотел бы видеть и ощущать больше, чем это. Оно было прекрасно, оно было совершенно.

— А я тебе показывала здешний душ, с двумя головками? — спросила она тоном уличного зазывалы-торговца. — Все импортное, европейское производство. С переключением давления. Ну как, показать тебе этот душ?

Нет, она просто великолепна, подумал Корт. Отбросил сигарету и пошел к ней. Она прижалась к нему всем телом.

— Ну как, — прошептала она, — пойдем под душ или…

— И то, и другое, — ответил он.

Она укусила его в плечо, и они снова кончили одновременно.

Потом они немного вздремнули, ополоснулись под неисправным душем, в котором не было горячей воды. Медленно, нехотя оделись.

А дальше Корт сделал то, что должен был сделать.

— Кинь-ка мне ключи, — сказал он очень спокойным, уверенным голосом, и ни один мускул не дрогнул на его лице. — Попробую угнать твою машину и раздобыть нам что-нибудь поесть.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

— Ни Боже мой! — ответил он. — Ведь тогда мне не удастся тебя удивить.

— Неисправимый ты романтик!

— Стараюсь.

— Да нет, ты не стараешься. У тебя это получается так естественно, само собой. Это меня в тебе и привлекает больше всего.

Естественно?! Само собой?! Знала бы ты, кто я на самом деле! Он мысленно заклинал ее: ради всего святого, не отдавай мне эти проклятые ключи!

Она порылась в сумочке, достала ключи и кинула ему. Он без труда поймал их, посмотрел на связку. Обыкновенная связка обыкновенных ключей. Он мог добыть их самыми разными способами. Но выбрал все-таки этот. Почему?

— Карл! Что случилось?

— Да нет, ничего. Просто задумался.

— Хватит думать, я умираю от голода. Поезжай скорее.

— Как скажешь, — ответил он.

Дальше все оказалось проще пареной репы. Он сделал дубликаты ключей, запрятал свою связку в карман, купил деликатесных сандвичей и картофельного салата, вернулся к машине. Там его ждала награда за все труды. Пустой конверт, адресованный мистеру Кэмерону Дэггету, с его домашним адресом. Кэри написала на этом конверте список покупок. Ну вот, теперь и выслеживать не нужно. На минутку эта находка подняла ему настроение. Однако, когда он подъехал к коттеджу, где ждала его Кэри, радость улетучилась бесследно. Он сидел в машине, не в силах выйти и предстать перед этой женщиной. Он совершил над ней насилие, насилие над ее чувствами, физическое насилие, а вот теперь еще и преступление. Она доверила ему всю себя, а он украл ее доверие. Ему нет прощения. Он ощущал страшную тяжесть и одновременно страшную пустоту.

Он выполнил задачу: ключи теперь у него. Ключи у него. А где его душа? Что стало с его душой?

Кабинет Мамфорда вместил всех, да еще осталось столько места, что хоть в волейбол играй. Доктор Бен-Дэвид, патологоанатом, Чаз Мичем и Линн Грин разместились на одном из кожаных диванов, Дэггет занял стул подальше от Палмэна, который уселся на втором диване, Мамфорд высился на своем стуле с высокой спинкой, как на троне.

Патологоанатом Бен-Дэвид оказался маленьким человечком с острыми глазками и смуглой кожей. Мичем сегодня выглядел моложе своих сорока с лишним лет, а Линн вообще смотрелась потрясающе, минимум на миллион баксов.

Они собрались здесь потому, что Дэггет не мог больше действовать в одиночку. Для того чтобы помешать Корту осуществить свои планы, ему нужно было задействовать как можно больше людей, а получить их без благословения Мамфорда он не мог. На этой сегодняшней встрече должна была решиться судьба его двухгодичного расследования. Если не удастся сегодня убедить Мамфорда, что катастрофа на «Эм-Эйр-Экспресс»-64 была хорошо спланированной диверсией, а вовсе не несчастным случаем, дело у него заберут. И это за три дня до встречи на высшем уровне в Пентагоне, которая наверняка каким-то образом связана с планами Корта, в этом Дэггет был твердо убежден.

Значит, теперь все зависело от того, насколько убедительно он будет говорить перед собравшимися.

Он хорошо подготовился к этому совещанию. Обзвонил каждого в отдельности, так что теперь каждый из присутствующих знал, что от него требуется. Дэггет очень надеялся на то, что факты, изложенные собравшимися здесь и сведенные воедино, смогут дать убедительное объяснение тому, что же на самом деле произошло с «Эм-Эйр-Экспресс»-64.

Он постучал карандашом по столу, как заправский председатель, вытащил из папки свои бумаги, откашлялся и начал говорить, надеясь, что голос его звучит достаточно уверенно. Вообще-то публичные выступления не его амплуа, искусным оратором он никогда не был и теперь уже, конечно, не станет.

— Прежде всего, — начал он, — я бы хотел задать каждому из вас несколько вопросов. Надеюсь, что это прояснит общую картину. — Он огляделся в поисках стакана с водой. Такового не оказалось, и он продолжил: — Мой первый вопрос к доктору Бен-Дэвиду. Он просматривал протоколы вскрытия и беседовал с калифорнийскими специалистами, проводившими вскрытие. В частности, это касалось признаков токсичности в крови пострадавших. Мой вопрос таков: доктор Бен-Дэвид, есть возможность установить, был ли потерпевший без сознания непосредственно перед смертью?

У доктора Бен-Дэвида оказался неприятно высокий голос и столь же неприятная привычка все время дергать себя за ухо.

— Самое интересное, что точно такой же вопрос возник у нас четыре года назад, и тоже в связи с авиакатастрофой. Тогда тоже была вероятность, что пилот отключился буквально перед самой катастрофой, то есть в самый критический момент. Ведущие патологоанатомы собрались тогда, чтобы выяснить вопрос, был ли пилот в сознании непосредственно перед гибелью или он потерял сознание. Было высказано предположение, что по уровню лактоновой кислоты в крови можно определить степень стресса непосредственно перед смертью. Высокий уровень означал бы, что пилот пытался бороться с обстоятельствами, низкий уровень — что пилот был мертв еще до того, как осознал, что произошло. К сожалению, метод не сработал, нам не удалось получить достаточно убедительные результаты. То есть я хочу сказать: пока во всяком случае у нас нет ответа на ваш вопрос.

Мамфорд, похоже, заинтересовался, и это был хороший признак.

— Что вы можете сказать о причине смерти пилотов на «Эм-Эйр-Экспресс»-64? — задал Дэггет следующий вопрос. — В протоколах она зарегистрирована как результат «фрагментации тела». Вы с этим согласны?

— Нет. Теперь уже нет. Так же, как и сами авторы отчета. Они уже переписали отчет.

— Что? — рявкнул Мамфорд. — Это правда?

— Абсолютная правда, мистер Мамфорд, — ответил Бен-Дэвид.

— Почему же я ничего об этом не слышал?! Что же это такое, Боже правый! — Некоторое время Мамфорд только пыхтел, как паровоз, не произнося больше ни слова. Молчали и все остальные. — Так в чем же была причина смерти, доктор Бен-Дэвид?

Бен-Дэвид взглянул на Дэггета.

— Доктор Бен-Дэвид, — повысил голос Мамфорд, — для ответа на мой вопрос вам не требуется разрешение Дэггета. — Он постучал себя в грудь. — Это мой кабинет. И это мое дело, черт побери!

— Агент Дэггет обратил мое внимание на содержание СО, то есть окиси углерода в крови. Я попросил своих коллег проверить уровень СО. Это в отчете по токсикологии. — Он остановился в нерешительности. Может быть, подбирал термины, понятные для всех. — Вы все знаете, на борту был пожар. — Теперь он взглянул на Линн Грин. Та кивнула. — Первым признаком пожара является обычно наличие моноокиси углерода в крови. В конечном счете она и является причиной смерти. Предполагалось, что именно это и произошло в нашем случае. Предполагалось, в частности, — тут он постучал пальцем по красной папке, лежавшей перед ним, — что два члена экипажа погибли от воздействия СО и последующей «фрагментации тела», как процитировал только что мистер Дэггет. Жертвы аварий в воздухе вообще трудны для патологоанатомических исследований, именно из-за пожаров и фрагментации. Так вот, агент Дэггет увидел в отчете нечто такое, что мы упустили. А именно высокое содержание окиси углерода в крови и полное отсутствие каких-либо биологически токсичных веществ. Пластмасса обычно сгорает до полного испарения, пары проникают в легкие и в кровь. При пожаре частицы сажи и копоти обычно оседают на дыхательных путях. Ничего этого мы не обнаружили в случае с «Эм-Эйр-Экспресс»-64. Зато обнаружили нечто другое. Специалисты из калифорнийской токсикологической лаборатории в Сакраменто обследовали легочные ткани двух членов экипажа, погибших, как считалось, от «фрагментации». Они обнаружили не только чрезвычайно высокое содержание окиси углерода, но и присутствие белого фосфора. Мы проконсультировались со специалистами из «Данинга» и получили ответ: ни в одном из самолетов «данинг-959–600» нет никакого источника белого фосфора. Я повторяю: никакого! После этого мы проверили список грузов на борту шестьдесят четвертого — тоже ничего.

— Постойте-постойте, — перебил Мамфорд. — Что-то я не совсем понял. В чем же тогда, по-вашему, причина их гибели?

— Извините, — вмешался Дэггет, — мы как раз подходим к этому.

Мамфорду это явно не понравилось, но Дэггет решил не обращать внимания.

— Чаз, — сказал он, — расскажи, о чем мы с тобой говорили. Ну об этом мини-детонаторе.

— Да, — проговорил Чаз Мичем, поднимаясь с места. — Видишь ли, Дик, — сказал он, подчеркивая свои приятельские отношения с Ричардом Мамфордом, — если сформулировать это в двух словах, у нас есть доказательство того, что на борту шестьдесят четвертого находился мини-детонатор очень сложной, можно даже сказать, изощренной конструкции. В суд это доказательство не притащишь, ну да, хрен с ним, с судом. Детонатор был настроен так, что самолет должен был взорваться очень точно в определенный момент, почти сразу же после взлета, но обязательно уже в воздухе. Знаю, это звучит странно, и более того, никаких признаков взрывчатки на борту не обнаружено. Но это единственное объяснение.

— Мини-детонатор, Чаз, — подсказал Дэггет. — Скажи о мини-детонаторе.

— А, да-да. Мы нашли такую же улику, как тогда, в номере у Бернарда. Указывает на сложный взрыватель, жутко сложный, я бы сказал, но для Бернарда ничего невозможного в этом не было. Раскаляется в момент, но вместо взрыва получается пожар. Пламя до того сильное, что и металл может расплавиться. То есть я хочу сказать: достаточно сильное, чтобы вызвать пожар в кабине. И единственное, что может служить признаком такого детонатора — его мы, кстати, и искали среди обломков, — это белый фосфор. — Чаз даже покивал головой для большей убедительности. И указал на Бен-Дэвида. — Похоже, что он это доказательство нашел. — Чаз кивнул еще раз, посмотрел на Дэггета и сел.

— Теперь, по-видимому, очередь за Линн Грин из ФАУ, — проговорил Дэггет.

Линн выпрямилась, подождала, пока внимание Мамфорда целиком обратится на нее. Линн, с нежностью подумал Дэггет. Ведь это она со своей лампочкой повернула ход всего расследования. И всегда она была на его стороне, с самого начала.

— На магнитофонной пленке мы слышим два совершенно отчетливых звука. Один — как будто хлопок, другой — шипение. Буквально через две секунды после этого оба члена экипажа отключаются, теряют сознание. Самолет теряет управление. Все это подтверждено фактически и документально. Некоторые переключатели были сдвинуты, и это, как теперь выяснено совершенно определенно, могло быть вызвано падением тела вперед, вот так, — для большей убедительности она сама подалась вперед всем телом. Дэггет с удовольствием отметил, что все глаза прикованы к ней. — Шипение продолжается, — говорила дальше Линн. — Второй пилот упомянул что-то об огнетушителе. Мы решили это проверить. Сегодня утром мы получили результаты лабораторной проверки огнетушителя, который находился в кабине пилота. Установлено, что передняя часть огнетушителя находилась под воздействием очень высокой температуры. Вполне возможно, что сам детонатор был встроен в огнетушитель. Там тоже обнаружены частицы белого фосфора. Мое предположение — мини-детонатор не только вызвал пожар, но и расплавил манометр, выпустив газ, который находился внутри цилиндра. Анализ огнетушителя показал, что в нем вместо осадков, обычных при пожаре, находилось большое количество окиси углерода, в концентрации, способной вызвать летальный исход.

Дэггет кивнул на Бен-Дэвида, и тот сразу же вставил свое замечание:

— Это вполне согласуется с нашими результатами. Чистый СО, выпущенный в непосредственной близости от пилотов, что полностью объясняет причину их смерти.

Затем Дэггет указал на Чаза Мичема.

— Присутствие на борту белого фосфора, — сказал Чаз, — объясняет и отсутствие какой-либо взрывчатки. Ее и не было. Все, что нужно было вашему террористу, — чтобы его детонатор расплавился полностью, чтобы его невозможно было обнаружить. И в то же время выпустить газ из огнетушителя. Таким образом, все улики сгорают, а газ довершает все остальное.

Мамфорд сидел с открытым ртом. «Если очень захотеть, — подумал Дэггет, — можно забросить ему в рот большую скрепку». Наконец Мамфорд оправился от потрясения.

— Ну хорошо, — медленно проговорил он, — допустим, я вам поверил. Допустим, на борту шестьдесят четвертого была диверсия. Допустим даже, что она была совершена с помощью одного из бернардовских детонаторов. Это указывает на «Дер Грунд» и ведет нас прямо к Энтони Корту. Допустим, я все это проглотил. — Он поднял глаза к потолку, соображая. — Но к чему были все эти сложности? Если ему нужно было всего лишь взорвать самолет, зачем, к чертям собачьим, столько сложностей?

Наступила такая тишина, что Дэггету показалось, он слышит дыхание каждого из присутствующих.

— Какого хрена были нужны все эти сложности? — повторил Мамфорд. — В чем тут дело, может мне кто-нибудь объяснить?

Дэггет знал правду. Однако начал он очень осторожно:

— Корт хотел, чтобы все считали это несчастным случаем. Почему? Зачем ему это нужно? Я полагаю, он планирует взорвать таким же способом еще один «данинг-959», на этот раз в Вашингтоне. Вот для чего Бернард соорудил второй детонатор, и вот для чего его доставили сюда, в Вашингтон.

— Ну, этого мы знать не можем, — запротестовал Мамфорд, большой любитель точности.

— Тогда объясните, если можете, — поднажал Дэггет, — зачем Корт и Вард повторяли десятки раз одну и ту же программу на тренажере, один и тот же эксперимент с незначительными вариациями.

— А у вас есть ответ и на этот вопрос? — скептически произнес Мамфорд.

— Нет, сэр, пока нет. Но, исходя из всего того, что вы здесь слышали, думаю, мы все ближе подвигаемся к ответу на этот вопрос. И я думаю, сейчас самое время выяснить это наверняка. Иначе будет поздно.

Наступила долгая пауза, во время которой Мамфорд нетерпеливо поглядывал на всех в комнате. И наконец взорвался:

— Тогда что вы здесь сидите? Принимайтесь за дело!

Корт снял трубку. Знак ЛП — линия прослушивается — загорелся красным светом, и он понял, что телефон Моник на контроле. Он не так давно подсоединил этот детектор к своему аппарату и, как оказалось, не напрасно.

Значит, Моник замели? Корта охватила паника, какой он давно уже не испытывал. Как она попалась? Впрочем, неважно. Теперь ему следует избегать всяких контактов с ней.

— Это я, — услышал он ее голос в трубке.

— Простите, — сказал он, — наверное, вы ошиблись номером.

Последовала долгая пауза, по-видимому, она обдумывала его слова. Он в это время пытался преодолеть свой страх и слишком хорошо представлял себе, какая паника охватила сейчас ее. Времени не было. Если у ФБР, или кто там их прослушивает, есть еще и определитель номера, они моментально засекут и его. Пока они разговаривают, полицейские машины могут уже мчаться по его адресу, если только Моник не сообразит, что ответить.

— Я звоню в Даллас, — проговорила она сдавленным голосом.

— Нет-нет, вы ошиблись, это Вашингтон, — сказал он и повесил трубку.

Ну вот! Добрались! Теперь вся операция трещит по швам. Он должен их перехитрить! Опередить хотя бы на один шаг. Он должен что-нибудь придумать. Все остальные мысли прочь из головы!

Он схватил телефонный справочник «Желтые страницы», принялся лихорадочно перелистывать. Вот, такси. Не сводя глаз с черной коробочки детектора, Корт набрал номер и, отчаянно надеясь, что его номер еще не успели засечь, спокойным тоном назвал себя — Карл Энтони — и заказал такси к подъезду через двадцать минут. Во время разговора сердце его издавало звуки, похожие скорее на стук копыт по булыжной мостовой. О чудо, лампочка на детекторе так и не загорелась! Он уже готов был поздравить себя с победой, когда она вспыхнула красным светом.

Засекли!

Колени его подогнулись, он не мог двинуться с места. Но это длилось всего одну секунду. Преодолеть панику можно было только бешеной деятельностью, и он это прекрасно сознавал. Первым делом отсоединил черную коробочку детектора, потом ринулся туда, где лежал пистолет, проверил, хорошо ли он заряжен, сунул в кобуру. В левый карман брюк положил еще две коробки с патронами, теперь ему хватит на двадцать с лишним выстрелов. Против армии фэбээровцев, прямо скажем, не густо. Интересно, скольких они отрядили на это дело? Зависит, конечно, от того, что им о нем известно. В любом случае времени у него нет. Он взглянул на часы — прошло всего тридцать секунд. Он засунул в дорожную сумку кое-какую одежду, потом ринулся в ванную, сгреб все туалетные принадлежности и забросил в ту же сумку. И всю косметику туда же, таким образом, у него еще есть возможность изменить внешность. Связку ключей, полученных от Кэролин, засунул в карман. Огляделся.

Эх, нет времени! Ни на что нет времени! Но, с другой стороны, он все время старался оставлять как можно меньше следов. Даже отпечатков пальцев они здесь найдут очень мало.

Он незаметно выскользнул через пустую кухню на черный ход. И на улицу. Старался идти быстро и в то же время не бежать. Задними дворами, через арки и черные ходы. Через десять минут он подошел к станции метро.

На эскалаторе держал ухо востро, стараясь вычислить возможных агентов ФБР. Единственным стражем порядка, который ему встретился, был полицейский в форме, он волок за шиворот какого-то бродягу. При взгляде на них у Корта внезапно родилась идея. Надо будет ее хорошенько обдумать.

Он сел в первый же подошедший поезд, устроился на сиденье прямо под стоп-краном с надписью «За незаконное пользование стоп-краном штраф 100 долларов» и стал обдумывать ситуацию.

Самой большой проблемой была, конечно, Моник. Он ей слишком много всего рассказал. Слишком много. В другое время «с нею быстро бы разобрались», как Майкл это называл. И для этого у него были наемники на выбор. На памяти Корта Майкл их использовал дважды. И оба раза с ними работал сам Корт, правда, на расстоянии, он служил приманкой, чтобы наемники могли идентифицировать свои жертвы. Их непроницаемые лица до сих пор стоят у него в памяти. Да это и к лучшему: от таких надо бежать в ту же минуту, как только заметишь их в толпе. Майкл содержал свое хозяйство в большом порядке, от него было не укрыться никому. И нигде.

Да, но что же делать теперь с ней? С одной стороны, она слишком много знает, с другой стороны, она нужна ему, чтобы завершить операцию. Без нее ему ни за что не проникнуть на территорию аэропорта, а это необходимо, чтобы заменить огнетушитель. Только она одна может провести его как гостя своей компании «Продукты для полета». Черт побери, он зависит от нее!

Корт сошел на третьей остановке, она называлась «Площадь Правосудия» — как знаменательно! Огляделся, нет ли «хвоста», чуть подождал и поехал в обратную сторону, по красной ветке. Он так и не придумал, как быть с Моник.

На следующее утро Дэггет проснулся раньше обычного. Казалось, победа, одержанная накануне над Ричардом Мамфордом, придала ему новые силы. В то же время он не мог не сознавать, какая ответственность ложится на его плечи. Нет сомнений, следующей целью Корта явится кто-то из самых больших шишек химической индустрии, а может, и не один. Но вот когда и как Корт намерен покончить со своими жертвами, до сих пор оставалось тайной за семью печатями. Чтобы выяснить это, у него, Дэггета, в запасе всего трое суток — семьдесят два часа.

Он решил, что сегодня утренняя пробежка ему совсем не повредит. Надел спортивный костюм и кроссовки, на цыпочках прошел мимо комнаты Дункана, вышел на улицу. Он не обращал внимания на красоту восходящего солнца, на заливистое пение птиц, — хотя такого, кажется, он еще никогда не слышал, — на головокружительные запахи цветов и свежескошенной травы. Был всего только седьмой час утра, на улицах почти никого не было, кроме таких же утренних бегунов, как он. В таких же костюмах, таких же кроссовках, даже лица их казались ему знакомыми. Он пробежал километра четыре без всяких усилий, не замечая даже, куда держит путь, не замечая необыкновенной красоты разгорающегося утра. Только прикидывал и рассчитывал, рассчитывал и прикидывал, откуда лучше начать, на чем лучше сконцентрировать усилия, как лучше подобраться к злейшему своему врагу.

Когда прозвонил будильник в комнате Дункана, он понял: что-то не так. Дункан обычно сам выключал будильник. Дэггет к этому времени уже оделся и теперь завязывал галстук. Он прошел в комнату сына. Кровать была разобрана и даже смята, но Дункана там не было. Дэггет выключил будильник, осмотрел комнату.

— Дунк! — позвал он. Ответа не было.

Дэггет задумался. В конце коридора был туалет с маленькой ванной; сын, наверное, там. Дэггету не хотелось туда вторгаться. Потом, однако, он заметил, что дверь в ванную приоткрыта. Впервые в его сердце закралась тревога, он больше всего боялся, что сын может разбить себе голову, выбираясь самостоятельно из ванны. Он заглянул в щель, ванная была пуста.

Ну значит, он уже у своего барьера, тренируется, наверное.

— Дункан! — громко позвал Дэггет и почти побежал туда, чувствуя, как растет тревога, мороз прошел по коже. Воображение уже рисовало ему всевозможные ужасы. Он завернул за угол и едва не свалился, наткнувшись на полной скорости на инвалидную коляску сына. Коляска поехала, врезалась в стену, Дэггет вместе с ней. Тревога сменилась гневом и раздражением. Сколько раз говорил: не оставляй коляску, где не надо! Он уже не раз натыкался на нее. Однако в следующую минуту гнев уступил место настоящему страху, рука почувствовала кровь. На коляске была кровь! Он тяжело опустился на пол и посмотрел на свою ладонь. Что было дальше, в следующие минуты, он потом так и не мог вспомнить. Ужас парализовал его.

В конце концов полицейский в нем взял верх, вернулась способность соображать. Первой мыслью было: Дункан поехал на кухню чего-нибудь перекусить, там порезался. Однако на кухне никакого ножа не оказалось. И никаких следов Дункана тоже.

А, понятно, лихорадочно соображал он, может, кровь пошла носом, он поехал на кухню за льдом и вернулся обратно в спальню. Он так любит быть независимым. Не хотел никого будить.

Наконец — сколько прошло: пять, десять минут? — он увидел эту записку. Она была нацарапана от руки.

Опять он стоял, как парализованный. Сначала в голове пронеслись тысячи мыслей одновременно, потом не осталось ни одной. Мозг как бы закрылся, захлопнулся наглухо, расплескав перед этим все содержимое.

Первой мыслью, которая явилась к нему очень не скоро, было: «Этот дьявол не побоялся поставить свою подпись!»

Он еще раз взглянул на записку: «Не предпринимайте НИЧЕГО». Посмотрел на часы. Позвонить Мамфорду? Нет смысла. Позвонить Кэри? И что это даст?

Почти час он бродил по дому, натыкаясь на вещи, не в силах остановиться, не в силах присесть, не в силах взяться за телефон. Слезы застилали глаза. Дважды он натыкался на зеркала. Одно зеркало разбилось вдребезги, осколки валялись на полу. Он ходил и ходил, а воображение рисовало ему картины одну страшнее другой. От его цепкого ума аналитика-полицейского ничего не осталось. Остались только ужас и боль, которые сковали все его существо.

Он еще раз взглянул на часы. Безжалостно отстукивали секунды, минуты. Где сейчас Дункан? Можно ли еще приостановить расследование? Сказаться больным? Не поможет. Окружающие слишком хорошо его знают. Все знают, что на этой стадии расследования ничто не могло бы его остановить. Если он сейчас не явится, это только привлечет к нему всеобщее внимание. Господи, он должен выбрать: если прекратить расследование, Корт осуществит свой страшный план, но Дункан останется жив. Останется жив? Можно ли верить этому? Если же он будет продолжать расследование, возможно, удастся остановить Корта и спасти десятки людей. Он все еще не мог забыть тот гимнастический зал после взрыва рейса 1023… Вещи, вещи, вещи, а людей уже нет. И выгоревшую площадку после падения шестьдесят четвертого он тоже не мог забыть. Вспоминая, что он там видел, он просто не мог заставить себя поверить, что Энтони Корт пощадит кого бы то ни было, даже мальчишку вроде Дункана.

Дэггет принял единственно возможное для него решение. Позвонил миссис Кияк, сказал, что она может взять выходной, и пошел к машине.

Никогда еще дорога до Баззард Пойнт не была такой бесконечной.

Весь остаток ночи Корт кружил по городу. Связанный Дункан с кляпом во рту лежал на полу у заднего сиденья. Поездив неизвестно сколько времени по кольцу, Корт свернул на дорогу к Вирджинии, к тем окраинам, куда они с Кэри ездили осматривать дома в первый день. После долгих размышлений он принял решение, которое казалось единственно разумным. Он использует один из тех домов, что показала ему Кэролин, в качестве временного убежища. У него сейчас просто не было времени на новые поиски подходящего убежища, да тем более с парализованным мальчишкой на руках, тем более, что у ФБР уже есть его портрет, и довольно точный. Конечно, они уже обнаружили, что он съехал с прежней квартиры, и, конечно же, ждут, что он снова будет искать крышу над головой. Наверняка уже предупредили все гостиницы, пансионы, мотели, а может, даже и следят за ними. Возможно, даже и фирмы, занимающиеся недвижимостью, как у Кэролин, тоже предупреждены. Так что выбора у него в любом случае практически нет. Главная задача сейчас — пристроить куда-нибудь мальчишку и приступить к выполнению своего плана. Скорее всего придется решать и перестраиваться на ходу, импровизировать, так сказать, — при этой мысли он усмехнулся.

Ранние утренние часы — самое подходящее время для этого. Сразу после восхода солнца. В темноте, пожалуй, даже скорее привлечешь любопытство какого-нибудь страдающего бессонницей чудака. Зато самое раннее утро, когда солнце только-только поднялось, — как раз то время, когда сон самый крепкий, а в туманном утреннем свете вряд ли кто разглядит, особенно на расстоянии, что он там несет; может, просто сверток.

Он едва его отыскал, тот коттеджик, про который Кэролин тогда сказала: «Мы редко кому его показываем». Домишко стоял на самом отшибе, и это было как раз то что нужно. Корт медленно ехал по дорожке, окаймленной густой изгородью из азалий. Остальные цветы почти все уже отцвели. Западная граница участка была отмечена низкой каменной стеной, а за ней начинались довольно густые заросли. Дорожка вильнула вправо, потом резко свернула влево, захрустел гравий под колесами машины, и наконец показался сам домик, всего из двух комнат, насколько помнил Корт. Для семьи он был, конечно, слишком мал, для молодоженов, по-видимому, слишком удален от мира. Вот и стоял пустой на самом краю бывшего огромного поместья. Маловероятно, что в ближайшие дни сюда кто-нибудь заглянет. Во всяком случае Корту ничего другого не оставалось, как только убедить себя в этом.

Он выключил мотор и посидел еще несколько минут в машине, собираясь с мыслями. Время. Время сейчас решало все.

Следующий вопрос — как связаться с Моник? Что придумать? Ее телефон прослушивается, за квартирой, конечно, следят, как и за машиной, а может, и машину тоже прослушивают. Может, и за конторой уже следят. Значит, надо подумать, в какие моменты она может избавиться от слежки, надо придумать, как ее вывести. Пожалуй, тут кое-что можно придумать.

Одно из таких мест, которое вряд ли прослушивается или отслеживается, — лифт в ее доме. Агенты, конечно, следят за каждым ее движением в квартире и за всеми ее передвижениями вне квартиры, а вот за лифтом — маловероятно. Значит, можно попытаться связаться с ней, когда она поедет в лифте.

Теперь офис. Там, конечно, тоже прослушивают и следят. Но ведь не за каждым же движением. Например, дамская комната, туалет. Туда они скорее всего за ней не пойдут. Так что некоторые возможности есть. Правда, не без риска.

Проще было бы убить ее, подумал Корт. Но у нее ключ от кладовки, где спрятан огнетушитель с бернардовским детонатором. И для других целей она ему тоже нужна. Значит, надо что-то придумать.

В галерею фотомоделей Бернстайна и Райта Корт приехал на пять минут раньше времени. В ожидании назначенного срока посидел и полистал фотоальбомы. Выбрал три модели, в общем похожие на Моник. Первая кандидатка оказалась беременной. Администратор рассыпался в извинениях.

— И как это мы забыли изъять ее из списков! — сокрушался он.

Следующая кандидатка согласилась подойти и обсудить с ним условия: Корт представился свободным фотографом, снимающим для модных иллюстрированных журналов. Ее звали Синди Экстэл. Она подошла минут через двадцать. Лицо было то что надо. Грудь, правда, несколько плосковата и волосы коротковаты, но это дело поправимое. По просьбе Корта их провели в комнату для переговоров, где бы они могли «обсудить дела наедине». Он закрыл за собой дверь.

— Мисс Экстэл, я выбрал вас потому, что в вашей характеристике указаны актерские способности. Буду с вами откровенен: я не фотограф. Не бойтесь, — быстро добавил он, — это не то, что вы подумали, совсем не то. Вы сейчас поймете. Для того чтобы осуществить то, что я задумал, вам понадобится немного актерского мастерства и романтизма в душе. Надеюсь, он у вас есть, иначе, боюсь, вы не согласитесь выполнить мою просьбу. Разумеется, я вам заплачу.

Она положила ногу на ногу, скрестила руки на груди, глядя на него с явным подозрением.

— Хорошо, я вас слушаю. Но только недолго.

— Во-первых, никакого секса. Вам придется провести почти весь оставшийся сегодняшний день за рулем новенького «БМВ», разъезжая по городу. — Ага, теперь она, кажется, заинтересовалась. — Но прежде чем продолжать, я хотел бы услышать, серьезно ли вы заинтересованы в этой работе? Видите ли, у меня очень мало времени, и мне не хотелось бы тратить его впустую.

— Но я еще не знаю, в чем я должна быть заинтересована.

— Вам придется сыграть роль. Какую, я вам скажу. Вот и все. Никакого секса. Ничего больше. Играть вы будете совершенно одна, примерно в течение четырех часов. Оплата двойная. Наличными и прямо сейчас.

Она подняла брови.

— Наличными? — Он кивнул. — Двойная оплата? — Он опять кивнул. — За этим наверняка что-то кроется. Что у вас там, в машине? Наркотики или что? Спасибо, не надо. — Она потянулась за сумочкой.

— Наркотики?! — громко рассмеялся Корт. — Послушайте. Ну не нравится вам машина — оставьте ее. Просто выйдите из машины и бросьте ее, где хотите. Ключи можете оставить себе или выбросьте. Мне все равно. — Теперь она явно растерялась. Надо нажимать, подумал Корт. — Видите ли, я влюблен в одну женщину. И она меня любит. Муж следит за каждым ее движением. Он очень богат и очень ревнив. Никак не хочет ее отпустить. Вам, наверное, тоже знакомы такие типы.

Недоверие еще оставалось в ее взгляде, однако теперь возобладало любопытство. Корт выдохнул с облегчением и немного расслабился.

Она у него в руках, а вернее, в кармане.

Когда Корт размышлял об идеях, приходивших ему в голову, они представлялись ему диковинными цветами, вырастающими на пустыре из случайно разбросанных семян, пробивающихся сквозь земную толщу к свету, из которого они потом черпают энергию и бурно расцветают. И, в свою очередь, дают новые семена. Ни одна идея не приходила просто так, ни одна не появлялась в готовом виде. Нет, требовалось время, и довольно значительное, на прорастание, завязывание цветка, его созревание и, наконец, бурное цветение. И каждая фаза была одинаково важна для последующей, каждая фаза в отдельности имела столь же большое значение, как и вся конструкция в целом.

Так или примерно так у него родилась необыкновенная идея — избавиться от Корта. Идея впервые пришла ему в голову в метро, в тот момент, когда он наткнулся на случайного полицейского, который волок за шиворот какого-то бродягу. А избавиться от Корта было необходимо, теперь, когда он так неожиданно выяснил, что Дэггету буквально все о нем известно. При таком раскладе личность Энтони Корта стала для Энтони Корта тяжелейшим бременем; от нее необходимо было избавиться, но только так, чтобы никто в этом не усомнился. В противном случае — неминуемый провал всей операции. Теперь его главным врагом был не Дэггет, не Линн Грин, не ФАУ, не НСБТ и даже не ФБР. Нет, главным его врагом стало его собственное тело, его собственная личность.

У него начало что-то проклевываться еще до встречи с полицейским и его бродягой, но теперь идея окончательно созрела.

Итак, он купил серые парусиновые штаны с резинкой на поясе, пару дешевых парусиновых туфель на резиновой подошве, белую майку и ветровку грязно-коричневого цвета. Расплатился, конечно, наличными, остановившись незадолго до этого у ближайшего банкомата. Усталость внезапно охватила его с головы до пят. Как будто что-то острое и неимоверно тяжелое вонзилось ему в виски. Глаза как будто разбухли, в горле пересохло, в животе появилась тупая ноющая боль. Живот, голова, позвоночник, все суставы и все мышцы — все его существо было пронизано болью. Глаза не открывались, как будто в них насыпали песку.

А ведь еще столько оставалось сделать! Непочатый край. Главная идея, этот диковинный цветок его причудливого воображения, уже совсем-совсем созрела. Она зародилась, по-видимому, в те минуты, когда он увидел портфель Дэггета с его содержимым. Идея эта была до смешного проста: Корта раскрыли, значит, Корт должен умереть. Пока Корт жив, пока его считают живым, агенты ФБР будут гоняться за ним день и ночь и не успокоются, пока не схватят.

Он распаковал купленную одежду, оторвал бирки и ярлыки, сунул все в один целлофановый мешок.

Главный трюк состоял в том, чтобы отыскать запасной выход из туннеля на красной ветке метро, где-то между «Кольцом Дюпона» и «Северным Фарагутом». С этим он, кажется, справился, посмотрев инженерные схемы вашингтонского метро в библиотеке Конгресса, они там были в открытом доступе. Корт отправился в библиотеку в час дня, как только закончил переговоры с Синди Экстэл. Однако он вскоре убедился, что отыскать нужную точку на схеме в библиотеке — это одно, найти же реально существующую дверь где-то на боковом въезде в запутанной сети узких улочек — совсем другое. В конце концов он справился и с этим. И привел его к этой двери тот человек, который как раз был ему нужен. На двери было написано огромными буквами белой краской: «Ни в коем случае не парковаться! Не загораживайте дверь! Запасной выход!»

Корт следовал за этим человеком, стараясь держаться на расстоянии, чтобы не испугать его. Никогда не следует пугать того, кого задумал убить.

Сразу за стальной дверью начинались стальные же ступени вниз. Лестница оказалась невероятно длинной. Корт не считал, пока спускался, но там было не меньше шестисот ступеней — пожалуй, двадцать этажей, не меньше. Освещались они лишь тусклым красным светом от знаков «Выход» со стрелками, указывавшими вверх. Те, кто пользуется этой лестницей, должны быть очень здоровыми людьми, подумал Корт, включая и бродяг, избравших туннель своим пристанищем. Удастся ли ему преодолеть этот подъем сегодня ночью, да еще бегом? К тому же с каждым новым пролетом становилось все жарче. Кажется, лишь теперь Корт начал в полной мере понимать, до какой степени отчаяния должен дойти человек, чтобы здесь поселиться. Воздух был не просто жарким, но удушливым, пахло горелой резиной. А темень была, как в аду. Если не считать редких тусклых лампочек да знаков, освещенных тускло-красным светом. Иногда что-то хрустело под ногами и едкая пыль оседала в ноздрях, в горле, вызывала горький вкус во рту. Время от времени приходилось останавливаться, прислушиваясь, звучат ли еще шаги бродяги впереди. В какой-то момент он в очередной раз остановился, прислушался — и не услышал ни звука. Шаги смолкли. Это могло означать одно из двух: либо они уже дошли до самого низа, приближается поезд и бродяга об этом знает, либо он достиг того места, где собирается сделать привал и заглотнуть то, что у него в бутылке. Корт еще раньше заметил бутылку, которую тот нес в коричневом бумажном пакете. В любом случае Корт знал, что ему делать. Вытащил из кармана фонарик — тот самый, которым пользовался прошлой ночью в доме Дэггета, — и, держа его наготове, продолжил спуск.

Он учуял бродягу еще до того, как приблизился к нему. Остановился примерно в десяти шагах. Слышно было хриплое дыхание и треск срываемой пробки. Потом звуки глотков и даже чмоканье. Бродяга, по-видимому, наслаждался, несмотря ни на что. Теперь запах вина перекрывал даже вонь, исходившую от него.

Вдали послышался звук приближающегося поезда, как гром в летнюю грозу. Огромный дракон несся на них из темноты ада. В этот момент Корт выступил вперед, зажег свой фонарик и направил луч прямо на бродягу. Несчастный вскочил, озабоченный, как видно, лишь тем, чтобы уберечь драгоценную бутылку. Незаметно Корт вытащил пистолет.

— Эй, вы там, убирайтесь отсюда! — прохрипел бродяга. — Здесь мое место.

Корт подступал все ближе, бродяга начал отступать назад, крепко прижимая к себе бутылку. Грохот поезда приближался, становился все более оглушительным в этом узком цементном туннеле. Корт совершенно оглох. Но надо было делать дело. Он направил луч света сверху вниз, осмотрел свою жертву. Да, он был прав: рост вполне подходящий. Подземное чудовище, испуская единственный луч света и отчаянно грохоча, поравнялось с бродягой. Пронесся первый вагон. Корт направил луч фонаря прямо в глаза бродяге и что было сил ударил стволом пистолета по голове. Раздался крик, потом булькающий хрип, потом звон стекла. Это разбилась бутылка.

Похоронен, но не забыт… Этому человеку суждено было зажить новой жизнью.

Так, надо заканчивать работу.

Через две минуты он уже поднимался обратно вверх по стальным ступеням. Их оказалось четыреста восемьдесят шесть. Четыреста восемьдесят шесть ступеней до света, прохлады, до города, до сентября. Голова у него раскалывалась от боли.

В другом, точно таком же магазинчике, в Джорджтауне, он купил еще пару точно таких же парусиновых туфель, точно такие же серые парусиновые штаны, майку и ветровку.

Теперь он был полностью готов к решающему телефонному звонку. Да, чтобы вырос и зацвел самый главный цветок в его саду, надо еще немало потрудиться. Господи, как же болит голова!

Раздался телефонный звонок. Дэггет снял трубку.

— Телефоны-автоматы в старом здании почты. Первый этаж. Жду вас там через десять минут, — услышал он. Все смолкло.

Не сразу, совсем не сразу Дэггет сообразил, кому принадлежит этот резкий голос с едва заметным иностранным акцентом. Не сразу осознал, что после двух лет неустанных поисков нашел наконец Энтони Корта.

Старое здание почты было переоборудовано в ресторанчик с итальянскими столиками, пластмассовыми вилками и бумажными салфетками. Там подавали экзотические блюда практически всех стран мира. К трем часам дня там было уже почти пусто. Дэггет нашел три телефона-автомата и остановился у одного из них, разглядывая надписи, сделанные чернилами. Их было великое множество, просто места живого не осталось. Дэггет ждал, что один из автоматов зазвонит. Хоть бы он не заставил долго ждать, этот изверг. Терпение у Дэггета было на нуле. Чтобы хоть немного успокоиться, начал снова повторять слова, которые он ему скажет. Наконец один из автоматов зазвонил. Средний.

— Меня вместо него, — тут же проговорил Дэггет. — Время и место назначьте сами.

— Нет, — ответили на другом конце. — Идите наверх, там есть еще автоматы. Даю одну минуту. — Телефон смолк.

— Дерьмо собачье! — сквозь зубы проговорил Дэггет и, хлопнув трубку, помчался наверх.

Едва нашел эти телефоны-автоматы — они были в самом конце. Не успел он добежать туда и взглянуть на часы, как раздался звонок из крайнего левого автомата.

— Хватит глупостей! — сказал он в трубку. — Я больше не собираюсь гоняться за телефонами.

— Сегодня в девять вечера в метро на платформе станции «Кольцо Дюпона». Приходите один и принесите маршруты. Мне нужны все их маршруты. Вы понимаете, о чем я говорю.

— Еще раз предлагаю меня вместо него.

— Итак, платформа на «Кольце Дюпона», в девять вечера, и один. От этого будет зависеть жизнь вашего сына.

— А как я могу быть уверен, что он еще жив?

— Никак не можете. — И снова все смолкло.

Дэггета охватило такое отчаяние, такая горечь, каких он никогда в жизни не испытывал. Что-то поднялось к самому горлу. Он помчался в туалет, склонился над умывальником, и там его вырвало. Умывшись, он взглянул в зеркало. Увидел там старика со страдальчески сморщенным лицом. Подумать только, ведь еще сегодня утром он бегал, чувствовал себя молодым, полным сил.

Снова вспомнились слова отца: чтобы добиться своего, надо через многое пройти. Наверное, не одно поколение мужчин их семьи повторяли себе эти слова. Неужели ему все-таки придется пройти через это? Неужели он наконец-то встретится один на один с человеком, погубившим его родителей, искалечившим его сына? Один на один, никаких повесток, ордеров на арест, ни суда, ни следствия, ни высылки, ни тюрьмы. Никаких законов и правил.

Кажется, пришел его час.

— Чейсон исчезла! — прошептал Левин, склонившись к самому уху Дэггета.

Это был удар ниже пояса. Дэггет почувствовал, как что-то сжалось в горле. Слова не шли. Неужели началось? Неужели в этом и заключался план Корта — отвлечь его внимание, пока сам Корт будет проводить операцию?

— В пять часов она вышла из офиса, — продолжал Левин. — Наши люди следовали за ней по пятам до самого универмага недалеко от Белтвей.

— До универмага? Почему же они ее не остановили?

— Да, я знаю, но…

— Универмаг! Это же самый старый трюк, во всех учебниках описывается.

— Слушай, они отслеживали все выходы. Все, понимаешь! Причем смотрели на лица, а не на одежду. Но она оттуда так и не вышла. Значит, она все еще там. Наши просят подкрепления. Говорят, им не хватает рук.

— Не надейся, ее там давным-давно нет.

Дэггет был не в состоянии сосредоточиться, не в состоянии быстро оценить ситуацию. Чувство вины, оказывается, не способствует обострению умственных способностей. Совсем наоборот. И в то же время он чувствовал, что уже не в силах что-либо изменить. Он уже слишком далеко зашел. Слишком далеко, чтобы отказаться от этого расследования, слишком далеко, чтобы отдать сына без борьбы.

— Созывай совещание, — приказал он Левину.

— Совещание?! Какого хрена! И какого хрена я должен делать с этой проклятой Чейсон?

— Мы ее потеряли! Так или нет? Значит, забудь о ней. Не нужна она нам. Иди созывай совещание. Попроси Глорию, она тебе поможет. Мне нужны все — Палмэн, техники, все агенты и вся обслуга.

— Как это она нам не нужна?! — заорал Левин.

— На полтона ниже, Брэдли, — спокойно проговорил Дэггет. — Здесь не место для публичных выступлений.

— Да ты рехнулся, что ли? Совсем съехал?

— Может быть. Зато я нашел Энтони Корта! Слышишь ты? Давай собирай всех, пока я не передумал.

Моник была снова свободна! План Корта сработал безупречно. Она вышла из офиса, и никто за ней не следил. Через час в условленном месте, в баре, она получила послание Корта. Еще два часа она перемещалась из одного места в другое; Корт, вероятно, следил за всеми ее передвижениями. Она не шла, она летела как на крыльях. Он не оставил ее! Он ее спаситель! Теперь они опять будут вместе! В те минуты она была пьяна не столько от ощущения вновь обретенной свободы, сколько от переполнявших ее чувств к Корту. Спаситель, в буквальном смысле этого слова. Отныне для нее никого, кроме него, не существовало. И не было ничего такого, чего бы она не могла для него сделать, в чем могла бы ему отказать.

Чуть позже восьми вечера она сидела рядом с ним в машине. Он вел «тойоту».

— Ты спас мне жизнь, — прошептала Моник. Чувства переполняли ее настолько, что она и говорила-то с трудом.

— Раздевайся, — проговорил Корт и достал из-под сиденья большую полиэтиленовую сумку.

— Как, прямо здесь?! — Моник его явно не поняла.

— Переоденься! Быстро! У нас нет времени.

Не говоря больше ни слова, она расстегнула «молнию» на юбке, приподнялась на сиденье и принялась стаскивать ее с себя. Корт продолжал говорить в то время, как она переодевалась.

— Мне нужен ключ от камеры хранения, — холодно произнес он.

Моник поняла, что он совсем не расположен выслушивать сентиментальности. Ее эйфория понемногу начала уступать место смутному страху и отчаянию.

— Ты на меня сердишься? — заикаясь, спросила она. — Думаешь, я что-то напортачила?

— Я не собираюсь сейчас это обсуждать.

Он сидел рядом холодный как лед. И бесчувственный, как каменная стена. Ее тоже обдало волной холода.

— Я тут ни при чем. Это, наверное, Грек. — Дрожащими руками она нащупала в сумочке ключи и протянула ему. — Как ты можешь носить перчатки в такую жару?

— Я в них живу.

— Это личный ящик, — сказала Моник, указывая на ключи. — Написать тебе адрес?

— Я знаю адрес, — сухо проговорил Корт. — Больше мне ничего не нужно.

— Почему ты это сделал? Для чего спас меня? — спросила она, боясь услышать ответ.

— Ты мне нужна.

— Это не так.

— Так.

Зажегся светофор, и он рванул машину с места.

— Ты… ты все-таки собираешься сделать это?! — Моник была потрясена.

— Разумеется. Мы приехали сюда для того, чтобы сделать дело. И мы его сделаем.

— Ты не в себе. Ненормальный! — Ей захотелось открыть дверцу машины и выскочить на полном ходу.

Губы его раздвинулись в улыбке. Он кивнул.

— Ты права.

— И для чего же я тебе нужна?

— С ребенком сидеть. Ты готовить умеешь?

Он приехал сюда рассказать ей о Дункане. И о том, какое решение принял. Он приехал, потому что понятия не имел о том, что ему делать с собой в эти оставшиеся несколько часов. Кроме нее, пойти ему было не к кому. И потом Кэри так долго была частью его жизни. Стабилизирующей силой. Правда, в последнее время у них, казалось, не было ничего, кроме проблем, и все же она была ему необходима. Он сознавал, что это чистейшей воды эгоизм с его стороны.

Однако его первые слова были не о Дункане. Он не мог даже заставить себя произнести его имя. Посмотрев на все происшедшее ее глазами, он вдруг до боли ясно осознал, как он был не прав. Но теперь все уже поздно, назад пути нет.

— Вчера ночью я был у нее, — сказал он.

Имени он не произнес, да это было и не нужно.

Кэри сразу потянулась к сумочке за сигаретой.

— Сначала я приехал сюда. Но войти почему-то так и не решился. — Она ничего на это не ответила. Неужели на этом закончится все, подумал он, неужели это их последние минуты вместе? — Я испугался, что мы опять поссоримся. В последнее время мы только и делаем, что ссоримся.

— Ну и как она тебе? — спросила Кэри, как будто выплюнула. — Не обманула она твои надежды и мечты? Знаешь, ты ведь и вправду мечтаешь о ней. Говоришь о ней во сне.

— Это не то, что ты думаешь, Кэри. Да, вчера ночью я мечтал переспать с ней, — признался он. — Но она не захотела.

— Вот как? Ну, значит, она действительно хорошо тебя знает. Знает, как надо вести себя с тобой.

— Может быть, и так…

— Я тут тоже кое-кого встретила, — призналась Кэри и выдохнула дым почти ему в лицо. Это был самый настоящий вызов: она знала, как он не любит курящих.

А он при этих словах почувствовал такую боль, как будто его ударили под дых. И еще он подумал в приступе острой жалости к себе: ну, что там еще приготовила ему злодейка-судьба? Какое новое потрясение? Странно, он не испытывал ни гнева, ни ярости обманутого любовника, ни дикой ревности. Только горечь и разочарование. Он не мог ни отвечать, ни реагировать. Казалось, из него выкачали весь воздух.

— А я-то думал, — проговорил он наконец после долгого молчания, — не мог понять прошлой ночью, что это такое с тобой случилось.

Она кивнула.

— Да, это все потому.

— А я его знаю?

Она высоко подняла брови, засмеялась, закашлялась.

— Я не могу даже сказать, что я его знаю. Познакомились всего несколько дней назад.

— Ну и как, не обманул он твои надежды и мечты?

Он видел, что сделал ей больно, и это доставило ему злую радость. Но он не хотел ее потерять. И оставаться здесь тоже не хотел. Линн он тоже не хотел терять, но она еще ему и не принадлежала. В общем, он совершенно выбился из колеи.

Несколько минут прошло в полном молчании. Пожалуй, это были самые длинные минуты в его жизни.

— Мне показалось, что я в него влюбилась, — сказала Кэри. — Да, я действительно так думала.

— В прошедшем времени?

— Скорее в прошлом…

— Мы что, теперь будем играть в слова?

— А почему бы нет? Мы ведь с тобой во всякие игры играли. И до сих пор играем. Что, разве не так? Играем чувствами друг друга, играем самими собою, своими судьбами. Что, скажешь, я не права?

Он жаждал возненавидеть ее и не мог. Он больше не мог управлять своими чувствами. Да никаких чувств и не осталось с сегодняшнего утра.

— А для чего ты мне об этом сказала? — спросил он. — Для чего было трудиться?

— Ничего особенного, — проговорила она и заставила себя улыбнуться. — Я не собиралась тебе рассказывать. Сама не знаю, зачем я это сделала. Может, ты меня подтолкнул. Я ее боюсь. В ней есть все то, чего нет во мне.

— Она просто друг. Вот и все.

— Ерунда.

— Ну ерунда — так ерунда.

— Да, ерунда и дерьмо собачье.

— Я не за этим сюда пришел, — вдруг вырвалось у него.

— А зачем? Знаешь ли ты, что не был здесь уже несколько месяцев? Мы встречаемся всегда только у тебя. Только на твоей территории и на твоих условиях. И всегда ты на первом месте. Ты, ты, ты… А каково это для меня?

— Дункана похитили, — прервал он ее.

Ну вот, наконец ему удалось произнести эти слова. Как единственный способ защититься.

Она смотрела на него, еще не понимая.

— Прошлой ночью, — добавил он зачем-то.

Ее гнев улетучился на глазах, уступив место сначала потрясению, настоящему шоку, а затем сочувствию. Она смотрела на него глазами, полными жалости. А у него снова сжало горло. Почему-то на память пришли два слова: расчленение тела. Пожалуй, он именно так себя и ощущал сейчас — словно его самого расчленили.

— У меня с ним назначена встреча сегодня вечером.

— С кем? Какая встреча? О чем ты говоришь?

Глаза ее наполнились слезами. Она положила сигарету и взяла его руку. Ее ладонь была мягкой и прохладной. А он наконец почувствовал облегчение.

Только оттого, что сказал ей. В следующий момент потянуло рассказать ей все. Он за этим ведь и шел сюда: покаяться.

— Знаешь, на самом деле это даже смешно. Всю жизнь стоишь на высоких нравственных позициях… как памятник. Потом вдруг появляется кто-то, какой-нибудь умник, и тогда вдруг выясняется, что ты ничем не лучше тех, за кем охотился всю жизнь. Знаешь, я понял: при соответствующих обстоятельствах от человека можно потребовать чего угодно. И он на все может пойти. То есть, выходит, все мы одинаковы. А раз так, какая разница, кого я накажу, кого арестую, а кого выпущу. Если мы все одинаковы.

— О чем ты говоришь?

— Он решил меня шантажировать: жизнь Дункана за секретные документы.

— А ты что? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Я не мог этого сделать.

— Кэм!

— Я не прав? Скажи!

— Чего ты не мог сделать?

— Нет, скажи, я не прав?

— Не прав в чем?

— Мы поставим по человеку на каждой станции. На этой платформе я буду один, но на противоположной будут двое наших. А я буду один, как он и велел.

— Кто? Кто велел?

— Да я же сказал тебе. Тот, кто похитил Дункана.

— И ты хочешь его перехитрить?

— Я люблю своего сына, Кэри. Думаю, ты-то это знаешь лучше других. Но я не могу играть по правилам этого мерзавца. И потом… заложников они убивают. Они всегда убивают заложников.

До нее наконец дошло, и она зарыдала. Плечи ее вздрагивали. Она подвывала, как раненое животное. Он больше не мог сдерживаться. Лицо его сморщилось, слезы хлынули из глаз. Он оплакивал свое предательство. Он предал единственного сына. Он ненавидел себя; ему не было прощения ни в этом мире, ни в том. Не простят его ни Бог, ни люди. Ни эта женщина. Он сам, один, принял решение. С этим ему и жить теперь. А другие из-за него могут умереть.

Так они еще долго плакали вместе. Внезапно Дэггету пришло в голову, что они ведь заранее уже оплакивают Дункана. Эта мысль привела его в ужас.

Ее сигарета догорела дотла в пепельнице, превратившись в серый столбик пепла.

— Спасибо тебе, — проговорил Дэггет и сжал ее руку. Рука была почти безжизненной. Лицо изуродовано гримасой отчаяния.

Он почти физически ощущал ее горе. Да, она наверняка осуждает его.

— Ну ладно, — с трудом произнес он. — Я тебе позвоню. — И сам этому не поверил.

Он направился к двери, но в этот момент она окликнула его.

— Как… как это произошло?

— Я сам точно не знаю. — Он уже взялся за ручку двери и теперь стоял, тупо уставившись в одну точку. — Представления не имею. Во всяком случае дверь не взломана. И замок в порядке. Может, Дункан сам его впустил. Хотя вряд ли, среди ночи. В общем как-то он проник. Не знаю.

Она начала подниматься с кресла, потом тяжело опустилась обратно. И он был ей за это благодарен. Ему хотелось поскорее уйти.

— Я буду молиться за тебя, — с трудом выговорила она. — За вас обоих.

Дэггет остановил машину в нескольких кварталах от станции метро «Кольцо Дюпона». Посидел несколько минут, не снимая руки с руля. Огляделся. Лица человека в машине, стоявшей как раз напротив, через дорогу, он не мог разглядеть. Через минуту в его машине зазвонил радиотелефон; это Палмэн еще раз решил напомнить ему о размахе операции и ее важности.

Меньше чем за три часа Мамфорд и Палмэн сумели ввести в действие шестьдесят агентов, которых они поместили на каждой станции вдоль всей красной ветки и в центре тоже, там, где красная ветка смыкалась с оранжевой и голубой. Техники снабдили каждого агента коммуникационным оборудованием, так что теперь практически весь город был охвачен сетью экстренной связи. Оставались опасения, что в каких-то случаях эта связь может не сработать, в особенности в глубоких туннелях или на далеких расстояниях. В этот час, когда стрелки, отстукивая секунды, приближались к девяти, по улицам Вашингтона в четырех направлениях, обозначенных четырьмя точками на карте, мчались машины с релейными усилителями связи. Весь город в эти часы был под контролем вашингтонского регионального отделения ФБР. Руководители отделов и бригад, спецагенты, вообще все начальники и все исполнители были страшно горды тем, что в считанные часы сумели поставить весь город под контроль, опутать его коммуникационной сетью.

— Нам дали зеленый свет, — сказал Палмэн.

— Не забудьте, о чем мы договорились, — напомнил Дэггет. — Сначала надо посмотреть, готов ли он отдать мальчика.

Вообще-то ФБР было признанным во всем мире ведомством, которое почти не имело на своем счету провалов, когда дело касалось похищения людей. И все же… и все же Дэггет не был до конца уверен, что поступил правильно, отдав судьбу сына в руки ФБР. Господи, только бы не пришлось пожалеть!

— Не беспокойся, Мичиган, — ответил Палмэн, — мы с тобой. Все до единого. Надо иметь много мужества, чтобы поступить так, как поступил ты.

— Или много глупости, — пробормотал Дэггет и положил трубку. Как это Палмэн умудряется произносить такие идиотские фразы?

Прежде чем тронуть машину с места, он еще раз взглянул направо и на этот раз ясно разглядел лицо Палмэна: правой рукой тот подавал какой-то сигнал.

Господи, да он там изображает из себя Джона Уэйна! Холодная рука страха сжала горло Дэггета.

Зажав в руке свернутый листок с маршрутами, Дэггет спускался по эскалатору. Все ниже, ниже, все глубже и глубже под землю. Воздух улицы сменился запахами резины, моторов, скопления людей. «Спускаешься будто в ад, — подумал Дэггет, — в наказание за свои грехи».

Девять часов. Людей в метро осталось совсем немного, час пик давно прошел. Люди сейчас уже дома, ужинают, смотрят телевизор в уюте и безопасности своего жилища. Этих людей должны охранять он, Дэггет, и многие другие. Нельзя сказать, что они хорошо с этим справляются. Столько расходов, столько дорогостоящей аппаратуры, столько заседаний и обсуждений, столько усилий! А Чейсон на свободе. И Корт на свободе.

Корт стоял в дальнем конце платформы, шагах примерно в тридцати. Собственной персоной. Стоял и улыбался. Дэггет не мог поверить своим глазам.

В первую секунду от неожиданности он против своей воли начал рассуждать как типичный полицейский. Мысленно сравнивал портрет с оригиналом. Не очень точная работа. У этого подбородок не такой выдающийся и уши больше торчат.

Дэггет кашлянул в микрофон, прикрепленный на груди, — сигнал о контакте с «объектом». И представил себе, какая кутерьма началась сейчас там, наверху. Хорошие ребята, эти технари. Быстро наладили связь.

Он сделал несколько шагов по направлению к Корту. Тот поднял руку, останавливая его. Неплохо. С такого расстояния и выстрелишь, да не убьешь. А уж в движущуюся цель и вовсе трудно попасть.

Замигали огни в дальнем конце станции, возвещая приближение поезда. «Поезд!» — с ужасом подумал Дэггет. На лице Корта появилось понимающее выражение. В следующий момент он совершил нечто неожиданное — пальцем поманил Дэггета вперед. Глаза в это время осматривали пустую платформу. Дэггет почти физически ощущал, как он прикидывает, высчитывает что-то в уме.

Дело в том, что, по общему согласию, они решили не сажать агентов в поезда: слишком много невинных людей, слишком велика опасность, слишком много отдается на волю случая. Пытались компенсировать это, неустанно наблюдая за платформами.

У Дэггета появилась безумная надежда: а вдруг Дункан окажется в этом поезде? Может, хотя бы покажут его лицо через стекло?

Теперь они были всего в десяти шагах друг от друга. Стрелять с такого расстояния — почти верная смерть.

— Давайте маршруты, — проговорил Корт.

Дэггет достал листок из кармана, но не отдал.

— Где Дункан? — спросил он.

В это время поезд начал замедлять ход. Сейчас остановится. Глаза Корта плясали между листком в руке Дэггета и поездом.

— Маршруты! — повторил он.

Дэггет покачал головой.

— Где мой сын?

И в эту минуту он почуял неладное. Глаза Корта прыгнули в сторону. К ним приблизился человек средних лет в выцветших синих джинсах и стоптанных поношенных кроссовках. Руку засунул в карман, что-то оттуда достает. «Полицейский!» — сразу понял Дэггет. Либо несет службу в штатском, либо только освободился. В любом случае нарывается на неприятности.

— Ну что, ребята, какие у нас тут проблемы? — произнес он, приблизившись к ним.

Ни тот, ни другой не ответили. В этот момент поезд остановился, двери раскрылись.

— Эй, вы! Я, кажется, с вами разговариваю! — Полицейский снова сунул руку в карман.

— Неплохо придумано, — с ледяной улыбкой выговорил Корт.

— Я из ФБР! — заорал Дэггет идиоту-полицейскому. Сунул руку в карман за удостоверением.

Тот, по-видимому, понял его движение совсем не так, как следовало. Выхватил пистолет. Дэггет повалился на пол и тоже вытащил пистолет.

Корт убил полицейского двумя выстрелами в грудь. Крики его, четырехкратно усиленные, разнеслись по всей платформе. Позже Дэггет вспомнил: когда он поднялся на ноги и взглянул на стоящий рядом вагон поезда, все еще надеясь увидеть там Дункана, вагон показался ему пустым: пассажиры все до единого легли на пол.

В следующую секунду он увидел, как Корт метнулся с платформы прямо в черноту туннеля. Туннель!.. Но это же самоубийство! Такого они и предположить не могли, когда разрабатывали свой план.

— Туннель! — громко крикнул Дэггет, зная, что микрофон донесет это до всех остальных. И ринулся вслед за Кортом.

Там темнотища и жара были почище, чем в аду. Дэггет двигался вслепую, на звук шагов впереди. Время от времени останавливался, прислушиваясь. Теперь ему казалось, что быстрые звуки шагов доносятся откуда-то сверху, далеко впереди него. Он продолжал идти на эти звуки вдоль по извивающейся кишке туннеля. Вдруг о колено ему ударилась горящая спичка. Он хлопнулся на землю, рука на спусковом крючке. Потом увидел, что это всего-навсего какой-то бродяга, уличный бродяга, который пытался освещать себе путь спичкой. Дэггет сунул пистолет в карман и ускорил шаги. Господи, чуть не застрелил этого ни в чем не повинного бродягу! Не потерять бы теперь Корта. Нет, вот они, шаги впереди. Теперь вокруг пахло мочой и экскрементами. Дэггет шел, не останавливаясь. Пока звуки шагов не стихли… Наступила полная тишина, потом вдали послышался звук поезда. Но откуда — спереди, сзади? Этого он не мог понять. И шагов больше не было слышно. Он пополз вперед, снова держа пистолет наготове.

Вдруг откуда-то из темноты выплыло лицо, кто-то повалил Дэггета с ног; он выхватил пистолет, раздался выстрел, и тут он понял, что это не он стрелял. Стреляли в него. В следующий момент сзади показался ослепительный луч света и донесся оглушительный рев. Земля начала сотрясаться под его ногами. Поезд! Дэггет покатился с рельсов и ринулся в темноту. Слава Богу, теперь она освещалась лучом прожектора от поезда. Впереди мелькала какая-то тень. Корт? Дэггет мчался за этой тенью, пока его не ослепил яркий сноп света. Ну все! Он опять потерял его! И поезд несется прямо на него. Спасения не было. В последнюю минуту, подняв глаза, он увидел темную тень Корта. Лучшего момента, кажется, и быть не может. Но тут он споткнулся обо что-то мягкое, похожее на человеческую ногу, и упал. Тень метнулась вперед. И прямо на нее — слепящий прожектор, и оглушительный грохот, и металлическая громада в несколько тонн.

— Не-е-е-т! — заорал Дэггет.

Поздно. Все поздно. Он отскочил в сторону, даже не успев увернуться от фонтана крови и кусков человеческого мяса.

Когда Дэггет очнулся, он все еще был там, в черном туннеле, забрызганный с головы до ног липкой жижей и кровью Корта. Как можно быстрее постарался содрать с себя липкую окровавленную одежду, все, до майки и трусов. Сзади слышался топот десятков ног. Это мчалась его команда.

Ну что ж, они победили. Корт мертв. Но как же он теперь отыщет Дункана?

Красные, смешанные с чужой кровью слезы катились по его лицу…

Кэри Стивенсон плохо спала эту ночь. Беспокоилась за Кэма и ненавидела его, себя, и все, и всех вокруг. Ненавидела весь мир. Ее поманили райским яблоком, однако внутри божественного плода вместо райского нектара оказался яд. Она чувствовала себя отравленной, раздавленной. Встреча с Карлом, принесшая ей столько наслаждения, можно даже сказать, счастья, обернулась в конце концов разрушительным шоком… Теперь Кэри испытывала лишь сожаление и отчаяние.

Она лежала в жаркой постели, совершенно голая, отбросив покрывало, и ненавидела себя, свое тело, даже свой собственный запах: казалось, она вся пропахла им, Карлом!

Ее корчило от страшного, небывалого унижения: он молчал, он не давал о себе знать. Она в тот незабываемый день отдала ему всю себя целиком — подумать только! — и теперь расплачивалась за это муками бесплодного ожидания у телефона. А телефон молчал. Карл исчез из ее жизни, испарился, как будто его никогда и не было. А вместо него вдруг появился Кэм, подавленный и несчастный. И внезапно Кэри поняла, что любит его, любит всем сердцем. Она сама все разрушила в своей и в его жизни.

В довершение ко всему Кэри обнаружила, что кто-то, по-видимому, снимал с брелока ее ключи. У нее они все были повернуты зубцами в одну сторону, все, кроме ключа Кэма. Она специально его выделила среди других, повернув в другую сторону, чтобы не спутать. Теперь же все ключи смотрели в одну сторону, включая и этот. Тут что-то не так. Такое могло произойти лишь в одном случае: если кто-то… кто-то посторонний… снял ключи с брелока, а потом вернул обратно. В конце концов ей припомнилась та сцена — как она лежит в постели, еще ощущая недавно пережитое наслаждение, и подает Карлу ключи. Чтобы он мог поехать и купить им что-нибудь поесть. Так он сказал.

Она решила докопаться до правды. Решение это было скорее эмоциональным, подсознательным. Возможно, ей просто хотелось еще раз пережить в памяти те незабываемые дни вместе с Карлом. Процесс этот оказался и сладостным, и мучительным одновременно. Она вспоминала их встречу с самого первого момента. Воспоминания были такими яркими, такими живыми, каждая минута, проведенная с ним, была как подарок, и теперь все они причиняли ей невыносимые страдания. Карл исчез, его не было рядом.

Она решила проехать по всем тем местам, которые они посетили, выбирая для него жилье. Кэри была уверена, что вся поездка займет не более двух часов.

Однако она и не предполагала, как дорога́ ей покажется каждая минута, проведенная с ним. Она заходила в каждую комнату, в которую они заходили вместе, останавливалась у каждой клумбы, у каждого газона, садилась на каждую скамью, на каждое кресло, где сидел он. Вспоминала. И плакала навзрыд. Дважды за эту поездку ей пришлось останавливать машину и вытирать слезы. Иначе дело могло бы кончиться серьезным дорожным происшествием.

Перечень домов и коттеджей лежал в машине перед ее глазами. Она ничего не хотела упустить. Добросовестность всегда была ее главным качеством. Так она переезжала, переходила от дома к дому, от коттеджа к коттеджу, от сада к саду, то плача, то улыбаясь своим воспоминаниям. Вспоминала каждое его слово, каждый звук, каждый жест. Она смертельно тосковала по нему. Он внес разнообразие в ее жизнь, поманил в неведомые дали.

Поездка заняла почти целый день и не принесла результатов. Опустошенная и обессиленная, она вернулась в свой офис в призрачной надежде найти что-нибудь там. Но нет, он не звонил. Плечи ее обмякли, когда-то ровная прямая спина сгорбилась, голос, всегда сильный и уверенный, упал до шепота. Секретарша взглянула на нее и посоветовала поехать домой отдохнуть. Ничего другого ей и не оставалось. Кэри поехала домой.

Уже подъехав к дому, стоявшему на краю бывшего огромного поместья, Кэри вспомнила о коттеджике, который они осматривали в первый день. А ведь там она сегодня еще не была. Этот домик они почти никому из клиентов не показывали: уж слишком мало было надежды его сдать. Да и Карла-то она привезла сюда лишь из полудетской прихоти, из желания поселить его рядом, по соседству.

Кэри завела машину в гараж и уже пошла было к своему дому, но вдруг передумала. Повернула и пошла через густые заросли к тропинке, которая когда-то служила основной магистралью этого поместья. Когда-то прямая и широкая дорога была окаймлена высоченными стройными тополями, теперь же она вся поросла сорной травой и диким кустарником. Осталась лишь узкая, виляющая по сторонам тропинка. Из-за высоких деревьев с буйной листвой здесь было темнее, чем везде. Кэри постаралась побыстрее миновать это место. Дальше начинался кусок вновь построенной проезжей дороги, выходившей под прямым углом на старую дорогу, которую все еще использовали жители окрестных домов. В отличие от оленей и другого зверья. Те проложили себе тропинку в зарослях. Этой тропинкой и воспользовалась Кэри, а потом пошла, и вовсе не разбирая дороги, через заросли, к задам поместья. Вышла наконец к домику. Чудесное местечко, просто сказочное! Жаль, что на него никак не найдется желающего.

Но что это?! Одно окно в домике было выбито! Кэри почувствовала настоящую панику. Раньше этого не было. Она была здесь с Карлом всего несколько дней тому назад. Взломщики? Что делать? Может, бежать домой, позвонить Кэму, попросить его приехать? Да нет, какие глупости! Скорее всего это местные хулиганы, ничего больше. Местные подростки изредка забирались в заброшенные дома в надежде найти там дармовую выпивку или пустую комнату с кроватью, где можно было бы переспать со своей девчонкой. В это лето, кстати, все газеты пестрели такими историями.

В то же время она, как ответственная за недвижимость, обязана сообщить владельцам в случае, если нанесен ущерб их собственности. Значит, надо сначала оценить этот ущерб.

Она отошла в тень деревьев, на всякий случай, чтобы скрыться из вида, и еще некоторое время соображала, как лучше поступить. Позвонить Кэму или посмотреть самой? С одной стороны, ее распирал гнев против этих хулиганов, посягнувших на чужую собственность, с другой… А вдруг это вовсе не хулиганы, а кое-кто посерьезнее? Как же поступить?

Она бесшумно проскользнула на задний двор, оттуда — к задней двери в дом. Остановилась, прислушиваясь. Ничего не услышала, кроме стука собственного сердца. Снова и снова детский страх сменялся яростью и гневом.

Наконец она решительно повернула ручку, толкнула дверь и вошла. Оказалась в малюсенькой кухне, недалеко от выбитого окна. И замерла на месте: под окном не было осколков, все было чисто выметено! Сердце подпрыгнуло так, что, казалось, сейчас выскочит из горла. В следующий момент она уловила слабый запах чего-то вареного, какой-то еды. Грабители? Или… Карл? Она сама не понимала, почему вспомнила именно о нем в эту минуту. Она вообще себя не понимала. Вместо того, чтобы повернуться и бежать прочь, она стояла как вкопанная. Какая-то непонятная сила не давала ей уйти и, более того, заставляла продолжать поиски. Кэри пошла дальше.

И вдруг ее объял ужас. На двери кабинета висел новенький замок на новеньком засове. В домишке всего-то было две комнаты: спальня да вот этот кабинетик, кухня и ванная с туалетом.

Внезапно в ней проснулся материнский инстинкт, неизвестно откуда взявшийся. Оглянувшись по сторонам, она тихонько подошла к двери, взялась за ручку, как бы стараясь передать через нее всю свою энергию, и прошептала в щель:

— Дункан?

Ей ответил взволнованный, до смерти напуганный голосок, едва слышный сквозь толщу двери. Кэри как будто током обожгло. Сомнений не было: Дункан был заперт там, за дверью!

Подчиняясь внезапному импульсу и почти не сознавая, что делает, Кэри крепко ухватилась за ручку и что было силы нажала на дверь. Дверь подалась настолько, насколько позволял засов. И там, в этой узкой щели, она увидела Дункана. Он полз к двери, волоча за собой безжизненные ноги, полз изо всех сил.

Лишь в последнюю секунду Кэри заметила женщину в просвете двери маленькой спальни, справа. Женщина уже положила руку на косяк двери. Дальше все произошло в считанные доли секунды. В мгновение ока Кэри развернулась и захлопнула дверь спальни. Женщина отскочила назад, но руку убрать не успела. Дверь с размаху врезалась во что-то мягкое, женщина взвизгнула от боли.

— Кэри! Кэри! — звал Дункан.

Кэри почти не слышала его. Все ее внимание было поглощено той дверью, из-за которой высовывалась рука. Рука не убиралась. Наоборот, женщина пыталась просунуть ее вперед. Кэри не давала, изо всех сил нажимала на дверь, но рука понемногу просовывалась вперед, и Кэри чувствовала, что начинает терять равновесие. Тогда она схватила руку и начала ее крутить, выворачивать. Женщина снова вскрикнула от боли; рука немного задвинулась внутрь. Кэри навалилась на дверь всем телом, а правой ногой в это время пыталась достать венский стул, стоявший под вешалкой. Ни в коем случае нельзя было дать этой тюремщице уйти. Кэри-то знала, что в доме два выхода. Дверь спальни надо было каким-нибудь образом запереть. Это была единственная преграда, отделявшая тюремщицу от пленника. Однако нога ее никак не могла дотянуться до стула. Кэри почти совсем опустилась на пол, пытаясь его достать и в то же время стараясь держать дверь, под отчаянные крики женщины и не менее отчаянные призывы Дункана. Наконец — о чудо! — нога поддела стул и подтащила к двери. С бешено бьющимся сердцем, вся дрожа от страха, Кэри выпрямилась, снова налегла всем телом на дверь с такой решимостью, как будто от этого зависела ее жизнь и жизнь ее близких. Послышался хруст костей и крик боли. Вернее, это даже нельзя было назвать криком: боль была смертельная, и звук, который издала женщина за дверью, невозможно было описать словами. Кэри продела ножку стула в ручку двери, надеясь, что какое-то время она послужит замком. Кисть руки тюремщицы все еще была зажата между дверью и косяком.

Слезы брызнули у Кэри из глаз. Она еще раз с сомнением взглянула на дверь и стул. Удержит ли?…

— Кэри! Кэри! — звал Дункан.

Он уже дополз до двери, и теперь его рука просунулась в щель.

— Назад! — громким шепотом приказала Кэри. Потом крикнула во весь голос: — Назад! Давай быстро!

Дункан начал медленно отползать назад, с трудом волоча парализованные ноги. Кэри оглянулась на дверь спальни. Женщина колотила о дверь всем своим телом, пытаясь освободиться; стул на этой стороне двери слегка покачивался. Кэри еще раз подперла ее покрепче. Потом вскочила, подбежала к двери, за которой был заперт Дункан, и начала с силой нажимать плечом.

Послышался скрип петель и треск дерева. Кэри продолжала колотить, не спуская в то же время глаз с другой двери. Дверь, за которой был заперт Дункан, кажется, начала поддаваться! Щель становилась все шире, отскочил большой кусок дерева. Окрыленная успехом, Кэри забыла обо всем, даже о женщине за другой дверью. Слезы застилали ей глаза, но она и на это не обращала внимания. Плечо заболело, и она решила повернуться другой стороной. Повернулась… и замерла на месте, не веря своим глазам.

В конце коридора, у двери на кухню, сжав кулаки, стоял Карл.

Дэггет проснулся в час дня в своей собственной постели, понятия не имея о том, как он туда попал. В окно светило солнце, яркое, сентябрьское. В то же время в воздухе чувствовалось приближение осени.

В горле першило, голова гудела. Постепенно Дэггет вспомнил события предшествующей ночи. Его везли в машине Палмэна, а его собственную машину вел кто-то из их агентов. Фэбээровский врач прописал успокоительное, чтобы помочь оправиться от шока. Когда все ушли, он-таки проглотил одну таблетку, запив ее крепкой порцией виски. От этого, видно, и отключился так накрепко.

Он вспомнил, как смывал кровь под душем, а потом лежал в горяченной ванне. Вся процедура отмывания заняла не меньше часа. А транквилизатор, по-видимому, начал уже действовать в конце мытья; он вспомнил, как выбирался из ванны с помощью дункановской трапеции, как бросил последний взгляд на часы, прежде чем упасть на подушку. Было три часа ночи.

Он встал, поставил кипятить воду для кофе и снова пошел под душ. Оделся во все чистое. Все его существо приветствовало запах чистоты, исходивший от него. Он был счастлив, как какой-нибудь пижон с телерекламы.

Две чашки черного кофе подряд, однако, не придали ему бодрости. Он попробовал сделать себе яичницу, но есть не смог.

Все еще с головной болью, чувствуя себя выжатым как лимон, он с трудом забрался в машину и поехал на работу.

На Баззард Пойнт его встретили, как моряка, вернувшегося из дальнего плавания. Все-все, даже те, с кем он годами не разговаривал, повыскакивали из своих кабинетов только для того, чтобы пожать ему руку или похлопать по спине.

— Мы найдем мальчишку, — на разные лады повторяли все, и не было сомнений в том, что отныне вся деятельность мощной машины ФБР будет направлена только на это.

Мичиган — то, Мичиган — это, слышалось вокруг. Как будто он пришел не на службу, а на грандиозный банкет в свою честь.

Он боялся, что и в родном отделе встретит то же самое. Однако вопреки ожиданиям комната была пуста, если не считать Глории, которая встретила его бурными слезами и тут же, сбиваясь и путаясь, начала бормотать слова утешения. Унять ее было невозможно, поэтому ему ничего другого не оставалось, как только крепко обнять женщину в первый раз за все время. От этого она лишь еще больше разволновалась.

Так вот и застал их Палмэн: истерически рыдающая Глория в объятиях Дэггета.

— Тебя там внизу ждут на доклад, — без предисловий обратился он к Дэггету. Потом обернулся к Глории: — А вас я бы хотел видеть на рабочем месте, за столом.

Дэггет широким жестом обвел комнату.

— А где все?

— Все свободные агенты, у которых ноги еще работают, собирают информацию: ищут твоего сына и Чейсон. Мы все сошлись на том, что Чейсон, конечно же, не главная фигура и ни в коем случае не в состоянии провернуть операцию без Корта. А после налета в Германии их инфраструктура вообще распалась, так что можно предположить, что планы свои они похоронили. И сейчас единственное, что ей осталось, — это бежать. Мы уже перевернули весь город вверх дном. Допросили всех ее сотрудников, ну, где она любит отдыхать, куда бы могла отправиться в случае неприятностей и всякое такое. Мы найдем мальчика, Дэггет.

— А как там с моей одеждой? Как там моя мичиганская куртка?

— Об этом тоже позаботятся. А ты давай иди на доклад. А потом садись за отчет. Там тебе придется потрудиться будь здоров.

— А как насчет отчетов о событиях прошлой ночи? Я бы хотел на них взглянуть.

Палмэн бросил быстрый взгляд на Глорию, потом посмотрел на Дэггета.

— Нет, так дело не пойдет.

Глаза Глории сказали Дэггету больше, чем все слова, которые мог бы употребить Палмэн. Его все-таки отстраняют от расследования.

— В чем дело? Что происходит, я спрашиваю!

— Ты не можешь больше участвовать в этом расследовании. Личная заинтересованность… Здесь задеты твои личные интересы. Или, вернее, здесь сталкиваются интересы.

— Что значит — сталкиваются? Это целиком в моих личных интересах.

— Нет уж. Начнем сначала. В первую очередь — доклад, потом представишь подробный отчет. Это для тебя сейчас первоочередное.

— Но это же займет несколько дней! Вы что, отстраняете меня от расследования?

— Мы сейчас бросаем все силы на то, чтобы найти твоего сына и Чейсон. А ты, черт тебя подери, делай то, что от тебя требуется, понял? Заканчивай тут и иди на доклад, понял?

Они стояли друг против друга, тяжело дыша, не сводя разъяренных глаз друг с друга.

— Не делай этого, Дэггет, — почти прошептал Палмэн.

Не говоря больше ни слова, Дэггет круто повернулся и направился к лифту.

Двадцать первого сентября в половине девятого утра Моник, с распухшей перевязанной рукой и сломанным мизинцем, сидела за рулем «тойоты». Они держали путь к дому Дэвида Бута. Корт курил, сидя рядом с ней. Торопиться было некуда: смена Бута начиналась только в десять. Жил он в нескольких минутах езды от Национального, чуть в сторону от Александрии.

Корт заложил мощный глушитель в пистолет, сунул в кобуру под пиджаком.

— Уж не собираешься ли ты этим воспользоваться? — со страхом спросила Моник.

— В Лос-Анджелесе было нельзя: там мы должны были действовать очень осторожно, чтобы сбить их со следа. Дагерти как нельзя лучше подходил для этого. Всем известный пьянчужка, ничего не стоило накачать его очередной дозой и свалить с ног. И в любом случае на его слова никто не обратил бы внимания. Здесь другое дело. И предосторожности нам уже ни к чему. Это конец, последнее дело и для нас, и для Бута. Вообще для всех, кто в этом замешан.

— Но он же всего-навсего механик. Простой механик. Он тут ни при чем.

— Поезжай, поезжай.

Обшарпанный кирпичный дом в предместье среди таких же обшарпанных домов за одинаковыми заборами, которые окружали голые, без единой травинки, дворы. Пахло прокисшим пивом и собачьими экскрементами.

— Все как тогда, — сквозь зубы процедил Корт.

Подошли к двери. Корт еще раз проверил по записной книжке номер дома. Постучал. Человека, открывшего им дверь, можно было бы вполне принять за родного брата Дагерти. Выглядел он как будто с похмелья. Да, Грек неплохо поработал.

— Служба безопасности аэропорта, сэр, — начал Корт свой привычный текст. — У нас там утечка, поэтому проверяем у всех удостоверения. Будьте добры, покажите нам свое.

Этого в отличие от Дагерти уговаривать не пришлось. Ему, как видно, не терпелось вернуться в дом и допить свой кофе. И вообще, поскорее с этим покончить. Здесь они с Кортом были солидарны.

— Вы не против, если мы зайдем на минутку?

— Заходите.

— Да мы можем и тут подождать, — вмешалась Моник, пытаясь предотвратить то, что для Корта, по-видимому, представлялось неизбежным.

Корт бросил на нее взгляд, от которого она разом онемела.

— Да нет, мы, пожалуй, войдем, если не возражаете.

Но Бут уже пошел в дом за своим удостоверением, так что ответить было некому.

Корт оглянулся на Моник.

— Жди в машине, — резко приказал он и вошел вслед за Бутом.

Моник пошла обратно по тропинке. Зацепилась каблуком за полиэтиленовый пакет, валявшийся на дороге, наклонилась.

Корт захлопнул за собой дверь. Из комнаты показался Бут с удостоверением в руке. Корт выхватил пистолет и всадил ему две пули в грудь, а потом, после того, как Бут свалился на пол, еще одну, в голову. Наклонился — тело еще дергалось — и схватил зажатое в руке удостоверение. Это первое за сегодняшний день убийство как будто опьянило его. Следующими будут Мознер и все остальные. Он уничтожит их вместе с их смертоносным бизнесом да еще привлечет внимание всего мира к их злодеяниям. Он уже предвкушал победу, и вкус ее был сладок.

Он убрал пистолет, положил удостоверение в карман и потащил тело в кладовку. Достал оттуда какую-то циновку и положил на пятна крови. Спокойно вышел из дома, направился к машине. Она сидела там, сгорбившись, ухватившись за руль здоровой рукой, бледная и дрожащая. Глаза покраснели от слез.

— Делаем то, что надо, — проговорил Корт. Она нужна была ему сильной и уверенной в себе.

Не сказав ни слова, она тронула машину с места. Доехали до ангаров.

— Стоп, — произнес Корт. — Придется подождать.

Она притормозила, пропуская грузовичок.

— В чем дело?

— Ветер, — проговорил он, указывая на оранжевый флюгер над третьим ангаром. Она не сразу поняла, что он имеет в виду. Корт поворачивался на сиденье, пока не определил точно, где восток. — Ветер не с той стороны.

— Что ты имеешь в виду?

— Ветер дует не в том направлении! Мне нужно, чтобы он отправлялся с тридцать шестой полосы, понимаешь, с тридцать шестой! А с таким ветром они наверняка займут восемнадцатую. Это не пойдет. — Он вытащил из кармана какую-то табличку, справился с ней, потом взглянул на часы. — Придется ждать.

— Ждать?

— Ну да, придется ехать назад и ждать. Может, ветер еще переменится. Там будет еще один девятьсот пятьдесят девятый, ближе к вечеру. Правда, он не везет никаких химикатов, но ничего не поделаешь. Это наша единственная возможность.

— Ждать? — все еще не могла понять она. — Нет никаких химикатов? Но как же… Я думала, это и есть наша цель.

— Я сказал, у нас нет другого выбора. Разворачивай машину. Едем обратно.

— Я ничего не понимаю. Разве не химикаты — цель всей нашей операции?

— Не понимаешь, и не надо. Кого это волнует? Разворачивай машину.

— И не надо было его убивать. Зачем было убивать его? Зачем?

— Да кому он нужен, этот Бут? Кто о нем вспомнит? Поверь мне, никому он не нужен, ни одному человеку.

— Неправда. Каждый человек кому-нибудь да нужен. Каждый, — повторила она в отчаянии. — А иначе зачем вообще жить?

— Ты, наверное, считаешь меня извергом? — тихо произнес Корт.

Он сидел на краю ванны. Кэри сидела, а вернее, почти лежала на полу. Руки ее были крепко связаны спереди полиэтиленовой лентой, какой обычно завязывают полиэтиленовые мешки для мусора. Руки были связаны так крепко, что кисти уже распухли. Лодыжка левой ноги была привязана нейлоновым шнуром к трубе ванной комнаты. Корт туго обкрутил шнуром лодыжку, другой конец шнура обвязал вокруг трубы и крепко-накрепко связал оба конца двойным морским узлом. А чтобы было еще надежнее, он подпалил кончики шнура, так что они расплавились в однородную бесформенную массу, и теперь узел невозможно было развязать никакими усилиями. Импровизированные наручники не мешали ей курить, и сейчас она лихорадочно затягивалась сигаретой из пачки «Собрание», которую он ей предложил. Она курила его сигарету, но ничего не отвечала. Она просто не могла говорить. Не было слов, чтобы передать то, что она чувствовала к этому человеку. Тот гнев, ту жгучую ярость, которые буквально сжигали ее еще несколько минут назад. Сейчас она сидела молча, тяжело дыша и обливаясь потом от бессильной ярости.

— Это не было запланировано, поверь мне, — говорил Корт, — ничего из последних событий не было запланировано. И меньше всего то, что я по уши в тебя влюбился. — Он внимательно посмотрел ей в глаза, но, не увидев в них даже намека на прощение, продолжил: — Да, Кэролин, я в тебя безнадежно влюбился. Иначе, неужели ты думаешь, я оставил бы вас в живых, тебя и мальчика? Я не хочу причинять тебе боль, только не тебе. Вокруг и так слишком много страданий.

— Ты сумасшедший!

— Я не собираюсь вступать с тобой в полемику. За все, что я делаю, я отвечаю только перед самим собой. И перед Ним, — он указал вверх. — А с Ним я как-нибудь помирюсь. Уже помирился.

— На твоем месте я бы не была такой самоуверенной.

Он пришел в настоящую ярость. Таким она его еще не видела. Лицо его покрылось красными пятнами, он опустился на одно колено, приблизился к ней вплотную.

— Что ты можешь об этом знать? Какого хрена ты-то можешь об этом судить? — почти прокричал он, брызгая слюной ей в лицо.

Она отвернулась от него, сигарета выпала из дрожащих губ, чьи-то дрожащие руки — его, конечно! — всунули сигарету обратно ей в рот; она жадно затянулась, закашлялась.

Карл вернулся на свой насест, на край ванны. Он не спускал с нее глаз, а сам продолжал кивать головой в такт каким-то своим мыслям. Он действительно сумасшедший!

Дрожащей рукой он нащупал в кармане бумажник, вытащил оттуда фотографию, резко наклонился, до смерти напугав ее, и хлопнул фотографию рядом с ней.

— Вот! Это все их работа! Вот это мой сын… был.

Он убрал руку с фотографии, продолжая сверлить Кэри взглядом. Она чувствовала: он хочет, чтобы она посмотрела на эту фотографию. А она не могла: боялась. Потом поняла, что он все равно не отстанет. Взглянула… В горле встал ком, не давая дышать. Кэри поспешно отвернулась и все-таки не могла сдержать жалобного страдальческого крика. Казалось, он сорвался с губ помимо ее воли. Он опять одержал над ней верх… и знал об этом!

Он продолжал все так же странно ритмично кивать головой, как будто хотел убедить в чем-то самого себя. Не взглянув больше на фотографию, убрал ее обратно в бумажник.

— Так что у всех у нас есть оправдание тому, что мы делаем. У каждого свои причины.

Она все еще не могла выговорить ни слова. С тех самых пор, как Кэм рассказал, что кто-то проник к нему в дом, с тех пор, как она обратила внимание на ключи, какой-то внутренний огонь сжигал ее изнутри.

— Ты воспользовался мной, — наконец выговорила она.

— Нет. Тебя я не использовал. Во всяком случае не в том смысле, который ты имеешь в виду. Да я мог бы добыть эти ключи в любое время и сотнями разных способов.

— А… значит, это были мои ключи?

— Да.

— А теперь что?

Он встал со своего насеста, затушил сигарету в раковине. Возвышаясь над нею, как Пизанская башня, он протянул ей еще одну сигарету, подождал, пока она взглянет и возьмет. Глаза их встретились. Господи, подумала Кэри, как может такой мягкий, нежный человек быть таким чудовищем!

Помимо своей воли она вспомнила о том, как они с ним занимались любовью. Но, казалось, прошла уже целая вечность. Слезы покатились по ее лицу. Господи! Как она ненавидела этого человека! И в то же время слезы ее были слезами любви.

— На свете есть два типа дураков, — сказал Карл. — Одних можно считать дураками за то, что они ничего не делают, других — за то, что они делают. Но я не дурак.

Он пошел к двери.

— Карл… или кто бы ты ни был на самом деле… не делай этого! Не делай, умоляю! Ведь есть же, наверное, и другие пути.

Страсть, прозвучавшая в ее голосе, удивила даже ее саму. Для него это, по-видимому, тоже было неожиданно. Он обернулся, явно пораженный тем, что услышал. Долго смотрел ей в глаза. Она ничего не чувствовала, ничего. На лице его промелькнула улыбка.

— Нет, — проговорил он, и улыбка стала шире, — я не Карл. Я Энтони Корт.

Он вышел, хлопнув дверью.

Не сразу до нее дошло то, что он сказал. Энтони Корт. Она слышала это имя от Кэма. Энтони Корт! Это чудовище! Только теперь она поняла непреклонную решимость Кэма Дэггета. Если бы только она знала тогда… Энтони Корт! Вдруг ее всю как будто скрутило. Все внутренности, казалось, наполнились ядом. Он же входил в нее, этот изверг! Он был внутри нее! А вдруг это правда, что от чудовища может родиться еще одно чудовище?

— Ах ты сволочь! — заорала она что было мочи. Все силы вложила в этот крик. Прислушалась. В соседней комнате хлопнула дверь, потом послышались тихие голоса. Да нет, на такого, как он, конечно, никакие слова не подействуют.

Кажется, они собрались куда-то ехать. Кэри уловила слово «аэропорт». Надо действовать! Срочно! Надо ему помешать.

У ног ее все еще лежала незажженная сигарета. С превеликим трудом она всунула ее в рот и попыталась зажечь от окурка. Не получалось. Она затягивалась изо всех сил, так, как будто от этого зависела ее жизнь, и в конце концов раскурила. Жадно затянулась, подавилась дымом.

На самом деле Кэри не так уж хотелось курить. Просто в голове ее неожиданно созрел возможный план спасения. Это касалось не только ее и Дункана. Теперь, когда она знала, кто этот человек и какие беды он может причинить, она готова была сделать все возможное — и даже невозможное, — чтобы ему помешать.

Минуту спустя она услышала звук отъезжающего автомобиля и принялась за работу.

— Принесла? — спросил Дэггет, как только Линн вошла в дом.

— Да, но…

— Положи там, — перебил он. — Я на телефоне. — Он вернулся в комнату. — Извините, — проговорил в трубку. — Да, правильно, механики. Проверьте, может, кто-нибудь из них не вышел сегодня на работу. Это очень важно. Да, я знаю. Хорошо, я дам вам два номера: если один не ответит, звоните по другому. Это очень важно. Это касается одного из ваших самолетов…

Он сделал ей знак положить бумаги на стол, а сам продолжал говорить в трубку. Линн не ожидала застать его таким. И откуда только он черпает энергию! Она-то ожидала увидеть сломленного горем человека, сгорбившегося где-нибудь в углу с бутылкой в руках.

Положив трубку, он быстро направился к столу, где лежали ее бумаги. Каждое его движение, казалось, излучало энергию.

— Они все-таки решили меня отстранить, — объяснил он. — На этот раз из-за того, что тут замешаны мои личные интересы. Если я не послушаюсь, меня запрут где-нибудь в конторе и будут допрашивать в сотый, в тысячный раз. А ведь сегодня решающий день. Сегодня должна состояться встреча. Я не могу тратить время на глупости.

— Не понимаю. О чем ты?

— Все о том же. Не могу думать ни о чем другом. — Он снова посмотрел на часы, в третий раз с тех пор, как она вошла.

Кажется, он и ее заразил своим волнением. Ей вдруг стало жарко.

— Вот, взгляни. — Он положил перед ней записку, оставленную Кортом.

— И что? — спросила она, злясь на себя за то, что не может сама догадаться.

— Написано на листке из моего блокнота. Вот видишь, тут сверху мое имя. Дункан подарил мне этот блокнот на Рождество в прошлом году.

— Все равно не понимаю…

— Блокнот обычно лежит у меня в портфеле.

— Ну и что?

— Значит, Корт меня надул.

— Кэм!

— Да послушай же! Он требовал эти маршруты. Встречу в метро он назначил якобы из-за списка маршрутов.

— Ну и что из этого?

— Да пойми ты, блокнот был у меня в портфеле. Он взял его из моего портфеля. Значит, он уже видел эти маршруты. Поняла?

— Нет.

— Если он уже знал, что в портфеле, если он уже видел эти маршруты, зачем было требовать, чтобы я ему их принес? — Дэггет не стал дожидаться ее ответа. Таким она его никогда не видела. Ей даже стало страшновато. — Ему просто нужно было придумать достаточно серьезный повод для нашей встречи. Ему надо было убедить меня, что он готов рискнуть встретиться со мной лицом к лицу. Я додумался до этого только после того, как поставил себя на его место. Попытался представить себе ход его мыслей. Это всегда помогает. Ну теперь-то ты поняла?

— Все равно не поняла. Зачем ему было делать вид, будто ему так нужны эти маршруты?

— А затем, что ему был нужен свидетель. Маршруты тут вообще ни при чем, они только предлог для встречи. Ему нужен был я в качестве свидетеля его гибели! Именно я, понимаешь, — потому что я возглавляю это расследование, — должен был засвидетельствовать его смерть. Но он промахнулся. Написал записку не на той бумажке. Не додумал до конца! И теперь я его достану.

— Ты хочешь сказать, что он жив?! — Она даже ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Да, к чертовой матери! Он жив. И он меня почти надул.

Дэггет отшвырнул свои бумаги в сторону и потянулся к тем, которые принесла она. Вытащил оттуда карту взлетных полос лос-анджелесского международного аэропорта.

— Здесь масштаб великоват, так что разглядеть Голливуд-парк почти невозможно, но ты уж мне поверь. — Он нашарил в куче бумаг линейку, промерил что-то на карте, схватил со стола перечницу и солонку. — Вот смотри, — он поставил солонку на угол карты, — вот здесь Голливуд-парк.

— Кэм, я ничего не понимаю.

Он наклонился к карте и еще раз с силой хлопнул по ней солонкой. Линн в страхе отскочила.

— Вот в этом месте упал шестьдесят четвертый! Точно в этом месте. — Он схватил линейку и промерил расстояние. — Видишь, Голливуд-парк очень большой. Это Барнес мне сказал, Барнес из «Данинга». Это он обратил внимание на то, что схема испытаний на тренажере в точности повторяет схему полета шестьдесят четвертого по времени и по расстоянию. Настоящий шестьдесят четвертый пролетел в точности то же самое расстояние и упал в том же самом месте. То есть если перенести схему тренажера на реальный полет, то это и будет Голливуд-парк. Барнес мне об этом говорил. А я, дурак, пропустил мимо ушей.

— Кэм, ты меня пугаешь.

Он яростно закивал.

— Вот и хорошо. Это страшная правда. Ведь что говорил Барнес? Законы физики никто не отменял. А я его не слушал. Убирается управление, и самолет падает. По сути дела, все пилоты девятьсот пятьдесят девятых обучались у Варда, следовательно, в первые минуты полета все они должны вести себя одинаково. Ну или примерно одинаково. Корт на это и рассчитывает.

Она почувствовала, что слезы жгут ей глаза. Импульсивно подалась вперед в горячем желании хоть как-то успокоить, утешить его. Он остановил ее встречным жестом; крепко обхватил за плечи, не отрываясь, смотрел в глаза, ожидая, когда же она наконец поймет.

Потом отступил в сторону, поднял палец. Вернулся к столу, к картам, которые она принесла.

— Подожди, подожди, — бормотал он как бы в полузабытьи, разбрасывая бумаги. Сейчас он действительно был похож на ненормального. Ворох бумаг лежал у его ног, остальные кружились в воздухе. И тут ее взгляду открылась инвалидная коляска Дункана, одиноко стоявшая у стены. Больше она не могла сдерживаться. Слезы градом катились по лицу, она не обращала на это внимания: любимый человек стоял на краю пропасти.

— Главный вопрос, — сказал он, найдя наконец нужную карту, — состоит в следующем. Какая сейчас у него мишень и какой аэропорт он решил использовать: Даллес или Национальный? Мы должны вычислить, какой. Для этого мне и нужны твои карты. — Он обернулся проверить, следит ли она за ходом его рассуждений, но, увидев ее лицо, медленно опустился на стул. — Линн, не отрекайся от меня. Не надо.

— Все кончено, Кэм.

— Ничего еще не кончено.

— Все кончено. Корт погиб. А Дункана найдут. Обязательно найдут. Ты должен в это верить.

— Линн, если ты не прислушаешься к моим словам, как же ты сможешь убедить остальных?

— Хватит, Кэм! — закричала она, отшатываясь от него.

— Да не спятил я, черт вас всех побери! Я просто его вычислил, неужели не ясно? — Он грохнул кулаком по столу, да так сильно, что все бумаги полетели на пол. — Ты мне все еще не веришь? Листок из блокнота тебя не убедил? Хорошо, у меня тут есть еще кое-что. Глория, дай Бог ей здоровья, принесла мне тут кое-какие отчеты, и среди них один из больницы, куда привезли останки этого несчастного. — Он опять стал рыться в бумагах, не нашел того, что было нужно, пошел на другой конец стола. — У того, кто возглавляет расследование, есть одно большое преимущество. В его руках оказываются сотни, тысячи нитей. Их можно связать воедино. В одном отделе выяснили что-то, в другом еще что-то раскопали, и все это оказывается у меня.

— Что ты имел в виду, когда сказал: «убедить остальных»?

— Ну слава Богу, услышала наконец!

Она все еще не избавилась от страха, хотя он теперь был на удивление спокоен. Ее снова потянуло к нему.

— Они бы и сами это в конце концов заметили, — продолжал он. — В конце концов. Может, даже сегодня, может, завтра, может, через неделю. Скорее всего через неделю, не раньше. А знаешь, почему? Потому что мы доверяем только своим. Только самим себе. Если расследование проводит ФБР, мы доверяем только агентам ФБР. И никаких тут посторонних консультантов. Готов биться об заклад, никто из них толком даже не прочитал этот отчет. А если и прочли, то не обратили никакого внимания. И еще. Вот мы тут постоянно скулим про то, как мы ценим улики и доказательства. А на самом деле что получается? Своему собственному агенту мы доверяем больше, чем каким бы то ни было доказательствам. Ну как же, ведущий агент, возглавляющий расследование, видел собственными глазами, как же мы можем усомниться? И теперь, даже если поступит отчет и покажет — что-то здесь не сходится, мы тому не поверим. Мы их заставим написать еще один отчет, а если и этому не поверим, пусть пишут еще и еще. Так вот и работаем.

— Что они должны были заметить?

— Послушай. Когда прокручиваешь одну и ту же ситуацию десятки, сотни раз, начинаешь видеть то, чего сначала не заметил. И вот что я сейчас вижу: такой тип, как Корт, стрелял в меня два раза с близкого расстояния и не попал? Не смешите. Так почему же он специально промахнулся? Да потому, что я ему был нужен как свидетель.

— Что они должны были заметить? — громко повторила она, взмахнув бумагой в руке.

— Да алкоголь в крови! Уровень алкоголя в крови убитого — 2.10. Потом они, может быть, и группу крови установят. И она, конечно, будет не та, что у Корта. Но тогда уже будет поздно. Словом, тот парень, что налетел на поезд в туннеле метро, был сильно на взводе. А Энтони Корт, за которым я гонялся, был наверняка трезв как стеклышко, можешь мне поверить.

Она пробежала глазами отчет. Да, вот эта цифра: 2.10. Он прав, хотя она никак не хотела этому верить.

А он уже снова стоял у стола, расшвыривая карты.

— Так. Давай посмотрим. Черт! Масштаб не тот. Ах, дьявол!

Он снова и снова проверял карты взлетных полос Даллеса и Национального, высчитывал что-то прямо на столе. Схватил карандаш и линейку, провел линию в сторону от одной из дорожек, сверился со своими вычислениями, остановился, подумал, посчитал еще что-то и провел еще линию. Она почти физически ощущала его разочарование.

— Не то. Здесь ничего нет. Значит, это не то.

— Где ничего нет? — закричала она, окончательно сбитая с толку.

Кэм отшвырнул карту Даллеса, схватил другую, Национального, развернул.

— Его мишень — не самолет, — объяснил он нетерпеливо. — То есть, конечно, взрывается самолет, но целится он в кого-то на земле. А самолет у него вроде бомбы. Именно сегодня он планирует сбросить самолет на землю и точно знает, в каком месте он должен упасть и взорваться. — Линн смотрела через его плечо в то время, как он снова делал какие-то вычисления и прорисовывал линии, на этот раз на карте Национального аэропорта. — Кто этому поверит, так ведь? Вот на это он и рассчитывает. — Кэм был небрит, и пахло от него так, как будто он несколько дней не мылся. — Не то! — раздраженно проговорил он. На этот раз линия кончалась у бассейна Западного Потомака, недалеко от мемориала Джефферсона. — Не то! В чем же тут дело? Я же знаю, что я его разгадал наконец. Я прав!

Она тоже наклонилась к карте. Он был далеко от нее. Он был не с ней.

— Чаще всего используется полоса тридцать шесть, — проговорила Линн и взяла из его руки линейку. Промерила угол, высчитала кое-что, провела линию. Карандаш остановился прежде, чем она дошла до конца. До расчетного конца. Потрясенная, она подняла глаза на Кэма. Не могла поверить своим глазам. Кэм тоже не сводил глаз с кончика карандаша. Он упирался в Пентагон.

— Встреча! — хриплым шепотом проговорил Кэм. — Наверное, они решили провести ее в Пентагоне.

Зазвонил телефон. Дэггет обернулся, но не двинулся с места.

— Он решил сбросить самолет на Пентагон.

— Кэм! — Она кивнула на телефон. Он не слушал.

— Боже правый, он решил разом убить их всех!

Она подбежала к телефону, сняла трубку.

— Минутку! — Она передала трубку Дэггету. — Кто-то из службы аэропорта.

— Да, — быстро сказал он в трубку. Послушал. Потянулся за бумагой и ручкой. — А как насчет Бута, вы попытались связаться с ним? Не отвечает? Вы не могли бы дать мне его адрес? Записываю. Александрия. Так. Теперь скажите, у вас сегодня есть на отправку какой-нибудь рейс «данинга-959»? Да-да, я псих, — быстро проговорил он, по-видимому, отвечая на вопрос на том конце провода. — Я псих, но вы все же задержите вылет. Что? Что вы имеете в виду — лично? — Он лихорадочно взглянул на часы. — Не успеем. Времени нет. Говорю вам, задержите этот чертов самолет! Я из ФБР. Нет, я сейчас дома. Хорошо-хорошо, я выезжаю. Через сколько отправляется самолет? Когда вылет, я вас спрашиваю? Что?! Ах, твою мать! Послушайте, мистер, вы лучше придержите самолет, иначе придется вам искать работу. Проклятье! — Он хлопнул трубку. Обернулся к Линн. — Этот идиот даже не дал мне договорить. Повесил трубку. Не верит, что я из ФБР, собирается туда звонить. Думает, я их разыгрываю.

— Есть у них девятьсот пятьдесят девятый на вылете?

— Да. Отправление через полчаса. — Он указал на стол. — Бери бумаги и вези на Баззард Пойнт, к Палмэну, а еще лучше к Мамфорду, если сумеешь добраться до него. Скажи им: встреча в Пентагоне. Объясни им все, как сумеешь. Но главное, пусть задержат вылет.

Она взглянула на часы.

— Боюсь, ты сделаешь это раньше меня.

— Постарайся. — Он уже стоял у двери. — Да, и еще… Пусть кто-нибудь проверит этот адрес в Александрии. Дэвид Бут. По-моему, Корт проделывает в точности то же самое, что и тогда, с шестьдесят четвертым. Скажи им, что тогда у него была лишь репетиция. Настоящий спектакль он готовит сегодня. И скажи, пусть пришлют мне подкрепление.

Он еще что-то кричал, уже из-за двери. Она не слышала. Грузовичок взревел, взвизгнули покрышки, и он исчез. Только пыль клубилась столбом по тихой пустынной улице.

Кэри знала, что нужно сделать. Теперь надо было обдумать, как это осуществить. Она не была уверена, остался ли кто-нибудь в доме или они уехали вместе.

Поэтому не стала колотить в дверь, которая соединяла ванную с комнатой, где был заперт Дункан. Вместо этого она попыталась приподняться, насколько это было возможно, и дотянулась до шкафчика с туалетными принадлежностями: на счастье, она хорошо помнила, как владелица коттеджика, француженка, положила в этот шкафчик кое-что из косметики. Память не подвела Кэри: в шкафчике она обнаружила новенький темно-коричневый карандаш для век. Этим карандашом на клочке туалетной бумаги она вывела огромными буквами: «Вызов пожарной команды». Дальше было самое трудное. Надо было дотянуться до двери в комнату, где находился Дункан. Кэри вытянулась во весь рост на полу, насколько позволяла веревка на ноге, и дотянулась-таки до щели в двери. Щель была достаточно большая; ее проделали специально — подрезали дверь, чтобы не мешал толстый ковер, лежавший на полу комнаты. Кэри сделала одну глубокую затяжку, потом тихонько поскреблась в дверь. Она скреблась до тех пор, пока не услышала, что Дункан с той стороны ползет к двери. Сначала она просунула ему записку на клочке туалетной бумаги, потом зажженную сигарету, фильтром вперед. Снова поскреблась в дверь. В следующую секунду и записка, и сигарета исчезли в щели.

Она вытянулась на полу и стала молиться. Одним из немногих достоинств этой хижины была прямая связь с местной пожарной станцией. Сигнальное устройство находилось как раз в комнате Дункана, и слава Богу, что не в ванной: с привязанной ногой Кэри едва ли удалось бы до него дотянуться. А вот Дункана не потрудились привязать или хотя бы связать; по-видимому, решили, что с парализованными ногами он и так далеко не уйдет.

Кэри хорошо помнила расположение комнаты. Сигнальное устройство находилось под самым потолком, как раз над огромным книжным шкафом, высоченным, от пола до потолка. Теперь вся надежда была на Дункана.

Дункан вытащил клочок туалетной бумаги, развернул, сразу все понял. Осмотрелся. Он лежал на полу и довольно скоро обнаружил большой белый терминал, похожий на розетку, вделанную в потолок. Ему, лежавшему на полу, эта розетка показалась такой же далекой, как Луна или Марс. Сначала он и не вспомнил про сигарету, пока снова не услышал, как она скребется в дверь. Тут только он взглянул на сигарету и окончательно понял, что от него требуется. Сигарета обгорела наполовину; следовательно, у него не так уж много времени. Каких-нибудь две-три минуты.

Сначала он зажал ее между пальцами, нет, так не пойдет. Руки — его главное средство передвижения, они должны быть свободны. Ничего другого не оставалось, как только взять сигарету в зубы. Моргая и морщась от дыма, он поспешил к шкафу. Дым ел не только глаза, но и горло; к тому времени, как Дункан добрался до книжного шкафа, его душил кашель. Ухватившись за нижние полки, он подтянулся и сел. Вся громада книжного шкафа показалась ему гранитной стеной, уходящей далеко в небо. Высоко-высоко!

В первые минуты ему даже не пришло в голову, что вся операция, которую ему предстояло осуществить, это не что иное, как серия многочисленных подтягиваний на руках. То есть, по сути дела, именно то, что он проделывал дома каждое утро. Сейчас он должен был достичь цели до того, как догорит сигарета. На этом он и сосредоточился. Набрал в легкие воздух, сунул сигарету обратно в рот и начал свое неимоверно трудное путешествие вверх. Его безжизненные, парализованные ноги висели мертвым грузом. Полки с книгами он представлял себе как ступеньки длинной лестницы; и опять ему не пришло в голову: к тому времени, как он добрался до полки с Хэмингуэем, он уже проделал два полных подтягивания.

Сейчас он практически висел в воздухе: оставалось преодолеть еще две большие полки, и, взглянув еще раз вверх, на свою далекую цель, он вдруг понял, что не сможет, ни за что не сможет ее достичь. Это же подтягивания! А он не может этого делать. Больше двух он никогда не делал самостоятельно. Это невозможно, невозможно.

И все же, подумалось ему в следующую минуту, если это невозможно, как же он сумел преодолеть целых две полки, даже не заметив этого? Он кинул быстрый взгляд вниз. Ого, как много он уже прополз! Он взглянул вверх. Две полки пройдено, еще две осталось. Но, если он уже преодолел две, почему бы не преодолеть еще ровно столько же? И в эту минуту он услышал голос отца, так явственно, как будто тот стоял рядом: «Единственный способ сделать что-нибудь — это делать». Дедушкины слова. Теперь Дункан понял: до сих пор он сосредоточивался на цели, а не на том, как лучше ее достичь. Теперь он постарался сконцентрировать внимание на другом и с силой подтянулся. Горячий пепел катился по подбородку и падал на пол серыми комками, руки горели и тряслись. Он не обращал на это внимания. Напрягался и подтягивался. Так, еще одна полка пройдена. Всего одна осталась до полной победы. Теперь ничто не может его остановить. Он издал какой-то странный хрюкающий звук и ухватился за следующую полку руками. С силой подтянулся.

Вершина была достигнута. Повиснув на одной руке, он поднял другую, с сигаретой, и помахал ею как раз под белой пластмассовой розеткой пожарной тревоги. Потом сунул сигарету в рот, сделал первую и последнюю в своей жизни затяжку, после чего поцеловал кончик сигареты: он видел, что так иногда делала Кэри. Дым прошел в легкие, и он закашлялся так, что, казалось, никогда больше не сможет продохнуть. Поднял голову вверх: пластмассовую розетку заволокло дымом, теперь ее почти не было видно. Последовал еще один страшный приступ кашля, пальцы его разжались, и он полетел вниз.

Сначала ему показалось, будто он летит очень долго. Его ноги вместо того, чтобы тормозить движение, как у нормальных людей, были словно тяжелые гири, словно якоря, которые тянули вниз. Не было никакой возможности защититься, хоть немного смягчить падение. И смотрел он не на пол, а вверх, на розетку: сигнал пожарной тревоги уже заработал. Сначала послышалось легкое гудение, а потом пронзительный звук сирены. И это окончательно отвлекло его внимание. Он грохнулся на пол вниз головой.

По-видимому, несколько минут он лежал без сознания. А когда пришел в себя, ему показалось, что, кроме пронзительного звука пожарной тревоги, он слышит еще и сирены машин вдалеке. И этот момент был, пожалуй, самым счастливым за всю его жизнь. Страшно болела шея, саднило в глазах, першило в горле, но он лежал на полу и наслаждался первой в жизни настоящей победой. Сирены пожарной тревоги звучали сладчайшей музыкой в его ушах.

И никто не ворвался к нему в комнату, никто не отключил сигнал, никто не шел его убивать.

— Дункан! Дункан! — услышал он с другой стороны голос Кэри. — Мальчик, ты сделал это!

Свернув на шоссе, ведущее к мемориалу Джорджа Вашингтона, Дэггет понял, что им не успеть, ни ему, ни Линн: здесь началось строительство моста и движение было отчасти перекрыто, а в других местах страшно затруднено. Снова все повторялось, как тогда в августе, в тот день, когда так глупо погиб Боб Бэкман. А сейчас он ехал даже не в полицейской машине и поэтому не мог воспользоваться радиотелефоном. И никаких других привилегий у него сегодня не было. А может, оно и к лучшему, может, не слишком бы они ему помогли.

Снова все, как тогда. Нескончаемый поток машин, расстояние между которыми сокращалось со скоростью улитки, снова многоголосица клаксонов, визг тормозов и разъяренные голоса водителей, снова лица людей, у которых нервы на пределе. И он был в этом общем хоре.

Транспорт остановился полностью. Гигантское многоцветное ожерелье, в котором его грузовичок был лишь одной из многочисленных бусинок, лежало на раскаленном асфальте шоссе. Оно рябило, изгибалось, гудело и всеми силами стремилось вперед. Безуспешно.

Как и в прошлый раз, у него оставалась лишь одна возможность. Но в отличие от того августовского дня на этот раз он не стал долго раздумывать. С помощью хитроумных маневров отвел свой грузовичок к обочине, на чей-то свежескошенный газон, и выбрался из машины.

Из тридцати минут, которые были у него в запасе вначале, сейчас осталось только двенадцать. И опять все, как тогда.

Он не бегал с того самого утра, когда исчез Дункан. Оказывается, это случилось всего два дня назад, напомнил себе Дэггет. А впечатление было такое, как будто прошла целая вечность. Воспоминание о событиях того дня, мысли об исчезнувшем сыне причиняли настоящую боль. И в то же время сослужили хорошую службу: броски его удлинились, скорость увеличилась. Он бежал сейчас быстрее, чем когда бы то ни было в своей жизни. Не глядя, перепрыгивал через изгороди и канавы, пересекал лужайки и газоны, не глядя, замечал, когда нужно увернуться от транспорта. Он уже видел впереди вывески аэропорта. Рекламы различных компаний. Вон там «Федерал Экспресс», а вот «Эйвис и Герц». Он с ходу перемахнул через невысокую стальную ограду, хлопнул рукой по капоту машины, которая едва не задела его. Еще каких-нибудь сто метров до цели.

На этот раз флюгер над ангаром показывал совсем другое направление ветра. Корт был вполне удовлетворен. Он заметил, что ветер переменился, еще когда они отъезжали от коттеджика.

Моник сопровождала его в качестве вице-президента компании «Ин флайт». Она должна была помочь ему проникнуть на территорию аэропорта через ворота контрольно-пропускного пункта. Таких на территории Национального было четыре, и Моник была в приятельских отношениях со всеми охранниками: по роду службы ей иногда по нескольку раз в день приходилось проезжать через контрольно-пропускные пункты туда и обратно. Правда, на этот раз ее присутствие могло скорее повредить Корту: ее ведь разыскивало ФБР. Однако они с Кортом решили, что многоступенчатая система охраны аэропорта может и не быть оповещена полностью. К тому же теперь, после «гибели» Корта, слежку, возможно, ослабят. И все же опасность, конечно, оставалась, ожидать можно было чего угодно. Поэтому всю дорогу Корт держал руку в кармане, на спусковом крючке пистолета.

Подъехали к воротам. Моник опустила переднее боковое стекло.

— Привет, Чарли! — проговорила она, улыбаясь своей самой чарующей улыбкой.

Корт отстегнул привязной ремень, держа оружие наготове. Моник остановила его легким движением руки.

— О, у вас новая машина, мисс Чейсон! — сказал охранник.

— Взяла напрокат. Моя в ремонте.

— Все равно, надо бы наклейку.

Моник протянула ему гостевое удостоверение Корта. Охранник внимательно его проглядел и протянул обратно.

— С ним все в порядке. Но вот насчет машины я как-то сомневаюсь. Нужна наклейка.

— Как же теперь быть? Вы можете пропустить меня под свою ответственность или мне обратиться в полицию аэропорта?

Молодчина! — подумал Корт. Ловко придумала. Всем известно, что между различными правоохранительными службами всегда существует соперничество, даже нечто вроде ревности друг к другу. В особенности это относилось к полиции аэропорта и службам безопасности различных компаний-субподрядчиков, какой являлась и фирма «Ин флайт». Полиция аэропорта их в какой-то степени контролировала, и в то же время они не обязаны были ей подчиняться. Поставив под сомнение полномочия охранника, Моник подсказала ему нужный ответ.

— Можно ключи от кузова? — сказал охранник.

Моник обернулась к Корту и подмигнула. В то время, как охранник склонился над кузовом, она перегнулась назад, схватила дорожную сумку Корта, вытащила оттуда огнетушитель и засунула между сиденьями, практически на самом виду. Охранник захлопнул дверцу кузова, прошел вперед, заглянул в машину.

— А это что? — спросил он, увидев огнетушитель.

— А это для одного из наших грузовиков.

Охранник, казалось, был вполне удовлетворен.

Прошел вперед, еще раз обошел машину, потом опустился на одно колено и стал завязывать шнурок на ботинке. Как легко было бы сейчас разделаться с ним, подумал Корт. Минутой позже охранник вошел обратно в свою будку и снял телефонную трубку.

— Теперь что? — спросил Корт.

— Может быть, спрашивает разрешения у своих. Но во всяком случае от полиции аэропорта, думаю, мы избавились. — Моник явно торжествовала победу.

В этот момент Корт заметил, что охранник один в своей будке. Он сообщил об этом Моник.

— Иногда так бывает, — ответила она. — Они уходят на несколько минут по очереди. Ну, знаешь, в туалет там или еще куда-нибудь.

— Не нравится мне, что он звонит, — проговорил Корт, — совсем не нравится.

— Наберись терпения, ничего не поделаешь.

— А что, если он просто тянет время, пытается нас задержать? Смотри, он ничего не говорит, просто держит трубку.

— Да не пытается он никого задержать, ему просто надо получить разрешение.

— Убрать его проще простого. Смотри, он там совсем один.

— Прошу тебя, наберись терпения.

— Не нравится мне, как он на нас смотрит.

— Не надо! — повысила она голос.

Корт быстро огляделся по сторонам. Ворота были в самом дальнем конце летного поля, здесь было пусто и тихо, бурная деятельность начиналась метрах в тридцати от них. Ближайшее здание — кажется, это были мастерские одной из компаний, выполнявших челночные рейсы, — стояло метрах в пятидесяти. И вообще не нравилось что-то Корту. Терпения у него было достаточно, но это уже тянулось слишком долго.

— Явно тянет время, — проговорил он.

Корт выбрался из машины. Моник попыталась его удержать. Не получилось. Он еще раз огляделся. Никого.

— Извините меня, сэр, — обратился Корт к Чарли.

Тот как раз положил трубку.

— Вот видишь, — прошептала Моник и потянула Корта за рукав. — Давай садись обратно.

Охранник вышел, с некоторым подозрением взглянул на Корта и обратился к Моник:

— Извините, мисс Чейсон, я никак не могу дозвониться. Все время занято. Будьте добры, отведите машину вот сюда и подождите несколько минут. Я должен получить официальное разрешение вас пропустить.

В следующую секунду Корт выпустил единственную пулю, больше не потребовалось. Охранник был убит наповал. Пуля попала ему в переносицу, отлетел кусок черепа, охранник свалился, как картонная кукла. Моник взвизгнула от ужаса. И тут же зажала рот рукой. Корт побежал в будку. Саданул по кнопке переключателя: полосатый шлагбаум поднялся. Корт сделал знак Моник, она подъехала к нему. Корт вышел и втащил тело в будку. Поставил переключатель в прежнее положение, шлагбаум опустился. Он вышел из будки, захлопнул металлическую дверь, потом подошел к машине, задумался на минуту. Потрогал доску с объявлением, которая висела на передней стенке будки: «Приготовьте удостоверения для проверки». Перевернул ее обратной стороной, где было лишь одно слово: «Закрыто». Повесил на прежнее место и подошел к Моник. Она рванула машину с места.

— Тихо-тихо, притормози, — сказал он, — совсем необязательно привлекать внимание.

Губы у нее дрожали, руки тряслись.

— Они же его все равно найдут!

— Ну, может, не сразу. Что ж, иногда приходится рисковать, такая у нас работа.

— А как же я теперь выберусь отсюда, скажи на милость? У тебя-то есть удостоверение механика, ты-то выберешься без проблем, а я как?

— Выбраться любой может без проблем. Это сюда попасть трудно.

Он вытащил огнетушитель и положил обратно к себе в сумку. Достал удостоверение Бута, прикрепил на передний карман, взглянул повнимательнее на фотографию и перевернул удостоверение обратной стороной. Теперь фотография была не видна. Служивый люд часто так ходил, и никого это не удивляло. Бывало, что удостоверение отваливалось, и тогда его наспех прикрепляли таким образом.

— Оставь машину у какого-нибудь выхода. Ты сможешь выйти в любые ворота по своему собственному удостоверению.

— Не надо было этого делать.

— Да все в порядке. Мне нужно не больше пяти минут. Так, машину придется бросить. Значит, встречаемся у станции метро «Пентагон» через час.

Она резко вскинула голову.

— Что?! Ты шутишь или спятил?

— Ни то, ни другое. Я просто хочу увидеть свою работу.

Он сделал ей знак уезжать. Огромный хвост огромного «данинга-959» ждал его всего в нескольких метрах, чуть левее от них. Времени на разговоры у него больше не было. Вылет через несколько минут.

Дэггет подбежал к дверям компании «Квик-Линк». До срока, который он сам себе назначил, оставалось пять минут. Он был весь в поту, дыхание на пределе. В довершение ко всему он подоспел как раз к смене служащих: утренняя смена закончила работу, вечерняя только подходила, и он оказался в самом хвосте длиннющей очереди. Очередь почти не двигалась: каждый служащий подвергался проверке работниками службы безопасности компании.

Дэггет прошел к началу очереди. Каждый служащий показывал удостоверение одному из двоих охранников, который внимательно их изучал. Дэггет протянул свое удостоверение.

— ФБР, — громко произнес он. — Это срочно. Мне нужно к начальству.

— Оружие есть? — спросил охранник.

Дэггет показал пистолет.

— Придется оставить здесь.

— Но послушайте, это просто смешно. Я здесь по службе, по срочному делу, я из ФБР.

— Меня это не интересует. Будь вы хоть сам Гувер. Оружие придется оставить здесь.

— Вы знаете такого, по имени Хендерсон? — спросил Дэггет, припомнив в последний момент имя человека, с которым они тогда вместе спаслись от взрыва. — Хендерсон, из полиции аэропорта. — Охранник наморщил лоб. — Позвоните ему, — быстро продолжал Дэггет. — Позвоните прямо сейчас. Скажите, агент Дэггет из ФБР. Оружие должно остаться у меня. Он даст разрешение.

Охранник отодвинул пистолет подальше, дал Дэггету знак проходить, а сам повернулся к следующему в очереди. Дэггет схватил трубку, сунул ее охраннику под нос.

— Звоните, я вам говорю! Хендерсон!

— Ладно-ладно, — сдался охранник и стал набирать номер.

Корт и представить себе не мог, как близок он был к провалу. Хотя дурные предчувствия появились уже с утра, когда из-за ветра пришлось отложить операцию. Потом оказалось, что у него была не совсем точная информация о времени вылета дневного рейса. На самом деле вылет был на полчаса раньше. Такие проколы ему всегда казались дурным знаком.

В отличие от прошлой диверсии на «Эм-Эйр-Экс-пресс»-64, куда он проник с такой легкостью и где в тот момент, кроме него, никого не было, здесь он попал в самое осиное гнездо. Все кипело и бурлило. С трейлеров выгружали мешки с почтой и переправляли в фюзеляжное отделение самолета, некоторые были полны до краев, другие полупустые. Подбежал еще один механик, в руках у него была металлическая кофеварка.

— Чертова машина, — запыхавшись, проговорил он, — опять сломалась. Посмотри, — обратился он к Корту, — сможешь что-нибудь сделать?

«О, да, — подумал Корт, — что-нибудь я наверняка смогу сделать». И он это сделал сразу же, как только попал в самолет. Первым делом вынул из сумки огнетушитель, прошел в кабину и там неожиданно столкнулся лицом к лицу с теми самыми людьми, которых собирался убить. Водя пальцами по бумаге, они выверяли данные, повторяя цифры друг за другом, как эхо. Сначала Корт остановился как вкопанный, замер от неожиданности. Потом вдруг понял, что они его не видят, занятые только своим делом. Он был для них невидимкой.

Он опустился на колено, держа огнетушитель в одной руке.

— Как там с кофеваркой? — спросил второй пилот, даже не взглянув на него. — Починил?

— Как раз этим и занимаюсь, — спокойно ответил Корт.

— Ну и что там? — спросил второй пилот.

Командир попросил его не отвлекаться, и они снова вернулись к своим цифрам, так что Корту не пришлось отвечать на этот вопрос.

Он разжал зажим и вытащил огнетушитель, а на его место положил свой, с детонатором Бернарда внутри. Часовой механизм был заранее установлен точно на то время, которое они определили на тренажере с Роджером Вардом, — сорок семь секунд. Все. Дело сделано. Больше от него ничего не требовалось. Главная прелесть бернардовского детонатора состояла в том, что его не требовалось подключать — ни переворачивать, ни трясти, ни шевелить. Летчики сами сделают это за него. Сначала изменят давление в кабине, потом поднимут машину носом вверх. В этот момент начнет действовать часовой механизм, газ вырвется наружу, и очень скоро все будет кончено. Корт уже ощущал сладкий вкус победы. Теперь он никак не мог решить лишь один вопрос — забрать ненужный огнетушитель или оставить?

Нерешительность — злейший враг любого исполнителя. Это Корт знал очень хорошо. Он запихнул огнетушитель в сумку и стал застегивать «молнию». В это время появился второй механик. Направился прямо к кофеварке. Неожиданно взглянул на Корта и остановился.

— Ты что, новенький?

Вопрос застал Корта врасплох. Уйти или остаться?

— Да, новенький, — ответил он, стараясь говорить без акцента.

— Угу, я так и подумал. — Парень протянул руку. — Рад познакомиться. Расс Кейн.

Корт крепко стиснул протянутую руку. Имя… Какое же имя назвать?.. Ничего не приходило в голову.

— Дэвид Данинг, — выпалил он, взглянув на фюзеляж.

— О, легко запомнить! — воскликнул механик. — Так же, как наш самолет.

— Рад познакомиться, — пробормотал Корт. И поспешил прочь. Пот лил с него градом.

— Есть у вас соответствующая бумага? Какие-нибудь письменные пояснения? — спросил управляющий, оторвавшись от телефона.

— Бумага?! Я вам говорю: в самолете бомба!

— Перезвоню вам позже, — сказал управляющий и повесил трубку.

Дэггету случалось и раньше попадать в ситуации, когда не остается ничего другого, как сдаться. Вот и сейчас он мог вывернуться наизнанку, но этот доморощенный Джон Уэйн был непробиваем.

— Вы себе никогда этого не простите, — сказал Дэггет.

— Почему бы нам в таком случае не позвонить вашему начальству, если вы так уверены, что время не терпит. Ну, говорите, кому звонить!

Дэггет знал, что ничего из этого не получится. Даже если Линн уже успела добраться до Баззард Пойнт, даже если в эту самую минуту она уже сидит у Палмэна, что весьма проблематично при таком скоплении транспорта на дорогах, все равно Палмэн ни за что не примет решения сам, основываясь лишь на интуиции Дэггета. Происходило именно то, на что рассчитывал Энтони Корт. Благодаря чему, собственно, ему и удалось осуществить свой замысел. Громоздкая машина ФБР двигалась в заданном направлении, и повернуть ее было практически невозможно.

Дэггет пошел к выходу, распахнул дверь.

— Послушайте, — очень серьезным тоном проговорил управляющий. Дэггет повернул голову и потому не мог заметить человека в рабочем комбинезоне с дорожной сумкой в руках, который как раз в этот момент входил в здание, а затем вышел через другую дверь на противоположной стороне здания. — Послушайте, — повторил Джон Уэйн, — весь почтовый груз в самолете до последней посылки или бумажки застрахован полностью с указанием точного времени доставки. Знаете, как там пишут в документах: полностью… абсолютно… точно… — и всякая такая хренота. Если я сейчас задержу самолет, завтра груз прибудет с опозданием, а это значит, что мне придется выплатить сто процентов штрафа: около пятидесяти тысяч долларов вылетят в трубу. Понимаете теперь?

— Понимаю, что вы ничего не хотите слушать, — устало проговорил Дэггет.

Раздались сигналы пейджера.

Он дрожащими руками вытащил его из-за пояса. Может, это Линн? Невероятно, но вдруг ей удалось добраться до Палмэна раньше, чем он рассчитывал? Может, она хочет сообщить, что разрешение получено?

«Дунк жив», — прочитал Дэггет. В глазах стояли слезы. Он мысленно поклялся Богу, что отныне все в его жизни будет по-другому.

— Что с вами? — спросил Джон Уэйн. — Случилось что-нибудь?

— Все в порядке, — ответил Дэггет. — Теперь все в полном порядке.

Случайно взглянув в окно, он увидел, что от самолета начали убирать трап.

Энтони Корт, проходивший в двух шагах от окна, услышал сигналы пейджера. И неизвестно почему, насторожился. Завертел головой, пытаясь выяснить, откуда доносятся сигналы. Возможно, в нем обострился инстинкт самосохранения, желание выжить во что бы то ни стало. Как у дикого зверя в джунглях, любой посторонний звук был сигналом тревоги. Пытаясь определить направление, откуда доносились эти посторонние звуки, он увидел за окном Дэггета!

Что делать? Самым простым показалось вытащить пистолет и убрать противника. Однако совсем рядом были два охранника службы безопасности, значит, придется убрать их. Скольких еще? Нет, из кровавой бойни ему вряд ли удастся выбраться невредимым.

Дэггет здесь, значит, Дэггет не поверил, что Корт погиб, значит, Дэггету уже известно о том, что произошло с Дэвидом Бутом, механиком, и, значит, Дэггет сознательно рискует жизнью собственного сына.

Паника охватила Корта. Как мог Дэггет узнать, что Корт жив?

Потом появилась еще более тревожная мысль. Чуть не поддавшись импульсу убрать противника, он в первую минуту начисто забыл об успехе операции — такого с ним еще не было.

Охваченный паникой, он чуть было не выдал себя, поспешив к выходу мимо охранников службы безопасности. Если бы он не опомнился буквально в последнюю минуту, его бы обязательно засекли.

Он никак не мог заставить себя сосредоточиться. Раз Дэггет здесь, значит, Дэггет все знает. А раз он все знает, значит, обязательно попытается задержать самолет. И значит, все труды Энтони Корта насмарку. Все, чем он жил последние месяцы, последние годы. Сама мысль об этом была нестерпима.

Он издали продолжал наблюдать за Дэггетом, который о чем-то спорил с человеком, похожим на Джона Уэйна. Самолет «данинг-959» в это время начал выруливать на взлетную полосу. Что ж, подумал Корт, кажется, Дэггету не удастся его задержать. Кажется, он, Корт, снова выиграл. Пожалуй, его усилия все-таки были не напрасны. Он двинулся по направлению к выходу, в последний раз оглянувшись на Дэггета.

Тот смотрел в окно. Он тоже заметил, что «данинг» выруливает на взлетную полосу и вот-вот взлетит в воздух. Он не отрываясь смотрел на самолет. Корт почти физически ощущал его мысли — Дэггет лихорадочно обдумывал, как остановить, задержать самолет. Теперь Корт оказался перед выбором, который испокон века был хорошо известен всем обитателям животного мира: бежать или напасть. Он мог остаться и попытаться помешать Дэггету. Или же он мог сделать оставшиеся пятнадцать шагов до выхода и исчезнуть навсегда.

В другое время, в любом другом случае он бы не раздумывал ни минуты. Бежал бы, не оглядываясь, полный решимости исчезнуть до следующей операции. Сейчас было совсем иное дело. Их организации больше не существовало — провал «Дер Грунд» был полным и окончательным; наличных денег у него было не больше, чем на год-два. А главное, несколько счастливых дней с Кэролин показали, чего ему на самом деле больше всего нужно от жизни и чего он был теперь навсегда лишен. Нет, он попросту не мог сейчас уйти отсюда. Ноги как будто приросли к земле. Целых восемнадцать месяцев убил он на подготовку этой операции. И теперь все, ради чего он жил, зависело от этого самолета. От того, взлетит он или нет. Еще пять, ну десять минут, и величайший во всей истории Америки акт терроризма будет совершен, и люди во всех уголках земли, миллиарды людей увидят это на своих телеэкранах. Радио, телевидение, газеты, журналы будут повторять это в течение многих дней, недель, а может, и месяцев. Тайная причина сверхсекретного собрания в Пентагоне выйдет наружу так же, как и секретная поддержка правительством программ создания химического оружия. Люди во всем мире узнают об этом. И все благодаря ему, Энтони Корту. Еще несколько минут до полной победы!

И он не позволит никому и уж тем более Дэггету отнять у него эту победу.

Дэггет распахнул дверь. В лицо ударил горячий воздух.

— Вам туда нельзя, — закричал Джон Уэйн. — У вас нет пропуска.

Дэггет заметил неподалеку грузовичок фирмы «Квик-Линк», потрепанный, побитый, с облупившейся краской. Грузовичок понуро стоял совсем рядом, всего в нескольких шагах, и, кажется, бесхозный.

А ведь можно еще задержать самолет. Во всяком случае стоит попытаться. Он еще не взлетел, наверное, только выруливает сейчас на взлетную полосу. Вот если бы, например, повредить шасси.

Сначала он сделал вид, что ничего не происходит, попытался просто спокойно идти. Но, услышав за спиной громкий крик Джона Уэйна и вспомнив о двух сотрудниках службы безопасности, отбросил все предосторожности и побежал. Времени ни на какие ухищрения уже не оставалось.

И ключи от грузовичка оказались на месте, торчали прямо из зажигания. Все-таки есть Бог на небе, и он на стороне Дэггета! Значит, он непременно должен задержать этот самолет, чего бы это ни стоило. И всего-то надо убрать оттуда этот смертоносный огнетушитель. Всего один огнетушитель. Такая простая задача, но как ее трудно осуществить! Надо было ему сразу рвануть туда, не обращая внимания на формальности. Столько драгоценного времени потерял! Он вдруг ощутил такое острое чувство вины, что чуть не задохнулся. Если самолет все-таки взорвется, вина будет целиком на нем. Он один знает, что должно произойти.

Он уже различал надпись на фюзеляже: «данинг-959–600». Четко, до мельчайших подробностей вспомнилась поездка в Сиэтл, в тренажерный центр, и все, что он там увидел. Он в деталях представил себе внутренность кабины. И еще он вспомнил запись из лаборатории ФАУ, которую они — совсем недавно! — прослушивали. И до мелочей представил себе, о чем сейчас идет разговор в кабине пилота. Что там сейчас происходит. Воспоминания были такими яркими, что пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться на потрепанном грузовичке.

Завести его оказалось не таким уж легким делом. Мотор лишь кашлянул и тут же заглох. Дэггет уже решил, что этот грузовик никогда больше не заведется. Однако, набравшись терпения, он сумел вернуть мотор к жизни. И теперь расстояние между ним и «данингом» неуклонно сокращалось.

Сзади послышался разноголосый рев множества клаксонов. Слишком поздно Дэггет обнаружил, что он нарушил здешние правила движения. Весь асфальт был расчерчен на отдельные полосы и квадраты; каждая полоса предназначалась для определенного вида транспорта — самолетов, трапов, грузовиков и легковых автомобилей. И все они теперь выли, рычали, ревели на пришельца, нарушившего установленный порядок. Дэггет почувствовал себя примерно так, как, наверное, чувствовала бы себя муха под ногами слона. Прямо перед ним вдруг оказалось огромное колесо какого-то самолета, кажется, семьсот сорок седьмого. И в довершение ко всему он потерял из виду «свой» «данинг». Зато сзади послышались сирены полицейских машин, и Дэггет точно мог сказать, куда они направляются.

В следующий момент он вдруг оказался в плотном кольце огромных самолетов. Куда бы он ни повернул, натыкался на колесо или фюзеляж. Все они стояли в очереди на взлет. И все это было таких невиданно огромных размеров, что сам он показался себе беззащитным и хрупким, как перышко. И некуда было двинуться. Ни миллиметра свободного.

Поразмышляв с полминуты, он наконец обнаружил узенький проход между крыльями двух самолетов и рванул туда.

«Данинг-959», чуть опустившись на правое колесо, как раз пересек одну из взлетных полос, куда в этот момент садился другой самолет. На расстоянии казалось, что два самолета вот-вот столкнутся. Они обязательно должны столкнуться, подумал Дэггет. Может, Господь ему еще раз поможет, и какая-нибудь посторонняя сила все-таки остановит «данинг». Но нет, самолеты разошлись в стороны. Летное поле было просто огромным. И тут только Дэггет понял, что он еще слишком далеко от «своего» самолета. А полицейские сирены приближались. А ему нужно было еще сообразить, как лучше сманеврировать между самолетами. Вот «боинг» выруливает, вот еще один садится, еще один приземляется. Господи, да они прибывают один за другим, буквально каждые пять минут! Ну как тут между ними проедешь!

Он пристроился к хвосту гигантского самолета и решил следовать за ним. Тот пересек одну из взлетных полос, Дэггет за ним. И слишком поздно заметил другую машину, слева. Удар был такой мощный, что выбил все стекла в грузовичке, — Дэггет едва успел увернуться и прикрыть лицо. Машину отшвырнуло метров, наверное, на пятнадцать, прямо к другим самолетам. Неизвестно каким образом Дэггет вдруг оказался на заднем сиденье, непонятно, как он туда перелетел. Вокруг стоял запах газа и горелой резины, повсюду валялись осколки стекла.

Дэггет потерял всякую ориентацию. Несколько раз сильно встряхнул головой, надеясь поставить ее на место, посыпались осколки стекла. Он весь был покрыт битым стеклом, как мыльной пеной. Он еще раз встряхнулся, как вылезшая из воды собака. Правая рука совсем онемела.

Кажется, еще прежде, чем он выглянул в окно машины, прежде, чем успел сообразить, что происходит, Дэггет встретился взглядом с Энтони Кортом.

Для Корта это столкновение оказалось еще более тяжелым. Лбом он налетел на руль, и теперь кровь текла прямо в левый глаз. После столкновения обе машины по инерции проехали еще какое-то расстояние, и первое, что он увидел сквозь кровь и пот, застилавшие глаза, было лицо Дэггета. Инстинктивным движением он потянулся к оружию. Пистолета в кармане не оказалось. Корт лихорадочно огляделся. А… вот он… выпал, валяется сбоку на переднем сиденье. Он потянулся за ним, но привязной ремень мешал. Неловкими руками он отстегнул ремень, достал пистолет, откинулся на сиденье и прицелился.

В следующую секунду прямо перед его глазами появились огромные колеса самолета. Он, по-видимому, пытался увернуться от машины Дэггета. Колеса вплотную приблизились к машине, в которой находился Корт, в тот самый момент, когда он выстрелил, как оказалось, куда-то в направлении аэропорта. А затем пистолет снова вылетел из его рук, потому что машину перевернуло на сто восемьдесят градусов. Брюхо огромного самолета проехало прямо над ним, а его машина каким-то чудом проскочила между двумя шасси.

Корт на четвереньках выбрался из машины, колени у него подгибались. С трудом поднявшись на ноги, он увидел, как Дэггет снова забирается на переднее сиденье и садится за руль. Автомобиль медленно двинулся вперед! До Корта сразу не дошло, как такая побитая и покореженная машина может еще двигаться.

Но она тем не менее двигалась! Дэггет уезжал, он уходил от Корта! Не раздумывая, Корт побежал следом.

Он успел-таки ухватиться за заднее окно машины. В этот самый момент грузовичок рванул с места. Корта швырнуло прямо на кузов. Он подтянулся и перебрался через окно на заднее сиденье. Дэггет обернулся и увидел, кто его пассажир, глаза его побелели от ярости. Одним мгновенным движением Корт выпрямился на сиденье и вцепился мертвой хваткой Дэггету в горло. Еще минута, и все будет кончено.

Дэггет почувствовал, как железные тиски сжали горло. Отчетливо припомнились слова инструктора, он даже голос услышал, как будто тот сидел рядом: «В течение пяти-семи секунд жертва теряет сознание». Дэггет нажал на тормоза. Тиски сжались еще крепче. Он чувствовал, как по мере отлива крови от мозга из него уходит, вытекает энергия. Вытекает жизнь. В глазах начало темнеть, и все вокруг окрасилось в тускло-розовый цвет.

Он попытался нашарить рукоятку, с помощью которой откидывалось переднее сиденье. Вот же, вот, она должна быть где-то здесь. Тиски сжались еще крепче. Дэггет рванулся вперед, пытаясь нашарить рукоятку. Еще совсем немного, и он потеряет сознание. И в этот момент рука нашарила рукоятку. Он одновременно нажал ногой на акселератор и рванул рукоятку, изо всей силы откинув сиденье назад. Сзади вскрикнули: видно, ноги Корта зажало сиденьем. Хватка чуть ослабла. Дэггет потянулся назад, схватил его за руку и еще немного ослабил тиски. Глотнул воздуха и еще попытался ослабить хватку.

А затем машину швырнуло в сторону, и Корт выпустил горло Дэггета. Потерявший управление автомобиль остановился, ткнувшись носом вперед. Дэггет не раздумывал ни секунды. Он рванулся через сиденье и набросился на Корта, как дикий зверь.

Ограниченное пространство автомобиля сковывало движения. И Дэггет уже был сильно ослаблен хваткой Корта.

Сначала он не обратил внимания на то, что Корт душит его одной рукой, в то время как он, Дэггет, изо всех сил работает двумя. А потом было уже поздно: Корт первый заметил рассыпавшиеся по полу машины инструменты. Дэггет успел лишь увидеть металлическую отвертку в его руке и почувствовать удар в спину: Корт саданул ему отверткой прямо между ребер.

Сначала Дэггет даже не почувствовал боли. Он рубанул Корта по руке и крепко зажал ее между колен. Отвертка все еще торчала у него в спине, но боли он не чувствовал, боль убралась куда-то в подсознание. А в следующий момент в руке у него оказался гаечный ключ. Как будто сам Господь Бог вложил его ему в руку.

Дэггет готов был нанести сокрушительный удар по черепу Энтони Корта. И в этот самый момент почувствовал наконец пронизывающую боль в спине. Смертельного удара не получилось.

Истекая кровью, в полуобморочном состоянии Дэггет выглянул из машины и увидел, что «данинг-959» находится в самом конце взлетной полосы, готовясь взлететь.

Дэггет закинул руку назад, туда, где был источник боли, нашел его и одним резким рывком выдернул отвертку. Боль пронзила адская. Отчаянный крик, который вырвался из его груди, был вызван не столько болью, сколько яростью. И, как потом оказалось, этот крик услышали, невзирая на многоголосое гудение и рев моторов вокруг.

Кровь полила из открытой раны, Дэггет почти не мог двигаться. Он сполз с сиденья лицом вниз, продвинулся немного вперед, к переднему сиденью, вернее, к тому, что когда-то было передним сиденьем. Теперь оно было почти на уровне пола и все покорежено. Огромный самолет с оглушительным ревом пролетел на посадку прямо над ним. Дэггет взглянул направо. Так и есть — колеса «данинга-959» начали вращаться с бешеной скоростью. Самые худшие опасения Дэггета, кажется, сейчас станут явью: ему так и не удастся остановить этот самолет.

Реакция его была мгновенной. Он откинулся на побитом искореженном сиденье, нажал на акселератор, держа путь прямо к башне. Он мчался прямо под взлетающими самолетами или наперерез другим; едва не столкнулся с маленьким «чессной» — тот как раз поднялся со взлетной полосы и буквально задел колесами машину Дэггета.

Он мчался к башне диспетчеров, а «данинг-959» в это время все увеличивал скорость на взлетной полосе. Снова у Дэггета в ушах зазвучали голоса пилотов; отчетливо до боли припомнилось, что они говорят в эти минуты. Их спокойные, уверенные голоса профессионалов. Он мчался к башне, не сводя глаз с самолета. Слава Богу, в машине остался осколок зеркала заднего обзора; кажется, это был единственный уцелевший стеклянный предмет.

Самолет «данинг-959» оторвался от земли, когда Дэггету оставалось метров тридцать до башни.

Он распахнул дверцу и выскочил, кажется, еще прежде, чем нажал на тормоза, у главного входа в башню. Одновременно с этим громко завыли сирены. Ну вот, подумал Дэггет, это за ним; похоже, на этом его бурная деятельность и закончится. Но нет, слава Богу, он, кажется, ошибся. Ловят кого-то другого, у самого дальнего выхода на летное поле. Однако в следующий момент Дэггет понял, что все-таки не ошибся. Снова завыли полицейские сирены, и на этот раз машины двигались прямо к нему.

Он взглянул на часы. Прошло десять секунд. Значит, осталось тридцать семь. В ушах зазвучали слова Чаза Мичема, когда тот описывал принцип действия детонатора. Меняется давление в кабине, нос самолета поднимается вверх — часовой механизм начинает отсчитывать последние секунды полета.

Охранник с оружием наготове загораживал вход в башню.

— Стоп, приятель! А ну-ка покажи руки!

— ФБР! — выкрикнул Дэггет, не останавливаясь; он приближался к охраннику прыгающей походкой, пытаясь одновременно нашарить в кармане удостоверение.

Его там не было. Выпало? Валяется сейчас где-нибудь на заднем сиденье или на полу побитого грузовичка.

Однако Дэггет выкрикнул это так уверенно, что охранник заколебался. И Дэггет, сделав шаг вперед, что было сил ударил охранника в пах. Одновременно вышиб у него из рук пистолет. Оттолкнув охранника в сторону, он распахнул дверь и помчался по лестнице. Каждый шаг левой ноги причинял такую боль, как будто Корт каждый раз снова и снова протыкал ему ребра той отверткой. Он бежал и громко кричал, выл от боли и отчаяния. Часы показывали двадцать секунд с начала взлета. Значит, осталось двадцать семь.

Сзади, снизу слышались выстрелы. Погоня приближалась. Это, наверное, те, из полицейской патрульной машины.

Одна пуля настигла его.

Однако остановить его, казалось, было невозможно. Непостижимо, но он даже не замедлил шага. Не произошло ничего такого, что обычно происходит со смертельно раненным человеком: и жизнь не предстала перед его мысленным взором, и родители не припомнились, и ангелы в белых одеждах не вышли ему навстречу…

Пуля, слава Богу, попала ему в руку, прошла насквозь как раз под мышкой. Поэтому он еще мог бежать. Еще один, последний пролет. Семнадцать секунд. Остается семнадцать секунд. Погоня сзади настигала. Они уже наступали ему на пятки. Господи, да они меня тут пристрелят насмерть в конце концов, неожиданно пришло ему в голову. Пройти весь этот путь, добраться до края только для того, чтобы свои же пристрелили!

И тут он увидел, как Хендерсон, Лысый, выскочил прямо на него. Хендерсон, который вместе с ним брал Бернарда!

— Какого хрена! — заорал он, жестом приказав полицейским не стрелять.

Дэггет, не обращая на него внимания, промчался мимо.

— «Квик-Линк-959»! У кого «Квик-Линк-959»? — прокричал он, ворвавшись в диспетчерский зал.

Двенадцать секунд!

— Их ведет контрольная группа, — прокричала в ответ какая-то женщина.

— Передайте: на борту бомба! — закричал он во всю силу своих легких.

Он не успел подумать о том, что сделает, когда доберется до диспетчеров. В тот момент это казалось единственной возможностью связаться с экипажем самолета. Но теперь… Как отключить детонатор? Он стал лихорадочно припоминать. Что говорил Мичем? Трехуровневый механизм, и каждая из трех фаз, в свою очередь, способствует его включению. Для того чтобы остановить часовой механизм, надо перекрыть один из предыдущих входов. Ну думай же, думай! Осталось семь секунд…

— Скажите, пусть откачают воздух из кабины! Немедленно! Передайте: немедленно!

Как они могут сохранять такое олимпийское спокойствие!

— «Майский день», «Майский день», — монотонно передавала женщина-диспетчер, — альфа сто пятьдесят девятый, альфа сто пятьдесят девятый, говорит наземный контроль. Экстренное сообщение, экстренное сообщение. На борту бомба, немедленно откачайте воздух, немедленно откачайте воздух. «Майский день», «Майский день», как слышите меня?

— Пять секунд! — завопил Дэггет. — Осталось пять секунд!

В зале стояла мертвая тишина. Слышно было лишь хриплое дыхание Дэггета и легкое гудение электронных приборов.

— Экстренная связь, экстренная связь, — повторяла женщина-диспетчер, — альфа сто пятьдесят девятый, альфа сто пятьдесят девятый, подтвердите откачку воздуха, подтвердите откачку воздуха.

Все! Последняя секунда была на исходе!

Дэггет рванулся к окну. Но самолет уже был слишком далеко.

— Подтвердите, альфа сто пятьдесят девятый, подтвердите, — монотонно взывала женщина.

Все головы были повернуты к ней. Все присутствовавшие в комнате затаили дыхание. Женщина взглянула на Дэггета и кивнула.

— Подтверждение получено, — сказала она.

Это было, как переполненный воздушный шар, который наконец не выдержал и лопнул. Дэггет испустил такой шумный вздох облегчения, как будто вложил в него все немыслимое волнение последних часов. Все присутствующие, не сговариваясь, сделали то же самое.

— Передайте, пусть выровняют самолет. Пусть опустят нос и не набирают высоту. И немедленно возвращаются. Как можно скорее.

Женщина снова взяла наушники и микрофон. Снова заговорила так же монотонно. Дэггет оглянулся и увидел мертвенно-бледное лицо Хендерсона.

— Нашел второй детонатор, — сказал ему Дэггет.

— Я понял, — ответил тот.

Они встретились на том же самом пляже, на побережье в Мериленде. На том же самом месте, где он когда-то впервые с ней заговорил. Сейчас стоял октябрь. Осенний ветер гнал по волнам белые барашки пены, возвещая о надвигающемся с юга шторме. Линн Грин подняла воротник плаща.

Завтра она уезжала в Лос-Анджелес. Поэтому-то они и решили встретиться сегодня. И место это выбрали, не сговариваясь.

Они шли рука об руку по самой кромке пляжа, и волны слизывали их следы на песке. Где-то далеко в море, у самого горизонта видны были очертания больших кораблей. Дэггет стал рисовать в воображении, куда они держат путь и какие приключения ждут их впереди. Когда-то, в ранней молодости, ему больше всего хотелось стать капитаном дальнего плавания. Когда-то он много чего хотел. Но что есть, то есть, а теперь ему другого и не нужно. Вот об этом он и пришел ей сказать.

— Ну что ж, — проговорила она, — мне это не очень нравится, но я могу понять.

— Этому не будет конца никогда.

— Ну, значит, этому никогда не будет конца.

— Наверное, нет.

— Надо было в ту ночь… До сих пор простить себе не могу!

— Да ведь мы и так… У нас тогда все было. Я еще никогда тебя так не любил. У нас тогда появилось что-то совсем новое, драгоценное. Ты меня слушала… Ты меня слышала. Знаешь, это бесценный дар — уметь слушать.

— Я тебя люблю. Ты это знаешь?

— Кажется, знаю.

Она убежала, стала гоняться за птицами. Через несколько минут вернулась, протянула ему ледяные руки. Он крепко сжал их. Странно, глаза у нее поблескивали холодным блеском. Наверное, от ветра, подумал Дэггет.

— Все так дико усложнилось, — проговорила она.

— Да.

— И в то же время все настолько просто…

— Так оно и есть. Все очень просто: я должен пройти этот путь до конца. Может, это будет завтра, может, через год. Пойми, я ей обязан. Я обязан хотя бы сделать попытку. Ты бы на ее месте…

— Знаю. Я бы на ее месте желала того же. Ты прав. Господи, как это больно!

— Да.

Она резко остановилась. Именно здесь, на этом месте, она в тот раз бросила ему вызов. Почти заставила его войти. Как давно это было!..

Линн медленно вытащила руку из кармана, повернула ладонью вверх, раскрыла. На ладони лежал ключ. Она взглянула на коттеджик, стоявший напротив.

— Один раз, — проговорила она. — Всего один раз.

Они навалили на постель простыни и покрывала, какие только нашли, и еще принесли два больших полотенца из ванной, сверху положили свои плащи. Соорудили из всего этого нечто вроде кокона и укрылись в нем. А потом осталось только биение сердец, сплетенные руки и взрыв торжествующей любви. Как потом шутил Дэггет, «такое было под силу лишь эксперту по взрывным устройствам». Ее обещание «всего один раз» было очень скоро забыто. Осеннее солнце уже окрасило небо в пурпурный цвет, а они все никак не могли расстаться.

Обратно к машине они шли в полном молчании. Наконец она рассмеялась и сжала его руку.

— Пожалуй, хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Да уж, — эхом отозвался Дэггет.

Шесть недель спустя Энтони Корт сидел в небольшом кабинете в международном аэропорту Даллес. Напротив сидела Моник Чейсон. Оба были в наручниках. Ноги у Корта были в кандалах, прикованных цепями к наручникам. Он не видел Моник с того самого дня, как они расстались тогда на взлетном поле. Выглядела она ужасно. Их судили по отдельности. Один из охранников рассказал Корту, что ее поймали через несколько дней после него, когда она попыталась сесть на поезд до Нью-Йорка. Корт так и не смог проверить, правда ли это.

Адвокату удалось добиться, чтобы Корту разрешили оставаться в своей собственной одежде, не надевать этот унизительный тюремный костюм оранжевого цвета, как того требовал обвинитель. С момента ареста Корт насмотрелся этих оранжевых костюмов, кажется, на всю жизнь. Моник была в голубом платье.

Корта высылали в Германию, где его должны были судить за взрыв самолета 1023. Адвокат считал, что обвинителям не удалось построить процесс так, чтобы добиться смертной казни. Федеральные же власти хотели именно этого. Теперь вся их надежда была на Германию.

Сейчас он был окружен плотным кольцом сотрудников ФБР. Одного из них он узнал. Кажется, его фамилия Левин. Помощник Дэггета на допросах. Сейчас он впервые действовал самостоятельно.

А причина всей этой суматохи заключалась в том, что Майкл Шарп бежал из тюрьмы. Дерзким налетом на тюрьму сверху, на вертолетах, были освобождены все четверо арестованных из «Дер Грунда». Теперь все газеты пестрели заголовками на эту тему и рассуждениями о необычайно мощной финансовой поддержке и связях «Дер Грунда» во всем мире. Ходили даже слухи о некоем секретном «Зеленом фонде» и о том, что «Дер Грунд» финансируется швейцарскими банками и картелем бывших промышленников, ставших «зелеными». За две недели до налета в программе «Шестьдесят минут» рассказывали, как Майкл Шарп набирал свою команду головорезов для террористических акций. Теперь, после столь удачного налета, не было конца разговорам и рассуждениям о том, что все источники финансирования оставались под контролем у Майкла и что та самая команда его и освободила из тюрьмы.

Многие из газетных заголовков были посвящены Корту. Высказывалась надежда на то, что судебный процесс в Германии поможет раскрыть многие неясные до сих пор факты, поможет провести расследование на международном уровне.

Поэтому Корт даже не почувствовал особого удивления, когда увидел этого человека. Он взглянул на самолет, который, по-видимому, готовили для них с Моник, и увидел лицо одного из стюардов. Это был подручный Майкла Шарпа. Так, понятно. Значит, Майкл решил помешать Корту что-либо сказать следствию. Корт взглянул на Моник и слабо улыбнулся. Она ответила ему пустым взглядом. Оставалось только надеяться, что их посадят рядом в самолете. Хотелось бы умереть рядом с ней.

— С вами все в порядке? — спросил охранник.

Корт ответил широкой улыбкой. Он вдруг почувствовал небывалый подъем.

— Лучше не бывает, — ответил он.

Дэггет сидел в холле второго этажа больницы, ждал. Мелькнула мысль о том, что, наверное, в эту самую минуту самолет оторвался от земли, самолет, который увозит Энтони Корта. Мысль эта лишь мелькнула и тут же уступила место другим, более важным. У него теперь были другие приоритеты в жизни, совсем другие. Поэтому он ответил Палмэну решительным отказом. Левин доделает начатое. А у него, у Дэггета, теперь есть кое-что поважнее.

Там, за плотно закрытыми дверями операционной, хирурги делали первую операцию его сыну. Десять дней назад Дункан впервые почувствовал тепло в обеих ногах. Это случилось через два месяца после того, как он упал с книжного шкафа, пытаясь добраться до сигнала пожарной тревоги. Рентген установил, что, вероятнее всего, в результате этого падения сдвинулся третий позвонок. Никто толком не мог объяснить тот эффект, который, по-видимому, оказал влияние на состояние ног. Тем не менее врачи решили закрепить позвонок, пока он не сдвинулся обратно. Если все оказалось так, как они предполагали, сейчас они, наверное, этим и занимаются.

В конце коридора показалась Кэри, он встал ей навстречу. Они порывисто обнялись и долго не могли оторваться друг от друга. Кэри принесла кое-какую еду из китайского ресторанчика. На пакете крупными буквами было напечатано: «К концу нынешнего года твой сын будет играть в бейсбол». Кэри клялась и божилась, что не дотрагивалась до пакетов и что в этом ресторанчике предсказывают судьбу. Но Дэггету показалось, что он узнал шрифт ее машинки. Да и вообще, маловероятно, чтобы так предсказывали судьбу. Слезы выступили у него на глазах, он даже пролил кофе. Оба засуетились, и напряжение немного спало.

Послышались сигналы пейджера. Дэггет инстинктивно потянулся рукой к поясу, где висел аппарат, но в следующий момент отдернул руку, потом вообще отключил пейджер, даже не стал читать сообщение. «Нет уж, — сказал он самому себе, — сегодня никаких пейджеров и никаких сообщений. Не тот сегодня день».

Внезапно он почувствовал себя счастливым. Таким счастливым, каким давно уже не был. Он оглянулся на прошедшие месяцы. И сказал себе: «Иначе я бы все равно не мог поступить, даже если бы у меня был выбор». А теперь… Там, где раньше было одно только черное отчаяние, забрезжил теплый луч надежды. Конечно, этот мир далеко не совершенен, но, может быть, со временем, кто знает…

Данная книга — художественное произведение, все персонажи, места действий и события вымышлены или используются в символическом контексте. Совершенно случайно любое внешнее сходство с реальными или покойными лицами, действительными событиями, любыми организациями или институтами.

Спортивные новости: сегодня удача сопутствовала «Никсам», «Нетс», «Рэйнджерам», «Айлендерам» и «Дьяволам».

Прогноз национальной службы погоды: к полудню ожидается снегопад, толщина снежного покрова восемь-двенадцать дюймов, к девяти часам постепенное прекращение снегопада. Сильный, порывистый ветер. Возможны значительные заносы. Максимальная температура днем — плюс десять-пятнадцать по Фаренгейту,[13] минимальная ночью — ноль-минус пять в городе и минус десять-пятнадцать в дальних пригородах. Сейчас температура около плюс семи градусов, но резкий, порывистый ветер создает впечатление, что мы находимся в… Икалуите, Аляска.

Айр Сакс сыграл рифф из «Иллинойского джэк-кета».

— Ты что будешь делать, Эд? В смысле, вечером?

Мертвый Эдди сунул руку в карман и почесал в паху.

— Что я буду делать? Как только ты свалишь отсюда, явятся классные телки.

— Ты меня за дурака считаешь, — Айр Сакс был недоволен.

— Да ну?

— Кто, ты сказал? Телки?

— Два комплекта близняшек.

— Не пудри мне мозги.

— Ну да.

— Два комплекта?

— Рэйвен и Мисти, Кристин и Инга. Рэйвен и Мисти по девятнадцать лет, а Кристин и Инге по двадцать шесть.

— Как это они придут? Ну, все же кругом замело. Как раз поэтому я никуда и не ухожу. Пока оденусь, пока дойду до дома, а уже надо опять собираться сюда. Как это они сумеют добраться?

— Приедут в длинном лимузине-снегоходе.

— Не принимай меня за болвана.

— Ишь ты.

Айр Сакс сыграл немного из Пакито Д’Риверы.

— А они это, того, все вместе, что ли, приедут, телки-то?

— Ты имеешь в виду, Рэйвен-Мисти и Кристин-Инга появятся в одно и то же время? — переспросил Мертвый Эдди.

— Ну да.

— Нет.

— Нет?

— Я только что сказал «нет», Сакс.

— А которая парочка придет первой?

— А тебе-то что, Сакс?

— Так просто спросил, а что?

— Мне просто интересно, какое тебе до этого дело?

Айр Сакс поиграл немного Джимми Хита.

— Эдди?

— Ну.

— Когда того, ты это делаешь с Рэйвен, Мисти за тобой сечет, в смысле наблюдает? И Инга сечет, когда занимаешься с Кристал?

— Кристин.

— Она, они это делают?

— Попробовали бы отказаться… — заявил Мертвый Эдди.

— Не могут отказаться, потому что ты… э-э-э, наверное, того, иначе не заводишься?

— Какого хрена ты мелешь, Сакс, я что, вроде как пидор?

— Эй. Нет, просто я хотел узнать, почему они не могут отказаться, вот и все.

— Потому что Инга и Кристин очень привязаны друг к дружке. Точно так же Рэйвен и Мисти, вот почему.

— Привязаны? — удивился Айр Сакс.

— Привязаны.

— Совсем, как эти, сиамские близнецы?

— Не как сиамские близнецы. Ишь, сиамок нашел.

— Не морочь голову, Эдди.

— Да ну?

— А по-моему, да.

Мертвый Эдди встал и надел пальто из верблюжьей шерсти. И снега кругом словно бы не было, и длиннющий лимузин-снегоход у них имелся, и две пары близняшек к нему спешили. И была у него еще одна телка, грязная сука Розали, ей бы в профессиональную борьбу, она все чует, блин, вынюхает, придет сюда, хоть как вчера, сграбастает его за уши, выдернет голову из плеч и подаст на блюде собственному сраному пацану, который вырастет и станет голубым парикмахером для пидоров.

— У тебя дома проблемы, Эд? — поинтересовался Айр Сакс. — Ты это хочешь сказать?

— Ты не возражаешь, если мы сменим тему и поговорим о деле, вместо дерьма собачьего? — буркнул Мертвый Эдди. — Подготовка к Дню Валентина, в этом роде?

— Не все готово, — признался Сакс. — Есть еще работа, не много, но и не мало. Из-за того, что кругом снегу полно и навалит еще больше, говорят, изменили план удаления стрелков со сцены. Машины, фургоны, такси, все, что обычно, в этот раз ни фига не сработает, нам нужны проводники для стрелков.

— Проводники?

— Ну да, проводники. Чтобы провели в подземку, в бары, где у нас сняты задние помещения и персонал. Все будет готово к концу недели, как и рассчитывали.

— Думаю, мне лучше пойти домой, поймаю тачку, а ты веди дела. Мне, может, придется идти пешком, простудиться и замерзнуть насмерть. Ты сегодня будешь спать здесь или как?

— Нет, наверное, пойду тоже домой. Поймаю тачку. Может, тоже простыну и замерзну насмерть.

— Тогда до встречи в похоронном зале, Сакс.

— Спокойной ночи, Эдди.

— Угу.

— Эй, Эдди, знаешь, за что бы я выложил кучу бабок, на что хочу посмотреть?

— На сиськи и письки у двух пар близняшек?

— Какая рожа будет у Арти Рота после Валентинова дня, — Айр Сакс засмеялся.

— Угу, — буркнул Мертвый Эдди. — Это ты доплатишь к моим бабкам сверху, поскольку, стоит мне отвернуться — поганый Арти Рот прямо-таки дышит мне в затылок. И я бы дорого заплатил, чтобы взглянуть на его лицо, когда наша затея выгорит.

— Еще кое-что, Эдди.

— Что, Сакс?

— Если все пройдет как надо, я бы раскошелился и для того, чтобы потом взглянуть в лицо Фрэнсис Мак-Алистер.

— Да, — согласился Эдди. — Я бы тоже заплатил.

Подумать только, Фрэнсис Мак-Алистер — классная телка, особенно среди федеральных шишек, со своими сиськами и писькой.

— Спокойной ночи, Эдди.

— Угу.

Айр Сакс сыграл немного из Эмиет Блуетт и подумал, какой все-таки придурок этот Мертвый Эдди, мог бы прямо сказать о домашних проблемах, а не сочинять басни о телках, как он собирается их поиметь, и не налегать на Айра Сакса. Эдди, наверное, считает его придурком, у которого и бабы-то никогда не было. Интересно, как удивился бы Мертвый Эдди, если бы узнал, что Айр Сакс получил заказ от крутой чувихи завалить одного парня ради смеха и за деньги.

Не просто ради удовольствия и заработка. Ради опыта. Чтобы занести в послужной список. Поскольку, глядя правде в глаза, он с годами не молодеет и ни черта лысого не богатеет, работая на Мертвого Эдди, дешевого сукина сына, который восемь сотен в неделю платит Саксу за то, за что другие парни его возраста и с таким опытом, со специальными навыками, получают по одиннадцать, двенадцать и даже пятнадцать сотен в неделю.

Нет чтобы телка отвалила ему такую сумму за смерть того парня. Она хорошо знала, что он новичок в таких делах, поэтому и обратилась к нему. Так прямо позвонила и сказала:

— Пожалуйста, пригласите Дональда Дабро.

А он чуть не выругался:

— Нет здесь никакого Дональда Дабро, детка, — потому что давно его никто не называл Дональдом, и он по временам забывал свое настоящее имя — Дональд Дабро.

— Дональд, я знаю, тебе хочется выдвинуться, сделать карьеру. У меня есть для тебя работа, которую необходимо выполнить и которая поможет тебе утвердиться в новых интересных сферах. Надо поговорить. Не задавай глупых вопросов, не интересуйся, каким образом и откуда я о тебе узнала, кто я такая и прочее. Просто ответь: да или нет. Ты согласен убить кое-кого за гонорар в пятьсот долларов? Если да, то перейдем к обсуждению деталей.

Разве он собирался отказываться? Нет. Пять сотен не предел мечтаний, когда он выбрал для себя карьеру вальщика людей, он, конечно же, предпочитает двадцать пять. Но пять сотен — это тоже деньги. А двадцать пять придут, когда у него будет репутация, которая останется при нем. О чем он и думал, когда сидел в пятом ряду киношки «Сиксплекс» на Восемьдесят шестой улице, наигрывая малютку Бенни Коттера и выжидая, пока свет погаснет и появится возможность тихо уложить некоего Майкла Корри, сидевшего на два ряда ближе к экрану и поглощавшего попкорн из огромного ведерка, в которое можно голову засунуть. Он собирался надеть ведерко парню на голову, когда тот умрет, поскольку для карьеры убийцы это послужит неплохим фирменным знаком.

Эй, он не хочет сказать, что каждый раз будет надевать коробки из-под кукурузы на головы заваленным парням, не собирается делать карьеру за счет убийств каких-то чуваков в грязных киношках, уродов, жрущих попкорн ведрами; он просто будет что-нибудь эдакое надевать на головы, но каждый раз другое, чтобы люди видели и понимали: это он, чтобы сразу оценивали: убийство — его работа.

И это еще не самая крутизна. Круче всего то, что о нем напишут книжку, полный нокаут, а из книжки сляпают фильм, самый отпадный эпизод будет о том, как он проскользнул в следующий ряд, когда в зале погас свет, приблизился к Майклу Корри. В это время на экране появилась надпись: «Добро пожаловать в „Сиксплекс“ на Восемьдесят шестой». Он подождал, когда зажжется другая: «Разговоры во время сеанса — сраная невоспитанность, не будьте засранцами», а потом большие красные буквы: «Т-С-С-С!». Затем навинтил глушитель на девятимиллиметровый немецкий полицейский «Вальтер П38», купленный за две сотни в одном местечке в Байоне, поднес ствол почти к самому уху Майкла, едва не касаясь, и окликнул шепотом:

— Эй, Майк!

И тот ответил:

— Да, а ты кто?

— Извини, Майк, я, похоже, ошибся, — сказал Сакс, добавил: — Т-с-с! Тихо!

И убил его.

Потом вытряхнул остатки попкорна из ведерка, надел его на голову Майкла Корри и спокойно вышел из киношки, как будто фильмец со Сталлоне, который появился на экране, совсем не тот, за какой он заплатил. Сакс собирался смотреть «Осторожных медведей» или что-то в этом роде. В этих сраных сиксплексах вечно попадаешь не на тот фильм.

Мертвый Эдди придумывал повод, ради которого стоило бы отложить возвращение домой к Розали и малому. Он вернулся в офис, словно хотел проверить, закрыл ли сейф, и увидел на пульте, что Мэри Элизабет Неделикато работает по телефону с клиентом. Эдди решил послушать.

Мэри Элизабет учуяла сигнальный щелчок. Разговоры переводились из офиса на дом к девушкам, это известно. Неужели Мертвый Эдди считает, что они не догадываются о подслушивании? Она хотела было сбить на минуту запал, послать Эдди к черту.

— Я такая мокрая, Эрл, — сказала она вместо этого, — хочешь, я сейчас разденусь?

— Подожди немного, — ответил Эрл. — Сядь на окно, — предложил он, — боком, спиной в угол, ноги положи на подоконник.

Мэри Элизабет как раз дочитывала деловой раздел «Таймс» и дошла до новостей науки. Она лежала в постели на животе, одетая в спортивные штаны и линялую рабочую рубашку. Волосы, мокрые после душа, были закручены в махровое полотенце.

— Так тебе нравится?

— Закатай юбку на бедра.

— Вот так?

— Сними трусики.

— На мне их нет, Эрл. Ты мне приказал не надевать трусики.

— Раздвинь немного ноги. Если кто-то смотрит в окно, пусть увидит, что ты без нижнего белья.

— Так?

— Кто-нибудь снизу смотрит на тебя?

— Там кто-то есть, Эрл. Да-да, есть. Кто это, Эрл?

— Один мой друг.

— О-о-о, как мне приятно. Это ты его направил за мной понаблюдать?

— Только смотреть, но не трогать.

— Ты, и только ты, будешь лапать меня, Эрл.

— Ты правда хочешь?

— Конечно, хочу.

— Потрогай себя сама. Сними бретельку лифчика и погладь свою грудь. На тебе ведь черный лифчик?

Мэри Элизабет дошла до рекламы «Фотокомпьютера» на Сорок седьмой улице.

— Все так, как ты мне велел, Эрл. О, Эрл, как мне хорошо.

— Потяни за сосок, чтобы он вырос.

Если цена на компьютер «ХТ» с жестким диском на двадцать мегабайт еще снизится, она не сможет удержаться и купит его.

— О, Эрл.

Она перешла к «Тошибе», у него хорошие размеры.

— Теперь другая грудь. Займись сразу двумя, по одной в каждую руку. Оттяни их хорошенько.

— Он на меня смотрит, Эрл?

— Да.

— Он очень симпатичный?

— Да.

Что там Долан говорил о «Максуме»? Это лучший или худший из серии?

— Но он не такой красивый, как ты, Эрл. Возможно, когда-нибудь…

— Что?

— Мы бы могли втроем…

— Что могли бы?

— Я бы взяла у тебя в рот, а он был бы во мне сзади. «А tergo», — как сказал Фрейд.

Ее подружка по офису Сьюзан Салливан недавно вернулась с обеда, заложив пальцем книгу Фрейда о разных клинических случаях, которую читала время от времени, чтобы поднять себе настроение и отодвинуть в дальнюю перспективу собственные неврозы, и поинтересовалась:

— Мэри Элизабет, ты изучала латынь, да? Что означает «а tergo»?

Мэри Элизабет удивилась:

— Прошло сто лет с тех пор. А какой контекст?

— Мальчик увидел, как его родители трахались — «совершали половой акт „а tergo“».

— Сзади, — пояснила Мэри Элизабет.

— А, — поняла Сьюзан.

Эрл снова заговорил:

— Глория.

— Да, Эрл.

— Глория.

— Да.

— Глория.

— Да, Эрл, да.

— Глория, Глория, Глория, Глория, Глория, Глория, Глори… Я… А-а-а-а-а!

— Да, Эрл, да.

— … Спасибо, Глория.

— Не за что, Эрл. Спасибо тебе.

— Тебе… тебе было приятно?

— Мне всегда приятно, Эрл.

— Я тебе скоро еще позвоню.

— Жду с нетерпением.

— До свидания, Глория. Твое имя правда Глория?

— До свидания, Эрл.

— Правда?

— Эрл, ты же знаешь правила. Я же не спрашиваю твое настоящее имя, верно?

— Оно и есть Эрл.

— До свидания, Эрл.

— Ты правда рыженькая?

— Ты просил рыженькую девушку в первый раз?

— Да. Завитую рыженькую девушку.

— Да, так и есть, рыженькая с завивкой. А сейчас до свидания, Эрл, время вышло.

— Пока, Глория. Я позвоню.

— Я буду ждать.

— Пока.

Когда Эрл дал отбой, Мэри Элизабет прислушалась к дыханию Мертвого Эдди, пытаясь разобраться, кончил он или нет, потом — к его попытке неслышно положить трубку. Она вспомнила, что еще не проверила новую рекламу для «Войс».

Поднявшись с кровати, девушка освободила от полотенца длинные, почти до пояса, черные волосы, кинула полотенце на спинку стула и отправилась на кухню, где в портфельчике лежала копия рекламы.