Дорогие друзья! Уважаемые читатели!

Говорят, что все тайное становится явным. Возможно, это и так, но подобное правило вряд ли применимо к разведчикам. За редким исключением, когда миссия их провалена и нет смысла скрывать совершенное, а также за давностью десятилетий. Как правило, уходят разведчики в мир иной и уносят с собой профессиональные тайны. А на их оперативных делах ставят гриф «секретно», словно приговор к вечному заключению.

Что тут скажешь, любой разведчик лишь разведет руками: мол, специфика работы. Удел разведчиков — быть незаметными. Никто, собственно, и не возражает — разведка дело тайное.

Но тайну всегда хочется приоткрыть. Не только писателям, журналистам, но и самим разведчикам. И это вполне объяснимое желание. Ведь многие из них сделали во благо Отечества столько, что, узнав об этом, диву даешься, как о подобном можно молчать, запихивать эту информацию в сейфы, прятать ее в секретных архивах. И когда выпадает редкое, но великое счастье добраться до этих архивов, испытываешь шок. Есть там, конечно, и секреты, которые не надо вытаскивать на всеобщее обозрение, но в основном это рассказ о бескорыстной любви к Родине, готовности к самопожертвованию, патриотизме.

Обидно, право же. Порою человек сделал на грош, а шума вокруг него, как говаривали в старину, на рубль. Да что там на рубль, считай, на миллион. Особенно в наше время.

Как писал Редьярд Киплинг в своем романе «Ким»: «Мы, принимающие участие в игре, стоим вне защиты. Если мы умираем, то и дело с концом. Наши имена вычеркиваются из книг».

Мне не хотелось бы, чтобы имена наших разведчиков вычеркивали из книг. И потому я написал эту книгу.

С уважением, автор.

Ян Берзин, он же Павел Иванович Берзин, он же «Старик», был не первым начальником Разведуправления Красной армии. Со дня создания Регистрационного управления Полевого штаба РВСР (позже — Разведуправление штаба РККА) в ноябре 1918 года и до вступления в должность Арвида Зейбота в апреле 1921 года, то есть за два с половиной года, сменилось шесть руководителей разведки. Путь их в качестве «кормчего» этой важнейшей службы был недолог. Так, Семен Аралов командовал разведкой полгода, Владимир Ауссем — четыре месяца, Дмитрий Курский — два месяца, а Георгий Пятаков и вовсе месяц с небольшим. Кроме того, им приходилось совмещать несколько весьма ответственных постов. Тот же Аралов занимал также должности комиссара Полевого штаба и члена РВСР, Сергей Гусев, который принял у него должность начальника Региструпра, был членом РВС, военным комиссаром Полевого штаба, командующим Московским сектором обороны. Так что, откровенно говоря, на разведку времени оставалось не много.

Положение стабилизировалось, когда к руководству военной разведкой пришли Арвид Зейбот и Ян Берзин. Первый из них стал начальником Разведупра, а второй возглавил ведущий отдел, потом стал заместителем руководителя разведки.

В 1924 году Зейбот был назначен генеральным консулом в Харбине, а Разведуправление возглавил Берзин.

Кто же он такой — Ян Карлович Берзин?

Настоящая его фамилия Петерис Янович Кюзис. К руководству военной разведкой он пришел достаточно молодым человеком. Ему было 35 лет. Но жизненный опыт за спиной немалый.

Родился он на хуторе Клигене Яунпилсской волости, что в Курляндской губернии. Учился в начальной школе, а в 1902 году поступил в учительскую семинарию. Позже Ян Карлович назовет семинарию «миниатюрной тюрьмой для малолетних», где процветали «муштра, побои, лицемерие и ложь».

Осенью 1904 года семинаристы не выдержали жестокого отношения к себе и устроили «бунт», который был подавлен. Через год с небольшим семинарию закрыли в связи с революционными событиями, и Петерис возвратился к родителям в деревню. Но и в селе было неспокойно. И юный Кюзис под воздействием старшего брата вступил в социал-демократический кружок, в потом стал членом партии большевиков.

Участвовал в партизанской войне. В одном из боев был ранен и попал в руки казаков. Вскоре он предстал перед военно-полевым судом, который приговорил его к смертной казни. Две недели Петерис провел в камере смертников. Однако смертный приговор был заменен каторжной тюрьмой в связи с несовершеннолетним возрастом.

После выхода на свободу Кюзис продолжил нелегальную партийную деятельность. В 1911 году — новый арест, ссылка на поселение, побег с чужими документами. С тех пор он стал Яном Карловичем Берзиным.

С началом войны он призван в действующую армию на Северо-Западный фронт. Оттуда перебрался в Петербург, устроился на завод, занимался агитационной работой. Будучи членом Выборгского партийного комитета Петербурга, участвовал в штурме Зимнего дворца.

С созданием Всероссийской чрезвычайной комиссии под руководством Феликса Дзержинского в декабре 1917 года Берзин становится чекистом. Участвует в подавлении эсеровского выступления в Москве, во главе отряда чекистов выезжает в Ярославль, где громит мятежников.

Весной 1919 года он возвращается в родную Латвию, ставшую советской, и занимает пост заместителя наркома внутренних дел республики. Однако в мае Ригу захватывают интервенты и Берзин уходит в Красную армию. Он — начальник политотдела 11-й Петроградской стрелковой дивизии. Потом Ян Карлович возглавит ВЧК армии Советской Латвии, которая будет преобразована в 15-ю армию. В составе этой армии он будет принимать участие в боях на Западном фронте.

В 1920 году Феликс Дзержинский рекомендует Берзина на службу в Регистрационное управление Полевого штаба РВСР на должность начальника оперативного отдела. Так начинается его долгая, трудная, и несомненно славная, пятнадцатилетняя служба в разведке.

Через год после назначения Берзина руководителем ведущего отдела он получает повышение и становится заместителем начальника разведки. Наряду с другими направлениями в его ведении важнейшее направление — агентурная разведка. Дабы прочувствовать, как говорят, на собственной шкуре все «прелести» зарубежной деятельности, он уже в начале 1920-х годов нелегально выезжает в Польшу, в Британию, в Германию, в Чехословакию.

Весной 1924 года начальник разведки Арвид Зейбот получает новое долгожданное назначение на дипломатическую работу, и Ян Берзин становится у руля Разведывательного управления. Коллеги по работе теперь называют его партийным псевдонимом Павел Иванович, а друзья «Стариком», за раннюю седину, которая посеребрила его виски еще в ранней юности в камере смертников.

Поскольку в Разведупр Берзин пришел с подпольной революционной работы и обладал большим практическим опытом, потом руководил оперативным отделом и курировал его, как замначальника управления, он прекрасно знал агентурную работу и считал ее основным в деятельности стратегической разведки.

Все, кто работал с Яном Карловичем, отмечали его аналитический склад ума, изобретательность в разработке самых сложных операций. Он хорошо разбирался в людях и умел ими управлять.

Берзин принимал непосредственное участие в подборе и оперативной подготовке нелегальных резидентов. Сегодня их имена широко известны. Софья Залесская, Мария Скаковская, Константин Басов, Рихард Зорге, Лев Маневич, Христофор Салнынь, Стефан Мрочковский, Оскар Стигга, Леопольд Треппер.

Однако создание и содержание нелегальных резидентур в зарубежных государствах стоило немалых денег. И это только одна из первых сложнейших проблем, с которой столкнулся вновь назначенный начальник Разведупра. Постоянная нехватка денег. А ведь для нормальной работы резидентур нужна валюта. Конечно, молодая Советская республика всячески старалась заработать, торговала пушниной, драгоценностями. Но в валюте нуждались не только разведчики. И Минфин, несмотря на все возражения, урезал смету Разведуправления.

И тогда по инициативе Берзина Разведупр стал разворачивать сеть коммерческих предприятий за рубежом. Они являлись прикрытием для разведдеятельности, и в то же время зарабатывали деньги. Талантливым коммерсантом оказался резидент Стефан Мрочковский. Он решил сложнейшую задачу советской военной стратегической разведки — поставил на ноги и широко развернул сеть коммерческих предприятий. Уже в 1932 году годовые обороты фирм исчислялись миллионами долларов.

Стефану Мрочковскому по специальным указаниям Центра удавалось умело, без вреда для бизнеса, изымать из оборота ежегодно до 1 миллиона долларов и направлять их в резерв разведуправления, а также передавать на нужды Советского государства.

«Предприятия Мрочковского» помогали разведчикам-нелегалам обустраиваться в странах пребывания, обеспечивали их необходимыми документами, материальными средствами.

Самое пристальное внимание начальник Разведупра уделял и легальным зарубежным разведаппаратам. По его представлению на высокие должности военных атташе были назначены Витовт Путна, Анатолий Геккер, Пауль Орас, Евгений Беренс, Павел Рыбалко.

Ян Карлович понимал особую важность информационно-аналитической службы разведки. Ведь, как сказал разведчик М. Абсалямов, «неслаженность информационных отделений, плохое знание противника и театра действий могут свести на нет любые усилия и успехи органов, добывающих разведывательные данные». Работу службы надо было поднять на новый уровень. Этим и занимался Берзин, как говорят, денно и нощно.

А жизнь, в свою очередь, не раз устраивала ему и его аналитической службе жестокую проверку. Об одном из таких эпизодов рассказал маршал Василий Чуйков, в 1940–1942 годах советский военный атташе в Китае. «Помню, в 1929–1930 годах обстановка в мире, политическая атмосфера была напряженной, взрывоопасной. Многие руководители страны говорили, что усилия народа нужно переводить на военный лад, т. е. готовиться к войне. Проанализировав ситуацию, П. И. Берзин (вместе со своими ближайшими помощниками) открыто заявил руководству страны и Красной армии, что войны не будет в ближайшие годы и усилия надо сосредоточить на восстановлении и развитии народного хозяйства. Берзин рисковал, говоря так, но это был хорошо продуманный шаг, подкрепленный данными разведки».

«Информационщики» Берзина выполняли огромный объем работы: по заданиям руководства страны, командования армии, других ведомств они готовили тематические доклады, издавали справочники и обзоры по материалам агентурных и открытых зарубежных источников, занимались переводами иностранной литературы.

Разведуправление готовило и издавало секретные военно-технические бюллетени, которые освещали новейшие зарубежные достижения в военной промышленности и военно-инженерном деле, в артиллерии и связи, в военной химии, а также в воздушном и морском флоте.

В почете у «Старика» была военно-научная исследовательская работа. Он был одним из авторов книги «Будущая война». В этом научном труде, основанном на глубоком изучении и анализе тенденций того времени, предсказывалось, что это будет «война моторов», а также она начнется без традиционного ее объявления.

В своей следующей работе — «Подготовка войны против СССР» — завершенной в 1929 году, Ян Берзин вместе со своим помощником и соратником Александром Никоновым утверждали, что «продолжительность будущей антисоветской войны, вероятнее всего, будет где-то между вышеуказанной теоретически минимальной и максимальной продолжительности». Минимальной — две летних компании, указывали авторы, — максимальной — 3,5–4 года.

Впрочем, предсказания Берзина и Никонова будут напрочь забыты. Они ведь оба оказались «врагами народа» и были расстреляны.

Подводя итоги своего первого года работы во главе Разведуправления, Ян Карлович отмечает: «1924–1925 годы характеризуются широким развертыванием работы, когда основное внимание уделяется военной технике, которая вместе с воздушным и морским флотом составила 66,5 % всех заданий, данных агентуре». Собственно, о чем говорят эти цифры. О том, что военно-техническая разведка становится важнейшим направлением в деятельности Разведупра.

Руководителям зарубежных резидентур в ту пору ставились конкретные задачи: изучать и осуществлять анализ состояния военной промышленности стран пребывания, добывать материалы и документацию по новейшим образцам военной техники и оружия, в области артиллерии, бронесил, инженерного дела, связи выявлять новые конструкции и накапливать сведения о матчасти, стоящей на вооружении иностранных армий, изучать современные средства и методы химического нападения, следить за обучением, подготовкой, тактикой частей и соединений различных родов войск.

Надо признать, что задачи весьма непростые. Тем не менее, Берзин докладывает, что материалы и документы, полученные в 1925–1926 годах, «дали возможность изучить большинство вопросов, интересующих высшие военные управления СССР».

Важную роль в этой работе сыграли инженерные отделы торговых представительств за рубежом. В их составе работали опытные военные разведчики, как правило, имеющие инженерное образование. По своему «крышевому» предназначению они официально занимались различными закупками для нужд Красной армии, в то же время выполняли задачи Центра «собирать, проверять, систематизировать все материалы о новых научно-технических усовершенствованиях, как применяемых, так и могущих быть примененными для военных целей и обороны страны».

Энергичная и весьма эффективная работа военно-технической разведки не осталась незамеченной высшим военным руководством. В 1930 году Разведупру (IV Управлению Штаба РККА) были выделены дополнительные денежные кредиты.

Более того, по настоянию Берзина, правительство дало приоритетное право военной разведке отбирать в высших учебных заведениях и на предприятиях необходимых специалистов.

Осознавал Ян Карлович и важность развертывания службы радиоперехвата. Во главе этой службы встал крупнейший специалист, инженер-радиотехник, автор научных работ в области разведки средствами связи Яков Файвуш.

В эти годы в Разведупре был создан дешифровальный отдел, которым руководил Петр Харкевич. Опытный дешифровальщик, работавший в Народном комиссариате иностранных дел, возглавлявший Спецотдел в ВЧК — ОГПУ, теперь ставил на ноги новую службу. И делал это весьма успешно.

Важнейшим направлением деятельности Яна Берзина стала подготовка партизанских формирований на период военного времени. Здесь был непочатый край работы: строительство и оборудование баз, закладка вооружения, боеприпасов, продовольствия и медикаментов, подготовка партизанских кадров. Тем не менее, Разведуправление с этим справилось. Полковник Илья Старинов так оценил работу военной разведки: «Это было хорошо продуманная система». Жаль, что все работы были остановлены в 1935 году, а в 1937-м базы расформированы, а многие партизанские специалисты репрессированы.

Начальник Разведупра понимал, сколь большую пользу может принести военное сотрудничество с зарубежными странами. Сегодня доподлинно известно о совместной работе в этом направлении с Веймарской Германией, которая началась еще в далеком 1922 году и завершилась в 1933-м по инициативе Гитлера после прихода его к власти. А до этого Москва и Берлин не только обменивались инструкторами, наши командиры обучались в военно-учебных заведениях Германии, но, что особенно важно, разведслужбы делились друг с другом необходимой информацией.

Достаточно продолжительное время советские военные сотрудничали с японцами, наши представители выезжали на стажировку в японскую армию.

Работа в разведке опасна, постоянно связана с риском. И какие бы профессионалы ни работали, любая случайность или неверное действие может привести к провалу.

Начало 30-х годов стало черной полосой в жизни Яна Берзина, его соратников и всего Разведупра.

В 1932 году в Вене были арестованы несколько советских разведчиков во главе с резидентом Константином Басовым (настоящее имя Ян Аболтынь). В следующем, 1933 году в Латвии контрразведка задержала несколько агентов Разведуправления. Произошло это летом, в июне. А уже в июле в Гамбурге схвачен агент-вербовщик советской военной разведки Юлиус Троссин.

В октябре того же года произошел еще один крупный провал. В результате предательства в Хельсинки была арестована большая группа агентов во главе с нелегальным резидентом Марией Тылтынь. Приговор суда был суров: восемь лет тюрьмы. Замечательная советская разведчица погибла в заключении.

Следом за финским провалом последовал еще один, на этот раз в Париже. В руках контрразведки оказался наш резидент Вениамин Беркович с женой, его связная и несколько агентов. У разведчиков нашли радиостанцию, документацию.

После провалов резидентур в крупнейших странах Северной и Центральной Европы не самым лучшим образом показали себя разведотделы военных округов. Румынская контрразведка разгромила резидентуру Одесского разведпункта, были схвачены агенты Ленинаканского разведпункта штаба Краснознаменной Кавказской армии.

В 1934 году последовали провалы нескольких резидентур 4-го отдела штаба ОКДВА.

Все эти серьезные недостатки не остались незамеченными. Нарком внутренних дел Генрих Ягода написал Сталину докладную записку о провалах военной разведки. Состоялось заседание Политбюро, на котором были приняты важнейшие решения. Разведуправление было передано из штаба РККА и подчинено наркому, особое внимание обращено на «недостаточность подбора агентурных работников и недостаточную их подготовку». Постановили также усилить руководство военной разведки: была введена должность первого заместителя Разведупра, и на эту должность назначен сначала по совместительству, а потом и постоянно начальник ИНО Главного управления госбезопасности Артур Артузов. Он привел с собой 13 чекистов, позже пришло еще более десятка сотрудников ИНО. Многие из пришедших возглавили ведущие отделы Разведуправления. Так Отто Штейнбрюк стал начальником 1-го отдела, который занимался агентурной разведкой на Западе, а Федор Карин принял 2-й отдел — агентурная разведка на Востоке.

Приход такого количества чекистов не обрадовал военных разведчиков. Тем более Артузов и не скрывал, что он должен стать «глазами и ушами» Сталина в Разведупре.

Впрочем, это не уберегло военную разведку от провалов. Через несколько месяцев после «укрепления руководства Разведупра» чекистами произошел, пожалуй, один из крупнейших провалов в истории наших спецслужб. В феврале 1935 года полиция Дании арестовала нашего агента Джорджа Минка. Потом, организовав на его квартире засаду, полицейские схватили четырех сотрудников Центра и десять агентов Разведуправления. В лапы контрразведки попал и резидент советской разведки в Дании Александр Улановский.

Для Яна Берзина этот провал означал конец карьеры. Он подал рапорт об освобождении от должности. Через несколько месяцев Берзин был назначен «вторым заместителем по политической части командующего войсками ОКДВА». В его обязанности входила работа с разведкой.

Новым начальником Разведуправления стал Семен Урицкий. А Берзин уехал на Дальний Восток. Однако надолго он там не задержался. Осенью 1936 года его отправили в Испанию в качестве главного военного советника.

В Испании шла тяжелая, кровопролитная гражданская война. Германия и Италия выступили на стороне мятежников, Советский Союз был на стороне республиканцев.

Главный военный советник Берзин был известен в Испании как генерал Гришин. В подчинении у него в ту пору находились лучшие командиры Красной армии, будущие маршалы Родион Малиновский, Кирилл Мерецков, Николай Воронов, адмирал Николай Кузнецов, генералы Павел Батов, Александр Родимцев.

Едва Ян Карлович успел войти в курс дела, как франкисты вплотную пододвинули свои войска к столице. Вскоре бои разгорелись на окраинах Мадрида. Советские военные советники спешили организовать оборону города. Глава мятежников Франко настолько был уверен в победе, что на 7 ноября 1936 года назначил парад войск в столице. Однако он ошибся.

«Неоценим вклад советников — специалистов Красной армии в оборону Мадрида», — напишет позже писатель Овидий Горчаков. И это действительно так. Столица Испании была превращена в неприступную крепость.

После Мадрида Ян Берзин работал в Валенсии. Он занимался обеспечением частей и подразделений, умело организовывал управление войсками и, конечно, разворачивал разведывательную деятельность.

«Старший советник Ян Карлович Берзин, — напишет в своих воспоминаниях разведчик-диверсант Илья Старинов, — добился направления в Испанию хорошо подготовленных опытных командиров и специалистов — выпускников спецшкол из СССР. Они начали свою деятельность в роли советников и инструкторов небольших разведгрупп, затем превратившихся в диверсионные группы».

Немецкой, итальянской и франкистской разведками против республиканцев была развязана широкая разведывательно-диверсионная деятельность. Однако генерал Гришин знал, что противопоставить этим фашистским проискам. Недалеко от Валенсии, вместе с отделом по борьбе со шпионажем, Берзин организует станцию радиоперехвата. Теперь в его руках шифрограммы, передаваемые для агентов-мятежников.

Серьезное поражение, которое потерпели франкисты и итальянцы в Гвадалахарской операции, не обошлось, разумеется, без участия генерала Гришина и его советников.

В мае 1937 года Яна Берзина отзывают в Москву. Здесь его ждет награждение орденом Ленина, присвоение нового воинского звания армейского комиссара 2-го ранга и назначение на новую старую должность начальника Разведуправления Красной армии. А также его ждет огромное количество проблем. Колесо репрессий набирает темп. В подвалах Лубянки исчезают опытные оперативники, агенты, руководители зарубежных разведаппаратов, сотрудники Центра. Надо искать замену этим людям, восстанавливать утраченные агентурные связи, разрабатывать новые разведоперации.

Кроме этого, руководство наркомата возлагает на него обязанности по организации военной помощи Испании. Казалось бы, все логично. Кто, как не он, знает проблемы республиканской армии. Но дело в том, что эти проблемы весьма далеки от разведки. Надо заниматься оружием, боеприпасами, горючим, смазочными материалами, запасными частями для боевой техники. Отслеживать маршруты доставки из Севастополя в Картахену, из Ленинграда и Мурманска в Страну Басков.

К лету 1937 года республиканская армия значительно увеличилась в численном составе, а это значит, нужны новые советники. А тут еще на Политбюро было принято решение о подготовке испанских летчиков. При Кировабадской авиационной школе открывались летные курсы. Контроль за их обучением пилотов и отправка на родину были возложены на Разведывательное управление.

Казалось бы, армейский комиссар Ян Берзин вновь в своей стихии. Он занят важными государственными делами, которые доверило партия и руководство страны. А вот народный комиссар внутренних дел Николай Ежов думал иначе.

В ноябре 1937 года начальник Разведуправления Красной армии Ян Карлович Берзин был арестован. 29 июля 1938 года расстрелян.

Миссия военного разведчика Льва Сергеева в США в 1940–1945 годах была уникальна. Многое из того, что он делал, оказалось единственным в своем роде и неповторимым в истории мировой разведки. В такие условия и обстоятельства ни до него, ни после него не попадал ни один разведчик.

Он создал лучшую, самую действенную резидентуру военной стратегической агентурной разведки, которой не было равных по оперативной результативности, объему и ценности материалов, а также по стабильности и своевременности передачи их в Центр. Эта резидентура носила кодовое название «Омега» и располагалась в столице США Вашингтоне.

…У санинструктора артиллерийского полка Левки Сергеева была тайная мечта стать красным командиром. Поступить в военную школу, выучиться, получить назначение командиром взвода. На большее мечты санинструктора Сергеева не распространялись. Ему уже исполнилось двадцать четыре года, и Левка не был столь наивен, он знал жизнь. С четырнадцати лет работал расклейщиком газет, посыльным, машинистом на гвоздильном заводе. Прочувствовал, что значит быть безработным и существовать с сестрой на крохотную материнскую зарплату.

Эта горечь и стыд иждивенца будут преследовать его потом всю жизнь.

Так что Левка Сергеев не забирался в своих мечтах слишком высоко. Какой Вашингтон, какая Америка? Он и Москвы-то отродясь не видел. Судьба водила, словно по замкнутому кругу — родился в Азербайджане, еще ребенком мама перевезла его в Махачкалу, в школе военных санинструкторов учился в Тбилиси, потом служил в Баку. Дальше Закавказья мира для него пока не существовало.

А тем временем, как бы странно это ни звучало, за океаном, на другом конце Земли, произошло событие, определившее его дальнейшую судьбу.

Резидент Разведуправления Красной армии в столице США Владимир Горев завербовал некоего Роберта Цельниса. Это, скорее всего, псевдоним, а вот истинную фамилию мы вряд ли узнаем. По национальности новый агент был не то латышом, не то ирландцем американского происхождения.

Некогда он учился в Колумбийском университете, но не окончил его. Придерживался левых взглядов. Некоторое время жил в Германии, в период революционных событий 1923 года, принимал в них активное участие.

Вновь возвратился в США, работал в типографии. Цельнис включился в деятельность резидентуры, привлек к сотрудничеству несколько человек. Он получил оперативный псевдоним «Сотый».

Так вот, в 1938 году, когда вашингтонскую резидентуру возглавлял уже Артур Адамс, впоследствии известный под псевдонимом «Ахилл», агент «Сотый» исчез. Длительные поиски результата не дали.

Однако вскоре «Сотый» напомнил о себе. Через третьи лица передал в резидентуру письмо. В нем агент говорил, что расстается с разведкой, с товарищами, с которыми проработал не один год.

Положение было угрожающее. Никто не мог предположить, как «Сотый» поведет себя дальше. Опасность состояла в том, что он, как старейший работник резидентуры, из 9 агентов лично знал шестерых. Некоторых, как уже говорилось, сам привлекал к работе на советскую военную разведку, знал в лицо и где они живут.

Таким образом, вся деятельность и безопасность резидентуры была поставлена под удар.

Центр самым тщательным образом проанализировал состояние дел и решил отозвать резидента Артура Адамса в Советский Союз, а также приостановил связь с источниками.

Однако обстановка в мире была такова, что долго держать законсервированной важнейшую резидентуру на американском континенте не представлялось возможным. И осенью 1938 года Москва дает добро на возобновление работы с агентами.

Но в конце того же года вновь появляется «Сотый». Теперь он лично выходит на агента, действующего под оперативным псевдонимом «Мастер», которого некогда сам привел в разведку.

Из рассказа «Сотого» следует, что его бегство вызвано страхом за свою жизнь. Якобы он боялся поездки в Советский Союз на разведподготовку, где его могли арестовать и бросить в тюрьму.

Трудно сказать, были ли основания для страхов или «Сотый» придумал столь трагическую развязку своей командировки в Центр, но уже примерно через месяц после посещения «Мастера» он вновь подбросил в резидентуру письма с угрозами. Агент предупреждал, если его или кого-нибудь из родных попытаются преследовать, он разоблачит всю вашингтонскую резидентуру.

Разумеется, никто не собирался преследовать «Сотого», но его угрозы вновь возымели действие — связь с источниками в очередной раз прервали.

Наступила вынужденная пауза в работе.

А тем временем в Европе происходили поистине исторические события. После Мюнхенского сговора расчленена Чехословакия. От нее отторгнута и передана Гитлеру Судетская область. С территориальными притязаниями к Чехословакии выступают Польша и Венгрия. 1 сентября 1939 года Германия нападает на Польшу. В ответ Англия и Франция объявляют войну Германии.

Проходят дни, недели. Центр с тревогой следит за обстановкой вокруг вашингтонской резидентуры. Однако «Сотый» никак себя не проявляет. Он словно канул в воду. И тогда Москва идет на возобновление работы с отдельными источниками резидентуры. Ее интересуют, прежде всего, такие агенты, как «Мастер» и «Министр».

Почему именно они? Да потому, что это самые перспективные агентурные источники. Оба выходцы из весьма обеспеченных американских семей, в свое время получившие высшее образование в самых элитных учебных заведениях страны.

«Мастер», например, многие годы работал в Госдепартаменте США. Сделал блестящую карьеру. Был хорошо обеспечен, сотрудничал с нами на идейной основе.

«Министр» неспроста получил такой псевдоним. Он трудился в одном из ключевых министерств на высокой должности. Имел доступ к совершенно секретной информации. Денег за свою работу также не принимал.

Иными словами, эти люди могли стать основой для создания новой резидентуры.

Центр также для укрепления резидентуры принял решение перенацелить опытного, проверенного агента «Доктора» на работу в Нью-Йорке. Ему пришлось переехать из Европы в США. Здесь он добился права на частную медицинскую практику.

В дальнейшем «Доктор» станет ключевой фигурой в столичной резидентуре и будет нести основную нагрузку в сложнейшей оперативной деятельности.

Кто он такой, этот «Доктор»? Пусть со времени его деятельности прошло более 60 лет, не будем тревожить настоящее имя этого, несомненно, заслуженного человека. Скажем только, что он многие годы работал на советскую военную разведку. Его заметил и привлек к сотрудничеству еще в 1934 году известный разведчик Оскар Стигга. «Доктор» выполнял различные разведывательные задания в Польше, Румынии, Австрии.

Он был высокообразованным человеком. Окончил университет, стал искусствоведом. Потом увлекся медициной. Получил степень доктора.

И вот по решению Центра в 1939 году он перебрался в США.

С переездом и обустройством «Доктора» и восстановлением связи с «Мастером» и «Министром» первый этап формирования новой вашингтонской резидентуры был закончен. Оставался острейший вопрос — кому доверить этот важнейший участок?

В Европе уже полыхала Вторая мировая война, и руководство Разведуправления Красной армии прекрасно осознавало степень ответственности подобного назначения. Ошибиться в выборе резидента было невозможно. Это все равно, что подписать себе смертный приговор. А их в конце 30-х годов в Разведупре и так было достаточно.

Однако какой бы груз ответственности ни давил, резидента следовало найти.

Но где его взять? Ведь в теории представлялось так: во главе вашингтонской резидентуры встанет разведчик-нелегал, имеющий хорошо продуманную легенду, «крепкие» документы, ну и желательно, приличное место работы. Планировалось, что резидентура никак не будет связана с легальным аппаратом и, что очень важно, станет обладателем прямой линии радиосвязи с Москвой.

Безусловно, задумано было неплохо. Но, как говорят в народе, быстро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Реальной кандидатуры на должность резидента в Разведуправлении Красной армии попросту не существовало.

Ведь руководитель разведаппарата должен соответствовать достаточно высоким требованиям. Например, хорошо знать язык страны, в которой ему предстоит работать, иметь практический опыт деятельности за рубежом, возможности легендирования и документирования.

И тем не менее кандидатуры руководству Разведуправления были предложены. Это офицеры Павел Мелкишев и Лев Сергеев. Они почти ровесники, Мелкишев на четыре года старше. Ему было 39 лет. Сергееву — 36. Оба технари. Первый — специалист по авиационному вооружению (к тому времени он окончил Военно-воздушную академию имени Н. Е. Жуковского), второй — танкист, выпускник Орловской бронетанковой школы, командир учебного танкового взвода.

В Разведуправление пришли почти одновременно, с разницей в полгода. В 1939 году Мелкишев занимал должность начальника отделения, Сергеев — старшего помощника.

Разумеется, никакого опыта разведработы за рубежом ни у того, ни у другого не было.

Свой выбор руководство остановило на старшем лейтенанте Сергееве. Почему? Сейчас вряд ли кто-то сможет ответить на этот вопрос. Возможно, потому, что Сергеев, работая в аппарате Разведуправления, принимал участие в подготовке к заброске в США разведчика-нелегала «Фарадея», а потом и сам первоначально планировался к нему в помощники.

Однако это только одно из предложений. Но, так или иначе, кандидатура была найдена и предложена руководству Разведупра на утверждение.

В конце октября 1939 года начальник отдела майор Федор Феденко готовит докладную записку на имя начальника Разведуправления комдива Ивана Проскурова. В ней он впервые предлагает использовать старшего лейтенанта Льва Сергеева на зарубежной разведработе.

Льву Александровичу отводилась роль помощника и радиста нелегала «Фарадея», который к тому времени уже успел легализоваться в США.

Известный военный разведчик Виктор Любимов, который знал Льва Сергеева, а позже изучал его биографию, рассказывал мне в одной из бесед, что в своей докладной Феденко предлагал весьма запутанную схему взаимоотношений «Фарадея» и Сергеева.

Формально Сергеев должен был числиться помощником резидента, но фактически выполнять функции руководителя разведаппарата. А значит, и нести полную ответственность за выполнение поставленных задач.

Даже такой опытный разведчик, как Любимов, терялся в догадках, зачем предлагалась столь сложная комбинация, когда задачи ставят одному, а ответственность несет другой. Тут могло быть два объяснения: либо Центр не доверял «Фарадею», либо желал его освободить от оперативной агентурной работы, возможно, в интересах сохранения легализационного характера резидентуры.

Первоначально майор Феденко вносил предложение: осуществить высадку Льва Сергеева нелегально с борта советского теплохода, прибывшего в США. Легализацию и отдокументирование пройти через резидентуру «Фарадея».

Правда, начальник отдела признавал опасность такой высадки, но, тем не менее, предлагал пойти на это.

И вот такая докладная легла на стол комдива Ивана Проскурова.

Прошло всего полгода, как летчик Проскуров занял должность начальника Разведупра. Откровенно говоря, он мало что понимал в разведработе. Никогда прежде этим делом не занимался и заниматься не собирался. Он любил ревущие моторы самолетов, облака под крылом.

В жизни ему повезло. В 1933 году он окончил летную школу, стал инструктором, потом командиром самолета в эскадрилье тяжелых бомбардировщиков.

Воевал в Испании. А когда возвратился в июне 1937 года, из старшего лейтенанта сразу превратился в майора. На груди засияла «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Должности, почести, слава… Все это посыпалось как из рога изобилия. Он принял авиабригаду, а вскоре и пост командующего 2-й авиационной армией особого назначения. А ведь с тех пор, как Иван Проскуров был всего лишь курсантом летной школы и учился поднимать в небо самолеты, прошло всего ничего, каких-нибудь пять лет. За это время лейтенанты порою и капитанами не успевали стать, а он взлетел до командующего армией, а теперь и вообще — начальник Разведуправления Красной армии — заместитель наркома обороны.

Но, видит бог, Иван Проскуров не хотел этой должности. Ну какой из него разведчик? Он так напрямую и наркому Ворошилову сказал. Но Климент Ефремович возражений и слушать не хотел. В конце концов, что поделаешь — приказ есть приказ. А он человек военный.

Теперь приходилось осваивать новое дело. Но ведь авиация для него тоже когда-то была новым делом — и ничего, освоил. Да и разведка оказалась крайне увлекательным занятием.

Вот 1-й отдел предлагает направить на зарубежную работу старшего лейтенанта Льва Сергеева. Он проходит индивидуальную подготовку по языку, радиоделу, шифрографии… А вот и план заброски, легализации, использования…

Начальник Разведупра еще и еще раз перечитывает докладную, предложенную майором Феденко, размышляет, откладывает бумаги в сторону, потом опять возвращается к ним.

План не нравится ему, слабоват, не доработан, слишком много узких мест. Комдив Проскуров предлагает подчиненным продумать все тщательнее.

В конце января 1940 года, после доработки, появляется новый план командировки в США Льва Сергеева. На сей раз его предлагается использовать на должности шофера (?!) аппарата военного атташе в Вашингтоне. Сергеев теперь уже не Сергеев, его оперативная фамилия Александров Сергей Александрович.

2 марта 1940 года комдив Иван Проскуров наконец подписывает приказ. Сергееву присваивается оперативный псевдоним «Диксон». Правда, позже, накануне войны, Разведуправление даст указание заменить псевдонимы всех военных разведчиков. Отныне Лев Сергеев станет «Морисом».

Главной задачей нового руководителя разведаппарата в Вашингтоне является возрождение и расширение резидентуры. Она должна быть полностью самостоятельна от официального аппарата ВАТ в столице США, а также от резидентуры в Нью-Йорке.

В подчинение к «Морису» поступают сотрудники под официальным прикрытием — «Дортон», «Драйвер» и «Галин», а также нелегальные работники — «Доктор», «Мастер», «Министр».

Из прежнего плана в новый все-таки перетаскивается идея использования в качестве руководителя разведаппарата в Вашингтоне разведчика-нелегала. А это соответственно влечет за собой обязанность перехода Сергеева на нелегальное положение. Ставится даже срок — 8 месяцев. После этого «Морис» обязан доложить о готовности собственного «превращения в нелегала».

Перед отъездом Льва Сергеева принял начальник Разведупра комдив Иван Проскуров. Он напутствовал резидента, говорил о важности и своеобразии командировки. Ведь американская контрразведка даже и предположить не сможет, что простой шофер военного атташе и есть главный военный разведчик в столице США.

Трудно сказать, осознавал ли молодой и неопытный шеф разведки, на какое дело посылает старшего лейтенанта Льва Сергеева? Какие сложности и препоны созданы еще здесь, в Центре, и чем для «Мориса» обернется «гениальная» идея майора Феденко усадить резидента за баранку служебного автомобиля военного атташе.

Вообще, в начале очерка я уже говорил, что Лев Сергеев — человек уникальный и его разведмиссия в США — явление не просто редкое, оно единственное и неповторимое. Другого такого в истории разведки не было и, уверен, вряд ли будет.

Однако, понимаю, это утверждение нуждается в доказательствах. Пришло время поговорить и о них.

Итак, с каким багажом уезжал за океан Лев Сергеев?

Он был младшим офицером, всего лишь старшим лейтенантом. Звание капитана получил только через 2,5 года, уже в США.

А ведь в подчинение к нему поступит, например, оперативный сотрудник «Дортон» — Судаков. Он уже майор, секретарь ВАТ. Достаточно опытный сотрудник, поработавший за рубежом.

Как он воспримет молодого, «зеленого» резидента в лейтенантском звании? Ответ, думается, лежит на поверхности. А Центр словно усугубляет ситуацию — поручает хранить секретные документы резидента именно в сейфе Судакова, да еще и поддерживать связь с Москвой через майора.

По сути, и в разведработе Сергеев имеет мало опыта. Ко времени своего убытия в США он проработал в военной разведке всего три года. С апреля 1937-го по июль 1938 года находится в распоряжении Разведуправления и выполняет отдельные поручения. Его, естественно, изучают, проверяют, к нему присматриваются.

В августе 1938 года назначают секретарем Разведуправления. Да, он получает доступ к документам, конкретным делам, но опять-таки это не оперативная работа. И только в мае 1939 года Сергеев приходит в отдел на должность старшего помощника начальника отделения.

Вот, собственно, и весь его скромный разведопыт.

И еще полбеды, если бы с этим «багажом» Сергеев ехал рядовым оперативным работником в составе разведаппарата, чтобы, как говорят, обкататься, обтереться, узнать жизнь. Но он ехал руководителем этого разведаппарата. А жизни той, американской, вовсе не знал. Вернее, теоретически его кое-чему подучили, но ведь чтобы «рулить» целой резидентурой в чужой стране, да еще в США, нужна практика. Основательная практика.

У Сергеева ее попросту не было. До убытия в Америку он за границу вообще не выезжал.

Его предшественник на этом посту, Артур Адамс, родился в Швеции. Жил в Германии, Италии, Египте, Аргентине. Учился в Торонтском университете в Канаде, работал на заводе Форда в США, служил в американской армии. И потому вполне «тянул» на эту ответственную должность. А вот Сергеев?..

И после всего перечисленного, скажите, мог Лев Александрович рассчитывать на успех? Этот вопрос я задавал десяткам седовласых разведчиков, заслуженным ветеранам, бывшим резидентам. И никто из них не ответил утвердительно. Объективно все было против Сергеева. И только сам Сергеев был «за» и совсем не собирался сдаваться.

Ему оказали высокое доверие, поручили важнейший участок работы. Сотни разведчиков мечтают стать резидентами, и лишь единицы добиваются этой чести. И потому в марте 1940 года, уложив свой чемодан, он выехал в Германию, потом в Италию и, наконец, в США.

Что творилось в его душе в те дни, знал только он сам. Однако об этом никому не рассказывал. Правда, одному из старых боевых товарищей как-то признался: понимал, что будет трудно, но что неимоверно трудно — не мог представить.

Словом, 1 апреля 1940 года «Морис» прибыл к своему новому месту службы, в Вашингтон.

Обстановка в ту пору в США была не самая благоприятная. В задании на командировку, которое Сергеев знал наизусть, она характеризовалась так: «В настоящее время США стоят в первом ряду стран, ведущих активную антисоветскую политику. Это выражается не только в бешеной антисоветской кампании в печати, но и в конкретных мероприятиях американского правительства».

В резидентуре в силу объективных и субъективных причин обстановка тоже была не лучше.

Военный атташе полковник Илья Сараев, как и обещал начальник Разведупра, лишней работой своего шофера не нагружал. Но водителю атташе в соответствии обязанностями, да и по легенде, приходилось крутить баранку часов по пять-семь в день. На работу с документами времени не оставалось. Но это еще полбеды. Сергеев готов был «прихватить» и ночь. Но на ночь шифровальный кабинет закрывался и опечатывался. Ведь шифрорган не принадлежал конкретно резидентуре ГРУ или даже военному атташе. «Услугами» этого кабинета пользовался и посол, и «соседи» — сотрудники разведки НКГБ.

Возникла и другая пикантная ситуация. Даже когда удавалось выкроить часок посреди шоферских забот и заняться наконец документами, у посольских и «соседских» работников возникал закономерный вопрос: что делает водитель атташе в шифроргане?

Военному атташе приходилось выкручиваться, объясняться с послом, с сотрудниками разведки НКГБ.

Следует учитывать и еще некоторые обстоятельства: шофер — он и есть шофер. Одно дело — ты официально первый секретарь посольства или, к примеру, торгпред, военный атташе. Конечно, и тут трудностей хватает, но у тебя хотя бы определенный статус, соответствующий круг общения. А что может водитель? Общаться с такими же шоферами, как и он сам. Каким образом он попадет на официальный прием, званый ужин, чтобы завести нужные знакомства, связи? Да никоим образом. Путь на подобные мероприятия ему попросту заказан.

Вот таковым «прокрустовым ложем» стала для Сергеева легенда, придуманная в его родном отделе и подаваемая майором Феденко как некое ноу-хау в разведывательной практике.

Однако все эти трудности не смутили Льва Александровича. Он спокойно, уверенно, с присущими ему трудолюбием и тщательностью взялся за дело.

«Морис» быстро разобрался в том, что наладить нормальные рабочие отношения с «Дортоном» — Судаковым не удастся. Майор был уязвлен до глубины души вынужденным подчинением старшему лейтенанту, молодому разведчику и, по сути, саботировал указания Сергеева. Во всяком случае, за весь срок командировки он не выполнил ни одного задания. По этой причине майор Судаков и был отозван в Советский Союз.

Вскоре за ним отправился и еще один помощник Сергеева (если его таковым можно назвать) — «Драйвер». Тут было иное — нарушение правил конспирации, связь с женщиной легкого поведения.

«Га́лина» резидент «Морис» охарактеризовал как «слабого» и «трусоватого». Центр прислушался к мнению руководителя разведаппарата и убрал «Галина» из резидентуры, перевел его для продолжения службы на западное побережье США.

Таким образом, к октябрю — ноябрю 1940 года Лев Сергеев остался в резидентуре один. Как говорится, «сам себе командир и начальник штаба». Строить разведаппарат надо было заново. Что же касается нелегальных сотрудников, то «Морис» также внимательно и въедливо разбирался в ситуации.

Через полтора месяца после прибытия в США Лев Сергеев встречается с «Доктором» — ключевой фигурой резидентуры, групповодом.

В письме в Центр по итогам встречи «Морис», во-первых, докладывает, что с работой по поддержанию связи с «Доктором» справится и потому берет ее на себя.

Во-вторых, он дает оценку «Доктору». Она весьма похвальная. «Сообразителен. Инициативен. Скромен. На деньги не жаден. Хорошо разбирается во внешней и внутренней обстановке. Жаловался, что теряет квалификацию врача».

В-третьих, Сергеев делает реальный, хотя для Центра и весьма болезненный вывод — пока можно рассчитывать на эффективную работу только одного агента — «Мастера». «Министр», несмотря на большие возможности, сотрудничать не хочет, боится.

Оказывается, для «Министра» большим ударом стало дезертирство «Сотого». Он боялся разоблачения. В середине 1940 года с большим трудом с ним удалось возобновить работу. Однако он давал отрывочную и далеко не самую ценную информацию.

Так что и с нелегальными агентами не все ладилось.

Подводя итог, Сергеев констатировал для себя горький, но реальный факт: резидентуры как таковой в классическом понимании этого слова в середине 1940 года в Вашингтоне не существовало. Был он как резидент и два реальных нелегальных агента — «Доктор» и «Мастер». Увы, ни у кого из троих не было серьезного опыта агентурной работы. Аппарат военного атташе в США также заполнили молодые, только что прибывшие в страну сотрудники. Одним словом, помощи ждать неоткуда.

После тщательного анализа ситуации «Морис» делает ставку на «Доктора». Он выезжает к нему в Нью-Йорк, «Доктор», в свою очередь, побывал в Вашингтоне и встретился с резидентом.

Чего добивается Сергеев? Он понимает, что его личные встречи с агентами могут состояться только в исключительных случаях, и потому хочет подготовить «Доктора» к выполнению обязанностей с бо́льшим объемом работы, нежели он когда-либо выполнял.

По замыслу Льва Александровича, «Доктор» должен стать не просто связником, выполняющим функции приема-передачи документов, а важнейшим ключевым звеном в сложном механизме деятельности разведаппарата.

Как сказал мне капитан 1-го ранга в отставке Виктор Любимов, «Морис» хотел добиться понимания, если хотите, единого мышления в решении как вербовочных, так и информационных задач. Он желал, чтобы «Доктор» стал его глазами, ушами, убеждениями, обладал смелостью и осторожностью, выдержкой и жаждой работы».

Получилось ли это у Сергеева? Судя по всему, да. За весь период работы резидентуры «Омега» Лев Александрович не имел ни одного личного контакта со своими агентами. Эту обязанность взял на себя подготовленный и умело направляемый им групповод «Доктор».

Первым положительным результатом работы «Мориса» с «Доктором» стала активизация деятельности «Мастера».

Вообще, о «Мастере» надо сказать отдельно. Он, являясь американцем, был искренним другом нашей страны. Даже в преддверии войны, в период разгула в США антисоветской пропаганды, «Мастер» был тверд в своих убеждениях. А Вторая мировая война, когда мы действовали как союзники, лишь укрепила его взгляды. Жена «Мастера» разделяла убеждения мужа и всячески помогала ему в разведработе. Именно этот агент неоднократно через советскую военную разведку сообщал в Москву о подготовке Гитлера к войне против СССР и о сроках нападения немецких войск на Советский Союз.

В марте 1945 года он сообщил в резидентуру, а та соответственно в Центр о сосредоточении мощной группировки немецких войск численностью до полумиллиона фашистских солдат на нашем южном фланге, на территории Румынии.

Информация оказалась чрезвычайно ценной и помогла Генеральному штабу принять соответствующие меры по разгрому фашистской группировки.

Так вот, «Мастер» встретился с агентом «Малышом», с которым в свое время была прервана связь, и добился от него согласия на возобновление сотрудничества. Однако «Малыш» приступил к работе не сразу, он ссылался на занятость, постоянные командировки, и все-таки в 1942 году стал давать ценнейшую информацию.

…А Центр тем временем не собирался ждать. Уже через 5 месяцев после приезда Сергеева в США он указал на недостаточное количество информационного материала, а также на невысокое его качество.

«Морис» читал телеграммы и в который раз анализировал свою пятимесячную работу, пытаясь понять, чем вызвано недовольство Центра. Он учился водить машину, сдавал на водительские права, возил военного атташе на различные мероприятия в правительственные учреждения, официальные представительства иностранных государств, пытался найти «окно» в работе шифровальщика, чтобы ознакомиться с документами, встречался с «Доктором», старался наладить отношения с майором Судаковым, решал многочисленные вопросы, связанные с переходом на нелегальное положение, и еще десятки других проблем.

Его рабочий день и время, отводимое для отдыха, были уплотнены до предела. На сон оставался самый минимум. И, тем не менее, в Москве им были недовольны.

В конце года «Морис» докладывает о своей готовности перейти на нелегальное положение. К тому времени он хорошо изучил город, нашел квартиру для проживания, серьезно подтянул практику владения языком. Кстати говоря, работу по переходу на «нелегалку» Сергеев выполнил раньше намеченного срока.

К сожалению, эта большая, кропотливая работа оказалась никому не нужна. Центр начал оформление жены Нины Александровны на выезд в США к мужу. В апреле 1941 года она уже покинула Москву.

Теперь о переходе на нелегальное положение не могло быть и речи. Почему было принято такое решение, Центр резиденту «Морису» не разъяснил.

Но еще раньше, в начале 1941 года, Москва дает общую оценку работы резидентуры. И хотя деятельность «Мориса» оценена как удовлетворительная, позиция руководства — критическая. В общем, девять месяцев неимоверно тяжелой, напряженной работы, а оценка — отрицательная.

Сергеев не выдерживает, срывается. Он наговорил резкостей военному атташе, а потом и представителю Центра, который находился в это время в командировке в США.

К чести представителя Центра, разобрались в обстановке на месте, в своем отчете по возвращении в Москву он пишет: «Морис» работает вполне удовлетворительно. Мы на месте преувеличиваем возможности группы «Доктора». В пределах своих возможностей хорошо может работать и работает только «Мастер».

Это мнение представителя Центра сняло некоторое напряжение во взаимоотношениях офицеров отдела Разведупра и Льва Сергеева.

Но вскоре «Мориса», резидентуру «Омега» и его руководителей в Москве ждала невиданная трагедия — 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Гитлер напал на нашу страну.

Однако, прежде чем начать рассказ о деятельности резидентуры и ее руководителя в Вашингтоне в военный период, следует отметить: за несколько месяцев до июньского страшного дня сотрудники советских представительств в США почувствовали себя, по сути, в состоянии холодной войны. Термин этот появится на свет несколькими годами позже, но, думается, он вполне применим для характеристики весны — лета 1941 года.

Руководство США крайне нервно отреагировало на подписание СССР советско-японского пакта о нейтралитете. Сам же факт проводов Сталиным руководителя японского внешнеполитического ведомства Мацуоки вызвал в Соединенных Штатах настоящую истерику.

США было наплевать на интересы Советского Союза, на естественное стремление нашей страны обезопасить свои восточные границы. Вашингтон рассматривал этот акт как укрепление позиций Японии на Дальнем Востоке.

И тут дипломатического демарша в сторону Москвы оказалось мало. Были свернуты торговые отношения с Советским Союзом, введены ограничения на передвижение сотрудников наших представительств по территории страны.

А за несколько дней до нападения гитлеровцев на СССР Госдепартамент США предпринимает еще один антисоветский выпад — из Соединенных Штатов высылаются два военных дипломата — помощники военно-воздушного атташе посольства Советского Союза в США.

По существу, не меняется обстановка и в первые дни после начала войны. В прессе, в выступлениях политиков, особенно консервативного толка, звучит тот же антисоветский мотив. К нему добавились лишь новые нотки, мол, пусть Германия и СССР обескровят друг друга в этой войне, а потом придет время США.

Изменения в политике Соединенных Штатов наступят лишь после того, как президент Рузвельт займет принципиальную позицию и пойдет на сближение с Советским Союзом.

Но разведчикам ждать прояснений на политическом небосклоне было некогда. С началом гитлеровской агрессии резидентура Вашингтона по указанию Москвы перешла на режим работы военного времени. Требования Центра с каждым днем усложнялись. Даже по тем шифрограммам, которые приходили в резидентуру «Омега», Сергеев чувствовал, сколь велика напряженность на фронтах. Иногда Центр требовал выдать разведданные по группировкам войск даже на отдельных участках фронта.

Но были и глобальные вопросы, например: вступит ли Япония в войну против СССР в 1941 году? «Морис» понимал: ошибка в ответе на этот вопрос будет стоить слишком дорого. Нет, не только для него. Для его страны. Но ошибки, к счастью, не произошло. И Сталин сумел вовремя перебросить свежие дивизии с Дальнего Востока. Мы отстояли Москву, отстояли страну.

Подобные вопросы Центр ставил перед резидентом на протяжении всей войны. Так, Москву интересовала позиция руководства США об открытии второго фронта, о линии поведения руководства Соединенных Штатов во время переговоров «большой тройки» в Тегеране. Судя по архивным материалам, «Морис» и его агенты ни разу не ошиблись и поставляли в Центр только самую качественную, правдивую информацию.

Однако возвратимся к первым месяцам войны. В августе 1941 года в Вашингтон прибыл сам начальник Разведуправления (оперативный псевдоним «Директор») генерал Филипп Голиков.

Он встретился с резидентом «Морисом», приказал перевести Сергеева с должности шофера делопроизводителем в аппарат военного атташе, повысил оклад Льву Александровичу.

У «Директора» и «Мориса» состоялась беседа с «Доктором».

«Директор» разъясняет всем сложность положения на фронтах и требует повышения эффективности работы резидентуры.

Но как это сделать? «Морис» видит два пути — расширение и укрепление агентурной сети и активизация деятельности имеющихся источников.

Уже в сентябре «Мастер» привлекает к работе в резидентуре агента «Мавра». Есть планы по вербовке других весьма ценных источников. Казалось бы, после двух посещений представителей Центра, один из которых сам «Директор», и ознакомления их с обстановкой на месте Сергееву уже ничего не угрожает. Но не тут-то было. Вновь идут телеграммы, в которых звучат прежние упреки: информации мало, она некачественна, слаба. И, как всегда, требования: усилить, увеличить, укрепить, активизировать.

Взволнованный «Морис» не понимает, что происходит, и пишет в Центр письмо. Он говорит, что осознает «неимоверно возросшую потребность в информации и делает максимум для этого, но если у Центра есть более опытный работник, который может выжать больше, то убедительно прошу поставить его на мое место, а мне предоставить возможность стать в ряды нашего народа…»

Заканчивает письмо Лев Александрович резко и бескомпромиссно: «Треть своей жизни я ел советский хлеб, чтобы быть готовым к сегодняшнему дню, а не для того, чтобы сидеть в чужой стране в роли дармоеда».

Только в январе, почти через два месяца, на письме появляется резолюция начальника отдела Артака Вартаняна: «Морис» нервничает. Никто не давал ему такую оценку. Указания на необходимость активизации работы в условиях войны правильны».

Тем временем Лев Сергеев хоть и тяжело переживает несправедливые упреки, но темп деятельности не снижает. Кроме уже действующих агентов в состав резидентуры включается «Мерлин». Правда, вышло так, что этот ценный источник резидент привлек без согласования с Центром. И тут же Москва запрещает давать задания «Мерлин» без разрешения. «Морис» отстаивает свое право на использование «Мерлин» на разведработе, он утверждает, что «Мастер» знает ее давно и проверял не единожды. «Еще раз докладываю, — пишет Сергеев, — что я далек от каких-либо авантюр и все мои предложения основаны на серьезной базе».

Центр под давлением резидента и агента «Мастера» соглашается наконец с их мнением и разрешает работу с «Мерлин».

«Морис», в свою очередь, докладывает начальнику Разведуправления: «Вопрос внедрения наших источников в разведывательную систему США, который был поставлен Центром перед резидентурой в конце 1942 года в качестве перспективной задачи, можно считать решенным».

В ноябре 1942 года Лев Сергеев восстановил связь с агентом «Март».

Кто такой «Март»? По национальности русский, после Октябрьской революции оказался в США. К работе в военной разведке был привлечен более 10 лет назад. Сам информационных возможностей не имел, но у него был друг в типографии одного из ведущих департаментов США.

Правда, первые отзывы об агенте «Март» оказались далеко не положительными. Якобы он пассивен, нужной информации не дает, жаден до денег.

Резидент «Морис» решил составить собственное мнение об агенте. Встретился с ним. Оказалось, прежний руководитель из другой резидентуры не оплатил заказанный материал. Это вызвало недовольство агента.

«Морис» выплатил долг «Марту» и установил ему фиксированную ежемесячную оплату. Тот стал работать регулярно и достаточно активно, доставляя в резидентуру разного рода наставления, руководства по эксплуатации боевой техники, военные уставы.

Ценность добытых «Мартом» материалов имела, как правило, самую высокую степень, то есть «ценные» или «весьма ценные».

Так благодаря упорной работе резидента «Мориса», групповода «Доктора», ключевого агента «Мастера» агентурная сеть значительно увеличивалась, а значит, росли возможности, укреплялась информационная база.

Для сравнения достаточно сказать, что в 1941 году резидент «Морис» не смог направить в Центр ни одного секретного документа, а лишь 123 информационные телеграммы.

Уже в 1942 году Москва получила 250 секретных материалов и 210 шифротелеграмм, а в следующем, 1943 году эти цифры равнялись, соответственно, 2401 документ и 420 телеграмм.

Таким образом, количество секретных материалов в 1943 году в сравнении с прошлым, 1942 годом выросло почти в 10 (!) раз.

Все это дало возможность командованию военной разведки с гордостью доложить руководству государства: «ГРУ в течение ряда лет работало над созданием в США важной разведгруппы, способной широко освещать внешнюю политику Правительства США и деятельность как Государственного департамента, так и дипломатических представительств Соединенных Штатов за рубежом.

Можно с уверенностью сказать, что ГРУ удалось создать организацию, дающую материалы большой государственной важности. Эта организация систематически работает в течение последних двух лет.

Наши источники могут выполнять крупные правительственные задания…»

Что и говорить, очень высокая оценка труда резидента и его нелегальных агентов! Но справедливости ради надо отметить и деятельность легальных сотрудников. Правда, их было немного. Как правило, легальный аппарат резидентуры состоял всего из 2 человек в 1940 году, а также в 1941-м и 1942 годах. К концу 1942 года в состав входит еще один офицер, в следующем — два.

Передо мной лежит список всех легальных сотрудников резидентуры «Омега» за время войны. К сожалению, даже сегодня не все имена представляется возможным назвать. И все-таки…

Читаю краткие характеристики.

«Чейс» — старший лейтенант В. Грудинко. Работал в резидентуре с 1942 года по 1945-й. Выполнял функции связника, вербовщика…

Окончил Ленинградский педагогический институт иностранных языков. Опыта разведывательной работы не имел».

«Маров» — капитан М. Савельев. Работал в составе резидентуры с ноября 1940 года по 1945 год. Окончил Академию электротехники. В резидентуре вел очень важный участок — фотокопирование агентурных документов. Опыта разведывательной работы не имел».

Другие сотрудники были под стать «Чейсу» и «Марову». Это, как правило, молодые офицеры, прибывшие в США после окончания вузов. Практически у всех в характеристиках присутствует запись: «Опыта разведывательной работы не имел». Однако это не их вина, а их беда. Учились, как говорят, уже на марше. А теперь представим, каково было с ними резиденту Льву Сергееву. Но он не роптал, понимал, идет война, других, более опытных, сотрудников нет. И потому работал с ними, учил, наставлял, берег, как умел, как мог.

В связи с этим хотелось бы рассказать поучительную историю, которая произошла с резидентом «Морисом» и работником легального аппарата, действующим под псевдонимом «Номад».

Центр направил «Номада» в Вашингтон в 1943 году. Он должен был оглядеться, поднабраться опыта, изучить обстановку, чтобы в перспективе заменить резидента «Мориса» на его посту.

Однако получился конфуз. Иначе случившееся никак не назовешь. Уже через несколько месяцев, окунувшись в жизнь и деятельность разведаппарата, ощутив, хотя и со стороны, огромный объем работы, напряженность и ответственность, которая лежала на плечах Сергеева, «Номад», по сути, отказался от выполнения задачи. И это в военное время (!). Написал письмо в Центр, в котором утверждал, что с подобным объемом работы может справиться только «Морис», и никто другой. Он же, «Номад», не имеет для этого ни опыта, ни организаторских, интеллектуальных или иных личных качеств. «Номад» также резко критиковал некоторых сотрудников Центра за их отношение к резидентуре и «Морису», в частности.

Центр, разумеется, не обрадовался такому посланию. «Номад» был освобожден от своих обязанностей как не справившийся с поставленными задачами. А «Морису» пришлось руководить резидентурой «Омега» до конца войны.

А теперь пора перейти к важнейшему разделу в работе любого разведаппарата — тонкостям добывания информации. Ибо все силы, знания, опыт резидента, легальных сотрудников, нелегальных агентов в конечном счете направлены именно на это.

Основной фигурой, как мы уже и говорили, здесь стал «Мастер». Он и сам имел достаточно широкие возможности по добыванию «секретных» и «совершенно секретных» документов, да еще сумел уговорить своего шефа знакомить его с более широким кругом материалов. Небезосновательно доказывая, что такой подход принесет несомненную пользу делу, поможет выступить с полезными инициативами.

«Мастер» мог беспрепятственно вынести с работы любой документ. Однако этот документ предстояло еще передать в резидентуру, а к утру он должен был вновь лежать в портфеле агента.

Вначале эти материалы ночью переписывала жена «Мастера».

Со временем «Морису» через «Доктора» удалось убедить «Мастера» в безопасности передачи материалов в резидентуру для фотокопирования.

После серьезных сомнений «Мастер» дал добро на такой вариант работы с документами. А вскоре он убедился в надежности и оперативности предложенного «Морисом» подхода.

Такую же сложную и напряженную работу пришлось провести и с агентом «Малышом». Сергеев упорно добивался передачи материалов для фотокопирования, иначе деятельность этого ценного источника теряла смысл. Пока «Малыш» передавал в резидентуру лишь отрывочные записи, написанные в спешке, неразборчивым почерком, из которых редко что можно было выбрать.

«Доктор» тоже медлил, ссылаясь на рискованность передачи оригиналов документов.

В этой непростой ситуации «Морису» пришлось проявить характер и добиться от агентов кардинального решения. Материалы стали поступать в резидентуру регулярно. Подчеркнем, что очень важно — это были первоисточники.

В 1944 году только «Мастер» и «Малыш» добыли и передали в резидентуру полторы тысячи «секретных» и «совершенно секретных» документов. А ведь были и другие источники, такие как «Мавр», «Мерлин». Они поставляли информацию по Японии. В материалах рассматривались проблемы политики и экономики, военного потенциала дислокации войск страны, которая представляла реальную опасность для нашего Дальнего Востока. Кстати, именно эта информация была использована Генеральным штабом при разработке операции по разгрому Квантунской армии в 1945 году.

Книги, брошюры, наставления, добытые агентом «Мартом», помогли в изучении новой техники и оружия, а также в осмыслении уровня боевой подготовки армейских подразделений.

Можно с уверенностью сказать: 1944 год в деятельности резидентуры «Омега» стал этапным. Центр начал регулярно получать из Вашингтона не просто ценную информацию, а ценную документальную (!) информацию. Это были материалы по армии и флоту фашистской Германии и ее союзников, а точнее — оперативные планы, дислокация войск, их состав.

Теперь, когда резидентура Льва Сергеева, наладив активную работу, стала получать большое количество ценной информации, возникла другая проблема — быстрая и качественная ее обработка и доставка в Центр.

Первую часть — фотографирование документов, анализ материалов и выборки наиболее важной информации для передачи телеграфом, перевод с языка оригинала осуществляли офицеры резидентуры. Они работали с большим напряжением, как правило, по ночам. Сбоев в фотокопировании, обработке документов не отмечено.

Вторая часть — передача разведматериалов в Центр резидентом «Морисом» тоже была решена успешно. Только за один год — с 1943-го по 1944-й количество почт, перевозящих документы, увеличилось вдвое. Кроме диппочты Народного комиссариата иностранных дел Сергеев нашел и другие альтернативные пути отправки документов в Москву.

«Выжал» все возможное резидент «Морис» и из традиционного телеграфа. Шифрограммы политического и военного характера шли в Центр практически каждодневно. Почти все они оценивались как ценные.

Проблемы, рассматриваемые в этих шифрограммах, касались политических и экономических действий и намерений временных правительств Франции, Югославии, Польши, позиций союзников по отношению к ним, решений по вопросам капитуляции Германии, Румынии, Болгарии, Финляндии, ведения войны против Японии и планов по отношению к ней после капитуляции, создания международной организации безопасности — ООН, послевоенной организации международного мира.

Вот такие непростые вопросы освещал в шифропереписке резидент «Омеги» — «Морис». Разумеется, содержание этих шифрограмм докладывалось Правительству СССР, и в первую очередь И. Сталину.

В одной из своих записок, основанной на архивном материале, капитан 1-го ранга в отставке Виктор Любимов подчеркивал: «Рискну высказать предположение, что информация о сепаратных переговорах между представителями США и Германии в конце войны была получена не от мифического Штирлица, а от резидентуры «Мориса», имевшей свои источники в разведуправлении армии США».

Невольным подтверждением этого факта может стать письмо Льву Сергееву от «Директора» — начальника Разведуправления генерала Ивана Ильичева: «Вашим сообщениям мы придаем большое значение. Продолжайте работу по подбору новых людей, имеющих доступ к ценным сведениям. В Москве, в Большом Доме (т. е. в Кремле. — Авт.) знают о вас и вашей работе».

…В жизни Льва Сергеева многое было неординарным. Да и сам он, как человек, безусловно, талантливый, успешный, не мог не вызывать у некоторых своих коллег зависти. Трудоголик, готовый работать сутками, резидент Сергеев был требователен, а нередко и жесток к другим. Это, разумеется, далеко не всем нравилось.

А некоторых жгло нестерпимое желание подставить ножку Льву Александровичу. Так и появилось на свет в декабре 1943 года письмо, подписанное только инициалами. Оно, разумеется, попало к руководству отдела. Пометок офицеров Центра на нем нет, и хода ему, к счастью, не дали. Но сказать о нем, думается, надо, чтобы понять, сколь сложно работалось «Морису», когда враги, недоброжелатели были не только за океаном, на фронтах войны, но и рядом, бок о бок.

О чем писал «доброжелатель»? Да о чем пишут в таких случаях? О том, что Сергеев высокомерен и вспыльчив, не считается с людьми, афиширует себя как разведчик, болезненно переносит замечания старших, груб, придирчив, неприятен.

Вполне допускаю, что для некоторых бездельников Лев Александрович и вправду был «неприятен и придирчив». Приходилось крепко спрашивать, иных досрочно откомандировывать из мирной и вполне благополучной Америки в Советский Союз, туда, где шла война.

Что поделаешь, именно так и никак иначе воспринимал свои обязанности резидент Сергеев. Понятно, были у нас и другие разведруководители в тех же Соединенных Штатах, которые особенно своих подчиненных оперативной работой не тревожили, многого не требовали. А тут строгий, энергичный, жесткий начальник. Что и говорить, тяжко, неуютно.

Вот и созрело подметное письмо. Говорят, что автора его так и не выявили. Да и не в нем вовсе дело. Просто это еще один штрих к портрету разведчика, к пониманию той сложной и неоднозначной обстановки, в которой он вершил свои, несомненно, славные дела.

Увы, «Мориса» порой не понимали не только его коллеги, работающие в США, но и офицеры Центра, те, кто курировал резидента «Омеги» в Москве. Поступки Сергеева, его самобытность, неординарное мышление, обостренное чувство справедливости, пунктуальность воспринимались офицерами Центра не всегда с одобрением.

Вот в 1944 году Центр наградил денежной премией своего резидента. Казалось бы, прими с благодарностью. Так нет же, строптивый Лев пишет в Москву: «В условиях войны я денежных премий не принимаю». Вот так, напрямую, откровенно… Ну кому же это понравится? Стало быть, все принимают, а он не принимает.

Говорят, все дело в том, что кураторы в отделе часто менялись. Но вопросы типа: «Доктор» уже длительное время в стране, а сколько-нибудь серьезной информации мы от него не получали» — могли вывести из равновесия любого. Ведь офицер-направленец в Москве должен знать, что у «Доктора» были совсем иные важные задачи и никто не требовал от него информации. Да он и не мог ее дать.

Да, с годами боль притупилась, и к концу войны Лев Александрович уже не реагировал столь остро на необоснованные упреки. Хотя в июне 1943 года, когда его вновь упрекнули в «резком снижении качества материалов и темпа их добывания», «Морис» пишет письмо и просит конкретно указать Центр, в чем выражается это снижение, ибо по учетам резидентуры за последние полтора года было отправлено «более 1000 секретных документов, оценок же было получено только на два. За это же время было послано около 400 шифрограмм, из них оценено не более 15».

Это письмо попало к начальнику Разведуправления генералу Ивану Ильичеву. Разобравшись в ситуации, Ильичев наложил резолюцию: «Ругали «Мориса», видимо, зря. Материалы от него идут хорошие. Обижаться нельзя. Дай бог, чтобы каждое хозяйство давало такие материалы. Надо составить ответ (телеграфом), где указать, что материалы очень ценные, особенно «Мастера». Продолжайте работать».

Резолюция начальника разведки помогла на некоторое время, упреки стихли. Однако в дальнейшем несогласия, расхождения во взглядах Сергеева и офицеров Центра вновь проявились.

Были и другие обстоятельства, которые не добавляли Сергееву оптимизма и спокойствия. Долгое время он не знал, где его мать и что с ней. В 1942–1943 годах он получил всего два письма.

Справедливости ради надо признать, что в том же 1943 году «Директор» лично направил Сергееву шифрограмму, в которой сообщал, что его мать жива, здорова, ей переданы письма, продуктовый паек, оказана медицинская помощь.

По приказанию генерала Ильичева в Махачкалу, где проживала мать Льва Александровича, специально выезжал офицер, который навестил ее, вручил письма от сына и продпаек от Разведуправления.

Позже Сергееву самому с разрешения руководства разведки удалось передать посылку для матери.

В одном из писем в 1944 году Лев Александрович Сергеев с досадой и горечью напишет слова, которые, откровенно говоря, могут претендовать на то, чтобы их включили в учебники для разведчиков: «На будущее я рекомендовал бы резидентов шоферами не назначать, шоферам работу шифровальщиков не поручать и резидентам под видом «крыш» по две с лишним работы не давать».

Как раз в это время, когда «Морис» писал свои исторические слова, резидентура «Омега» выполнила все основные задания Центра по военным и политическим вопросам. По своим показателям она стала лучшей в Разведывательном управлении в период войны. Только за 9 месяцев 1944 года было добыто 2420 секретных материалов и отправлено в Москву 305 ценных шифрограмм.

Тот же капитан 1-го ранга в отставке Виктор Любимов считает, что «информационный вклад «Омеги» составил 34 % от всех резидентур американского направления».

Центр сам запросил «Мориса» высказать предложения по поводу награждения легальных сотрудников и нелегальных агентов государственными наградами Советского Союза.

«Морис» ответил, подробно обосновав каждое свое предложение. Прошло полгода, и вот в феврале 1945-го начальник Разведуправления Красной армии поздравил источников с высокими наградами.

«Мастер», «Доктор» и «Милорд» были удостоены высшей награды нашего государства — ордена Ленина, «Малыш» — ордена Красной Звезды, «Муза» — ордена «Знак Почета», «Мерлин» — медали «За боевые заслуги».

Через полгода были награждены и сотрудники резидентуры «Омега». Майор Лев Сергеев заслуженно получил орден Ленина, старший лейтенант В. Грудинко — орден Отечественной войны I степени, капитан Савельев — орден Красной Звезды.

Офицеры Центра, руководившие работой резидентуры «Омега» полковники М. Муромцев и М. Мильштейн стали кавалерами ордена Ленина.

В этом же Указе Президиума Верховного Совета СССР была и фамилия начальника ГРУ генерал-лейтенанта И. Ильичева. Он стал обладателем ордена Кутузова I степени.

…В декабре 1945 года закончился срок командировки Льва Александровича Сергеева. Он возвратился в Москву.

В документе по итогам его работы в США говорилось: «Созданная «Морисом» группа агентов была признана Центром весьма ценной. Одновременно с увеличением агентурной сети «Морис» добился активизации ее работы. Преодолевая трудности в руководстве агентурной сетью, «Морис» умело руководил своими агентами, которые передали ему около 20 тысяч листов секретных и «совершенно секретных» документов.

Материалы агентов резидентуры «Мориса» в своем большинстве использовались для докладов советскому правительству».

К этой высокой оценке следует добавить, на мой взгляд, еще одну важную деталь. Ни один из агентов, которыми руководил резидент «Морис», не был раскрыт контрразведкой США. А это, как известно, дорогого стоит.

В послевоенный период Лев Александрович продолжил службу старшим офицером Главного разведывательного управления, потом работал в Комитете информации при Совете Министров СССР.

В 1960 году в возрасте 54 лет полковник Лев Сергеев был уволен в запас.

В последние годы жизни Лев Александрович оказался одинок. Жена Нина Александровна умерла раньше, детей у них, к сожалению, не было.

Скончался выдающийся советский разведчик полковник Сергеев в декабре 1994 года.

Исполнилось 100 лет со дня рождения легендарного советского военного разведчика Героя России Ивана Андреевича Колоса. Он был заброшен в период восстания в пылающую, осажденную фашистами Варшаву, для разведки и установления связи с польскими повстанцами.

…Начальник разведотдела 1-го Белорусского фронта генерал-майор Петр Чекмазов был в глубоких раздумьях. Командующий фронтом Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский приказал направить в Варшаву разведгруппу. Разведчики должны были установить связь с польскими повстанцами, оценить обстановку в Варшаве, направлять в Центр заявки поляков на оружие, боеприпасы, продукты питания и медикаменты, сообщать точные координаты мест в городе для выброски грузов с самолетов.

Так, собственно, он и сделал. Офицеры разведотдела подготовили группу и направили ее в Варшаву. Однако на связь она не вышла. Пропала и вторая группа. «Кто будет третьим?» — задавал себе вопрос генерал. Он прекрасно понимал: больше провалов быть не должно. Для такой миссии нужен опытный разведчик, прошедший, что называется, огни и воды, знающий польский язык, умелый, смелый, ловкий. Под стать ему надо найти и радиста. Кандидатуры таких разведчиков вчера и предложили офицеры его отдела. В профессионализме своих подчиненных генерал был уверен. Дело они свое знали. Но не слишком ли?

Чекмазов опять, который раз за вечер, открыл оперативное дело офицера разведки. «Колос Иван Андреевич, — прочел он. — Родился 5 июня 1923 года…» «Двадцать третьего года…» — повторил генерал. Значит, только-только стукнул двадцать один год. В девятнадцать Колос окончил Вольское пехотное училище, стал начальником штаба батальона. Только недолго провоевал в свой должности Иван. Под Харьковом попал в окружение. Многие из его сослуживцев погибли тогда. Колосу повезло, он выжил.

Лесами и болотами пробрался в свою родную деревню Картыничи, что в Гомельской области, отыскал партизан, потом сам организовал и возглавил Лельчицкий партизанский отряд. Лейтенант обладал хорошими организаторскими способностями, был своим среди местного населения. Там его многие знали, доверяли. До войны, окончив педагогический техникум, Иван Андреевич учительствовал в родных местах. Теперь здесь создавал партизанские отряды. Вскоре Колос командовал уже партизанской бригадой.

После установления постоянной связи с Центральным штабом партизанского движения в 1943 году Иван Колос был вызван в Москву, прошел разведывательную подготовку, во главе разведгруппы был заброшен в немецкий тыл в район Ельск — Мозырь, что в Белоруссии. Разведчики работали в глубоком тылу противника, добывая информацию о фашистских войсках.

Агентурная обстановка была крайне напряженной. Да и суровая белорусская зима не способствовала успешной работе. Однако Колос уже имел опыт разведывательно-диверсионной деятельности в таких условиях. Используя свои старые знакомства в партизанских кругах, Иван Андреевич сумел завербовать несколько ценных агентов из числа местных жителей. Они работали на немецких объектах.

Эта агентурная сеть весьма успешно вела разведку в определенном командованием районе.

Разведгруппе Колоса также удалось добыть сведения о курсантах школы немецких шпионов, которые готовились к заброске в советский тыл.

Следующий рейд разведгруппы Ивана Колоса состоялся в марте 1944 года. Группа была заброшена на территорию Барановической и Гродненской областей с целью добыть и обеспечить командование фронта разведданными накануне наступательной операции. Приземлившись в районе действий партизанского соединения генерала Платона, Колос установил с ним тесные деловые отношения. Иван Андреевич знал, что под этим псевдонимом действует легендарный партизанский командир, Герой Советского Союза Василий Чернышов. С его помощью удалось создать небольшую, но эффективно действующую сеть агентов, которые добывали сведения о переброске живой силы и техники противника на участке железной дороги Лида — Молодечно, Вильнюс — Минск, а также установить места дислокации немецких аэродромов в районе Минск, Молодечно.

Разведчики успешно работали в тылу врага несколько месяцев и в июле вышли на соединение с наступающими войсками Красной армии.

Генерал Чекмазов перевернул страницу, другую… А вот и боевая характеристика на лейтенанта Колоса Ивана Андреевича (псевдонимом «Олег»). «Лейтенант Колос в течение двух с половиной лет находился в тылу противника, выполняя специальные задания по разведке… Показал себя способным руководителем по организации добывания сведений о противнике. Постоянно освещает переброску войск, грузов и военной техники противника на фронт через два крупных пункта, имеющих важное стратегическое значение. Вскрыл и осветил места дислокации штаба 2-й немецкой армии и нескольких воинских гарнизонов с указанием их нумерации, места их передислокации, расположение трех аэродромов, их работу и убытие на новую базу.

Будучи в тылу врага командиром партизанского отряда, Колос И. А. был завербован на должность резидента радиофицированной резидентуры. Освещал гарнизоны и передвижение противника в нескольких районах. С поставленной задачей справился. Представлен к правительственной награде…».

В паре с Колосом зимой 1944 года работал радист ефрейтор Дмитрий Стенько (псевдоним «Оскол»). Они дважды направлялись в тыл противника для выполнения специальных разведывательных заданий. Вот его и предлагают в качестве радиста направить вместе с лейтенантом. Что ж, это грамотное, толковое предложение. Они уже успели сработаться.

А вот и боевая характеристика на ефрейтора Стенько Д. А., написанная в феврале этого года: «…Будучи в тылу противника в качестве радиста, показал себя смелым и морально устойчивым. К своей работе относился добросовестно. Связь обеспечивал отлично. Свое дело знает хорошо. В тылу противника ориентировался быстро. Достоин и в дальнейшем работать агентом — радистом».

Что ж, пожалуй, зря он сомневался. Достойные ребята. Стало быть, докладываю командующему, вызываем «Олега».

На следующий день Колос прибыл в разведотдел фронта. Как секретный сотрудник, был он в гражданском костюме. Пришлось переодеть Ивана Андреевича в военную форму и представить командующему. Колос изрядно волновался, ведь никогда раньше он не встречался с маршалом Рокоссовским.

— Товарищ лейтенант, — сказал Рокоссовский, — перед вами стоит задача: вместе с радистом, в качестве офицеров связи, вылететь на самолете и десантироваться в осажденную Варшаву. Надо связаться с восставшими, разобраться в обстановке и по рации сообщить, в какой помощи нуждаются поляки. А то ведь мы отправляем самолетами в Варшаву оружие, продовольствие, медикаменты, но к кому они попадают, не знаем.

После встречи с командующим в разведотделе Колоса и Стенько ознакомили с приказом. В нем коротко и конкретно были поставлены задачи:

«Ночью 21 сентября 1944 г. убыть самолетом По-2 в тыл противника с приземлением на парашютах в г. Варшаве.

После приземления войти в контакт с представителями командования отрядов Армии людовой, действующих в районе места вашего нахождения. Установить действительное положение отрядов, их вооружение, кто командует ими и ближайшие намерения командования.

Держать регулярную связь с разведотделом. Радиограммы подписывать псевдонимом «Олег» и адресовать «Командиру».

Как и было предписано в приказе, в названную дату фронтовой бомбардировщик По-2 пересек линию фронта и направился к Варшаве. На борту самолета были лейтенант Иван Колос и радист ефрейтор Дмитрий Стенько. Преодолев линию фронта, самолет вошел в воздушное пространство Варшавы, и «миссионеры» по команде пилотов десантировались. Первым покинул самолет лейтенант Колос. Мгновенно раскрылся парашют.

Сильный зенитный огонь заставил разведчиков десантироваться с предельно малой высоты. К счастью, они уцелели.

Свое приземление Иван Колос потом будет вспоминать так: «Помню едкий запах гари. Снизу метнулись скелеты домов, пики балок, изувеченные стропила крыш. От сильного удара потемнело в глазах… Когда я пришел в себя, то смутно, как бы во сне, осознал, что жив. Правой, ослабевшей рукой провел по голове, по лицу, ощупал грудь. Кругом — непроглядная мгла, а в ней мелькают какие-то смутные искры. Медленно возвращались ко мне слух и зрение. Я лежал на груде раскрошенного кирпича, бетона и битого стекла».

Вскоре их обнаружили поляки. Они проводили Колоса в подвал полуразрушенного дома, где Иван представился майору Сенку, как оказалось, командиру сводных отрядов Армии людовой. Он рассказал посланцу Красной армии, что восставшие оказались в тяжелом положении, со всех сторон окруженные фашистами.

На основании данных майора Сенка лейтенант подготовил первую радиограмму, и Стенько отправил ее в штаб фронта. Едва он закончил сеанс, как в соседней комнате разорвалась немецкая минометная мина. Радист ефрейтор Дмитрий Стенько был тяжело ранен осколком. Вскоре он скончался. Колос остался без связи. Значит, все было напрасно: подготовка, напутствие маршала, десантирование под огнем противника… Теперь его миссия ровным счетом ничего не стоила. Даже если он добудет самые ценные разведсведения, он не сможет их передать. Лейтенант, откровенно говоря, не знал, что предпринять.

Выручил польский майор. Он вспомнил, что к нему обращалась незнакомая девушка, хотела поговорить. По данным Сенка, она была заброшена в Варшаву, но кем и с какой целью, неизвестно. Больше поляк ничего не знал, но пообещал, что разыщет эту незнакомку. Слово свое сдержал: через несколько дней привел ее к лейтенанту. Та призналась, что является советской радисткой, имя ее — Елена Салямонович, псевдоним «Виктория», и заброшена она в Варшаву разведотделом 1-го Белорусского фронта. Однако при десантировании потеряла резидента и вынуждена была действовать самостоятельно. Елена спрятала радиостанцию.

Колос поверил Салямонович, дал добро на проведение сеанса связи через радиостанцию «Виктория». И не ошибся. Центр подтвердил полномочия Елены, которая стала радисткой группы «Олег».

Теперь предстояло наладить контакт с командованием восставших, как ставил задачу командующий. Однако восставшие были далеко не однородны, и они совершенно по-разному относились к представителю Красной армии. Как напишет потом в своем отчете лейтенант Колос: «Майор Сенк радостно принял меня и обрисовал общую обстановку в Варшаве. По его словам, положение было весьма тяжелым, население и повстанцы голодали. Восстание затянулось на непредвиденный срок.

Сенк заявил, что рад моему прибытию, и одновременно предупредил меня, чтобы я не проявлял особого доверия к представителям АК (Армии крайовой), которые враждебно относятся к Красной армии и Советскому Союзу.

Я был направлен к командованию центрального повстанческого участка — в штаб генерала Монтера. Первым вопросом со стороны Монтера, после того как я представился как офицер Красной армии, прибывший для установления связи, был: «Имеете ли вы полномочия для решения политических вопросов?». После моего отрицательного ответа Монтер разочарованно сказал: «Вы не прибыли как политический представитель. Жаль. Тогда нам мало о чем разговаривать».

Беседа проходила в сдержанных тонах. Было заметно недоброжелательное, подозрительное отношение ко мне как к представителю Красной армии».

Вот таким было начало установления первых контактов. И тогда лейтенант Колос начал работу с офицерами Армии людовой. Они оказались готовы к сотрудничеству. Советскому офицеру помогали подхорунжий Антон Станкевич, поручик Феодосий Шитов. Они помогали собирать сведения об обстановке в столице, немецких войсках.

Иван Андреевич координировал по рации действия советских летчиков, сбрасывавших повстанцам вооружение и боеприпасы, передавал в штаб фронта информацию о ходе восстания и о силах противника в районе Варшавы, составе группировки немецких войск, о действиях представителей польского эмигрантского лондонского правительства.

Вскоре стало ясно, что восставшие проигрывают. Запасы продовольствия и вооружения стали иссякать. Противоречия между различными организациями, и в первую очередь между Армией крайовой и Армией людовой, не давали возможности эффектно бороться с фашистами.

Руководство Армии крайовой по указанию лондонского правительства проводило открытую антисоветскую пропаганду среди повстанцев и населения.

Позже в представлении на награду лейтенанта Колоса начальник разведотдела напишет: «Сумел вскрыть коварные замыслы ставленников Лондонского правительства и ориентировать наше командование о действительном положении в лагере повстанцев».

Иван видел, что аковцы терпят его только из-за советских грузов, на которые он принимал заявки и отправлял их в штаб фронта. В случае провала восстания они бы расправились с офицером миссии связи, так же как делали это с другими бойцами и командирами Красной армии. А таких примеров было достаточно. И лейтенант знал о них. О специальных облавах на советских военнопленных, бежавших из фашистских концлагерей. Этих военнопленных они брали в заложники, якобы для последующего обмена с Красной армией.

Они держали в заложниках подполковника Николая Румянцева, майора Николая Городецкого, профессора медицины Александра Ершова. Пытались расстрелять майора Волкова, причем один офицеров Армии крайовой заявил: «Вы нас расстреливали в Катыни, и мы будем вас расстреливать».

Лейтенант понимал опасность пребывания рядом с такими людьми, искал пути отхода к Висле и возможности переправки на тот берег. Когда же он увидел, что командование Армии крайовой ведет с фашистами переговоры о капитуляции, то понял: этот день приближается.

После возвращения из Варшавы лейтенант Колос представит командованию фронта оперативный отчет о своей работе. Вот что говорилось в нем: «…Подхорунжий Антон Станкевич предупредил меня о том, что переговоры с немцами идут полным ходом и что мне нужно уходить к своим.

После капитуляции района Моктув ко мне прибыл майор Городецкий, летчик-штурман, который сидел под арестом в Армии крайовой. Он сбежал из-под ареста и сообщил мне, что знает выход до Вислы по канализационным трубам и что сам хочет уйти побыстрее из этого ада.

30 сентября я направил по этому пути одного поляка, который хотел вырваться из Варшавы к войскам Красной армии, и попросил его дать сигнал — две зеленые ракеты при его благополучном переходе через Вислу.

1 октября в 12 часов я увидел две зеленые ракеты и начал готовиться к отходу. Со мной были майор Городецкий и радистка Елена. В 10 часов вечера мы влезли в люк на улице Аллея Чездовская и по трубам вышли к Висле в 3 или 4 часа утра 2 октября 1944 года. В 5 часов мы переплыли Вислу, которую немцы постоянно обстреливали, и попали к своим».

Оперативный отчет лейтенанта Ивана Колоса был доложен командованию 1-го Белорусского фронта и начальнику разведывательного отдела. Помощник начальника 2-го отделения майор Ковальчук подготовил «Заключение по отчетному докладу лейтенанта Колос И. А». В нем он, в частности, констатировал: «Как видно из протокола опроса устного доклада командующему фронтом Маршалу Советского Союза тов. Рокоссовскому, «Олег» поставленную задачу… выполнил отлично.

Принимаемые им решения в ходе выполнения задания в гор. Варшава в период восстания, организованного эмигрантским польским правительством, были правильны. «Олег», несмотря на свой молодой возраст и еще недостаточный жизненный опыт, сумел найти правильные пути к выявлению действительного замысла руководителей аковцев, а также установить действительное положение в самом городе Варшава.

Гибель радиста «Оскол» сомнений не вызывает. Решение самого «Олега» на выход к нам было принято правильно и своевременно. Правдивость в докладах подтверждается рядом документов, доставленных «Олегом».

Выводы:

Лейтенант Колос И. А., псевдоним «Олег», достоин представления к присвоению звания Героя Советского Союза, а также предоставления отпуска».

Отпуск Ивану Андреевичу Колосу был предоставлен, а вот звание Героя он получил только в 1994 году.

Сегодня случилось несчастье. И комвзвода разведки Владимир Стрельбицкий пытался объяснить, как это произошло. Но, судя по реакции командира полка, его сбивчивый рассказ не убеждал майора.

Когда он закончил доклад, в землянке повисла тишина. Долгая. Мучительная. Молчал взводный. Как скала, уперев взглядом в стол, сидел комполка.

— Иди… — устало махнул рукой майор.

Лейтенант слегка замешкался, но потом четко, как учили в училище, развернулся и шагнул на выход.

У дверей его, словно пуля в затылок, догнала вторая часть недосказанной командирской фразы:

— …Готовься к трибуналу.

Владимиру показалось — он ослышался. Остановился, словно споткнулся, оглянулся, не веря ушам своим.

Комполка уже стоял за столом во весь рост.

— Тебе повторить? — зло бросил он вдогонку.

Повторять было ни к чему. Лейтенант дернул дверь и вырвался на улицу. Хотелось бежать подальше от этой землянки, да ноги не несли, хоть убейся.

Едва доковылял до расположения своего взвода, опустился на землю у сгоревшей, старой березы.

Стрельбицкий чувствовал, нутром чуял — командир сказал такое не ради красного словца. За эти месяцы боев он нагляделся всякого. На войне командиры быстры на расправу, долго не разбираются, к стенке, и готов.

Обида заполняла сердце. Ведь вроде и не за что его под трибунал. С первого дня войны от немца не бегал, воевал честно, и даже, как говорили ему в политотделе дивизии, вручая карточку кандидата ВКП(б), храбро и умело. Эти слова он не сам себе приписал.

«А-а, — с горечью подумал Владимир, — слова к делу не пришьешь». Да, но перед тем, как его приняли в партию, был бой, и если бы не та бутылка с горючей смесью…

Лейтенант вспомнил немецкие танки, выкатившиеся на опушку леса, и их взвод, в оцепенении замерший в окопах. Он тогда, как загнанный волк, почуял настроение стаи. «Надо что-то сказать им, крикнуть, — подумал Стрельбицкий, — иначе побегут».

Да и как не побежать, ни тебе артиллерии против танков, ни ружей противотанковых, по две бутылки «коктейля Молотова» в руках, и все.

— Не дрейфь, ребята, — заорал он что было силы. — Приготовиться к атаке! — И сам выполз на бруствер окопа.

Направо-налево не смотрел. Боялся, что никто не встанет за ним. Глядел на танк. Полз, бежал, упал. Метнул что было сил одну бутылку, вторую. И тут же услышал крик своих ребят: «Ура! Горит!» Увидел, как вспыхнуло, заиграло пламя на броне.

Танк словно уткнулся в невидимую преграду, остановился, медленно развернулся и стал уходить. За ним следом второй, третий.

К лейтенанту сбежались солдаты его взвода, поздравляли, радовались, хлопали по плечу. А через неделю на партийном собрании его приняли кандидатом в партию, и, вручая карточку, те самые слова про храбрость и героизм сказал комиссар дивизии.

Но это было вчера. А сегодня ночью со своими орлами-разведчиками он совершил такое, чем, выходит, заслужил трибунал.

«Черт, — выругался Стрельбицкий, — знал бы, застрелил бы этого фрица собственной рукой. А то мучились, тащили собаку всю ночь по болоту…»

— Ты чего, командир, сам с собой разговариваешь? — услышал Владимир голос своего лучшего разведчика Копылова. Тот подошел. Присел рядом.

— Да заговоришь тут… Завоешь волком… — махнул рукой с досады Стрельбицкий. — Комполка обещал под трибунал отдать.

Они замолчали. Копылов был правой рукой лейтенанта. Это он бесшумно подобрался и оглушил немца прикладом автомата в сегодняшнем ночном рейде. А когда тот по дороге пришел в себя и стал сопротивляться, «притушил» его еще разок. Правда, потом тащить гада пришлось через болото на себе. Но что поделаешь, работа у них такая.

— Знаешь, командир, — сказал Копылов, — история, конечно, неприятная. Лопухнулись мы. Но ведь не преступление это. Разберутся. Ну посуди сам, в чем мы виноваты?

— Судить, друг мой Копылов, буду не я. Нас ведь в другом подозревают, понимаешь, — бросил Стрельбицкий. — И самое тяжкое — не верят ни хрена.

— А я думаю, что комполка с его трибуналом — полбеды, особистов боюсь. Вот беда… Злые ребята, в каждом изменника видят.

— Так на то они и особисты, — развел руками лейтенант.

Копылов в ответ на это промолчал.

Стрельбицкий и сам знал: от особистов доброго не жди. Приходилось с ними сталкиваться.

Как-то в одном из боев удалось подбить два немецких танка. Фашисты бежали, бросив машины, и Стрельбицкий сумел под огнем забраться внутрь танка. Товарищи по взводу залегли поблизости. Каково же было их удивление, когда из люка танка показалась головка сыра, потом вторая.

Запасливые немцы сыр возили с собой. Он оказался хорошей добавкой к питанию взвода. Ведь кормили тогда скудно — в лучшем случае кашей-перловкой, а тут такое богатство.

Нашел лейтенант в боевом отделении и десяток наручных часов. Раздал сослуживцам, взял себе. Однако уже на следующий день о часах прознали в особом отделе. Ну и предстал лейтенант пред ясными очами «особняков». Сначала расспрашивали, что да как, а потом едва судилище не устроили, мол, мародерство, грабеж. На что комвзвода резонно ответил: во-первых, с мертвых часы не снимал, достались они в качестве трофея, во-вторых, не прикарманил, не зажал их, раздал разведчикам, и себе взял всего одни.

Однако особисты не унимались, требовали вернуть. Только непонятно — вернуть им, в особый отдел, или в немецкий танк назад отнести.

Сгоряча он сдернул часы с руки и запустил в дальний угол комнаты, где его допрашивали. Такой поступок явно не понравился представителям особого отдела, но, как говорят, тогда обошлось.

А теперь? Теперь все оказалось намного сложнее. Прав был Копылов. На следующий день в полк по душу комвзвода разведки Стрельбицкого прибыл майор-особист из штаба дивизии. И вскоре Владимир уже стоял перед ним, как Сивка-Бурка из старой сказки.

— Рассказывай, лейтенант, — майор не торопясь закурил папиросу, затянулся всласть. — Только я тебе не комполка. Лапшу вешать не надо. Быстро расколю.

— А что тут колоть, товарищ майор, я и сам расскажу. Каждую ночь мы ходим в поиск. И каждую ночь нужен «язык». Только где ж его взять? Три дня назад в ходе наблюдения за передним краем противника обнаружили, что по нашим войскам с той стороны ведет огонь немецкая артиллерийская батарея. Определили, что находится она километрах в трех от нас.

Ночью 13 разведчиков во главе со мной вышли через лес к батарее. Залегли у фашистских землянок, стали изучать обстановку. Надо сказать, что мы еще не успели обнаружить орудия, как из ближайшей к нам землянке вышел немец. Хотел малую нужду справить.

Разведчик Копылов оглушил его, и мы поволокли фашиста в лес. В пути разглядели, что нам попался не солдат, а лейтенант. Но, придя в себя, он стал кричать, сопротивляться. Пришлось «успокоить» крикуна, чтоб не шумел, уложить на плащ-накидку и тащить. Немец здоровый, волокли его по болоту, вода, грязь. На пленного особо внимания не обращали. А у него в кармане оказался браунинг. Вот он из этого браунинга и застрелился. Когда, как, ну не слышали мы выстрела.

— Стало быть, лейтенант, в расположение полка вы притащили труп.

Стрельбицкий пожал плечами.

— А ты сам веришь в этот бред, взводный? — майор поднялся из-за стола. — Я желаю знать, где вы нашли труп и как пытались выдать его за «языка»?

Особист подошел вплотную, схватил за грудки Владимира.

— Да ты знаешь, что я с тобой сделаю. Надоело в разведку ходить, ночь, грязь, болота мешают. Дураков из нас делаешь. Последний раз спрашиваю, где труп взяли?

— Какой труп, товарищ майор, — не выдержал взводный, — на хрен он нужен, чтоб его по болоту на своем горбу всю ночь таскать под немецким обстрелом. Я что, сумасшедший…

— Нет, ты не сумасшедший. Ты враг. Скрытый враг советской власти. Когда другие жизни кладут за Родину, ты со своими бойцами командование обманываешь. Вместо разведданных трупы подсовываешь. Да тебя расстрелять мало.

— Да как же так, товарищ майор, какой же я враг? — прошептал лейтенант.

— А это мы сейчас посмотрим, разберемся, — «особняк» вернулся за стол, раскрыл планшет, вытащил папку. — А скажи мне лейтенант, где ныне твой отец?

— Отец? — переспросил лейтенант. — Он умер в 1932 году.

— Ну допустим. А братья?

— Братья воюют…

— Где встретил войну?

— В Одессе, на курсах политруков.

— В разведку как попал?

— Добровольно попал. Приехал в наш автовзвод комиссар полка и говорит: «Вот что, Стрельбицкий, в разведке у нас беда, всех перебили. Пойдешь? Только добровольно». Пойду, ответил…

— Ну и что?

— А ничего, товарищ майор. Неделю походим в ночные рейды — из 20 человек во взводе половины не остается. Наберу новых — и опять в рейд. Вот такой я враг народа, удумал трупы таскать. Свой лоб и своих ребят под пули подставлять… За труп, конечно.

Майор посмотрел на лейтенанта и захлопнул папку.

— Знаешь, Стрельбицкий, одного в толк не возьму, как он мог застрелиться у вас на глазах? И никто ничего не слышал. Как это объяснить?..

— Не знаю, как объяснить. Если б все на войне объяснить можно было, то немец не дошел бы до Александровки, — тихо произнес взводный.

Особист откинулся на стуле и долго смотрел на взводного. Потом расстегнул кобуру, вытащил из нее пистолет, положил перед собой на стол.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу.

— Еще раз повторится, — майор вскинул ладонь, — вот этой собственной рукой пристрелю, как собаку. Не забудь.

Стрельбицкий посмотрел на майора, на его растопыренные коротенькие, пухлые пальцы, на пистолет на плохо обструганном столе:

— Не забуду…

В избе, где вповалку спали разведчики, распахнулась дверь. В ту же секунду лейтенант Стрельбицкий открыл глаза и нащупал цевье автомата.

На пороге стоял часовой.

— Командир, ребята, немцы!

С окраины села уже слышались выстрелы, крики солдат. Разведчики быстро выбежали из избы. Часовой, наклонившись к взводному, доложил:

— На левом фланге прорвались, товарищ лейтенант.

— Вижу, что прорвались. А где третья рота?

— Драпает третья рота…

Теперь взводный уже и сам видел, что драпает. По селу, прямо по дороге, бежало десятка два солдат. Они даже не отстреливались. Иногда оглядывались, далеко ли немцы, и вновь бросались наутек. Разведчики сосредотачивались за домами деревни, вели огонь в сторону фашистов.

Стрельбицкий беспомощно смотрел, как мимо них пробежали бойцы третей роты, и уже с окраины села показалась цепь немецких солдат. На снегу их мышиного цвета шинели были видны издалека.

Лейтенант подал знак своим — отходим.

У сельского дома, где располагался штаб, он увидел, как из окна вылезает командир полка. Взводного не ко времени и не к месту разобрал смех: таким он своего строгого командира еще не видел. И тут Владимир вспомнил: у штаба полка всегда стояла зенитная установка. Четыре пулемета вместе, в едином кулаке. Почему они молчат?

Он бросился вокруг дома и увидел установку без зенитчиков. «И эти сбежали, — в сердцах подумал Стрельбицкий, заскочив в кресло наводчика, перевел пулеметы из зенитного положения в горизонтальное, и только тогда совсем рядом за деревьями разглядел фигуры фашистов.

…Зенитная установка — лавина огня. В бескрайнем небе попробуй поймай самолет, а на земле — мощное оружие. Мышиные шинели сначала бросились на землю, укрываясь за деревьями и камнями, а потом — поползли обратно.

Лейтенант поливал огнем фашистов сколько было сил. А когда кончились боеприпасы, посиневшие от напряжения пальцы разжать не смог. Уже с криком «Ура!» пробежала в обратную сторону третья рота, а он все сидел на месте зенитчика, не чуя ни рук, ни ног.

Вокруг сгрудились его разведчики, подошел командир полка.

— Ну что, Стрельбицкий, молодец! — бодро сказал майор, оправившись от волнения.

Владимир лишь грустно усмехнулся, вспомнив задницу комполка в окне дома.

— Все свободны, — скомандовал комполка, — а взводный ваш останется со мной. — Майор отвел лейтенанта в сторонку.

— Давай к делу. Я тебя уже собирался вызывать… А ты и сам тут как тут. В ближайшие две ночи во что бы то ни стало надо добыть «языка».

Комполка посмотрел на взводного, словно пытаясь понять, достаточно ли сильное впечатление произвели его слова.

— Есть, товарищ… — взял под козырек взводный.

Договорить он не успел. Майор положил свою руку на ладонь лейтенанта и опустил ее вниз.

— Не надо, Володя, — неожиданно он назвал его по имени, — ты понял главное: во что бы то ни стало. — Командир вытащил из планшета карту, расстелил ее на земле, опустился на одно колено.

— Смотри, сегодня вечером, при поддержке артиллерии, ты со своими разведчиками проникнешь в тыл немцев. Выйдешь на окраину села Рай-Александровка. Укроетесь в разрушенных колхозных конюшнях. По нашим предварительным данным, на другом конце села — немцы. Это все, что я могу сказать. Остальное за тобой.

Когда стемнело, разведчики лейтенанта Стрельбицкого сделали все, как приказывал командир полка. Под прикрытием отвлекающего артогня пробрались в немецкий тыл, в то самое село, в разрушенные конюшни. Действительно в ходе наблюдения установили, что на противоположной окраине села немцы.

Под утро разведчик Копылов снял часового, четверо во главе со Стрельбицким вошли в дом. Немцы спали на полу, комната освещалась тусклой лампочкой, которая работала от аккумулятора. Автоматы стояли в углу, вдоль стенки.

В первую минуту приглядевшись и увидев в полутьме такое количество немцев, взводный растерялся. Им нужен всего один «язык», а тут по меньшей мере десяток фрицев. Всех надо пленить здесь, в тылу, где вокруг вражеские солдаты, а потом с эдакой оравой еще добраться до своих. Задача казалась невыполнимой.

Но, как говорят в народе, глаза боятся, а руки делают. Стрельбицкий пнул ближайшего спящего фрица. Тот вскочил и что-то закричал по-немецки. Сонные вражеские солдаты сбились в кучу под дулами автоматов советских разведчиков.

Лейтенант как мог спокойнее сказал: «Ребята, будем выводить всех».

Немцам приказали снять ремни, взять штаны в руки и выходить из дома. В это время, скрываясь за спинами своих, один из фашистов схватил попавшийся под руку котелок и запустил им в лампочку. Однако промахнулся и попал в разведчика. Тот выстрелил, наповал уложив немца.

Все остальные замерли, потом подхватив штаны, стали быстро покидать избу. На улицу выбежало восемь человек.

Стрельбицкий приказал их уводить, а сам с тремя разведчиками остался прикрывать отход. Как всегда, рядом с ним был его первый помощник Копылов.

Не успела основная группа отойти, как из окна дома прилетела граната. Ее бросил скрывшийся в комнате и не замеченный разведчиками немец. Упал сраженный осколком Копылов, легко ранены двое солдат, Стрельбицкий получил ранение в руку, в живот и в лицо.

Немца уничтожили. Однако ничего этого уже не слышал лейтенант. Он потерял сознание и очнулся лишь в полевом госпитале.

Разведчики не бросили своего командира, на плащ-палатке дотащили до переднего края. А вот тело геройски погибшего Копылова так и осталось на вражеской территории. Вынести его не было сил.

Восемь фашистских «языков» доставили в штаб. Так что задачу, которую ставил комполка, взвод Стрельбицкого перевыполнил с лихвой.

Сам же лейтенант в это время находился в медсанбате. У него поднялась высокая температура. Вскоре стало ясно, что ранения Стрельбицкого очень серьезны, и его доставили в госпиталь в городе Клухори, что на Северном Кавказе.

Там Владимир лечился полгода. На поправку он шел медленно, плохо заживала рука. О возвращении на фронт не могло идти и речи.

В октябре 1942 года лейтенант Стрельбицкий выписался из госпиталя и отправился к новому месту службы — в город Куйбышев, в Первое пехотное училище. Командование вспомнило о том, что перед войной он окончил курсы политруков, и назначило боевого разведчика помощником начальника политотдела по комсомольской работе.

Старший лейтенант Стрельбицкий приоткрыл дверь кабинета начальника политотдела училища.

— Разрешите, товарищ полковник.

Начпо широко улыбнулся, поднялся из-за стола и раскинул руки, словно хотел обнять старшего лейтенанта.

— Заходи, заходи, Владимир Васильевич!

«Что это с ним? — подумал с тревогой Стрельбицкий и остался стоять там, где стоял. Он в училище почти год, но таким начальника политотдела видит впервые. Опять же это странное обращение по имени-отчеству. Видать, не к добру.

— Ты что там застыл? Заходи, коль зовут.

Стрельбицкий сделал шаг в кабинет, доложил, как положено по уставу: прибыл по вашему приказанию.

— Садись, раз прибыл, — начпо кивнул на стул у приставного столика. Сам опустился напротив.

— Знаешь, Володя, праздник у нас сегодня в училище.

— Какой праздник? — удивился старший лейтенант.

— Сдается мне, что в первую очередь твой праздник…

Полковник протянул руку и в стопке бумаг нащупал листочек, похожий на телеграмму.

— Вот, слушай, — начпо поднес телеграмму поближе к лицу, — Первое пехотное училище. Город Куйбышев. Но кому, кому!

Он вскинул вверх указательный палец.

— Старшему лейтенанту Стрельбицкому В. В. Выражаю благодарность за помощь Красной армии. И подпись, заметь, — И. В. Сталин.

— Ста-лин?.. — недоверчиво спросил Стрельбицкий.

Начпо развернул к нему бланк телеграммы.

— На, насладись сам.

Владимир читал, перечитывал телеграмму и не верил своим глазам. Он даже поначалу от волнения никак не мог вспомнить, за что его благодарит сам Верховный Главнокомандующий. Может, за тех «языков» на фронте? Так ведь столько времени уже прошло.

И тут вдруг обожгло: «За подводную лодку!»

Ну как же он мог забыть! Конечно, за подводную лодку. Стрельбицкий, как помощник по комсомолу, организовал преподавателей и курсантов на сбор денежных средств на постройку подводной лодки «Комсомолец ПриВО», что означало «Комсомолец Приволжского военного округа». Куйбышевское училище входило в состав округа. Удалось собрать немало — 5 миллионов! Он сам внес 10 тысяч рублей.

Начальник политотдела с удовольствием смотрел на взволнованного старшего лейтенанта.

— Что, Стрельбицкий, душа в пятки ушла? Не каждый день Верховный благодарит!..

Владимир только улыбался и ласково разглаживал на столе телеграмму.

Когда улеглось первое волнение, полковник хитро прищурился:

— А скажи, мой дорогой помощник, все хотел спросить, да недосуг было. Ты сам-то как этакую сумму собрал? 10 тысяч — деньги немалые.

— Да это премия… — отмахнулся Владимир.

— Ничего себе, премия. У вас что, в разведке за каждого «языка» по тысяче дают? Не слышал я такого…

— Да уж, за «языка» дадут. Меня как-то особист премировал. Обещал расстрелять собственной щедрой рукой. И расстрелял бы в следующий раз. Только не повезло ему, ранило меня сильно… А потом, сами знаете, к вам попал. А тут вроде расстреливать не за что. Даже вот товарищ Сталин благодарность прислал.

Владимир умолк, вспоминая злобную физиономию особиста и его вскинутую в гневе короткопалую руку. Встряхнул головою, стараясь отогнать дурные воспоминания: «Приснится же такое, как шутят фронтовики». Он глянул на сидящего напротив начальник политотдела, и понял: полковник ничего не понял и ему, естественно, хочется узнать, где взял его помощник 10 тысяч рублей, и что же это за премия такая. Н-да, полковник был неплохим мужиком, но уж страсть как любопытным.

— Под Бельцами немцы разгромили наш артполк, и я служил в отдельной автороте дивизии. Дивизия отступала.

Стрельбицкий стал рассказывать, вспоминать, и, словно в замедленном кино, поплыли, потекли отрывки из его недавнего прошлого.

…Основные силы дивизии уже переправились на левую сторону Днепра, а он отстал и теперь со своей ротой догонял штабную колонну. Немцы только что бомбили город. Днепропетровск горел…

Машина, на которой он ехал, мчалась по улице к переправе. Слева у дороги Стрельбицкий увидел здание госбанка и женщину, одну на пустой улице. Она испуганно смотрела то в небо, видимо опасаясь нового налета фашистских самолетов, то вдоль улицы, ожидая откуда-то помощи. У ее ног лежал банковский брезентовый мешок, в котором обычно инкассаторы переносят деньги.

— Тормозни, — скомандовал лейтенант водителю.

Машина остановилась, Владимир выпрыгнул из кабины. Обрадованная женщина замахала рукой.

— Товарищ военный! Товарищ военный!

— Что случилось?

— Здесь деньги нашего банка. Много денег, — сказала она, указывая на мешок, — он опечатан, опись внутри. Возьмите…

— Да куда ж я с ним?! — растерялся Стрельбицкий.

— Передадите командованию, или в другой банк по дороге. Жалко. К немцам попадут.

— Ладно, — он схватил мешок и забросил в кузов, — передам…

Владимир вскочил в кабину, водитель дал «по газам», и машина покатила по пустынной, дымной улице. Он оглянулся. Женщина неподвижно стояла на том же месте. Стало горько, обидно. В ушах — умоляющий шепот женщины: «Жалко, деньги к немцам попадут».

Через час она сама попадет к немцам. Стрельбицкий трясся в кабине, и злость яростной волной подкатывала к горлу: «Все бежим, бежим, бежим». Не заметили, как выскочили к переправе. Водитель надавил на тормоза. Машина дернулась и заглохла.

— Что? — не понял Стрельбицкий.

Водитель кивнул головой на ветровое стекло. За стеклом — Днепр и мост, охваченный пламенем.

— Я приказывал тебе тормозить? — Владимир чувствовал, как гулко стучит в его груди сердце. — Вперед! Только вперед!

Машина рванулась с места и понеслась с горы к мосту. Как они перескочили это пекло, одному Богу известно. На другой стороне Днепра лейтенант разыскал штаб дивизии, финчасть, и сдал мешок с деньгами, словно гору с плеч сдвинул.

Вполне довольный собой, он вышел на штабное крыльцо, однако не успел толком оглядеться, как услышал команду:

— Товарищ лейтенант, ко мне!

Поначалу подумал, обращаются не к нему. Однако вокруг не было больше лейтенантов, а начальник штаба дивизии красноречиво смотрел в его сторону. Он спустился с крыльца. Начштаба махнул рукой:

— В строй, лейтенант!

Так Стрельбицкий оказался в общем строю офицеров дивизии. Рядом стоял капитан с пехотными эмблемами, с другой стороны — майор-интендант. Все удивленно оглядывались друг на друга. Никто не мог понять, зачем их строят, равняют.

Прозвучала команда: «Сми-и-рно!» Начштаба дивизии ударил строевым, и только сейчас Владимир разглядел на крыльце штаба какого-то генерала. Да не просто генерала, а целого генерала армии!

— Генерал Тюленев, — прошептал рядом майор-интендант.

Начштаба доложил, что офицеры дивизии построены и к бою готовы. В строю, услышав такое, вдруг зашептались: «К какому бою? Что за бой?»

Тюленев поднял руку.

— Товарищи офицеры! Вы знаете о приказе товарища Сталина: «Ни одного немца на левом берегу Днепра». Но фашисты уже захватили авиазавод и создали плацдарм здесь, у нас под боком. Наша задача — сбросить их в Днепр. Для этого я прибыл в дивизию и сейчас поведу вас в бой.

Прозвучала команда: «Направо. Шагом марш!» И офицерская колонна во главе с генералом Тюленевым двинулась к реке.

Стрельбицкий огляделся. Их было от силы полсотни человек. Все происходящее казалось кошмарным сном. Ни тебе подготовки, ни постановки задач, ни артиллерийской поддержки. Но, наверное, генералу армии виднее.

Перед передним краем, где располагались немцы, они увидели вспаханное поле. Заметив группу военных, фашисты открыли минометный огонь. Мины ложились все ближе. Несколько офицеров упали, раненные осколками.

Мина разорвалась рядом с Тюленевым. Он был ранен. Командир дивизии приказал эвакуировать генерала.

Стрельбицкий вместе с другими офицерами, положив Тюленева на плащ-накидку, потащили его по пахоте к лесу. Там за лесополосой их ждала лошадь, запряженная в телегу. Погрузили генерала на телегу. Он пообещал своих спасителей наградить, но в следующую минуту потерял сознание. Телега уехала.

Никого, разумеется, не наградили. Хотя, впрочем, через несколько дней лейтенанта Стрельбицкого вызвали в штаб дивизии и вручили премию 10 тысяч рублей за спасение государственных денег.

— А поскольку потом пошли бои, ночные поиски, «языки», негде мне было тратить эти тысячи. Вот я их сохранил и вложил в подводную лодку, — закончил свой рассказ помощник по комсомолу.

— Ты смотри-ка, а я ничего этого не знал, — сокрушенно развел руками полковник. Он взглянул на настенные часы: — Пора.

Начальник политотдела училища и его помощник по комсомолу вышли из штаба и, обогнув учебный корпус, оказались на плацу. Курсанты поротно выстроились перед трибуной. Начпо открыл митинг и сказал:

— Товарищи офицеры и курсанты! В наше училище пришла телеграмма от Верховного Главнокомандующего товарища Сталина!..

Курсанты захлопали в ладоши и закричали: «Ура!»

— Не понял, Стрельбицкий? — полковник удивленно глянул из-под очков. — Вы не хотите в разведку?

— Не хочу… Я уже служил в разведке.

Полковник хмыкнул и принялся перечитывать рапорт Стрельбицкого, который лежал перед ним на столе.

— Вот чудак. Это же Москва, военно-дипломатическая академия. Да и разведка не полковая, а стратегическая. За границей работать будешь.

Нет, Владимир Васильевич в разведку не желал. На всю оставшуюся жизнь ему хватило ночных вылазок в тыл врага, яростных схваток лицом к лицу, когда даже в темноте видишь налитые кровью глаза фашиста, убитых боевых товарищей. Умом он, конечно, понимал: его зовут совсем в другую разведку, но перебороть себя не мог. Да к тому же здесь, в училище, ему нравилось. Он любил преподавательскую работу, свой предмет, курсантов. А от добра, как говорится, добра не ищут.

— К тому же, скажу откровенно: вы нам подходите, — прервал его раздумья полковник. — Боевой офицер, разведчик. Есть опыт комсомольской работы, высшее образование…

Он полистал личное дело Стрельбицкого.

— Смотрите, после ранения, с 1942 года вы помощник по комсомолу начальника политотдела Куйбышевского военного пехотного училища. Так? Так. Просились неоднократно на фронт, писали рапорта. А на фронте ведь могли попасть и в разведку?

Полковник вопросительно посмотрел на Стрельбицкого.

— Так то на фронте…

Действительно, он писал рапорта. Надоело в тылу отсиживаться. И его в октябре 1944-го отправили на курсы заместителей командиров по политчасти при Военно-политической академии с последующей отправкой в действующую армию.

Однако пока он учился, война закончилась. День Победы Владимир встретил в Москве.

Потом была учеба в военно-педагогическом училище им. М. Калинина, и теперь вот уже третий год он преподает в военном горно-артиллерийском училище в Тбилиси. Сюда и приехали неделю назад офицеры из Генштаба, а точнее, из Главного разведывательного управления, чтобы подобрать кандидатов для поступления в военно-дипломатическую академию.

Стрельбицкий в это время находился в отъезде, в командировке, а когда возвратился, взору его предстало почти Бородинское сражение. Кого-то из офицеров уже отобрали в кандидаты, и они ходили в именинниках, иных отсеяли, и те были подавлены и несчастны. Вне зависимости от результата отбора члены комиссии с удовольствием отмечали, в Москву, в академию хотели, более того, рвались все. Кроме Стрельбицкого.

После приезда ему торжественно объявили — он в числе кандидатов. На что Владимир Васильевич совсем не выказал восторга, и написал рапорт о том, что не хочет поступать в академию и служить в разведке.

В столичной комиссии его рапорт вызвал настоящий шок. С ним решил побеседовать лично председатель комиссии. И вот теперь они сидели друг против друга, и полковник старался убедить Стрельбицкого в том, что он нужен разведке. Пока это у него плохо получалось. Стрельбицкий упирался.

— Хорошо, Владимир Васильевич, я дам вам время подумать. Посоветуйтесь с женой…

— Спасибо, но я уже подумал.

Эта фраза, судя по всему, стала последней каплей переполнившей терпение председателя комиссии. Полковник оторвал голову от бумаг и вонзил холодный взгляд в Стрельбицкого. Потом медленно встал, демонстративно поднял на вытянутых руках рапорт и разорвал его пополам, потом сложил, и разорвал вновь.

— Ясно? Идите, товарищ майор. Вам партия приказывает…

Так Владимир Срельбицкий попал в разведку во второй раз.

Пролетело четыре года учебы, и вновь он предстал перед комиссией. Теперь уже перед так называемой выездной комиссией, которая рассматривала кандидатуры выпускников академии на предстоящую командировку за рубеж.

Возглавлял комиссию заместитель начальника Главного разведывательного управления генерал Феденко.

Владимир Стрельбицкий планировался на выезд во Францию на должность помощника военного атташе. Учился он хорошо, язык освоил в достаточной степени, спецподготовка оценивалась на отлично. Биография была в полном порядке. Казалось, все должно пройти как по маслу. Так оно, собственно, и случилось. Комиссия уже проголосовала «за» единогласно. И тут вдогонку, неожиданно, генерал Феденко возьми да и спроси:

— Стрельбицкий, а вы любите разведку?

Генерал, конечно, ждал однозначно четкого ответа, в унисон своему вопросу. Это и стало бы красивой точкой в приятном разговоре. Однако Владимир Васильевич остался верен себе. Ответил совсем не так, как хотел и ждал генерал, а как думал сам:

— Люблю ли я разведку? — переспросил он, — Не знаю. Надо бы ее сначала попробовать.

Улыбка соскользнула с лица Феденко. Окажись они один на один, Стрельбицкий за свой ответ получил бы по полной мерке. Генерала в Главном управлении знали как человека грубого и несдержанного. Но тут он сумел обуздать свой гнев. На решение комиссии этот ответ не повлиял, но в итоговом протоколе Феденко, тем не менее, написал несколько нелестных слов в адрес столь дерзкого выпускника академии.

…Шел 1956 год. Помощник советского военного атташе Владимир Стрельбицкий прибыл в Париж.

Стрельбицкий приехал во Францию вместе с однокурсником по академии полковником Героем Советского Союза Алексеем Лебедевым. Алексея Ивановича, несмотря на молодость и отсутствие опыта, назначили военно-воздушным атташе.

Обстановка в стране была крайне сложной. Венгерские события, ввод войск Варшавского договора в мятежную республику не лучшим образом сказались на отношении французов к сотрудникам советских учреждений. От советских шарахались как черт от ладана.

На стадионе, услышав рядом русскую речь, могли демонстративно подняться и уйти. Встретив у посольства, порою интересовались: «Советик?» После утвердительного ответа, да, советский, можно было получить плевок в лицо.

Контрразведка также ужесточила режим наблюдения и слежки за советскими представителями.

Военный атташе не был сторонником активной оперативной деятельности. Чаще обращал внимание «молодежи» на обилие прессы, открытых источников, из которых следует черпать развединформацию.

Однако Стрельбицкий и Лебедев придерживались иного мнения. Им хотелось настоящей, «живой» работы. Но начинать, по сути, было не с чего.

Впрочем, это не смутило Владимира Васильевича. Первым, на кого он вышел, был российский эмигрант. Он работал в крупной американской фирме, которая производила электронику. Впоследствии этот эмигрант станет нашим агентом и получит псевдоним «Сокин».

А началась эта история с того, что Сокин однажды написал письмо на свою бывшую Родину в Советский Союз в журнал «Радио». Он хотел получить из редакции некоторые материалы, публикации. Журнал выполнил просьбу земляка и переслал материалы в посольство СССР в Париже. Там их и обнаружил Стрельбицкий. Выяснив обстоятельства дела, помощник военного атташе вызвался лично доставить материалы земляку.

Так они впервые встретились. Сокин познакомил Владимира с городом, пригласил в ресторан.

Стрельбицкий и представить себе не мог, сколько воспоминаний детства всколыхнет обычный французский ресторанчик.

Сокин, конечно, желал удивить своего русского товарища и заказал устрицы. Ну где в послевоенные годы Владимир мог попробовать такой деликатес.

Когда официант поставил перед ним тарелку, Стрельбицкий вопросительно взглянул на Сокина.

— Прошу, — улыбнулся тот, — свежие устрицы!

— Устрицы? — удивился Владимир, словно увидел на тарелке крокодила. «Мули», — пронеслось в голове, и он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Сокин, увидев побледневшее лицо Владимира, кинул официанту: уберите.

— Что с вами, Владимир Васильевич? — сочувственно спросил Сокин.

— Простите и не обращайте внимания, — сказал, приходя в себя, Стрельбицкий. — Меня догнало голодное детство.

Потом Владимир привыкнет, станет глотать устрицы как заправский француз, и они будут казаться ему необычайно вкусными. Но в этот первый раз нахлынуло все сразу — ледяная апрельская вода, речные устрицы в ведре, или, как на Украине их называли, «мули», и он, одиннадцатилетний мальчишка, не чующий ног, бежит домой. Зимою умер отец, кормилец, и в их дом пришел голод. Впрочем, голод пришел во всю деревню.

Мать отчаянно боролась, пытаясь хоть как-то спасти детей. Но продукты, самые простые, за зиму в доме закончились, и есть было вовсе нечего. Сегодня утром мама сварила последних три картофелины и со слезами разделила их между сыновьями.

И тогда Володька вспомнил про речку, которая протекала через их деревню, схватил ведро и в ледяной воде набрал «мулей».

Мать как-то недоверчиво, с опаской посмотрела на Володькин улов, ведь никто прежде не питался «мулями», да и сейчас, в голод, она не слыхала, чтобы их варили. Но он просил сварить и сам первым стал пробовать их. Противные, что и говорить, но семью от голода спасли.

А теперь вот в центре Европы, в Париже, в ресторане его потчевали «мулями», вернее устрицами. «Свежайшими», как с гордостью подчеркнул симпатичный официант. А он, чудак, не мог справиться с тошнотой.

Они ушли тогда из ресторана. Сокин показал другие места, где отдыхают парижане. Словом, ввел в бытовую обстановку. В свою очередь Стрельбицкий, чтобы впредь «не светиться» на встречах, стал готовить Сокина к тайниковой связи. В лесу они выбрали тайник, обозначили его, опробовали. Владимир сделал закладку, выставил в городе сигнал, Сокин принял этот сигнал. В дальнейшем агент закладывал туда добытую техническую документацию. Стрельбицкий успешно изымал ее.

Сокин был первой ласточкой. Но останавливаться на одном завербованном информаторе Владимир не собирался. Однако надеяться на то, что появится другой такой Сокин и напишет в советский журнал «Радио», не приходилось. Значит, следовало самому выходить на «охоту».

Военный атташе, по сути, сидел безвылазно в посольстве, и потому приходилось нередко действовать от его имени на свой страх и риск. Как-то Владимир узнал, что в японском посольстве состоится прием. Приглашения, к сожалению, не было, а попасть очень хотелось. А охота, как известно, пуще неволи. Подавив неловкость, Стрельбицкий приехал в посольство. Представился от имени советского военного атташе. Сработало, его пропустили. Огляделся, как говорят, «пристрелялся». Все вокруг друг с другом мило беседуют, улыбаются как старые знакомые, и только он один. Впрочем, нет, в уголке у окна Владимир заметил такого же приглашенного. Он тоже был один и явно скучал.

Стрельбицкий подошел к нему, поздоровался, поинтересовался:

— Вы друг японцев?

— Да нет, — засмеялся тот, — товарищ поделился приглашением. Сказал, здесь хорошие девушки. А я холостяк, решил посмотреть…

— О! Я тоже пришел один! — обрадовался счастливой возможности для знакомства Стрельбицкий.

Новый знакомый оказался американцем, служил в одной из военных структур НАТО.

Вечер прошел в приятной беседе. Договорились встретиться в другой раз.

На следующее утро, как и положено, Владимир доложил о встрече с американцем своему шефу — военному атташе. Тот поначалу не поверил: «Американец? Из НАТО? Сам пошел на контакт. Это точно подстава».

Стрельбицкий доказывал свое: на приеме американец оказался один, ему было скучно. Вот они и провели вечер вместе. Просто как два обычных человека, не оглядываясь на страны и континенты. Однако руководство колебалось, сомневалось, прежде чем дать добро на дальнейшие встречи. Но Владимир Васильевич настаивал. Он чувствовал, что его знакомый нормальный мужик и никакая не подстава. Со скрипом ему разрешили продолжить отношения. Но и вторая встреча прошла еще лучше первой.

Американец пригласил своего нового русского товарища посетить… тюрьму. Правда, называлась она игриво — шале-тюрьма. Оказывается, там, где в старые времена была тюрьма, ныне предприимчивые французы устроили, говоря современным языком, развлекательный центр: казино, стрип-клуб, для экзотики в подвалах оставили еще камеры, где прежде сидели смертники.

Странное было приглашение в обстановке шпиономании и антисоветских настроений. Однако новому другу Стрельбицкого, судя по всему, было наплевать на эти настроения. Он желал весело провести время и пригласил Владимира сделать это вместе. «А почему бы и нет?» — решил Стрельбицкий.

Признаться, они действительно провели незабываемый вечер: поиграли в казино, посмотрели стриптиз, а потом директор предложил им посетить подвалы тюрьмы. Там был выстроен огромный каменный колодец, по дну которого текла река. В стенах вырублены сиденья. Их как почетных гостей усадили на эти сиденья и для большей реальности накинули на шею цепи, чтобы они могли прочувствовать всю прелесть пребывания в тюрьме.

Директор рассказал, что когда смертники умирали, их сбрасывали прямо на дно колодца, в реку. Ныне подобными экстравагантными развлечениями вряд ли кого удивишь. Но это было полвека назад. И ничего подобного Стрельбицкий в прежней своей жизни и представить не мог.

Советский разведчик был неробкого десятка, однако тюремная экскурсия произвела на него достаточно сильное впечатление. Справедливости ради надо сказать, что и его друг-американец не стал задерживаться в тюремном колодце. Выбрались они и поскорее наверх в стрип-клуб. Там и отогрелись душой.

Однако развлечения развлечениями, но Стрельбицкий голову не терял и не забывал, кто он есть. На этой встрече удалось узнать новые подробности службы американца. Когда Владимир доложил это руководству, вновь выплыли сомнения: уж очень серьезной удачей могло стать мимолетное знакомство. Начальство не верило в столь легкую удачу.

Тем не менее, встречи разрешили продолжить. Доложили обо всем в Центр. Теперь пришло время сомневаться Москве. Посыпались те же вопросы: почему американец, да еще из НАТО, так легко идет на связь? И теперь объяснения Стрельбицкого об одиночестве американца, о чисто человеческих симпатиях друг к другу уже выглядели и вовсе несерьезно.

К счастью, Владимир Васильевич был новичком в оперативной работе и не очень-то задумывался, как резидент объяснит Центру их дружбу с американцем. Он знал — эта дружба неизбежно даст свои результаты.

В какой-то период руководству резидентуры пришла мысль: надо пригласить американца на квартиру к Стрельбицкому и записать их беседу на магнитофон.

Но теперь воспротивился сам Владимир. Не заглядывая начальству в рот, он сказал, что наша записывающая аппаратура скрипит, как несмазанная телега. Велика вероятность, что гость это услышит, и вот тогда уже точно все полетит к чертовой матери.

Как ни странно, но старшие товарищи согласились с мнением молодого сотрудника. Решили не торопить события.

Но тут случилось непредвиденное: из Центра пришло неожиданное сообщение — должность помощника военного атташе сокращена, Стрельбицкий отзывается на Родину.

Что ж, на Родину, так на Родину. Откровенно говоря, решение было не совсем внятное, но начальству в столице виднее. Стрельбицкий, разумеется, огорчился, но горюй — не горюй, а ехать надо. Собрал чемоданы и вскоре уже был в Москве.

Самое интересное в этой истории то, что через восемь месяцев кадровая чехарда завершилась, и должность помощника атташе открыли вновь. Владимир Васильевич возвратился в Париж.

Что делать дальше? Понятно — надо продолжать работу. Стало быть, следует разыскать американца. Но как его разыщешь? Звонки по телефону результата не давали. Кто знает, что произошло за эти месяцы? Возможно, он уехал из Парижа, его перевели в другое место службы.

В доме, где жил американец, застать его также не удавалось. И все-таки Владимир Васильевич не терял надежды на встречу. Он постоянно приезжает в район, где жил знакомый. И однажды ему и вправду улыбается удача. В пробке, на улице он замечает машину, а за рулем его самого. Стрельбицкий окликает старого знакомого. Тот, обрадованный, выскакивает из автомобиля, пожимает руку, спрашивает, где был, куда пропал. В общем, отношения восстанавливаются.

А вскоре американец в первый раз выполняет просьбу Стрельбицкого — приносит важные документы.

…Они встретились в казино «Де-Пари». Американец с волнением, торопливо передал сверток с бумагами. Теперь пришло время волноваться Стрельбицкому. Материалы у него, а вдруг он ошибся в американце, и это действительно провокация контрразведки, как ему много раз твердили в резидентуре. Сейчас зайдут контрразведчики, и под белы ручки. Словом… провал. Пришлось вернуть документы, предупредив его, что пока не время.

А казино есть казино. Музыка, веселье. На сцене кубинки о голые аппетитные ноги крутят сигары и бросают их в зал. Стрельбицкий с американцем, сидевшие ближе к сцене, тоже получают по сигаре. Закуривают и выходят из зала.

Владимир принимает документы и передает их стоящему за спиной офицеру нашей резидентуры, который в тот день сопровождал и прикрывал Стрельбицкого.

Подымив сигарами, они возвращаются в зал.

Часа через два, когда Владимир Васильевич и его агент покидали казино, их на выходе уже ожидал тот же офицер. Документы, к большому удовлетворению, были возвращены. Тот, откровенно говоря, удивился такой оперативности:

— О! С вами можно работать!

Так началась деятельность ценнейшего агента советской военной разведки в НАТО, который был завербован Владимиром Стрельбицким.

Перефразируя слова поэта, можно сказать, что оперативная деятельность разведчика за рубежом — это всегда «езда в незнаемое». Никто не ведает, что там впереди — государственной важности материал или наручники контрразведки.

Такую «езду» испытал во Франции и Владимир Стрельбицкий.

Как-то познакомился он с военнослужащим, который проходил службу в натовских структурах и имел доступ к секретной информации.

С помощью этого знакомого удалось выяснить некоторые данные оперативного оборудования ТВД.

Дальнейшая работа с этим знакомым казалась весьма перспективной. Однако все вышло иначе. Потом, анализируя причины провала, Стрельбицкий пришел к выводу: его информатор был неосмотрителен, жил не по средствам. Владимир Васильевич неоднократно предостерегал его, однако тот не внял его просьбам. Тем самым обратил на себя внимание контрразведки.

На последней встрече он признался Стрельбицкому в своих опасениях: ему кажется, за ним следят. Сказал, что решил уволиться из армии. И, действительно, уволился, но вскоре был принят на работу в воинскую часть на одну из должностей, дающую доступ к совершенно секретным материалам.

Такие «кульбиты» судьбы знакомого насторожили Владимира. Слежка, увольнение из вооруженных сил и вдруг нежданное-негаданное трудоустройство, да еще в отдел, сотрудники которого всегда были очень привлекательны для разведки.

«Не западня ли это?» — задался вопросом Владимир. Возможно информатор уже на крючке у контрразведки, и теперь готовится ловушка для него.

Подтверждение вскоре пришло от резидента КГБ в Париже. Он сообщил, что информатора взяли, и теперь готовится провокация против Стрельбицкого.

Действительно, вскоре в аппарате военного атташе раздался телефонный звонок. Трубку взял Стрельбицкий. На проводе был старый знакомый. Владимир сделал вид, что не узнал, кто звонит. Тот представился.

— Что-то я вас не припомню, — сказал Стрельбицкий.

— Ну, как же. Мы встречались, — занервничал звонивший. — Давайте увидимся, вы меня вспомните.

— Ладно, приходите…

Договорились о встрече. Знакомый пришел с записывающим устройством в кармане. Он был одет не по погоде, да и во внутреннем кармане пиджака угадывался объемный посторонний предмет. Стрельбицкий спокойно спросил:

— И кто вы такой?

— Неужели не помните?

Собеседник заерзал на стуле. Сказать о документах, которые передавал прежде, значит еще больше подставить себя. Он что-то мямлил, пытался сказать, что теперь на новой работе, и работа та важна и ценна. Стрельбицкий молча выслушал провокатора и расстался с ним.

Позже из оперативных источников пришло известие: встреча, которую провел перевербованный информатор, была признана провальной. Провокация не удалась.

…Владимир Стрельбицкий в 1961 году уехал в отпуск в Советский Союз. Когда отпуск закончился, он узнал, что визу на въезд во Францию ему не дали. Это говорило только об одном: активность помощника советского военного атташе доставляет слишком много хлопот спецслужбам Франции. И они не хотят видеть его в стране.

Владимир Васильевич остался в Москве, в центральном аппарате ГРУ. Однако засиживаться в столице ему не дали. Через год с небольшим предложили новую командировку. На этот раз в Бельгию, в аппарат военного атташе, старшим помощником.

Все что случилось со Стрельбицким во Франции, разумеется, до тонкостей было известно в КГБ. И поскольку на них возложена обязанность по обеспечению безопасности офицеров военной разведки за рубежом, Комитет госбезопасности возражал против командировки Стрельбицкого.

В КГБ рассуждали вполне здраво: что такое год с небольшим? Для контрразведки, считай, это было вчера, и спецслужбы Бельгии прекрасно во всем осведомлены. Потому ехать Стрельбицкому в Бельгию, во-первых, бесполезно — местное КРО работать не даст, перекроют кислород напрочь, да и, во-вторых, опасно. Он теперь вроде как меченый, устроят какую-нибудь пакость, подставу.

Все это не хуже КГБшников понимал и сам Стрельбицкий, но ехать хотел. Даже очень хотел. У него были свои резоны.

Что же касается гадостей и подстав, от этого не гарантирован никто и нигде. На то она и контрразведка. Тут ничего не поделаешь, работа у них такая.

Поскольку военная разведка желала послать Стрельбицкого в командировку, а КГБ — возражал, решение принималось в ЦК партии, на Старой площади.

Накануне поездки в ЦК Владимира Васильевича вызвал к себе начальник европейского управления. Долго не разговаривал, только спросил:

— Не передумал ехать?

— Не передумал…

— Тогда собирайся и вперед на Старую площадь. За ними окончательное решение…

Сотрудник военного отдела ЦК был внимателен к нему. Побеседовал, поговорил, поинтересовался:

— А этот иностранец давал тебе документы?

— Давал…

— Ладно, езжай. Только будь осторожен. В конце концов, за одного битого двух небитых дают.

По возвращению со Старой площади его вызвал начальник Главного разведывательного управления генерал-полковник Петр Ивашутин.

— Ну что, Стрельбицкий, на душе у меня неспокойно. Но управление за тебя, значит, нужен ты там. Смотри, провалишься, пеняй на себя…

Владимир Васильевич усмехнулся: «На кого же еще пенять?» Но начальнику ничего не сказал. На том и расстались.

КГБшники оказались правы. Бельгийская контрразведка с первых дней питала особую любовь к Стрельбицкому. Он, конечно, по приезду взял некоторую паузу, однако надо было с чего-то начинать работу. И он начал, казалось бы, с самого безобидного: пошел в королевскую библиотеку, чтобы полистать книги. Среди прочих заказал издание, в котором описывались мосты Бельгии. В ту пору для военных разведчиков это была первоочередная задача — составление характеристик европейских мостов.

Через несколько дней Стрельбицкий вновь появился в библиотеке. Заказал книги. Однако среди них не оказалось самой необходимой, рассказывающей о мостах. Работник библиотеки с милой улыбкой объяснила: книга сдана на реставрацию.

Ну что ж, тогда Владимир Васильевич стал упорно и методично объезжать мосты. Кто мог ему запретить прогуливаться по бельгийским мостам? Да и дело более полезное, на воздухе у воды, чем скучное сидение в библиотеке и перелистывание пыльных фолиантов.

Невидимый «бой» с контрразведкой Стрельбицкий вел все годы командировки. Бельгийские «контрики» зачастую были бесцеремонны и нагловаты. Постоянно звонили на квартирный телефон по ночам. Проверяли, дома ли старший помощник военного атташе.

На учения звали, но выборочно. А вот, например, военный атташе Конго получал приглашения на все учения.

Стрельбицкий и тут нашел выход, поближе познакомился с конголезским военным атташе. Тот оказался весьма приятным человеком. Фамилия у него была интересная, грузинская — Бабия. Ничего секретного Бабия не рассказывал, но впечатлениями об учениях, на которые не попадал Владимир Васильевич, охотно делился. В общем, это обычная практика, установившаяся между военными атташе во многих странах. Однако бельгийской контрразведке подобная практика была не по нутру. Сначала за Стрельбицким и Бабия установили слежку. Сидят в ресторане, а их «персональный контрик», которого они уже знали в лицо, обязательно располагается за соседним столиком. Они переезжают в другой ресторан, и тот за ними.

Вскоре Стрельбицкого пригласили в контрразведку.

— Вы дружите с военным атташе Конго?

— Дружу. А что, нельзя? Он же не ваш подчиненный.

Контрразведчик замялся, однако быстро взял себя в руки.

— Но мы ему очень доверяем.

— Прекрасно. В конце концов, это ваше право. А у меня, как вы знаете, есть свои права.

— Господин Стрельбицкий, но согласитесь: вы интересуетесь вооруженными силами Бельгии, НАТО.

— Я же офицер аппарата военного атташе, что же мне, кукурузой интересоваться?

Бельгийский «контрик» примолк: а ведь и вправду, чем еще заниматься помощнику военного атташе. Дабы разрядить обстановку неловкости, офицер спросил:

— А что конкретно вас интересует?

— Вот проходят учения. Тому же Бабия вы даете итоговый релиз с оценкой учений. Мне — нет. Опять же списки офицеров вооруженных сил. Они, насколько мне известно, не секретны. Так в чем же дело?

Контрразведчик молчал, видимо, понимая справедливость аргументов советского помощника военного атташе. Но в заключение у Владимира Васильевича был припасен скелет в шкафу. Так, на всякий случай:

— И, наконец, я доподлинно знаю, мы не чиним препятствий бельгийскому атташе в Советском Союзе. На учения приглашаем регулярно, документы даем, — сказал он.

Собеседник только руками развел:

— Это удар ниже пояса, господин Стрельбицкий. СССР великая держава, в Варшавском блоке ни перед кем не отчитываетесь. А мы маленькое государство, у нас членство в НАТО…

— Понимаю… — сочувственно сказал Владимир Васильевич. — И тем не менее, что у нас в результате?

— Хорошо, — вздохнул контрразведчик, — мы будем вам предоставлять релизы по итогам учений. Ну и фамилии офицеров, вы верно сказали, у нас не засекречены.

Вскоре после этого разговора из контрразведки доставили три тома списков офицеров ВВС, ВМФ и Сухопутных войск. Стали чаще приглашать на учения, иногда вручали релизы.

Однако, несмотря на эти небольшие уступки, «повадки» бельгийской контрразведки в целом не изменились.

Как-то, будучи в Страсбурге, Владимир Васильевич остановился в одной из местных гостиниц. Вечером вышел прогуляться, проехаться по городу и обнаружил, что забыл ключи от машины. Возвратился, а номер заперт изнутри. Позвал консьержа. Тот долго извинялся, мол, номер по ошибке дали другому постояльцу.

Оказалось, все значительно прозаичнее: его номер обыскивал контрразведчик, да Стрельбицкий не вовремя возвратился. «Контрику» ничего не оставалось, как упасть в постель и прикинуться спящим, а работникам гостиницы извиняться и раскланиваться за «ошибку».

Случалось, контрразведчики позволяли себе и вовсе беспардонные поступки. Однажды на приеме в Доме правительства Стрельбицкий познакомился с офицером-авиатором и протянул, как обычно, свою визитку. Руководитель отдела внешних отношений бригадный генерал Депю, увидев это, подбежал и выхватил из рук офицера визитку советского военного дипломата.

Кстати, с бригадным генералом Депю произошла забавная история уже в Советском Союзе. Как-то в отпуске, летом, отдыхая в Сочи в санатории имени Фабрициуса, Владимир Васильевич с женой поднимался с пляжа в свой корпус. Издали увидел группу туристов-иностранцев. Они говорили по-французски. Каково же было удивление Стрельбицкого, когда среди туристов он увидел генерала Депю. Как гостеприимный хозяин, вечером Владимир Васильевич пригласил бельгийского гостя в ресторан, отменно угостил и подарил набор фирменных советских коньяков. Генерал был растроган до слез. Долго извинялся, говорил, что ему стыдно за тот случай, мол, вел себя неприлично. И все время приговаривал: что поделаешь, такая служба.

Что ж, и вправду у Депю была своя служба, а у Стрельбицкого своя.

Дверь кабинета начальника Генерального штаба распахнулась. Высокий, щеголеватый майор, в новом с иголочки кителе, кивнул Стрельбицкому:

— Товарищ полковник, маршал Захаров ждет вас.

После возвращения из Бельгии прошел всего-навсего год, а начальник управления уже в который раз то ли в шутку, то ли всерьез говорил Владимиру Васильевичу:

— Что-то ты засиделся в конторе…

Стрельбицкий воспринимал эту фразу как спринтер команду: «На старт». Потом последует короткое: «Внимание!», и выстрел стартового пистолета. Надо понимать, этот миг настал, и стартовый пистолет сейчас в руках у начальника Генштаба.

— Долго я вас инструктировать не стану. Это ни к чему, — сказал маршал.

Он взял со стола «объективку», в которой коротко излагались основные этапы службы Стрельбицкого, пробежал глазами.

— Вы человек опытный. Четыре года во Франции отработали, столько же в Бельгии, что мне вас учить. Теперь вы едете военным атташе в Швейцарию. Должность высокая и ответственная. И помните: Генштабу нужны разведматериалы. Ценные материалы…

Захаров пристально посмотрел на полковника Стрельбицкого, словно ожидая его реакции.

— Товарищ маршал. Мы готовы выполнить поставленные задачи, но обстановка тяжелая. Просто так в секретный сейф не залезешь, — пожаловался Владимир Васильевич, пытаясь донести до главного шефа всю сложность разведдеятельности за рубежом.

— А я никогда и не думал, товарищ полковник, что это просто и легко. Но это ваша работа. Вы разведчик. Поэтому давайте поглубже в сейф и материалы мне на стол.

С таким напутствием маршала Захарова и отправился в Швейцарию полковник Владимир Стрельбицкий. Здесь, в Берне, он прослужит шесть лет, и вся его деятельность будет подчинена проникновению в те самые секретные сейфы, о которых говорил начальник Генштаба.

Разумеется, советскую военную разведку мало интересовала крохотная швейцарская армия. По-прежнему задачей номер один было проникновение в НАТО.

В те годы Стрельбицкий «прославился» (если такое выражение применимо к разведчику) в Главном разведуправлении, как умелый, высокопрофессиональный «добытчик» новейших образцов военной техники и оружия стран Североатлантического альянса. У него была небольшая по составу, но весьма работоспособная резидентура: офицеры молодые, амбициозные, но уже достаточно опытные и знающие.

Правда, первым важным сообщением из Берна в Центр стала информация сугубо политического характера. Стрельбицкий докладывал, что с территории Западной Германии в Чехословакию переправляется подозрительно большое количество «туристов». Да и, судя по-всему, «туристов» этих интересовали не красоты Златы Праги, а нечто другое. Телеграмма, к сожалению, не возымела действия. Более того, через год, когда Владимир Васильевич приехал в отпуск в Москву, в Центре ему высказали упрек: мол, «прохлопали» Чехословакию. Разумеется, этот упрек относился не к нему одному, и тем не менее его тоже поставили в общий ряд и, что называется, сняли стружку.

Возможно, другой бы промолчал, но Стрельбицкий не согласился стоять в этом ряду. Попросил поднять телеграммы из Берна годовой давности. Подняли. Оказалось, предупреждал атташе, да его не послушали. А может, и послушали, но ничего не смогли сделать. Но тогда простите, подобные упреки не по адресу.

Второй раз подобное произошло ранней весной 1973 года. Афганский военный атташе в Индии отмахал полмира: из Дели приехал в Европу, в Берн, пришел к своему советскому коллеге Стрельбицкому, чтобы поведать тайну, за которую на Родине его запросто могли повесить. Он рассказал Владимиру Васильевичу, что в Кабуле готовится вооруженный дворцовый переворот. Двоюродный брат короля, принц Мухаммед Дауд стремится свергнуть монарха Афганистана Захир Шаха.

Военный атташе был прозорливым человеком. Он считал, что приход к власти амбициозного Дауда ничего хорошего не принесет его государству. Полковник просил передать эту чрезвычайно важную информацию в Москву. Стрельбицкий выполнил просьбу военного атташе. Но информация канула в лету.

Даже спустя много десятилетий Владимир Васильевич часто в мыслях возвращался к той встрече с афганским коллегой. Не зря афганец беспокоился. Дауд захватил власть, сбросил с престола короля Захир Шаха. Через три года сбросили и расстреляли его самого. И пошло и поехало… Амин приказал удушить Тараки. Советский спецназ ликвидировал Амина. Потом Бабрак Кармаль, Наджибулла, Талибы… Американцы… И не прекращающаяся война.

Что дальше? Опять война. Она уже длится которое десятилетие на афганской земле.

Эх, если бы строчки его шифрограммы смогли совершить чудо и мы предотвратили бы свержение короля. В Афганистане тишь да гладь, «шурави» здесь любят, как любили до войны, и в Советском Союзе матери не рыдают на могилах погибших сыновей, потому что нет могил. Здесь старый разведчик улыбался над наивностью своих мыслей.

Но приходит время, и вновь накатывают воспоминания: 1973 год, тревожные глаза военного атташе Афганистана. Н… да… Хочешь не хочешь, а задумаешься о ценности информации.

Кстати, еще раз вернемся к этой самой ценности слова и дела разведчика.

Резидентура советской военной разведки в Швейцарии добыла много чего ценного и особо ценного в те годы. Нередко, когда мы встречались, Владимир Васильевич брался загибать пальцы — инфракрасная аппаратура, документация по артиллерии, электроника для ВВС… Но всякий раз сбивался. Дабы быть объективным, приведу один документ, чудом сохранившийся с той поры в семейном архиве Стрельбицких. Это заключение авторитетной комиссии на систему, добытую бернской резидентурой. Называть систему мы, разумеется, не будем. Скажем только несколько слов об эффекте ее внедрения.

«Ввод в эксплуатацию системы, — говорится в заключении, — и ее освоение проведено в сжатые сроки.

В настоящее время она используется при разработке сложных многопроцессорных устройств автоматизированной телефонной связи фронта, армии, дивизии.

В ближайшее время система будет использована в разработке комплексной аппаратуры полевой связи от армии и выше.

Использование системы позволяет повысить производительность разработки не менее чем в 3 раза, сократить сроки разработки, отладки программного обеспечения в 3–5 раз в зависимости от сложности аппаратуры, усилить надежность систем связи».

Добавлю только, что в документе названа цифра экономического эффекта от внедрения системы — 30 миллионов рублей!

Однако главным своим достижением в период работы в Швейцарии Владимир Васильевич считал обретение одного из узлов нового современного западного танка.

Надо признаться, что в те годы наша конструкторская мысль по некоторым направлениям отставала от западной. Советским танкостроителям удавалось многое, но не всё — отдельные элементы танковой конструкции получались тяжелыми, громоздкими, не надежными. И тогда военная разведка получила задачу — добыть либо документацию по этому узлу, либо сам узел.

Эту тему Стрельбицкий обсуждал со своим агентом еще в Бельгии. Однако выполнить подобное поручение агенту тогда оказалось не под силу.

Приехав в Швейцарию, Владимир Васильевич продолжил работу.

Но как, кто мог увести с воинского склада узел новейшего танка и переправить его в Советский Союз? Тем более что склады находились в Великобритании, а Стрельбицкий располагался в Швейцарии.

О том, как была разработана эта без сомнения уникальная спецоперация, даже сегодня, через десятки лет, в подробностях говорить рано. Поэтому расскажем о ней лишь в общих чертах.

Итак, узел танка был отгружен с воинских складов в Великобритании и под видом холодильной установки переправлен через Ла-Манш в Амстердам, в Голландию. Туда прилетел наш транспортный самолет, и вскоре контейнер был уже в Москве.

Говорят, столь ценный груз на аэродром приехал встречать лично командующий танковыми войсками маршал бронетанковых войск Амазасп Бабаджанян. Так ли было, не так, теперь трудно сказать, но важно другое — после этого события дела у наших разработчиков танков пошли на лад и Советский Союз стал обладателем самых передовых и лучших танков в мире.

Как-то итальянский военный атташе в беседе с советником нашего посольства признался:

— Стрельбицкий умело получает информацию. Он не крутит за пуговицу, однако то, что ему нужно, узнает незаметно.

Что ж, весьма тонко подмечено. Именно так и работал резидент советской военной разведки.

Но не забудем — Владимир Васильевич являлся военным атташе при посольстве СССР в Швейцарии и осуществлял представительские функции. В Берне у наших военных дипломатов были налажены не только деловые, но и вполне дружеские отношения с руководителями вооруженных сил страны.

Стрельбицкий не только бывал на официальных приемах по приглашению армейского начальства, но и нередко встречался с ними в неформальной обстановке. Например, на обеде дома у командующего ВВС или у начальника Генерального штаба. Разумеется, были и ответные приглашения, и швейцарские генералы принимали их весьма охотно.

Военный атташе Советского Союза всегда присутствовал на парадах, на военных учениях. Журналисты никогда не обходили стороной Стрельбицкого. Просили комментарии чаще всего либо у американского атташе, либо у советского.

Как-то после очередной «атаки» журналистов обиженный атташе Австрии сказал Владимиру Васильевичу:

— Господин полковник, вы узурпировали всю власть над прессой.

— Господин атташе, — ответил Стрельбицкий, — ну какая власть может быть у меня над свободной европейской прессой. Сами видите, на интервью не напрашиваюсь. Просто я представляю великую страну.

Авторитет военного атташе СССР действительно был весьма солидным. Иногда он проявлялся в самых неожиданных ситуациях.

Однажды во время очередных маневров, на которые были приглашены военные атташе разных стран, им показали солдатскую столовую.

Все что увидели там атташе, не могло не вызвать восхищение. В меню столовой были разнообразные салаты, несколько блюд первого, второго и даже… вино. В ту пору не всякий ресторан в нашей стране имел такой выбор блюд, как эта солдатская столовая.

Начальник Генерального штаба был доволен произведенным эффектом.

— Что скажете, господин Стрельбицкий? — обратился он к Владимиру Васильевичу.

— Да это же настоящий санаторий, а не воинская часть. Вы их очень балуете.

— Почему?

— Мне кажется, столько еды для солдата многовато. Им тяжело будет действовать после обеда на учениях.

Сказал-то в шутку, а наутро вышли газеты с заголовком «Советский военный атташе считает, что на питание швейцарских солдат уходит много денег».

Этот вопрос был поднят в парламенте, и питание сократили на три франка в день.

На очередной встрече, пожимая руку Стрельбицкому, начальник Генерального штаба сказал:

— Берегитесь, господин полковник! Наши солдаты вас побьют…

Всякий раз, когда Владимир Васильевич вспоминает эту историю, всплывают в памяти строки поэта: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». Что и говорить, верно сказано.

В Швейцарии продолжил Стрельбицкий и свою давнюю работу, которую начинал еще во Франции, — поиск могил погибших советских воинов. Как правило, это были узники фашистских концлагерей, которые бежали оттуда и разворачивали на территории европейских стран партизанское движение. Таких захоронений в общей сложности в трех странах — во Франции, в Бельгии и в Швейцарии Владимир Васильевич разыскал семнадцать.

…В 1974 году подошел к концу срок швейцарской командировки полковника Стрельбицкого. За плечами 6 лет работы в Берне. Пора было возвращаться в Москву.

Проводить военного атташе приехал лично начальник Генерального штаба.

— Отношения между армиями, — сказал он, — как известно, строятся на базе государственной политики. Так вот, военный атташе Советского Союза сделал много, чтобы эти отношения были дружескими.

Руководство военной разведки также высоко оценило деятельность полковника Стрельбицкого в Швейцарии. Он удостоился двух орденов — Красной Звезды и «За службу Родине в Вооруженных Силах» III степени.

Начальник военной разведки генерал армии Петр Ивашутин и так и этак вертел в руках прибор, больше похожий на обычную шариковую ручку.

— Это и есть та самая лампа бегущей волны?

Генерал-майор Стрельбицкий, который сидел напротив, подтвердил:

— Да, она, родимая, как же ее трудно добывали.

Ивашутин на минутку поднял глаза на Стрельбицкого и опять стал разглядывать лампу. В ГРУ знали — их «большой шеф» технику любил. В молодости, пока не попал в органы, начинал свой трудовой путь технарем — окончил железнодорожную, потом профессионально-техническую школу, работал на механическом заводе, служил в авиации, учился в Военно-воздушной академии им. Жуковского. С тех пор у него осталась тяга ко всему техническому. Он следил за новинками техники, разумеется, в первую очередь по линии ГРУ, и потому удивить его было непросто. Однако чувствовалось, что в этот раз Ивашутин немало подивился изобретению, которое держал в руках.

— И за вот эту, — он запнулся, видимо подбирая словечко покрепче, но только крякнул, не решаясь выругаться при подчиненном, — такие деньги.

Стрельбицкий понял это по-своему:

— Тогда, значит, товарищ генерал армии, обратно ее вернуть?

— Ты что, никаких обратно. Заплатим. Я дам команду.

Генерал Ивашутин выдвинул ящик стола, бережно положил туда лампу и так же осторожно задвинул ящик. И только тогда обратился к Владимиру Васильевичу.

— Ну, рассказывай, как там наш отстающий разведаппарат.

У Стрельбицкого вытянулось лицо. Ивашутин улыбнулся и успокоил атташе.

— Пошутил я, Владимир Васильевич, столько лет марокканский аппарат у нас плелся в хвосте, что теперь даже и не верится…

И действительно, тот, кто служил в управлении в конце 60-х — начале 70-х годов, помнят, как на партактивах, на совещаниях у начальника Главного разведуправления постоянно склоняли «марокканцев». Марокко, конечно, не Европа. Хотя, как сказал однажды король Хасан II, если бы не Геркулес, который прорыл Гибралтарский пролив, то и Марокко было бы европейской страной.

Начальника военной разведки Советского Союза волновали, разумеется, не королевские экзерсисы на мифологические темы, а вполне реальная деятельность разведаппарата, расположенного в столице Марокко — Рабате. Именно поэтому в 1976 году военным атташе в эту страну и был назначен полковник Владимир Стрельбицкий. Там за свою работу он получил орден «За службу Родине в Вооруженных Силах» II степени.

Уже через год, в 1977-м, марроканский разведаппарат вышел на одно из первых мест в ГРУ. За этот год было добыто 60 ценных документов. За все предыдущие 20 лет существования разведаппарата в Москву поступило 80 ценных материалов. Ну как тут не задуматься о роли личности в истории.

В следующем году Стрельбицкий со своими сотрудниками вышел за пределы Марокко, у него появились агенты в США, Италии, Франции, Германии, Великобритании.

Благодаря выходу в третьи страны были добыты десятки ценных документов, новейшие образцы техники и оружия. Один из таких образцов только что бережно положил в ящик своего стола начальник ГРУ генерал армии Петр Ивашутин.

…Время встречи начальника военной разведки и его резидента в Марокко подошло к концу. Ивашутин пожелал Стрельбицкому успехов. Завтра Владимир Васильевич должен был возвращаться к месту своей службы.

Восемь лет прослужил в Марокко Стрельбицкий. Здесь он получил звание генерал-майора. За это король Хасан II назвал его «марокканским генералом».

Вообще с присвоением звания у Стрельбицкого вышла занимательная история. Прежде он не верил ни в предсказания, ни в вещие сны, но то, что произошло с ним, хочешь не хочешь, заставило поверить.

После очередной успешной спецоперации по добыванию новейших образцов техники руководством было принято решение — наградить марокканского резидента ГРУ. Но чем? У него уже с фронтовыми пять орденов. Осталось разве что к ордену «За службу Родине в Вооруженных силах» I степени представить. Правда, в ту пору I степень давали тяжело, скупо, но начальники Стрельбицкого верили в успех дела. Ведь награждать и вправду было за что. Получил бы орден и стал полным кавалером.

И все-таки грызли сомнения. Решили подойти нестандартно и посоветоваться с самим героем. Тогда и задали вопрос: орден I степени или звание генерал-майора. Стрельбицкий не задумываясь выбрал генеральское звание.

Однако обещанного, как говорят, три года ждут. Да и не всегда дожидаются. Надеялся и Владимир Васильевич, но прошел месяц, другой, третий… Из Москвы никаких вестей.

И вот однажды снится ему сон. Утром заходит к нему в кабинет офицер резидентуры и вручает телеграмму. Стрельбицкий с удивлением спрашивает: «Почему ты, а не шифровальщик?» Тот улыбается: «Тут случай особый. Поздравляем, Владимир Васильевич, вам присвоено звание генерал-майора». И действительно, утром у дверей аппарата военного атташе он встретил того же офицера и шифровальщика. Они и поздравили его первыми. Так Стрельбицкий стал «марокканским» генералом и поверил в вещие сны.

…В 1984 году закончилась последняя зарубежная командировка генерала Владимира Стрельбицкого. Ему было 63 года. В четырех странах — во Франции, Бельгии, Швейцарии и в Марокко он отработал 22 года. 14 из них военным атташе и руководителем разведаппарата.

22 июня 1941 года. Валерка Калинин встретил его в пионерском лагере под Ленинградом. День как день. Ничем особенным не запомнился. Летний, теплый, беззаботный. Слово «война», ему, четырнадцатилетнему пареньку, ровным счетом ничего не говорило. Разве что неожиданно закрылся пионерлагерь, да детей отправили в город.

В городе тоже как прежде — сонно и тихо. В пустой квартире Валерка бродил из угла в угол, не зная, чем заняться. Мать с младшим братишкой уехали к родственникам в Магнитогорск, отец допоздна на работе.

Дом их стоял в самом центре Питера, на бывшей Почтамтской, теперь улица Союза связи. Если выбежать из подъезда через несколько минут, ты уже на площади Исаакиевского собора, у Медного всадника. Рукой подать до набережной Невы, до Адмиралтейства. Школа, где учился Валерка, располагалась как раз напротив Мариинского театра, а во дворе консерватории, что по соседству, они с мальчишками играли в лапту.

Однако долго гонять в лапту не пришлось. Как-то вечером, придя с работы, отец устало сказал, чтобы он собирался в дорогу в Магнитогорск, к матери.

Валерка ничего не понимал. Зачем ему ехать в какой-то далекий, неведомый Магнитогорск? Он знал: там живут его бабушка, тетя. Но здесь у него школа, друзья. Скоро вернутся мама со Стасиком. Он ждал, что папа все объяснит. Но отец в последние дни был угрюм и скуп на слова. Сказал, только что сформирован эшелон с эвакуированными из Питера, и его знакомый присмотрит за Валеркой в дороге. А в Магнитогорске его встретит мама.

Валерка хотел что-то возразить, но отец только вздохнул:

— Делай, как я сказал. Потом все поймешь. Война, сынок.

Правоту отцовских слов он испытал уже на следующий день. Эшелон едва успел выехать за город, как от страшного воя немецких бомбардировщиков раскололось небо над головой, и народ с криком и плачем бросился из вагонов. Валерка помнит только, как лежал в придорожных кустах, закрывая голову руками.

…Мелькали перелески, деревни, реки… Валерка не замечал их. Он думал о своем. Кажется, теперь только понял, что означает еще недавно ничего не значащее слово «война». Хотя Валерка и предположить не мог — это только самое начало тяжкого, долгого, четырехлетнего пути. И на этом пути война у него будет своя, мальчишеская, юношеская. Она не будет свистеть пулями у виска. Но встретит голодом, уральскими лютыми морозами, заводским выстуженным цехом, пайкой стылого хлеба.

Но пока ничего этого не знал питерский подросток Валерка Калинин. Он побывал под первой в своей жизни бомбежкой, остался жив, и ехал в далекий Магнитогорск к матери и маленькому брату.

Маршрут эшелона пролегал из Ленинграда через Свердловск, Челябинск и дальше на Магнитогорск. Много чего нагляделся за долгое путешествие Валерка. Но запомнилось главное — доброта людская, забота местных властей об эвакуированных. На всем пути следования эшелон, как правило, подавали к первой платформе. На перроне были развернуты полевые кухни, расставлены столы. Можно было поесть горячей пищи, покормить детей. И снова в дорогу.

Так он добрался до Магнитогорска. Их большая семья — бабушка по материнской линии, старшая сестра мамы, ее муж и они втроем — жила в двух маленьких комнатках. Валерка пошел в шестой класс.

Тяжело было с питанием. Голодно. Мама работать не могла, брату Стасику едва исполнилось четыре года. Это значит, что они могли рассчитывать только на так называемую иждивенческую карточку, которая оказалась крайне скудной.

Ранним утром, зимой, ходили Валерка с мамой к ресторану «Атач», выстаивали на морозе длинные очереди, чтобы купить несколько бутербродов. Но этого не хватало. Ситуация с продуктами становилась все сложнее. Посоветовавшись с мамой, он решил идти на работу, на завод. С 8 до 14 часов — смена в цеху, а с 16 до 22-х — уроки в школе.

Это давало ему право получать рабочую карточку, по которой выдавали 800 граммов хлеба.

Устроиться удалось на сеточный завод. Предприятие изготавливало сетку, которая использовалась в приборах для танков, самолетов, автотранспорта. Взяли поначалу в грузчики, потом перевели на должность электрика.

Зима 1941-го выдалась в Магнитогорске лютой. Морозы за 30 градусов. А он приехал из Питера в легкой курточке, в летних брюках. Думал, в Магнитогорск ненадолго. К осени в Ленинград надеялся вернуться. Да вот не рассчитал.

Трудно сказать, сколько бы он протянул на морозе в своей одежонке, если бы, на счастье, не столкнулся в цеху с главным инженером завода. Тот удивился, глядя на мальчонку:

— Ты же замерзнешь…

Валерка только пожал плечами. Главный инженер подозвал кого-то из стоявших рядом и приказал:

— Отведи мальца на склад, скажи, чтоб выдали ему фуфайку и ватные штаны.

Получив новое обмундирование, Валерка был счастлив. Трудился он добросовестно, а когда получил первую рабочую продовольственную карточку, мама сказала ему:

— Теперь ты настоящий рабочий, иди и сам получай хлеб.

Радостный, зажав в руке талоны, Валерка бросился в пункт раздачи. Получил. И так хотел есть, что пока шел домой, по крошечке, по кусочку отламывал от хлебной пайки. Опомнился уже у ворот дома. От 800 граммов не осталось ничего.

Что теперь делать? Чем кормить маму, младшего брата?

Переступив порог квартиры, он бросился к маме просить прощения, но та и сама все поняла. Она обняла сына, и в ее глазах заблестели слезы.

Этой же зимой ослабленный Валеркин организм дал сбой — он тяжело заболел. Несколько дней держалась высокая температура. Помогла соседка по квартире. Она работала в госпитале и втихую приносила заболевшему мальчишке лекарства. Позже мама признается: болезнь так накатила, что у нее бывали минуты отчаяния, и она порой теряла надежду на выздоровление сына.

Но Валерка победил, болезнь отступила. А там и спасительная весна подоспела. Теперь они с мамой ходили на колхозное поле, собирали оставшуюся с осени мерзлую картошку, перекручивали ее в мясорубке и делали котлеты. И еще долгое время Валерка мечтал не о конфетах или пирожных, а о простой печеной картошке.

Однако время шло, и весной 1943 года Валерка стал задумываться над своей дальнейшей судьбой. Вскоре он оканчивал 7-й класс. Надо было определяться. На заводе ему предлагали поступить в ФЗУ, получить рабочую профессию. Но он мечтал о море. С детства хотел стать моряком. И вот однажды мама нашла в местной газете объявление: «Ленинградская военно-морская специальная средняя школа объявляет набор учащихся». У Валерки замерло сердце: «Ленинградская… военно-морская…»

Внизу стоял адрес школы: город Тара Омской области. Это потом, позже, он узнает, что Тара — старинный русский город с более чем 300-летней историей. Расположен в устье одноименной реки, впадающей в Иртыш. Долгие годы был форпостом русских владений в Сибири.

В царском наказе князю Андрею Елецкому говорилось: «…Итти город ставить вверх Иртыша на Тару-реку, где бы государю было впредь прибыльнее, чтобы пашню завести и Кучума царя истеснить и соль устроить…»

И пошли, и основали город. Именно сюда в начале войны была эвакуирована Ленинградская спецшкола. Валерий написал письмо: «Хочу стать курсантом вашей школы».

Осенью из Тары пришел вызов. Мама собрала в дорогу его нехитрые пожитки, родственники дали немного денег, и он отправился в путь.

На дворе уже стоял октябрь. Валерий с пересадкой добрался до Омска. А оттуда одна дорога — по реке. Да вот незадача, к тому времени на Иртыше уже закончилась навигация. Он метался по речному вокзалу, выяснял, как можно добраться до Тары, но все лишь разводили руками: опоздал же пароходом, сынок. К счастью, кто-то подсказал, что через несколько дней вниз по течению пойдет еще один, последний буксир с баржей. Проситесь, может, и возьмут вас.

Их уже было двое. Валерий здесь же на пристани встретил товарища, такого же, как и он, мальчишку, который ехал в ту же спецшколу.

Дни до отхода буксира они провели на железнодорожном вокзале. А потом уговорили капитана буксира взять их с собой. Глядя на них, маленьких, оборванных, голодных, капитан сглотнул застрявший в горле комок.

— Ну что ж, ребята, привыкайте к морской жизни. Удобств у нас нет. Вот прачечная, которая не работает, это и будет ваша каюта. Согласны?

«Каюта» была два метра в длину и метр в ширину. Но выбирать не приходилось. Разумеется, они с радостью согласились.

До Тары шли несколько дней. Команда и пассажиры буксира как могли подкармливали мальчишек. И вот, наконец, они добрались до пункта назначения.

Их приняли в школе, разместили, обули, одели. Правда, пока не в морскую форму, а в обычную армейскую — в бушлаты, шапки. В такой форме ходили восьмиклассники. А вот девятый класс уже щеголял в морских клешах, форменных рубашках и тельняшках. В казарме Валерке и его товарищу определили кровать, в столовой — трехразовое питание. Преподаватели вели математику, литературу, географию, историю и даже английский язык. Словом, можно было жить и учиться. Шла война, однако и тогда страна думала о своем будущем.

8-й класс спецшколы Валерий Калинин окончил в Таре. А летом 1944-го пришла команда: Ленинградскую военно-морскую спецшколу вернуть на родину, в Питер. Там на базе двух школ — Московской и Ленинградской создали военно-морское подготовительное училище.

В июле с первой группой курсантов, которые должны были подготовить возвращение и размещение всех воспитанников школы, Калинин приехал в Ленинград.

При подъезде к городу все прильнули к окнам вагонов. Вдоль железнодорожной насыпи вместо деревьев обугленные, изрубленные осколками и пулями стволы, воронки от бомб, заполненные водой. На местах деревень — почерневшие печные трубы. Все это говорило о жесточайших боях.

Прибывших курсантов отправили в баню, переодели в военно-морскую форму. Первый завтрак в столовой всех ошеломил. На столах — сахар, масло, белый хлеб. Они давно забыли, что существуют такие продукты.

А вскоре начались занятия. Преподавателями в училище служили боевые морские офицеры, которые по ранению ли, контузии не могли воевать во флоте. Начальником их курса был капитан-лейтенант, командир морского охотника. Катер атаковали немецкие «Мессеры», он получил тяжелейшую рану в спину. Поддерживаемый матросами, время от времени теряя сознание, капитан довел свой охотник до базы.

Возглавлял училище капитан 1-го ранга Авраамов, в прошлом офицер Российского императорского флота. Он пришел в Ленинград с легендарных Соловков, где командовал школой юнг.

Однако учеба учебой, но очень хотелось в город, в увольнение — увидеть родителей, брата. И вот пришел этот час — их отпустили в первое увольнение.

Курсант Калинин шел по родному городу и не узнавал его. До войны оживленный, теперь он был немноголюдным, в кассы кинотеатров нет очередей, городские трамваи ходят с большим интервалом.

К счастью, дом, в котором они жили, не пострадал, но здание напротив полностью сгорело и зияло черными от копоти глазницами окон. Некоторые руины были закрыты большими щитами из фанеры, а вот рухнувший дом рядом с музеем связи еще не успели закрыть фанерой.

Однако жизнь в городе быстро налаживалась. И ко времени окончания подготовительного училища в 1946 году Валерий замечал, что его родной Ленинград во многом обретал довоенный облик.

А ему в очередной раз предстояло покинуть Ленинград: получил назначение для продолжения учебы в Каспийское высшее военно-морское училище. Оно располагалось в Баку.

Четыре курсантских года — прекрасное время. Несмотря на трудность послевоенного периода, училище обладало всем необходимым для жизни, службы и обучения будущих морских офицеров. В десятке километров от Баку располагался их учебный городок: спальные и учебные корпуса, столовая, плац, спортгородок, бассейн, плавбаза для катеров и шлюпок училища.

Морские, специальные и общеобразовательные предметы преподавали опытные офицеры, подавляющее большинство из которых воевали на флоте.

Летом после окончания первого курса гардемарины проходили практику на боевых кораблях Каспийской военной флотилии, на старших курсах — на кораблях Черноморского флота.

Курсант Калинин не был отличником, но учился хорошо. Занимался спортом, боксом, плаванием, любил ходить под парусом.

Уже тогда, в курсантские годы, в нем пробилось, проросло неведомо откуда чувство любознательности, желания не с ходу принимать на веру, а задумываться над сутью происходящего и анализировать события, факты. Сомневаться, спорить, проверять. На этой почве со временем выкристаллизуется стержень калининского характера — обостренное чувство справедливости.

Судя по всему, именно любознательность толкнула его раскопать на дальних полках библиотеки училища книгу воспоминаний генерала Деникина. Как она попала туда и как сохранилась, неизвестно. К тому времени вся белогвардейская литература была многократно вычищена с полок библиотек. А уж о военных училищах и говорить не приходилось. И тем не менее курсант Калинин раскопал эту книгу и взял ее почитать. Ничего не подозревающая библиотекарша вписала в карточку гардемарина мемуары генерала.

А через несколько дней заместитель командира по политчасти на курсантском собрании возмущенно говорил:

— Есть у нас курсанты, которые по марксизму-ленинизму едва тянут, а вот интересуются антисоветской литературой, читают мемуары лидеров Белого движения.

Конечно, это была неправда. По марксизму-ленинизму Калинин тянул. Да еще как тянул. Иначе с него бы три шкуры спустили. Антисоветской литературой тоже не интересовался. Он был до мозга костей советским человеком. А вот Деникина хотелось почитать, любопытно. Как они жили, что думали, за какие идеалы воевали. Тут есть под чем поразмышлять. Вот оттого, видимо, замполиту и не понравилось его чтиво.

…Учеба в училище подходила к концу. Неожиданно на 4-м курсе Калинина на стажировку направили не на корабль, а в разведотдел Каспийской флотилии. Просидев там месяц, Валерий понял — дело труба. Он хотел попасть служить на подводную лодку, как минимум на надводный корабль, и на Северный флот. А тут — Каспийское «озеро», в лучшем случае Черное море, и постылая береговая служба. Хотя он заканчивал училище по первому разряду и имел право выбора.

Курсант Калинин обратился по команде к начальнику курса, потом к заместителю начальника училища. Его выслушали, но твердо дали понять — Север ему не светит. Что оставалось? Вот тогда и проявился калининский стержень. С ним поступали несправедливо, посчитал Валерий. И он решил не отступать. Сел и написал письмо самому товарищу Сталину.

До сих пор помнит его практически наизусть.

«Дорогой товарищ Сталин, — писал курсант Валерий Калинин. — Я заканчиваю военно-морское училище. Всю жизнь мечтал быть военным моряком, служить на подводных лодках. Но меня направляют на берег, в разведку. Мне бы очень этого не хотелось.

Я не прошу легкой службы. С удовольствием променяю курортное Черное море на суровый Северный флот, а берег на опасную профессию подводника.

Прошу рассмотреть мою просьбу и направить меня на Северный флот на подводные лодки».

Через две недели из Москвы в училище пришел ответ. Вместо Сталина письмо подписал военно-морской министр адмирал Юмашев. Дословно ответ адмирала Калинин не запомнил, но письмо было выдержанное, культурное, и смысл его состоял в следующем: министр считал, что служить Калинину надо там, где прикажет Родина.

А Родина направила лейтенанта в разведотдел Черноморского флота. В сентябре 1950 года он туда и прибыл. Начальник отдела кадров знал о письме к Сталину и постарался успокоить Валерия Петровича.

— Вы желаете служить на корабле? У нас в разведке есть плавсредства и при первой возможности мы учтем вашу просьбу.

Кадровик сдержал свое слово. Через несколько месяцев лейтенант Калинин получил назначение командиром малого разведывательного корабля.

Корабль — обычная рыбацкая шхуна водоизмещением 100 тонн с экипажем в 10 человек, носила вполне мирное и даже какое-то ласкательное название «Маныч». Но задачи у «Маныча» были сугубо военные, и даже чрезвычайно острые и опасные — скрытая высадка разведывательно-диверсионных групп, а также агентов через так называемую «голубую границу» (границу, проходящую по морю) на побережье противника.

Так, по сути, сбылась мечта Валерия Калинина. Конечно, «Маныч» не подводная лодка, и Черное море не Северный Ледовитый океан, но что ж теперь сожалеть да горевать. Главное, у него любимая служба, корабль, море, а не душный кабинет на берегу.

Молодой командир с головой ушел в работу. Тренировочные походы, учения с пограничниками, воспитание и обучение экипажа — день был насыщен настоящим делом, морской разведывательной службой.

Осенью, когда море уже нередко штормит, во время учений в Крыму, Калинин и его экипаж получили приказ — осуществить высадку на берег разведывательно-диверсионной группы. Диверсантам предстояло углубиться на территорию условного противника, выйти в назначенную точку, доложить о своем местонахождении в разведотдел флота и продолжать работу по ранее намеченному плану.

Казалось бы, и для корабля обычное стандартное задание: на максимально возможное расстояние подойти к берегу, спустить надувные лодки, погрузить в них разведчиков… Но вмешалась погода. Уже с вечера море заштормило, а ко времени выхода «Маныча» шторм набрал силу в шесть баллов. В такую погоду не до высадки разведгруппы. Но начальник разведки Черноморского флота генерал-майор Намгаладзе «Маныч» не отозвал.

К счастью, ветер был с берега, осадка у шхуны незначительная и Калинину удалось таки отправить разведгруппу на берег. Диверсанты успешно высадились, обманули бдительных пограничников, которые на этих учениях работали против флотских, и уже через час шифровка ушла в штаб флота. Говорят, генерал Намгаладзе с гордостью докладывал начальнику штаба флота: вот, мол, при такой штормовой волне сумели высадить на берег разведгруппу.

Трудно сказать, так ли обстояло дело, или это просто флотская байка, но лейтенант Калинин, как командир корабля, постоянно бывал у легендарного начальника разведки флота. Служба обязывала. Ведь на те же обычные увольнительные записки для матросов следовало поставить печать. На корабле своей печати не было, она только у генерала. Что ж, как говорят во флоте, Валерий Петрович «гладил шнурки», и в штаб. В приемной обычно толпился флотский люд. Генерал был крут, по-грузински горяч, и потому, увидев Калинина, офицеры не раз просили лейтенанта: «Ты еще молодой, зайдешь, глянь, как там настроение у генерала». Заходил. А у генерала, как ни странно, всегда было хорошее настроение и доброе отношение к лейтенанту. Впрочем, говорят, далеко не всем везло.

Так вот, возвратившись с тех самых «штормовых» учений, командир «Маныча» задумался. Хорошо, конечно, что их не «ущучили» погранцы. Непогода помогла, да и везение, конечно.

Шторм есть шторм, а если тихой ночью придется подходить к берегу? Да ведь его шхуну будет за пять верст слышно. Бум-бум, бум-бум… Дизель, одним словом. Какая же тут скрытность?

Поделился своими сомнениями с другими офицерами. Те поглядели на него как на чудака: «Ну ты даешь, Валера, до тебя ходили на этом дизельке и после тебя ходить будут. Ничего тут не изменишь. Ты командир, а не конструктор кораблей. Вот пусть они и ломают голову».

Однако Калинин не согласился с коллегами. «Пока конструкторы ломают голову, мы ее вовсе сломать можем. И сами погибнем и задачу не выполним», — решил он.

Что и говорить, рассуждал лейтенант правильно, только вот что дальше? Стал думать, как «утихомирить» дизель. И так прикидывал и этак. Ничего не получалось. «Тихим» он мог стать только когда молчал, то есть не работал. Но однажды ночью пришла разгадка. Он, конечно, не вскочил с кровати с криком «Эврика!», а засел за бумаги. Рисовал, чертил, измерял, высчитывал, однако вскоре понял: его знаний для перестройки корабля маловато. Собрал свои записи, чертеж и двинул в технический отдел флота. Там его внимательно выслушали и… поддержали.

Вскоре «Маныч» имел две трубы — одна выходила наверх и «бухтела» на пять миль вокруг, а вторая была смонтирована таким образом, что выхлот уходил ниже ватерлинии. Теперь при подходе к берегу «Маныч» «бухтел» в море. Так он стал самой «тихой» и скрытной посудиной разведотдела Черноморского флота.

На нем лейтенант Калинин прослужил полтора года. Летом 1953-го его назначили командиром разведывательного корабля «Аргун». Тоже переоборудованное рыболовецкое судно, но уже водоизмещением 500 тонн, с экипажем в 50 человек. Две трети из которых составляли специалисты радио- и радиотехнической разведки.

Здесь служба была иная. «Аргун» надолго уходил в море. «Слушали» главного противника — 6-й флот США. Работали также по Турции, как члену НАТО и союзнику Америки.

За одну из таких спецопераций командир разведывательного корабля «Аргун» старший лейтенант Калинин получил ценный и очень памятный подарок от командующего флотом — охотничье ружье.

А задача состояла в следующем — вскрыть систему турецких радиолокационных станций ближнего обнаружения.

Вышли ночью. Передвигались в нейтральных водах. Разумеется, на противоположном берегу включались радиолокационные станции. Но это были турецкие станции дальнего действия. Они «Аргун» не интересовали. В то же время срабатывала соответствующая аппаратура на корабле. И «Аргун» ложился лево на борт, форсированно шел в сторону берега. Через некоторое время включались станции ближнего действия противника. А собственно этого и добивались наши моряки. Корабль вновь уходил в нейтральные воды.

Через некоторое время «Аргун» повторял свой маневр. Так всю ночь маневрировал он, то приближаясь к турецкому берегу, то уходя от него. Задачу свою экипаж выполнил, за что командир и получил столь достойную награду.

Однако самая сложная разведывательная операция у командира «Аргуна» была еще впереди. За эти годы у Валерия Калинина случалось всякое. Служба есть служба. Однажды едва в тумане едва не выскочил на болгарский берег, и в рыбацких сетях застревал, но все, что произошло с ним «в походе на Зонгулдаг», не может даже близко сравниться с предыдущими самыми трудными и опасными заданиями.

Операция проводилась днем. На море штиль, видимость, как говорят моряки, «миллион на миллион». «Аргун» поднял пятизначный семафор по международному коду. Правда, даже самому опытному моряку вряд ли удалось бы разобраться в том, что семафорил корабль.

«Аргун» на полному ходу входит в территориальные воды Турции и следует курсом на Зонгулдаг. Операторы слушают эфир. Но тревоги нет, в радиосетях тишина.

На корабле в это время находится несколько офицеров из штаба флота. Кто-то пытается подсказать командиру: мол, право на борт. Но Калинин, путь и старший лейтенант, но командир. Значит, только вперед!

Сегодня, спустя более чем полвека, капитан 1-го ранга Валерий Петрович Калинин считает, что это была авантюра молодого командира корабля. Ведь навстречу ему могли выслать торпедные катера, поднять авиацию. А если бы заглох двигатель…

Однако, когда я задаю вопрос, как на расстоянии в 12 морских миль нейтральных вод сфотографировать турецкий берег, чтобы на нем разглядеть орудийные установки (а именно такая задача стояла перед командиром «Аргуна»), он не находит ответа. Выходит, Калинин нашел единственное решение в сложившейся обстановке. Пусть и авантюрное.

…В приборы уже хорошо виден турецкий берег. На набережной прогуливаются люди. И вдруг двигатель корабля глохнет. «Аргун» по инерции идет в сторону турецкой базы.

Командир срочно вызывает механика на мостик.

— Что с двигателем?

— Да мы вот решили проверить…

— Ты видишь, — указал Калинин на приближающийся турецкий берег.

Механик взглянул вперед, побледнел и кубарем скатился вниз. В следующую минуту двигатель пытаются запустить. Несколько хлопков… и тишина. «Ху-ху-ху» и вновь тишина. И наконец с третьего раза машина «схватила». Сразу звучит команда: «Право на борт!» — и «Аргун» уходит в сторону моря.

Вспоминая об этом случае, Валерий Петрович сказал: «Знаете, мы все храбры, пока сидим в теплом и светлом кабинете и рассказываем подчиненным, как смело надо себя вести в бою. А тут не бой, мирное время, но чужая натовская база впереди. И что будет, если тебя захватят?…

Я видел лица некоторых штабных офицеров. Вспоминать не хочется…»

…А фотографии турецкого берега получились отличные. Целый фотоальбом. Правда, на этот раз командира корабля «Аргун» старшего лейтенанта Валерий Калинина подарком не наградили. Но справедливости ради надо сказать, уже через несколько месяцев пригласили на беседу с представителем ГРУ, который приехал из Москвы. А летом следующего 1954 года пришел вызов для сдачи экзаменов в военно-дипломатическую академию. И это было самым большим подарком.

Экзамены Калинин сдал успешно. Его зачислили в группу с японским языком. Откровенно говоря, Валерий Петрович не готов был к такому повороту в судьбе. Как-то не видел он себя в Японии. Всю жизнь с рождения провел в европейской части и на Восток не стремился. Словом, не лежала душа. Другой бы и виду не подал. Главное, в академию поступил, а остальное, как говорят, стерпится — слюбится. Полюбил бы и Японию, ее язык, культуру. Как, впрочем, это происходило со многими.

Но Калинин осторожничать не стал. Посчитал, что лучше сразу разрубить этот «гордиев узел». Хотя и понимал: последствия могут быть непредсказуемые. Дай волю — многие захотят работать в Риме, Париже, Лондоне, а кто поедет на Восток, в Африку? Все это понимал Валерий Петрович, и тем не менее к начальнику курса пошел.

А начальником курса у них был генерал Иван Алексеевич Суслопаров. Тот самый Суслопаров, военный атташе во Франции, резидент советской военной разведки. 21 июня он передаст в Москву сообщение Леопольда Треппера: «Командование вермахта закончило переброску своих войск на советскую границу, которые завтра, 22 июня 1941 года, внезапно нападут на Советский Союз…» Сталин оставил на этой телеграмме резолюцию: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Ни Треппера, ни Суслопарова наказать не успели: началась война.

В 1945 году Суслопаров, как представитель Советских вооруженных сил при штабе Верховного Главнокомандующего союзными войсками во Франции генерала Д. Эйзенхауэра, поставит свою подпись на акте о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Через два дня акт о безоговорочной капитуляции от нашей страны подпишет маршал Георгий Константинович Жуков, а процедуру в Реймсе союзники договорятся считать предварительной.

Сталин не простит Суслопарову той подписи, и вскоре из генерал-лейтенанта Иван Алексеевич станет генерал-майором.

После войны Суслопарова назначат начальником курса военно-дипломатической академии.

И вот теперь первокурсник Валерий Калинин постучал в дверь его кабинета. Генерал принял слушателя, предложил присесть. Валерий Петрович сразу «взял быка за рога».

— Товарищ генерал, я попал в группу с японским языком. — Суслопаров кивнул: он сам отобрал Калинина в эту группу.

— Но мне не очень бы хотелось изучать японский язык.

— Почему? — удивился начальник курса.

— Мне же после окончания академии придется в Японию ехать?

— Разумеется…

— Но посмотрите, какой я большой, — Калинин для убедительности встал. — Во мне росту метр восемьдесят пять, а японцы-то маленькие. Как я буду с ними работать?

Суслопаров слушал молча и только улыбался. Когда «высотные» аргументы Калинина иссякли, генерал спросил:

— Стало быть, ты японский язык учить не хочешь? Я правильно понял?

— Так точно…

— А что хочешь?

Калинин замялся, но потом решил идти до конца.

— Мне кажется, я немножко похож на француза. Париж бы мне в самый раз подошел. Так что готов учить французский.

Трудно сказать, что творилось в эту минуту в душе Ивана Алексеевича, однако на его лице не дрогнула ни одна мышца.

— Вот что, товарищ старший лейтенант, — сказал тихо генерал, — идите в группу. Отныне будете учить турецкий язык.

Калинин, как и положено по уставу, ответил: «Есть!» — и четыре года упорно осваивал турецкий. Однако судьба сыграла с ним злую шутку — в последующие 23 года службы в военной стратегической разведке ему не пришлось вымолвить ни слова по-турецки.

Но это будет потом. А пока — учеба в академии. Он учился с охотой. Особенно нравилось то, что главное внимание уделялось специальным предметам. Вот, к примеру, двусторонние занятия с учебной группой сотрудников наружного наблюдения КГБ. Военным разведчикам ставилась задача грамотно оторваться от «наружки» и провести встречу с агентом. Но «топтуны» из Комитета госбезопасности тоже были не лыком шиты, так что занятия проходили, как теперь принято говорить, в реальном режиме.

В академии существовал культ физкультуры и спорта. Хорошая спортивная база способствовала этому.

С первого курса Валерий Петрович увлекался игрой в теннис, сам того не подозревая, как кстати окажется его увлечение уже через несколько лет, когда он закончит академию и поедет служить в Грецию.

Но почему в Грецию? Он готовится к работе в Турции. Но обстоятельства порой сильнее нашего желания.

А случилось это так. В августе 1958 года капитан-лейтенант Калинин закончил военно-дипломатическую академию с отличием и после отпуска прибыл в кадры ГРУ. Увы, после рассмотрения его кандидатуры выяснилось — вакантных должностей в Турции нет.

Ему предложили ехать в Грецию, старшим инженером отделения «Совфрахта» в Пирее. Началась подготовка, сначала на базе Главного разведуправления, потом непосредственно в объединении «Совфрахт».

В октябре 1959 года вместе с женой и сыном Валерий Петрович вылетел в Грецию. В Москве уже лежал снег, мороз, а Афины — встретили их теплой солнечной погодой.

В первые месяцы молодому сотруднику предстояло ознакомится со своими обязанностями в отделении «Совфрахта», а также изучить обстановку в Афинах, в Пирее, и в дальнейшем зарекомендовать себя знающим, грамотным работником на «крышевой» должности. Это необходимо в первую очередь для решения разведывательных задач, чтобы у контрразведки не возникло подозрений о принадлежности Калинина к спецслужбам.

Освоить непростые обязанности сотрудника «Совфрахта» Валерию Петровичу удалось в достаточно короткие сроки. Уже на втором году работы ему было доверено самостоятельное фрахтование иностранных судов, или, как говорят моряки, «иностранного тоннажа», под советские внешнеторговые грузы.

В своей компетентности и профессионализме Калинину удалось убедить не только местную контрразведку, но и коллег по компании, кадровые органы. По окончании командировки ему предложили перейти в центральный аппарат «Совфрахта». Валерий Петрович был польщен и поблагодарил за предложение, но… неожиданно для всех отказался. Чем сильно удивил своих ничего не подозревающих коллег.

Но это будет потом, а сейчас изучение оперативной обстановки в Афинах и Пирее показало, что для установления полезных знакомств можно использовать несколько мест.

Первое — Общество дружбы Греция — США. Там работали курсы английского языка. Почему бы не совместить полезное с приятным — подтянуть язык, и заодно обрести новых знакомых, — решил молодой разведчик. Курсы вели американские преподаватели, в культурных мероприятиях участвовали дипломаты посольства США.

Второе — Королевский яхт-клуб. И хотя у капитан-лейтенанта Калинина никогда не было, да и не могло быть яхты, тем не менее он умел ходить под парусом, и уроки бывалых моряков из Каспийского военно-морского училища помнил хорошо. Но это скорее перспективная задача. Дело в том, что президентом клуба состоял сам кронпринц, а членами — люди из высшего общества страны, и пробиться туда простому инженеру из «Совфрахта» непросто.

Поэтому сначала Валерий Петрович решил попасть на курсы английского языка. Это казалось самым достижимым. Но, увы, он просчитался. Администрация общества Греция — США почему-то не желали видеть на занятиях советского гражданина. Сразу стало ясно: подобное решение было принято спецслужбами США. В те годы влияние американцев в Греции было достаточно велико.

Оставалось третье, и, пожалуй, самое важное место — Королевский теннисный клуб. Здесь все прошло значительно успешнее. Один из тренеров проверил уровень мастерства Валерия Петровича, остался им доволен и порекомендовал партнера для тренировок. Так он стал членом клуба. Здесь не только играли в теннис, но вместе с женами проводили праздники, отмечали знаменательные даты.

Разумеется, нашу резидентуру интересовали прежде всего американцы. А как раз таки они и были самыми активными игроками этого элитарного клуба.

Здесь на одном из кортов и познакомился Калинин с офицером ВВС США. Несмотря на то что американский офицер был старше Валерия, они сошлись, познакомились поближе. Калинин, увы, не мог позвать к себе в гости американца, он жил в скромной однокомнатной квартире, а вот тот приглашал на свою двухэтажную виллу. Однажды, собравшись с женами, они беседовали, пили виски, слушали музыку. Подполковник неожиданно предложил:

— Поедем с нами, пообедаем вместе.

Калинины согласились.

Так советский военный разведчик с супругой оказался на американской военно-воздушной базе. Американские знакомые проводили их в столовую. Пообедали. К счастью, все закончилось благополучно.

Утром пришлось доложить обо всем резиденту и пережить несколько неприятных минут. Действительно, если бы проверили документы и спросили, что на базе ВВС США делают советские? А если бы устроили провокацию? Бывало ведь и такое. Теперь Валерий Петрович понимает: он допустил ошибку. Но, как говорят в народе, не ошибается тот, кто ничего не делает. Кто-то посчитает, что поход на американскую базу был просто непродуманным и спонтанным. А кто-то задаст закономерный вопрос: стоило ли рисковать? И наверное, будут правы.

Но ничто не проходит бесследно. Отрицательный опыт — тоже опыт. И в другой раз он будет тоже рисковать только продуманно.

Летом 1963 года в Швеции арестуют крупного и очень ценного агента ГРУ полковника Стигга Венерстрема. Разразится громкий скандал, который спровоцирует новую волну антисоветской шпиономании. На пике этой компании руководство в Москве примет решение: в целях безопасности офицеров зарубежных резидентур встречи с агентами отменить.

Приказ есть приказ. Ему ли, офицеру военной разведки, объяснять, что означает приказ. Но обстоятельства складывались таким образом, что если он не выйдет на встречу с агентом, то может потерять не только ценный информационный материал, но и самого агента. У того сложится мнение, особенно на волне шпиономании, что их связь засекла контрразведка и ради собственной безопасности Калинин бросил его, спасая собственную шкуру. Агент по заданию резидентуры должен был выехать в командировку в другую страну и ждал передачи денег. На этой встрече он также собирался передать ценные материалы.

Но если он пойдет на встречу, то нарушит приказ. Не дай бог об этом узнают в Центре. Валерий Петрович понимал, что ждет его в этом случае.

И все-таки, взвесив все «за» и «против», Калинин вышел на встречу, предприняв повышенные меры безопасности, передал деньги, получил информационные материалы, поддержал агента. А в телеграмме в Москву слегка слукавил: мол, об указаниях Центра не знал, поскольку был в отъезде. Кто теперь возьмет на себя смелость рассудить, прав ли был Калинин или не прав? Разведка — дело тонкое…

Надо отметить, что работа в «Совфрахте» давала широкие возможности для обретения перспективных связей. Судовладельцы Греции были богатыми и влиятельными людьми, их рекомендации, появление вместе с ними на различного рода мероприятиях придавали молодому работнику советской компании солидный общественный вес.

Достаточно сказать, что Валерию Петровичу посчастливилось познакомиться с влиятельной супружеской парой. Супруга была фрейлиной королевы. Это дало возможность бывать на приемах, которые проводил королевский двор.

Через греческих судовладельцев Калинину удалось стать членом авторитетного «Пропеллер Клаба», в который входили сотрудники американской миссии военной и экономической помощи Греции. Так он попал на бизнес-ланч, на котором выступал сенатор Эдвард Кеннеди, брат президента США. Его сообщение было посвящено роли 6-го флота США в Средиземном море. Разумеется, информация о выступлении Кеннеди была доложена в Центр.

Остается только добавить, что в результате всех этих мероприятий удалось решить главную задачу — провести вербовку ценного агента, источника секретной информации по НАТО.

Кстати говоря, после этой вербовки в очередной приезд в Москву на докладе у начальника управления генерал-лейтенанта Алексея Коновалова Валерий Калинин спросил, какие документы брать у агента в первую очередь.

Опытный разведчик Коновалов дал предметный урок молодому сотруднику. Ответ был достаточно простым, но запомнился на долгие годы.

— У вашего агента есть сейф, — улыбнулся генерал. — На верхней полке лежат совершенно секретные материалы, на средней секретные, на нижней — для служебного пользования. Начинайте с верхней полки, а мы в Центре разберемся, что с ними делать.

…В сентябре 1963 года закончилась командировка Валерия Калинина в Грецию и он возвратился в Москву. Возвратился и не узнал родное Главное разведуправление. Обстановка в управлениях, отделах тревожная, нервная. Разоблачен предатель Пеньковский. Составлялись «черные списки» тех, кто знал предателя — учился с ним в военно-дипломатической академии, служил в Турции, был знаком по его командировкам в зарубежных аппаратах, в Комитете по науке и технике. В тот год, конечно, никого не арестовали, 1937-й ушел в небытие, но десятки офицеров были уволены из разведки.

Валерий Петрович мог тоже оказаться в их числе. Нет, он не учился и не служил с Пеньковским, но перед отъездом в Грецию проходил подготовку по одной из дисциплин — оперативному использованию автотранспорта. И надо же, как на грех, в их группе старшим был заносчивый и высокомерный, тогда еще никому не известный, полковник Пеньковский. Он вряд ли запомнил молодого капитан-лейтенанта Калинина, да только кто бы стал в этом разбираться. Но, судя по всему, до их автомобильной группы проверяющие не добрались. Валерий Петрович, разумеется, держал язык за зубами.

После такой чистки в восточном управлении практически не осталось офицеров со знанием турецкого языка. Вот тогда в кадрах и вспомнили о Калинине. Из 1-го европейского управления он был переведен в восточное управление, на турецкий участок. Только через три года Валерий Петрович вернется в свое 1-е управление на швейцарский участок и займется женевской резидентурой.

Три года Калинин проработал в центральном аппарате, и в 1966 году ему предложили убыть в длительную командировку в Бельгию. Штаб-квартира НАТО переехала из Парижа в Брюссель, и, естественно, советская военная разведка отреагировала на это событие. Командование ГРУ приняло решение укрепить состав брюссельской резидентуры. Запросили визу. Однако Калинину было отказано. Судя по всему, американцы помнили его еще по Греции и им очень не хотелось, чтобы этот энергичный «дипломат» обосновался под боком у главного НАТОвского штаба.

Что ж, отказ есть отказ. Пришлось продолжить работу в Центре. Однако он верил — наступит и его время вновь выехать за рубеж и заняться «живой» оперативной работой.

Но ему вновь не повезло. На Западе вышла книга Баррона о КГБ, в которой автор зачислил Валерия Калинина в сотрудники комитета госбезопасности.

К большому сожалению, эта книга стала настольной для отдела кадров ГРУ. Теперь офицеры, названные в книге, считались неперспективными, поскольку были «засвечены» и принадлежность их к разведке установлена. И это якобы создавало условия для их компрометации.

Более того, нередко они слышали упреки: мол, за рубежом работали недостаточно скрытно, конспиративно, вот и «засветились».

Что можно сказать по этому поводу? Подобные рассуждения были по меньшей мере странными. Откровенно говоря, выяснить принадлежность к разведке того или иного сотрудника посольства, торгпредства или какой-либо другой организации, работающей в стране пребывания, не так уж и сложно. Жизнь и организация деятельности офицеров разведки, работающих «под крышей», обусловлена несколькими устойчивыми признаками. И о них прекрасно известно местной и американской контрразведке.

Прежде всего офицер назначается на должность, которую занимал его предшественник. А он уже мог быть известен КРО, как сотрудник спецслужбы. Тут, разумеется, представили, что на сей раз разведчик занял иную «крышевую» должность. Сделать это непросто, но спецслужбам вполне по силам. Но остается еще несколько признаков, по которым КРО вычисляет разведчиков.

В ту пору «крышевики» старались в первый же год приобрести автомобили. Служебные машины для рядовых сотрудников выделялись крайне скупо, а без авто за границей работа разведчика просто невозможна. Опять же они имели возможность пригласить «нужного» иностранца в ресторан. Обычные посольские или торгпредовские служащие такой роскоши позволить себе не могли.

Вечером, в конце рабочего дня, когда все покидают посольство, офицеры разведки, как правило, остаются там или приезжают из других офисов. Им надо написать отчет, встретиться с резидентом.

Так что и без подсказки Баррона контрразведка, думается, знала своих «клиентов». Более того, с горечью надо признать, что американские спецслужбы умело использовали подозрительно болезненное отношение руководства разведки к появлению фамилий наших сотрудников в иностранной прессе. Таким образом, американцы компрометировали наиболее активных, энергичных и доставлявших им много хлопот советских офицеров.

Словом, в таких условиях ждать близкого выезда за границу не приходилось. Калинин упорно работал на своем швейцарском участке, осваивал французский язык и, несмотря ни на что, готовился к будущей командировке.

Это время наступало еще через три года, в 1969-м. Судьба Калинина была решена. Работать предстояло на своем «родном участке», в нейтральной Швейцарии, в Женеве, в представительстве СССР при ООН и других международных организациях.

Руководство военной разведки придавало работе швейцарской резидентуры большое значение. Хотя, казалось, чем может заинтересовать Советский Союз эта маленькая, нейтральная страна. Она не входила ни в какие военные и политические союзы, на ее территории не размещались НАТОвские объекты и штабы. Все так. Но в Женеве располагалось множество различных международных организаций — отделения Организации Объединенных Наций, международная организация труда, Всемирная организация здравоохранения, Международная организация Красного Креста и другие. Кроме того, в Женеве постоянно приходили многочисленные международные конференции и форумы, промышленные выставки. Город был центром проведения как официальных, так и неофициальных консультаций по политическим и экономическим вопросам. Это создавало благоприятные возможности для ведения разведки с территории Швейцарии третьих стран, и в первую очередь стран НАТО.

Здесь располагались также издательства и представительства ведущих западных и американских журналов, освещавших оборонную политику США, стран НАТО, публиковавших информацию по крупным западноевропейским фирмам, производящим вооружение и военную электронику.

Такое уникальное положение Женевы в конфигурации политических, экономических и военных организаций давало возможность нашей разведке уделить особое внимание добыванию научно-технической документации, образцов военной техники для советского ВПК.

Забот и хлопот хватало. Приходилось работать как по «крышевой должности» в качестве второго секретаря представительства, так и по оперативной линии. Калинин курировал несколько организаций — Комитет по стандартизации, Международный союз электроники, Всемирную организацию интеллектуальной собственности. Сам напросился потрудиться в Комитете по разоружению.

В обязанности Калинина входила встреча советских делегаций, прибывших в Женеву, информирование главы делегации о всех изменениях и проблемах в международной организации, позиции руководства и ее членов по обсуждаемым вопросам. Разумеется, Валерий Петрович принимал самое непосредственное участие в заседаниях на правах члена советской делегации.

Вся эта работа помогала легендированию разведывательной деятельности.

Так участие в протокольных мероприятиях и контакты с членами делегаций позволяли устанавливать Калинину знакомство с потенциально интересными для разведки людьми и поддерживать с ними связь на официальной основе.

В отличие от технических организаций, среди членов комитета по разоружению, и особенно в американской делегации по СНВ, доминировали сотрудники спецслужб. Особенно это чувствовалось во время приемов. Если Калинин заводил разговор с кем-то из членов делегации, рядом тут же появлялся «третий лишний».

Сотрудники американских спецслужб, таким образом, не только старались обеспечить безопасность членов делегации, но и активно работали против советских дипломатов, пытаясь их склонить к сотрудничеству. Не избежал такого «подхода» и Калинин.

Однажды на встрече во Дворце наций, в перерыве между заседаниями, в кафетерии, к столику, за которым находился Калинин, подсел американский дипломат. Они знали друг друга, встречались не впервые, более того, американец был известен в резидентуре как работник ЦРУ. Именно поэтому подобного поворота в общении советский разведчик не мог предположить. Американец напрямую предложил Калинину установить более тесные контакты. «Мне нужна определенная информация, — сказал он. — Оплата — сто тысяч долларов. Сами понимаете, это довольно крупная сумма».

Валерий Петрович согласился: сумма действительно большая. Но в Москве с такими деньгами делать нечего, да он и не нуждается в них. «В свою очередь у меня встречное предложение, — ответил Калинин. — Плачу вам ту же сумму за сотрудничество со мной. Сами сказали — сумма серьезная, на нее купите виллу на берегу Атлантики, ну или шикарную квартиру в Нью-Йорке. По рукам!»

Судя по перекошенной физиономии, предложение американцу не понравилось. Не допив кофе, он встал и покинул зал.

Потом в ходе анализа этого случая в резидентуре разведчики пришли к выводу, что никаких компрометирующих материалов на Калинина у американцев нет, и это был лишь пробный шар, авось, русский клюнет. Не клюнул. Больше американец с Калининым не заговаривал.

Женева была поистине перекрестком тех самых дорог, где неожиданно можно было добыть информацию стратегического характера. Так, один из руководителей европейского отделения влиятельного американского журнала, добрый знакомый Калинина, представил его одному из достаточно крупных деятелей демократической партии. Тот прилетел по делам в Женеву.

Беседа сложилась удачно, судачили все больше о делах политических. Господин демократ сказал, что в американском политическом истеблишменте зреет недовольство политикой президента Никсона и что тот в ближайшем будущем может сложить свои полномочия.

Калинин не замедлил предположить, что в этом случае пост президента США займет вице-президент. Но американец не согласился. Он сказал, что в силу некоторых обстоятельств, нынешний вице-президент уйдет раньше Никсона. А его место займет Форд. Он и станет следующим президентом США.

Это было весьма интересное и неожиданное суждение, и Валерию Петровичу оно показалось несколько фантастичным. Разумеется, Калинин доложил о разговоре резиденту. Вместе посмеялись над странным пророчеством американца. Каково же было их удивление, когда пророчество сбылось!

Такова Женева. Из ее коридоров вполне можно было следить за перипетиями американской политической кухни. Были бы источники.

И такие источники существовали. К сожалению, о них пока рано говорить, но можно лишь отметить, что на связи у Калинина находились агенты в представительствах некоторых американских и германских компаний в Цюрихе, производящих военную продукцию. На юге страны, в Лугано, были установлены тесные контакты с представителями итальянских фирм, производящих аппаратуру связи для стран НАТО.

В Базеле в ближайшем окружении главы чехословацкой эмиграции в Швейцарии тоже работал наш человек. Он давал информацию о планах и действиях эмиграции после ввода наших войск в Чехословакию в 1968 году.

Калинину также был передан на связь один из наших источников — посол иностранного государства. Разница в положении Валерия Петровича и его информатора оказалась весьма существенной: он — 2-й секретарь, тот — полномочный представитель.

Встречи приходилось проводить в городе, на конспиративной квартире. А это требовало немало времени. Информация носила устный характер, а встречи — форму длительных бесед.

Вскоре у них установились дружеские отношения и посол откровенно делился информацией по интересующим Центр вопросам.

Однажды, когда посол уезжал в отпуск на Родину, по указанию резидента Валерий Петрович должен был провести с ним внеочередную встречу, чтобы передать агенту вознаграждение.

На маршруте движения Калинин заметил подозрительную машину. Проверка не оставила сомнений: это был автомобиль наружного наблюдения контрразведки. Срывать встречу не хотелось, тем более, что прежде он дал понять агенту: руководство готовит для него подарок.

Контрразведчики находились в малолитражном автомобиле «Фольксваген», а у Калинина «под седлом» был мощный «Форд». Город он знал хорошо, и ему не составило труда оторваться от слежки и провести встречу.

После возвращения и доклада резидент оценил действия Калинина как неверные. Он считал, что в сложившейся обстановке надо было отказаться от встречи. «Контрразведка не простит тебе побега», — заключил в конце разговора резидент.

Так и случилось. На следующий день, с утра, у ворот дома, где жил Калинин, дежурила машина «контриков». Они плотно «водили» его целую неделю, таким образом выключив из оперативной работы. Пришлось отложить встречи с агентами, тем более с выездами в другие города.

Психологическое напряжение — постоянный спутник разведчика. Вот, к примеру, тайниковые операции, которые часто приходилось проводить Калинину. Ценные агенты ГРУ приезжали в Женеву и закладывали свою информацию в небольших контейнерах в тайники. По разработанной системе они ставили сигнал о закладке и номере тайника.

Задача Калинина состояла в том, чтобы найти сигнал в установленном месте и с соблюдением чрезвычайных мер предосторожности найти тайник, изъять контейнер, доставить его в резидентуру. Срывов в проведении операций не было.

Задания Центра могли быть разными, порою самыми неожиданными, и казалось бы далекими от разведзадач ГРУ. Такую весьма оригинальную задачу пришлось решать и Валерий Петровичу. А состояла она в том, чтобы под прикрытием легенды изучить банковскую систему Швейцарии. Пришлось познакомиться поближе с одним из директоров швейцарского банка. В ходе дружеского общения удалось выяснить многие вопросы: порядок открытия номерного счета, перевода денег в другие страны.

Директор признался, что он может открыть номерной счет, но должен знать лицо, его открывающего, финансовые возможности, источник наличия денег, семейное положение, недвижимость, страховку, финансовое состояние жены и детей, и даже посещает ли этот человек церковь.

Новый знакомый заверил Калинина, что эти данные конфиденциальны и их будет знать только он, директор банка. К тому же все финансовые операции будут осуществляться анонимно, под присвоенным номером.

Удалось также выяснить, что в некоторые страны денежные средства могут переводиться без указания отправителя и предъявления документов. Кстати говоря, эта возможность будет использована Калининым для перевода денег людям, живущим в западных странах.

Оперативное задание не прошло даром. Калинин настолько заинтересовался швейцарской банковской системой, долго работал над сбором материала, что вскоре почувствовал: готов засесть за диссертацию по этой проблеме.

В 1972 году тема его диссертации была представлена в один из институтов Академии наук СССР. Однако планам Валерия Петровича не суждено было сбыться.

В октябре 1973 года он прибыл в Москву и получил назначение в центральный аппарат ГРУ старшим швейцарского участка. На диссертацию просто не хватило времени.

О том, насколько удачна оказалась работа военного разведчика Валерия Калинина в Швейцарии, говорит высокая награда, которой он удостоился после возвращения в Советский Союз из длительной командировки. Ему был вручен орден Красного Знамени. Награждение состоялось в ноябре 1973 года.

Служба в разведке имеет одну специфическую особенность: нередко прошлое — давнее или не такое далекое — возвращается к сотруднику, словно бумеранг. Чаще этот бумеранг приносит неприятности и больно бьет по авторитету и карьере офицера.

Нечто подобное пережил в августе 1976 года и капитан 1-го ранга Валерий Калинин. Он был уже начальником направления в Центре, и резидентура в Женеве напрямую замыкалась на него. Да и сам он отдал этой резидентуре почти пять лет своей жизни, и потому считал ее родной.

Пришло сообщение, которого, откровенно говоря, не ждал никто. В Швейцарии арестовали начальника ПВО страны бригадного генерала Жан Луи Жанмера. Его обвиняли в шпионаже в пользу Советского Союза — якобы он передал нашей разведке мобилизационные планы, сведения о дислокации швейцарских вооруженных сил.

Обвинение было столь нелепым, что поначалу никто не хотел верить в него. Да, многие, кто работал в стране, знали генерала Жанмера, как, впрочем, и других генералов и офицеров швейцарской армии. Швейцария — маленькая страна, и армия у нее такая же. Военная разведка Советского Союза никогда не работала против этой страны. О каких сведениях по дислокации частей могла идти речь? Они были известны давно и всем. Зачем Жанмеру было их продавать, да и кто бы их купил?

И тем не менее военный трибунал города Лозанны приговорил Жанмера к 18 годам тюремного заключения.

Здесь, в Советском Союзе, всем было ясно — это грубая провокация, направленная на обострение советско-швейцарских отношений, на создание атмосферы вражды и ненависти к советским официальным учреждениям в Швейцарии.

В прессе Запада развернулась настоящая антисоветская вакханалия вокруг дела Жанмера. Обычно разведки, в том числе и советская, старались не комментировать подобные события. Но тут руководство ГРУ приняло беспрецедентное решение — ответить в прессе и проинформировать советскую и международную общественность о том, что генерал Жанмер никогда не сотрудничал с нашей военной разведкой и не передавал какие-либо документы.

Идея подобного ответа принадлежала Валерию Петровичу Калинину. Ему удалось убедить руководство сначала управления, а потом и Главного управления снять печать молчания и заявить, что в Швейцарии проходит судилище над невинным человеком. Были подготовлены статьи, разоблачающие антисоветскую подоплеку «дела Жанмера» и доказывающие его невиновность. АПН по своим каналам разослала эти материалы в зарубежные страны. В феврале 1977 года в «Литературной газете» также была опубликована статья «Что скрывается за «делом Жанмера».

«В ходе развернувшейся компании, — писал автор, — было сделано все, чтобы убедить общественность: невозможное — возможно. В качестве доказательства приводился такой (единственный) факт: Жанмер в 1962–1964 годах был знаком с советским военным атташе полковником Денисенко, встречался с ним на приемах в посольстве, а также вне посольства, в кафе, например, оба полковника (Жанмер тогда еще не был генералом) сидели за столиком вместе со своими женами, а иногда полковники даже заходили друг к другу в гости».

Сегодня, почти через полвека после тех событий, подобные обвинения читать по меньшей мере смешно. Наверное, современный молодой человек, пусть в России или Швейцарии, даже не поймет, о чем идет речь. Ну, встречались, сидели за столиком в кафе, гостили друг у друга. Какое же в том преступление?

Оказывается, в те годы подобного было достаточно, чтобы обвинить генерала в шпионаже.

Остается добавить, что главными уликами, представленными на процессе, оказались «подарки» Денисенко Жанмеру (надо думать, за его «шпионскую деятельность») — рекламные проспекты Москвы и Ленинграда (где генерал никогда не был), этикетки от русской водки и запонки, предположительно советского производства. Ну что тут скажешь? Оторопь берет. И эти господа нас учили демократии?!

Подобные вопросы задавал себе и военный разведчик Калинин. И не мог смолчать. Существовала и другая точка зрения: как всегда, не высовываться. Мол, о чем тут говорить: швейцарцы, судя по всему с чьей-то подачи, обвинили своего генерала и посадили в тюрьму. Что нам до генерала Жанмера? Плюют в нашу сторону? Да, не впервой. Привычные уже.

Но Валерий Петрович рассуждал совсем по-другому. Да, было тут и за державу обидно, но главное — искренне жаль человека, который попал под каток холодной войны только за то, что посмел по-доброму относиться к нашей стране и общаться с советским военным атташе.

…Вообще, 1977 год был богатым на события. В конце года командование ГРУ приняло решение вновь направить Калинина в Швейцарию, уже в качестве руководителя разведаппарата. Он прошел все согласования и в начале следующего 1978-го был представлен на выездную комиссию. Однако случилось непредвиденное. Ему сообщили, что в Женеву поедет другой офицер.

Откровенно говоря, ситуация сложилась далеко не ординарная. Калинин понимал: подбор кандидатур на должность резидента — дело архиважное. Решение принимается руководством военной разведки, и если в одночасье все переменилось, стало быть, вмешался кто-то посильнее и повыше. Но кто?

Ответ нашелся достаточно быстро, когда Калинин узнал фамилию офицера, которому предстояло занять его место в Женеве. Звали его Борисом Александровым. Личность в ГРУ известная, только не своими делами, а родством с помощником генерального секретаря ЦК КПСС — Александровым.

В разведку он пришел из отдела административных органов ЦК, об оперативной работе мало что знал. За рубеж не выезжал. По характеру был груб и деспотичен, среди подчиненных не терпел людей самостоятельных и инициативных. Однако, зная его родство с помощником генсека, в ГРУ Александрова терпели.

Словом, Калинина сняли с планируемого выезда в Женеву и резидентом туда отправился генерал Борис Александров.

Потом началось самое интересное. Валерий Петрович Калинин вспоминает об этом так.

«Начнем с того, что в ту пору в женевской резидентуре проходил службу капитан Резун. Резидент Александров превратил Резуна в адъютанты. Тот развозил его жену по магазинам, в туристические поездки по стране.

У Центра были подозрения по поводу Резуна. Мы опасались, что после отъезда прежнего опытного резидента Александров вряд ли в состоянии оценить характер отношений молодого советского офицера и матерого англичанина Фурлонга, который оказался в два раза старше Резуна. Уже тогда Центр практически был уверен, что Фурлонг является сотрудником британской секретной службы, или привлечен ею к сотрудничеству.

В мае Москва дала указание Борису Александрову прекратить встречи Резуна и Фурлонга. Но резидент указание не выполнил. Более того, как выяснилось позже, Резун сам просил Александрова отправить его в Москву. Однако резидент и слушать не стал офицера и просто выставил из кабинета. А 10 июня Владимир Резун, его жена и двое детей исчезли при невыясненных обстоятельствах. Через две недели швейцарские власти сообщили, что Резун находится в Англии.

Дальнейшее широко известно. Повторять не стану. Скажу только, что после всего случившегося у меня состоялся разговор с начальником внешней контрразведки КГБ генерал-майором Калугиным. Выяснилось, что его управление никакими данными по делу Резуна не располагает и его уход для контрразведки стал полной неожиданностью.

Для локализации возможных последствий предательства Резуна резидент Александров был возвращен в Москву. Отозван из отпуска и убыл в Женеву зам. резидента полковник Ловчиков. Через некоторое время туда же вылетел начальник управления генерал-лейтенант Борис Дубович.

Благодаря срочным и во многом экстраординарным мерам, предпринятым генералом Дубовичем и полковником Ловчиковым, ни один из агентов женевской резидентуры не был раскрыт контрразведкой.

После ликвидации опасности расширения последствий предательства Резуна был проведен «разбор полетов»: строгий выговор получил я и предыдущий резидент, который давал положительные заключения по работе предателя в прошедшие годы».

Разумеется, как начальник направления, ответственный в том числе и за работу женевской резидентуры, Калинин проанализировал причины предательства. Хотя, конечно же, не мог предположить, сколь успешно в последующие годы отработает свои «тридцать сребреников» Резун. Поскольку сотрудником он был молодым, к работе с серьезной агентурой и документами его не допускали, вряд ли его хозяева удовлетворились теми крохами со стола ГРУ, которые собрал для них предатель. Но последующими книгами, которые издавались в России, Резун несомненно порадовал тех, кто вербовал его и вывозил в Англию. Затраты спецслужб он отработал сполна.

Потом много раз за тридцать с лишним лет Валерий Петрович будет возвращаться в мыслях в те годы и просчитывать заново — где они оступились, какие совершили ошибки. Тем более, что ему, как никому другому, пришлось горько расплачиваться за эти ошибки.

Прежде всего, Центр и резидентура неверно оценили характер взаимоотношений Резуна и Фурлонга. Наша разведка недооценила возможность встречной оперативной разработки со стороны опытного сотрудника спецслужбы Великобритании. В общем, слабаком оказался Резун в сравнении с Фурлонгом. За спиной у него только теоретическая подготовка, ни жизненного, ни разведывательного опыта не было.

Разумеется, неудачное назначение руководителем разведаппарата Бориса Александрова, не имеющего опыта оперативной работы, только ускорило уход Резуна на Запад. Тем более, что Александров не выполнил указания Центра о прекращении встреч Резуна с Фурлонгом.

И самое главное, как считал и считает Калинин, — роковую роль в этом предательстве сыграло отсутствие в ГРУ службы собственной безопасности. Офицеров военной разведки за рубежом курировало управление внешней контрразведки КГБ. Но по анализу Валерия Петровича, за все время обучения в Киевском военном училище, в военно-дипломатической академии, в годы работы за рубежом, от контрразведки не поступило ни одного тревожного сигнала. Таким образом, с полным основанием можно утверждать: будущего предателя плохо знали как в разведке, так и в контрразведке.

После долгих размышлений у Калинина возникло предложение о создании в ГРУ управления собственной безопасности. Однако прежде, чем его обнародовать, Валерий Петрович проанализировал и другие предательства.

Продумав все соответствующим образом, Калинин пошел к начальнику управления генералу Дубовичу.

Генерал внимательно выслушал подчиненного, возражать не стал, но усомнился в том, что начальник военной разведки поддержит предложение. «Валерий Петрович, генерал Ивашутин в прошлом первый зам. руководителя КГБ, надо учитывать этот психологический момент», — посоветовал Дубович.

Но Калинин настаивал на своем.

Через несколько дней он уже докладывал свои соображения генерал-полковнику Ивашутину. Аргументов, казалось, было достаточно.

«Что мы знали о Резуне?» — задал я вопрос, находясь в кабинете у Ивашутина. — Его положительные характеристики по службе, успеваемость в учебных заведениях. Военная контрразведка КГБ за время учебы, службы Резуна подозрительных, настораживающих моментов не отмечала. Не было претензий к Резуну и со стороны внешней контрразведки КГБ, которая отвечала за безопасность наших сотрудников во время их работы за рубежом.

Из поля зрения ускользнули важнейшие моменты — положение в семье, чем занимается в свободное время, увлечения, отношение к женщинам.

В характеристиках — партии предан, морально устойчив. Вот тебе и устойчив. Это говорит о том, что существующая система отбора в военную разведку, изучения офицеров в период службы не дает истинной картины.

Получается, что фактически Резуна мы не знали. Вот потому и должна быть создана служба собственной безопасности».

Генерал Ивашутин не согласился с мнением капитана 1-го ранга Калинина. Свой отказ он мотивировал тем, что есть КГБ и вопросами безопасности занимаются они. Казалось бы, на том следует остановиться. Начальник есть начальник. Но Валерий Петрович попросил разрешения обратиться с этим вопросом к начальнику Генерального штаба.

Внешне начальник ГРУ никак не отреагировал, только кивнул в знак согласия: обращайтесь. Докладная Калинина была передана маршалу Н. Огаркову. Маршал оставил решение вопроса на усмотрение генерала Ивашутина.

Решение начальника военной разведки не заставило себя долго ждать. В октябре 1979 года капитан 1-го ранга Калинин был снят с должности начальника направления и переведен из центрального аппарата в Государственный комитет по науке и технике.

После напряженной службы в центральном аппарате ГРУ работа в Госкомитете была намного спокойнее и размереннее. Появилось свободное время. И Валерий Петрович возвратился к своей излюбленной теме, которой он занимался уже не первый год. Это была тема первопричин внезапного нападения Германии на Советской Союз.

А начиналось все с того, что в конце 70-х годов вырос интерес наших писателей к деятельности советских разведчиков в годы Великой Отечественной войны. Они выходили на руководителей разведки, чтобы получить доступ к архивным материалам. Юлиан Семенов, Василий Ардаматский побывали у начальника ГРУ генерала Ивашутина и получили разрешение на работу с архивными документами.

Однако прежде, чем допустить писателей в святая святых разведки, Ивашутин дал команду подобрать несколько оперативных дел и изучить их самим. Материалы следовало подвергнуть тщательному анализу и, в конечном итоге, уяснить, что можно открыть на сегодняшний день, а о чем говорить пока рано. А поскольку писателям собирались вручить дела в основном европейских резидентур времен войны, то заниматься ими пришлось Валерию Калинину.

Вот тогда он впервые окунулся в мир великих разведчиков-нелегалов, работавших в Европе перед войной и в войну — Шандора Радо, Леопольда Треппера, Урсулы Кучински, Константина Ефремова. О некоторых он только слышал, имена других вообще были неизвестны ему. Сотни страниц архивных документов: справки, доклады, радиограммы, переписка с Центром — и все из первых рук, без налета предвзятости, желания «подправить» историю, партийного пресса, идеологической цензуры. Он понял, сколь бесценны эти материалы. Однако не знал, не мог предположить, что видит их в первый и в последний раз.

Теперь, когда появилось время, Калинин решил вернуться к той теме. Возникла идея написать диссертацию на тему: «О причинах внезапного нападения Германии на Советский Союз и значение внезапности в ракетно-ядерный век».

Для начала на имеющемся уже материале подготовил статью для журнала «Военная мысль». Как раз приближался 1981 год, 40-я годовщина начала Великой Отечественной войны. Казалось бы, такая статья будет к месту. Однако не тут-то было, заместитель начальника Главного политического управления генерал Волкогонов наложил свою резолюцию: «Не время».

«Отказ от публикации статьи в журнале, — вспоминает Валерий Петрович Калинин, — еще раз утвердил меня в том, сколь важно довести дело до конца и разобраться в истинных причинах внезапного нападения. И если по каким-то причинам этого нельзя сделать через открытые печатные издания, то написание закрытой диссертации, в первую очередь для офицеров военной разведки, слушателей Военно-дипломатической академии, представлялось мне правильным и полезным».

Начальник 1-го европейского управления ГРУ генерал-лейтенант Борис Дубович согласился с доводами Калинина. План диссертации был представлен на кафедру Военно-дипломатической академии. Обсуждение прошло по-деловому, доброжелательно, высказывались весьма полезные критические замечания.

Следующий этап — ученый совет академии. Однако начальник академии генерал-полковник Валентин Мещеряков предложил план диссертации не обсуждать до решения начальника ГРУ о допуске Калинина к работе с архивными документами.

Вновь пришлось обращаться к начальнику ГРУ. История, можно сказать, повторилась. Калинин доложил начальнику ГРУ свое видение некоторых причин нападения фашистов. Генерал Ивашутин выслушал Калинина и сказал, что не стоит торопиться с выводами. Тем более, что ГРУ всего лишь одна из составляющих разведывательной системы государства. То есть, мы не все знаем, а значит, не можем провести всесторонний анализ.

Ивашутин отказался дать допуск в архив. Калинин, как и в прошлый раз, попросил разрешения обратиться к начальнику Генерального штаба. Руководитель военной разведки не возражал. Докладная Калинина ушла в Генштаб. Ответ был получен через несколько дней. «На усмотрение П. Ивашутина», — гласила виза.

А вскоре после этого Валерий Петрович получил направление в госпиталь, на военно-врачебную комиссию в связи с увольнением в запас по возрасту. Ему было 54 года.

Сняв погоны, капитан 1-го ранга в запасе Калинин остался работать там же, в Госкомитете по науке и технике. Предложили должность советника. Он согласился.

Казалось бы, все складывалось благополучно. Его избрали секретарем партийной организации, которая насчитывала более 100 человек, вошел в партком, получил повышение в должности — стал заместителем начальника отдела и возглавил работу по научно-производственной кооперации с западными фирмами.

Новая должность значительно расширила доступ к ранее закрытой информации: постановлениям правительства, документам Госкомитета по науке и технике, Госплана. Получил он доступ и в библиотеку зарубежной литературы ГТНК, где можно было регулярно читать иностранные газеты и журналы.

В 1986 году Калинина наградили медалью «За трудовое отличие». В представлении говорилось, что он «проявил себя опытным специалистом и умелым организатором по планированию и осуществлению научно-технического сотрудничества с зарубежными странами».

«Работа в ГКНТ, — считает Калинин, — давала возможность другими глазами взглянуть на состояние отечественной экономики. Пустые полки продовольственных магазинов, нехватка товаров первой необходимости, всеобщий дефицит говорили о том, что страна переживает глубокий экономический и политический кризис».

Он продумал и разработал ряд предложений, как по политическим, так и по экономическим вопросам. Для большего веса подготовленный документ назвал «Обращением к гражданам Советского Союза», а подписал: «Движение за социалистическое возрождение». Хотя, разумеется, никакого движения не существовало.

Это обращение направил в редакции некоторых газет и журналов. Уже вовсю развернулась хваленая горбачевская перестройка и гласность, но никто не согласился опубликовать его обращение.

Последней надеждой стал Егор Яковлев и его «Московские новости». Но он Калинина не принял, а сотрудник редакции обещал передать «Обращение…» главному редактору. Передал ли, трудно сказать, но оно не увидело свет.

После отказов отечественных СМИ оставалось одно — опубликовать его на Западе. И Валерий Петрович передал «Обращение…» сотрудникам одной из иностранных фирм. На Западе к нему отнеслись иначе, громко назвали «манифестом» и опубликовали в английской «Гардиан». В своем редакционном комментарии эта влиятельная британская газета написала, что «манифест» поступил из высших официальных кругов в Москве и был составлен группой влиятельных официальных лиц, имеющих доступ к западным источникам и закрытой советской статистике. Не исключается, указывала редакция, что передача этого документа на Запад является намеренной провокацией, придуманной антиреформаторскими группами в Советском Союзе, которые добиваются дискредитации стратегии реформ Горбачева.

«Манифест» перепечатали другие издания, как в Европе, так и в США, он передавался по радио с соответствующими комментариями.

Вскоре после обнародования «Манифеста» на Западе Валерий Петрович Калинин был задержан сотрудниками Комитета госбезопасности. Ему предъявили обвинение в антисоветской деятельности, исключили из партии и уволили с работы.

Следствие шло несколько месяцев, Калинин находился под подпиской о невыезде. В январе 1987 года было прекращено. Калинин подал заявление в парторганизацию о восстановлении в КПСС.

Заявление рассматривалось на заседании бюро Московского городского комитета КПСС. Валерий Петрович пытался объясниться, но секретарь горкома Карабасов грубо оборвал его и заорал, что он не собирается выслушивать антисоветскую пропаганду.

В восстановлении в партии ему отказали, а секретарь горкома все тыкал в Калинина пальцем и, обращаясь к представителю КГБ, кричал: «Почему не посадили?»

Когда он вышел из зала, где заседала партийная комиссия, то на противоположной стороне коридора увидел дверь. На табличке было написано: «Первый секретарь МГК КПСС Ельцин Борис Николаевич».

Подумал сначала, может, зайти, попытаться пробиться, рассказать обо всем, но сдержался. Вдруг мелькнула мысль: «Если секретарь не посадил, то Первый — посадит». И от греха подальше поспешил покинуть здание МГК.

Теперь он был свободен от партии и от работы. Лето провел в деревне, а осенью пошел искать работу. Устроился на швейное производственное объединение «Вымпел» на должность инструктора по противопожарной безопасности. Оклад 105 рублей. Начальник — бывший сержант конвойной службы.

Начался очередной этап в жизни Валерия Петровича Калинина.

На «Вымпеле» он пройдет путь от инструктора-«противопожарника» до заместителя генерального директора по внешнеэкономическим связям. Сумеет организовать сбыт женских пальто сначала в ФРГ, потом в США. «Вымпел» продаст до полумиллиона таких пальто. Хотя до этого предприятие не занималось экспортом своей продукции за рубеж.

Так что и на новом, сугубо гражданском поприще нашел себя военный разведчик, капитан 1-го ранга в отставке Валерий Петрович Калинин.

Александр Вертинский, без сомнения, самый известный русский шансонье XX века. Его удивительные песни слушали и европейские монархи, и королевские особы, и раненые солдаты-фронтовики двух мировых войн. Мы и сегодня с волнением вслушиваемся в голос этого талантливого артиста.

25 лет Вертинский прожил в эмиграции. Он покинул Россию в 1919 году и вернулся в 1943-м, в разгар Второй мировой. Но мало кто знает, что этого возвращения могло и не быть, если бы… не советская военная разведка. Именно она помогла претворить в жизнь принятое решение о возвращении на Родину. Ведь в среде эмигрантов не всем пришлось по душе решение певца. Враждебно настроенные радикалы делали все возможное, чтобы воспрепятствовать отъезду Александра Николаевича. Неизвестные люди звонили по телефону, запугивали певца и его семью, присылали телеграммы с угрозами. Но разведчики знали свое дело. И вскоре Вертинский возвратился в Москву.

…Весной 1942 года представитель советского посольства Михаил Иванов приехал из Токио в Шанхай. Ему предстояло провести прием посетителей, ходатайствующих о советском гражданстве. В ту пору этот город был культурным и деловым центром русской эмиграции в Китае. После поражения Белого движения на Дальнем Востоке беженцы из России наводнили Шанхай. Между собой они называли его «Восточным Петербургом». Русские имели здесь свои магазины, рестораны, спортивные клубы, театральные коллективы, объединения литераторов и художников.

Так что всякий раз, когда Иванов приезжал сюда, у него было много работы. В Генконсульство СССР, где и вел прием Михаил Иванович, входили поодиночке, парами, а порою и целыми семьями.

Примерно в полдень на пороге кабинета появились двое — мужчина среднего возраста, в прекрасно сшитом и отглаженном европейском костюме, в сорочке идеальной белизны, всеми манерами и жестами подчеркивающий свою элегантность. Впереди мужчины шла молодая, красивая женщина, которую он называл Лилой.

Прежде чем сесть, посетитель спросил:

— Как удобнее вас называть и на каком языке будем говорить?

Михаил Иванович поднялся из-за стола, представился.

— Я советский консул Иванов. Меня зовут Михаил Иванович…

Выдержав паузу, он улыбнулся:

— А вы Вертинский Александр Николаевич, советский гражданин, русский… Давайте говорить по-русски…

— Да, конечно, — последовал ответ.

Что ж, откровенно говоря, прихода Вертинского Иванов ждал. Знакомство и последующая работа с певцом была одним из пунктов его разведывательного задания. Дело в том, что Михаил Иванович являлся офицером Разведывательного управления Красной армии и работал под «крышей» советского дипломатического представительства.

В Японию он приехал весной 1941 года и официально занял должность секретаря консульского отдела посольства. Он отвечал за паспортные и визовые дела, вел переписку с советскими гражданами в Японии, Шанхае, Гонконге, поддерживал постоянные контакты с муниципалитетом Токио по вопросам снабжения, проживания, прописки. В его «крышевые» обязанности входили периодические посещения консульства в Шанхае.

В общем, выступал в роли этакого консульского «фигаро». Михаил Иванович занимался множеством дел, и чаще всего одновременно. Но такая роль давала и свои преимущества: не вызывая подозрений, он мог появляться там, где «дворнику недоступно, а послу неудобно».

Конечно же, Иванов был молодым, неопытным разведчиком и делал на этом поприще свои первые шаги. Решение будущих оперативных задач требовало соответствующего профессионального уровня, и потому капитану до конца 1941 года предписывалось повысить свои языковые навыки, дабы иметь возможность работать с иностранцами. Он должен был изучать столицу, обстановку и контрразведывательный режим, подобрать места встреч и явок, тайники, сигналы, в общем, все, что называется средствами агентурной связи.

С этой целью, под прикрытием служебных консульских дел, Иванов несколько раз в неделю на машине, но чаще всего на велосипеде или пешком, выходил в город. Откровенно говоря, агентам наружного наблюдения полиции («токко кейсатцу») с ним было нелегко.

Так он готовился к самостоятельной оперативной работе в условиях столицы — Токио. Главная задача этой работы состояла в следующем — через несколько месяцев принять на связь резидентуру Рихарда Зорге, когда такой приказ поступит из Центра.

Перед отъездом из Москвы он кропотливо и тщательно изучил «дело номер один». Так в своих кругах сотрудники называли досье Зорге. Капитан встречался с женой «Рамзая» — Екатериной Максимовой, передавал ей письма от мужа, деньги, продовольственные пайки.

В Центре было принято решение усилить разведаппарат в Японии. В Токио убыл Виктор Зайцев на должность генконсула. Вскоре поступил приказ выехать в командировку в Страну восходящего солнца и капитану Михаилу Иванову. Отъезд был намечен на январь 1941 года.

Однако до января еще было время. Михаил Иванович несколько раз побывал у Екатерины Максимовой. Он понимал, что там, в Токио, при встрече, Зорге будет расспрашивать о жене. Что он мог рассказать Рихарду о Екатерине? Она очень тосковала по мужу, порой задавая наивные, женские вопросы: «Неужели Рихард такая личность, что без него не могут обойтись?»

Что на это мог ответить Иванов? Ткнуть пальцем в потолок и сказать: мол, подобные вопросы в руках начальства.

«В последний раз, — вспоминал Михаил Иванович, — я был у Екатерины Максимовой на Софийской набережной перед Новым годом. Встреча затянулась, говорили о разном. Тогда я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. Видимо, она обо всем догадалась. Как-то погрустнела, а в широко открытых глазах застыл немой вопрос. Катя тихо спросила: «Туда?» Я молча кивнул.

В этот раз Екатерина Александровна меня не провожала вниз. Перед тем как уйти в квартиру, подняла руку и осенила крестным знамением, как издавна провожали на Руси в далекий путь».

Однако было у молодого разведчика и другое не менее важное поручение: вернуть на родину Александра Вертинского. Вернее, завершить этот процесс, ибо начинали работать с артистом его предшественники, офицеры токийской резидентуры С. Будкевич и В. Зайцев. Впрочем, напрямую к разведке это задание не имело отношения. Ну какими такими секретами мог владеть Вертинский, чтобы заинтересовать Центр? Он ведь не был ни военным, ни государственным деятелем, никогда не проявлял враждебности к Советскому Союзу, а к 1939 году даже оформил советское гражданство, правда, не дававшее ему право на въезд в страну. По небрежности или каким-либо другим причинам Вертинский вовремя не продлил свой загранвид и вскоре утратил право называться советским гражданином. До войны вопрос о своем въезде в СССР Александр Николаевич не поднимал. Однако, начиная с 1938 года, когда певец впервые письменно обратился с просьбой о получении советского гражданства, военные разведчики о нем не забывали. Конечно же, действовали они не по собственной инициативе, ибо резидентуре в Токио и без Вертинского дел было хоть отбавляй. Это стало ясно и Иванову, когда началась подготовка к командировке в Японию.

«С личным делом А. Н. Вертинского, — вспоминал Михаил Иванович, — я познакомился еще в 1940 году в период моей стажировки в консульском отделе МИДа в Москве на Кузнецком Мосту. При отъезде в Токио имел ясное представление о субъекте моей будущей работы.

Мои руководители С. Будкевич и В. Зайцев указывали на то, что Вертинский являлся большим моральным авторитетом, своего рода «оплотом» русских эмигрантов в Шанхае, и его надо было вырвать из цепких объятий враждебной части эмиграции. Они ставили задачу довести дело до логического конца — возвращения Александра Николаевича и его семьи в СССР».

Поначалу Иванову показалось, что дело сладится. Иначе, зачем попусту терять время, обращаться в консульство. Молодого консульского работника подкупило и весьма доброжелательное отношение Вертинского.

Александр Николаевич сообщил, что у него два вопроса: первый — окончательное оформление в советское гражданство его супруги Лидии Владимировны Циргвава, грузинки по национальности, и второе — поездка в СССР.

Иванов был внимателен, и от него не ускользнула эта подробность. Вертинский говорил не о возвращении на Родину, а именно о поездке.

Михаил Иванович понял: он рано радовался, Вертинский был не так прост, как показалось с первого взгляда. Ну что ж, тогда придется объясниться с певцом и разобраться в его истинных намерениях.

Судя по всему, понял это и Александр Николаевич. Наклонившись к супруге, он сказал:

— Ангел мой, выйди и подожди меня в комнате ожиданий. У меня с консулом Михаилом Ивановичем сугубо «мужской разговор».

Лидия Владимировна молча поднялась и вышла из кабинета.

Поговорить было о чем. В документах Вертинского оказалось много темных пятен. Во всяком случае, он не мог или не хотел объяснить, как в 1918 году оказался в Киеве, где оставались немцы и хозяйничал гетман Скоропадский. А концерты в Ростове, Харькове, Одессе, которые находились в руках белых, дружба с генералом-вешателем Слащевым, отъезд в эмиграцию?

На многие вопросы Вертинский отвечал равнодушно-однообразно: «Так уж случилось…»

«Я искренне пытался понять причины, — рассказывал Иванов, — толкнувшие Александра Николаевича на такой путь, и услышать его оценку. Мне, тогда еще молодому дипломату, трудно было принять эмигрантские колебания артиста. Тем не менее, хотелось помочь ему».

Кроме того, Иванов прекрасно осознавал, что многие вопросы, ответы на которые он пытался найти с помощью Вертинского, это не праздное любопытство. Ибо рано или поздно на них придется ответить ему — офицеру военной разведки, получившему задание помогать артисту в его выборе. И если в посольстве, да и в МИДе в Москве, желали вернуть Александра Николаевича на Родину, то НКВД мимо «темных» сторон жизни певца пройти никак не мог.

Дальнейшие события лишь подтвердили опасения Михаила Ивановича. Их инициативы из Токио словно встречали в Москве невидимую преграду. Попытка подключить к этому процессу видных композиторов, таких как Дмитрий Шостакович, Тихон Хренников, тоже ничего не дала. Хотя Вертинский лично обращался к ним.

Так, по сути безрезультатно, закончился первый приезд Иванова в Шанхай. Впрочем, старания молодого консульского работника не остались незамеченными. Вертинский с радушием и благодарностью подарил Михаилу Ивановичу альбом его любимых песен с нотной партитурой и, конечно же, с автографом певца.

Возвратившись в Токио, Иванов окунулся в привычную обстановку. 17 мая в газете «Асахи» появилось скупое сообщение об аресте большой группы иностранных шпионов во главе с немецким журналистом Рихардом Зорге.

Япония тем временем вела необъявленную войну против Советского Союза: нашему Дальнему Востоку угрожала мощная группировка сухопутных войск, военно-морской флот и авиация. Токио контролировал морские транспортные пути, неоднократно нападал и топил советские суда, вел разведку, готовил химическое и бактериологическое оружие.

«Режим нашего пребывания в стране, — признавался Иванов, — был на редкость суровым. Даже в Токио каждый из нас стоял перед угрозой задержания и ареста. В этой обстановке многие из русских эмигрантов и советских граждан ушли в глухую оборону. Пока немцев не разгромили под Сталинградом, не появлялись в генконсульстве и супруги Вертинские».

Что ж, Вертинские могли не появляться в генконсульстве. Это было их право. А вот военный разведчик Михаил Иванов такого права не имел. Он помнил об Александре Николаевиче, неоднократно докладывал о нем в Центр, предлагал пути выхода из создавшейся, по сути, патовой ситуации. Однако, видимо, и Центру эта задача пока была не по зубам. И тогда у Михаила Ивановича созрело решение. Только вот согласится ли с ним Вертинский?

В октябре 1942 года Иванова вновь по консульским делам командировали в Шанхай. На этот раз он задался целью основательно познакомиться с творчеством артиста. Побывал на нескольких его концертах в клубе советских граждан, в китайском ресторане «Маджан», в кругу друзей супруги Александра Николаевича — грузинских эмигрантов в кабаре «Кавказ». Здесь артист исполнял свои наиболее известные и полюбившиеся публике песни: «Маленький креольчик», «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Лиловый негр». И если раньше Иванова как-то не очень волновали эти эмигрантские мелодии, то теперь он с удовольствием слушал:

Мадам, уже падают листья»,

И осень в смертельном бреду!

Уже виноградные кисти

Желтеют в забытом саду!

Надо сказать, что внимание советского консула импонировало и Вертинскому. Как-то на концерте он представил Михаила Ивановича публике и посвятил ему песню.

Такое сближение с артистом помогло Иванову. Встретившись в очередной раз, он посоветовал Вертинскому обратиться с личной просьбой о возвращении в Советский Союз непосредственно к председателю Президиума Верховного Совета Н. Швернику или к министру иностранных дел В. Молотову. Александр Николаевич прислушался к совету и написал письмо главе МИДа.

«Двадцать лет я живу без Родины, — признавался артист. — Эмиграция большое и тяжелое наказание. Но всякому наказанию есть предел. Даже бессрочную каторгу иногда сокращают за скромное поведение и раскаяние.

Жить вдали от Родины теперь, когда она обливается кровью, и быть бессильным ей помочь — самое ужасное. Советские патриоты жертвуют свой упорный труд, свои жизни и свои последние сбережения.

Я же прошу Вас, Вячеслав Михайлович, позволить мне пожертвовать свои силы, которых у меня еще достаточно, и, если нужно, свою жизнь моей Родине. Я — артист. Мне 50 лет с лишним. Я еще вполне владею всеми своими данными, и мое творчество еще может дать много… Разрешите мне вернуться домой. Я — советский гражданин…»

Иванов помог направить письмо артиста с дипломатической почтой в МИД СССР.

10 апреля 1943 года Вертинскому разрешили въезд в Советский Союз с правом проживания в Москве.

Это известие было с большой радостью встречено в семье Вертинских. Однако в среде эмигрантов не всем оно пришлось по душе. Враждебно настроенные радикалы делали все возможное, чтобы воспрепятствовать отъезду Александра Николаевича. Неизвестные люди звонили по телефону, запугивали певца и его семью, присылали телеграммы с угрозами.

Некоторые старые друзья и знакомые плели небылицы о голоде и болезнях в Москве, говорили, что артиста тут же по возвращении отправят на фронт или посадят в подвалы Лубянки.

Вертинский тяжело переносил обстановку, сложившуюся вокруг него. Он несколько раз откладывал дату отъезда на более поздний срок. То внезапно заболевал кто-либо из членов семьи, то якобы не был готов вечерний театральный костюм.

Офицеры советской резидентуры в Токио, их агенты в Шанхае тоже не сидели сложа руки. По своим каналам с Вертинским вел работу и Михаил Иванов.

И отъезд состоялся. В условиях войны в Европе и на Тихом океане наиболее удобным и безопасным путем возвращения была Маньчжурия, далее Пекин — Чанчунь — Харбин и станция Отпор.

Семью Вертинских провожали сотни поклонников. Было много цветов, теплых напутствий и слезы расставания.

Родина встретила певца радушно, власти отнеслись к Вертинскому доброжелательно. Ему были предоставлены все условия для сценической деятельности и повседневной жизни. И это несмотря на то, что еще продолжалась тяжелая война.

Через некоторое время после отъезда певца в Советский Союз Михаил Иванов прочел в газете «Русский голос» обращение Вертинского к оставшимся на чужбине эмигрантам.

«У меня просторная светлая квартира в центре Москвы на улице Горького, — писал Александр Николаевич. — У меня прекрасная мебель, которую я купил на свои заработанные деньги, заработанные не спекуляцией на бирже, а честным трудом актера высшей квалификации, который оплачивается здесь очень высоко. Никто не мешает нам зарабатывать сколько угодно, но только одним способом — трудом.

Я живу со всем комфортом, который может себе позволить человек…

У меня растут дети, сейчас они еще крошки: старшей 6 лет, младшей — 4 года, но я спокоен за их судьбу. Они не будут «манекенщицами» парижских домов мод, где показывают дорогие модели чужих платьев, а сами ходят в рваных чулках и голодают, или продаются хозяевам этих платьев; они не будут, как их называют в Америке, «такси-герл», т. е. «девушки-такси», которые ночи напролет танцуют в барах с любыми мужчинами, купившими на них книжку «билетов» на танцы, наживая чахотку и отравляясь алкоголем. Они не будут содержанками старых банкиров и спекулянтов. Они не будут думать о том, как бы продать себя подороже…

Они могут быть докторами, инженерами, юристами, архитекторами, артистами, учителями, и даже учеными — все зависит от их собственного желания.

Повторяю вам, я считаю себя абсолютно счастливым человеком. У меня есть Родина, семья и благородный любимый труд. Чего же мне еще желать?.».

Военный разведчик Михаил Иванов закрыл газету. Задание Центра было выполнено.

Руководитель разведаппарата советской военной разведки в Лондоне генерал Лев Толоконников собрал своих сотрудников.

— Сегодня в газете «Правда» я прочитал передовую статью. Пишут о лучших людях, о маяках! — сказал резидент. — У нас, к сожалению, за последнее время похвалиться особо нечем. Если бы…

Генерал оборвал фразу на полуслове, выдержал паузу, внимательно разглядывая опущенные головы подчиненных.

— Если бы не Глухов. Вот он, наш маяк! Поднимись, Владимир Алексеевич, не стесняйся.

А Глухову и действительно было крайне неудобно. Ну какой он маяк. Самый молодой сотрудник в резидентуре. Ему еще учиться и учиться, набираться опыта. Конечно, похвала самого резидента приятна и дорогого стоит, но как бы потом она не икнулась ему. Судя по притихшим коллегам, не все рады таким успехам.

Впрочем, он вскоре понял, что, по всей видимости, ошибся. После совещания сослуживцы подходили, жали руку, поздравляли. Да и было с чем. Толоконников не горазд на похвалу, и если уж отмечал кого, то за дело. А подполковник Владимир Глухов на днях принес резиденту фотопленки на 1200 кадров. Когда он, радостный, вывалил их на стол генералу, Лев Сергеевич, даже не понял жест подчиненного.

— Что это, Глухов?

— А вы посмотрите…

Генерал развернул одну пленку, другую, третью… На них были сфотографированы документы, и всюду гриф «Топ-сикрет», «Топ-сикрет».

— Может, ты мне объяснишь? — спросил резидент, не отрывая взгляда от фотопленки.

— Да, вот простите, товарищ генерал, без вашего разрешения провел две встречи с агентом «Грэем», получил документы, осуществил съемку.

Толоконников аккуратно отодвинул в сторону пленки и разочаровано покачал головой:

— Та-а-а-к, говоришь, сам принял решение, сам провел встречи, сам принял документы… Всыпать бы тебе по первое число, да…

Лев Сергеевич словно споткнулся. А подполковника как за язык дернули:

— Да победителей не судят!.. — вырвалось у него.

В следующую секунду он пожалел, что брякнул не подумав. Теперь резидент точно «всыпет». Но генерал после просмотра пленок был настроен весьма благодушно.

— Ладно, победитель, садись и рассказывай все подробно.

А что рассказывать? Многое резиденту и так было известно. Подполковника Владимира Глухова после окончания Военно-дипломатической академии в 1959 году направили в Лондон под «крышу» советского торгпредства, на должность старшего инженера. Времени для постепенного вхождения, врастания в обстановку и вовсе не было. Как шутил потом Владимир Алексеевич: «Я еще только еду в Лондон, а мне уже передали агента «Грэя».

Агент был ценный, он трудился в Оксфорде, в научно-исследовательском институте, занимался разработкой топлива для ракетных двигателей. Однако за несколько месяцев до приезда Глухова в Великобританию он потерял работу, его уволили из института.

Владимир Алексеевич провел с ним первую встречу.

«Грэй» старался держаться, но было видно, что он расстроен потерей работы, а значит, и оперативных возможностей. Однако агент с уверенностью сказал, что найдет новое место, не хуже прежнего. Глухов поговорил с ним, поддержал морально, дал небольшую сумму денег. Откровенно говоря, не очень верилось в заверения «Грэя». Оксфорд, он и есть Оксфорд, трудно найти равноценную замену.

Но на следующей встрече агент с радостью сообщил, что его приняли в один из филиалов нидерландской компании «Филлипс». Занимаются они электроникой. После этого Глухов, как сотрудник советского торгпредства, наладил с «Грэем» вполне официальные контакты. А вскоре в торгпредстве раздался звонок, агент просил о встрече. Оказалось, что начальник отдела, в котором трудился «Грэй», уехал в командировку на три дня.

— И что? — спросил Владимир Алексеевич.

— А то, что я знаю, где он прячет ключ от сейфа, в котором хранятся очень ценные секретные материалы.

Глухов прикинул: это его первое дело. Идти докладывать резиденту? Как он воспримет? Согласится ли? А если даст добро, это же целая операция. Не упустит ли он дорогое время? И он решил рискнуть.

— Тогда, давай, завтра все сделаем, — сказал Глухов.

Агент согласился.

«Наметили место и время нашей встречи, — будет вспоминать потом Владимир Алексеевич. — Я выехал. Он принес мне объемную папку с секретными документами. Договорились, сейчас поеду все перефотографирую. Через два часа решили встретиться в другом месте.

При пересъемке документов получилось более 600 кадров. Вернул материалы, как и обещал, и договорились с ним о завтрашней встрече.

То же самое проделали назавтра. Теперь он вручил мне документы по танковым инфракрасным прицелам. А вечером я, как на крыльях, помчался к генералу Толоконникову.

Это было событие. Мы выполнили годовой план резидентуры, там оказалось 80 ценных документов!»

Однако, несмотря на такой несомненный успех, Глухов не собирался останавливаться на достигнутом. С помощью «Грэя» удалось познакомиться с его товарищем. Они работали в одной компании. Назовем его Ллойдом. Так вот, в ходе разработки Ллойда удалось выяснить, что он может добыть высокочастотные транзисторы. Владимир Алексеевич обратился к заместителю резидента, который трудился в посольстве под прикрытием должности советника по науке.

— Есть возможность добыть транзисторы 500 и 700 мегагерц.

— Бери не задумываясь, это ценные вещи. Сколько просит агент?

— За 500 мгц — пятьдесят фунтов, за 700 — сто фунтов.

— Нормальная цена, — подытожил заместитель резидента.

На том и порешили. Глухов получил транзисторы, и они были отправлены в Центр. Однако вскоре из Москвы пришла рассерженная шифрограмма: транзисторы, оказывается, бросовые, в Нью-Йорке их можно купить по цене 5 долларов за штуку. Центр требовал объяснений, за что Владимир Алексеевич уплатил 150 фунтов.

Глухов бросился к заместителю резидента, но тот сделал вид, что впервые слышит об этих злосчастных транзисторах. Пришлось весь удар принимать на себя.

И все-таки справедливость восторжествовала. Через полтора месяца Москва сообщила: начальник Главного управления объявил подполковнику Глухову две благодарности — одну за работу на авиационном салоне Фарнборо, а другую за те самые «бросовые» транзисторы. Специалисты, наконец, разобрались и образцы были признаны ценными. И вновь его хвалил и ставил в пример другим резидент.

Такой стремительный «взлет» молодого сотрудника, увы, нравился не всем. Уж очень бледно смотрелись некоторые сослуживцы Глухова на его фоне.

«Время идет, — вспоминал Владимир Алексеевич, — а многие позиции по перечню ВПК провисают, не выполняются. А тут еще этот маяк. И тогда некоторые коллеги решили от меня избавиться. Но как? Написать письмо в Центр, мол, Глухов обиды выражает, против страны, против советской власти, агитирует, недоволен, что у него нет квартиры. Что тут скажешь? Квартиры у меня, действительно, не было. А что касается страны, так я за нее на фронте кровь проливал.

Только кто бы меня стал слушать, накатай они такое письмо. Спас меня старший товарищ, полковник Василий Егоров. Когда недовольные к нему обратились, он сказал: «Посмотрите, как он работает. Живет работой. Нельзя шельмовать человека. Если напишете грязное письмо, сами за него ответите. Для меня это был хороший урок».

Что ж, случай неприятный, но он не остановил Владимира Алексеевича. Снижать темп в работе Глухов не собирался. Как говорят, собаки лают, а караван идет.

В перечне ВПК был один пункт, который не давал ему жить спокойно. Центр рекомендовал добыть разведчикам мощный электронный прибор, генерирующий микроволны — магнетрон. Он весьма эффективно использовался в системе противовоздушной обороны страны.

В 30-е годы советские ученые М. А. Бонч-Бруевич, И. Ф. Алексеев, Д. Е. Маляров весьма успешно работали над созданием многорезонаторного магнетрона. По признаниям зарубежных специалистов, к началу 1934 года СССР продвинулся в этих работах более, чем в США и Великобритании.

Однако с тех пор прошло около 30 лет, и ученые других стран не сидели сложа руки, активно работали. Об их достижениях и хотели знать в Центре.

Глухов, поработав с агентами, готов был к добыванию прибора. Цену выставили в 1625 фунтов. По тем временам — деньги большие. Зарплата у Глухова была 112 фунтов. И условие — деньги вперед. Владимир Алексеевич обо всем доложил генералу Толоконникову. Тот выслушал и твердо сказал: нет. Глухов пытался уговорить шефа. Но генерал не хотел рисковать. И тогда рискнул сам Владимир Алексеевич. Он выпросил эту сумму у торгпреда, естественно, придумав весьма убедительную легенду. Торгпред дал добро, Глухов получил в бухгалтерии деньги и вручил их агенту.

Прошел месяц, другой, третий…

«Я потерял сон, — признавался Владимир Алексеевич, — прихожу домой, ложусь в постель, а перед глазами эти 1625 фунтов. А дома у жены в семье осталось 40 фунтов. Если меня обманули, я и за три года не рассчитаюсь со своей зарплатой.

И вот однажды на встрече агент говорит: «Я получил магнетрон». У меня сердце едва не вылетело из груди: «Где он? Где?» — спрашиваю. «Я его забазировал в лесу по дороге к вам», — отвечает агент.

Договорились, что он заберет магнетрон из леса и приедет на встречу со мной на Оксфорд-стрит. Возвратившись в торгпредство, попросил коллегу Владимира Азарова, чтобы он помог мне, обеспечил выезд.

В условленном месте была сделана передача, и вот этот заветный дубовый ящичек в моих дрожащих от волнения руках. Азаров подвозит меня к посольству, я спускаюсь в резидентуру и ставлю перед шефом ящичек. «Что это?» — спрашивает он. «Магнетрон, Лев Сергеевич!» Генерал вскакивает, открывает крышку и сразу же требует шифроблокнот. Телеграмма уходит в Центр».

Через несколько часов Толоконников получает ответ: «Принять все меры безопасности и лично с магнетроном вылететь в Москву».

На следующий день генерал убыл в столицу. И Глухов вновь получил благодарность от начальника Главного разведывательного управления.

…В декабре 1962 года закончилась командировка подполковника Глухова в Лондон. Он возвратился на Родину. За успешную работу ему выделили отдельную, пусть и небольшую, но двухкомнатную квартиру и наградили орденом Красной Звезды. Работать, разумеется, оставили в Центре, в англо-американском управлении, в должности старшего офицера.

Здесь он трудился два года, до ноября 1964-го, когда его назначили генеральным представителем «Аэрофлота» в Голландии.

Тот апрельский день в Амстердаме выдался на редкость весенним. Для голландцев он был обычным, будничным днем, а вот для генерального представителя компании «Аэрофлот» в Нидерландах Владимира Глухова — праздничным. Шесть лет назад 12 апреля полетел в космос советский человек Юрий Гагарин, первый землянин.

В эту великую победу нашей науки и техники внес свой вклад и он, Владимир Алексеевич Глухов. Во всяком случае, так было сказано в Указе Президиума Верховного Совета СССР о награждении его орденом Красной Звезды по итогам первого полета человека в космос. Правда, на указе стоял гриф «секретно», и потому о нем не знали не только голландцы, но даже его коллеги, сотрудники представительства «Аэрофлота».

Так что праздник был скорее семейный. Вечером с женой они непременно бы его отметили, но пока на дворе стояло утро — солнечное, ясное, и Владимиру Глухову предстоял долгий, хлопотный рабочий день.

После завтрака Владимир Алексеевич уже собрался спуститься к машине и отправиться в представительство, да жена попросила зайти к молочнику. Лавка молочника находилась рядом с их домом, в пятнадцати шагах. Набросив на плечи плащ, Глухов вышел из дома.

На улице было тихо и дремотно. Генпредставитель вспомнил Москву. К этому часу столица уже гудит, как улей, бежит, спешит. А тут жизнь словно остановилась, замерла. Но это только кажется. Уж он-то знает старушку-Европу. В Голландии скоро без малого три года. Неужто так быстро пролетело время? Эту прекрасную страну называют по-разному. А ему больше нравится, когда говорят, что Нидерланды — страна королев. История Нидерландов и России переплелась самым удивительным и тесным образом. Восшествию на престол нынешняя правящая королевская династия во многом обязана России. В 1813 году русские казаки и прусские солдаты вошли в Амстердам и освободили республику объединенных Нидерландов от наполеоновских войск. Нидерланды стали королевством во главе с Вильгельмом I Оранским. В 1816 году русский и голландский царственные дома породнились: сын Вильгельма I женился на сестре императора Александра I Анне Павловне. А с 1890 года, когда на престол взошла королева Вильгельмина, Нидерландами правят женщины. И, кстати говоря, не плохо правят.

Все здесь делается, крутится-вертится, правда, без родного ухарства, без извечного русского «эй, ухнем», однако не хуже нашего. А признаться, зачастую и лучше. Размеренно, основательно, планово. Что поделаешь, такие уж, видимо, у нас разные характеры: русский никогда не станет голландцем, голландец — русским.

Владимир Алексеевич отмерил привычных пятнадцать шагов, потянул дверь магазина и вдруг почувствовал: холодок, предвестник тревоги, пробежал по спине, между лопаток и утих где-то на затылке, в волосах.

Глухов знал этот холодок. Интуиция еще никогда не обманывала его. Он оглянулся уже на пороге. Нет, ничего необычного. Улица, залитая весенним солнцем, редкие прохожие, те же, что и каждый день, машины, припаркованные у обочины дороги. Разве что новый, незнакомый черный автомобиль с тонированными стеклами, замерший на полпути от дома до лавки молочника. Глухов заметил его еще из окна своей квартиры. Да мало ли кто приехал и оставил автомобиль?

Он вошел в лавку, поприветствовал молочника, у которого каждое утро покупал творог и молоко, и только теперь понял причину своей тревоги. С другой стороны магазинчика, на улице, у витрины увидел высокого, крепкого, но очень напряженного мужчину, который всем своим видом старался казаться случайным прохожим, якобы поджидавшим своего опаздывающего товарища.

«Это слежка…» — мелькнула мысль. — Он не мог ошибиться. Глухов купил молоко, яйца и вышел из магазина. Но не успел сделать нескольких шагов, как услышал за спиной быстрые шаги, сопение и кто-то крепко обхватил его сзади за руки и туловище.

Первая попытка освободиться не дала результатов. Молоко, яйца упали на тротуар, он почувствовал, как ему сгибают голову вниз.

«Ах, мать твою, — в душе взорвалось возмущение, и в следующую секунду он осознал — его грубо вяжут. Без предъявления обвинений, не представившись, не предъявив документов. — Да вы бандиты! А с бандитами говорят по-другому».

Первый ответный удар он нанес каблуком ботинка тому, кто обхватил его за туловище и руки. Хороший получился удар. «Смачный», — как сказали бы на Украине, где он учился в военном авиационном техническом училище. Башмак был новый, качественный, голландский, каблук крепкий, острый, как нож. Он вошел в плоть ноги нападавшего, разрубив ее до кости. Словом, приложился от души. Голландец взвыл, как дикий зверь, и отпустил захват.

Однако освободиться генеральному представителю не дали, навалился один, другой, третий. Потом оказалось, в его аресте участвовали одиннадцать голландских контрразведчиков.

Глухов ударом в челюсть свалил одного. Хрустнула коленная чашечка у другого, и тот с перекошенной от боли физиономией отполз на обочину дороги. Но Владимира Алексеевича уже мутузили со всех сторон. Разорван плащ, и он валялся на асфальте, брызнули дождем оторванные пуговицы с пиджака, последней сорвали рубашку.

Владимир Алексеевич остался по пояс голый. Напавшие заломили правую руку и пытались надеть наручник, второй — на запястье контрразведчика. Только вот хиловат оказался голландский «контрик» супротив Глухова. Раскрутил он «контрика» вокруг себя, да так, что тот едва удержался на ногах. Однако силы были неравные. Они все-таки теснили Владимира Алексеевича к машине.

В это время испуганная жена молочника бросилась в дом Глуховых сообщить, что какие-то неизвестные люди напали на хозяина.

Мария Михайловна, не задумываясь, выскочила защищать мужа. Она прыгнула на спину одному из «контриков» так, что у того пиджак слетел через голову. Ее тут же схватили несколько человек, один стал душить за горло, прижал лицом к капоту машины.

С тех пор прошло много лет, но этот момент Владимир Алексеевич не мог вспоминать без слез. Однажды в разговоре он скажет мне: «Стоит эта картина до сих пор перед глазами. Мне очень жалко стало ее тогда. Как бесчеловечно повели они себя с женщиной».

Злость подкатила к горлу. Сколько хватило сил, Глухов отбивался от наседающих «контриков», однако его затолкнули в машину. Автомобиль рванул с места. Последнее, что увидел Владимир Алексеевич, — жену, неподвижно лежавшую на тротуаре.

Контрразведчики держали его за руки, за горло, были свободны только ноги. В молодости Глухов много и успешно занимался лыжным спортом, ноги у него тренированные, сильные. Приходили мысли одним ударом ног выбить руль из рук водителя. Но это была бы явная смерть. Скорость, с которой летел автомобиль, — 140 км/час, да еще голландская дорога, по которой ехали, шла по возвышенности. С обеих сторон овраги метров в восемь — десять.

Решил пока не делать этого. Опять же в горячке драки времени подумать не было, но теперь, слегка отдышавшись, задался вопросами: «Где прокололся? Что они имеют на меня?»

Ответ, как говорится, отрицательный. Но тогда жгло другое, которое вовсе нечем крыть! «Просто так не арестовывают. Да еще нагло, по-хамски, бандитскими методами. Нет, чтобы вести себя так, голландским «контрикам» нужны основания. Но какие у них основания? Значит, что-то есть. Но что, что?.».

В этот момент он мог успокоить себя только одним: «Потерпи еще немного, Володя. Основания, надо думать, тебе скоро предъявят».

Голландия — страна маленькая, минут сорок в дороге, и перед ними распахнулись ворота тюрьмы. «Контрики» вытащили Глухова из машины. Судя по всему, там, на улице, они явно были не готовы к такому яростному его сопротивлению. Первым делом стали осматривать свои раны. А посмотреть было на что — разрубленные голени, лиловые в подтеках колени, синяки под глазами, порванная одежда.

Пожалев себя, контрразведчики принялись за арестованного. Его подвесили за руки на высокую скобу в стене, почитай, на средневековую дыбу, раздели, сняли брюки. Откровенно говоря, Глухов подумал тогда: «Сейчас вломят за все синяки и раны».

Однако, тщательно обыскав, бить не стали. И только теперь предъявили ордер на задержание, в котором указывалось, что он, Глухов Владимир Алексеевич, обвиняется в шпионаже против Голландии.

Потом сняли с дыбы и отвели в камеру-одиночку.

За спиной захлопнулась дверь, и Глухов вдруг почувствовал, как страшно устал за это утро. На грудь давила непомерная тяжесть, мешала дышать, он прислонился в стене, медленно осел на пол. Мысли путались, пытался остановить дрожь в теле, не получалось.

«Шпионаж…» — стучали в висках слова переводчика, зачитывающего текст ордера. «Государственный преступник…» Надо было успокоиться, взять себя в руки. Но не хватало сил подняться с пола.

«Провал. Ясно было, что это провал. Но где он ошибся, где прокололся? Почему не почувствовал слежки? Время от времени наружка, конечно, повисала на хвосте. Но все как обычно, в пределах нормы. Ни ажиотажа, ни усиления интереса к себе не заметил.

В том-то и дело, что не заметил. Но это совсем не значит, что его не было».

Он устало прикрыл ладонью глаза. Свет в камере был такой яркий, что пробивался сквозь ладонь, проникая под закрытые веки, словно пытался выжечь яблоки глаз.

«Что ж, неплохой метод психологического давления. Держись, Володя, — усмехнулся он про себя, — сколько подобных сюрпризов тебе еще уготовано».

Глухов поднялся с пола, подошел к столу, машинально подвинул к себе табурет. Рука ощутила непонятную тяжесть. Пригляделся. Ай да голландцы… Ай да засранцы. Табурет был сколочен из кривых, неструганых досок, сбит кое-как, сидеть на нем, видать, жестко и неудобно. Только ведь нас неструганными досками не удивишь, господа.

Владимир Алексеевич опустился на табурет, если его можно было таковым назвать, и вновь попытался вернуться к анализу своей работы, особенно в последние месяцы.

Анализа не получалось. В голову лезли какие-то совершенно посторонние мысли. То вдруг всплывало из небытия лицо районного военкома из родного городка Александровск, что в Пермском крае. Он устало, по-отцовски глядел на девятиклассника Вовку Глухова и охрипшим голосом давил из себя слова: «Ты, парень, не спеши, заканчивай школу. Война только началась, и на твою долю хватит». Или ни с того ни с сего в ушах звучал голос диктора с давних лыжных окружных соревнований: «Команда номер тридцать девять закончила третий этап». А следом — хохот его друзей-офицеров по лыжной сборной Харьковского военного авиационного технического училища. Они уже финишировали, а кто-то в судейской коллегии решил, что прошли только очередной этап. Настолько далеко позади оставили своих соперников.

Он давно уже забыл военкома из сорок первого года, лыжные гонки сорок восьмого и много лет не вспоминал их. А тут, поди ж ты, то ли от душевного потрясения, то ли еще от чего-то полезло из всех углов памяти. Не вовремя, не к месту.

Владимир Алексеевич опять возвращал себя к работе, но вспомнилась почему-то жена. Однако теперь он вряд ли мог пожаловаться, что воспоминание не по теме. Очень даже по теме.

Было это в 1955 году. Училище он окончил в 1954-м и попал служить в 43-й истребительный полк, что в Прибалтийском военном округе. И жена, доселе молчавшая, рассказала однажды случай, над которым он потом долго смеялся. Как теперь оказалось, зря.

Ей, тогда еще совсем молоденькой студентке, за всю стипендию в целых 30 рублей цыганка нагадала, что выйдет она замуж за красавца-военного, блондина, но жизнь у нее окажется непростой: много переездов, испытаний, а мужу будет грозить тюрьма на пять долгих лет.

Владимир Алексеевич тогда часто подшучивал над женой, мол, выманила цыганка всю «стипуху», а теперь вон как обернулось. Правду, выходит, нагадала: и про блондина, и про военного, и про долгие дороги-переезды, не было до сих пор только тюрьмы. А теперь и тюрьма сбылась.

Глухов зябко повел плечами, встал, постучал в дверь камеры. Долго не открывали, потом дверь распахнулась. На пороге стоял тюремный чиновник в мундире, рядом — второй в штатском. Он оказался переводчиком.

— Я генеральный представитель компании «Аэрофлот» в Голландии. Я протестую. Требую пригласить посла Советского Союза или консула, — сказал Глухов.

Тюремный чиновник в ответ только отрицательно покачал головой и бросил несколько слов.

— Мы к вам никого не допустим, — услышал он слова переводчика.

— Дайте мне бумагу и ручку. Я напишу письмо послу и протест королеве в знак нарушения моих прав, избиения и незаконного задержания.

— Господин Глухов, вы являетесь государственным преступником, и потому вас арестовали.

Тюремщик повернулся и вышел из камеры. Следом за ним за порог шагнул переводчик.

…Однако минут через пятнадцать надсмотрщик принес в камеру допотопную чернильницу, ручку и бумагу.

Глухов написал письмо на имя посла о том, что без предъявления постановления схвачен, избит и насильственно доставлен в тюрьму.

Письмо унесли, и вновь наступила тишина. Однако она продлилась недолго. Лязгнули запоры, и тюремщик махнул рукой: «Выходите!»

Его повели длинным коридором — камеры слева, камеры справа. В конце коридора — комната, тюремная каптерка. На полках арестантская, полосатая одежда.

— Переодевайтесь, — скомандовали.

Владимир Алексеевич оглядел себя с ног до головы. Видок у него был не очень. Грязные, помятые брюки, разорванная рубашка в кровавых подтеках. Что говорить, для генерального представителя советской компании вид далеко не презентабельный. Пусть так, решил Глухов, но я не преступник и полосатую одежду не надену.

— Нет, — ответил он, — разве что на мертвого на меня натянете.

Но тюремщики были настроены решительно, тут же бросились на него, пытаясь переодеть силой. То ли они не разглядели ран и синяков своих коллег из контрразведки, то ли родные тюремные стены вселяли в них уверенность. Правда, уже первый, самый шустрый, получил удар такой силы, что отлетел к противоположной двери, остальные остановились в нерешительности.

Обстановку разрядил начальник тюрьмы. Он бежал по коридору и орал благим матом, чтобы русского оставили в покое и в его же одежде.

Глухова вновь провели коридором и впихнули в камеру. Этот непредсказуемый «рашен» начинал их порядком раздражать.

Опять залитая ярким, слепящим светом камера, табурет и кровать из неструганых досок, все те же вопросы, на которые у него не было ответов.

Но в этот раз ему размышлять наедине пришлось недолго. Опять лязгнул ключ в двери, и на пороге вырос тюремщик.

«Пошли», — махнул он головой.

«Вот теперь, судя по всему, на допрос», — догадался Глухов. Он не ошибся. В комнате, куда его привели, полукругом сидели пять человек. Владимир Алексеевич узнал только одного, переводчика, другие были ему незнакомы.

Первым заговорил сидящий в центре сухощавый, слегка сутулый мужчина. Лицо у него было вытянутое, худое, щеки впалые.

Глухов усмехнулся про себя: «Что ж, они следователей не кормят? А ведь благополучная вполне страна».

Он глядел на «сухощавого» и не мог освободиться от мысли, что где-то видел уже этого человека. Только где?

— На каком языке будете отвечать на вопросы следователей? — долетел до него голос переводчика. — Вы поняли вопрос, господин Глухов?

— Понял. На родном, русском языке, разумеется…

— Ваша фамилия, имя, должность. Чем занимаетесь в Голландии?

Теперь уже спрашивал следователь слева, молодой, черноволосый мужчина, совсем юноша, больше похожий на итальянца, чем на голландца.

— Глухов Владимир Алексеевич. Генеральный представитель компании «Аэрофлот» в Голландии…

Когда закончились анкетные вопросы, со стула справа встал третий следователь. Он поднес к лицу Глухова фотографию.

— Вы знаете этого человека?

С фото на него смотрел улыбающийся Джек.

— Да, я знаком с ним, это Джек Лоджин, специалист по авиации.

— А откуда вы его знаете?

— Думаю, вам известно, господа, что я тоже имею некоторое отношение к авиации.

— Конкретнее… Где вы с ним познакомились?

— Он консультировал меня и мою компанию по вопросу строительства высоковольтных линий электропередачи с помощью вертолетов.

Следователи угрюмо глядели на арестанта.

— Это просто проверить. По этому поводу мы проводили большую работу, кстати говоря, взаимовыгодную, как для моей страны, так и для Голландии.

«Сухощавый» криво усмехнулся.

— В частности, с господином Клейбом я летал в Москву, где как раз и обсуждался этот вопрос.

— Прекратите, — визгливо прервал Глухова черноволосый юноша слева, — вы не сотрудничали, вы вербовали Джека Лоджина, склоняли его к измене Родине.

— Ну если так, — как можно спокойнее ответил Владимир Алексеевич, — то я отказываюсь с вами говорить. Вы получили мои протесты? Получили. Значит, я буду отвечать на вопросы только в присутствии консула или адвоката, назначенного советской стороной.

Глухов видел, как «сухощавый» метнул огненный взгляд в сторону несдержанного молодого коллеги.

Теперь они все вместе, с разных сторон старались задавать разные вопросы, чтобы разговорить его, но Глухов молчал. Прошло десять минут, пятнадцать, полчаса. Владимир Алексеевич не произнес ни слова. «Сухощавый» разочарованно махнул рукой и скомандовал:

— Уведите!..

В камере Глухов прилег на деревянный настил кровати. Теперь, по крайней мере, хоть кое-что прояснилось: судя по всему, они взяли Лоджина.

Ну что ж, Джек знает, как себя вести. Лоджин, Лоджин… Он вспомнил их первую встречу. Для Джека она и вправду была первой, а вот для Глухова только этапной. Владимир Алексеевич долго изучал этого человека. Крупный специалист в авиации, владелец аэроклуба, эксперт нескольких крупных компаний. Как подступиться к нему? Представить их друг другу было некому, и тогда он, взвесив все «за» и «против», решил действовать напрямую. В конце концов, могли они встретиться как коллеги, люди, увлеченные небом и самолетами. Тем более, что Владимир Алексеевич решил представиться исследователем, который писал диссертацию по проблемам усталости самолетов. Это была, конечно, легенда. Никакой диссертации он не писал, хотя этой темой занимался давно и мог вполне компетентно вести беседу со специалистом любого уровня.

В ходе изучения Лоджина Глухов выяснил, что у Джека большая научная библиотека. Это было тоже кстати. Он и решил попросить воспользоваться некоторой литературой.

Первая поездка была неудачной, секретарь Джека сказала, что босс придет домой часа через два-три. Пришлось заехать попозже. На этот раз хозяин оказался дома. Он вышел к гостю, приветливо улыбаясь, поздоровался, пригласил присесть.

Глухов представился. Лоджин немало удивился нежданному гостю.

— Откуда вы узнали обо мне?

— Ну что вы, господин Лоджин, — теперь расплываться в улыбке и раскатываться в комплиментах пришло время Глухову, — вы известный в стране человек. Многие мои знакомые рекомендовали вас. Мне очень близки ваши научные исследования. Я, как и вы, давно занимаюсь проблемой усталости самолетов, работаю над диссертацией.

— О! — произнес Джек, и в его глазах вспыхнули искорки. — Это серьезная тема мистер Глухов.

Владимир Алексеевич все рассчитал точно. Лоджин, как ученый и специалист, не мог не откликнуться на призыв коллеги из Советского Союза. Он пообещал помочь материалами, литературой. Тем более что его фирма официально занималась консультированием авиационных специалистов. Разумеется, не бесплатно.

Глухов уточнил, что готов платить наличными. «Можно, конечно, и через банк, на счет вашей фирмы, — улыбнулся он, — но я же понимаю, налоги…»

Лоджин ответил кивком головы, мол, правильно понимаете, и добавил: «Лучше наличными».

Перед расставанием Джек извинился и сказал:

— Мистер Глухов, у нас тут отношение к русским не самое теплое, так что лучше заранее назначать встречи, а секретаршу я буду отсылать.

Это была маленькая победа. Лоджин уже понимал конспиративность встреч, а главное, согласился на оплату. Правда, неясно пока, за что платить и какие материалы он предложит. Но не стоило торопить события. Важно, что первый шаг по установлению личных контактов сделан. И его можно оценить как успешный.

Владимир Алексеевич вспомнил фотографию Лоджина в руках следователя и с тревогой подумал, что Джек, возможно, сидит в подобной камере, и его так же допрашивают следователи. Но легенду он расскажет ту же. Да, с генпредставителем «Аэрофлота» знаком, работали над проблемой совместного строительства высоковольтной линии в Голландии с помощью советских тяжелых вертолетов. Тем более что в СССР к тому времени был накоплен серьезный опыт по возведению ЛЭП таким способом.

Легенда железная, к тому же такие переговоры между нашими и голландцами действительно велись, и в них активное участие принимал он, Владимир Глухов. «Так что хрен они меня расколют».

Болели бока от настила из неструганых, горбатых досок, но усталость, нервное напряжение делали свое дело. Он проваливался в тяжелую дремоту, и рядом с ним вновь появлялись следователи, и один из них сердито совал ему в лицо фото Джека, опять по коридору бежал начальник тюрьмы и махал руками, а жена, его бедная жена, лежала неподвижно на асфальте.

Он испуганно просыпался. Холодный липкий пот покрывал лоб, тюремный свет, словно локатор, резал глаза.

Владимир Алексеевич тяжело ворочался и вновь проваливался в бездну тревожного, нервного сна.

Так прошла его первая ночь в голландской тюрьме.

Утром к нему приехал советский консул. О чем они могли говорить под прицелом микрофонов прослушек? Только общие фразы.

— Как чувствуете себя, Владимир Алексеевич? — спрашивал консул.

— Да хреново, откровенно говоря. Видите, какие тут условия, — отвечал он, взглядом окидывая камеру. — Давление подскочило. Но я написал протесты.

— Мы тоже через МИД послали запрос. Так что держитесь, Владимир Алексеевич, — напутствовал консул.

А что ему оставалось, кроме как держаться и бороться.

После ухода консула Глухова опять потащили на допрос. Опять тот же круг, те же физиономии, «сухощавый», как прозвал он старшего, «итальянец» — молодой, чернявый, и просто «третий и четвертый».

Начал «сухощавый». Прошамкал что-то неразборчиво провалами щек.

— Ваши требования выполнены, консул посетил вас, мистер Глухов, теперь вы будете говорить?

— Спрашивайте…

— Вернемся к вашим отношениям с Джеком Лоджиным…

— Да я, пожалуй, все сказал в прошлый раз. Ах, нет, забыл добавить, что за совместную плодотворную работу в знак благодарности я подарил ему бутылку коньяка. Хорошего коньяка.

— А вы что-то рассказывали об установке электрических мачт в Голландии?

«Н-да, — подумал про себя Глухов, глядя в лицо следователя, — зря ты меня спросил об этом. Я сейчас прочитаю такую лекцию, что у вас, ребята, мозги вскипят, назову столько голландцев, что вы задолбаетесь, пыль глотая проверять их всех. А все они знают меня и подтвердят сказанное».

— Итак, господа, энергетиками вашей страны разработан проект возведения высоковольтной линии электропередачи через всю страну с юга на север. Но поскольку местность у вас пересеченная, лучше всего для проведения этих работ использовать тяжелые вертолеты. Такие вертолеты есть в нашей стране, и мы уже не один год с их помощью устанавливаем мачты электропередачи, например в горах, на сильно пересеченной местности.

Голландские энергетики заинтересовались советским опытом. По этому вопросу я встречался со следующими голландскими специалистами…

И он стал перечислять голландцев, с кем общался, был хорошо знаком или просто запомнил их имена и фамилии на каких-либо встречах. Получился внушительный список.

Следователи слушали Глухова с кислыми физиономиями. Они хотели услышать совсем другое. А Владимир Алексеевич рассказывал, как возил в Советский Союз голландца из Маастрихта, представлял его министру гражданской авиации СССР.

По ходу вспомнилось, как в аэропорту Шереметьево угостил голландца коньяком. По-русски угостил. Разлил бутылку на двоих по стаканам, сказал небольшой тост за дружбу и сотрудничество Советского Союза и Голландии, выпил. Глядя на него удивленными глазами, «хлопнул» свою долю и голландец. Только слабаком он оказался. В Ленинграде, почитай, выносить его пришлось из самолета.

Однако про слабака-голландца ничего не сказал следователям Глухов. А вот о полете в Ленинград доложил подробно и в деталях.

«Сухощавый» во время его лекции все поглядывал на часы. То ли знак хотел подать Владимиру Алексеевичу, чтобы заканчивал, то ли спешил куда-то. Часы у Глухова отобрали при аресте, но, по его ощущениям, говорил он не меньше часа.

— Мистер Глухов, — нетерпеливо прервал его «итальянец», — давайте вернемся к делу. Как вы завербовали Джека Лоджина?

— А я вам битый час рассказываю о деле.

И он обратился к переводчику.

— Может, они не поняли, что я сказал? Вы переводили?

— Да, переводил.

— На какой язык?

— На голландский.

— А они знают голландский язык?

Переводчик растерянно оглядел следователей и пересказал им диалог.

«Сухощавый» побагровел.

— Отвечайте, Глухов, на заданный вопрос. Напоминаю, вы государственный преступник, обвиняетесь в шпионаже против Голландии.

— А меня уже осудил голландский суд?

— Пока нет.

— Ну вот, а вы меня уж записали в государственные преступники, господа следователи. Я протестую против произвола голландских властей и объявляю голодовку. Говорить отказываюсь.

В этот день на допрос его больше не вызывали.

Утром он отказался от завтрака, хотя зверски хотел есть. Чтобы заглушить голод, решил побить любимую чечетку.

Вообще, попав в тюрьму, в первый же день он поставил себе цель — бороться до конца. Тут сомнений не было. И все же, все же… Откуда-то неожиданно, помимо его воли, возникала та самая цыганка, которую он никогда не видел, а знал только по рассказу жены. Цыганка шептала на ухо про пять лет тюрьмы, и Владимир Алексеевич ловил себя на вопросе: что он будет делать здесь, в этих четырех стенах, все пять лет?

Полезли в голову обрывки из прочитанных некогда книг про то, как в тюрьме сидел Ленин, как он занимался физическими упражнениями. Ну, упражнения само собой, а вот чечетка?.. Надо попробовать…

Он увлекался танцами давно, а примерно год назад решил освоить чечетку. Времени там, на свободе, на ее освоение откровенно говоря, оставалось немного. А тут бей хоть с утра до вечера, с перерывами на допросы.

Он стучал ботинками по бетонному полу камеры, а в голове, словно заезженная пластинка, крутился вопрос: «Что дальше?» Судя по всему, ни черта у «контриков» не было на него. Подозревать — подозревали, вот и схватили, авось расколем.

Расколоть не удалось. И не удастся.

Чечетка на голодный желудок шла плохо. Подкатывала тошнота, колотилось сердце. Он опустился на кровать. Скоро должны были прийти тюремщики и увести его на допрос. Что-то они сегодня придумают, какую гадость?

Однако ничего нового следователи придумать не смогли. Шли обычные вопросы про того же Лоджина, про вербовку…

Владимир Алексеевич все смотрел на «сухощавого» и пытался вспомнить, где он мог его видеть. На приеме в советском посольстве? Нет. Откуда там быть «сухощавому»? На встрече в Министерстве транспорта? Ха, сам улыбнулся собственной неудачной шутке. Что там делать следователю-«контрику»? Выходит, негде им было пересечься. Тогда откуда такое чувство, якобы виделись, встречались? Наверное, ошибся… Но он редко ошибался — порукой тому свойство памяти — схватывать лица намертво.

И вдруг его осенило: «Старшина!.. Это же вылитый старшина Глущенко!» Ну как же он мог забыть? Надень на «сухощавого» выцветшую фронтовую гимнастерку — и, что называется, одно лицо.

Да уж если бы не старшина Глущенко, неизвестно, когда бы он попал на фронт. Может, так и отсиживался бы в запасной учебной эскадрилье. Не ожидал он тогда, что угодит в тыл. В девятом-то классе районный военком его отправил домой, а через год, в 1942-м, вспомнил, направил на авиационно-технические курсы усовершенствования имени К. Ворошилова. Назывались они ленинградскими, хотя квартировали под Магнитогорском в землянках. Сюда из города на Неве была эвакуирована авиационная техника, построены цеха. Тут и занимались курсанты, осваивали профессию авиационного техника.

Учился он хорошо, курсы окончил с отличием, думал, по окончании направят на фронт как лучшего, но просчитался. Направили в далекий тыл, в Подмосковье, на станцию Соколовская, в запасную эскадрилью.

Он не смирился. Пригляделся. Разобрался в обстановке. Оказывается, самолеты с 30-го авиационного завода, где их производили, перегоняли к ним. Здесь делали облет часов по 5–6, доводили, последние штрихи, что называется, накладывали — и на фронт. Вместе с летчиками, забиравшими самолеты, улетали на фронт и их ребята, техники.

Рассчитывал и он улететь, да не тут-то было. Отодвигали почему-то его. Ну, набрался смелости и пошел к инженеру отряда Осинцеву. Доложил — старший сержант Глухов. На фронт хочу, а меня не посылают.

Инженер отряда не моргнув глазом ответил: «Правильно делают. Это я приказал. Нам, Глухов, и самим такие люди нужны. Молодые, грамотные. Понял?»

Понял. Чего ж тут неясного. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Однако судьба, видать, тоже была не согласна с таким распределением ролей. Вскоре она дала шанс Владимиру.

А случилось это так. Сослуживец Глухова, тоже авиационный техник, Малышев отправлялся на фронт. Его уже зачислили в боевую группу, и он уехал домой, чтобы попрощаться с родителями. Ехать было недалеко, но, поди ж ты, случилась неприятность — его задержала военная комендатура и укатала на гауптвахту.

Словом, время к отъезду, а Малышева нет. Глухов почувствовал, что скоро будут искать замену, и прямиком рванул к старшине Глущенко, мол, включите меня в группу. Старшина надул впалые щеки и спросил: «А что я буду иметь?»

К счастью, Владимир Алексеевич собрал из своей скромной 40-рублевой зарплаты техника целую тысячу, да еще ремень кожаный, командирский, подаренный братом, в нагрузку выложил.

Глущенко согласился. Повезло Глухову еще и потому, что в этот день инженер отряда находился в отъезде. В общем, быстро оформили документы, и в составе боевой группы он убыл на фронт.

Весной 1944 года техник Владимир Глухов уже находился в составе 567-го штурмового авиационного полка, который располагался тогда в Полтавской области, недалече от знаменитого гоголевского Миргорода.

…Владимир Алексеевич еще раз оглядел «сухощавого». Что тут скажешь, похож…

— Вы слышите, мистер Глухов, — откуда-то словно издалека долетел до него голос переводчика, — вам ясен вопрос?

— Вопрос ясен, но отвечать я на него не стану.

На этом закончился очередной допрос.

А ночью ему приснился Леня Шпончиков, его фронтовой командир звена. Он что-то говорил Глухову, но Владимир Алексеевич никак не мог разобрать слов. Мешал шум, то ли от винтов самолета, то ли от артиллерийской канонады. И тогда Шпончиков указал ему на место стрелка. Глухов наконец понял: комэска брал его с собой в полет. О, какое это было счастье!

Владимир долго уговаривал лейтенанта, не раз представлял себе, как ловит он в прицел пулемета ненавистного фашиста, нажимает на гашетки и огненные пунктиры достают вражеский самолет, тот начинает дымить, кренится и сваливается в штопор. И горит, горит, уходя к земле.

Однако мечты его никак не могли осуществиться. Комэска Шпончиков был непреклонен, он наотрез отказывался взять с собой в боевой полет техника старшего сержанта Глухова.

Откровенно говоря, Владимир, случалось, терял надежду на осуществление мечты. И вот неожиданно Шпончиков смилостивился и теперь кричал ему на ухо:

— Володя, давай, шустрее, занимай место стрелка.

Глухов почти не помнит, как они взлетели, прошли низко над землей. Его еще поразило: там, внизу разбитые дома, горящие кварталы города. Такое впечатление, что горело все вокруг.

Самолеты поднялись выше, и он сразу увидел немецких стервятников. Тройка «Мессеров» заходила со стороны солнца. Судя по всему, фашисты уже разглядели советские Илы и теперь готовились к атаке.

Глухов приготовился к стрельбе, выцелил крайний левый «мессер», и тут их самолет словно стал падать в яму. Глубокую, отвесную. Это потом, позже, Владимир понял, что комэска Шпончиков тоже увидел вражеские истребители и бросил самолет в пике. Но это было потом. А в первую секунду Глухова резко приподняло и швырнуло вниз, он опустился на парашютную лямку, на которой сидел, но та не выдержала веса и лопнула. Владимир, падая, ухватился за гашетку пулемета и дал длинную очередь.

Немецкий истребитель пролетел над ними целым-невредимым, а когда они вышли из пике, Глухов увидел, что сам, из своего же пулемета, «рубанул» по собственному хвосту. Пули попали в противовес, перебили передний лонжерон, трос поворота. Тут уж не до боя, вернуться бы домой.

Комэска Шпончиков запрашивает: «Володя, ты живой?» Живой-то он живой, но от такого позора готов сквозь землю провалиться. Хотя до земли было далеко, и с такими повреждениями на нее еще надо сесть.

Три раза комэска Шпончиков заходил на посадку. Дважды неудачно, на третий раз с трудом приземлился.

Встревоженный командир полка примчался к ним на полуторке:

— Что случилось, ребята?

Шпончиков выпрыгнул из кабины, спустился на землю, осмотрел хвост:

— Вот сукин сын, фашист, засадил нам…

В это время техник Глухов, сгорая от стыда, говорит сверху, из кабины стрелка.

— Леонид, да это я сукин сын. По своему хвосту засадил.

А комполка, слушая диалог пилота и горе-стрелка, только головой покачивает, да ладонью подзывает к себе Глухова, чтобы сказать ему пару ласковых слов.

Но, как говорится, не бывает худа без добра. Техник Глухов потом трое суток не вылезал из-под самолета, а командир полка приказал усилить ту самую лямку, что оборвалась под Владимиром. И стрелки больше не падали в кабине и по собственным хвостам не били.

Таков был его первый и… последний вылет. Он помог понять молодому технику свое истинное место в боевом строю. Каждый должен делать свое дело: пилот — летать, а механик — держать в исправности боевую машину. Однако легко сказать, да как непросто сделать, если, например, на дворе минус двадцать пять и смазка густеет, двигатель клинит. Не чувствуя пальцев рук, приходится вскрывать броню, промывать, смазывать кожух тяги газа, чтобы двигатель давал нужные обороты.

При этом надо не забывать поглядывать в небо, ибо в любой момент могли появиться вражеские «юнкерсы» или «мессершмитты». И тогда главное — успеть юркнуть в отрытую на стоянке самолета щель, переждать налет, и опять за дело. Это если, конечно, налет прошел удачно. Но такое случалось нечасто. Обычно приходилось менять пробитые осколками бомб колеса самолета, латать поврежденные рули, другие детали.

Как-то, помнится, у одного из самолетов в ходе боя оказалось сильно поврежденным хвостовое колесо. Восстановить деталь было невозможно, а замену найти еще труднее. И тогда Глухову пришла в голову неожиданная мысль: что, если вместо колеса выстругать лыжу? Деревянную лыжу.

Механики поддержали «рационализаторскую» идею, вырубили в лесу березу и изготовили лыжу. К общей радости, самолет взлетел и, что главное, вернувшись из боя, успешно сел. Так и летал с лыжей до самой весны.

Много чего было за эти боевые месяцы, расскажи теперь, и не поверят. Прилетел комэска после одного из вылетов, он, как авиационный механик, оглядел самолет и обнаружил пробоину в крышке верхнего люка двигателя. Люк открыл, а дальше обнаружил повреждение карбюратора. С повреждениями все было ясно, оставалось только ответить на вопрос: чем так разворотило крышку и карбюратор?

Что ж, пришлось сбросить комбинезон, гимнастерку, и залезть поглубже в развал блоков двигателя. Каково же было удивление, когда он нащупал и вытащил на свет 45-миллиметровый неразорвавшийся немецкий зенитный снаряд. К самолету сбежались механики, потом летчики, и, разглядывая снаряд, все пришли к единому выводу: комэска родился в рубашке. Взорвись эта штука внутри двигателя, и последствия были бы самые печальные.

Вот так и жили, воевали, гнали врага на Запад. Старший сержант, а потом и старшина авиационно-технической службы Владимир Глухов участвовал во взятии Варшавы, а позже Берлина. День Победы встретил в 30 километрах от столицы Германии, в местечке Бухгольц. Оттуда их 567-й штурмовой Берлинский авиационный полк наносил удары по врагу.

…Его фронтовые воспоминания испуганно отлетели вместе с отвратительным лязгом тюремных запоров. Он открыл глаза. Вошел тюремщик с подносом в руках и поставил перед ним на стол завтрак.

Но Владимир Алексеевич к еде не собирался притрагиваться.

Он поднялся, умылся, присел к столу. «Что сегодня в меню у голландской контрразведки? Допрос? Ну что ж, к допросу мы готовы…»

Следователи не заставили себя долго ждать. Позвали. Усадили напротив. Опять посыпались дежурные вопросы о том, как он склонял к измене Лоджина.

Казалось, ничего нового — те же лица, те же вопросы. Но что-то изменилось. Что? Владимир Алексеевич заметил: следователи нервничали. Нервозность чувствовалась во всем — в поведении, в тональности речи. Куда-то исчезла учтивость и интеллигентность, вальяжный тон хозяев сменился раздражением, резкими, требовательными выкриками.

Потом, после освобождения, уже на родине, он узнает причины нервозности следователей — прокурор торопил контрразведчиков.

Арест генерального представителя «Аэрофлота» стал достоянием общественности, сообщения появились на первых полосах голландских газет. День проходил за днем, а власти не могли представить доказательств шпионской деятельности Владимира Глухова. Подозрения имелись, а вот фактов не было. Надеялись, что факты выбьют в тюрьме. Не получилось. И потому прокуратура настаивала — либо подтверждение, расследование и суд, либо свобода Глухову.

Но свободу давать не хотелось. Это же удар по имиджу спецслужбы. Во что бы то ни стало надо выбить признание у арестанта.

И тогда следователи пустились во все тяжкие. Они заявили Владимиру Алексеевичу, что сопротивление бесполезно, он изобличен как советский шпион.

— Это откуда такие данные?

— Ваша жена изобличила вас, — заметил «сухощавый» и торжествующе объявил, — она и ваш ребенок находятся в наших руках.

Он пристально смотрел в лицо Глухова. Ждал реакции, испуга. Однако ни один мускул не дрогнул на лице Владимира Алексеевича.

— В то, что вы взяли в заложники мою жену и ребенка, верю. Вы меня избили и затолкнули в машину, не предъявив никаких документов, а уж с бедной женщиной и маленьким ребенком точно справились. Но вот то, что она сказала, якобы, что я шпион, — ложь. Грязная ложь.

Это были его последние слова. Глухова вновь препроводили в камеру. А в камере?.. Полная свобода в четырех стенах. Делать нечего. Бить степ уже нет сил. Зато вспоминать никто не мешает.

…После победного мая 1945 года их полк перевели на север Германии — в Витшток. А вскоре в штаб полка пришла телеграмма — направить на учебу в Харьковское авиационное техническое училище одного человека.

Жребий пал на него. Владимир согласился. Хотелось учиться, ведь что у него за плечами — десятилетка да курсы усовершенствования. А тут военное училище. В июле 1945-го он уже был в Харькове, надел курсантскую форму. Занимался старательно, исполнял обязанность замкомвзвода.

Хорошо бегал на лыжах, стал чемпионом училища, потом и на городских соревнованиях занял первое место.

После окончания обучения ему присвоили звание лейтенанта и оставили в родном училище. Через два года училище преобразовали в высшее инженерное авиационное, и он вновь стал слушателем. Спорт не забросил: завоевал титул чемпиона округа, потом Украины по лыжным гонкам, успешно участвовал в первенстве Вооруженных Сил.

В 1954 году — выпуск. На мандатной комиссии ему объявляют: «Товарищ капитан, вы назначаетесь начальником ТЭЧ в истребительный полк на Сахалин».

Он пытался было сказать, что у него, как у отличника, право выбора, но его тут же осадили — приказ главкома ВВС не обсуждается.

Ехать на Сахалин не особо хотелось, но что поделаешь. Погрустили с женой, да и стали собирать чемоданы. Однако через день его вновь вызывали в училище к начальнику курса.

«Произошла ошибка, — говорят, — это ваш однофамилец едет на Сахалин, а вы в Ригу, старшим инженером авиаполка».

Так он попал в 43-й авиационный полк, отслужил там два года, был повышен в должности, назначен заместителем командира по инженерно-авиационной службе. Но судьба вновь сделала резкий поворот.

После беседы с представителем из Москвы (хотя никто не знал, откуда эти представители) ему сказали:

— Вы подходите для обучения в Военно-дипломатической академии.

Глухов снова стал студентом. Теперь его учили совсем другому — разведке.

В 1959 году он окончил академию и был назначен в Лондон. Владимир Алексеевич прошел двухмесячную подготовку в Министерстве внешней торговли и уже в ноябре вместе с семьей убыл в Лондон. По приезде попал, что называется, в среду людей гражданских. Коллегами по торгпредству были в основном инженеры, окончившие институты, Академию внешней торговли.

Сам он, если спрашивали, говорил, что окончил Харьковский авиационный институт, работал в промышленности. И вот оттуда его и выдвинули в зарубежную командировку. А язык? Язык любил давно, еще со школы, совершенствовал сам, занимался на курсах. Такова была легенда.

Торгпредской работе отдавался полностью, трудился на совесть. Понимал, важно, чтобы, в первую очередь, в легенду поверили свои, тогда и контрразведка поверит. Так он стал своим среди своих, торгпредских.

Что же касается разведки, то старался заводить нужные связи. Именно такую задачу ставил ему резидент. Потом эти связи Глухову очень помогут.

Из британской командировки Владимир Алексеевич возвратился в Москву в конце 1962 года. В этот период как раз разоблачили предателя Пеньковского. Разгорелся скандал. Начальника ГРУ Серова разжаловали и сняли с должности. Под «раздачу» попал заместитель Серова — генерал Рогов и многие другие генералы и офицеры. Мог попасть и он. Но бог миловал. Хотя, как говорят в разведке, был в шаге от провала.

Пеньковский приезжал в Лондон на промышленную ярмарку и посетил резидента военной разведки генерала Толоконникова. Он сидел в кабинете резидента, а Глухов в это время работал над отчетом. Печатал, перечитывал… По ходу возник вопрос. Владимир Алексеевич взял бумаги и пошел к Толоконникову. Подошел, взялся было за ручку двери, да услышал громкий смех в кабинете. Стало неудобно как-то мешать шефу, все-таки гость у него. Повернулся и зашагал себе. Так их встреча, к счастью, не состоялась.

…В камере было тихо. Не слышно даже шагов тюремщиков за стеной. Владимир Алексеевич медленно возвращался к реальности.

«Что они придумают еще? Неужели действительно арестовали жену и сына? Как же так, ведь первым дело ребята должны были вывезти их в посольство».

И верилось, и не верилось. «Да нет, не могло такого случиться. Врут подлые голландские контрики».

Они и действительно лгали самым наглым образом. Сразу после ареста жена и сын Глухова были доставлены в советское посольство, с ними рядом всегда находился кто-то из друзей, сослуживцев. Резидент, опасаясь за здоровье жены, запретил даже рассказывать ей, о чем пишут местные газеты.

…Семь дней провел в тюрьме Владимир Глухов. Ничего не добившись и не сумев доказать вину нашего разведчика, голландские спецслужбы были вынуждены отпустить Владимира Алексеевича на свободу.

Случилось это 18 апреля 1967 года. Утром его забрали из камеры и проводили в небольшой зал. Здесь объявили: «Господин Глухов, вы освобождаетесь за недоказанностью обвинения».

На столе в строго разложенных конвертах лежали документы, бумажник. Рядом со столом пятнадцать человек — тюремщики и та самая бригада «контриков», которая его арестовывала.

Глухов пожал руку чиновнику, который зачитывал постановление прокурора, а старшему бригады контрразведчиков руки не подал.

— Этому преступнику я руки не подам, — сказал жестко и твердо.

«Контрик» опешил, покраснел. Глухов развернулся и зашагал к выходу.

У ворот тюрьмы его встречали не только сослуживцы, но и корреспонденты. Машина быстро домчала его в посольство. После семи дней голодовки он немножко поел, слегка отдохнул и пошел на доклад к послу.

На следующий день Владимир Глухов с семьей улетал на Родину. На выходе из дома его вновь взяли в плотное кольцо журналисты. На этот раз он пообещал ответить на вопросы в аэропорту. Там в окружении фото- и телекамер Владимир Алексеевич заявил, что с уважением относится к голландскому народу и свой арест считает провокацией.

В тот же день Глухов с семьей уже был в Москве.

А вскоре появилась реакция Советского Союза на арест генерального представителя «Аэрофлота». В этом заявлении говорилось, что «19 апреля 1967 года Глухов В. А. прибыл из Амстердама в Москву, где был принят начальником ГРУ генерал-полковником Ивашутиным П. И. На другой день принят министром гражданской авиации маршалом авиации Логиновым Е. Ф.

Приказом министра обороны СССР Глухову В. А. за мужество и стойкость, проявленные при срыве провокации противника, была объявлена благодарность.

Советское правительство не стало применять к представителям компании КЛМ жестких ответных мер, хотя на это были обоснованные причины».

На следующий день после возвращения в Москву подполковника Владимира Глухова вызвал к себе начальник управления вице-адмирал Василий Соловьев.

— Ты готов, Владимир Алексеевич? — спросил адмирал. — Нас ждет командир.

Конечно, он был готов. Еще в самолете по дороге домой Глухов представлял себе, как будет докладывать начальству о своем аресте. Только вот что скажет ему руководитель Главного управления? Кто знает, как там в ЦК на Старой площади восприняли этот инцидент. В общем, Владимир Алексеевич готовился к тяжелому разговору.

Однако все произошло иначе. Генерал-полковник Петр Ивашутин встретил «голландского сидельца» тепло, с улыбкой, обнял Глухова, и усмехаясь сказал:

— Ну, ты наделал шуму на всю Европу.

— Чтобы вы мне сказали, если бы я сдался. Они были в гражданской форме, документов не представили. Напали со спины. Бандиты, одним словом.

Ивашутин внимательно посмотрел на Глухова.

— Ладно, — сказал генерал, — рассказывай, как все было.

Владимир Алексеевич долго и в подробностях докладывал, начальник военной разведки слушал, задавал вопросы. Когда Глухов закончил рассказ, Ивашутин так же тепло с ним попрощался, пожал руку.

В Центре Владимира Алексеевича не оставили, направили под «крышу», в Министерство гражданской авиации, а там назначили начальником европейского направления. А дальше… Дальше стали происходить не совсем понятные события. Время шло, а Глухову все не присваивали звание полковника, хотя должность у него была соответствующая, да и представление давно написано, когда он еще находился в Голландии.

Через много лет он узнает, что начальник управления после его отсидки в тюрьме собственной рукой наложит резолюцию на представление: «Воздержаться». И воздержались. И тогда Владимир Алексеевич с горечью осознал: ему не доверяют. Мало ли что он там докладывал генералу Ивашутину, как геройски отстаивал свою честь и водил за нос голландских следователей, и не сказал лишнего, ненужного слова. А как было на самом деле, кто знает? А если он поделился ценной информацией со спецслужбами Нидерландов, и потому его отпустили? А может и вовсе перевербовали? Как тут докажешь обратное? Хоть об стенку головой бейся.

Три года он отработал в Москве, в министерстве. Хотелось в командировку, на живую оперативную работу. Пусть не в Европу. В конце концов, есть в мире и другие страны, кроме европейских. Там более, что за плечами у него были два длительных выезда за границу: вполне успешная работа в Англии, да и в Голландии он кое-что полезное успел сделать.

Но начальство молчало. Правда, после обращения руководителя разведаппарата в Голландии полковника Студеникина к генералу Ивашутину ему все-таки присвоили звание полковника. Словом, третью звезду на погоны дали, но за границу не пускали.

Прошел еще год… И вот однажды Глухов встретил по дороге в столовую начальника 1-го европейского управления генерал-лейтенанта Бориса Дубовича. Поздоровались.

— Ты, Владимир Алексеевич, зайди ко мне. Мы получили материалы из Голландии, из тюрьмы… — сказал генерал.

Глухов понял, пришла агентурная разработка. Действительно, голландская резидентура добыла копии его допросов, из которых было видно, что вел себя советский разведчик мужественно, не дал в руки контрразведчиков никакой, даже самой мелкой, информации. А своих доказательств у «контриков» не было, схватили, надеялись сломать, запугать, да не вышло. Не на того нарвались.

После этого все подозрения с полковника Глухова сняли, и вскоре ему предложили командировку в Китай. Он отказался. Не чувствовал себя готовым к работе в этой стране.

А в мае 1970 года Глухов получил приказ: убыть в Каир на должность советника начальника управления разведки вооруженных сил Египта.

«Военной разведкой, — вспоминал Владимир Алексеевич, — руководил генерал Мехрез. Человек очень сложный. Да и обстановка, как внутренняя, так и внешняя, была непростая. Еще памятна была для египтян разгромная шестидневная война 1967 года. Израильтяне наносили авиационные удары по мирным объектам. Египетские войска отвечали артогнем.

А тут еще в сентябре скоропостижно скончался президент Египта Гамаль Абдель Насер. Его последователь Анвар Садат повел совсем другую политику».

В первые месяцы работы отношения полковника Глухова и генерала Мехреза не складывались. Генерал, по сути, вел двойную игру: да, он признавал советского советника, но к делам разведки его не подпускал. Пришлось поговорить с Мехрезом по-русски, может, и не совсем дипломатично, но откровенно и прямо. Как ни странно, но после этого разговора отношения не испортились, а наоборот, укрепились. Начальник разведки стал больше доверять советнику. Владимир Алексеевич, с его опытом и знаниями, тоже оказался весьма полезным.

Два года работал Глухов в Египте. Когда срок командировки закончился, вернулся в Москву. Его оставили в Центре, в 4-м управлении, на египетском участке.

За год до ввода советских войск в Афганистан Владимира Алексеевича направили в Кабул. Должность — советник начальника Генерального штаба по разведке. По прибытии его принял Хафизулла Амин, побеседовал и попросил прочитать ему несколько лекций по ведению разведывательной работы. Прочитал. На этом лекционная деятельность закончилась.

В Гардезе начальник штаба афганской дивизии во главе с офицерами пытался поднять мятеж. Заговор был раскрыт, бунтовщиков схватили. Полковник Глухов срочно вылетел в Гардез.

«Приехал я к командиру дивизии, — вспоминал о тех днях Владимир Алексеевич. — Спрашиваю его, где арестованные? В подвале сидят, мы их пытаем, пока не заговорят. Слышу, во дворе работает трактор, копает траншею. А это что? Мы решили их вывести ночью, забить камнями и закопать. Волосы дыбом встают. Полнейшее нарушение закона. Своей рукой написал проекты приказа комдива о создании следственной группы. Отправил телеграмму в Генштаб, чтобы остановили расправу».

Да, в Афганистане существовали свои особенности в работе советника начальника Генерального штаба. Порой и представить было трудно, какая вводная поступит в следующий момент. Так, в сентябре 1979 года, за четыре месяца до ввода советских войск, из Центра пришла телеграмма: в срочном порядке добыть образцы афганской военной формы от рядового до полковника. Миссия более чем щекотливая. Пришлось действовать не через официальные структуры, а напрямую выходить на директора швейной фабрики. Тот упирается: нет у меня образцов. Пришлось уговорить директора. Через несколько часов форма была готова и самолетом отправлена в Москву.

В последних числах ноября 1979 года Глухов прибыл на Родину из зарубежной командировки. А через месяц наши войска вошли в Афганистан.

Потом вновь была работа в Центре под руководством начальника 4-го управления генерал-лейтенанта Бориса Вилкова. Владимир Алексеевича избрали секретарем партийной организации управления.

Через три года ему предложили поехать в Южный Йемен на знакомую уже должность советника начальника Генштаба по разведке.

«Мой подсоветный глава Генерального штаба, — рассказывал Глухов, — пришел на эту должность из военно-воздушных сил и имел весьма поверхностное представление о деятельности разведки. Пришлось заняться с ним основательно: проводить беседы, занятия, ставить вводные. Такая форма обучения понравилась руководителю разведки, и вскоре он стал проявлять интерес к оперативной обстановке, организации личной и безличной связи.

В составе вооруженных сил был батальон радиоразведки. Специалисты прослушивали радиосети Йеменской Арабской республики, Саудовской Аравии, Омана. На службу в этот батальон подбирались наиболее образованные сержанты и офицеры, имеющие опыт работы с аппаратурой, обладающие хорошей реакцией и слухом. Эта работа требовала большого напряжения».

Владимир Алексеевич, дабы поддержать радиоразведчиков, обратился к министру обороны с просьбой поднять денежное довольствие специалистов. Однако генерал Али Антар воспринял эту просьбу без особого энтузиазма. Тогда Глухов пригласил министра и батальон и организовал «дежурство» главы военного ведомства по перехвату радиосети противника. Получасовая работа министра в качестве радиоразведчика дала свои результаты. Али Антар снял наушники и сказал, что повышает зарплату специалистам и увеличивает продовольственный паек. А еще он добавил: «Благодарите советского советника». Это безусловно подняло авторитет полковника Владимира Глухова в глазах йеменских разведчиков.

В 1985 году Владимир Алексеевич Глухов возвратился из своей последней зарубежной командировки. Ему пришлось поработать в пяти странах — в Англии, Голландии, в Египте, в Афганистане и Южном Йемене и принести немало пользы своей стране.

Начальник штаба полка, высокий, поджарый, в плотно облегающей фигуру гимнастерке, поднялся из-за стола, принял строевую стойку. Выслушав доклад молодого командира взвода, улыбнулся, по-дружески протянул руку:

— Рад, Патрахальцев, за тебя. Садись, поговорим.

Комвзвода Николай Патрахальцев только вчера сдал экзамены в Одесском пехотном училище и, как положено, вернулся в свой 153-й стрелковый полк. Теперь он командир пулеметного взвода.

В этом же полку был курсантом, подготовился к экзаменам и… считай, теперь свободная птица. Здесь, в полку, осталось уладить некоторые формальности, получить документы, попрощаться с однополчанами. Куда дальше? Николай особенно не задумывался над этим. На гражданке дел по горло.

Можно вернуться в родную типографию, где проработал четыре года, стал классным печатником-литографом. Там все его знают. До сих пор помнят. Еще бы — комсомольский секретарь, кандидат в члены киевского горкома комсомола. В этой типографии трудится переплетчицей его мама и гравером отец.

А можно вернуться в Союзпечать. После окончания одногодичного коммунистического университета им. Артема, там Николай руководил отделом.

Но, скорее всего, он пойдет сначала в горком комсомола, посоветуется и тогда примет решение.

Комвзвода Патрахальцев сидел напротив начштаба полка и ждал, когда тот пожмет ему руку на прощание и скажет обязательные в таких случаях слова: мол, будь здоров, не забывай, держи высоко армейскую честь… и тому подобное.

Он тоже в свою очередь приготовил маленькую благодарственную речь на прощание — спасибо за армейскую науку, не забуду, буду, буду…

Однако начштаба почему-то медлил.

— Вот, что товарищ Патрахальцев, — наконец произнес он, и Николай в его голосе почувствовал официальные нотки, — скажу откровенно: я давно присматриваюсь к вам. Из вас может получиться хороший командир. Не задумывались о военной стезе?..

— О чем? — растерянно спросил Николай, словно приходя в себя и не совсем понимая, чего от него хочет начштаба полка.

— О карьере военного…

— Ну что вы, — улыбнулся Патрахальцев, — какой из меня военный. Тут ведь совсем другие знания нужны. Таких в коммунистическом университете не давали.

— Это верно, — согласился начштаба, — в армии нужны в первую очередь военные знания. Но не только. У вас за плечами рабочий стаж, университет. Избирались членом горкома комсомола. Вы кандидат в члены партии… А главное, человек молодой. Знания и опыт придут. Так что предлагаю вам остаться в кадрах Красной армии.

«Вот влип», — подумал про себя Патрахальцев. Ему совсем не хотелось в армию, за пулемет.

— Нет, товарищ начальник штаба, — сказал он твердо. Хотелось добавить еще что-то веское, значительное, чтобы убедить начштаба. Но ничего веского не нашлось. И Николай замолчал.

— Жаль, — вздохнул начштаба и поднялся из-за стола. Видимо, он не ждал такого ответа. — Идите пока в казарму, мы вас вызовем.

Патрахальцев вышел из штаба, на крыльцо, закурил. «Вот как бывает в жизни, чуть военным не стал». — Он одернул шинель и направился в казарму.

Однако в конце дня ему пришлось проделать обратный путь из казармы — в штаб. Только теперь уже в штаб дивизии. Прибежал запыхавшийся посыльный: комвзвода Патрахальцева срочно к начальнику политотдела дивизии. Николаю стало не по себе. Одно дела начштаба полка, другое дело — начальник политотдела. «Ну и персона ты стал, Патрахальцев, прямо нарасхват», — пытался он шутить про себя, пока поспешал в штаб.

Начпо в отличие от начальника штаба полка долгих разговоров не вел. Он молча вытащил из ящика стола лист бумаги и протянул ручку.

— Садись, пиши…

Патрахальцев вопросительно посмотрел: что писать?

— Я продиктую, — успокоил начпо. — Пиши… В правом верхнем углу. Командиру 51-й стрелковой дивизии… Ниже — от комвзвода Патрахальцева Николая Кирилловича, 1908 года рождения, украинца, кандидата в члены ВКП(б). Все правильно?

— Так точно, — Патрахальцев привстал со стула.

— Вот и отлично. Понял, как я изучил твою биографию?

«Да уж, — подумал Николай, и вправду знает. Только вот радоваться или печалиться по этому поводу?»

— Написал? — переспросил начпо. — А теперь главное, по середине листа выводи четко — Прошу зачислить меня в кадры Красной армии … В кадры Красной армии. Есть? Далее подпись… Дата. 25 ноября 1932 года, если забыл.

Начпо взял протянутый Патрахальцевым рапорт, внимательно прочел его и взглянул на притихшего комвзвода:

— Да, Николай Кириллович, сегодня у тебя особый день… Исторический, я бы сказал. Запомни его. Вся твоя жизнь теперь пойдет по-другому.

Патрахальцев, как и утром, вышел на штабное крыльцо. За спиной медленно закрылась массивная дверь. Она словно отрезала путь в ту другую, гражданскую жизнь.

Короткий ноябрьский день угасал. Голые ветви деревьев зябли в пламенеющем закате. «Ну и зарево, видать, к морозу…» — подумал он и повел плечами. И только тут обнаружил, что выскочил из политотдела в одной гимнастерке.

Он вернулся в штаб, нашел на вешалке свою старую курсантскую шинель и натянул ее на озябшие плечи. Подошел к зеркалу. Оттуда из глубины зазеркалья глядел на него сероглазый бравый пулеметчик с симпатичной ямочкой на подбородке.

— Что, Патрахальцев? Как тебе исторический день?

Николай крякнул и развернулся на каблуках. Ну и денек… И верилось и не верилось во все, что происходило с ним. Будто и не с ним вовсе. Только потом, с годами, он осознает, насколько прав оказался его первый начальник политотдела. Действительно с этого дня вся его жизнь пойдет по-другому. Да, собственно, другой жизни он и знать-то не будет. И тихий литограф, скромный работник «Союзпечати» станет первым из первых среди диверсантов Советского Союза. Его не обойдет ни одна война. Он получит самые высокие награды Отечества, станет генералом. Генералом среди диверсантов.

Но ничего этого в ноябре 1932 года не знал двадцатичетырехлетний командир пулеметного взвода 153-го стрелкового полка 51-й стрелковой дивизии Николай Патрахальцев. Он получил приказ стать кадровым военным. И стал им. Да еще каким!

Ныне уже устоялось ошибочное мнение, что спецназ в его современном, классическом виде был рожден в 50-е годы прошлого столетия. Мол, задумал и организовал все это тогдашний военный министр маршал Георгий Жуков, за что и погорел.

А подписали директиву 24 октября 1950 года уже новый министр маршал Василевский и начальник Генштаба генерал Штеменко.

В соответствии с этой директивой в общевойсковых и механизированных армиях начали формироваться отдельные роты специального назначения. А дальше их развернули в батальоны, потом в бригады. Вот вам и легендарные бригады спецназа ГРУ, ныне известные во всем мире.

Что ж, все это и выглядело так, или примерно так, только подчеркну еще раз — в 50-е годы прошлого столетия.

Но дело в том, что отдельные подразделения специального назначения Разведуправления Красной армии разворачивались еще в 30-е годы, почти за 20 лет до известной директивы А. Василевского и С. Штеменко.

В основу действий подразделений была положена теория «малой войны» М. Фрунзе. «Если государство уделит этому достаточно серьезное внимание, — говорил он, — если подготовка этой «малой войны» будет производиться систематически и планомерно, то этим путем можно создать для армии противника такую обстановку, в которой при всех своих технических преимуществах, они окажутся бессильными перед сравнительно плохо вооруженным, но полным инициативы, смелым и решительным противником. Поэтому одной из задач нашего генерального штаба должна стать разработка идеи «малой войны», ее применения нашим будущим воинам с противником, технически стоящим выше нас».

Надо сказать, что идеи М. Фрунзе получили в нашей стране хорошую теоретическую разработку. Их развивают и воплощают в жизнь ведущие военначальники того времени — М. Тухачевский, И. Уборевич, И. Якир.

С начала 30-х годов оперативные планы приграничных округов предусматривают с началом войны ввод в действие партизанских формирований.

Один из вариантов таков — при углублении на нашу территорию войск противника до 100 км они встречают сильное сопротивление укрепрайонов и ведут затяжные бои по их преодолению. Партизанские формирования с первых дней войны начинают наносить скоординированные удары по железным дорогам и другим жизненно важным коммуникациям врага.

Под ударами Красной армии с фронта и подразделений партизан в тылу, израсходовав запасы материальных средств, противник вынужденно отступает. Партизанские формирования также перемещаются по вражеским тылам, в том числе уходя и за пределы границ страны, продолжая диверсионную работу.

Для успешной деятельности диверсантов на случай войны в приграничных округах, в первую очередь вдоль западной границы, были оборудованы тайники с вооружением, боеприпасами, продовольствием. На территории Белоруссии было тайно заскладировано 50 тысяч винтовок, тонны взрывчатых веществ. В Украинском военном округе, в партизанских схронах, хранились также винтовки, пулеметы, мины, гранаты, и даже 10 тысяч японских карабинов.

«В 1932 году, — писал в своих воспоминаниях Илья Старинов, — наша оборона на западных границах зиждилась на использовании формирований партизан.

Это было очень хорошо продуманная система не только на случай оккупации части нашей территории. Базы закладывались и вне СССР. Очень важно было то, что готовились маневренные партизанские формирования, способные действовать как на своей, так и на чужой территории.

О размахе подготовки можно судить по следующему факту — работали три партизанские школы. Две — в ГРУ и одна в ОГПУ».

Однако Генеральный штаб еще больше расширял подготовку диверсантов, и 1935 году в приграничных округах разворачиваются диверсионные подразделения, залегендированные под саперно-маскировочные взвода.

Об этих подразделениях и до нынешнего дня почти ничего не известно. Неизвестно не только широкому кругу общественности, но даже специалистам. И не только специалистам, но непосредственно в Главном разведуправлении. Это утверждение может показаться абсурдным: мол, в ГРУ разворачивали подразделения спецназа и здесь же о них ничего не знали. Не верится? И, тем не менее, документы подтверждают это.

После Великой Отечественной войны Николаю Патрахальцеву пришлось доказывать, что он формировал и был первым командиром диверсионного подразделения. И доказывал он это своему же руководству.

В спецархиве военной разведки сохранился любопытный документ. Подписан он уже полковником Патрахальцевым. Привожу его дословно, сохраняя авторский стиль и пунктуацию.

«Генерал-майору т. Сафонову

В моем личном деле указано, что в 1935 и 1936 годах, я был по приказу НКО командиром взвода и командиром роты отдельного саперного батальона 51 стрелковой дивизии.

В действительности я не был на этих должностях, а командовал, так называемым, саперно-маскировочным взводом, созданным 4-го управлением РКК (разведуправление). Мое назначение командир взвода, роты, и само название «сапмасквзвод», являлось прикрытием для выполнения спецзадач 4-го управления РКК и 4-го отдела штаба Киевского особого военного округа.

В 1937 году, в мае месяце я был вызван в ГРУ и направлен в командировку в Испанию. Таким образом, получилось, что моя служба в системе разведуправления засчитали не с 1935 года, а с мая 1937 года.

В подтверждение изложенного можно проверить в архиве 2-го Главного управления.

Так в архивном деле № 2648 «Общие директивы и переписка с Генштабом» листы 38–48, 73 и 81, подробно говориться о создании в 4-м управлении РККА разведподразделений с целью прикрытия названных «сапмасквзвод», в которых готовились люди для выполнения особых диверсионных задач.

В архивном деле № 5956 дело № 2 Киевского особого военного округа стр. 105 и 109 имеется приказ о моей работе в «сапмасквзводе».

Мою работу с мая 1935 года в разведке может подтвердить ныне заместитель начальника академии им. Сталина генерал-лейтенант Туманян Г. Л., который в то время работал в ГРУ и, руководил мною, как в СССР, так и в командировке в Испании.

Мою работу в разведке может подтвердить бывший работник ГРУ, ныне комдив генерал-майор Мамсуров Х-У. Д.

Его адрес: г. Стрый, Дрогобычская обл., в/ч 37795

Начальник отдела

полковник Патрахальцев».

Вот такая служебная записка нашего героя. К тому времени действительно не было в разведке ни Гая Туманяна, ни Хаджи-Умара Мамсурова, которые стояли у истоков создания этой службы. Так и пришлось Патрахальцеву отстаивать истину перед новым начальством. Чему же тут удивляться, что нынешние исследователи военной разведки и не подозревают об этих самых «саперно-маскировочных взводах». К счастью, в архиве ГРУ сохранился этот документ, проливающий свет на историю создания диверсионной службы.

Что это были за взвода? О них известно немногое. Во всяком случае, доподлинно выяснено, что первым командиром такого «сапмасквзвода» в 1935 году в Киевском особом военном округе, а конкретно в Одессе, стал Николай Патрахальцев.

За два года службы в пехотном полку он показал себя с самой лучшей стороны. Он прекрасно владел оружием. И не только пулеметом (поскольку был командиром пулеметного взвода), но и винтовкой, наганом.

Занимался спортом. Физически крепкий, сильный от природы Николай в армии время не терял, увлекался гимнастикой, гиревыми упражнениями, любил рукопашный бой.

Его интересовало подрывное дело. Он с интересом изучал мины, способы их закладки, применения, разминирования.

Интересы пулеметного комвзвода Патрахальцева выходили далеко за пределы его служебных обязанностей. Никто специально не готовил из него диверсанта. Да и задачи такой не ставилось. Но когда возникла потребность возглавить подобное подразделение, из всех молодых взводных и ротных командиров дивизии выбрали именно его, Николая Патрахальцева. Оказалось, он больше других подходил для этой роли. Хотя роль эту, откровенно говоря, представлял себе весьма смутно.

Самое грустное, что помощь ему во всем родном соединении мало кто мог оказать. Разве что дивизионный инженер — спец по подрывному делу, да прибывший то ли из штаба округа, то ли из самой Москвы майор Досик.

Имя этого офицера случайно сохранил в своих коротких записках Николай Кириллович Патрахальцев. Он передал их мне незадолго до своей кончины. Там было всего несколько страничек, написанных неразборчивым почерком больного, старого человека.

«В 1935 году, — писал Патрахальцев, — меня пригласил к себе начальник штаба дивизии и приказал срочно передать взвод другому командиру. Мне была поставлена задача из лучших старослужащих солдат дивизии сформировать команду в составе 44 человек.

Начштаб объяснил, что я выхожу из подчинения не только полкового, но и дивизионного командования и буду действовать по распоряжениям из Москвы. Мне предстоит готовить свою команду самостоятельно, по специальной программе, присланной из ГРУ.

Через несколько дней в Одессу, в наш полк приехал офицер по фамилии Досик и объявил мне, что моя команда будет легендироваться под названием «саперно-маскировочного взвода». На самом же деле я обязан готовить разведывательно-диверсионное подразделение для действий в тылу противника.

Вскоре из Москвы на мое имя пришла программа подготовки подразделения. На ней стоял гриф «Секретно».

Так летом 1935 года родилось одно из первых разведывательно-диверсионных подразделений ГРУ во главе с Николаем Патрахальцевым.

Помните известное стихотворение Михаила Светлова «Гренада», ставшее гимном нескольких поколений советских людей.

Не знаю, были ли знакомы поэт Светлов и разведчик-диверсант Патрахальцев. Скорее всего, нет. Но судьба «мечтателя-хохла», описанная в стихотворении настолько схожа с реальной жизнью Николая Патрахальцева, что невольно спрашиваешь себя: а может, с него писал образ любимый поэт? Там ведь все на удивление совпадает — Украина, «испанская грусть» хлопца…

Патрахальцев, хоть и родился в Киеве, но учился в комуниверситете в Харькове. А как он желал в Испанию, как мечтал о своей Гренаде. И когда в апреле 1937 года его пригласил к себе комиссар полка и под большим секретом лишь намекнул о возможности поехать «туда», он с радостью согласился. Николай к тому времени многое знал и умел. К тридцать седьмому году он не тот зеленый взводный двухлетней давности, а разведчик-диверсант, командир диверсионного отряда.

Правда, у него не было еще практического боевого опыта, но потому он и рвался в Испанию «постичь поскорей грамматику боя — язык батарей».

Да, он мечтал попасть в Испанию. А в следующем месяце того же 1937 года жена должна была родить ребенка. Он любил жену, думал о сыне (верил, что их первенцем будет именно мальчик), но прежде всего он любил Родину.

Право же, это удивительное поколение 30–40-х. Лейтенант Патрахальцев даже не мог себе представить, что он откажется от поездки за тридевять земель, в далекую Испанию, где, кстати говоря, мог запросто повторить судьбу светловского «мечтателя-хохла» и сложить голову за землю в Гренаде, оставив сиротой сына и вдовой жену.

К счастью, этого не случилось. Он вернулся живым. Но сколько натерпелась его семья… Ведь официально он уехал в Москву на курсы командиров саперно-маскировочных рот. Уехал и пропал, как часто бывало в том проклятом 1937 году, когда вдруг неожиданно «исчезали» командиры. Словом, исчез и он. И кое-кто уже поторопился зачислить семью Патрахальцева в число «врагов народа». Жене предложили побыстрее убраться из военного городка. Об этом она и написала в Москву мужу, на курсы ротных командиров. Пожаловалась, что скоро они окажутся на улице.

Знала бы она, на каких курсах сейчас ее муж! Разумеется, письмо Николай не получил, но неожиданно из Москвы пришел строгий приказ — семью Патрахальцева оставить в покое, и даже выделить отдельную квартиру. Что и было сделано незамедлительно в течение суток.

Однако возвратимся в апрель 1937-го. После вызова к комиссару полка и согласия ехать в Испанию дело закрутилось, его стали готовить к отъезду.

Испания стала первой войной Николая Кирилловича. Первой, но далеко не последней. Позже будет Халхин-Гол, оперативная группа Северо-Западного фронта, а иначе говоря, война с Финляндией, Великая Отечественная.

Каждая по-своему памятная, оставившая глубокие зарубки в душе, но об Испании — разговор особый.

В личном деле генерала Николая Патрахальцева есть две даты. Они находятся в его личном деле. Их не сразу найдешь, сопоставишь, задумаешься. А задуматься есть о чем.

Вот одна из них.

«Убыл в Испанию 13 мая 1937 года».

А вот другая.

«Сын — Патрахальцев Николай Николаевич, родился 13 мая 1937 года».

Что это? Возможно, это ответ на вопрос, как жило поколение Патрахальцевых, почему они победили того, кого не в силах был победить никто в мире. А они нашли в себе силы. Где теперь эта сила? Когда и как сыновья и внуки растеряли ее — исполинскую, великую силу отцов?

…Итак, 13 мая 1937 года. Исполняя свой офицерский долг, лейтенант Патрахальцев отвез жену в роддом, а сам убыл в командировку в Испанию.

В этот день родился сын-первенец, и жена назвала его Николаем в честь отца.

А отец, прибыв в Москву, явился в разведуправление, доложил. Здесь и была сформирована небольшая группа из трех человек. Потом — короткий, но жесткий инструктаж. Ни в коем случае не попадать в плен. А если это случится, даже под пытками не признаваться, что вы — советские военнослужащие. Мол, прибыли в Испанию добровольно.

Задача — обучать испанских бойцов, а также интербригадовцев, прибывших из других стран. Самим в тыл противника не ходить.

Группу Патрахальцева вскоре отправили в Севастополь. Там в порту под погрузкой стояло испанское судно. На нем и предстояло разведчикам-диверсантам добраться до пункта назначения. Однако, едва успев приехать в Севастополь, они были отозваны обратно в Москву. Причин возвращения никто не объяснял.

В разведуправлении разработали новую легенду для их отправки в Испанию. Теперь они — молодые инженеры, едут во Францию на международную промышленную выставку.

Из Франции в Испанию их переправляют французские антифашисты по своим каналам.

В Москве Патрахальцеву и его товарищам вручают советские загранпаспорта с германскими визами… И прощай, Советский Союз.

В Берлине поезд Москва — Париж стоял два часа. Выходить из вагонов немцы не разрешали, да, думаю, и в родном разведуправлении прогулки по столице Германии не одобрили бы. Но на то они и разведчики-диверсанты. Не могли они сидеть в вагоне. Они ехали воевать с фашизмом в Испанию. И поэтому должны были увидеть лица фашизма. И они его увидели. Словом, группа покинула поезд — схватили такси и покатались по улицам Берлина.

Берлин произвел на них гнетущее впечатление. Угрюмый, темный город. Улицы освещены плохо. Видимо, Гитлер, готовясь к войне, экономил на электричестве, решили они.

Эту догадку подтвердил и ужин в вагоне, после возвращения с прогулки — им подали по чашечке суррогатного кофе и тоненький, словно бумажный лист, кусочек хлеба.

На вокзале, в городе было много людей в униформе, военных. Даже зная любовь немцев к форменному обмундированию, чувствовалось засилье военных. Тогда же, впервые в жизни, Николай Патрахальцев увидел людей с нарукавными повязками со свастикой.

Вернувшись в вагон на свои места, они долго молчали. Говорить не хотелось. Николай запомнил то первое чувство встречи со столицей фашизма. От этого коричневого города веяло опасностью. Страшной опасностью.

До начала Великой Отечественной было еще четыре года. Тогда в Берлине, в 37-м, он не мог предвидеть будущего, но тревога долго не оставляла его.

…Бельгийскую и французскую границу они пересекли без приключений и вскоре прибыли в Париж. Там их встретили работники советского консульства. Во всяком случае, так они представились. Всю группу поселили в недорогую гостиницу, на следующий день отвели на промышленную ярмарку: легенда, разработанная в развдуправлении, должна быть подтверждена делами.

Еще через два дня всем троим вручили железнодорожные билеты на поезд Париж — Тулуза. Назвали номер дома на одной из улиц Тулузы. У этого дома они должны были расплатиться с таксистом, и когда тот уедет, пройти полквартала вперед, увидев маленькое кафе с приоткрытой на окне шторой, дождаться, пока их встретят и проводят.

Однако все получилось иначе. Таксист, прочитав на бумажке адрес, кивнул, не говоря ни слова, и пригласил в машину. Попетляв немного по городу, он остановился не у дома, указанного в записке, а прямо у кафе с приоткрытой шторой. Выйдя из машины, он сам постучал в окно кафе, а пассажирам указал пальцем, мол, сюда, ребята. Видимо, он не впервой привозил сюда подобных «гостей».

Из кафе вышел француз, пригласил пройти внутрь. Патрахальцев посмотрел на часы — было три часа утра.

Француз знал всего несколько слов по-русски. На столе уже дымились чашечки с кофе и лежал, приготовленный заранее, большой пакет с бутербродами.

— Быстро, быстро, — сказал француз, — чай, кофе, бери пакет кушать, и айда самолет Испания…

Едва успев выпить кофе и пожевать бутерброды, разведчики увидели, как у кафе, на противоположной стороне улицы, затормозил старый автомобиль. Сидевший за рулем человек вышел из машины, пересек улицу и оказался на пороге кафе. Он без всяких слов сунул каждому из троих в карманы плащей паспорта, и опять разведчики услышали единственное русское слово: «быстро, быстро…»

Слегка подталкивая их вперед, он посадил группу Патрахальцева в машину, и двинулись в путь. Через полчаса автомобиль выехал за город и помчал к аэродрому. Это был небольшой полевой аэродром, приспособленный для приема легких самолетов. Там стояли всего два маленьких самолета.

В один из них усадили разведчиков и самолет, пробежав по взлетной полосе, оторвался от земли.

«Ну и денек», — подумал Патрахальцев, вспоминая, словно в калейдоскопе, лица, имена, города, улицы. Хотелось верить, что этот самолет и доставит их в пункт назначения, в Валенсию. Во всяком случае, так им обещали советские консульские работники в Париже.

Минут через сорок снова посадка, снова какой-то аэродром. На стене пассажирского зала красуется надпись: «AIRFRENSE». Разведчики переглянулись. Неужто они по-прежнему во Франции? Оказалось, нет, уже в Испании.

Правда, как выяснилось позже, не в Валенсии, а в Барселоне.

Французский летчик передал их из рук в руки какому-то испанцу. Тот лишь спросил: «Советика?» Разведчики кивнули «Да».

И вновь автомобиль, городские кварталы, и на этот раз — железнодорожный вокзал. Вот тут и стало ясно, что они в Барселоне и им еще следует добраться до Валенсии.

Испанец с трудом втиснул их в битком набитый людьми вагон, крикнув на прощание: «Валенсия…»

Паровоз медленно тащил за собой маленький состав — всего четыре пассажирских вагона. Он то и дело останавливался, замирал, и тогда слышалось, как где-то впереди франкистские самолеты заходили на бомбежку. Судя по всему, франкисты бомбили железную дорогу, и разведчикам оставалось только гадать — доедут ли они до Валенсии или нет.

Положение их было незавидно: без знания языка, страны, с непонятно какими паспортами они ехали непонятно куда. А если поезд застрянет в дороге, не доедет, попадет под бомбежку? Что делать дальше? Кто они вообще и что делают в этой далекой чужой стране? Да из Одессы, из Москвы интернациональная помощь виделась совсем по-другому.

Николай Патрахальцев вспомнил жену, сына, которого так и не успел увидеть, и вдруг понял — мысли о семье, унылый паровозик, переполненный вагон, вой вражеских самолетов — это и есть его первая встреча с войной. А чего, собственно, он ждал в истекающей кровью стране — рукоплещущих делегаций на перронах, цветов, хлеб-соль? Сколько людей занималось только ими тремя — в Москве, во Франции, в Испании. А таких, как они — тысячи. Всех надо переправить, пусть и под дружеское «быстро, быстро», но с кофе, бутербродами, организовать машины, самолеты, поезда. Если эти люди, передававшие их по цепочке, даже в условиях другой страны, в военной обстановке, так заботились о них — значит, они нужны сражающейся Испании.

На исходе вторых суток паровоз доставил вагоны до Валенсии. На вокзале их встретил чернобровый красавец с завораживающей улыбкой. Поначалу разведчики не поняли, кто он — испанец, русский? «Ксанти», — представился он на чистейшем русском языке. Это был Хаджи-Умар Мамсуров, офицер военной разведки. «Ксанти» — его испанский псевдоним.

Пожимая руку «Ксанти», Николай Патрахальцев еще не знал, что вся последующая жизнь в разведке пройдет бок о бок с этим человеком. Хаджи будет его начальником, учителем, другом, спасителем.

Мамсуров отвезет их в гостиницу «Метрополь» и здесь состоится первая откровенная беседа.

— Ты зачем сюда приехал? — спросит «Ксанти» Патрахальцева.

Николай смутится, но ответит прямо и четко, как, собственно, инструктировали его в Москве, в разведуправлении.

— Приехал учить испанских товарищей тактике действий в тылу врага…

— Учить? — удивился Мамсуров. — А ты воевал?

— Нет, не приходилось…

— Так как же ты будешь учить испанцев, которые уже год воюют в тылу врага? У них хороший опыт. А у тебя?

Патрахальцев не нашелся что ответить.

— Тогда слушайте внимательно: всех троих я назначаю в отряды, которые действуют в тылу врага. Свои теоретические знания вы будете передавать испанцам в ходе совместных действий. Подчеркиваю — совместных действий в тылу врага. Конечно, и сами практики поднаберетесь.

Разведчики переглянулись. Это не ускользнуло от внимания Мамсурова.

— Есть какие-то проблемы?

Что поделаешь, надо говорить. За всех ответил Патрахальцев.

— Товарищ «Ксанти», но в Москве нас предупредили — в тыл врага ни в коем случае не ходить…

— Знаю, — сказал Мамсуров, — но здесь я начальник. Вы будете посылать других в бой, а сами отсиживаться?

Желваки заходили на его скулах.

— Мы должны быть примером для испанцев. Показать, что значит советский командир — смелый, грамотный в военном деле, бесстрашный в боевой обстановке. Кто со мной не согласен, возвращайтесь домой.

Разведчики молчали. Они были согласны с «Ксанти». Тот в свою очередь, не теряя времени, показал каждому на карте позиции размещения отрядов, назначил переводчиков, водителей автомашин, коротко охарактеризовал боевую обстановку.

Уже на следующее утро все выехали в свои подразделения. Николай Патрахальцев попал в недавно сформированный отряд, который располагался в деревне на берегу реки Тахо.

Командиром отряда был крестьянин по имени Мохин. Он плохо представлял свои обязанности, не знал, с чего начинать и как руководить людьми, и несказанно обрадовался «советико» Николаю.

Как складывались события дальше, вспоминает сам Николай Патрахальцев: «Первейшей задачей Франко было взятие Мадрида, у стен которого он сосредоточил большие силы.

Фашисты предприняли четыре попытки захватить столицу Испании. Три раза город штурмовали самые отборные войска франкистов — бойцы Иностранного легиона и марокканские наемники. В четвертый раз, в битве под Гвадалахарой Франко вновь терпит поражение.

Для республиканцев сражение за Мадрид имело огромное значение. В сущности, это было сражение за сохранение республики. Все понимали, что падение столицы подорвет веру в возможность победы над фашистами и их пособниками. К Мадриду с надеждой обращал свои взоры весь испанский народ.

В декабре 1937 года республиканские войска провели крупную военную операцию за г. Теруэль, грозившую расчленить мятежные силы.

Франко был вынужден перебросить дополнительные войска под Теруэль. Он снял их из-под Мадрида. В боях за Теруэль и мне пришлось выполнить важное боевое задание, за что я был награжден орденом Боевого Красного Знамени».

Остается только добавить, что в личном деле Николая Кирилловича Патрахальцева за этот период сделана запись: «1937–1938 г.г. Испания. Советник 14-го корпуса. Подготовка диверсионных актов».

Что это был за 14-й корпус? Вот как о нем рассказывал в одном интервью известный диверсант Илья Старинов: «В Испании было множество партизанских отрядов. Руководили ими два ведомства — ОГПУ и ГРУ. И каждый руководил, как мог. И, наконец, нашему отряду, которым командовал Доминго Унгрия, у которого я был советником и инструктором, удалось под Кордовой пустить под откос поезд со штабом итальянской авиационной дивизии и уничтожить и командира и штаб.

Это вызвало фурор, известие дошло до республиканского Генерального штаба. И Генеральный штаб впервые утвердил батальон специального назначения. Причем, в этом батальоне был установлен полуторный оклад, летный поек. Без лимита отпускался бензин.

Батальону была поставлена задача, вместе с другими подразделениями, перерезать пути сообщения между южной армией противника и мадридской группировкой, вывести из строя железнодорожные и шоссейные пути вдоль реки Тахо.

Нам удалось это сделать при помощи массовых установок мин замедленного действия, а также подрыва моста через реку Аликанте».

Позже батальон «вырос» в корпус, в котором насчитывалось около 3000 человек. Он получил наименование 14-го корпуса. Диверсанты совершили сотни диверсионных актов и засад.

После поражения республиканцев бойцы корпуса захватили корабль и переправились в Алжир, а оттуда в Советский Союз. Другая часть перешла испано-французскую границу и была интернирована. А когда французское правительство решило передать их фалангистам, бойцы бежали из лагеря и укрылись в горах. Они стали основой будущих партизанских бригад. Именно диверсанты 14-го испанского корпуса повесили дуче. Освобождали от фашистов Марсель и Париж. Позже четверо бойцов корпуса вместе с Фиделем Кастро высадились на Плайя Хирон.

Большинство из них были учениками Ильи Старинова, Хаджи Мамсурова, Николая Патрахальцева.

Из зарубежной командировки Патрахальцев возвратился с отменной характеристикой. «Показал хорошие качества разведчика — смелость, инициативность, умение ориентироваться в сложных условиях. Преданный офицер, прекрасно знающий свое дело.

Лично участвовал во многих операциях и боях, хороший организатор».

С орденом Боевого Красного Знамени, с такой характеристикой, боевым опытом, Николай, разумеется, не мог возвратиться в свой «сапмасквзвод» в Одессу. Он нужен был Москве, в Разведуправлении, которое к лету 1938 года сильно поредело после сталинских чисток.

Илья Григорьевич Старинов, вернувшийся из Испании на год раньше Патрахальцева, рассказывал мне, что на родине почувствовал себя, как в пустыне. Взяли одного друга, другого, у третьего не выдержало сердце… Звонил на квартиры знакомых, сослуживцев — всюду отвечали чужие голоса.

Патрахальцев помоложе Старинова, до Испании в столице, в Разведуправлении не служил, многого не знал. Но и он, придя летом 1938 г. в центральный аппарат, увидел, что нет уже командарма 2-го ранга Берзина, героя Испании, арестован его последователь на посту начальника военной разведки комкор Урицкий. Следом за ним в подвалах Лубянки оказался врио начальника Разведупра комдив Никонов, потом старший майор госбезопасности Гендин. Комбрига Орлова арестовали уже при нем.

Так это только самые старшие начальники. А сколько арестовано тех, что рангом пониже, но настоящих мэтров разведки. Кое-кого он знал, о ком-то просто слышал. Комдив Стигга руководил агентурной разведкой в Европе, полковник Константин Звонарев был начальником восьмого отдела. Он читал его книгу «Агентурная разведка России». Полковые комиссары Эдуард Озолин, начальник отделения, нелегалы Вольдемар Груздуп, Ян Тылтынь, полковник Рудольф Кирхенштейн, комбриг Владимир Горев-Высокогорец, военный советник в Испании.

Никого из них уже нет в Разведуправлении. Заместитель у комдива Ивана Проскурова — майор. А уж что говорить о начальниках отделов и их заместителях — сплошные майоры, а то и капитаны.

Приказом НКО Патрахальцев сразу был назначен заместителем начальника отдела «А». Иными словами, подразделения, которое занималось разведывательно-диверсионными делами.

Долго засиживаться в Москве не пришлось. Уже на следующий год разгорелись бои у реки Халхин-Гол. В августе 1939 года он выезжает туда, возвращается в октябре, а в ноябре вновь на фронт. Теперь уже на советско-финский. Работает в оперативной группе Северо-Западного фронта.

Чем занимается Николай Патрахальцев на финской войне? Об этом можно судить из документов той поры. В спецархиве сохранился весьма интересный приказ заместителя наркома обороны СССР, начальника военной разведки комдива Проскурова, отданный лично капитану Патрахальцеву в декабре 1939 года.

Этот приказ раскрывает не только суть работы Патрахальцева, но и подчеркивает важность его деятельности, коли утверждает его сам заместитель наркома.

В нем Патрахальцеву предписывается «выехать в Ленинград для оказания помощи разведотделу Ленинградского военного округа».

А далее задача конкретизируется. «Подготовить роту авиадесантной бригады в тактическом и техническом отношении для диверсионной работы, сформировать из состава роты самостоятельно действующие группы. Помочь разведотделу ЛенВО в правильном использовании групп и постановки им боевых задач, а также в материальном обеспечении групп для выполнении спецзадач».

Однако капитану Патрахальцеву пришлось заниматься не только подготовкой диверсантов, но и «проводить вербовку финнов на территории, занятой нашими частями, с целью заброски их в тыл врага, как в одиночку, так и в большом количестве с разовыми спецзаданиями».

Особо на чем настаивал начальник военной разведки — «завербовать 4–5 финнов, наиболее подготовленных, подходящих для нас, обеспечить их переброску обратно на сторону белофинов с задачей обосноваться, обеспечить себя документами, и в последующем перейти в Швецию или Данию под видом беженцев.

В Стокгольме и Копенгагене дать им постоянные явки».

В конце комдив Проскуров приказывал «своевременно доносить о ходе дел».

А дела на Северо-Западном фронте обстояли далеко не лучшим образом. Уже через несколько дней после отъезда в Ленинград капитан Патрахальцев сообщал: «Согласно приказанию прибыл в разведотдел ЛенВО, познакомился с состоянием спецработы (имеется в виду разведывательно-диверсионная работа. — Авт.), которая находится в следующем состоянии:

а) вместе с комбригом, комиссаром и командиром роты проверил готовность роты к выполнению задач. Выяснилось: рота к задачам такого рода не готова.

Знания подрывного дела совершенно не достаточны. Методы и способы действий, которые хотели использовать при выполнении боевых задач, — не годны и неизбежно приведут к провалу.

Снабжение разведывательно-диверсионных групп оружием, компасами, часами, другими необходимыми материалами, без которых не возможна работа в тылу врага, совершенно не достаточно. Так, например, компасы имеются только у старших групп, а не у всего личного состава, часов нет совсем, электробатарейки отсутствуют.

б) мною проведены занятия, в ходе которых были отработаны способы действий разведдиверсионных групп.

в) скомплектованы 6 групп по 8 человек в каждой.

г) перед начальником разведотдела поставлен вопрос о снабжении роты необходимым вооружением и обмундированием.

д) после материального обеспечения диверсионная рота сможет выполнять задания по подрыву железных дорог и автомашин.

Зам. начальника спецотдела

капитан Патрахальцев».

В это же время в личном письме начальнику спецотдела разведуправления полковнику Мамсурову Патрахальцев с горечью напишет: «Здесь не разведотдел, а пустое место… Даже сам начальник и его помощник не могут достать военное обмундирование финской армии. Хотя у нас достаточно пленных».

А командующий 7-й армии командарм 2-го ранга Мерецков торопил. Он ставил весьма серьезные задачи. Разведчикам-диверсантам, которых таковыми можно было назвать с большой натяжкой, по плану активной разведки предписывалось: «Прервать движение путем устройства крушений на железнодорожных участках: Симола — Коувола; Хийтола — Елисенваара; Елисенваара — Имола — Ярви; на участках шоссейных дорог: Вийпури — Хамика». Ставились также сугубо разведывательные задачи на Мурманском, Кандалакшском, Ухтинском и Петрозаводском направлениях. Так, к примеру, на Карельском перешейке разведке надо было установить глубину и все (!) огневые средства и заграждения первой линии оборонительной полосы противника, нумерацию частей перед фронтом армии и на стыке дивизий.

Результаты финской войны известны. Потом, когда будут подводить итоги, разведку попытаются сделать крайней, виноватой во всех просчетах наших политиков и военачальников.

Однако, как показывает внимательное изучение боевых действий на советско-финском фронте, как раз разведывательно-диверсионные подразделения и показали себя лучшим образом.

Полковник Хаджи Мамсуров, начальник спецотдела разведуправления, сам возглавил особый лыжный отряд, укомплектованный в основном студентами-спортсменами Ленинградского института физкультуры им. Лесгафта. Он же разработал предложения по эффективному использованию отряда.

С его предложениями согласился начальник военной разведки, зам. наркома обороны комдив Проскуров.

В совершенно секретном, особой важности документе на имя начальника оперативной группы полковника Васильева он писал: «По вопросу использования отряда принимаю предложения полковника Мамсурова. Ему убыть вместе с отрядом и организовать использование мелких групп, а где надо, и всего отряда в целом».

Особый диверсионный отряд Мамсурова, действующий на Северо-Западном фронте, без преувеличения был на вес золота. Тот же Иван Проскуров подчеркивал: «Предлагаю основную массу отряда забрать тов. Мамсурову, а Щелокову (тоже сотрудник спецотдела разведуправления) выделить 30–50 человек для использования по указанию Штерна». Напомню, что Г. Штерн, командарм 2-го ранга, руководил 8-й армией.

«Для дальнейшей подготовки и руководства разведывательно-диверсионными подразделениями из бригады Безуглого оставить тов. Патрахальцева. Их использовать в направлении перешейка только по указаниям Тимошенко». Командарм 1-го ранга С. Тимошенко, будущий нарком обороны, руководил с конца декабря 1939 года Северо-Западным фронтом.

Так что уровень понятен и, думаю, обоснован. И Г. Штерн и С. Тимошенко прекрасно понимали, что разведывательно-диверсионные подразделения и есть самые подготовленные, самые профессиональные из всех, которые имеются у них в резерве.

Как же показали себя диверсанты на финской войне? Как я уже говорил, лучше других. Примером тому — действия лыжников-спортсменов отряда Мамсурова.

Вот как описывается подвиг Владимира Мягкова — командира взвода особого лыжного отряда в наградном листе по присвоению ему звания Героя Советского Союза. «Тов. Мягков был отобран комиссией из числа ленинградских добровольцев, как один из лучших. В особом лыжном отряде 9-й армии проявил себя образцовым воином Красной армии.

Вследствие особых личных качеств: смелости, храбрости тов. Мягков был продвинут в короткое время от бойца и командира отделения до командира особого взвода отряда.

Действуя в глубоком тылу противника, свершая большие сложные переходы с боями, в очень тяжелых условиях, тов. Мягков проявил себя, как энергичнейший, преданный своей Родине боец и командир.

В самом тяжелом положении, благодаря тов. Мягкову, руководимые им группы выходили с честью из боя.

11.02.40 г. тов. Мягков стремительно ворвался в расположение зенитной батареи противника и, уничтожив белофинского офицера и выяснив наличие противника в районе западнее Кухмониеми, с боем нанося большие потери противнику, отошел с группой, вывел ее из окружения.

Ночью, в эти же сутки, попав вновь в окружение численно превосходящего противника, умело организовал оборону группы, сам уничтожил 10 белофиннов и, показывая пример бойцам, заставил противника отойти.

Затем лично прикрывая отход группы, совершил в течении 23 часов 90-километровый переход, ускользая от преследования противника».

Что ж, это и есть действия настоящих спецназовцев, которые могут в лютый мороз совершать многокилометровые переходы на лыжах, при этом вступая в бой, нанося урон врагу и ускользая от него.

Были и другие примеры мужества, героизма и несомненно успешных действий диверсантов. Однако надо признать, что провалы разведки оказались весьма существенными. Многие из засланных разведывательно-диверсионных групп, отдельные агенты часто попадали в плен, гибли, а то и просто замерзали в снегах.

Об этом беспристрастно повествуют документы. 4.02.1940 года капитан Патрахальцев сообщал в Центр: «В ночь с 4 на 5 января капитаном Зверевым был сброшен человек с диверсионными задачами.

14.01. 1940 года была перехвачена и расшифрована радиограмма финских органов, о том, что русскими сброшен с парашютом агент со специальным подрывным аппаратом.

До сего времени наш человек не возвратился».

«По приказу Тимошенко в ночь с 28 на 29 января были сброшены на парашютах две группы из состава отряда Сорокина по 7 человек. Десантированы в 30 км южнее и в 35 км восточнее Выборга. 31.01.40 года был финский радиоперехват, из которого стало известно, что задержано 3 человека — один средний и два младших офицера, спустившихся на парашютах южнее Выборга.

Эти две группы пока не вернулись».

Неудачную заброску разведчиков диверсантов подтверждает и зарубежная пресса.

«Париж. 4 февраля (ТАСС). Агенство ГАВАС передало 3 февраля по радио следующее сообщение корресподента шведской газеты «Стокгольмс тиднинген»: «…Отмечено также другое нововведение советских войск: применение парашютистов, которые должны уничтожать промышленные предприятия и дорожные сооружения. Парашютисты действуют маленькими отрядами — 7–8 человек, вооружены ручными пулеметами, снабжены радиопередатчиками, и, естественно, одеты в форму финских солдат.

Все эти парашютисты были или уничтожены или взяты в плен».

«Стокгольм. 6 февраля. Вчера утром группа вооруженных диверсантов появилась в 15 км севернее города Кеми. Они были замечены финскими зенитчиками, которые немедленно высадили патрули на лыжах для встречи и атаки парашютистов.

Ожесточенный бой произошел после того, как русские пытались продвинуться к железнодорожному узлу и мосту через реку, чтобы взорвать его. Русская группа была окружена финнами и после ожесточенного получасового боя одна часть уничтожена, другая — захвачена в плен.

Эти русские войска были снаряжены мешками с динамитом, большим количеством автоматических винтовок и легкими пулеметами».

Понимает ли Николай Патрахальцев и его сослуживцы из разведывательно-диверсионного отдела весь трагизм ситуации? Понимает и даже по-своему пытается противостоять этому.

Так, на совещании начальствующего состава армии по итогам финской войны, которое проводилось в ЦК ВКП(б) 14–17 апреля 1940 года, начальник ГРУ Иван Проскуров говорил: «Разведотдел допустил большую ошибку. Рассчитывали, что движение войск будет похоже на то, какое было во время западной кампании, и посылали туда агентов, давали явку не на нашу территорию, а на пункты, находящиеся на территории противника. Через 10 дней, мол, придем в такой-то пункт, и доложишь материал. А выхода наших частей в эти пункты не состоялось».

Сталин на это заявление отреагировал репликой: «Глупо».

«Конечно, глупо, — согласился Проскуров, — надо сказать, что наши разведчики были заражены тем же, чем многие большие командиры. Считали, что там будут с букетами цветов встречать, а вышло не то».

Однако начальник военной разведки не совсем прав. Далеко не все разведчики думали, что на финской территории их будут встречать цветами.

27 декабря 1939 года капитан Патрахальцев отправил из Ленинграда письмо на имя своего начальника полковника Мамсурова, который еще находился в Москве.

Вот что он сообщал: «… Сижу и жду у моря погоды, но это меня не очень волнует. Я считаю, будет правильно, если мы своих людей забросим в тот момент, когда наши части начнут артподготовку. Это будет означать их скорое продвижение к тому району, где будут находиться наши группы.

Тем более, что наши люди по местным условиям не смогут долго пробыть на той стороне».

Верно рассуждает капитан Патрахальцев, и предложение у него по использованию разведывательно-диверсионных групп не «глупое», как сказал Сталин, а весьма дельное. Не желал он посылать своих людей на верную погибель.

Только, судя по всему, в верхах думали иначе, и мнение капитана не приняли во внимание. Что из этого вышло? Начальник ГРУ Проскуров сам ответил на этот вопрос на том известном совещании в Москве в апреле 1940 года.

«У нас были замечательные агенты… Люди, которые прыгали с парашютом, ходили по тылам и сообщали сведения через радиосредства. Правда, больше половины таких людей погибли, к сожалению».

В конце февраля Николай Патрахальцев написал в Москву, в разведуправление одному из сослуживцев письмо. Фамилии на нем нет, только имя. Скорее всего, оно предназначалось товарищу по спецотделу капитану Василию Трояну. Но сегодня доподлинно вряд ли удастся установить адресата. Да дело и не в этом, а в сути письма. Патрахальцев уже три месяца на войне. Чувствуется по всему, вдоволь нахлебался фронтовой действительности: провалов, крови, смертей. Он так и пишет: «Я измотался, здорово похудел, болею…» Но главная боль другая. «О делах могу сказать, что занимаюсь не своим делом, а общевойсковой разведкой. Обстановка такая, что мне приходится делать то, что говорят начальники на участке.

Было у меня хорошее дело, но и то головотяпы сорвали. Эта операция могла сберечь много времени и жизней».

Вот такое горькое признание.

…13 марта 1940 года советско-финляндская война закончилась. Через неделю директивой зам. наркома обороны Союза ССР оперативная разведгруппа была расформирована. Капитан Николай Патрахальцев возвратился в Москву.

Через месяц в аттестации на него начальник спецотдела 5-го управления ГРУ полковник Х. Мамсуров напишет:

«Занимаемой должности соответствует, достоин присвоения воинского звания «майор» во внеочередном порядке. В военное время может быть начальником разведки корпуса.

Энергичный, решительный, требовательный, инициативный командир. Свое решение может организационно обеспечить и настойчиво проводить в жизнь.

Получил большой боевой опыт. В боевой обстановке показал себя смелым и храбрым командиром.

Быстро ориентируется в незнакомой обстановке. Награжден орденом Красного Знамени в 1937 г. За боевые заслуги на фронте борьбы против финской белогвардейщины представлен к ордену Красного Знамени в 1940 г.».

В том же 1940 году Патрахальцев получит свой второй боевой орден и звание майора.

В декабре 1940 года приказом народного комиссара обороны майор Патрахальцев был назначен секретарем военного атташе в Румынии. В Бухарест ему предписывалось убыть после соответствующей подготовки 1 мая 1941 года.

К тому времени Николаю Кирилловичу исполнилось 32 года. Он был уже майором, заместителем начальника отдела, прошел две войны, да еще боевые действия на Халхин-Голе. Словом, опытный фронтовик, разведчик, подготовивший не одну сотню диверсантов. И, тем не менее, Патрахальцев хотел… учиться. За спиной у него была школа, да одногодичный коммунистический университет. А он мечтал о серьезном военном образовании.

В феврале 1941 на стол начальника разведуправления Генерального штаба Красной армии генерал-лейтенанта Голикова лег рапорт.

«За период в Красной армии я всегда хотел получить военное образование, и потому несколько раз пытался поступить в академию. Мне никогда не отказывали, но поступление откладывали, говоря: «Поработайте еще год-два и тогда пойдете на учебу».

Так было в 1938 году, когда я прибыл из командировки (Испания) и имел возможность быть зачисленным слушателем академии имени М. Фрунзе на льготных условиях, но был оставлен на работе в разведуправлении. Тогда же мне было обещано, что через два года я смогу пойти на учебу.

Работая в разведке фактически с 1933 года (включая командировку в Испанию), моя фактическая специальность, приобретенная опытом, — «разведчик». Однако недостаточная теоретическая подготовка не дает мне возможности быть полноценным разведчиком, каковым я желаю стать.

По сему прошу Вас рассмотреть мой рапорт и, если вы найдете возможным, зачислить меня слушателем Высшей специальной школы (В.С.Ш.). При этом прошу учесть, что, находясь часто в командировках (с 1937 г. Испания, Халхин-Гол, война с белофинами и ряд других), я не имел возможности подготовиться к сдаче испытаний в высшее учебное заведение. Но заверяю Вас, что, упорно работая над собой, я буду в первых рядах слушателей.

Майор Патрахальцев».

На рапорте есть резолюция одного из руководителей военной разведки: «После командировки не возражаю». И дата 21 февраля 1941 года.

А через четыре месяца наступило 22 июня. И командировку Николаю Патрахальцеву выписала война на все четыре года, считай, до самой победы.

Так он и не осуществил свою давнюю мечту, не поступил в военную академию. После войны успел поучиться на высших академических курсах, да и то всего лишь восемь месяцев. И, судя по всему, остался недоволен, поскольку курсы эти мало что дали ему.

В рапорте на имя начальника управления ГРУ, где он просил перед очередной командировкой короткосрочный отпуск 10 суток, чтобы навестить родных, которых не видел три года, Патрахальцев сетовал: «На ВАКе в настоящее время я никакой подготовки не получаю, т. к. по моей стране преподавателей по языку страноведению и вооруженным силам нет».

Но все это будет потом, после долгой, тяжелой, страшной войны.

А на третий день после ее начала, руководитель военной разведки генерал Голиков своим приказом создаст оперативную группу, которую возглавит полковник Хаджи-Умар Мамсуров. Заместителем у него станет майор Николай Патрахальцев.

В нее войдут уже знакомые нам по Испании, финской войне майоры Николай Щелоков, Алексей Мельников, Александр Трусов, капитан Василий Троян.

Как воздух нужны были разведчики-диверсанты. Следовало срочно развертывать партизанское движение.

Откровенно говоря, развертывать его следовало значительно раньше. Так оно, в сущности, и было до 1937 года, когда Народный комиссариат внутренних дел раскрыл «предательскую, контрреволюционную военную организацию РКК».

Высшие военачальники были обвинены в том, что пытались подорвать мощь Красной армии и подготовить ее поражение в случае войны».

Следом за М. Тухачевским, И. Уборевичем, И. Якиром, В. Примаковым и другими были репрессированы тысячи командиров. Попали в эту мясорубку и кадровые разведчики-диверсанты. А поскольку мы теперь собирались воевать только на чужой территории, и официальная система взглядов на ведение войны больше не допускала мысли о возможности прорыва противника на нашу территорию, то и партизанские действия не рассматривались как боевая задача вооруженных сил.

Все партизанские отряды были расформированы, тайники с оружием, боеприпасами, продовольствием — ликвидированы. Слово «диверсант» стало чуть ли не ругательным и весьма опасным. Так теперь характеризовали только врагов.

Ничему не научил нас опыт финской войны.

А вот Великая Отечественная война с первых же часов показала, что военно-теоретические взгляды руководства СССР на роль и место вооруженной борьбы в тылу у врага не выдержали проверки практикой. Наши противники — немецко-фашистская армия — начали свои действия с нанесения диверсионных ударов.

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года, тайно перейдя государственную границу Советского Союза, диверсионная группа полка «Бранденбург» во главе с лейтенантом Каттовицем вторглась на 20 километров в глубину нашей территории с задачей овладеть стратегическим мостом в селе Бобры и удержать его до подхода передовых танковых частей.

Диверсанты были одеты в форму солдат и офицеров Красной армии. Они уничтожили несколько советских пограничников и открыли путь другим группам «Бранденбурга».

Вскоре немецкие диверсанты напали на красноармейцев в районах Гродно, Голынок, Сувалок, Августово.

28 июня диверсанты-бранденбуржцы, опять же переодетые в советское военное обмундирование, захватили мост через Западную Двину в районе Даугавпилса. Они не дали нашим саперам взорвать мост и удерживали его до подхода своих войск.

В Главное разведывательное управление постоянно приходят сведения о дерзких действиях групп немецких диверсантов в тылу советских войск.

… Колонну отходящих войск догоняет мотоциклист-красноармеец. Естественно, он черен от дорожной пыли, в коляске у него раненый офицер. Они только что вырвались из лап фашистов. Офицер, превозмогая боль, рассказывает командиру, что оборона прорвана и что с минуты на минуту здесь будут немецкие танки.

Единственный шанс спастись — изменить маршрут движения и спешить в другом направлении. Маршрут меняется и через некоторое время колонна попадает в хорошо подготовленную засаду.

На другом участке фронта почти та же картина. Мотоциклисты догоняют колонну, выясняют маршрут движения, запас горючего в баках танков и автомашин, а остальное — дело техники. Рассчитан пункт привала и туда наводятся фашистские самолеты.

Таких примеров множество — взорванные столбы телефонной связи, переведенные железнодорожные стрелки, сломанные семафоры, переставленные дорожные указатели.

В ГРУ хорошо понимали, кто за этим стоит? За этими «беспорядками» в тылу советских войск стояли немецкие диверсионные подразделения.

А нам предстояло, по сути, все начинать сначала.

Исполняющий должность начальника ГРУ генерал-майор танковых войск Панфилов в июле 1941 года напишет в приказе по военной разведке:

«На спецгруппу возлагаю:

— подготовку по подрывному, зажигательному, парашютному и стрелковому делу;

— комплектование, вооружение и снаряжение мелких диверсионно-партизанских групп, отрядов для разведывательных отделов штабов фронтов и оперативных отделов разведуправлений, снабжение их оружием и боеприпасами;

— вести насаждение организаторов-руководителей диверсионно-партизанских отрядов на территории, временно занятой противником, руководимых непосредственно разведуправлением Генштабом Красной армии».

В январе 1942 года полковник Хаджи-Умар Мамсуров был назначен командиром 114-й кавалерийской дивизии и убыл в распоряжение Военного совета Северо-Кавказского военного округа. Дела у него принял майор Николай Патрахальцев. В феврале того же года, накануне дня Красной армии, он стал подполковником.

В характеристике, написанной Мамсуровым, есть такие слова: «Тов. Патрахальцев смелый и боевой товарищ. За время Отечественной войны с немецко-фашисткими мерзавцами он много сделал для развития и усиления движений народных мстителей-партизан в тылу у врага».

Примечательно, что в предвоенные и военные годы Николай Кириллович готовил также разведчиков-нелегалов, отправлял их на работу в Италию, Югославию и в дальнейшем руководил их деятельностью.

Многих Патрахальцев знал еще по Испании. Так, вместе с агентом-нелегалом «Пепе» он воевал в Испании. «Пепе» был радистом на линии «Барселона — Валенсия».

«Пепе» и «Эрна» переправлены в Италию, «Дана», «Роман», «Стефан» — в Югославию. Кроме них также подготовленны и боролись с врагом агенты «Мрамор», «Карло», «Док», «Гудзон», «Кун», «Декке», «Чок».

В начале 1944 года — Николай Патрахальцев в Югославии. Что он знал о Югославии? Какова была политическая и разведывательная обстановка в этой стране?

В феврале 1945 года премьер-министра Цветковича и министра иностранных дел Марковича пригласил к себе Гитлер.

Фюрер знал, что имеет дело с верными холопами, и особо не утруждал себя «переговорами» с руководителями Югославии. Он заставил их с дороги выслушать полуторачасовую речь о непобедимости рейха, потом, угостив чаем, распрощался с ними, не дав вымолвить ни слова. После столь теплого приема Гитлером югославов судьба страны была решена.

25 марта в Вене подписан пакт о присоединении Югославии к странам оси. Казалось, закончился третий и последний «дипломатический удар» по Балканам. Германия еще раз продемонстировала свою силу.

Но Гитлер просчитался. Через два дня после заключения пакта, в ночь на 27 марта, югославские военные совершили государственный переворот.

Павел был устранен от регентства и арестован. К власти пришел молодой король — Петр.

30–31 марта Югославию покидают все германские подданные, большая часть официальных лиц.

Таким образом, угроза военного нападения на Югославию стала очевидным фактом уже в марте 1941 года.

Наша военная разведка до 1940 года практически не имела источников на территории Югославии. Некоторые отрывочные данные об этой стране поступали через резидентуры в Болгарии, но они были редкими, и большой ценности не представляли.

Только в 1940 году в связи с восстановлением дипломатических отношений между СССР и Югославией предоставилась возможность засылки разведчиков.

Почти вся вторая половина 1940 года была занята изучением страны, местных условий, агентурной обстановки. Конкретная разведработа началась, по существу, с 1941 года.

Времени до немецкого вторжения оставалось очень мало. И тем не менее за столь короткий срок нашими агентурными работниками была создана сеть источников в главных центрах страны.

В Центр пошла ценная военно-политическая информация, и, что особенно важно — документация: разведсводки югославского Генштаба, карты дислокации соединений и частей германской, итальянской, румынской, венгерской, болгарской армий.

В марте 1941-го в Москву была передана фотокопия оперативного плана югославской армии.

Надо отдать должное нашей военной разведке, сумевшей за несколько месяцев завербовать ценнейших агентов в Генеральном штабе, в Министерствах иностранных дел, почт и телеграфа.

К началу немецкого вторжения в стране действовало несколько нелегальных резидентур, такие как «Антон», «Джина», «Роман».

Кстати, резидент «Роман», он же Роман Занючковкий, воевал вместе с Патрахальцевым в Испании, в интербригаде. В 1939-м он был подготовлен их отделом и заброшен на нелегальную работу в Югославию.

В июле 1941-го от другого агента — «Вальтера» — пришло сообщение, что при совершении диверсионного акта «Роман» был тяжело ранен и схвачен гестапо. Из последующих донесений «Вальтера» стало ясно, что Роману вырваться из рук гестапо не удалось, и он, вероятно, повешен.

Трагическая судьба постигла многих агентов. Созданная нашими разведчиками еще очень молодая, неокрепшая организация, не подготовленная к работе в военное время, оставшаяся практически без руководства, была быстро раскрыта и разгромлена опытнейшими немецко-фашистскими спецслужбами.

Некоторые агенты были уличены в шпионаже и арестованы, другие пропали без вести, некоторые эмигрировали или взяты в плен в ходе боевых действий на фронте.

Таким образом, после вторжения Германии уже в мае 1941 года наша агентурная сеть, по существу, прекратила свое существование.

Надо все было начинать сначала. Николай Патрахальцев направляется в Югославию, чтобы начать, вернее, продолжить, свою борьбу с фашистами.

Он возглавил резидентуру «Патрас». Резидентура располагается в Словении, сначала в районе Дрвара, позже — в Черномеле. Официально он является помощником начальника Военной миссии СССР в Югославии.

«Совершенно секретно»

Из оперативной переписки

Сообщение «Патраса» от 20.03.1944 г.

«Патрас» сообщает, что 17.03.1944 г. прибыл на место. Принят хорошо, все ждут немедленной помощи вооружением. Места для приема готовы.

Электричества для радио нет, необходим движок и бензин. Из-за этого подготовка радистов невозможна».

Еще через два дня Патрахальцев вновь напоминает о себе. Он не может сидеть сложа руки, рвется в бой. Очень показательна его телеграмма в Центр.

Сообщение «Патраса» от 22.03.1944 г.

«Находится в Словении, в районе Черномеля, людей для заброски в Германию нет. Нужен движок.

В Клагенфурт хотел послать «Бура», лучше пойду сам».

Из Центра следует срочный ответ: «Категорически запрещаю «Патрасу» ходить за границу Словении и отрываться от штаба».

Через неделю еще одна телеграмма.

Сообщение «Патраса» от 30.03.1944 года.

«Патрас» сообщает данные на радиста, которого впредь будем называть «Гудзон». 1920 г.р., словенец».

Вот итог недельной работы, завербован радист. Далее в сообщении еще интересней. «Немцы с танками нас гоняют. Убедительно прошу выслать 10 противотанковых ружей (ПТР) с патронами и автоматами. Не откажите в просьбе».

Центр одергивает Николая Кирилловича. Он теперь резидент: за границу не ходить, от штаба не отрываться. А он просит 10 ПТР. Все-таки в нем неистребим дух диверсанта.

Уже 03.04. он вновь настаивает: «Первым самолетом прошу движок, бензин, противотанковые ружья».

Однако это только кажется, что, получив ПТР, резидент Патрахальцев собирается гоняться за немецкими танками. Хотя, видимо, случись такое, он бы не упустил возможности поквитаться с фашистами.

У него сейчас более важные, но менее громкие дела. И дела эти сугубо агентурного свойства — вербовка, подготовка и засылка агентуры в Германию.

Центром они сформулированы так: «Используя имеющиеся разведданные Верховного штаба, военнопленных и немецкое население в северной Словении, а так же Югославов, имеющих связи с Германией и Австрией, проводить вербовку, подготовку и заброску агентуры:

— на территорию Германии в районы: Мюнхен — Аусберг — Нюрнберг; Лейпциг — Дрезден — Берлин; Бреслау — Познань — Грюнберг, с целью к концу 1944 года обеспечить три радиофицированные точки (резидент, радист);

— на территорию Австрии в районы Вены, Граца, Линца-Зальцбурга, с тем, чтобы к августу 1944 года в этих районах иметь три радиофицированные точки;

— до июля 1944 года подобрать и подготовить двух курьеров и трех проводников на Германию и Австрию;

— разработать вариант засылки человека Центра из Югославии в Швейцарию;

— систематически подбирать документы об агентурной обстановке в Германии и Австрии».

Таковы были задачи. Как они выполнялись?

Говорят, что дипломатия — искусство возможного. Это определение, на мой взгляд, можно отнести к разведке. Вот выписка из доклада об итогах работы военной разведки по Югославии за 1944 год.

«В течении 1944 года основная часть работы по укреплению и расширению агентурной сети была проведена через опергруппы наших работников, находящихся в составе Военной миссии СССР в Югославии и, в первую очередь, «Патрасом» и «Гераклом».

Что же конкретно сделано Патрахальцевым — «Патрасом»? Ну, например, как отмечено в докладе о состоянии агентурной сети в Югославии: «Сплитская резидентура (резидент «Судак») — работает слабо, информацию дает малоценную. Обладает ограниченными возможностями. Информация выше роты не идет. Загребская резидентура — в организационном плане дело плохо, люди знают друг друга. Нужна реорганизация».

А вот резидентура 4-й зоны: «Гудзон» готовился «Патрасом». Держит связь «Бура» с «Патрасом», занимается обучением агентов радиоделу.

Резидент для работы в Австрии («Каро») — завербован «Патрасом», направлен к месту работы. Для германской резидентуры агент «Эрно» — подобран «Патрасом» для использования в Германии, задерживается за отсутствием документов. Резидент «Герберт» для работы в Германии — находится на подготовке у «Патраса».

Нельзя сказать, что у «Патраса» все шло гладко. Подготовленный им резидет «Декке» для австрийской резидентуры при добывании документов был захвачен немцами.

В Центре по поводу этого провала было сделано следующее заключение: «В течение 1944 года имел место провал австрийской резидентуры «Декке».

Резедент «Декке» и радистка «Гитана» были завербованы «Патрасом» и готовились для работы в Австрии. Для полной легализации, недоставало некоторых документов. С целью приобретения он отправился в партизанский отряд к австрийской границе, где в августе 1944 года ему была назначена встреча с его радисткой «Гитаной».

При попытке достать документы «Декке» был арестован немцами, и судьба его неизвестна. Он разыскивается.

Причиной провала «Декке» явилось недостаточное изучение обстановки и условий легализации. Не только на месте, но и в Центре, при известном стремлении и желании, надежные документы для «Декке» можно было изготовить и переслать резиденту.

И, тем не менее, из двух десятков резидентов, радистов, отдельных источников восемь агентов подготовил именно Николай Патрахальцев. Кроме того агентура Центра, забрасываемая через Югославию в Германию, Австрию, Италию, Францию, Грецию, Албанию, шла в основном через Патрахальцева-«Патраса» или помощника резидента майора Коваленко («Ковчег»).

Были, разумеется, вводные и такого свойства:

Сообщение Центра «Патрасу» от 27.11.1944 г.

«По имеющимся у нас данным немецкое командование сосредотачивает в г. Удин подвижной состав и паровозы для переброски войск.

Срочно установите количество перебрасываемых дивизий и направлений перевозок».

Или наоборот.

Сообщение «Патраса» от 17.08.1944 г.

«Сюда прибывают на днях для формирования итальянские бригады. После формирования идут в Италию. Можем ли мы прислать в эти бригады в качестве командиров, комиссаров, врачей итальянцев, которые были у нас на фронте и соответствовали этим должностям.

Интересует ли вас этот канал?»

Оказывается, интересует. И вот уже Москва телеграфирует:

Сообщение Центра «Патрасу» от 23.08.1944 г.

«Сообщите, когда будут формироваться итальянские бригады из какого состава. Неофициально выясните, могут ли быть приняты в бригаду находящиеся у нас офицеры-военнопленные, проявившие себя в лагерях как активные антифашисты. Большинство из которых, закончили специальные школы антифашистов при лагерях».

Оказывается, не все так просто. Личный состав бригад в основном формируется из рабочих (города Триест, Трзык), а также из крестьян-фурландцев. Но прежних, старых офицеров сюда не возьмут, — отвечает Патрахальцев. И тут же предлагает свое решение проблемы засылки агентов разведки в итальянскую армию.

Сообщение «Патраса» от 25.08.1944 г.

«Я могу подработать другой вариант засылки предлагаемых вами офицеров в итальянские партизаны. Оттуда они переходят в итальянские бригады».

Вот так работал резидент полковник Патрахальцев. Однако он не один решал все эти сложные разведывательные задачи.

Вместе с Патрахальцевым в Словении, в резидентуре «Патрас», работали помощник резидента Борис Богомолов («Бур»), радист Георгий Лихо («Лам»), шифровальщик Павел Корнеенков («Петя»).

О Борисе Богомолове мало что известно, а вот о Петре Корнеенкове хотелось бы сказать несколько слов.

Перед войной он закончил два курса исторического факультета Московского историко-филосовского института, известного истфила. В 1939 году был призван в армию, служил в батальоне связи в Краснодаре. Потом его направили на курсы военных переводчиков.

В 1941-м он в разведотделе штаба Закавказского военного округа, в Тбилиси. На следующий год его переводят в штаб 45-й армии в Ереван, начальником спецрадиосвязи.

Петр Корнеенков хорошо образован, владеет иностранными языками, знает специальную агентурную радиосвязь, шифровальное дело.

В 1943 году его, как опытного специалиста, забирают в Москву в центральный аппарат ГРУ. Здесь он оканчивает Высшие академические курсы, а там и командировка в Югославию.

Вот как описывает прибытие к ним в Словению шифровальщика Петра Корнеенкова уже работавший там радист Георгий Лихо.

«Площадка для сброса груза использовалась и для десантирования людей. Прыгали по 3–5 человек, а однажды — 20. В этой группе была девушка-радистка. Ее парашют накрыл дерево, и она зависла в полуметре от земли. Увидев, что земля близко, она торопливо отстегнула привязные ремни парашюта, юркнула вниз, нога скользнула по пеньку, который она не заметила, подвернулась и треснула. Перелом ноги у девушки-радистки задержал всю группу разведчиков до прибытия другого радиста.

После этого случая, встречая парашютистов, всегда кричал: «Если кто повис на дереве, не отстегивайся! Опасно! Жди помощи».

Вскоре такую помощь мне пришлось оказывать прыгнувшему к нам с парашютом шифровальщику Петру Корнеенкову. Рост у него был 195 см, вес за 100 кг, да и снаряжение с оружием. В общем, не менее 140 кг. Он выпрыгнул из самолета третьим (ночь была лунной, и это хорошо было видно) и так энергично пошел вниз, что со свистом обошел первых двух парашютистов, вес которых вряд ли составлял вес Петра.

С тревогой наблюдал я стремительное приближение парашютиста к земле. Его парашют накрыл крону большого дуба, и Петр, скользнув между ветвей, завис у самой земли. Это избавило его от жесткого удара.

Когда он благополучно встал на ноги, я посоветовал ему бить земные поклоны каждому встречному дубу за спасение».

Так шифровальщик Петр Корнеенков оказался в Югославии под командой Николая Патрахальцева.

Как он работал? Об этом говорят документы, до сих пор хранящиеся в спецархиве ГРУ. «Петр Корнеенков все время обеспечивал бесперебойную шифропереписку с Центром. Во время выполнения оперативного задания участвовал в бою на реке Сава, показал себя храбро».

Хочу пояснить, что участие в бою шифровальщика — это большая редкость. Его берегут пуще глаза, ведь он важнейший секретоноситель. За рубежом, даже в мирное время, шифровальщик за пределы резидентуры один практически не выходит. Его всегда кто-то сопровождает, страхует.

Однако война диктует свои законы. И Петру Корнеенкову пришлось участвовать в боевых действиях.

За время пребывания в Югославии он «подготовил несколько агентов, которые показали хорошее качество в отработке документов».

Петр Корнеенков удостоился высокой награды Родины ордена Отечественной войны I степени.

Радист резидентуры «Патрас» Георгий Лихо, воспоминания которого мы уже приводили, был родом из Ташкента. Он закончил 7 классов школы, поступил на рабфак при Средне-Азиатском железнодорожном институте, а потом на 1-й курс этого же вуза. Однако вскоре из института ушел, уехал в Ленинград и стал курсантом военного училища связи.

В январе 1939 года окончил училище по первому разряду, получил звание лейтенанта и назначение командиром роты центрального радиоузла разведуправления. Потом стал дежурным техником на передающем центре.

В 1940-м прошел курсы усовершенствования командного состава разведуправления, где получил подготовку радиста-оператора в военной разведке, изучил агентурную радиоаппаратуру и был направлен в Китай начальником радиоузла в Ланчжоу, что в провинции Ганьсу.

Радиоузел работал круглые сутки, обслуживая связью 15 корреспондентов, причем с некоторыми из них осуществлял по три-четыре сеанса ежедневно.

Там Георгий Лихо встретил начало войны. Рвался на фронт, но получил приказ быть на своем месте.

Только летом 1943 года он возвратился из Китая, а вскоре — новая командировка.

Вот как о том времени вспоминал Георгий Леонидович Лихо: «После тяжелого ночного дежурства я с трудом был разбужен посыльным из штаба. Посыльный — сержант, рослая, белобрысая девица, с необъятным бюстом и икрами, распиравшими до блеска начищенные широченные голенища коротких кирзовых сапог, переминалась рядом и укоризненно выговаривала: «Ну, и спите вы! Как каменный. Собирайтесь. Срочно вызывают в штаб».

Кляня от всего сердца неурочный вызов, шагал из городка.

Начальник службы радиосвязи ГРУ В. Рябов, извинившись за прерванный отдых, сразу перешел к делу. Предложил выехать в ответственную командировку.

Я, всего пять месяцев назад вернувшийся из Китая, испугался. Не пришлось бы уехать в те же районы.

Спросил у Рябова: «В какую страну предстоит командировка? Если на Восток и спрашиваете мое согласие, то его нет». Рябов с трудом подавил улыбку и ответил: «На Запад. Но почему не хотите узнать, с кем поедете?» С кем — было для меня совсем не важно, и я тут же согласился. Рябов далее пояснил, что меня вместе с Л. Долговым и А. Карагашиным включили в состав Советской военной миссии, направляемой к партизанам Югославии».

Потом у радиста Георгия Лихо были беседы в Центральном комитете партии, полет до Астрахани, оттуда в Баку и Тегеран. Далее путь лежал на английскую военную базу Хаббания, что располагалась в 90 км от Багдада, в Каир, в Тунис и, наконец, в город Бари. Там началась подготовка к броску через Адриатику в Югославию.

22 февраля 1944 года группа разведчиков, в которую входил и Лихо, приземлилась на планерах в районе Босанского Петроваца. Утром разведчики отправились в город Дрвар, где располагался Верховный штаб Народно-освободительной армии Югославии.

Дальнейшая служба Георгия Лихо уже проходила под руководством Николая Патрахальцева, и поэтому его воспоминания о резиденте «Патрас» для нас особенно ценны.

«Работы у меня было много, — с раннего утра до глубокой ночи шел радиообмен, при этом ⅘ радиограмм предназначались на передачу. Связь держалась очень устойчивая, с отменной слышимостью. Так прошла неделя.

Как-то заходит ко мне в радиорубку-сарай Николай Кириллович Патрахальцев. Понаблюдав за работой минут тридцать, он спросил, скоро ли будет перерыв? Отвечаю: вот передам последнюю радиограмму, и пока не принесут очередную порцию, будет перерыв.

Патрахальцев предложил мне пойти с его группой на север Югославии в Словению. Моя задача обеспечить группу радиосвязью с Москвой и главной миссией при штабе Тито, готовить разведчиков-радистов, и, разумеется, поддерживать связь, когда они уйдут на задание в тыл противника.

Я согласился, заметив только, что я единственный радист у Леонида Долгова, и он вряд ли согласится меня отпустить. На это Николай Кириллович ответил, что он все устроит. И действительно устроил», — вспоминал Георгий Лихо.

В первых числах марта группа разведчиков — Патрахальцев, Богомолов, Лихо и переводчик Кульков двинулись из Дрвара на север, в Словению.

В ту зиму в Динарских Альпах выпал большой снег. Приходилось идти где по колено, а где пробираться и по пояс в снегу.

На пятый день пути, когда разведчики решили сделать привал в одной из босанских деревень, произошел случай, который потом долго со смехом вспоминали офицеры.

Группа Патрахальцева сидела у стены какого-то разрушенного дома. К ним с опаской подошла старая женщина — селянка и спросила, правда ли что среди них есть русские большевики? Кульков перевел вопрос, и Николай Кириллович с улыбкой указал на радиста Лихо: мол, он и есть русский большевик.

Старушка подошла к Георгию, сняла пилотку и стала ощупывать его голову. Переводчик спросил, что она ищет?

— Рога, — ответила босанка, — ведь все большевики с рогами. Нам так говорили.

Весьма показательный случай. Такова была пропаганда в довоенной Югославии и отношение властей к Советскому Союзу.

По пути в Словению группа разведчиков побывала в Главном штабе в Хорватии, и потом, через железную и шоссейную дороги Загреб — Карловец, вышла к реке Куна. Закончился полуторасуточный переход, и разведчики были у цели — в Словении, в городке Метлика.

Резидентура расположилась в Черномеле. Георгий Лихо установил связь с Москвой и Верховным югославским штабом.

«Дней через десять, — вспоминал Георгий Леонидович, — я приступил к подготовке первых двух разведчиков-радистов. Опыта в их обучении у меня не было, поэтому все приходилось делать на ходу.

Готовность разведчика-радиста к самостоятельной работе полковник Патрахальцев определял просто: когда я докладывал о завершении подготовки, он давал радиограмму в Центр. В ней говорилось, что в обусловленный сеанс на радиосвязь выйдет ученик, которого надо проверить и дать заключение о его готовности.

Моя обязанность заключалась в выдаче радиостанции и необходимых радиоданных. Обучаемый самостоятельно разворачивал радиостанцию, вступал в связь, вел радиообмен, переговоры. Из 14 подготовленных мною разведчиков-радистов все были проверены подобным образом и ни один из них не получил отрицательную характеристику».

Через некоторое время в резидентуре осталось всего два человека — сам Патрахальцев и радист Лихо.

Богомолов ушел на север к австрийской границе, переводчик Кульков возвратился в главную миссию.

Теперь всю работу приходилось делать вдвоем: принимать самолеты с грузом для словенских партизан, подбирать площадки для десантирования, готовить посадочные полосы для самолетов.

Случалось всякое. Как-то на площадке для сброса грузов услышали звук приближающегося самолета, зажгли костры и получили две бомбы. Немцы неоднократно пытались бомбить площадку, но вражеские самолеты удавалось отгонять огнем зенитных установок.

В ноябрьские праздники 1944 года радиостанция резидентуры «Патрас» замолчала на три дня. Стало известно, что фашисты спланировали карательную операцию на территории Словении.

И действительно, 7 ноября они начали наступление на освобожденную словенскую территорию, бросив против партизан пехотную дивизию. Фашисты быстро продвигались к Черномелю, и партизаны были вынуждены уйти в горы. Вместе с ними ушли и наши разведчики.

Двое суток немецкие каратели упорно преследовали партизанские подразделения. И только умелые действия батальона, состоящего из бывших советских военнопленных, которые устроили фашистам засаду и уничтожили 250 человек, заставили немцев остановиться и отступить.

Партизаны, а вместе с ними и резидентура «Патрас» возвратилась в Черномель, радиосвязь была восстановлена, работа продолжена.

Война есть война, и задачи у резидентуры «Патрас» были самые разные. Вот как об одной из них вспоминал сам Николай Патрахальцев: «Начальник 2-го управления ГРУ «потерял» танковую армию. Немецкая танковая армия не иголка в стогу сена, но, тем не менее, это случилось.

Мне была поставлена задача найти эту армию. Видимо, руководство предполагало, что ее могли передислоцировать на мое направление — в Италию, например, или в Австрию.

Таков приказ. Надо выполнять. Осторожно провентилировали вопрос через американцев. Те ничего не знают.

Начал раскручивать своих информаторов среди югославов. Один партизан доложил, что видел, как 26 немецких грузовиков проехали в направлении Австрии. Это уже кое-что. Доложил в Центр. Но сам понимаю, а вдруг это какие-то другие грузовики.

Послал своего человека в Австрию, посмотри, мол, как дела в Вене, приглядись к немецким солдатам. По форме видно, с фронта они или тыловики, новенькие, чистенькие.

Вернулся мой человек. Да, действительно, говорят, что танковая часть прибыла с фронта. Солдаты и офицеры бродят по бардакам. По обмундированию видно — фронтовики. Потертые, поношенные…

Так-то оно так, а как проверить, правду ли докладывает информатор? Может, он и вовсе не был в Австрии? Ну, что ж, говорю, хорошо, ты принеси мне трамвайный или автобусный билет, австрийский.

Билет он не принес, а вот газету австрийскую мне подарил. Интересная газета оказалась. Я ее внимательно, до мелкой заметки изучил. А в газете той было написано, что в ближайшее время в городском парке играет военный оркестр.

Запросил Центр: хочу съездить на праздник в Вену, послушать военный оркестр. Центр выезд запретил и попросил сообщить фамилию дирижера оркестра.

Проверили по картотеке информационного управления ГРУ, и оказалось… маэстро был дирижером одной из дивизий той самой пропавшей армии.

Вот такое не совсем обычное задание пришлось выполнять моей резидентуре».

Командировка Николая Патрахальцева закончилась в апреле 1945 года. Закончилась неожиданно. Он был вызван в Москву для нового назначения — помощником главного резидента в Югославии. 12 апреля новое задание утвердил заместитель начальника 1-го управления ГРУ полковник Мильштейн, и Патрахальцев был готов возвратиться обратно.

Однако в это время произошел провал нашего оперативного работника «Сульта», и на задании Патрахальцева начальник 5-го отдела генерал-майор Мельников сделал надпись: «В связи с провалом «Сульта» поездка «Патраса» в Югославию решением начальника ГРУ отменена 25.04 1945 года».

В Югославию на имя резидента ушла телеграмма:

Сообщение Центра Канту. 26.04. 1945 г.

«Провал, возможные последствия и перспективы работы вы оцениваете в основном правильно, хотя провал явился результатом недопустимого просчета.

«Патрас» к вам не приедет».

За успешное выполнение задание командования в Югославии полковник Патрахальцев Николай Кириллович будет награжден высшей наградой страны — орденом Ленина и югославским орденом «Партизанская звезда» I степени.

Весной 1946 года начальник ГРУ Ф. Кузнецов установленным порядком обратился со служебной запиской к секретарю ЦК ВКП(б) Г. Маленкову: «Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной армии просит разрешить выезд в Аргентину полковнику Патрахальцеву Николаю Кирилловичу, командируемому по линии Министерства Внешней торговли на должность инспектора по транспорту Торгпредства СССР».

Секретарь ЦК дал добро. Так полковник Патрахальцев оказался в очередной своей командировке в Аргентине под «крышей» советского торгпредства.

Прошел год со времени окончания войны. Страна лежала в руинах. Теперь в цене были не солдаты, а строители. Красная армия стремительно сокращалась.

Во всех ведущих государствах мира части специального назначения попали в полосу кризиса. Советский Союз ничем не отличался от других стран. Боевые полки и батальоны, некогда гордость армии, расформировывались, сокращались.

Мир устал от войны. Мир наивно верил в светлое будущее без зловещих спецназовцев-диверсантов.

До 1950 года, когда в нашей армии появились роты специального назначения, было еще далеко, и, подчиняясь приказу, Николай Кириллович Патрахальцев убыл в Аргентину. Опыт оперативной работы к тому времени у него был достаточно богатый.

Вот как его характеризовали старшие начальники накануне командировки: «Тов. Патрахальцев имеет вполне достаточную образовательную и военную подготовку. Культурный, честный, волевой офицер.

Имеет специальную подготовку и практический опыт работы в этом направлении.

Хорошо владеет испанским языком».

И, тем не менее, несмотря на опыт, работать в Аргентине было очень трудно. Обстановка в стране, и в первую очередь в столице Буэнос-Айресе, в те годы складывалась крайне неблагоприятно для нашей агентурной деятельности.

Это определялось прежде всего политической коньюнктурой. Вот лишь один весьма показательный пример. Член кабинета министров, генерал в отставке Пистарини во время своего визита в США заявил: «Аргентина твердо стоит за США в ее «холодной войне» против России».

А вот что сообщает тогда же в Центр один из оперативных работников военной разведки: «На официальных выездах в другие города наблюдение ведется усиленное, открытое и довольно наглое, и наши представители ни на минуту не выпускаются из поля зрения».

Аргентинская военная контрразведка контролировала всю официальную деятельность советского атташата, торгпредства и стремилось никого не допускать в военную среду.

Так на официальных приемах контрразведчики окружали советских представителей большим числом своих сотрудников, которые осуществляли слежку за каждым человеком. Кроме самих контрразведчиков на этих приемах присутствовали их осведомители. Так что если кому-то из наших оперативных работников и удавалось познакомиться с офицером или генералом, это не ускользало от пристального взгляда КРО.

Кроме того, аргентинское военное ведомство делало все возможное, чтобы избежать приглашения наших представителей в войсковые части и в военно-учебные заведения.

Однако и эти весьма жесткие меры показались аргентинским спецслужбам недостаточными. Они попытались установить свой контроль даже на мероприятиях, которые проводил советский военный атташе. Требовали, чтобы приглашения на подобные приемы рассылались, например, через отдел иностранных военных атташе, который, разумеется, контролировала контрразведка.

«Следует заметить, — радировал в Центр оперативный работник ГРУ «Хамис», — ни на одном нашем большом приеме не присутствовали ни военный министр, ни министр морского флота и ВВС, ни их заместители или другие крупные руководящие работники».

Практически во всех документах подчеркивается одна мысль — за спинами аргентинской КРО стоят американцы.

«Советским офицерам, — отмечается в оперативном письме в Москву, — приходится иметь дело не только с аргентинской КРО, но и с американской, которая за последнее время ведет свою деятельность против нас более активно, чем аргентинские контрразведчики.

Американцы предпринимают большие усилия заслать к нам агента. Предлагали продать секретное оружие США последних образцов, подсылали с письмом одну из преподавательниц с просьбой принять ее на работу».

В такой напряженной оперативной обстановке начинает свою деятельность Николай Патрахальцев. Его потенциал в резидентуре оценивается достаточно высоко. Если один из сотрудников, назовем его Яновым, как сказано в документе, «по складу своего характера самостоятельно вербовочные работы проводить не может», другой — Боков «может проводить вербовку младших офицеров, мелких чиновников, обслуживающий персонал предприятий», то у Патрахальцева совсем иное амплуа. Он «способен самостоятельно вести вербовку среди старшего офицерского состава, чиновников правительственного аппарата, инженеров, врачей и некоторых лиц свободных профессий».

К сожалению, применить свои способности, опыт Николаю Кирилловичу не удалось. Через год он был возвращен в Москву и занялся своим делом — подготовкой разведчиков-диверсантов. Справедливости ради надо отметить, что работа в Аргентине была не самым лучшим периодом в его, безусловно плодотворной, многолетней деятельности в разведке. Видимо, это поняли и в руководстве ГРУ и возвратили Патрахальцева к тому делу, в котором он был непревзойденным мастером.

Уже через полтора года, в 1949-м, заместитель начальника управления ГРУ капитан 1-го ранга Бекренев в аттестации на начальника отдела полковника Патрахальцева пишет: «Офицер большой воли и решительности. Решаемые отделом задачи в основной своей части хотя и являются недостаточно изведанными, однако выполняются вполне удовлетворительно.

Занимаемой должности соответствует. По опыту работы, а также по выслуге лет в воинском звании полковника (с 1943 г.) может быть представлен к званию генерал-майора».

Что ж, как известно, тех, кто слабо работает, к званию генерала (тем более в разведке) не представляют.

Правда, звание это полковник Николай Патрахальцев так и не получил до увольнения в запас в 1956 году. И только когда на должность первого заместителя начальника ГРУ пришел генерал Хаджи-Умар Мамсуров, он вспомнил о старом друге и соратнике и посчитал, что опыт Николая Кирилловича еще пригодится в разведке.

Патрахальцев был вызван из Киева, где он уже обосновался на пенсии, и восстановлен в ГРУ. Еще тринадцать лет он честью и правдой будет служить военной разведке, возглавит агентурно-диверсионное направление, в последующем преобразованное в направление специальной разведки.

Вот как о том времени вспоминает генерал-майор в отставке Павел Агафонович Голицын: «Берлин в 1961–1962 годах был в центре всеобщего внимания. В силу складывающейся обстановки на острие событий оказалась разведка нашей 20 гвардейской армии. Мне, как начальнику разведки, успешно справившемуся с задачами, много было предложений по дальнейшему прохождению службы: в разведотдел штаба Сухопутных войск, на кафедру разведки в академию имени М. В. Фрунзе, на должность заместителя начальника разведки приграничного округа.

Приехал в это время в Берлин начальник направления ГРУ ГШ, ведавшего частями спецназначения, полковник Патрахальцев Николай Кириллович, предложивший пойти к нему заместителем. Я дал согласие и был назначен на эту должность.

Части специального назначения реорганизовывались и приобретали новое качественное состояние, поэтому, как специалиста с практическим опытом борьбы в тылу противника и опытом послевоенной службы, меня и пригласил Патрахальцев.

Реорганизация наших частей спецназначения была ответом на создание мощных специальных войск в американской, английской, французской и других армиях блока НАТО. Мы в этом вопросе отставали от вероятного противника.

Началом создания диверсионно-разведывательных войск в армии США послужили 6 сформированных батальонов «Рейнджерс» для ведения диверсионно-разведывательных действий в тылу противника.

В 1950-е годы в штаты пехотных дивизий были включены диверсионно-разведывательные роты «Рейнджерс». 6 таких рот использовались американцами во время войны в Корее.

В 1952 году на базе этих рот в американской армии начали создаваться войска специального назначения».

В ту пору тотального противостояния Советский Союз тоже не мог сидеть сложа руки. Ведь главными особенностями частей специального назначения США была их постоянная готовность к боевому применению уже в мирное время. Руководство США считало: когда обычные вооруженные силы применять практически нецелесообразно или преждевременно, следует использовать спецназ.

В ГРУ было известно, что американские подразделения спецназа сориентированы и ведут специальную подготовку к действиям на конкретных театрах военных действий, конкретных объектах.

Американцы очень внимательно отнеслись к опыту немецких, советских, английских разведывательно-диверсионных подразделений, особенно военного времени.

Нам предстояло догонять американцев. Направление, которым руководил полковник Николай Патрахальцев, объединило лучших специалистов того времени по диверсионной работе — Героя Советского Союза Ивана Банова, Григория Мыльникова, Федора Побожеева, Василия Покидько. Курировал эту работу опытнейший разведчик-диверсант Герой Советского Союза генерал-полковник Хаджи-Умар Мамсуров.

У офицеров направления было много забот. В первую очередь следовало разработать штаты наших частей спецназа для округов и армий. Структура частей должна соответствовать задачам, то есть быть гибкой, позволяющей применять их в различных операциях от небольшой разведгруппы в 3–10 человек до подразделений в 200–250 человек.

А какое вооружение более всего подходит спецназовцам? Тоже непростая проблема. Пришли к выводу, что это должны быть автоматы, пулеметы, гранатометы, минно-взрывные средства, агентурные КВ радиостанции.

При глубоком анализе имеющегося в войсках вооружения стало ясно — в большинстве оно малопригодно для разведывательно-диверсионных групп, которым предстоит действовать в глубоком тылу противника.

Нужна была новая техника и вооружение. По инициативе коллектива направления специальной разведки началась разработка таких образцов — бесшумного стрелкового оружия, современных парашютов для большого радиуса действия, нового обмундирования, компактных средств связи.

Офицеры направления не засиживались в Москве. Они постоянно выезжали в округа, оказывали помощь в комплектовании частей специального назначения.

Однако пришло время проверить новые части спецназа в деле — на учениях. И такое учение было подготовлено офицерами направления во главе с Николаем Патрахальцевым. Оно было проведено на территории Ленинградского и Прибалтийского военных округов.

Часть специального назначения принимала участие во фронтовой наступательной операции. Руководил учениями заместитель начальника ГРУ генерал-полковник Х.-У. Мамсуров.

В ходе учения отрабатывались важнейшие вопросы, такие как подготовка разведывательно-диверсионных групп, их десантирование, работа в тылу противника.

Пять лет руководил направлением специальной разведки полковник, а потом генерал-майор Николай Патрахальцев. В 1962 году он возглавит отдельную часть и продолжит свою работу. Будет обучать и воспитывать разведчиков-диверсантов.

Июньское солнце быстрое, яркое. Выкатилось из-за верхушек деревьев и уже припекало лица солдат. Бессонная ночь не прошла даром. Командир взвода Павел Голицын оглянулся на своих бойцов… И не узнал их. В глазах — смута, в лицах не то чтобы страх, скорее растерянность, подавленность.

Оглянулся Голицын, и все взгляды сошлись на нем. В них немой и тупой вопрос: что происходит с нами?

Закончились первые сутки войны. Бессонные, тревожные, с криками раненых, с кровью. Впервые они увидели врага вблизи.

Ранним утром, до восхода солнца, навстречу цепи его взвода выехали немцы. Пятеро гитлеровцев. Они ехали на велосипедах по шоссе, открыто, не прячась, радостно переговариваясь друг с другом, гортанно гогоча.

Как это случилось, непонятно? Вечером их мотоциклетный полк завязал бой с фашистами на подходах к городку Браньск. Командиром полка была поставлена задача выбить немцев из городка.

Роты развернулись в цепь и двинулись вперед. Немцы открыли огонь, цепь залегла. Завязалась перестрелка, которая длилась всю ночь.

С рассветом все затихло. Никто не предпринимал никаких действий. Возможно, немцы подумали, что полк Красной армии отошел, и послали разведку. Только этих пять горланящих фашистов мало походили на разведчиков.

Словом, комвзвода Голицын подпустил их поближе и дал команду «Огонь!» Четверо фашистов были убиты, пятого захватили в плен.

А вскоре солдаты полка, без какой-либо команды, стали отходить. Фашисты открыли по отходящим сильный огонь.

Голицын сдал пленного немца какому-то майору и двинулся на мотоцикле в обратную дорогу.

Полк отступал.

Через полчаса езды колонна остановилась. Бойцы и командиры пополнили боекомплект, водители мотоциклов заправили машины. Потом прозвучала команда: «Строиться полку».

Роты выстроились по периметру лесной поляны. Перед строем полка появился комполка капитан Громов.

— Товарищи командиры и бойцы! Началась война. Враг перешел границу и уже в десятке километров от нас.

Капитан рубанул рукой в ту сторону, откуда они приехали час назад.

— Нужна дисциплина и порядок, — крикнул комполка, — железная дисциплина.

В это время из-за строя первой роты двое красноармейцев с винтовками вывели вперед солдата. Шеренги полка зашевелились, бойцы вытягивали шеи, чтобы разглядеть солдата. Маленький, щупленький солдатик, в грязном обмундировании, без пилотки и ремня, замер перед строем полка. Он был ни жив ни мертв. Бледные как мел щеки, остекленевшие от страха глаза, обмякшее тело. Казалось, он только и держался на руках часовых. Разойдись они, и солдатик рухнул бы, как подкошенный.

В первую минуту Голицын даже не понял, что происходит. Откуда он, этот солдатик, и почему его вывели перед строем.

— Это дезертир, товарищи! — резко выкрикнул комполка. — Он бежал с передовой.

В следующее мгновение вперед вышел какой-то офицер и зачитал приговор трибунала.

Когда он произнес слово «расстрел», Павел Голицын услышал, как стрекочут в траве кузнечики и ветер шуршит в листве деревьев.

Полк замер, застыл, словно заледенел. Голицын смотрел на взлохмаченного, опущенного солдатика и не верил словам офицера трибунала. Как расстрел? За что? Говорили, что солдатика этого кто-то увидел ночью, километрах в десяти от расположения полка. Скорее всего, он просто заблудился, сбился с дороги в этой беготне, пальбе и неразберихе.

Несмотря на душный июньский день, Павел Голицын чувствовал, как холодеет у него внутри. На месте солдатика мог оказаться и он, и любой другой из его взвода.

Солдатика расстреляли на глазах у всех и закопали здесь же на поляне.

На душе было муторно и гадко. Так прошел первый день войны…

Все последующие дни полк отступал.

Ночью отходили, днем пытались дать бой фашистам. Но немцы были сильнее и в технике, и в оружии, и в живой силе.

При подходе к Волковыску, на открытом участке местности, немецкие самолеты нанесли удар по колонне. Они расстреливали полк из пулеметов. Потери оказались велики — от личного состава осталась в лучшем случае треть людей.

Бойцы были измотаны бессонницей, боями. Тыловые подразделения где-то потерялись в дороге, есть нечего, из «НЗ» только сухари.

Однако выхода не было. Комполка приказал занять оборону западнее Волковыска. Но она не выдержала и первого удара фашистов. Началось беспорядочное бегство.

Мотоциклы с водителями находились в ближайшем населенном пункте. Когда Голицын прибежал туда, уже во дворе оставался всего один мотоцикл. Но его заняли командир роты и офицер из другого подразделения. Павлу места уже не было.

Комроты умчался, бросив своего взводного. В этот момент, глядя в спину уезжающего командира, Голицын вспомнил маленького, взлохмаченного солдатика, признанного дезертиром и расстрелянного во второй день войны. Кто был настоящим дезертиром — солдатик или его ротный командир?

Однако для долгих раздумий времени не хватало. Немцы наседали. Дав несколько очередей из автомата по цепи фашистов, Павел вскочил на лошадь, которая находилась в этом же дворе, и помчался к лесу.

До опушки леса он добрался благополучно, хотя в спину и стреляли. Лесными дорогами выехал восточнее Волковыска. Там нашел остатки своего полка, доложил о прибытии и получил задачу — возглавив два мотоциклетных экипажа, убыть на разведку западнее Волковыска, выяснить силы и средства наступающих фашистов и, возвратившись, сообщить.

Разведгруппа, проехав Волковыск, остановилась, залегла, стала вести наблюдение. Сначала по дороге двигались остатки наших войск, а ближе к полудню появились немцы. Открыв огонь по фашистскому дозору, мотоциклисты вскочили в машины и помчались через горящий город назад, туда, где занимал позиции их полк.

В дороге попали под бомбежку немцев, под свой артобстрел, и наконец, выехали в расположение полка. Но полка на месте не оказалось. Не дождавшись разведки, подразделения снялись и ушли на восток.

Вновь надо было догонять своих. Только вот где они, свои? Осталось ли что-нибудь и кто-нибудь от его полка?

Павел Голицын вместе с отступающими частями прошел местечко Зельву и двинулся на Слоним. У Слонима разрозненные группы красноармейцев встречали офицеры и пытались сформировать взводы и роты и тут же направляли их на оборону города. Однако утром под ударами фашистской авиации наспех сколоченные подразделения рассыпались, и вновь началось бегство.

В воспоминаниях Павел Агафонович Голицын так описывает свои впечатления: «По обе стороны шоссейной дороги горели машины, валялись трупы убитых бойцов, куча разбросанных документов разгромленных штабов, личные дела офицеров, брошенное стрелковое и артиллерийское вооружение. Картина была жуткая.

Ударные группировки танковых и механизированных войск противника, наступая со стороны Вильнюса и Бреста, 28 июня 1941 года овладели Минском и окружили основную группировку войск 3-й и 10-й армий Западного фронта в районе Лида — Барановичи — Слоним.

Отборные войска Западного фронта, лучшие в составе Красной армии, оказались беспомощными, деморализованными, окруженными гитлеровцами.

Десятки тысяч бойцов оказались в кольце окружения.

Снова и снова предпринимались попытки формировать воинские подразделения для отпора врагу, прорыва фронта немцев и выхода из окружения, но все было безуспешно».

Вдвоем — один из офицеров полка, старший лейтенант, и Павел Голицын, определив наиболее слабый участок в немецких войсковых порядках, дождавшись ночи, двинулись по лесу на юг. Пройдя в темное время примерно два десятка километров, они решили, что уже вырвались из окружения. Так оно, в сущности, и было. Из фашистского кольца они вышли, но оказались в немецком тылу. Ближайшая деревня на их пути оказалась занятой гитлеровцами.

Сухари закончились, мучительно хотелось есть. Утром, скрытно, по лощине Голицын вышел к деревне. Мужчина, вышедший из крайней избы, предупредил, что деревня занята немцами. Однако он лесом провел старшего лейтенанта и Павла Голицына к себе в дом, накормил, дал продуктов в дорогу.

Посоветовавшись, решили двигаться проселками по ночам, не выходя на крупные дороги. Жили надеждой, что вскоре удастся соединиться со своими войсками. Но этой надежде, увы, не суждено было сбыться.

И тем не менее Павлу Голицыну и его попутчику повезло, они вырвались из минского котла окружения и шли на восток.

Вскоре поняли, что дальше идти в военной форме опасно. В одной из деревень за Барановичами выпросили у крестьян гражданскую одежду. Автоматы пришлось закопать. Себе оставили только пистолеты, да несколько гранат.

Где-то в районе населенного пункта Столбцы Павел, посланный старшим лейтенантом в разведку, едва не оказался в лапах фашистов. Он вышел на какое-то тыловое немецкое подразделение и столкнулся с фашистским солдатом. Тот, к счастью, принял Павла за местного жителя, криками отогнал его.

Голицын ушел к деревне, свернул в лес, но старшего лейтенанта уже и след простыл. Убежал, видимо испугавшись немецкого окрика.

Теперь Павел шел один. Он двигался на Минск, потом на Борисов. Вскоре впереди оказалась Орша. Надежды догнать фронт постепенно таяли. Фронт стремительно откатывался к Москве.

В октябре 1941-го Павел Голицын оказался в Толочинском районе Витебской области. Позади осталось 400 километров, пройденных по территории, занятой врагом.

Приближалась зима. Гнаться за фронтом не было сил. Износились одежда, обувь. Его приютили крестьяне из деревни Бошарово. В ней, кстати говоря, оказалось еще несколько таких же окруженцев, как он.

Здесь Голицын познакомился с бывшим курсантом-артиллеристом Григорием Севостьяновым, другими солдатами и сержантами.

Собрались, обсудили обстановку. Надо было создавать отряд, бороться с врагом. Но как? Оружия нет, боеприпасов тоже. Немцы уже вовсю формируют местную администрацию, насаждают старост, полицаев, издают приказы о регистрации граждан. Это означало лишь одно — начинать работу следовало в тайне, скрытно. Иначе запросто можно было оказаться в подвале у полицаев, а там и в гестапо.

Первым делом ушли из деревни, в глубоком лесу со всеми предосторожностями вырыли землянку. Отделали деревом стены, потолок, поставили нары, притащили печку-буржуйку.

Оружие решили искать на местах боев, на путях отступления наших войск.

Кое-что нашли. Несколько карабинов, винтовок, пистолетов, патроны. Помогли местные жители. У некоторых было припрятано оружие.

Следующий шаг — установление контактов с другими партизанскими отрядами. А таковые, по данным Голицына, в районе были. Например, отряд Александра Симдянкина или Герасима Кирпича.

Вскоре Павлу Голицыну удалось познакомиться с Герасимом Кирпичом. Был он старше их всех, лет этак тридцать пять на вид. Интересовался, что да как — состав отряда, вооружение, кто командует?

С тех пор связь с отрядом Кирпича стала регулярной.

Потихоньку-помаленьку отряд рос. В основном за счет местного населения. И хотя Севастьянов, Голицын всячески пытались местных оставить в селах — нужна была информация о немцах, но все-таки многие рвались в отряд. Приходилось включать их в состав партизан.

Зимой 1942 года все силы были направлены на формирование отряда, разведку, поиск оружия и боеприпасов.

Однако частые вылазки партизан не остались не замеченными местными жителями. А это было чревато утечкой информации.

Решили перебазироваться в другой лес, подальше от этой, уже ставшей известной, стоянки. Выбирали место не торопясь, тщательно. И разместились на территории между деревнями Башарово и Свираны.

Вырыли две землянки. Расстояние между ними было около полукилометра. Землю уносили как можно дальше от места расположения землянок, тщательно маскировали.

К весне 1942 года в разных местах района, кроме отрядов Кирпича и Симдянкина, появились группы партизан под руководством Ивана Буланова, Бориса Ключникова, Барановского, Красякова.

Зимой все они занимались одним и тем же — вели разведку, добывали оружие, налаживали связи с местным населением.

Весной — ударили по полицейским участкам и волостным управам, разгромили их в Староселье, Черноручье, Воронцевичах, Туманичах. Пустили под откос эшелоны в районе Коханово, уничтожили немецкий склад в Зубревичах.

Что ж, это тоже была борьба, но большинство командиров партизанских отрядов и групп начинали понимать, что их операции носили эпизодический, разрозненный характер. На большее же не хватало сил. Так пришло осознание, что надо объединяться.

В конце мая собрались вместе командиры отрядов и групп и решили объединиться в партизанскую бригаду «Чекист». Почему «Чекист»? Наверное, потому, что командиром бригады был избран лейтенант пограничных войск, командир оперативной группы одного из погранотрядов Западного пограничного округа Герасим Кирпич.

Что ж, возражений не было, «Чекист» так «Чекист». В конце концов важно не название, а дела.

Комиссаром бригады стал Федор Седлецкий, офицер-политработник, батальонный комиссар. Он тоже был окруженцем. Одним из первых начинал развертывать партизанское движение.

Начальником штаба бригады избрали Ивана Буланова, лейтенанта, командира взвода, попавшего в окружение под Минском и оставшегося в тылу.

Начальником разведки назначили Григория Севостьянова.

Началось формирование бригады. Вскоре она включала одиннадцать отрядов и групп, которые действовали на территории Витебской и Могилевской областей.

Объединение всех партизанских сил в единую бригаду дало большие преимущества — организованно и планомерно велась разведка, маневрирование силами, сосредоточение их для нанесения главного удара, расширение влияния на местное население, обеспечение партизан продуктами.

В составе партизанской бригады был также сильный резерв, крепкая маневренная группа и очень серьезная, хорошо поставленная разведка.

Начальнику разведки бригады Севостьянову подчинялся взвод разведчиков, командиром которого был назначен Павел Голицын. Осенью 1942 года, когда Севостьянов стал начальником штаба бригады, Голицын занял его место начальника разведки.

Так впервые в своей жизни Павел Голицын стал разведчиком. Он еще и не мог предположить, что теперь вся его жизнь будет связана с разведкой, диверсантами, спецназом.

Пока Паша Голицын был сугубо гражданским человеком. Он мечтал победить фашистов и вернуться к своим штатским делам. Но судьба сложилась иначе. Разведка стала делом его жизни.

Партизанская бригада «Чекист» действовала в очень важном стратегическом районе. Здесь проходили железная и автомобильная дороги Москва — Минск, по которым гитлеровцы перебрасывали технику и личный состав на восток, к столице. Обратно шла эвакуация раненых, вывоз сырья и производственного оборудования с оккупированных территорий.

В треугольнике Орша — Могилев — Борисов располагались резервы противника — склады, военные базы, дислоцировались штабы.

Отсюда и роль разведки. Центральный и Белорусский штабы партизанского движения, штаб Западного фронта требовали от партизан постоянных и точных разведданных.

В каждом отряде действовала группа разведчиков, партизанские агенты работали на железнодорожных станциях, в полицейских комендатурах, в немецких управах.

Любой партизанской операции предшествовала серьезная разведка. Так, летом 1942 года партизанами был взорван железнодорожный мост на магистрали Орша — Могилев. Пятеро суток вели наблюдение за мостом партизанские разведчики. Они выявили численность охранного подразделения, график смены часовых, их месторасположение, вооружение. Агент, работавший на станции в Шклове, сообщил пароль.

Разведчики подошли к мосту в немецкой форме, сняли часовых, заложили взрывчатку. Мост взлетел на воздух. Движение поездов было остановлено.

Павел Голицын, будучи командиром взвода, разрабатывал и участвовал практически во всех разведывательно-диверсионных операциях партизан.

В июле 1942 года партизаны внезапной атакой разгромили достаточно крупный немецкий гарнизон в местечке Головчин.

Однако вскоре немцы вновь разместили там своих солдат и полицаев. Уж очень нужен им был гарнизон в Головчине.

Сентябрьской темной ночью командир разведвзвода Павел Голицын с разведчиками Барчуковым, Ермаченко и Буяновым сняли часовых и забросали гранатами бывшее здание школы, где теперь располагались фашисты.

Партизаны уничтожили десяток гитлеровцев и пятнадцать фашистов взяли в плен.

Отряды партизанской бригады «Чекист» постоянно держали немцев в напряжении. Диверсионные рейды следовали один за другим.

Вот каков был «график работы» партизан летом 1942 года.

17 июля на перегоне Толочин — Коханово уничтожен вражеский эшелон; 20 июля там же пущен под откос еще один поезд; 24 июля нанесен удар по гитлеровскому эшелону на участке дороги Шклов — Могилев; 31 июля подорвано 2 паровоза и 18 вагонов на перегоне Коханов — Троцилово; 20 августа взлетели на воздух паровоз и 7 вагонов на участке Коханово — Толочин.

Начальник разведки бригады Григорий Севостьянов и Павел Голицын старались постоянно совершенствовать боевые возможности разведчиков. Были организованы конные разведдозоры, которые действовали на далеком расстоянии от центральной базы — под Оршей, Шкловом, Могилевом, Толочиным.

Разведчики не раз спасали партизанскую бригаду «Чекист» от карателей. Так было летом того же 1942 года.

Конные партизанские разъезды сообщили о выдвижении немцев из Шклова в сторону Рацевского леса. Из местечка Коханово тоже пришла весть — фашисты выгружаются и готовятся к маршу. Нетрудно было угадать конечный пункт движения и этой колонны.

Каратели планировали окружить партизан в Рацевском лесу и уничтожить.

К счастью, время для встречи непрошеных «гостей» было, и партизанские командиры решили дать бой. Подразделения заняли оборону на опушке леса с трех сторон — северо-востока, востока и юго-востока.

Подпустив фашистов на близкое расстояние, партизаны открыли сильный огонь. Немцы залегли. Но позиция у них была крайне невыгодная, они находились на открытом участке и несли потери.

О том бое Павел Голицын вспоминает так: «Немцы начали отход в сторону деревни Дымово. Партизаны атаковали Дымово, гитлеровцы не выдержали и выбросили белый флаг. Это был беспрецедентный случай в партизанской войне.

Фашисты через парламентеров попросили разрешения убрать с поля убитых и раненых, и ушли в свои гарнизоны. Партизаны собрали оружие, оставленное противником на поле боя, и захватили в плен отбившихся от главных сил солдат.

Весть о нашей победе в бою под Дымовым быстро разнеслась среди местного населения, партизан приветствовали, поздравляли. Эта победа еще выше подняла моральный дух партизан.

Нам, разведчикам, был преподан урок о необходимости сочетать различные методы ведения разведки: наблюдение, агентурные данные разведчиков-подпольщиков, проживающих в гарнизонах, действия в отрыве от центральной базы конных разведдозоров».

Да, партизанская бригада «Чекист» превратилась в серьезную боевую единицу. Местное население активно помогало партизанам. И, тем не менее, бригада не имела связи со штабом партизанского движения, а значит, действовала часто на свой страх и риск, исходя из собственного разумения и понимания боевых задач.

Отсутствовали у бригады, как когда-то писал партизанский командир Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов, «спасительные узы управления». Да и с оружием, боеприпасами в отрядах бригады «Чекист» было туго.

Оставалось одно — снарядить разведчиков и послать их через линию фронта, к своим. Чтобы узнал штаб партизанского движения о бедах и нуждах бригады.

В опасный путь назначили двоих — командира разведвзвода Павла Голицына и молодую девушку из села Рыжковичи, Шкловского района Любу Кривельскую.

О двух посыльных знали в бригаде только несколько человек — комбриг Кирпич, начштаба Буланов, да начальник разведки Севостьянов. Думали, выбирали маршрут для разведчиков. Самый близкий путь, разумеется, на Смоленск, потом к Вязьме. Но это и самый опасный путь. Как говорили в тех белорусских краях, «ворона коротко летала, да дома не бывала». Ведь там, у Смоленска, и самая высокая концентрация немецких войск.

Стало быть, идти надо кружным путем — через Витебск, Торопец. Тут достаточно лесов, болот, да и фашистов поменьше, легче проскользнуть.

Как показало время, «военный совет» бригады «Чекист» не ошибся.

Легенда для Павла и Любы была такова — они брат и сестра, идут к своим родственникам в местечко Городок, что в Витебской области. Партизанские умельцы изготовили для них удостоверения личности, разрешения на посещение родственников. Одежда самая обычная, крестьянская. В подкладку потрепанного пиджачка Павла Голицына зашили кусок материала, на котором было написано донесение о личном составе бригады, а также просьба о выделении оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ.

Дорогу Москва — Минск решили перейти открыто, через охраняемые переезды, днем. Все прошло благополучно, партизанские документы не подвели.

Дальше шли так: ночевали в лесу, в стогах сена, в брошенных постройках. Двигались, огибая немецкие гарнизоны и полицейские участки. Не обошлось и без «острых моментов», когда сердце от волнения билось где-то в горле. В одной из деревень буквально лицом к лицу столкнулись с полицаями, были уже готовы стрелять, но те лишь на ходу спросили: куда, мол, путь держите? Услышав в ответ название близлежащей деревни, полицаи потеряли к Павлу с Любой всякий интерес.

Через несколько дней пути вышли к Западной Двине. Река Двина немалая, и сильному пловцу непросто преодолеть, а Люба, как оказалось, боялась воды, почти не умела плавать.

Единственный выход — найти лодку. Но немцы забрали у местных жителей лодки. Был в Старом Селе, которое располагается на берегу реки, перевозчик, но без разрешения полиции он никого не переправлял на другой берег.

Вечером разведчики подошли к перевозчику. Павел вытащил из-за пояса пистолет, сели в лодку. Отплыв от берега, они услышали окрик полицая, тот интересовался пассажирами. «Свои, свои…» — успокоил перевозчик.

На противоположном берегу лодочник подсказал, как лучше и безопаснее идти дальше.

В районе Суража местные партизаны дали разведчикам проводника, который вывел Павла и Любу в расположение наших войск.

А вскоре они уже были в деревне Шейно, под Торопцом, где располагалась передовая оперативная группа ЦК Компартии Белоруссии, которая руководила партизанским движением. Их принял секретарь ЦК Компартии Белоруссии Эйдинов и капитан НКВД Косой.

Разведчики рассказали о бригаде «Чекист», как она была создана, о ее боевых делах, о связях с местным населением, доложили информацию о фашистах — об авиации в Балбасово, о гарнизонах в Орше, в Шклове, Толочине.

Последующие два дня Голицын писал подробный доклад о своей бригаде, об обстановке в районе, группировке немцев.

Прочитав бумагу, капитан Косой попросил также тщательно описать маршрут движения, по дням и даже часам, и начертить его на карте.

С одной стороны, это безусловно была проверка, с другой — штабу нужны точные сведения о противнике, да и маршрут необходим для засылки разведгрупп в тыл врага. Когда Павел и Люба вычерчивали маршрут на карте, подсчитали: шли они без малого две недели, отмахали по вражеским тылам более три сотни километров.

После отдыха пора было собираться в обратный путь. Теперь им предстояло идти не одним, а в качестве проводников, сопровождать отряд подрывников. Значит, снова 300 километров по тылам врага.

Теперь они отвечали не только за себя, но и за подрывников. А их набралось сорок человек. Считай, целый отряд. Это уже не два человека, брат с сестрой, идущие к родственникам. Проскочить незамеченными сложнее. Да и груз за плечами у подрывников немаленький, по три десятка килограммов тротила.

Фронт в районе Невель — Городок удалось проскочить тихо, без потерь, но потом отряд где-то «засветился», и немцы преследовали их на протяжении всего маршрута. Идти приходилось и днем, и ночью, на остановках занимая оборону. Населенные пункты обходили стороной. В районе деревни Крупки отряд подрывников разделился на группы, и они разошлись по разным направлениям, каждый в тот или иной партизанский отряд.

В бригаду «Чекист» также была направлена группа подрывников и радистка.

Теперь у партизан были специалисты-подрывники, взрывчатые вещества и, что очень важно, — связь со штабом партизанского движения. Эти обстоятельства дали сильный толчок в деле активизации диверсионной деятельности. Достаточно сказать, что только одна партизанская группа под руководством Горбатенкова за три с небольшим месяца пустила под откос 17 немецких эшелонов и взорвала 5 железнодорожных мостов.

Возросшая активность партизан была замечена немцами. В сентябре — октябре 1942 года фашисты подготовили большую карательную операцию. Для ее проведения вводились части 107-й пехотной дивизии, 286-й охранной дивизии, жандармские, полицейские и эсэсовские подразделения.

Сначала немцы планировали окружить Рацевский лес и разгромить бригаду «Чекист», потом уничтожить бригаду Жунина, которая располагалась у деревни Крупки.

Уже в первых числах сентября деревни, прилегавшие к Рацевскому лесу, были заняты фашистами. В штабе бригады предложения высказывались разные, начиная от жесткой обороны, кончая прорывом на запад, через реку Друть.

Однако комбриг Кирпич принял свое решение. Он оставлял в Рацевском лесу партизанские заслоны, которые, вступив в бой с немцами, должны были в течение ночи убедить противника, что перед ними действует бригада. На самом деле основные силы бригады выдвигались к дороге Москва — Минск и в следующую ночь переходили ее, углубляясь в леса.

С наступлением темноты подразделения бригады двумя колоннами двинулись в направлении села Коханово. Партизаны соблюдали все меры предосторожности. Запрещено было курить, громко говорить, бряцать оружием. «Максимум осторожности», — призывал командир.

Тем временем оставленные в лесу заслоны вступили в бой. Они умело маневрировали, создавая иллюзию деятельности крупного соединения.

К утру основные силы бригады вышли в намеченный район, к трассе Москва — Минск, и остановились в ожидании точного времени.

Гитлеровцы тем временем провели утреннюю артподготовку. Фашистские снаряды рвались там, где еще вчера располагались партизаны. Каратели тщательно прочесали лес, но партизан уже и след простыл.

С наступлением ночи отряды под командованием Кирпича, уничтожив немецкую охрану, перешли дорогу.

Вторая колонна попала в засаду и была вынуждена отойти.

Немцы продолжали свою карательную операцию, и партизаны несли серьезные потери. В окружении оказалось пять отрядов из бригады «Чекист». Это серьезно сказалось на боеспособности бригады. Требовалась срочная помощь — оружием, боеприпасами. В ходе боев была потеряна радиосвязь со штабом партизанского движения.

И вновь командир вызвал к себе Павла Голицына.

— Задача очень важная. Без помощи штаба выжить, а тем более бороться, нам будет трудно. Ты ведь и сам видишь, — сказал Голицыну комбриг. — На тебя, Паша, надежда, надо идти…

Надо, так надо. Действовали по прежней, отработанной схеме. Павлу в помощницы в этот раз дали партизанку Валю Воробьеву. Они, по легенде, были опять братом и сестрой, жителями деревни Заборье. С разрешения бургомистра шли к родственникам в Витебск.

Бригада двинулась в Лепельские леса, а Павел с Валей — в обратную сторону, к фронту.

Теперь дорога была иной, чем в прошлый раз. Многие деревни, села немцы сожгли дотла, проселочные дороги безлюдны, пустынны. Люди боялись карателей. Любой человек на дороге мог вызвать подозрение. Потому чаще шли лесными тропинками, перелесками, спали по очереди, чтобы не быть застигнутыми врасплох.

Вышли к Западной Двине. Переправились на лодке с каким-то случайно попавшимся крестьянином. Железную дорогу Витебск — Полоцк решили переходить ночью.

Однако ночью чуть не угодили в лапы к немцам. А дело обстояло так. Едва перемахнув железнодорожное полотно, услышали шум приближающегося поезда и вдруг… взрыв. Вот такое совпадение. Судя по всему, местные партизаны совершили диверсию. И сразу же автоматные очереди, лай собак. Павел и Валя бросились в лес. Уйти удалось чудом.

В деревни Лосвидо нарвались на полицаев. Пришлось показать разрешение бургомистра. Поверили. Отпустили.

Еще через несколько дней Голицын со своей спутницей вышли в расположение знакомого уже отряда Шмырева, а там с проводником — через линию фронта.

И на этот раз Голицыну и Вале Воробьевой повезло. Армейская машина, на которой они добирались в Торопец, в штаб партизанского движения, застряла на дороге, перекрыла проезд. Павел выглянул из кузова, увидел легковой «ЗИС-101» и вылезающего из него секретаря ЦК Компартии Белоруссии Бориса Эйдинова.

Он соскочил с машины и подбежал к Эйдинову. Тот узнал Голицына, приветливо улыбнулся:

— А…а, «Чекисты». Что случилось у вас? Связи нет…

Павел рассказал обо всем — о карателях, о тяжелых боях, о большой просьбе командования бригады помочь.

Эйдинов обещал помощь. Валентину он забрал с собой, а Павла доставили в Бологое, посадили на поезд. В Москве из штаба партизанского движения его отвезли в госпиталь, сделали операцию на ноге. При переходе он поранил ногу, поднялась температура.

Недели через две он выписался из госпиталя, вновь побывал в штабе у Эйдинова.

Назад Голицын возвратился уже на самолете, который доставил партизанам оружие, боеприпасы, взрывчатку.

Так начальник разведки бригады Павел Голицын дважды ходил за линию фронта с важными сообщениями. И оба раза — удачно.

Осенью 1942 года он был награжден орденом Красного Знамени. Награду ему вручили в Кремле.

Как-то при встрече Павел Агафонович Голицын рассказал мне интересный случай. Уже после войны, в 70-е годы, он вместе с сослуживцем генералом Максимовым, будучи в командировке в Минске, навестил своего бывшего комбрига Герасима Кирпича.

Посидели, поговорили, вспомнили старое, войну, партизан. И тут генерал Максимов имел неосторожность спросить у Кирпича: как, мол, вы попали в окружение?

Кирпич нахмурился и отрезал: «Я никогда не был в окружении. Это немцы были у нас в настоящем окружении».

И ведь, откровенно говоря, прав комбриг Кирпич. В 1942-м, особенно в 1943 году, партизаны Белоруссии устроили немцам нелегкую жизнь. Они нигде и никогда не чувствовали себя в безопасности.

В мае 1943 года бойцы бригады «Чекист» разгромили гарнизон «Ельковщина». Многие полицаи были захвачены в плен.

В центре деревни комбриг Кирпич собрал местных жителей, выстроил пленных полицаев и произнес речь о том, как Красная армия громит фашистов. И тут же приказал отпустить полицаев. Но большинство из них уже не вернулись к немцам — кто остался у партизан, кто скрывался.

Известие о разгроме гарнизона, помиловании полицаев прокатилось по всему району. Вскоре многие полицаи бросили службу у фашистов.

В июне отряд немцев и полицаев из Друцка попал в засаду. Несколько полицаев было убито, остальные бежали.

Разведгруппа обезоружила полицейский гарнизон, размещавшийся на станции Лотва. Партизаны установили связь с начальником гарнизона, и, когда разведчики проникли на территорию, он первым сдал оружие, приказав это сделать подчиненным.

Эта же разведгруппа через несколько дней на той же станции пустила под откос вражеский эшелон.

В августе партизаны-подрывники в немецкой форме пробралась на территорию бензохранилища г. Орши и взорвали его. Сгорело 7 двухсоттонных емкостей с горючим, погибло 17 и ранено 13 гитлеровцев.

В сентябре партизаны, располагавшиеся в Кличевском, Быховском, Шкловском и других районах, совершили налеты на 11 вражеских гарнизонов. Гарнизоны были разгромлены.

В этом же месяце бойцы бригады «Чекист» успешно провели операцию, которую можно считать классической. Эта операция вошла в учебники по ведению партизанской войны и, право же, стоит того, чтобы о ней рассказать подробнее.

В местечке Прыгань располагался достаточно большой и боеспособный немецкий гарнизон. Он контролировал дорогу Круглое — Белыничи и переправы через реку Друть. Немцы и полицаи из этого гарнизона доставили немало хлопот партизанам — они действовали агрессивно, часто устраивали облавы, засады в местах партизанских переправ через реку Друть. Партизаны несли потери.

Немцы хорошо продумали оборону и укрепили гарнизон. Он размещался на территории бывшей школы, которая была обнесена забором из бревен. По углам — установлены дзоты. Впереди забора — колючая проволока. На вышке — круглосуточный пост. Между зданиями гарнизона прорыты ходы сообщения.

Однако и этого фашистам оказалось мало. За околицей деревни всегда выставлялись сторожевые посты, патрули. Даже местные жители без специального пропуска не могли покидать деревню, а также в нее входить.

Словом, крепость Измаил времен Великой Отечественной войны, да и только. Комбриг Кирпич не претендовал на лавры Суворова, но гарнизон Прыгань решил разгромить.

Долго и упорно трудились партизанские разведчики. Комбриг и начальник штаба хотели знать все в подробностях — расположение зданий, систему обороны, охраны, количество личного состава, вооружение, связь. Вплоть до характеристики командира гарнизона обер-лейтенанта Ганса Мюллера и его заместителей.

Все было исполнено партизанскими разведчиками во главе с Павлом Голицыным в лучшем виде.

Однако данные, собранные разведкой, оказались далеко не утешительными. Гарнизон был крепким орешком. Мысль о штурме отпала сразу, сама собой.

Значит, предстояло придумать нечто такое, что станет неожиданностью для немцев и поможет одержать победу.

Командование бригады решилось на дерзкий шаг. Отряд партизан был переодет в немецкое обмундирование, получил немецкое оружие. Он входил в гарнизон днем, открыто, под видом полицейского подразделения, прибывшего в помощь прыганьскому гарнизону. В свою очередь другие отряды окружали деревню по периметру, выдвигали сильные заслоны, на тот случай если немцы подошлют подкрепление.

Командиром этой необычной роты назначили смелого партизана Карпушенко. В помощники дали лейтенанта Крымцева, хорошо знавшего немецкий язык.

День нападения назначили на воскресенье, 4 октября 1943 года. Рано утром партизаны выдвинулись к Прыгани, начали окружение деревни. Рота Карпушенко, погрузившись в повозки, в полдень выехала на дорогу, ведущую к гарнизону.

Полицай, стоявший на посту за околицей деревни, приветливо помахал партизанам и пропустил их.

В деревне полицаи также приветствовали роту Карпушенко. Партизаны заметили, что многие полицаи уже навеселе в честь воскресного дня.

Колонна остановилась перед гарнизоном. Роту в сопровождении охранников вышел встречать сам обер-лейтенант Ганс Мюллер.

Карпушенко прошелся строевым шагом и доложил начальнику гарнизона о прибытии в его распоряжение роты полиции из Смоленска.

Карпушенко стал доставать из сумки пакет для Мюллера и скомандовал: «Привал. Разойдись».

Строй рассыпался, и партизаны стали приближаться к укреплениям.

Обер-лейтенант, видимо, что-то заподозрил, рванул кобуру, выхватывая пистолет. Но тут же партизаны открыли огонь, уничтожив начальника гарнизона и его охранников.

Начался бой. Самым сложным оказалось заставить замолчать дзоты. Партизаны забросали их гранатами.

Вскоре на помощь роте Карпушенко подошли отряды Иванова, Симдянкина и конники Шамарина. Неприступный фашистский гарнизон был взят. В бою погибли несколько десятков гитлеровцев и полицаев, захвачено оружие — пулеметы, автоматы, минометы, продовольствие.

Интересен тот факт, что операция по уничтожению немецкого гарнизона выявила эффективность агентурной разведки партизан. Дело в том, что она готовилась в условиях особой секретности. Местное население, партизанские осведомители ничего не знали о готовящемся нападении. Так вот, пока рота Карпушенко двигалась в сторону Прыгани, партизаны дважды получали сообщения от местного населения о «немецкой колонне».

Разгром гарнизона в Прыгани имел далеко идущие последствия. Расширилась сфера влияния бригады, переправы были взяты под партизанский контроль. Этот удар говорил о нарастающем движении сопротивления фашистам, его плановости и регулярности.

Кроме военного значения результатом этой операции стало и укрепление морального духа партизан, местного населения.

Таким образом, в течение 1943 года удары партизан становились мощнее, целенаправленнее. Разгром сильно укрепленного гарнизона Прыгани показал важность скрупулезной предварительной подготовки каждой операции, проведения тщательной разведки и применения нестандартных способов ведения партизанской войны.

Впоследствии так же умело была проведена операция по уничтожению артиллерийского дивизиона фашистов, выведенного с фронта и размещенного в деревне Лотва, что южнее Шклова.

Гитлеровские артиллеристы вели себя крайне беспечно. После тяжелых боев деревенские тихие места казались им вполне безопасными. Село не было укреплено, в темное время суток артиллеристы выставляли лишь часовых.

Партизаны не замедлили воспользоваться беспечностью немцев. Они провели тщательную разведку гарнизона, составили схему расположения дивизиона, места расквартирования, стоянки орудий, лошадей, склады для хранения имущества и боеприпасов.

Внезапное нападение ошеломило фашистов и предрешило исход боя. Враг потерял 52 человека, были взорваны орудия, захвачено имущество и боеприпасы артдивизиона.

Однако война есть война, и нельзя сказать, что все партизанские налеты заканчивались победой и происходили без потерь. Неудачей закончилась операция по нападению на гарнизон в селе Голышево, не сумели партизаны выбить фашистов из деревни Ореховка.

Кроме нападения на немецкие гарнизоны штаб партизанского движения ставил задачи перед бригадой «Чекист» по разведке и срыву движения фашистских войск по дороге Москва — Минск.

В 1942 году, когда практически не было взрывчатки, партизаны снимали рельсы с полотна дороги, вынимали костыли. Порою для подрыва использовали снаряды или бомбы. Нередко, когда совсем отсутствовали взрывчатые вещества, нападали на охрану дороги, громили железнодорожные будки.

Однако все эти кустарные методы были малоэффективны. Уже летом 1942 года после помощи штаба партизанского движения, который прислал в бригаду «Чекист» квалифицированных инструкторов-подрывников, в отрядах организовали подготовку доморощенных специалистов. Инструктора учили своих подопечных на боевом опыте. Брали с собой несколько человек и выходили на «железку».

Здесь молодые бойцы постигали тонкости диверсионного мастерства: закладывали мины не где придется, а на затяжных уклонах, высоких насыпях, поворотах дороги. Именно здесь их взрывы наносили наибольший ущерб врагу.

Выбирали также места, где после крушения сложно вести восстановительные работы.

Уже в 1942 году в бригаде организовали поиск неразорвавшихся снарядов и бомб, выплавку из них тола, производство самодельных мин.

В 1943 году со взрывчатыми веществами, минами стало легче. Их выбрасывали к партизанам на самолетах. Но и тогда партизанская смекалка, боевое творчество не было списано в запас.

Как-то штаб партизанского движения прислал партизанам в подарок противотанковые ружья. Ведь немцы в карательных операциях применяли и бронированную технику — бронемашины, танки.

Но бойцы бригады не стали ждать карателей на бронемашинах. Они нашли противотанковым ружьям весьма эффективное применение — били по железнодорожным цистернам бронебойно-зажигательными патронами. Получался отличный результат — вытекающее горючее вспыхивало, и вскоре весь эшелон был объят пламенем.

Оказалось, что противотанковые ружья — это весьма грозное оружие и против вражеских паровозов. Один-два точных выстрела — и паровоз взрывался.

Партизаны бригады «Чекист» умело организовывали и налеты на эшелоны. Например, с боеприпасами или продовольствием. Подрывался паровоз, уничтожалась охрана, а продовольствие перегружалось в партизанские подводы.

В 1943–1944 годах в бригаду стали поступать мины с часовым механизмом. В руках партизан это было грозное оружие. Мины, небольшие по весу, можно спрятать в сумку, корзину, даже в карман под пальто. Их раздавали девушкам-разведчицам, агентам из местных жителей. Они устанавливались на поездных цистернах, на вагонах, на складах, где хранилось горючее. Обнаружить человека, поставившего мину, было сложнее, ко времени взрыва ему удавалось скрыться.

На усиление диверсий фашисты ответили ужесточением карательного режима. Они строили дзоты вдоль железной дороги, вырубали лес, устраивали засады.

В таких засадах погибли партизаны Ситкевич, Павлович, были выслежены и окружены подрывники бригады Шугалей, Яблочкина, Сафронов, Безлюдов, Архипов, Якинец, Кабанов.

Важнейшим направлением в работе начальника разведки партизанской бригады «Чекист» Павла Голицына было развертывание широкой агентурной сети.

Так, в Шкловском районе действовал агент Шугалей. Он привлек к этой работе еще несколько человек: братьев Шустиковых, Гришанковых, Жарину и других. Ценным было то, что все эти люди работали на железной дороге в Шклове, на станции Лотва, кто машинистом паровоза, кто путевым обходчиком, кто ремонтником.

Они сообщали партизанам о перевозках немцев, графике движения поездов, а также о воинских частях, располагавшихся в этом районе.

В Могилеве у партизан была своя агентурная сеть — подпольщики Новиковы, Варламовы. Отсюда шли сведения о строительстве оборонительных укреплений по Днепру.

Агенты Благочинный и Фомина вели разведку в Орше. Они добывали бланки немецких документов.

Врач Урасткина, работавшая в немецком госпитале, старалась обеспечить партизан лекарством и медикаментами.

Агентурная работа — дело опасное и трудное. На этом пути были не только удачные дела, ценные добытые сведения, но и провалы, аресты, пытки, расстрелы.

В Орше случился провал агентов Благочинного и Медведской. Их схватили, допрашивали, потом расстреляли.

У партизан бригады «Чекист» была своя агентура не только в городах, крупных поселках, но практически в каждой деревне, селе. Так, Мария Глушанкова вела наблюдение за вражеским аэродромом у Балбасово. Ольга Гурикова, знавшая немецкий язык, работала у немцев в Толочине. Она информировала партизан о перебросках фашистских частей.

В местечке Круглое вели разведку Александра Титова и Владимир Поляков. Они добывали разведданные о деятельности штаба 286-й охранной дивизии немцев.

Александра Титова, работавшая в штабе дивизии, имела псевдоним «Бабушка». Она была очень ценным партизанским агентом. О ее существовании в бригаде знали только комбриг, начальник штаба и начальник разведки.

Титова передавала партизанам копии приказов командира дивизии, сведения о выходе карательных подразделений, о мероприятиях немецкой администрации в отношении мирного населения — сборе хлеба, реквизиции имущества, угоне молодежи в Германию.

Однако, несмотря на все меры предосторожности, гестапо выследило «Бабушку», и летом 1944 года она была арестована.

Большую работу проводили партизаны и по разложению власовцев, полицейских формирований.

В сентябре 1943 года в город Толочин прибыл так называемый «Туркменский легион», сформированный из туркмен, узбеков, таджиков. А уже в октябре фашисты разогнали этот «легион». Почему? Да потому, что после активной работы партизанских разведчиков во главе с узбеком Топиволдыевым на сторону партизан перешло 17 человек. Фашисты сочли подразделение неблагонадежным, и оно перестало существовать как штатная единица.

Такая же работа проводилась и в казачьем полку, который состоял при штабе 286-й охранной дивизии. В результате к партизанам перешел лейтенант Крымцев (который впоследствии храбро воевал против немцев и погиб в бою) с одиннадцатью казаками. А из гарнизона Дубровка в бригаду «Чекист» с повинной явились пять власовцев. Они принесли с собой целый арсенал оружия — 4 пулемета, 2 автомата, 2 винтовки, патроны.

…Наступил 1944 год. В бригаде «Чекист» теперь насчитывалось более 2 тысяч штыков. За эти годы разведка бригады, которую возглавлял Павел Голицын, обрела организованный, систематический характер.

Все данные от агентов, постов наблюдения, дальних конных разъездов, осведомителей из местных жителей, показаний пленных немцев, перебежчиков стекались в штаб бригады, обобщались, анализировались.

Начальник разведки бригады ежедневно докладывал новые разведданные руководству.

К безусловным достижениям разведки бригады «Чекист» следует отнести — регулярный график движения поездов на железной дороге Москва — Минск, с подробной характеристикой перевозимого личного состава и грузов, данные о переброске немецких войск под Курск и Белгород, в том числе о перевозке новых танков «Тигр» и «Пантера», самоходных орудий «Фердинанд».

Важный вклад в победу внесла разведка Павла Голицына и накануне проведения стратегической операции «Багратион». Партизанам удалось раскрыть группировку 4-й немецкой армии. Они докладывали в штаб фронта о том, что в районе местечка Городок располагаются части 230-й пехотной дивизии, а в районе Муханово, что севернее Орши, — оперативная группа 27-го армейского корпуса, а также о перемещении войск 286-й охранной и 78-й штурмовой дивизий.

На самолете в штаб фронта была доставлена схема инженерных оборонительных укреплений фашистов на западном берегу Днепра. Схема без сомнения явилась уникальным разведывательным документом. Дело в том, что строительство этих оборонительных сооружений партизанские разведчики взяли под контроль с самого начала их оборудования. С этой целью были созданы специальные группы разведчиков, которые работали в районах Орши, Шклова и Могилева.

Кроме разведданных, обобщались сведения, полученные от пленных немцев и полицаев, работавших на строительстве укреплений, от местных жителей.

Данные наносились на две карты. Первая охватывала расстояние от Орши до Шклова, вторая — от Шклова до Могилева. Отдельно велись карты подмостных укреплений перед Оршей и Могилевом.

Деятельность разведчиков под командованием Павла Голицына была высоко оценена руководством фронта. По личному указанию командующего фронтом в бригаду прилетел офицер разведуправления штаба фронта и вручил подарки комбригу Кирпичу, начальнику штаба Севостьянову и начальнику разведки Голицыну — по пистолету «ТТ», биноклю и офицерской планшетке.

23 июня советские войска перешли в наступление. Это было началом операции по освобождению Белоруссии.

2-й Белорусский фронт наносил главные удары через Борисов на Минск, 1-й Белорусский — через Бобруйск на Минск, и потому пленных в руках партизан оказывались сотни. Через полосу ответственности бригады «Чекист» отходили части 12, 14, 67, 78, 93-й пехотных дивизий.

Ночью, в последних числах июня бригада организовала засаду на путях отхода 14-й пехотной дивизии. В сущности, это был последний бой бригады. Немцы так и не смогли пройти по дороге, которую защищали партизаны. А утром 29 июня Павел Голицын с группой своих разведчиков соединился с частями Советской армии. Бригада «Чекист» в полном составе двинулась в Шклов.

7 июля под Могилевом состоялся парад партизанских формирований. После отдыха командиры писали отчеты о своей боевой деятельности. А потом пришла пора расставаться. Были слезы, объятия. Коллектив, спаянный в боях, разъезжался по разным сторонам.

Павлу Голицыну дали отпуск, он побывал у родителей на Урале и вернулся в Минск. Там ему вручили два предписания: одно — в Военную академию имени М. В. Фрунзе, другое — в Высшую разведывательную школу Красной армии. Подписал предписания секретарь ЦК Компартии Белоруссии Борис Эйдинов. Он принял Голицына, тепло попрощался с ним.

А дальше была Москва. Голицын прибыл в академию Фрунзе, но ему отказали в приеме, так как учебный год начался еще в сентябре. В Высшей разведшколе предложили пойти на курсы офицеров-разведчиков. Вскоре Павел Голицын был зачислен на 1-й курс. Обучение рассчитывалось на полгода. Учебный процесс оказался загруженным, интенсивным. Но с первых занятий Павел почувствовал, как соскучился он по мирной жизни, учебе, новым знаниям.

Он с головой ушел в учебу.

Начинался новый, неизведанный этап в его судьбе. Теперь Голицын знал — война уже позади, а впереди… Впереди вся жизнь…

Однако он ошибся. Павел успеет еще на одну войну. Но до этого, кажется, еще так далеко.

На Краснознаменных разведывательных курсах Советской армии среди офицеров-разведчиков, съехавшихся с разных фронтов, Павел Голицын был единственным партизаном. Однако это нисколько не обескуражило его. Он уверенно вписался в коллектив.

Многое Голицын знал из практики, но некоторые вопросы для него были внове. Например, организация и ведение разведки в полку, в дивизии, способы добывания разведданных, их анализ, доклад командиру. Ведь он не занимался разведкой во фронтовой части или соединении.

Интересными были занятия по изучению иностранных армий — вооружение, состав, построение боевых порядков, форма одежды и знаки различия военнослужащих.

Интенсивно работали слушатели с картами. Завершался курс обучения написанием реферата. Павел Голицын взял тему: «Организация и ведение разведки в партизанском соединении». Пока работал над рефератом, словно заново пережил бои и походы по тылам врага. Реферат был оценен на «отлично».

Учеба на курсах, пусть и напряженная, активная, после фронта, боев, крови, смертей казалась офицерам райским временем. В свободное время можно было сходить в кино, в театр, в музеи, да и просто пробродить по мирной столице.

Пребывание на разведкурсах Павел Голицын воспринимал как подарок судьбы. Ведь он прекрасно осознавал, что еще идет война, гибнут такие же, как он, офицеры и солдаты.

…Наступил победный май. Пал Берлин. Что творилось в Москве! Любого человека в военной форме поздравляли, благодарили, поднимали на руки.

Вскоре в Высшей разведшколе началась подготовка к Параду Победы. Им сообщили, что по Красной площади вместе с батальонами фронтов пройдет сводный батальон офицеров-разведчиков. Такая честь была оказана разведчикам.

В списки участников исторического Парада Победы попал и он, партизанский разведчик Паша Голицын.

24 июня 1945 года он прошел торжественным маршем по Красной площади. До сих пор помнит гром оркестра, теплый летний дождь, свою парадную гимнастерку из английской шерсти и шпоры на сапогах.

Почему шпоры? Ведь они не кавалеристы. Кто знает? Наверное, так было более торжественно.

А через несколько дней после Парада Победы к ним на курсы приехали офицеры из Главного управления кадров. Предстоял выпуск и распределение.

Каждого вызывали, беседовали, спрашивали, где бы хотел служить. Большинство желали поехать в западные округа, а Павел Голицын сказал, что не прочь поехать на Дальний Восток.

— Ну что ж, — загадочно улыбнулся полковник, — мы удовлетворим ваше желание.

Так оно и случилось. Уже в июле 1945 года Голицын прибыл в штаб Приморского военного округа в город Уссурийск.

После беседы в штабе получил назначение — помощником начальника разведки 105-й стрелковой дивизии.

Дивизия была не фронтовая, всю войну находилась на Дальнем Востоке. Словом, фронтовиков в соединении оказалось считаные единицы.

А тем временем обстановка в Приморье накалялась. На границах сосредоточилась сильная фанатичная Квантунская армия. Оставлять ее как постоянную угрозу нашим восточным районам было бы верхом беспечности. Сорок первый год многому научил.

Так что все понимали — время предвоенное, не сегодня завтра начнутся боевые действия.

У разведки в эти дни было особенно много работы. Ведь нашим войскам противостояла крупная японская группировка. Вдоль границы развернуто 17 укрепленных районов, в которых насчитывалось более 8 тысяч огневых точек. Сама Квантунская армия — это тридцать одна пехотная дивизия, девять пехотных бригад, бригада специального назначения, укомплектованная смертниками, две танковые бригады. Всего — 1 млн 320 тысяч человек, более 6 тысяч орудий, 1900 самолетов, 1155 танков, 25 кораблей.

Советским командованием планировалось нанести два основных удара с территории Приморья и из Монголии, а также ряд более мелких ударов. Таким образом расчленить Квантунскую армию и уничтожить.

105-я стрелковая дивизия, в которой теперь служил Павел Голицын, по замыслу командования вводилась в прорыв на направлении Дунин — Ванцин.

9 августа началась мощная артиллерийская подготовка и авиационные удары по японским укрепленным районам.

В тот же день части дивизии пошли вперед. Голицын возглавлял разведотряд соединения — вел разведку в полосе наступления дивизии. Отряд двигался впереди основных сил примерно в десяти — пятнадцати километрах.

По маршруту движения разведотряда попадались разрозненные группы японцев, они не сопротивлялись, сдавались в плен. Оказалось, отступают солдаты из разрозненных укрепрайонов. Это как раз и беспокоило Голицына, поскольку регулярные полевые войска Квантунской армии, судя по всему, были где-то впереди. Но где, чем занимаются? Сосредотачиваются, готовятся для контрудара? Увы, ответы на эти непростые вопросы пока отсутствовали.

Складывалось впечатление, что дивизия двигалась в каком-то вакууме, в ожидании удара.

Через неделю 15 августа дивизия вступила в город Ванцин. Пришло известие, что японцы провели контрудар по соседям справа. Там шли тяжелые бои.

Теперь штаб дивизии располагался в самом городе, а Голицын со своим разведотрядом вновь был впереди — он вел разведку южнее Ванцина, выявляя группировки вражеских войск.

Как правило, при встрече с нашими разведчиками разрозненные группы японцев сдавались, но были и те, кто оказывал сопротивление.

От пленного майора, который сдался вместе со своим эскадроном, Павел Голицын узнал, что на юго-востоке находится полк специального назначения, укомплектованный смертниками. По свидетельству майора, полк складывать оружие не собирался.

Голицын доложил эти сведения командиру дивизии, а вскоре получил задачу — найти японский полк смертников, установить его местонахождение, выявить численность, вооружение.

Дозоры, которые были посланы на поиск полка, вернулись ни с чем. Голицын вместе с командиром взвода разведки Корниловым и еще тремя разведчиками на лошадях двинулись на поиск смертников.

Ехали по долине, между гор, вдоль небольшой речушки. День был ясный. На том берегу Голицын увидел японских солдат и помахал носовым платком.

Когда разведчики стали переходить реку вброд, на берегу раздался взрыв. Оказалось, один из солдат не захотел сдаваться в плен и подорвал себя гранатой.

Отобрав у японских солдат винтовки и направив их в деревню, где стоял разведотряд, Голицын с разведчиками двинулся дальше.

Долина сужалась, и они въехали в узкое ущелье.

Вдруг рядом из кустов послышался резкий окрик, лязг затвора, и в головы разведчиков уперлись стволы японских винтовок.

Голицын вновь помахал платочком. Опять окрик — не двигаться, поняли разведчики. Вскоре из кустов выскочил офицер, жестом приказал спешиться, сесть. Сели. Павел Голицын незаметно прошептал комвзвода Корнилову: «Наверное, это и есть полк смертников».

Через несколько минут к ним подошел японский майор и с трудом выговорил на русском: «Что хотите?»

Голицын ответил, что они представители советского командования и прибыли узнать, когда полк будет сдаваться в плен.

Майор помрачнел и повел их к командиру полка. Разведчики-солдаты остались с часовыми, а на встречу с командиром смертников отправились только офицеры — Голицын с Корниловым.

Полк смертников располагался в очень выгодном месте. Проход к лагерю закрывало узкое ущелье, а действовать с господствующих высот было удобно.

Майор провел их между палатками. Японские солдаты с удивлением смотрели на советских офицеров.

«Ну и попали мы, — подумал Голицын, — в самое самурайское логово».

Вышли на лужайку, к большой палатке, у входа в которую стоял часовой. Майор пригласил разведчиков в палатку. В глубине ее на топчане сидел японский подполковник, командир части.

Он только раз поднял голову и взглянул на советских офицеров. Повторился тот же диалог, что и полчаса раньше. Подполковник спросил, что хотят русские, Голицын сказал о сдаче в плен.

Подполковник ответил, что не имеет приказа об этом от своего командования. Разговор был окончен.

Разведчики в сопровождении майора покинули палатку и поспешили к своим солдатам.

Сразу по возвращении Голицын выехал в штаб и доложил обо всем командиру дивизии.

На другой день прибыл японский парламентер и сообщил — полк готов сложить оружие. Были согласованы сроки разоружения и сдачи в плен. Японцы сдавались побатальонно, складывали оружие, имущество и отправлялись на сборный пункт военнопленных.

На второй день разоружения пришло сообщение — командир полка не выдержал и сделал себе харакири.

19 и 20 августа японцы прекратили всякое сопротивление, поток пленных увеличился.

Квантунская армия была разгромлена, и 2 сентября подписан пакт о ее безоговорочной капитуляции. Начался вывод советских войск с территории Маньчжурии. На место расположения наших частей вступали подразделения Народно-освободительной армии Китая, в некоторых местах — войска Гоминьдана.

По итогам боев, за проявленное мужество и героизм помощник начальника разведки 105-й стрелковой дивизии Павел Голицын был награжден орденом Красной Звезды.

Теперь местом дислокации дивизии стал город Сучан, ныне Партизанск.

Однако в декабре 1945 года соединение было расформировано, и Голицын попал на такую же должность в 9-ю пулеметно-артиллерийскую дивизию, которая размещалась в поселке Пограничный, в приграничном районе с Китаем. Шло ее формирование на базе укрепленного района.

Разведка следила за обстановкой в приграничной зоне с Китаем, а также за деятельностью китайских войск.

В ту пору к советской границе выдвигались то части Народно-освободительной армии, то войска Гоминьдана. Между ними возникали перестрелки, бои.

Наша разведка внимательно следила за всеми перипетиями вооруженной борьбы на территории своего соседа.

А тем временем в Приморье шло сокращение войск. Кадровики беседовали с каждым офицером, определяли его судьбу — кому служить, кому в запас, на гражданку.

Павла Голицына оставили в армии. Стало быть, судьба его теперь была связана с военным делом. Однако с военным образованием у помощника начальника разведки было негусто — только курсы офицеров разведки.

Зимой 1947 года в дивизию пришла разнарядка, а летом Голицын уже сдавал пробные экзамены для поступления в Военную академию имени М. В. Фрунзе. Набрав проходной балл, он был рекомендован для сдачи экзаменов в Москве.

Поступить в академию хотелось. Она давала фундаментальные знания по общевойсковым дисциплинам. Однако сделать это было непросто. Экзамены чего стоили: по русскому языку и литературе, истории СССР, географии, иностранному языку, а также военным дисциплинам — тактике, боевой технике, военной топографии.

Но и тут Павел Голицын справился успешно — сдал хорошо и стал слушателем разведывательного факультета академии.

Вот как он сам вспоминал о том времени: «Большинство слушателей нашего набора были старшими офицерами, а также участниками войны. Нас, офицеров — участников войны, не успевших еще как следует пожить и поработать в условиях мирного времени, академия поразила порядком, чистотой в аудиториях, учебных классах, методических кабинетах. Хорошо было налажено обслуживание слушателей в библиотеках, лабораториях, поликлинике, столовой и буфетах.

В планировании и организации учебного процесса прослеживалась четкость, дисциплина, тактичность и уважительное отношение профессорско-преподавательского состава к слушателям.

После войны и непродолжительной послевоенной службы академия стала знаменательным поворотом в моей судьбе.

Когда подошел срок выпуска, комиссия ГРУ отобрала несколько человек для продолжения обучения уже на Высших академических курсах.

И если в академии имени М. В. Фрунзе давали основательную общевойсковую подготовку, то на курсах главным образом — специальную разведывательную подготовку, углубленное изучение иностранного языка, совершенствовались практические навыки по выявлению объектов противника, составлению разведдонесений.

На одном из таких практических занятий Голицына «приметили» офицеры разведывательно-диверсионной службы ГРУ полковник Иван Банов и майор Григорий Мыльников. Они и предложили Павлу после окончания курсов прийти к ним на службу. Голицын согласился, и в декабре 1951 года был назначен старшим офицером специального направления Главного разведуправления.

Что и говорить, назначение для молодого майора было более чем почетным. Однако за плечами у Голицына уже были две войны. И он на практике организовывал разведывательно-диверсионную работу в тылу врага. Словом, ГРУ нуждалось в таких офицерах.

В специальном направлении служили люди заслуженные, о которых Голицын слышал во время войны и потом, уже в мирные дни. О многих из них ходили легенды. Например, Герой Советского Союза полковник Иван Банов, руководитель оперативного центра ГРУ в тылу врага. Григорий Мыльников, диверсант, работал в соединении Федорова, лично пустил под откос несколько вражеских эшелонов. Иван Демский десантировался в тыл фашистов в район Минска для ведения разведки и диверсий.

Опытными диверсантами были также Федор Побажеев и Евгений Румянцев.

На плечи этих офицеров и легла основная ответственность по развертыванию подразделений специального назначения уже в мирное, послевоенное время.

Дел хватало всем. Надо было разработать оптимальные, боеспособные штаты спецподразделений, развернуть программы боевой подготовки. То есть, в сущности, определить, чему и как учить спецназовцев в новых реалиях.

Далее — следовало заняться разработкой методик, учебных пособий. И, наконец, определить, какое нужно вооружение и техника спецназу, с тем чтобы оборонка получила ясный и четкий заказ. И тут нельзя было ошибиться. Речь шла о развитии нашего спецназа на десятилетия вперед.

Офицеры направления выезжали в округа. Изучали опыт, слушали мнения, предложения боевых офицеров, которых в те годы было немало в подразделениях.

Разумеется, шла и обыденная, каждодневная работа — проверялась боевая готовность и профессиональная подготовка уже сформированных подразделений спецназа в округах и группах войск. Многие теоретические разработки приходилось обкатывать в ходе учений и занятий.

В тот период заместитель начальника ГРУ генерал Рогов поручил Голицыну разработку задач по применению спецподразделений в армейской наступательной операции. Задание было выполнено, конечно же, не без помощи товарищей по спецнаправлению.

Словом, работалось продуктивно. И все-таки майор Павел Голицын чувствовал себя в среде убеленных сединами, легендарных полковников не совсем уверенно. Не хватало войскового опыта. Хотелось на самостоятельную работу в войска. И когда подвернулся случай, Голицын обратился с просьбой к начальнику направления генералу Шерстневу отпустить его в округ.

Шерстнев согласился, и вскоре майор Голицын уже паковал чемоданы. Приказ гласил, что он назначен старшим офицером разведуправления штаба Группы советских войск в Германии по специальной работе.

Разведка в ГСВГ была на высоте. Войскам группы противостоял мощный противник — НАТО.

Майор Голицын в разведуправлении отвечал за подразделения специального назначения, их готовность, в случае развязывания войны, к специальным диверсионным мероприятиям. Он был тем человеком, кто планировал боевое применение спецназа.

Однако планирование — это лишь полдела. Его спецназовцы должны были иметь высочайший уровень специальной разведывательной подготовки, чтобы выполнить планы вышестоящего командования. А для этого их следовало научить, подготовить и обеспечить вооружением, боеприпасами, спецсредствами разведки, боевой техникой, парашютно-десантным имуществом, средствами связи, топографическими картами, приборами для ориентирования. Ну и, разумеется, всегда иметь в готовности самолеты, вертолеты, автомобили, как средство заброски в тыл противника.

Традиционными для подразделений спецназначения стали полевые сборы в районе полигона Альтенграбов. Здесь спецназовцы совершенствовались в парашютно-десантной и тактико-специальной подготовке.

Разведчики совершали парашютные прыжки днем, ночью, на воду, лес. В ходе комплексных тактико-специальных учений подразделения отрабатывали способы ведения разведки ядерных средств нападения противника, пунктов управления, штабов и других военных объектов.

Усилия офицеров разведуправления и непосредственно Голицына не пропали даром. Самые высокие комиссии из штаба ГСВГ, и даже из Генерального штаба, неизменно оценивали подготовку спецподразделений, как высокую.

Возможно, именно эти результаты и сыграли свою роль в назначении Павла Голицына на весьма ответственную должность — начальником разведки 20-й гвардейской армии ГСВГ.

Армия состояла из нескольких дивизий, которые дислоцировались вокруг Берлина. Отсюда и цель разведки армии — пристальное внимание за личным составом западноберлинского гарнизона, который состоял из частей американских, английских и французских войск.

Как известно, Западный Берлин был особым политическим и административным образованием, и долгое время являлся очагом напряженности в отношениях между СССР и западными странами.

В августе 1961 года ГДР установила на границах с Западным Берлином бетонную стену длиной 106 километров.

Сооружение стены до крайности обострило и без того напряженную обстановку в Европе, и прежде всего в Берлине. Запахло войной.

В штаб ГСВГ из Москвы прибыл Маршал Советского Союза Конев. Войска 20-й армии были приведены в повышенную боевую готовность. Вот в такой обстановке и начинал свою деятельность на посту начальника разведки армии Павел Голицын. Напомню, речь идет об армии, которая была на острие событий. Когда американские танки вышли к границе с Восточным Берлином, именно танковый полк этой армии двинулся им навстречу.

Так они и стояли, советские и американские танки, друг против друга у контрольно-пропускного пункта на Фридрихштрассе.

Война могла начаться каждую минуту. В этих условиях именно с разведки первый спрос. Руководство группы хотело знать о своих противниках все.

А противник был силен. Только у американцев в Западном Берлине квартировала пехотная бригада трехбатальонного состава, танковой роты, батареи гаубиц. Ее поддерживал отряд армейской авиации.

У англичан — три батальона, полки связи и военной полиции, танковая рота. У французов — два полка — мотопехотный и танковый.

Сюда еще следовало присовкупить подразделения западногерманской полиции, которые были хорошо вооружены и обучены и напоминали скорее армейские части, нежели стражей правопорядка.

Кто знает, как в этих условиях поведет себя эта сила. Именно поэтому главнокомандующий ГСВГ хотел знать каждый шаг противника. И он его знал.

Еще до возведения стены начальник разведки 20-й армии сам несколько раз побывал в Западном Берлине. Он хотел видеть собственными глазами, где располагаются части и подразделения противника.

Вокруг Западного Берлина были развернуты наблюдательные пункты, оснащенные оптическими приборами. Один такой пост установили даже на Бранденбургских воротах.

В активном режиме работали посты радиотехнической разведки, организовано патрулирование офицеров разведки на автомашинах по территории Западного Берлина.

Под пристальным вниманием была западногерманская пресса — переводились газеты, прослушивались радиопередачи. О значении информации, которую собирал разведотдел 20-й армии, говорит тот факт, что каждое утро, от 6 до 7 часов, на связь с Голицыным выходил сам главнокомандующий ГСВГ генерал армии Иван Якубовский.

Он принимал краткий доклад. С этого и начинался рабочий день главкома в ходе тех тревожных, напряженных событий.

Так продолжалось больше года. Ни о каком отдыхе, отпуске и думать не приходилось. Обстановка разрядилась лишь весной 1962 года. Некоторые офицеры были представлены к наградам. Начальник разведки 20-й армии Павел Голицын получил орден Красной Звезды.

Поскольку разведотдел армии успешно справился с поставленными задачами в дни кризиса 1961–1962 годов, Павел Голицын получил сразу несколько предложений — ему предлагали продолжить службу в разведотделе штаба Сухопутных войск, в академии имени М. В. Фрунзе, в военном округе.

В это время побывал в Западном Берлине начальник направления ГРУ, ведавшего частями специального назначения, полковник Николай Патрахальцев. Поговорили, посидели. Николай Кириллович поинтересовался, не забыл ли Голицын родное направление. Павел только вздохнул — такое не забывается, спецназ, как первая любовь.

— Ну так возвращайся, — предложил Патрахальцев.

— То есть как? — не понял Голицын.

— Да очень просто, заместителем начальника направления. Будем работать вместе.

Голицын не раздумывая дал согласие. Так он во второй раз вернулся в родное направление, к любимому и дорогому его сердцу спецназу.

А части специального назначения вновь реорганизовывались, наращивались. Этого требовала обстановка.

В армии США развернули шесть батальонов «Рейнджерс» для ведения диверсионных действий. В штаты пехотных дивизий давно уже были включены диверсионные роты. Их американцы обкатывали еще во время войны в Корее.

Руководство НАТО считало, что проведением спецопераций с использованием диверсионных подразделений можно нанести значительный урон противнику, подрыв его политического, экономического и военного потенциала.

Силы специальных операций США уже в то время насчитывали более 35 тысяч человек. Чем мог ответить Советский Союз? Ничем. Пока таких сил спецназа у нас не было.

И тогда руководством Минобороны принимается решение — создать части спецназначения окружного, группового звена. То есть в округах и группах войск развернуть бригады ГРУ.

Постарались сделать так, чтобы организационная структура бригад были достаточно гибкой, возможной к применению в различных операциях — в составе небольших до 10 человек групп, отрядов — до 50 человек, и подразделениями — до 200 человек.

Стало ясно, что обычного стрелкового вооружения для спецчастей не достаточно. Уже разрабатывались новые образцы разведывательного, минно-взрывного вооружения, средств связи.

Для бригад спецназа разрабатывались и новые программы боевой подготовки.

Осенью 1962 года на территории Ленинградского и Прибалтийского округов было проведено первое опытное учение бригады спецназначения. Они принимала участие во фронтовой наступательной операции.

Разработкой учения пришлось непосредственно заниматься полковнику Павлу Голицыну и начальнику отдела спецразведки ЛенВО полковнику Лиханову.

Руководил учениями заместитель начальника ГРУ генерал-полковник Х. У. Мамсуров.

В ходе этих учений были отработаны такие вопросы, как подготовка диверсионных групп, постановка им задач, выход их на аэродромы, десантирование, выполнение специальных диверсионных и разведывательных задач, организация спецрадиосвязи.

По окончании учения опыт был обобщен и распространен в округах, группах войск, военных академиях.

Вскоре Николай Патрахальцев возглавил отдельную часть, а начальником направления ГРУ назначен Павел Голицын.

Учения бригады стали своего рода первым шагом, однако было необходимо разработать документы по боевому применению частей специального назначения, в которых изложить концепцию боевого применения, основные задачи.

Совершенствовалась парашютно-десантная подготовка, осваивались новые типы парашютов, в частях спецназначения создавалась учебно-материальная база — тренажеры, «тропа разведчиков», огневые, инженерные городки.

С участием спецназовцев проводились испытания новой разведывательной и специальной техники и оружия.

В упорной работе прошло несколько лет. Осенью 1970 года было проведено опытное учение по боевому применению частей специального назначения для ведения разведки в тылу противника в интересах Главного командования.

Оно проходило на территории нескольких округов — Прибалтийского, Белорусского, Прикарпатского.

В условиях, близких к боевым, отрабатывались вопросы применения частей специального назначения в случае угрозы ядерной войны, десантирование групп на реальную глубину, ведение разведки важнейших военных объектов, управление во всех звеньях.

Опыт обучения спецподразделений пригодился не только нам. В 1964 году Павел Голицын был командирован на Кубу, где оказывал помощь руководству кубинских вооруженных сил организовывать разведку и создавать части специального назначения.

О той командировке Павел Агафонович и ныне вспоминает с добрыми чувствами: «С офицерами разведуправления мы выехали в пригород Гаваны, где предполагалось развертывание частей спецназначения. В пустующем военном городке было человек пять офицеров и столько же солдат. В углу валялись в беспорядке винтовки, гранаты со вставленными запалами, и тут же стояли солдатские кровати.

Я побеседовал с офицерами в непринужденной обстановке, и мы приступили к практической работе. Разработали два варианта штатов: роты и батальона специального назначения, определили численный и боевой состав разведывательных групп, их вооружение и снаряжение.

Кубинские товарищи с таким воодушевлением приняли участие в работе, что можно было позавидовать их энтузиазму. Тут же я составил им примерную программу подготовки офицеров и солдат частей спецназначения, и мы расстались уже хорошими друзьями.

В течение всей нашей совместной деятельности винтовки стояли в пирамиде вычищенными, кровати аккуратно заправленными, и порядок поддерживался во всем.

С морским офицером разведуправления мы поехали в курортное местечко Варадеро на берегу моря, в 40–45 км от Гаваны. Там предполагалось развернуть морской отряд разведчиков — боевых пловцов».

Сегодня, как известно, вооруженные силы Кубы имеют одну из самых сильных военных разведок. И в этом есть доля труда и Павла Голицына.

Однако Павлу Агафоновичу не сиделось в Москве. Он любил живую работу в войсках. В 1970 году Голицын уехал в Прибалтику, на должность начальника разведки округа.

Округ был перворазрядный, приграничный, включал в себя территорию трех республик — Эстонии, Латвии, Литвы и Калининградскую область. Он прикрывал Советский Союз с северо-запада.

Реально округу противостояли войска НАТО на североевропейском ТВД и нейтральной Швеции.

Прибалтийский округ имел только присущие ему особенности. Например, отсутствие сухопутных границ с сопредельными странами блока НАТО. Стало быть, и разведку приходилось строить, учитывая эти особенности.

Семь лет руководил разведкой Прибалтийского округа Павел Голицын, а в 1977 году угодил на свою третью войну. Пусть и в качестве советника, но на войну — эфиопско-сомалийскую.

Помогал организовывать разведку в армии Эфиопии. Находился в армейских частях, когда в ноябре сомалийцы предприняли наступление на города Харар и Дыре-Дауа, а также при нанесении контрударов эфиопскими и кубинскими войсками на город Джиджига и освобождение города Огаден.

Надо лишь отметить, что к началу войны между Эфиопией и Сомали в эфиопской армии разведки не существовало вообще. Все начинали с нуля.

По возвращению из Эфиопии в декабре 1979 года генерал Павел Голицын был назначен на высокую и ответственную должность начальника советской военной миссии связи при главнокомандующем Британской Рейнской армии.

Следует напомнить, что военные миссии связи были созданы еще в 1947 году по совместному соглашению СССР, США, Великобритании и Франции.

Советские миссии связи работали при главнокомандующих американскими, британскими и французскими войсками в Германии. А при главкоме ГСВГ были созданы военные миссии связи соответствующих стран.

Основная задача миссий — поддержание связи между штабами главнокомандующих. Каждой из них представлялись одинаковые возможности передвижения, право на владение радиостанцией для связи со своим главкомом. Курьеры миссий пользовались дипломатическим иммунитетом. Территории миссий имели полную неприкосновенность.

Разумеется, офицеры миссий как с той, так и с другой стороны занимались разведывательной деятельность. Однако работать было нелегко. Ведь в отличие от военных атташе командование Британской Рейнской армии сотрудников миссии не приглашало на учения, маневры, полеты авиации. Это была своего рода и преднамеренная изоляция. Приходилось проявлять изобретательность, инициативу.

«В английской и западногерманской местной прессе, — вспоминает Павел Голицын, — периодически помещались тенденциозные статьи о шпионской деятельности офицеров советской миссии.

Однако жизнь есть жизнь, служба есть служба. Наши офицеры продолжали почти ежедневно выезжать в зону, чтобы хоть как-то чувствовать пульс деятельности войск НАТО, изучать обстановку в стране».

Служба в Германии, на должности начальника советской военной миссии связи закончилась для генерал-майора Павла Агафоновича Голицына в 1983 году. Весной 1984 года он ушел в запас.

Курская битва — величайшая битва Второй мировой войны. Немецко-фашистская армия потерпела сокрушительное поражение и окончательно перешла к обороне. Советские войска захватили стратегическую инициативу. Завершился коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны.

В ходе Курской операции произошло самое крупное танковое сражение в истории. В этом решающем, переломном поединке важную роль сыграла наша радиоразведка.

…Начальник разведки Воронежского фронта генерал Илья Виноградов с тревогой и надеждой смотрел на командира радиодивизиона подполковника Петра Костина.

Немецкие войска предпринимали отчаянные попытки ударами танковых дивизий прорваться в направлении Томаровки, Обояни. Гитлеровские дивизии всюду несли значительные потери. Что теперь предпримет враг? Время было на исходе, Виноградову пора на доклад к командующему. Последняя надежда на «слухачей» Костина. Тот доложил, что четыре танковые дивизии фашистов движутся на Прохоровку. Доклад, признаться, удивил. Неужто немцы повернули на Прохоровку? А что воздушный разведчик? Пилот тоже подтвердил данные радиоразведки. Он видел колонны танков, которые движутся в направлении Прохоровки.

Начальник разведки, получив эти сведения, поспешил к командующему Воронежским фронтом генералу армии Николаю Ватутину.

Вот как дальше об этом вспоминал сам Виноградов. «В это время генерал армии Ватутин отдавал приказ командующему 5-й танковой армией генералу Павлу Ротмистрову на переброску войск из Прохоровки на обояньское направление. Я докладываю: «Товарищ командующий, этого делать нельзя. Вот донесение летчика и данные радиоразведки, которые подтверждают, что четыре танковые дивизии противника повернули с обояньского направления и продвигаются в сторону Прохоровки.

Командующий тут же отменил свой приказ о переброске 5-й танковой армии на обояньское направление и отдал новый приказ о подготовке войск к встрече с наступающими вражескими танковыми частями».

После доклада командующему фронтом, едва генерал Виноградов успел покинуть землянку, как увидел бегущего навстречу ему начальника отделения радиоразведки Шадрина. В руках у него было донесение. Оказывается, в районе сосредоточения 5-й армии Ротмистрова немецкий самолет-разведчик обнаружил наши танки, замаскированные под копны соломы. Вражеский разведчик насчитал до 500 танков. Об этом он и передал на землю. Радиограмму перехватили наши радиоразведчики.

Пришлось генералу Виноградову вновь возвращаться в землянку командующего фронтом. Ватутин приказал командарму 2-й воздушной армии генералу Красовскому поднять истребители и не допустить бомбардировки танкистов. Что и было сделано.

…12 июля 1943 года началось знаменитое танковое сражение у Прохоровки. В наступление перешли Брянский и Западный фронты. Они в первый же день на нескольких участках мощными ударами взломали оборону немецкой армии и стали развивать наступление в глубину.

15 июля перешел в наступление Центральный фронт. Фашистское командование начало отводить свои войска на южном фасе Курского выступа.

Воронежский фронт и введенные в сражение войска Степного фронта начали преследование противника.

Летнее наступление немецко-фашистской армии на восточном фронте провалилось. Действительно прав был Гитлер, когда в своем приказе писал, что «от исхода этого сражения может зависеть все». Так оно, собственно, и случилось.

Отрадно осознавать, что в этом решающем, переломном поединке Великой Отечественной войны очень важную роль сыграла радиоразведка Красной армии.

В Курской битве участие принимали несколько дивизионов ОСНАЗ — 347-й Брянского, 394-й Центрального, 313-й Воронежского, 480-й Западного и 442-й Степного фронтов.

На протяжении трех месяцев, предшествующих сражению, немцы применяли свою излюбленную тактику — в сухопутных войсках практически полностью перешли к проводной связи, и уже в апреле ввели режим радиомолчания, как средство оперативной маскировки будущего крупного наступления. Перед Брянским, Воронежским и Западными фронтами радиосвязь была практически прекращена. Работали только бортовые радиостанции самолетов и радиосети зенитной артиллерии.

Полковник в отставке Павел Гнутиков, в период Курской битвы командир радиоприемного центра 313-го дивизиона ОСНАЗ, так вспоминал те события: «Примерно с середины апреля резко упала активность работы радиосетей противника.

Натолкнувшись на хорошо организованную жесткую оборону наших войск, противник был вынужден прекратить наступление и перейти к обороне. Его радиосвязь почти замерла. Даже на проверку связи радиостанции стали выходить очень редко, как правило, без позывных и на время, исчисляемое секундами.

Это означало, что противник перешел к управлению войсками, используя преимущественно проводно-кабельную связь.

В таких условиях вести радиоразведку сухопутных войск стало затруднительно.

Зато с этого времени немцы активизировали свою авиаразведку. Самолеты-разведчики подолгу кружили над участками нашей обороны, и вражеские летчики с борта доносили на свои КП о видимых целях. Передачи велись на УКВ в микрофонном режиме, в кодированном виде, а иногда и открытым текстом. За такими передачами мы тщательно следили».

Гитлеровская наступательная операция «Цитадель» предусматривала одновременное нанесение двух встречных ударов в направлении на Курск — из района Орла на юг и из района Харькова на север с задачей — окружить и уничтожить войска Центрального и Воронежского фронтов.

К проведению операции враг готовился тщательно. Особенно большое внимание уделялось сосредоточению танковых соединений.

Таким образом, к операции «Цитадель» германское командование привлекало 50 дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных. Генерал Ф. Меллентин, начальник штаба 48-го танкового корпуса, считал, что «ни одно наступление не было так тщательно подготовлено, как это».

Готовилась к предстоящим боям и Красная армия. Ставка намечала в летне-осенней компании разгромить группы армий «Центр» и «Юг», освободить Левобережную Украину, Донбасс, восточные районы Белоруссии и выйти на линию Смоленск, река Сож, среднее и нижнее течение Днепра.

Главные усилия предполагалось сосредоточить на юго-западном направлении с целью разгромить немецкие войска в районах Орла и Харькова, Курской дуги.

В свою очередь накапливала силы и радиоразведка. Ей предстояло обеспечивать боевые действия в ходе сражения. С Северного Кавказа на Курскую дугу был передислоцирован 442-й дивизион ОСНАЗ.

Режим радиомолчания, применяемый фашистами, значительно сократил источники получения информации. Однако штабам советских фронтов нужны были разведданные. Словом, жизнь, фронтовая действительность заставляла искать иные источники информации. Какие? Да те же немецкие самолеты ближней авиационной разведки. К тому времени наши радиоразведчики научились следить за группировкой противника и определять полосы действий его армий, корпусов, дивизий. Впервые такая возможность была открыта радиоразведчиками 347-го дивизиона ОСНАЗ Брянского фронта еще в мае 1942 года. Теперь этот опыт был использован здесь, на Курской дуге.

Анализ выявил строгие закономерности в организации и ведении авиационной разведки. Было установлено, что фашисты имеют специальные авиационные части ближней воздушной разведки, которые придаются общевойсковым и танковым армиям. Обнаружить такую часть означало установить наличие армии в оперативном построении противника. В свою очередь, определение полосы разведки авиачасти давало возможность вскрыть полосу действия армии.

Дальнейшая работа выявила, что армейская полоса воздушной разведки делится по фронту еще на две-три полосы, каждая из которых подразделяется на три-четыре более узкие полосы. Эти полосы и соответствовали полосам действий корпусов первого эшелона армии и их дивизий.

Донесения самолета-разведчика были жестко привязаны к полосам. Так, к примеру, облетая передний край, пилот адресовал свои донесения «Грете», «Гансу», «Кларе». Облетев часть маршрута, он предлагал «Кларе» отключиться, и вместо нее адресовал донесения «Фрицу», а также по-прежнему «Грете» и «Гансу».

Дальше корреспонденты сменялись следующим образом: «Грета» — «Ганс» — вместо «Фрица», шел «Франц» или «Грета» — а вместо «Ганса» — «Оскар».

Словом, пилот докладывал обо всем, что видел сразу нескольким радиостанциям. Одна из них на протяжении всего полета получала полный комплекс донесений, остальные менялись, в зависимости от того, в чью полосу входил самолет. Стало быть, первая станция принадлежала штабу армии, остальные, например, штабам дивизий.

Самолет-разведчик, разумеется, привязывал обнаруженные объекты к местности и к карте. А это означало, что, вскрыв кодировку карты, можно установить и разделительные линии корпусов и дивизий.

Так были вскрыты закономерности в организации и ведении немецкой авиационной разведки и заложенных в ее радиосвязи разведывательных признаков. Эту работу можно признать крупнейшим достижением радиоразведки Красной армии в годы Великой Отечественной войны.

Метод помог накануне Курской битвы установить изменение полосы разведки дальней авиации в интересах группы армий «Центр». На базе полученной информации в апреле 1943 года был сделан вывод о передвижении ее правой границы к югу и переподчинении 2-й армии из группы «Юг» в группу армий «Центр», что подтверждало сосредоточение основных усилий противника на курском направлении.

В 1943 году установилось более тесное сотрудничество радиоразведки фронтов с разведкой воздушных армий. Дело в том, что воздушная разведка имела реальные возможности определить на аэродромах противника количество и типы самолетов, однако не могла узнать, какие именно авиационные части базируются на них.

В свою очередь радиоразведке было сложно вскрыть количественный состав самолетов, а вот по таблицам принадлежности позывных вскрыть нумерацию авиационных подразделений не составляло большого труда.

Взаимодействие этих двух разведок помогло с высокой точностью выявлять нумерацию частей противника и устанавливать количество самолетов.

Надо признать, что радиоразведка нередко первой отслеживала передвижения вражеских войск, вскрывала их новую конфигурацию.

Примером может служить информация, добытая «слухачами» 347-го дивизиона ОСНАЗ Брянского фронта в начале апреля 1943 года. Так вот, в эти дни радиоразведчики озадачили руководство. Они доложили, что на орловском выступе, который, по хорошо проверенным данным, обороняла 2-я танковая армия, появилась еще одна армия, и ей к тому же выделена более узкая часть полосы обороны 2-й танковой. Новая армия занимала эту узкую полосу южнее и юго-западнее Орла.

Подтвердить информацию другими видами разведки пока не удавалось, и у командования закрались сомнения: не фашистская ли это дезинформация? Стали разбираться, анализировать.

Оказывается, что до марта 1943 года на всем орловском выступе действовала хорошо изученная авиационная группа ближней разведки. Базировалась она в районе Орла, и это говорило об одном — орловский выступ входит в полосу 2-й танковой армии.

И вдруг в конце марта эта группа сократила свою полосу разведки. Ее самолеты теперь совершали полеты в районах севернее Малоархангельска. Несколько дней ближняя разведка к западу от Малоархангельска не велась вообще. Затем в этой полосе появились самолеты другой авиационной группы. Они отличались от прежних по позывным, характеру связи и другим признакам.

Наблюдение продолжилось. Вскоре стало ясно: новая авиагруппа весьма похожа на ту, которая обслуживала полосу 2-й танковой армии, но базировалась в районе Брянска.

А вскоре вывод радиоразведки о создании севернее Курска наступательной группировки подтвердился. Действительно сюда была переброшена 9-я армия, ранее воевавшая в районе Ржева.

Таким образом, еще весной, за три месяца до сражения, удалось вскрыть элементы оперативного замысла фашистов в наступательной операции «Цитадель», выявить новую ударную группировку, ее состав, полосы армии и ее соединений.

В июне 1943 года 394-й дивизион ОСНАЗ Центрального фронта отметил интенсивность немецкой авиационной разведки южнее линии Малоархангельск — Тросна. Самолеты-разведчики вели активное наблюдение за путями подвоза, аэродромами, боевыми порядками советских войск.

4 июля радиоразведка установила: три корпуса 9-й армии сосредоточились южнее Орла, как раз в том районе, где вражеская авиаразведка проявляла активность. Значит, главный удар врага следовало ожидать именно в этой полосе.

Несмотря на режим радиомолчания, 313-й дивизион добывал сведения о группировках как сухопутных войск противника, так и их авиации. С апреля по июнь 1943 года дивизионом была выявлена переброска с Юго-Западного фронта в район Белгорода и Харькова четырех танковых дивизий, а также авиационных соединений и частей.

Перехват донесений с немецких самолетов авиационной разведки дал возможность специалистам дивизиона установить концентрацию вражеских войск и сделать вывод: главным направлением удара немцев будет Белгород, Обоянь, Короча.

Радиоразведка на белгородском направлении перед началом наступления определила местоположение штабов 4-й армии, трех армейских корпусов и нескольких дивизий. Это были основные силы немцев для удара в северном направлении.

Оперативно сработала и радиоразведка Воронежского фронта, которая 4 июля доложила о наличии в исходном районе Белгород — Томаровка шести танковых и двух пехотных дивизий. В этот же день «слухачи» дивизиона засекли выдвижение частей противника с рубежа Зыбино — Томаровка. Развединформация оказалась весьма ценной, ведь она свидетельствовала о непосредственной подготовке немцев к наступлению. Важными оказались сведения и об авиации фашистов. К началу июля радиоразведка установила переброску нескольких авиационных частей на аэродромы центрального направления.

28 июня на аэродромы Орла и Орши была перебазирована 28-я бомбардировочная эскадра, которая прежде располагалась на острове Сицилия.

На следующий день в районе Смоленска разместилась 14-я разведывательная группа самолетов дальнего действия. Из Крыма на Харьковский аэродром прибыл отряд пикирующих бомбардировщиков.

5 июля радиообстановка в корне изменилась. Враг перешел в наступление и снял все ограничения в использовании радиосвязи. В эфир вышли тысячи немецких радиостанций. Только на орловском выступе заработало более 5 тысяч радиостанций.

Теперь нашим разведчикам следовало срочно разобраться в этом огромном многообразии вражеских станций, выявить радиосети, определить принадлежность и место источников в боевых порядках фашистов. Словом, предстояло наладить разведку радиосетей сухопутных сил противника.

Задача была не из легких. Ведь с первых часов наступления немцев советское командование требовало от разведки данных о группировке, действиях и даже намерениях противника.

К чести радиоразведчиков, армейские и корпусные штабы удалось выявить в первые сутки.

Сложнее обстояло дело с дивизионными штабами. Ведь плотность немецких войск была столь велика, что порою дивизии занимали узкие полосы всего в 3–4 км. А это крайне затрудняло определение местонахождения штабов. В ударной группировке, которая находилась южнее Орла, насчитывалось 12 дивизий.

Основное внимание уделялось разведке танковых дивизий — главной ударной силы фашистов. На выявление дивизионных радиосетей ушло трое суток.

…Наступление немцев не достигло цели. Выдержав удар противника, наши войска перешли в контрнаступление. Войска Брянского и Западного фронтов нанесли удары по флангам 2-й танковой армии 12 июля, а части Центрального фронта перешли в контрнаступление 15 июля.

Уже на второй день наступления радиоразведка выявила готовую к переброске в район Болхова 18-ю танковую дивизию, которая прежде шла на Курск с севера. На следующий день эта дивизия была введена в бой в районе, который указала радиоразведка.

14 июля «слухачи» дивизиона ОСНАЗ засекли подготовку к передислокации 20-й танковой дивизии в этот же район и 2-й танковой — восточнее Орла.

Три танковые дивизии, переброшенные в этот район, могли свидетельствовать о том, что враг отреагировал таким образом на успешное наступление советских войск. Более того, стало ясно, что немцы готовы отказаться от своего первоначального замысла и ослабить ударную группировку для сдерживания наших наступающих частей.

В район восточнее Орла прибыла 8-я танковая дивизия, ранее дислоцированная под Витебском. Однако дела фашистов на левом фланге 2-й танковой армии становились все хуже, и фашисты перебросили в район Болхова 9-ю танковую дивизию.

Всего радиоразведка вскрыла переброску 13 дивизий фашистов на угрожаемые направления.

Надо отметить, что в ходе Курской битвы перехват сообщений с немецких самолетов-разведчиков помогал оценивать обстановку на фронте не только по донесениям своих войск, но и по информации противника.

Примером тому может служить боевая ситуация, сложившаяся вскоре после перехода войск Брянского фронта в наступление на Орел. Тогда в сражение была введена 3-я танковая армия под командованием генерала Павла Рыбалко. К сожалению, в первый же день наступления связь КП фронта со штабом армии оказалась потерянной. Командование не имело сведений о положении наступающих частей.

Выручила радиоразведка. Она перехватывала донесения с борта вражеских самолетов-разведчиков, которые докладывали о положении наших войск и ставило в известность командование фронтом.

23 августа 1943 года Курская битва завершилась. Москва впервые салютовала в честь освобождения городов Орла и Белгорода. Наряду с другими воинами Красной армии свой весомый вклад в победу внесли и радиоразведчики.

Володька Наон, сколько помнил себя, столько мечтал стать военным. Только военным. Отроду ему было семнадцать лет, но характер еще тот — упертый, резкий. Ежели что задумает, обязательно своего добьется.

Отец не одобрял решение сына. Хотел видеть Володьку студентом университета. Да только что ж от его хотения. Попытался убедить, да толку никакого. Наон-младший и слушать не желал про студенческую жизнь, грезил офицерскими погонами.

Ованес Наон был секретарем райкома партии Адлерского района Сочи, руководил тысячами людей, и делал это вполне успешно. А вот с сыном совладать не смог. Володька, несмотря на молодость, был сам себе голова.

В конце концов, отец сдался, махнул рукой. Хочешь стать офицером — езжай. И вчерашний выпускник школы Владимир Наон махнул в Ленинград, в знаменитую «фрунзенку» — Военно-морское училище им. М. В. Фрунзе.

Прошел медкомиссию, успешно сдал экзамены. А на «мандатке» начальник училища, старенький, седенький адмирал (во всяком случае, таким он показался семнадцатилетнему парню) сказал: «Давай, сынок, расскажи свою биографию». А что тут, собственно рассказывать: родился, учился, не женился. Вот и начал Володька с того момента, как появился на свет. Отчеканил, как положено: «Родился в 1933 году…» Хотел было перейти к делам школьным, да видит, у адмирала лицо от удивления вытянулось:

— Так тебе сколько лет, сынок? Семнадцать, что ли?

— Семнадцать, — подтвердил Наон.

— А ведь мы с восемнадцати принимаем. Таков закон.

Адмирал развел руками.

— Приезжай на следующий год.

Володька чуть не заплакал от обиды. Как это на следующий год? А до восемнадцати как ему жить?

Но, как говорят, выше головы не прыгнешь. Собрал вещички и двинул в дорогу. Только не домой, а в Батайск, в военное авиационное училище. Наон не собирался сдаваться. Тем более, знал, в Батайском авиационном учат летать на реактивных самолетах.

Но и там его быстро вычислили как «малолетку» и отправили к месту постоянного жительства. Вернуться домой, к отцу, означало пойти в университет. А он мечтал о курсантской жизни. Однако мечты мечтами, а возвращаться пришлось.

Володька добрался до Краснодара и от нечего делать коротал время на вокзале, ждал поезд на Адлер. Случайно познакомился с ребятами, тоже выпускниками школы. Они ехали в Саратов, поступать в танковое военное училище. Те, видя его настроение, естественно, спросили: «Че киснешь?» Рассказал. И про Ленинград, и про «фрунзенку» и про Батайск. Пацаны поначалу притихли, осмысливая сказанное, а потом кто-то неожиданно предложил:

— А, была не была, давай с нами, в Саратов. Может, повезет.

— Поехали… — поддержали другие.

— Да что толку, — отмахнулся Володька. — Опять домой отправят.

— Авось не отправят, — успокаивали его ребята, — Бог любит троицу…

Это был серьезный аргумент, и Наон, подхватив свой чемоданчик, поспешил за своими новыми товарищами.

В Саратове все повторилось заново: медицина, экзамены, мандатная комиссия. У него были справки из обоих училищ об успешной сдаче вступительных испытаний, но Владимир их зажал, не показывал. Ведь ясно — предъяви справку, и сразу вопрос: а почему не приняли? Потому и пошел он в третий раз по большому кругу, все сдал, выдержал, а на «мандатке» его опять завернули.

Вышел из кабинета, на душе кошки скребут, присел в комнате дежурного, вытащил из кармана куртки свои любимые спортивные значки.

— Твои, что ли? — спросил через плечо курсант с повязкой помощника дежурного на рукаве.

— Мои, — отозвался со вздохом Володька.

— А чего невесел, голову повесил?

— Да в училище не приняли.

— Как не приняли? — удивился помдеж, — с такими значками. Да я с ними в любое военное училище поступлю.

Наон удивленно поднял голову. Курсант ткнул пальцем в значок второго спортивного разряда.

— Это по какому виду?

— По самбо.

— А тот?

— По боксу… У меня еще грамоты и дипломы есть, — с надеждой сказал Володька.

— Так вот, завтра натягивай все значки на грудь, бери под мышку дипломы и вперед на мандатку. Только не стесняйся, будь понаглее. Точно примут, это я тебе говорю…

Назавтра Владимир Наон так и сделал — переступил порог кабинета, где заседали члены мандатной комиссии — вся грудь в значках, а под мышкой — сверток с грамотами.

Начальник училища, генерал, бывший кавалерист удивился:

— По-моему, ты вчера был, Наон.

— Да был, вы меня не приняли. Но я хочу стать танкистом. Я что, виноват, что родился на год позже?

Генерал аж из-за стола подскочил от такой наглости. Захотел разглядеть поближе нахала, подошел и остановился. Стал рассматривать значки, и, подобно вчерашнему помощнику дежурного, спрашивал: это по какому виду спорта, а это?..

Увидев сверток, попросил развернуть. Читал, удовлетворенно качал головой. Потом возвратился за стол комиссии.

— А, впрочем, ему уже восемнадцатый год. Я в его лета уже шашкой беляков рубил. Ничего жив, здоров. И он выдержит, парень крепкий, спортивный, — подвел итог генерал, оглядев членов комиссии. — Наон Владимир Ованесович, вы зачислены в училище. Думаю, возражений нет.

Возражений не было. Так Владимир стал курсантом Саратовского танкового командного училища.

Через два года его в числе лучших курсантов в качестве поощрения переведут в Ульяновское гвардейское танковое училище. Практиковался в ту пору подобный вид поощрения. Хотя был весьма спорным. Курсантов срывали из родного училища, из привычной обстановки, коллектива и отправляли к новому месту учебы. Тем более, что в Саратове обучение шло на тяжелых танках, а в Ульяновске на средних.

Пришлось курсанту Наону срочно догонять своих товарищей по роте, которые уже два года учили средний танк. Но, тем не менее, догнал.

В 1953 году окончил училище и попал служить в Китай, на Ляодунский полуостров, в город Цзинь-Чжоу. Волей судьбы оказался не в танковом подразделении, а в батальоне, на вооружении которого стояли самоходные артиллерийские установки. Опять пришлось переучиваться.

Через два года советские войска из Китая стали выводить, и он в составе своего подразделения прибыл в Группу Советских войск в Германии. Попал в 12-ю танковую дивизию, которая дислоцировалась в городе Нойруппине.

Прибыв в отделение кадров, случайно услышал, что один из полков дивизии перевооружают на новые танки Т-54. «Ага, — решил он, — значит, есть возможность освоить самые современные боевые машины». И Наон во время беседы, как бы между прочим, заметил: мол, в училище изучал Т-54. Хотя на самом деле и в глаза его не видел. Разумеется, Владимира распределили в этот полк.

Командиром взвода в полку лейтенант Наон был передовым, лучшим, но отношение к нему у руководства было неоднозначное. Уж очень отличался Владимир от других взводных. Он никогда не повышал голос, не кричал на подчиненных, но потребовать, добиться своего умел, как никто другой.

На занятиях взводный дважды не повторял. Он заранее предупреждал об этом своих подчиненных. Проводит, к примеру, занятие по инженерной подготовке. Рассказывает об окопе полного профиля, дает для запоминания размеры. Однако видит, его предупреждению не все вняли. Поднимает солдата, просит назвать размеры окопа. Тот не слушал объяснения командира, мямлит, ответить не может. Нет, лейтенант не ругает его, не взывает к комсомольской совести. Приходит очередное воскресенье, и нерадивый солдат-двоечник в сопровождении взводного оказывается на полигоне.

Приказ: отрыть окоп полного профиля. Начинается работа. После упорного труда — окоп готов. Лейтенант рулеткой придирчиво вымеряет стенки. Ошибся солдат: тут на десять сантиметров больше, а там — на двадцать меньше. Окоп зарывается, и работа начинается заново. Перед этим двоечник взводному докладывает точные размеры саперной лопатки. Ведь у солдата нет рулетки, а лопаткой можно прекрасно измерить стенки окопа.

Такое «воскресное воспитательное занятие» дает прекрасные результаты: солдат не только натренирован в рытье окопа, но и на всю жизнь запоминает его размеры.

Подобных воспитательных приемов в арсенале лейтенанта Наона было немало. Однако не всякий вышестоящий командир одобрял их, а замполит батальона считал, что лучше «пропесочить» двоечника на комсомольском собрании. Но Владимир упрямо гнул свою линию. И она давала отличные результаты — взвод от проверки к проверке признавался лучшим в полку. За три года службы в ГСВГ за успешное командование подразделением и высокие результаты в боевой и политической подготовке Наон получил две грамоты ЦК комсомола. Всякий, кто помнит те времена, подтвердит: такие грамоты направо и налево не раздавали, их действительно надо было заработать.

Поговаривали, что его вот-вот выдвинут на роту, но неожиданно лейтенанта Наона вызвал к себе комдив. Честь высокая, редко какого взводного приглашает на разговор сам генерал. Казалось бы, радоваться надо, а Наон после беседы с комдивом огорчился. Дело в том, что генерал предложил ему, как лучшему взводному, назначение в учебный батальон. Иные от такого назначения были бы вне себя от радости, но Владимир отказался. А батальон, между прочим, ходил в лучших, его командир сам объезжал подразделения, искал, подбирал офицеров.

Теперь пришла очередь удивляться и огорчаться командиру дивизии. Естественно, он спросил, почему Наон отказывается служить там, куда другие мечтают попасть. Лейтенант сказал, что, во-первых, видит себя только в боевых частях, а не в учебных, во-вторых, методы его работы с личным составом не вписываются в систему воспитания и обучения в батальоне.

Генерал позеленел от возмущения и, едва сдерживаясь, сказал, что командованию дивизии виднее, где и как использовать лейтенанта.

Так Наон оказался в учебном батальоне. Правда, комбат вскоре пожалел, что взял этого ершистого взводного к себе. Нет, служил лейтенант добросовестно, обязанности свои выполнял в полном объеме и учебный взвод под его командованием так же числился в лучших. Но головной боли у командира прибавилось.

Любил комбат по утрам пройтись по территории части. Идет, ба! — окурок. «Командира дежурной роты ко мне!» — звучит команда. Обязанности ротного исполняет лейтенант Наон. Появляется пред очами комбата.

— Это что, товарищ лейтенант?

— Окурок, товарищ майор.

— Почему на территории?

Вместо того, чтобы быстро устранить недостаток, исполняющий обязанности ротного с невинным видом заявляет:

— Это не ко мне вопрос, а к вашему заместителю. Такие папиросы курит только майор Кирий.

Ну какому командиру понравится подобный разговор. Однако опытному комбату признаваться, что он ошибся в подборе кадров, тоже не с руки. Что ему ответят? Да как обычно в таких случаях — воспитывайте. И тогда комбат использовал старый проверенный прием — выдвинуть Наона кандидатом для поступления в бронетанковую академию. Кто усомнится в правильности решения? Никто. Наон — образцовый офицер, лучший в соединении командир взвода. Словом, с глаз долой — из сердца вон. И, разумеется, подальше от себя.

Наон и здесь сопротивлялся, как мог. Он хотел в академию на командный факультет, его же рекомендовали на инженерный.

Экзамены сдал успешно, поступил, отучился пять лет. По окончании просил послать его в любой гарнизон, где похолоднее — в Забайкалье, на Чукотку, Камчатку. Послали в Закавказский военный округ, в Ахалкалаки.

Была еще одна беседа перед отъездом в часть. Правда, он не воспринял ее всерьез, тем более что на некие странные предложения Наон ответил в своем стиле — прямо, жестко, с насмешкой. Беседу вел полковник, как он представился, «одного из Главных управлений Генштаба»:

— Мы изучили ваше личное дело. Вы нам подходите.

— Товарищ полковник, а чем я буду заниматься, что делать, объясните!

— Этого вам сейчас сказать не могу.

— Но тогда возникает другой вопрос: я вам подхожу, а вы — мне? Поймите, здесь я получил образование, люблю и знаю свое дело. То, что вы предлагаете — не представляю.

На том и разошлись. Полковник, видимо, ушел в свое Главное управление, Наон уехал в Ахалкалаки.

В дивизии его назначили старшим помощником замкомдива по технической части. Однако он целый год исполнял обязанности зампотеха соединения, так как его начальник находился в командировке на Кубе.

Однажды Наона пригласили на беседу. Неужто вновь «полковник одного из Главных управлений Генштаба», — подумал Владимир. Однако на сей раз приехал вполне нормальный, понимающий офицер. Рассказал, что он представляет Главное разведывательное управление и о Наоне не забыли в Москве. Предложил стать кандидатом для поступления в военно-дипломатическую академию.

— Боюсь, что в моей биографии есть один сложный момент, — признался Наон, — и я вам не подойду.

— Говорите…

— Моя сестра вышла замуж за румына и покончила жизнь самоубийством.

Полковник улыбнулся и сказал:

— Правильно, что не умолчали, но мы это знаем. Наше предложение остается в силе.

Вскоре капитана Владимира Наона перевели в разведуправление Закавказского военного округа на стажировку. На следующий год он уехал в Москву, сдал экзамены. На мандатной комиссии ему задали всего два вопроса. Первый — что это за значок у него на груди? Наон ответил: «Мастер вождения».

Второй вопрос задал седой человек с красивыми вьющимися волосами. Был он в гражданском костюме, сидел в сторонке, что-то чирикал на листе бумаги и, казалось, совсем не слушал, о чем говорят члены мандатной комиссии.

Когда начальник академии спросил, есть ли еще вопросы, седой встал, подошел к Наону, показал лист бумаги. Владимира удивило, с каким мастерством был сделан карандашный набросок одного из лидеров арабского мира.

— Это кто? — спросил седой.

— Гамаль Абдель Насер, — ответил Наон.

— Я его беру.

Позже Владимир Ованесович узнает: это был начальник ближневосточного управления ГРУ генерал Сеськин. «Так я попал на арабский язык, — скажет в беседе со мной Наон. — Было неимоверно тяжело. Приходил и до полуночи учил. В шесть утра встал, и опять зубрил. Но язык не шел совершенно. Со второго курса стали давать нам английский. И вот мне сдавать госэкзамены по арабскому языку, а я начинаю успешно говорить на английском.

И, тем не менее, экзамены сдал, из академии выпустился и был назначен помощником военного атташе в Египет.

4 апреля 1970 года я прибыл в Каир».

К тому времени Владимиру Наону исполнилось 37 лет. Он уже двадцать лет носил погоны, имел солидный послужной список, но вот в разведке, на практической работе подполковник делал только первые шаги.

К счастью, ему повезло на учителей. В ту пору резидентом советской военной разведки в Египте был генерал Николай Леонидович Румянцев. Личность неординарная, профессионал самой высокой пробы, с огромным опытом работы за рубежом.

Как вспоминал сам Наон, «у Румянцева была потрясающая работоспособность. Мог работать без отдыха сутками. А еще он всегда мыслил нестандартно.

Однажды «дед» (так мы звали Николая Леонидовича между собой) дал мне предметный урок по подбору тайников. Для разведчика, знамо дело, тайник первейшая забота. Ходишь, смотришь, выбираешь. Потом, как учили в академии, описываешь. Ну, вот я присмотрел такой тайник, описал. «Дед» прочел и говорит:

— Поехали, посмотрим.

Приехали. Он все оглядел, ничего не сказал. Молча вернулись в посольство.

Наступил вечер. «Дед» меня вызывает:

— Вперед, по коням. Туда же.

Едем, пока ничего не понимаю. Останавливаемся. Выходим из машины. И… немая сцена.

Слева и справа от того места, где я выбрал тайник, два огромных фонаря. Горят ярко, светло как днем. Как к такому тайнику подойдешь?

— Ты теперь все понял? — спрашивает «дед». — Место для тайника надо выбрать ночью, а сам тайник днем. Отличный урок».

Потом, когда Наон сам станет руководителем разведаппарата, будет постоянно применять «метод Румянцева». Только, разумеется, дополнит и разовьет его.

Помнится, подчиненный подберет тайник и будет настаивать, доказывая, сколь он хорош. «Ладно, согласится Наон, — у нас сегодня день зарплаты. Так вот половину от нее оставишь в тайнике, а я через сутки лично заберу ее оттуда».

Офицер задумался, притих. Потом воспринял слова шефа за розыгрыш.

— Что вы, Владимир Ованесович, это же зарплата.

— А агент, который придет к тайнику, между прочим, туда не зарплату кладет, а голову.

Больше подчиненный не проронил ни слова. Только попросил поработать еще некоторое время над выбором тайника.

Да уж, генерал Румянцев был классным педагогом. Однажды, напрочь выбившись из сил, использовав, на свой взгляд, все возможные варианты подхода к агенту, Владимир Наон сдался.

Право слово, не в его правилах сдаваться, но тут, как казалось разведчику, был случай особый. А познакомиться помощник военного атташе желал ни много ни мало, а с египетским генералом. Станет ли этот генерал впоследствии источником, время покажет, а пока задача одна — «подойти к нему поближе», как говорят в разведке.

В общем, пробовал Владимир и так, и этак — не выходит. Пришло время, доложил шефу все как на духу. Тот выслушал, да как гаркнет:

— Ах, мать вашу, никто думать не хочет.

— Да думал я, все время думал, — пытался оправдаться Наон.

— Плохо думал. Разбей ему машину. И дело с концом.

Видя, как опешил подполковник, Румянцев улыбнулся.

— Заодно и повод будет познакомиться.

Разбить машину… Для молодого советского разведчика, чье детство пришлось на войну, а юность — на голодные послевоенные годы, проделать подобное — из ряда фантастики. Ему и в голову такое прийти не могло.

Но шеф дал добро. И через два дня старенькая посольская «Волга», неуклюже пытаясь припарковаться у небольшой лавчонки рядом с домом генерала, разбила фару у «Мерседеса».

Из «Волги» вышли двое, из магазина выскочил испуганный хозяин, все ахали, сожалели.

Одни из двоих спросил хозяина лавки:

— Кто хозяин этой машины?

— О, это большой человек! — закатил глаза к небу араб.

— Он в форме?

— Да, но форму одевает редко. По праздникам. — И тут же посоветовал: — Вы уезжайте скорее, он сегодня был не в духе.

Наон не согласился:

— Как же уехать, ведь мы разбили машину. Где он живет?

Хозяин лавки назвал подъезд, квартиру. Владимир Ованесович поднимается, звонит. Дверь открывает заспанный недовольный генерал. Происходит объяснение не из приятных, мол, я работник советского посольства, случайно разбил фару у вашей машины. Но обязуюсь восстановить, а пока она будет в ремонте, поработаю у вас за водителя.

Назавтра Наон отвез генерала на службу, доставил обратно, на следующий день проделал то же. Вечером, когда возвращались к дому генерала, отремонтированный сияющий «Мерседес» уже стоял на стоянке. Так они познакомились.

За четыре года работы в Египте у Владимира Наона было много всякого. Попал он и на войну, ту самую, которую египтяне назвали «Операцией Бадр», а израильтяне «Йом-Кипур», что в переводе на русский означает «День искушения», или «День суда». Советские историки именовали ее просто «Октябрьской войной 1973 года».

Конечно, он не шел с передовыми частями наступающих египетских войск и не сидел в окопах с солдатами 3-й окруженной армии, но у него были свои очень важные задачи. Каждый день помощник советского военного атташе проводил в войсках, чтобы собственными глазами убедиться, в каком положении находятся противоборствующие силы, каковы итоги боев, потери и многое другое, что интересовало в те дни Москву. Дважды в сутки он добирался с фронта в посольство, чтобы написать отчет. А утром — новая поездка на фронт. Такой график был у Владимира Ованесовича практически целый месяц.

«Жутко тяжелый месяц, — признавался Наон. — С передового командного пункта надо было отмахать 120 километров. Усталость дикая. Хорошо, что там пустыня, максимум в песок зароешься. Вот я выезжал, намечал две точки и, закрыв глаза, старался делать только одно — держать руль прямо. Доезжал до предполагаемой точки, и все повторялось заново».

На той войне он увидел много такого, что не сможет забыть потом всю жизнь. Например, расстрел танковой колонны израильской бригады. Египтяне устроили примитивную засаду у дороги, подбили первые два танка, последний, и началась бойня. Боевые машины пылали как свечки, солдаты выскакивали из танков. Бежали. Падали убитые, раненые. Это он видел собственными глазами.

Потом вместе с офицером из египетского Генштаба побывали на поле боя. Страшная картина. Остовы догорающих танков, погибшие, погибшие… Зацепился взгляд на убитого молодого мальчонку, израильского танкиста. Лет девятнадцать, не больше, лицо открытое, красивое, ветерок шевелит волосы на голове.

Часа через два, когда возвращались обратно, Наон вновь отыскал глазами этого израильского юношу. Но теперь он лежал почему-то босой. Стало горько на сердце, неужто украли ботинки. Присмотрелся, оказывается, ботинки лежали рядом. Солнце высушило труп, ступни усохли, и обувь свалилась с ног. Голова танкиста тоже ссохлась, стала с кулачок, и только ветер по-прежнему шевелил его густые волосы.

Разумеется, кроме самой свежей информации с переднего края, на сотрудниках атташе лежала другая традиционная задача — добывание образцов новой военной техники и оружия. А поскольку израильтянам эта самая техника и оружие поставлялись из США, задача обретала особую ценность.

На первый взгляд тут не было никакой проблемы. В те годы Египет — дружественная Советскому Союзу страна. Вся их армия оснащена нашим оружием. В период той же октябрьской войны 1973 года СССР организовал, по сути, воздушный мост. В Египет, в Сирию, в Ирак на самолетах АНТ-12, АНТ-16, АНТ-22 перебрасывалась боевая техника, оружие, боеприпасы, словом, все необходимое для ведения войны.

В свою очередь, подобным образом американцы помогали израильтянам. Казалось бы, стороны определились, ясно, где друг, а где враг. Однако на самом деле все обстояло намного сложнее. После смерти президента Гамаль Абдель Насера Египтом вот уже третий год правил Анвар Садат. Он проводил иную политику, чем его предшественник. От помощи Советского Союза не отказывался, но по всему чувствовалось охлаждение отношений между двумя странами. А летом 1972 года советских специалистов и вовсе попросили из страны. Так и объявили: по решению египетских властей миссия советских военных специалистов прекращается.

Кстати, с поворотом политики администрации президента Садата связана поучительная история из жизни помощника военного атташе Владимира Наона.

За несколько месяцев до высылки советских специалистов из Египта, когда, казалось, отношения между нашими странами по-прежнему были безоблачны и крепки, один из ценных источников Наона, имеющих доступ к информации государственной важности, принес поистине шокирующую весть: принято решение отказаться от помощи военных советников и специалистов из СССР. Когда это будет осуществлено, источник не знал, но то что принципиальное решение принято — утверждал со стопроцентной уверенностью.

Действительно информация неожиданная, и в ту пору больше похожая на некую провокацию, чем на правду. По существу, этот агент, как оракул, предсказывал крушение почти двадцатилетнего сотрудничества между СССР и Египтом. В такое трудно было поверить.

Резидент приглашал к себе подполковника Наона еще и еще раз. Но ничего нового Владимир Ованесович добавить не мог, кроме того, что источник надежный, а решение в Каире было принято в узком кругу президента Садата и его самых близких соратников.

После раздумий, сомнений резидент все-таки принял решение, и в Москву была отправлена соответствующая телеграмма.

Три дня Центр молчал. Потом в резидентуру пришел разгромный ответ. Информация источника Наона была названа дезинформацией, а резидент строго предупрежден. В телеграмме — резюме: подобная дезинформация может нанести ущерб долголетним советско-египетским отношениям.

Владимир Ованесович потом не раз будет возвращаться в мыслях к этой жесткой оценке Москвы. Каким образом его развединформация могла помешать отношениям двух стран, сложно сказать. Но с Центром особо не поспоришь. Тем более в данном случае.

Жизнь вскоре подтвердила правильность действий ценного источника, его руководителя Наона и резидента, однако официально этого никто не признал. Да и кому хочется посыпать голову пеплом и каяться в своих ошибках! Хотя пример весьма показательный.

…Однако вернемся в 1973 год, в октябрьские дни, к задаче, которую выполняли наши разведчики — добывание образцов военной техники вероятного противника.

«Мелочевку от египтян, — вспоминал Владимир Ованесович Наон, — какие-то мины, снаряды, которые и не шибко нам были нужны, мы получали без проблем.

Шариковые бомбы имели. Поначалу ведь непонято было, от чего погибает человек. Ранение в ногу вроде не тяжелое, а солдат — погиб. Почему? Оказывается, от болевого шока.

Получили от египтян танк «Центурион». Но это же старье, ничего интересного. Он нам был известен от и до еще в академии. А вот как только дело дошло до новых моделей американских боевых машин, тут — стоп! Все кивают наверх. Хорошо, идем с атташе к начальнику генштаба. Мило улыбается: «Конечно, дадим. Есть у нас такие образцы, захвачены. Но я не вправе. Только министр обороны может дать добро».

Идем к министру. Та же картина. Только теперь министр кивает на президента».

С огромным трудом военному атташе и его помощнику удалось добиться разрешения на передачу танка советской стороне и отправку его в Москву. Но даже на последнем этапе, когда, казалось, самые «высокие» разрешения получены, им пытались вставить палки в колеса. Возможно, египетским генералам это бы и удалось, но, увы, им не повезло. Помощник военного атташе Советского Союза подполковник Владимир Наон оказался танкистом. Более того, в академии он учился на инженерном факультете, а потом служил зампотехом. Так что танки, как свои, так и чужие, знал отменно. Конечно, новейший американский танк, захваченный в ходе боев у израильтян, он видел впервые, но это не меняло сути дела.

А вот египтяне думали иначе. Они надеялись, что обхитрят советских офицеров. Тем более, что военный атташе был морским офицером. Откуда ему знать американские танки?

Словом, египетские военные показали впервые американский танк и дали согласие, забирайте. Правда, уточнили: как будете вывозить?

— Самолетом, — ответил атташе.

— Не выйдет, пушка развернута на 90 градусов. Не войдет даже в самый большой самолет.

— Так мы ее развернем…

На это хитрые египтяне только усмехнулись.

— Она не разворачивается.

— Почему?

Начальник бронетанковых войск генерал Самир показал Наону на башне небольшую вмятину:

— Заклинило от удара.

Теперь пришло время улыбнуться Наону. «Что ж ты мне мозги пудришь, — подумал про себя Владимир Ованесович, — от такого удара башню не заклинит».

Пришлось залезть в танк. Подполковник осмотрелся. «Ага, а вот тут должна быть шестерня, на которой и вращается башня». Отвернул несколько болтов, снял так называемый погон башни, который прикрывает шестерню. А вот и подарок, подготовленный египтянами, — стальные шарики, аккуратно уложенные между зубьями шестерни. Они-то и заклинивали башню.

«Это же задачка для первоклассников», — хмыкнул Наон.

Через несколько минут, к изумлению и досаде бронетанкового генерала, башня начала отменно вращаться, и была установлена в нужное положение.

Однако теперь запустить двигатель танка не удалось. Но вскоре неисправность обнаружилась: чья-то услужливая рука разъединила контакты, вставив между ними картонку.

Вскоре «американец» взревел всей мощью двигателя, и это говорило о рухнувших надеждах египтян.

…В тот же день боевая машина была отправлена в Москву. Правда, Владимир Наон еще не знал, что именно этот танк, который они с таким трудом вырвали у египтян, станет причиной для его… наказания. Да еще какого наказания. Он, подполковник, попадет в приказ самого министра обороны.

А произойдет это следующим образом. В сумасшедшей спешке, в борьбе с египтянами, он заберет танк, загонит его в самолет, но не успеет проверить пушку. Лайнер проделает путь Каир — Будапешт — Москва, а когда сделает посадку в Чкаловском и его выгонят из самолета, откроют клин танковой пушки, оттуда выскользнет снаряд. Так что выговор в приказе министра обороны поделом, считал сам Владимир Ованесович. Остается добавить, что по итогам командировки в Египет он получил еще и орден Красной Звезды. Что поделаешь, таковы парадоксы жизни военного разведчика: за одно и то же можно сразу получить и выговор и орден.

По возвращении из Египта подполковник Владимир Наон два года служил в центральном аппарате ГРУ. «В Центре больше двух лет сидеть не на пользу, — скажет однажды в беседе с автором этих строк Владимир Ованесович. — И когда начальник управления генерал Вилков вызвал меня на беседу, внутренне я уже был готов двинуть в командировку. Куда? Тоже примерно знал. До этого несколько офицеров в Южный Йемен отказались ехать. Кому климат не подходит, а кто уже в Москве пригрелся — не оторвать.

Словом, Вилков предложил мне место военного атташе в Адене. Я согласился. Сказал тогда, что не стану обещать горы своротить, а вдруг не сворочу, но работать буду честно и добросовестно.

7 мая 1976 года только что назначенный министром обороны Дмитрий Федорович Устинов досрочно присвоил мне звание полковника и назначил военным атташе Советского Союза в Йеменской Народно-Демократической Республике».

Тогда Владимир Наон не знал не ведал, что вся его последующая служба, с некоторым перерывом, будет связана с Йеменом, сначала с Южным, а потом уже и с объединенным. Десять лет жизни проведет он в этой арабской стране на юге Аравийского полуострова.

Это будут тревожные, непростые годы в истории Йемена — военный переворот 1978-го, вооруженное столкновение между сторонниками президента страны Салем Рубейя Али и генерального секретаря Социалистической партии Абдель Фаттах Исмаила. Все произойдет во время первого пребывания Наона в Йемене. Вторая командировка в январе 1986 года и срочное прибытие в Аден Владимира Наона и вовсе будет происходить во время гражданской войны, когда все дороги в Южный Йемен окажутся перекрыты. Его путь в охваченную войной страну — история особая, и рассказ о ней впереди.

Так что это были десять лет напряженной, опасной работы.

А началась она с того, что Москва… не поверила своему атташе в Южном Йемене.

«Когда я приехал в Аден, — рассказывал Владимир Ованесович, — это была тихая, мирная страна. В декабре 1977-го пишу доклад о состоянии военно-политической обстановки. Получилась такая огромная телеграмма. В ней главное — неизбежность вооруженного столкновения двух лидеров, то есть, иными словами, — гражданская война. Ну а кому же это хочется слышать. Все было мирно, тихо, а тут Наон войну напророчил.

Сначала я назвал срок ноябрь — декабрь, но чуть позже, в апреле, в новой телеграмме в Центр, уточнил — вооруженное столкновение произойдет не позднее конца августа. Было ясно, ни тому, ни другому отступать некуда. Но мы еще могли их остановить. Я предлагал пригласить и Салема Рубейя Али и Абдель Фаттаха Исмаила в Москву и сказать: «Вы нам оба нужны, но не каждый в отдельности. Только вместе. Езжайте, работайте».

К сожалению, этого не сказали. И как я узнал позже, в Центре решили, что Наон вообще перегрелся. Мол, климат тропический, тяжелый, атташе два года в отпуске не был. Разрешили пойти в отпуск».

Но все это будет потом. А пока страна упорно двигалась к гражданской войне. По мнению Владимира Наона, у Рубейя оставался единственный выход: объявить войну Йеменской Арабской Республике. Пусть война продлится сутки, двое, неделю, неважно, но это дает возможность Верховному главнокомандующему поднять войска, ввести их в Аден и блокировать партийную верхушку.

В июне, накануне трагических событий, Наон вновь докладывает в Москву: противоборство двух враждующих сторон приняло острый и необратимый характер, вооруженное столкновение неизбежно.

До полуночи советский военный атташе находился в посольстве. Но в городе было тихо, и он уехал домой. Лег спать, а уснуть не мог: сверлила мысль, неужто ошибся?

Едва задремал, как в 2 часа ночи его разбудил грохот орудий. Началось. Президент вывел из казарм бригаду и открыл артиллерийский огонь по зданию ЦК партии и правительства.

Владимир Ованесович решил офицеров атташата не посылать под пули, но сам выехал, чтобы осмотреться, разобраться в обстановке. На машине поднялся на сопку, которая господствовала над городом. Видно было — стреляют в разных концах столицы.

Чтобы получше рассмотреть, вышел из автомобиля. Едва отступил на несколько шагов, как по машине ударила автоматная очередь. Неизвестный стрелок, видимо, заметил свет в салоне, когда он открывал дверь, и нажал на курок, к счастью, с небольшим опозданием. Утром Владимир Ованесович так и приехал в посольство на автомобиле, пробитой пулями.

Еще сутки в городе шли бои. Все закончилось победой Абдель Фаттаха Исмаила и его сторонников. Однако победа была пиррова. Новый президент и генсек в одном лице — руководитель слабый, безвольный, пристрастившийся к выпивке, всюду за собой таскал любовницу. Уже через несколько месяцев стало ясно, что он обречен.

Один из агентов Наона, близкий к высшим руководителям страны, принес тревожную весть: Абдель Фаттаха Исмаила будут снимать. А это могло повлечь за собой роковые последствия.

Наон доложил эту информацию послу — Борису Федотову. Тот, откровенно говоря, поначалу отнесся к ней с недоверием. «Вчера был у него, — сказал посол, — Фаттах спокоен, считает, что оснований для беспокойства нет».

Помнится, тогда Наон только и ответил послу, что может сказать руководитель, который не только не контролирует ситуацию, но даже себя. На том и разошлись.

А через несколько дней, ночью, в дверь квартиры военного атташе постучали. На пороге стоял испуганный агент:

— Фаттаха будут расстреливать!..

Полковник Наон быстро оделся, прыгнул в машину и погнал к зданию Центрального Комитета. Здание было окружено танками.

Владимир Ованесович развернулся, помчался в посольство. Поднял с постели заспанного посла, рассказал о случившемся.

— Надо спасать Фаттаха, — вымолвил Федотов.

Пока собирались, стало известно, Фаттаха перевезли из здания ЦК в президентский дворец. Вдвоем посол Федотов и военный атташе полковник Наон вскоре были у ворот дворца. К ним навстречу вышел министр иностранных дел.

— У нас личное послание руководителя Советского Союза для вашего президента.

Министр замялся, бормотал что-то невнятное, но посла уже было не остановить. Их проводили в президентские покои. Перед ними предстал бледный, еле живой Абдель Фаттах Исмаил.

— Вот что, господа, — сказал советский посол, — кто будет президентом в стране, это ваше внутреннее дело, но если с Фаттаха упадет хоть один волос, вся ответственность ляжет на вас. — И он обвел взглядом присутствующих здесь премьер-министра, министра иностранных дел, других руководителей.

— В зависимости от этого Советский Союз будет определять свою будущую политику по отношению к вашей стране.

Он повернулся к Наону.

— Пожалуйста, военный атташе может подтвердить мои слова.

В это время Владимир Ованесович стоял спиной к окну. Услышав слова посла, он сделал шаг в сторону, чтобы подойти поближе к Федотову и потянул плечом штору. Окно обнажилось, с улицы ударил яркий свет и все вдруг увидели несколько красавцев — советских боевых кораблей, которые мирно покачивались на лазурных волнах Аденского залива.

В кабинете неожиданно стало тихо. Йеменские руководители завороженно смотрели на залив. Первым заговорил премьер-министр. Он заверил, что у них и в мыслях не было убивать Фаттаха.

…Когда посол и военный атташе покидали президентский дворец, Федотов с улыбкой спросил:

— Ты это специально финт со шторой проделал, Владимир Ованесович?

— Да нет, Борис Николаевич, случайно. — И хитро подмигнул послу. — А что, неслабый аргумент в поддержку ваших слов. Главное — своевременный.

Они оба от души рассмеялись.

Вторая командировка в Аден состоялась у полковника Наона в начале 1986 года. По сути, он опять попал на войну. В Южном Йемене вновь стреляли друг в друга.

Спустя несколько лет, которые старый знакомый Наона — Абдель Фаттах Исмаил провел в Советском Союзе, он возвратился в Йемен. Его ввели в политбюро ЦК партии, и когда Фаттах стал набирать силу и авторитет, противники устроили на него покушение. Специально подготовленный убийца под видом официанта принес чай в кабинет, где заседали Фаттах, заместитель премьера Али Антар, министр обороны Касем, начальник политуправления Алишея. Выхватив автомат, он расстрелял всех, кто находился здесь. Это стало началом гражданской войны.

Что и говорить, война есть война. И, разумеется, в таких экстремальных условиях дипломаты нередко попадают в сложное положение. Однако, как ни горько в этом признаваться, советский военный атташе, мягко говоря, повел себя неадекватно. Было принято решение отозвать его на Родину. На замену в Южный Йемен срочно убыл полковник Наон.

— Когда я приехал в Аден, — рассказывал Владимир Ованесович, — оставалось только посочувствовать коллеге: «Мне кажется, тебя неласково встретят в Москве», — сказал тогда. Да он и сам это понимал.

Но до того момента, как Наон взглянул в глаза коллеге, было целое путешествие.

Это в мирное время — сел на самолет, загрузился в пароход, долго ли, коротко, но добрался до места службы, где бы оно ни располагалось. Но война ставит иные проблемы. Как попасть в страну, в которой идут боевые действия, и все въезды в нее — дороги, вокзалы, порты, аэродромы — закрыты. Считай, как в кино, — миссия невыполнима. Только тут не кино, а суровая действительность.

К счастью, прошлая командировка не пропала даром: Наон хорошо знал этот регион. Поэтому путь его сначала лежал в Северный Йемен, оттуда — в Джибути. Перед отъездом руководство военной разведки договорилось с Главным штабом военно-морского флота о посылке в Джибути корабля, на котором военного атташе полковника Владимира Наона предстояло доставить в Аден. Иного пути просто не было.

«В общем, из Джибути, — вспоминал Владимир Ованесович, — отправил телеграмму в Главный штаб ВМФ. Корабль прибыл, на который, кстати, пришлось пробираться с большим трудом. Ведь это в Йемене — я военный атташе Советского Союза, а в Джибути — кто такой? Да никто. И в порт кто меня официально пропустит?

Пришлось действовать неофициально. В Джибути родной язык арабский, но все, особенно иностранцы, говорят на французском. А я с пограничником завел разговор по-арабски. Они, конечно, размякли, заулыбались, вдобавок блок сигарет, две бутылки виски сделали свое дело. Через час я уже загружался в нашу шлюпку и вперед на родной, советский корабль.

А у меня ведь в мешке радиостанция, документация. Только подумаешь — вспотеешь. Если что — трибунал».

Однако все прошло, как говорят космонавты, в штатном режиме. Хотя сама ситуация — уникальна. Военный атташе, миновав все границы, высаживается с борта советского десантного корабля в Аденском заливе.

Так оно и было. Наш десантный корабль, замаскированный под нефтеналивной танкер, через несколько часов пути лег на курс Адена. Когда стали подходить ближе к берегу, Наон помнится, не удержался, подсказал капитану, мол, возьми правее, а то сядешь на мель. Капитан сильно удивился, что сухопутный пассажир указывает морскому волку, куда идти: вот перед ним лоция.

— Да ты не обижайся, командир. Я тут каждый камешек знаю. В первый заезд подводной охотой увлекался, изучил залив как свои пять пальцев, — успокоил Наон.

Корабль остановился на рейде. Вновь Владимир Ованесович, вместе с мешком, погрузился в шлюпку и к берегу.

А на берегу тем временем стреляли. Не доходя метров ста пятидесяти, полковник Наон приказал: давайте, ребята, назад, на корабль, а я уж сам доберусь. Старший из матросов пытался возразить: мол, как же вы до берега догребете с таким баулом.

— Догребу, сынки, а вами рисковать не хочу. Мало ли кто с берега увидит шлюпку, подумает недоброе. А один я скорее проскользну.

Наон знал, он опытный пловец, до берега доберется благополучно, даже с тяжелым мешком. А дальше уже своя земля — территория советского посольства в Адене выходила прямо к заливу.

Сотрудники аппарата военного атташе потеряли дар речи, когда увидели своего нового шефа, мокрого с ног до головы, с мешком за плечами.

— Откуда вы, товарищ полковник?

— Со стороны Аравийского моря. Иначе к вам не попасть. Вы же здесь как в осажденной крепости.

На следующий день Владимир Ованесович поехал к своему старому знакомому — начальнику бронетанковых войск. За эти годы главный танкист вырос в должности — возглавил Генеральный штаб.

А в первую свою командировку с этим йеменским генералом они дружили. Генерал в свое время закончил бронетанковую академию в Москве, с симпатией относился к нашей стране. Но сошлись советский военный атташе и йеменский генерал не только на этом. Как-то на учениях танкисты местной бригады утопили танк, а Наон, присутствовавший на маневрах, подсказал, как проще, легче и быстрее вытащить боевую машину.

С тех пор при встречах с генералом военный атташе шутил:

— Как там мой танк? Смотри, если содержится не в порядке, заберу.

Генералу нравилась эта шутка. Теперь Наон ехал в Генштаб и надеялся, что генерал не забыл его.

«Приезжаю, захожу в приемную, — поведал Владимир Ованесович, — а порученец у него все тот же. Знает меня прекрасно. Увидел, глаза округлились, вскочил, поспешил докладывать. Я остановил его: «Сиди, сам доложу…» Открываю дверь, захожу. Начальник Генштаба сидит за столом, скользнул мимолетным взглядом, в лицо даже не посмотрел. А моего предшественника он не жаловал.

Подхожу, положил руку на плечо и по-русски говорю:

— Ты может, поздороваешься, а то ведь заберу свой танк.

Генерал вскинул голову, удивился:

— Владимир, откуда? Не знал, что ты приехал.

Посидели. Поговорили. Вспомнили былое. Владимир Ованесович вытащил паспорт, другие документы, попросил, чтобы сделали отметку, что въехал в страну официально.

— Хорошо, — сказал генерал, — паспорт через час, остальные документы — завтра.

И что самое важное — слово сдержал. Так началась его вторая командировка в Аден. Здесь полковник Наон пережил объединение Северного и Южного Йемена и стал руководителем аппарата ВАТ в новой столице государства — Сана, активно работал со своими офицерами в период первой ирако-кувейтской войны. Возвратился домой, в Москву в октябре 1991 года, считай, в другую страну. Ему уже было 58 лет, более сорока из которых он отдал армии.

Полковник Олег Пеньковский, пожалуй, самый известный, «раскрученный» шпион не только у нас в стране, но и за рубежом. О нем написаны книги, сняты художественные и документальные фильмы. Его величают не иначе, как супершпионом, «самым крупным агентом британской разведки в рядах советских спецслужб», а то и вовсе «шпионом, который спас мир», или, наоборот, «шпионом, который хотел взорвать мир».

Во всех этих книгах, публикациях, фильмах рядом с Пеньковским неизменно упоминаются имена двух человек — начальника ГРУ генерала армии Ивана Серова и его первого заместителя генерал-полковника Александра Рогова. Как модно сегодня говорить, они «в одной обойме» — предатель и его шефы. Хотя, как утверждали в беседе со мной ветераны военной разведки, даже в страшном сне нельзя представить этих людей вместе, столь разные они были. Но такова ирония судьбы.

После выхода в свет «Тайных дневников» Ивана Серова утвердилось мнение, что генерал Рогов в обход своего начальника подписал приказ о возвращении Пеньковского в ГРУ. Именно в обход. Якобы Серов строго-настрого запрещал брать обратно Пеньковского. Но заместитель нарушил его запрет. А все почему? Да потому, что Рогов имел доверительные отношения с министром обороны маршалом Малиновским, поскольку они вместе воевали.

Самое прискорбное, что эти утверждения сегодня уже «забронзовели», по сути, превратились в этакую классику. Они не подвергаются сомнению и бездумно кочуют из публикации в публикацию. А так ли было на самом деле? И кто такой этот генерал Рогов? И если Иван Серов достаточно известен, то его первый заместитель — фигура далеко не публичная. Он всю жизнь провел в разведке, и о нем мало кто знает.

Так давайте же разберемся, все ли ясно и правдиво в деле Пеньковского, как это живописует Иван Серов. И расскажем о генерале Александре Рогове. Поверьте, он достоин этого.

Первое упоминание об Александре Рогове в дневниках Ивана Серова, что называется, прямо с порога. Уже в третьем абзаце главы о своей службе в ГРУ он пишет: «Заместители Мамсуров и Рогов, ни один не знали разведывательно-агентурной работы, и позиция их сводилось к инструктажу, как «разведчику оторваться от наружки».

Признаться, такое заявление не просто удивляет, оно шокирует. Если говорить о Герое Советского Союза генерал-полковнике Хаджи Мамсурове, то он — легенда советской военной разведки. Участник четырех войн — Гражданской, испанской, советско-финляндской, Великой Отечественной. Пятнадцатилетним юношей вступил в отряд красногвардейцев. В составе красной горской сотни сражался с частями генералов Шкуро.

После войны служил, учился. Сам обучал красных командиров в Краснодарской кавалерийской школе. С 1934 года Хаджи в разведке. Он возглавил отдельный разведывательный дивизион 1-й стрелковой дивизии. Потом будут курсы в Москве и должность секретного уполномоченного Разведуправления Красной армии. Вскоре ему присвоят звание майора.

С октября 1936 г. Мамсуров находился в особой командировке в Испании. Он организовывал партизанское движение, формировал диверсионные отряды, планировал операции и принимал в них непосредственное участие. Был контужен и ранен в руку. Награжден орденом Ленина и орденом Красного Знамени. Там, на испанской войне, о его храбрости ходили легенды. Он стал прообразом главного героя романа Эрнста Хемингуэя «По ком звонит колокол».

После возвращения из Испании полковник Мамсуров возглавил разведывательно-диверсионный отдел Разведуправления. С началом советско-финляндской войны сформировал особую лыжную разведывательно-диверсионную бригаду, состоящую из ленинградских спортсменов, которая совершала успешные рейды в тыл противника.

С началом Великой Отечественной войны ни профессиональных партизан, ни диверсантов после 1937 года в стране было не сыскать днем с огнем. Разведывательно-диверсионный отдел ГРУ полковника Хаджи Мамсурова оказался едва ли не единственным, кто мог научить действовать будущих партизан. И они учили, разворачивали партизанское движение.

Но он рвался на фронт. В апреле 1943 года его настойчивым просьбам уступили. Полковник Мамсуров назначен командиром 2-й гвардейской Крымской кавалерийской дивизии Юго-Западного фронта. Хаджи возглавлял это соединение до самой Победы, когда его конногвардейцы переправятся через Эльбу и соединятся с американскими войсками.

Весной 1945 года грудь генерала Мамсурова украсила «Золотая Звезда» Героя, рядом с которой были три ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, ордена Суворова, Кутузова, Отечественной войны, медали.

После войны он будет командовать бригадой, дивизией, корпусом и армией. Потом его вновь возвратили в разведку. На весьма высокую должность — заместителем начальника ГРУ Генерального штаба Вооруженных Сил СССР.

Вот таков боевой путь генерала Хаджи Мамсурова. Надо ли доказывать, что свою воинскую специальность он знал блестяще, поскольку осваивал ее не только на разведкурсах и в академической аудитории, но прежде всего на войне, пройдя путь от юного разведчика до заместителя руководителя военной разведки.

Что же касается генерала Александра Рогова, обвиненного вместе с Мамсуровым в непрофессионализме, то биография его не менее интересна. Но она — сплошное опровержение слов Ивана Серова.

Отмечу главное — начав молодым солдатом Первой мировой, Александр Семенович шел по жизни и службе упорно и старательно, успешно осваивая каждую служебную должность. Участвовал в Гражданской войне, учился на пехотных курсах, служил младшим командиром.

В 1920 году его назначают командиром взвода. Через три года помощником командира роты. Летом 1924-го Рогов возглавляет роту. Два года командует ротой, три — батальоном. С ноября 1929-го помощник командира, потом командир стрелкового полка. В следующем году Рогова, как опытного командира, выдвигают в штаб Ленинградского военного округа, заместителем начальника отдела боевой подготовки.

Да простит мне читатель долгое перечисление должностей Александра Семеновича, но оно как нельзя лучше доказывает, что никто не преподносил ему должности на тарелочке с красной каемочкой. Рогов зарабатывал их сам: упорным трудом, умением обучить и сплотить воинский коллектив, творческим подходом к службе.

Так же он будет работать и в разведке. В 1936 году, по окончании специального факультета Военной академии им. М. В. Фрунзе, Рогова назначат начальником отделения Разведупра Красной армии.

Долго в Центре засиживаться не пришлось. Он прошел подготовку и был направлен в зарубежную командировку. Три с половиной года работал на Дальнем Востоке, в Китае, под прикрытием должности вице-консула в Харбине. Служил оперативным офицером, а в 1940 году принял руководство резидентурой.

Войну Александр Рогов встретил в Москве, в Разведуправлении. Но уже в феврале 1942-го он на фронте, начальником разведотдела штаба 59-й армии. На этой должности он пробудет всего месяц, и его направят на один из самых сложных участков Волховского фронта, в приснопамятную 2-ю ударную армию.

Он прибыл в штаб, когда враг уже нанес удар по тылам армии и перекрыл коридор, связывающий ее с фронтом. Вскоре его разведчики захватили немецкого офицера. В полевой сумке фашиста был обнаружен документ особой важности — приказ об уничтожении 2-й ударной армии.

Предательство командарма Власова черной тенью легло на всю армию. Хотя командиры и бойцы объединения мужественно сражались и на протяжении нескольких месяцев в тяжелейших условиях оттягивали на себя крупные силы вермахта. Потери армии были велики. Начался голод. Однако Ставка по-прежнему приказывала держать оборону.

После окружения и разгрома армии начальник разведки Александр Рогов в числе последних возглавил группу командиров и бойцов штаба, верно просчитал направление движения и вывел их из окружения. Возможно, тогда впервые в критической ситуации сработала ставшая впоследствии знаменитой «роговская чуйка».

Как будет вспоминать офицер разведотдела штаба 3-го Украинского фронта полковник О. Григорьев: «…Все, кому приходилось работать с ним, удивлялись его проницательности, умению предвидеть ход событий, суммировать массу фактов и делать из них единственно верный в той или иной ситуации вывод. Способность Рогова думать за противника была необыкновенна».

Вот и тогда, прорываясь из вражеского окружения, начальник разведотдела сумел разгадать замысел противника.

Это подтверждает в своих мемуарах командующий фронтом Маршал Советского Союза Кирилл Мерецков: «Возвращусь к тем, кто в тяжелейших условиях сохранял неизменные чувства советского гражданина, воина и солдата до последнего своего дыхания. Многим из них в те тяжелые дни удалось врываться из вражеского кольца. В числе вышедших был начальник разведывательного отдела армии А. С. Рогов. Он рассказал, что выступил позднее и двигался по маршруту Военного совета. Наткнувшись на минометно-артиллерийский заградительный огонь противника, вынужден был остановиться. Никого из группы Военного совета в этом районе уже не было.

В 1.30 25 июня огонь стал ослабевать и перемещаться в направлении узкоколейки. Предполагая, что там образовался прорыв, полковник Рогов поспешил туда. И действительно, все, двигавшиеся в направлении узкоколейки, вышли из окружения…»

Последующая служба полковника, а потом и генерал-майора Александра Рогова была связана с Юго-Западным фронтом, который с октября 1943 года стал именоваться 3-м Украинским. Начальник разведки играл важнейшую роль в планировании, подготовке и проведении всех операций фронта, таких, к примеру, как Ясско-Кишиневская, Белградская, Будапештская, Балатонская, Венская.

Вот тут по-настоящему и проявился талант Рогова. Он был не просто опытным, знающим, грамотным разведчиком. Таких в войну было немало. Он был талантливым. Почему-то принято считать, что только люди творческих профессий — композиторы, поэты, певцы, художники могут обладать выдающимися способностями. Это не так. Талант разведчика, а особенно руководителя разведки, вот поистине дар божий. Дар редкий, уникальный, я бы сказал, бесценный.

Всякий раз перед ним стоит невообразимо сложная задача — заглянуть в голову противника, а если надо, и поселиться там, чтобы раскрыть замыслы врага. Поразительно, но это удавалось сделать Александру Семеновичу. Неспроста командующий фронтом генерал Родион Малиновский, представляя Рогова кому-либо из высокого начальства, с улыбкой говорил: «Начальник разведки фронта и по совместительству начальник штаба 6-й немецкой армии».

В подтверждение этих слов — наградные листы генерала Рогова. Так, представляя начальника разведки к ордену Красной Звезды в январе 1943 года, руководство отмечало: «Участник двух успешно проведенных операций в районе Среднего Дона… В подготовительный период обеспечил командованию полное знание противника…»

В октябре 1943 года Александр Семенович был удостоен ордена Красного Знамени за то, что «хорошо организовал и провел работу по изучению войск противника, его состояния и безошибочно и своевременно давал выводы, как перед самой операцией Юго-Западного фронта, так и в ее ходе».

А вот орденом Суворова II степени он был награжден за то, что «при подготовке и проведении операции по разгрому 6 армии немцев своей неутомимой работой своевременно и с достаточной полнотой вскрывал силы и состав противника, действующего перед фронтом, а также его перегруппировку и намерения».

Хотелось бы еще раз обратить внимание, что подчеркивают и выделяют начальники Рогова. «Обеспечил командованию полное знание противника…», «безошибочно и своевременно давал выводы», «своевременно и с достаточной полнотой вскрывал силы и состав противника». Спросите любого командира, чего большего он может желать.

И это не просто слова. Ошибка генерала Рогова и его разведчиков могли дорого стоить войскам фронта. А ведь иногда случалось так, что начальнику разведки не верил даже начальник Генерального штаба. Но Рогов был непреклонен. Он отстаивал свое решение.

Случилось это в период подготовки к Венской операции. В феврале 1945 года в разведотдел штаба фронта стали поступать данные о том, что фашисты наращивают крупную танковую группировку в районе озера Балатон. Генерал Рогов проверял и перепроверял разведдонесения.

Доложили в Генеральный штаб. Доклад лег на стол генерала армии Алексея Антонова. Он был воспринят весьма неоднозначно. Начальник Генштаба позвонил командующему фронта Маршалу Советского Союза Федору Толбухину и удивленно спросил:

— Кто вам поверит, что Гитлер снял с запада 6-ю танковую армию СС и направил ее против 3-го Украинского фронта, а не под Берлин, где готовится разгром фашистских войск?

Тем не менее прав оказался генерал Рогов. Вскоре его информация получила подтверждение.

«Вскрыть полностью группировку противника, — сказал генерал армии Семен Иванов, — разгадать его намерения, место нанесения главного удара было, конечно же, непросто. Но в том-то и заключался талант начальника РО штаба фронта! Он сумел так продумать и организовать все действия разведчиков, что ни одно вражеское соединение не осталось вне контроля…»

Было и еще одно ценное качество у генерала Александра Рогова. Он всегда старался выйти за рамки привычного. Искал новые формы и методы разведки. Так внедрил у себя на фронте авиационную съемку вражеских позиций. Тогда это было в новинку. Фотографирование вели с самолета Ил-2. Не все верили в успех. В том числе и начальник штаба фронта Сергей Бирюзов. Однако, когда ему показали снимки, где были видны действительные и ложные артиллерийские огневые позиции врага, и даже немецкие солдаты, бегущие по траншее, начштаба с удовольствием пожал руку разведчику.

Позже в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза Сергей Бирюзов так будет оценивать роль разведки в Ясско-Кишиневской операции: «…Надо сказать, разведка у нас была поставлена превосходно. Накануне Ясско-Кишиневской операции мы имели настолько полные данные о противнике, что захваченный позже в плен один немецкий генерал, взглянув на нашу разведывательную карту, воскликнул:

— Вы скопировали расположение немецких и румынских войск с карты штаба «Южной Украины»!

Пленный ошибался. Но когда к нам в руки действительно попала карта 6-й немецкой армии, то мы и сами удивились ее разительному сходству с нашей…

Разведчики порадовали меня приятной новостью: у них, оказывается, готовы к действиям специальные роты водолазов, способные пройти по дну Днестра и внезапно появиться в расположении вражеских войск. В дальнейшем эти роты сослужили нам хорошую службу».

Подводя итоги фронтовой деятельности генерал-майора Александра Рогова, можно с уверенностью сказать, что воевал он вдумчиво и умело. И за это был удостоен семи боевых орденов. Стал одним из трех начальников разведки фронтов, награжденных полководческим орденом I степени. Орден Кутузова I степени вручили ему в апреле 1945 года.

После войны генерал Рогов служил там, куда посылала его Родина — начальником разведотдела Южной группы войск, руководил разведкой особой механизированной армии. Летом 1949 года, памятуя о его довоенном опыте работы в Китае, Александра Семеновича назначили начальником разведуправления штаба главкома Дальнего Востока.

С 1950 года Рогов в Москве. Он заместитель, потом помощник начальника ГРУ.

К этому времени Уинстон Черчилль уже произнес свою фултонскую речь. Он призвал страны Запада объединиться и говорить со вчерашним союзником — Советским Союзом с позиции силы. Холодная война набирала обороты. Лондон стал приоритетной целью для военной разведки. Мы должны были внимательно приглядывать за последователями Черчилля. И тогда руководством ГРУ было принято решение: послать в Великобританию в качестве военного атташе Советского Союза генерала Александра Рогова. Он должен был возглавить нашу резидентуру.

Пять лет работал Александр Семенович в Лондоне. За эти годы британская резидентура стала одной из лучших. По окончании длительной командировки Рогов вполне заслуженно получил повышение по службе. Он был назначен 1-м заместителем начальника ГРУ.

А теперь вернемся к мемуарам Ивана Серова, где он обвиняет своих заместителей в непрофессионализме. Более того, делает это весьма пренебрежительно.

Оба повествования о службе Мамсурова и Рогова, их боевой деятельности, высокие государственные награды, отзывы известных военачальников, говорят о том, что Иван Александрович, как это ни горько признавать, написал неправду. Да, не сложились у него отношения сразу с обоими заместителями. А вдобавок к этому и с секретарем парткома. Что тут скажешь? Странно это, право же. Однако в жизни случается всякое. Но чтобы опытнейших руководителей, посвятивших всю жизнь разведке, обвинить в том, что они «не знали разведывательно-агентурной работы», а потом еще высокомерно добавить: мол, у них все сводилось к инструктажу, как «разведчику оторваться от наружки», — это, как говорится, ни в какие ворота…

И здесь возникает вполне закономерный вопрос: а судьи кто? Может, Иван Александрович действительно столь высокий профессионал разведывательно-агентурной работы, что его заместители, несмотря на свой фронтовой опыт и знания, не дотягивают до его строгих требований? Оттого и не сработался с заместителями. Давайте разберемся.

У Серова, как и у его замов, карьера начиналась в армии. В 1925 году он поступил в Ленинградскую пехотную школу. Через три года ее закончил. И по выпуску стал командиром взвода.

В 1931 году его направили на артиллерийские курсы. Опять командовал взводом, топографической батареей, был помощником начальника штаба полка. В 1936 году поступил в Военную академию им. М. В. Фрунзе. По окончании обучения в 1939 году был направлен для прохождения службы в НКВД.

И вот тут начинается самое интересное. Майор, выпускник академии, вчерашний помкомполка, в одночасье становится заместителем министра. Да, тогда, в 1939 году, Рабоче-Крестьянская милиция не была выделена в отдельное министерство, а являлась Главным управлением в составе НКВД СССР. Но это не меняет сути дела. 13 февраля Серов был назначен замом наркома милиции всего Советского Союза. Через три дня он получает звание майора госбезопасности, что соответствовало армейскому званию комбриг.

Через пять дней Иван Александрович — уже начальник Главного управления. 30 апреля удостоен высокого звания старший майор госбезопасности, то есть комдива. Напомню, что комдив — это должность генерал-майора.

Откровенно говоря, читаешь эти строки и поражаешься космическому взлету вчерашнего помкомполка. Сказка, да и только! Но все это было наяву. Впрочем, сказка имеет свое продолжение.

Иван Александрович руководил Рабоче-Крестьянской милиций всего пять месяцев. 29 июля он был назначен начальником 2-го секретно-политического отдела — заместителем начальника Главного управления госбезопасности НКВД СССР. Но и на этой должности срок пребывания был недолог. 2 сентября Серов стал наркомом внутренних дел Украины. А тут и следующее звание подоспело. 4 сентября ему присвоено звание комиссара госбезопасности 3-го ранга, по армейским меркам комкора или генерал-лейтенанта.

Таким образом, скромный армейский майор за полгода стал генерал-лейтенантом, занимал четыре должности, две из них министерские.

Надо признать, что головокружительная карьера Ивана Серова, даже по меркам конца 30-х годов, уникальна. Впрочем, Советский Союз — страна большая. Возможно, подобное и происходило с кем-то другим, однако автору этих строк второго такого встречать не приходилось.

Историки часто ссылаются на успешную карьеру Дмитрия Устинова, члена Политбюро ЦК КПСС, министра обороны СССР, Маршала Советского Союза. Ведь Дмитрий Федорович стал наркомом вооружения в 33 года. Так ведь и Иван Александрович занял кресло наркома Рабоче-Крестьянской милиции на 34-м году жизни. Однако на этом сходство в их карьере заканчивается.

Устинов, после окончания военно-механического вуза, который ныне носит его имя, в 1934 году пришел в Ленинградский артиллерийский научно-исследовательский морской институт, где трудился инженером-конструктором, потом начальником бюро эксплуатации и опытных работ. Через три года Дмитрий Федорович перешел на производство, инженером-конструктором на завод «Большевик». Здесь благодаря своим знаниям и деловым качествам, вскоре был выдвинут на должность заместителя главного конструктора, а потом и директора завода.

За две недели до войны Устинов назначен наркомом вооружения СССР.

Свою высокую должность Дмитрий Федорович получил через семь лет после окончания института. Но не через шесть месяцев, как Серов. Устинов все эти годы работал по профессии, в науке, на производстве, обретая необходимый опыт инженера и руководителя. А Иван Александрович не успел закончить и двухнедельные курсы по чекистской подготовке. Так что Дмитрий Федорович никак не может тягаться с Серовым по скорости карьерного роста.

Однако остановимся на этом. В конце концов, майор Иван Серов был военным человеком. Приказали, и он приказ выполнил.

Во время войны будучи заместителем народного комиссара внутренних дел Серов выполняет многие ответственные задания руководства страны. Он назначается начальником охраны тыла Московской зоны, возглавляет так называемую «пятерку», созданную для минирования важнейших объектов столицы в случае ее захвата врагом, выезжает на Северный Кавказ для организации обороны, руководит операцией по выселению немцев Поволжья.

В 1943 году его командируют в Сталинград для организации лагерей для военнопленных. Он готовит и проводит депортацию карачаевцев, чеченцев, крымских татар, борется с литовским националистическим подпольем.

В 1945 году с передовыми частями 1-го Белорусского фронта входит в Берлин.

После войны Иван Александрович руководит строительством Волго-Донского канала, расследует причины пожара на Уфимском НПЗ.

Нет сомнений, Серов занимался очень важными государственными делами, но надо признать, что они весьма далеки от разведывательно-агентурной работы. Иван Александрович не ходил в диверсионные рейды по тылам противника, не руководил разведывательными частями в боевой обстановке, как Хаджи Мамсуров, не был сотрудником стратегической разведки и не работал за рубежом на территории стран противника, не возглавлял разведотделы армий и фронтов, как Александр Рогов.

Как сказал о Серове генерал армии Петр Ивашутин, который почти четверть века возглавлял военную разведку: «Он занимался переселением народов, ведал тюрьмами, оперативной работы не знал и не занимался ею».

Думаю, более авторитетного мнения нам не найти. Тем более, что Ивашутин был прекрасно осведомлен в том, что говорил. Ведь он девять лет был в КГБ первым заместителем у Серова.

Теперь, когда мы выяснили «ху из мистер Серов», обратимся к истории с той самой злосчастной подписью, из-за которой замечательный человек, профессионал своего дела, боевой офицер, потерял все — высокое воинское звание генерал-полковника, должность заместителя руководителя советской военной разведки.

О том, как все это произошло, в ГРУ знают давно. Еще за несколько десятилетий до появления тех самых тайных дневников, в которых Серов выставляет себя «белым и пушистым» и полностью перекладывает вину на своего заместителя, военные разведчики знали о его незавидной роли в «деле Пеньковского».

Не будем вдаваться в подробности взаимоотношений Пеньковского и семьи Серова. Об этом написаны многочисленные статьи, корреспонденции, книги. Возьмем очень важный документ, который сохранился в архиве. В нем, собственно, вся суть произошедшего.

В феврале 1964 года Серов написал объяснения в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. «Просматривая личное дело, я прочел последнюю аттестацию на Пеньковского, где была отрицательная аттестация, составленная военным атташе… На справке, которая лежала передо мной, я написал, как теперь уже ясно, непродуманную резолюцию: «Не изменив содержания аттестации… невозможно использовать в разведке».

Почему же непродуманную? Резолюция ясная и четкая. Поскольку начальник управления и начальник отдела кадров как раз-таки и предлагали использовать Пеньковского в разведке, они приняли ее как руководство к действию и изменили содержание аттестации. Правда, Иван Александрович, как весьма опытный, хитрый и осторожный чекистский аппаратчик, документы на возвращение Пеньковского в разведку подписывать не стал. Он ушел в отпуск, а «заряженные» кадровики поднесли документы на подпись генералу Рогову, который в это время исполнял обязанности начальника ГРУ. И тот поставил свою подпись.

Теперь за все должен был ответить Рогов и начальник отдела кадров Смоликов. Однако пришлось отвечать и Серову. Его понизили, разжаловали в генерал-майоры, лишили звания Героя Советского Союза и сослали в Туркестанский военный округ на должность помощника командующего войсками по военно-учебным заведениям.

Свое повествование я хотел бы заключить словами генерал-лейтенанта Григория Долина, который долгое время возглавлял сначала партком, а потом и политотдел ГРУ: «Иван Серов — личность одиозная, широко известная не только в Вооруженных Силах, но и в стране. Снятый с должности председателя КГБ и назначенный начальником военной разведки, для Министерства обороны, и особенно для ГРУ, это был не подарок. Все понимали: Серов пришел не служить, а дослуживать. Так оно и случилось. Он отсиживал в кабинете с 9 до 18 часов, в работу глубоко не вникал, все дела переложил на своих заместителей и начальников управлений.

В служебной машине возил спортивное снаряжение. Утром перед работой и после нее — теннисный корт, бассейн.

С таким отношением к делу взаимопонимания со своими заместителями не было с самого начала, а с некоторыми возникло прямое противостояние».

Офицеры аппарата советского военного атташе в Иране Сергей Крахмалов и Александр Фуковский в тот осенний день вышли в город по служебным делам. В Тегеране было неспокойно. Правительство под руководством премьер-министра доктора Мухаммеда Мосаддыка национализировало англо-иранскую нефтяную компанию. Британцы, владея 51 процентом акций этой компании, получали в семь раз больше доходов, чем иранцы. Это вызывало большое недовольство в стране. И вот премьер Мосаддык решился на столь смелый шаг. Однако англичане не собирались расставаться с такими баснословными прибылями. В Тегеран зачастили «гости» из Лондона и Вашингтона. Иранцы понимали, что западные визитеры стремятся заставить правительство капитулировать перед англо-американскими монополиями.

В Тегеране прошел мощный митинг, который был расстрелян по приказу министра внутренних дел. В столице начались аресты.

Однако, какая бы сложная обстановка ни была в стране пребывания, разведчики не могут прятаться за стенами посольства. Более того, чем напряженнее события, тем интенсивнее их работа. Центр ждет реальной оценки обстановки. А из-за высокого забора диппредставительства ее не оценить.

На сегодня Народной партией Ирана было намечено проведение массового митинга на площади Бахарестан. Крахмалову и Фуковскому предстояло побывать на этом митинге. Военные дипломаты поднимались по улице Шахабад, которая выходила на площадь. До начала митинга еще было достаточно времени. Ничто не предвещало беды. И вдруг из соседних переулков, словно волна за волной, хлынули шеренги солдат. Они шли словно в атаку, сметая все на своем пути, зловеще вскинув винтовки с примкнутыми штыками.

Советские офицеры едва успели заскочить в маленький магазинчик, который своей витриной выходил на улицу. Хозяин магазина спешно стал опускать жалюзи, но не успел. Разъяренные солдаты с криками ворвались в помещение и уперлись штыками в грудь дипломатов. Оба офицера прошли фронт, участвовали в боях. Сергей Крахмалов командовал танковым батальоном, Александр Фуковский возглавлял роту, которая одна из первых форсировала Днепр. За мужество и героизм Александр Васильевич был удостоен высокого звания Герой Советского Союза. Они не раз смотрели смерти в лицо. Но это там, на фронте. Перед тобой враг, с тобой оружие и твоя задача — победить. Но погибнуть здесь, на чужбине, в маленькой лавке от штыка солдата, с безумными глазами, которому все равно, кого убивать, советского дипломата или своего земляка-демонстранта…

Их спас полицейский. Он вошел следом за солдатами в магазин. Судя по всему, для него словосочетание «советские дипломаты» было не пустым звуком. Он окриком остановил солдат и выпроводил их из магазина. Сам остался до конца, пока все солдаты не прошли мимо.

Офицеры долго не могли прийти в себя. Крахмалов, взглянув на своего товарища, сказал:

— Странно, но я подумал в тот момент: «Убьют, как Грибоедова. Только памятник не поставят».

Такова была обстановка в Тегеране. Впрочем, уже первое задание, данное ему резидентом полковником Александром Родионовым, послужило убедительным уроком для всей его последующей деятельности.

Через три месяца после приезда, когда Крахмалов изучил город, побывал в основных государственных учреждениях, в общественных организациях, спортклубах, университете, ему на связь был передан агент, как сказал резидент — «хорошо информированный офицер иранской армии». Был разработан план встречи, Крахмалов и сопровождавший его сотрудник выехали в указанное место. Однако агент не появился. Через некоторое время пришло известие — иранец погиб в автокатастрофе. Позже оперативным путем удалось узнать, что катастрофа была организована местными контрразведчиками.

Вот таким, весьма нерадужным, было начало работы молодого военного разведчика Сергея Крахмалова.

«Я в основном занимался иранской армией и деятельностью американских военных советников, — позже будет вспоминать Сергей Петрович. — Однако в конце 1950 года мои обязанности несколько расширились: мне было дано задание освещать мероприятия, проводимые в Иране организацией «4-го пункта программы Трумэна». Главное внимание следовало сосредоточить на добывании документов».

Задача была непростая. Пришлось, что называется, напрячь все наработанные связи. Одним из таких добрых знакомых был местный журналист Али. Они нередко встречались на дипломатических приемах, беседовали. Как-то этот весьма информированный журналист без всяческих просьб сообщил по секрету о прибытии в Тегеран новой группы военных советников из США. И тогда Крахмалов решился. На одном из приемов поинтересовался:

— Слушай, мне не совсем понятно, чем конкретно занимается «организация 4-го пункта программы Трумена».

— В этом деле я не большой знаток, а вот моя кузина, — Али сделал паузу и хитро улыбнулся, — просвещена в это достаточно хорошо. Она работает в канцелярии четвертого пункта.

— А ты мог бы узнать, с какими документами она имеет дело?

Али согласился. Вскоре они встретились вновь. Выпили по бокалу вина, закусили шашлыком, и журналист сказал, что кузина работает секретарем управления организации и имеет доступ к секретным документам.

Вот тут разведчика охватило волнение. Это была настоящая удача. Тем временем Али продолжал:

— Я уговорил ее дать мне копию одного из ирано-американских соглашений на три дня. Документ у меня с собой.

Когда они вышли из кафе, журналист передал пакет Крахмалову. В резидентуре документ был внимательно изучен и передан в Центр. В последующем иранец приносил немало ценных материалов. Сотрудничество развивалось успешно.

Вербовка Али, что и говорить, дело ответственное и важное. Однако долго почивать на лаврах не пришлось. В середине 1951 года руководитель разведаппарата поручил Крахмалову найти источник, который мог бы поставлять информацию по железным дорогам Ирана. Естественно, Сергей Петрович начал с самого простого. Стал обходить книжные магазины, пытался найти те самые карты. Но не тут-то было. Ему почему-то вместо железных дорог предлагали шоссейные. Да и то туристические.

Помогла «госпожа удача». Сергей Петрович знал — в жизни разведчика удача необычайна важна. Теперь она улыбнулась и Крахмалову. На выходе из очередного книжного магазина его окликнул незнакомый человек. Он предложил свои услуги. Сказал, что его сосед работает в департаменте железных дорог Ирана.

Вечером того же дня незнакомец привел соседа и представил Сергею. Сосед хорошо говорил по-русски. Звали его Феридун, и он сказал, что мама его русская. Отсюда и знание языка.

— Карты железных дорог исчезли из продажи. Но я найду карту на работе.

Слово свое он сдержал и денег не взял. Но от предложения вместе отобедать не отказался. Из беседы Крахмалов узнал, что Феридун окончил Тегеранский университет и сейчас работает чиновником департамента железных дорог.

На следующей встрече Сергей Петрович попросил принести описание одного из участков железной дороги. Феридун принес. Их сотрудничество продолжалось почти два года, до полного выполнения задания.

Важнейшая часть деятельности разведчика — работа с тайниками. Окунулся в эту работу и Сергей Крахмалов. Так руководитель разведаппарата поручил ему заложить в тайник три упаковки. Место для тайника разведчик выбрал за городом в развалинах старого кирпичного строения. Втроем — Крахмалов, Фуковский и Лукьянов с наступлением темноты выехали к месту закладки.

Бывший за водителя Лукьянов уехал, дабы «не отсвечивать» на месте проведения операции. Крахмалов и Фуковский перетащили упаковки и принялись за работу. Они уже подготовили яму, чтобы поместить туда упаковки, как вдруг вдали на дороге, которая проходила мимо развалин, затормозила машина, крытая брезентом. Возможно, это был воинский автомобиль. И сразу же они услышали окрик на фарси. Из кабины начальник приказал посмотреть, нет ли кого у развалин. И тут же из-под брезента спрыгнули на землю три человека с карабинами. Поскольку рядом не было никаких построек, разведчики поняли — это по их душу.

Представьте себе, помощники советского военного атташе застигнуты ночью, во время работ по закладке шпионского снаряжения. Сразу стало ясно — бежать нельзя, их попросту перестреляли бы. Пришлось залечь за кучей камней. Солдаты приближались. Они заглянули за разрушенную стену, однако дальше не пошли. Крикнули: мол, никого тут нет. И повернули обратно.

Машина уехала. Офицеры продолжили работу. Потом замаскировали место тайника и благополучно возвратились в посольство.

Впрочем, нечто подобное происходило не один раз. Это лишь подтверждало старую истину — закладка тайников дело рискованное. И даже при самой тщательной подготовке возникали неожиданные сложности и непредсказуемые обстоятельства. От исполнителей требовалась большая выдержка, умение быстро реагировать и принимать верные решения.

…Четыре года длилась первая зарубежная командировка помощника военного атташе в Иране Сергея Крахмалова. Осенью 1954 года он возвратился на Родину.

В следующем году Крахмалов станет слушателем академии Генерального штаба. После завершения обучения в 1958 году он будет назначен военным атташе в Объединенную Арабскую Республику. Потом после работы в Центре возвратится в знакомый ему по первой командировке Иран.

Заключительным этапом в его карьере станет назначение в марте 1980 года военным атташе Советского Союза в Афганистане. К тому времени генерал-майору Сергею Крахмалову шел шестидесятый год жизни и сорок второй год службы в армии.

Чем занимался аппарат военного атташе в Кабуле, ведь там работали и 1-е главное управление КГБ, и разведка 40-й армии? На этот вопрос ответил сам Сергей Петрович: «Возглавляемый мною аппарат военного атташе внимательно следил за положением афганской оппозиции не только в пределах страны, но и на территории Пакистана и Ирана. Подготовка и переподготовка моджахедов в лагерях, центрах и военных базах, тактика действий и получение ими военной, материальной и финансовой помощи из США и других стран; подрывная деятельность реакционных сил против Советского Союза и ОКСВ в Афганистане — все это находило отражение в наших срочных донесениях и табельных докладах.

Все офицеры аппарата ВАТ работали добросовестно и самоотверженно, не раз оказываясь в опасных ситуациях».

Генерал-майор Сергей Крахмалов вернулся из Афганистана в 1985 году. Ему исполнилось 65 лет, и он ушел в отставку.

Ян Берзин в своем рабочем кабинете

Ян Берзин в Испании

Я. К. Берзин в 1937 г.

Красноармеец Лев Сергеев

Старший лейтенант Лев Сергеев перед отъездом в США

Владимир Стрельбицкий у вагона, в котором была подписана капитуляция Германии. Франция, г. Верден

Полковник Владимир Стрельбицкий с президентом Швейцарии

Военные разведчики Иван Колос (слева) и Дмитрий Стенько

Делегация во Дворце Наций. Советские гости: трижды Герой Советского Союза И. Кожедуб (третий слева) и летчик-космонавт В. Севастьянов (пятый слева). Владимир Калинин — второй справа

Заседание Комитета по разоружению в Женеве. 1970 г. На переднем плане делегация СССР. Во втором ряду второй слева — В. Калинин

Александр Вертинский с женой

Открытие нового представительства «Аэрофлота» в Амстердаме. Слева направо: генпредставитель «Аэрофлота» В. Глухов, Герой Советского Союза П. Михайлов, пятый справа — мэр Амстердама. 1969 г.

Начальник ГРУ генерал армии П. Ивашутин вручает награду В. Глухову. Москва. 1985 г.

Николай Патрахальцев в гостях у мамы — Елены Платоновны. Киев. 1933 г.

Партизанская бригада «Чекист»

Генерал-майор Павел Голицын

Генерал-майор Кремер

Ученый Клаус Фукс (в центре) передал советской военной разведке много ценных материалов

Курская битва. Радисты ведут боевую работу

Радиоразведчики 394-го радиодивизиона. Слева И. Струков с боевым товарищем

В. Наон (справа). Ульяновск. 1953 г.

В. Наон с министром обороны НДРЙ А. Н. Антаром. 1980 г.