Ехали мы на юг четверо суток, и все четверо суток я приглядывался к чужой земле, что текла мимо распахнутой двери теплушки, и пытался понять, куда нас завезли. Поначалу за дверью тянулось знакомое — мокрые поля, чёрные перелески, серые деревеньки под соломой, ничем не отличные от тех, что остались у меня за спиной под Танненбергом. Потом, день на третий, земля исподволь переменилась. Пошли холмы, пологие и долгие, с прилизанными ветром гребнями; чаще замелькали местечки с костёлами вместо привычной церковной маковки, с черепицей вместо тёса, с белёными мазаными хатами в тёмных потёках осенней сырости. У самой границы нас перегрузили на брошенные австрийцами вагоны: русская колея здесь кончалась, дальше шла чужая, поуже, и вагоны эти пахли не по-нашему, и надписи на бортах были выведены не нашими буквами. Это была Галиция.

Выгрузили нас на рассвете, на забитой до отказа узловой станции, и первое, что встретило меня на новой земле, была грязь. Не та сухая августовская пыль, в которой я очнулся на прусской дороге полтора месяца назад, — а густая, жирная, чёрная галицийская грязь, в которую сапог уходил по щиколотку и которую приходилось с чмоканьем выдирать обратно. Дожди тут, как видно, зарядили давно, и дорогу размесило вконец. Небо висело низко, ровного свинцового цвета, без единого просвета, и сеяло мелкий, нудный, обложной дождь, который не лил, а как бы стоял в воздухе водяной взвесью, забираясь за воротник и под обшлага. Перрон, пути, площадь перед станцией, дорога за ней — всё было разворочено, разъезжено, истоптано в одну сплошную чёрную хлябь, по которой ползали, надсаживаясь, обозные подводы, кричали застрявшие люди и ругалась, увязая по ступицу, артиллерия.

Выгружались мы долго и хлопотно. Лошадей сводили по мокрым сходням с завязанными глазами, и они всё одно упирались, храпели, оскальзывались копытами на склизком дереве; одна, оборвавшись, ухнула боком в грязь под насыпью, и её, бьющуюся, обвязали верёвками и вытягивали в десять рук. Подводы скатывали с платформ на руках, придерживая, чтоб не понесло. Зотовский максим спускали бережно, как дитя, по доскам, подложив под колёса солому. Пахло углём, мокрой соломой, конским потом и ещё чем-то чужим, кислым, нездешним — не то прелой капустой, не то дымом иной, незнакомой топки. Чужбиной пахло.

Я стоял на сходнях, придерживаясь за косяк, и читал эту станцию. И то, что я читал, мне не нравилось. Станция захлёбывалась. Сюда, в эту единственную горловину, валило с юга и с севера разом — порожняк под погрузку, эшелоны с пополнением, санитарные летучки, обозы со снарядом и сухарём, гурты скота, — и всё это стояло, копилось, цеплялось одно за другое и не двигалось. Распоряжались бестолково. Я насчитал у пакгауза три партии, что ждали одних и тех же подвод, и подводы эти стояли пустые, потому что некому было сказать ездовым, куда грузить. Платформа со снарядными ящиками мокла под открытым небом без всякого навеса, и кто-то уже, не дождавшись начальства, накрыл её рваным брезентом — а толку с того брезента было как с козла молока.

— Вашбродие, а австрияк-то вон он, — окликнул меня снизу Сорока, кивнув в сторону. — Любуйтесь.

У дальнего пакгауза, под жидким караулом, сидела на корточках и стояла, привалившись к стене, толпа пленных — первые австрийцы, каких я увидел на этой войне вблизи. Их было много, не одна сотня, и вид они имели самый мирный и самый понурый. Голубовато-серые шинели, мятые кепи, разномастная обувка; лица усталые, обросшие, без всякой злобы — лица людей, для которых война кончилась и которые этому скорее рады. Над толпой стоял ровный гул чужой речи, и речь эта была не одна: я различал и твёрдую немецкую, и мягкую, певучую, с проглоченными окончаниями — должно быть, славянскую, и ещё какую-то, гортанную, вовсе незнакомую. Пёстрый народ, согнанный под одни знамёна со всей лоскутной империи, и видно было сразу, что воюют они не за страх и не за совесть, а за то, что погнали.

— Не пруссак, — сказал я вполголоса, больше себе, чем Сороке.

— Не пруссак, — согласился он, посасывая холодную трубку: курить на сходнях я ему не велел, и он держал её так, для души. — Этот воевать не дюже охоч. Этого, вашбродие, в плен брать — одно удовольствие, сам идёт. Я япона видал — тот был злей. А этот так, для порядку при ружье состоит.

Я не стал ему отвечать, что не след судить о целой армии по тем, кто уже сложил оружие и сидит под пакгаузом в тепле и при сухаре. Те, кто не сложил, сидели сейчас не тут, а впереди, за холмами, под тем самым низким небом, и про их охоту воевать мы ещё узнаем — и, чуяло моё сердце, скоро. Но вслух говорить этого не стал. Рано. Пусть люди порадуются лёгкому врагу, покуда он лёгок.

От станции до места, где собирался батальон, было вёрст восемь, и эти восемь вёрст мы одолевали полдня.

Дорога — а вернее, то, что в этих краях называли дорогой, — раскисла до полного безобразия. Колея на колее, налитые бурой жижей рытвины, вывороченные из гати брёвна, дохлая лошадь на обочине с раздутым брюхом, объеденная воронами. Подводы вязли поминутно. Люди шли разбито, тяжело, выдирая ноги, облепленные грязью по колено, и уже не отряхивались — без толку. Я скоро понял, что тут не до строя, и велел своим идти как идётся, держась обочины потвёрже, а беречь пуще всего ноги: на марше нога солдату дороже головы — голову ещё поди достань, а ногу он сам собьёт за один переход. Шли мрачновато. Кураж, с каким грузились мы давеча в эшелон под добрую весть, пораскис вместе с дорогой.

Зато весть эта тут, на галицийской земле, оказалась не пустым дорожным слухом, а сущей правдой, и от встречных мы наслушались её вдосталь. Что Львов взят, мы знали ещё на эшелоне; а тут, у самого фронта, к старой вести прибавлялась свежая: австрийца бьют по всему фронту, гонят за реки, берут города и пленных без счёта. Раненые, что попадались навстречу — кто на подводах, кто ковыляя сам, — рассказывали про это с той хмельной, лихорадочной гордостью, какая бывает у людей, только что одолевших большой страх и ещё не остывших.

— Дали мы ему, братцы! — кричал нам с подводы безрукий, замотанный по плечо, белый от потери крови, но сияющий. — Бежит австрияк! Только держись!

Окунев ехал в голове колонны верхом, ссутулясь в седле под намокшей шинелью внакидку, и вид имел озабоченный. На одном из привалов он подозвал меня поглядеть карту. Карта была скверная, австрийская, трофейная, с чужими названиями, и он держал её под полой шинели, чтоб не размокла.

— Вот сюда нам, прапорщик, — ткнул он заскорузлым пальцем в безымянную для меня точку среди холмов. — Тут собирается полк, к какому нас придают. Дивизия, сказывают, потрёпана крепко в здешних боях, оттого нас, сборных, и суют в дыру — затыкать. — Он поднял на меня тяжёлый взгляд поверх пенсне. — Тут наступают; а где наступают, там и кладут гуще. Так что ты гляди. Дело начнётся скоро.

— Дойдём — поглядим, господин подполковник, — сказал я. — Покуда дойти бы.

— Дойдём, — буркнул он, складывая карту. — Куда денемся. Веди.

Я воротился к своим. Полурота моя растянулась вдоль обочины на коротком привале. Зотов, как всегда, был при своём максиме — проверял на двуколке под брезентом, не залило ли чего, не отсырел ли холст ленты. Прошка пристроился рядом с ним, такой же серьёзный, и перенимал хозяйскую повадку: чего Зотов коснётся, того и он. Сорока сидел на корточках, дымил наконец-то разрешённой трубкой и щурился на низкое небо, будто высматривал в нём что.

— Что, Кузьма Лукич, нагадал по тучам? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Дождь нагадал, вашбродие, — отозвался он степенно. — Большой, надолго. У меня к погоде колено заговорённое, вернее барометра. Ноет — стало быть, мокнуть нам ещё неделю, не меньше. — Он пыхнул дымом и кивнул на хаты под холмом, где у плетня жалась стайка чумазых ребятишек, глазевших на чужое войско. — Гляди-ко, и тут детва. Что наша, что ихняя — одинаково сопливая. Своих, поди, под Тамбовом так же у плетня оставил.

Я поднялся, прошёлся по своим и скомандовал подыматься. До места было ещё далеко, а свет в этакую погоду уходил рано.

К месту мы в тот день так и не дошли — застряли.

Верстах в двух от цели дорога ныряла в низину. Через низину шла гать — старая, латаная, брёвна поверх топкого ручья, разлившегося от дождей в порядочное болотце. На гати всё и встало. Когда мы подошли, там уже сбилась пробка. Чей-то обоз. Маршевая рота. А посерёдке, поперёк всему, — застрявшая батарея.

Орудие сползло колесом с брёвен. Засело намертво. Передок завалило набок. Лошади рвали постромки, били, разбрызгивая жижу. Ездовые орали. Номера, по пояс в грязи, налегали на спицы скопом — и без толку. Орудие не шло. Оно только садилось — на вершок, на другой, всё глубже. Позади копилось всё, что шло следом. И копилось зло. Свет уходил. Дождь не унимался. Ночевать в этой гнилой низине охотников не было.

Я подобрался ближе, поглядел — и выдал решение раньше, чем подумал, надо ли мне в это лезть. Тянули неправильно. Налегали скопом, толкали орудие вперёд и вглубь, в самую топь. Оттого оно и садилось пуще. А надо не толкать. Надо вывешивать и стелить. Вагу под ось. Настил из жердей под колесо. И не пихать гужом, а тащить враскачку, рывками, в одну сторону, по команде.

Дело было не моё. Батарея чужая, часть чужая. Лезть распоряжаться к чужим — последнее дело, по головке не гладят. Но и куковать тут до ночи не улыбалось. А пуще того свербела привычка: вижу, как надо, а делают не так.

— Сорока, Зотов. Берите десяток. Жердей вон с того плетня. Кол под ось. — Я кивнул на гать. — Поглядим, что за пушкари.

Мои двинулись к плетню. И тут сбоку, верхом, подъехал чужой офицер. Молоденький, чистенький, в новой, не обмятой ещё шинели, при шашке. Из батарейных. Осадил коня и поглядел на меня сверху вниз — с тем выражением, какое бывает у человека, на чьём участке распоряжается посторонний.

— Это что такое? — спросил резко. — Кто велел? Прапорщик, вы по какому праву суётесь к моим людям?

Я выпрямился. Под левой лопаткой потянуло.

— По такому праву, господин подпоручик, что мне за вашим орудием до ночи тут куковать, — сказал ровно, без сердца. — А так, как тащат ваши, его не вытащить. Только глубже посадите. Дозвольте моим — через четверть часа дорога чиста. Не дозволите — воля ваша. Стойте дальше.

Он покраснел. Открыл было рот — сказать, должно быть, что и без меня управятся. Но тут орудие за его спиной особенно жалко хлюпнуло, садясь ещё на вершок, лошади рванули впустую, и кто-то из его же номеров, чёрный по уши, в отчаянии гаркнул:

— Да дай ты им, ваше благородие! Всё одно ж тонем!

Офицерик оглянулся. На тонущую пушку. На потерянных людей. На злую очередь, копящуюся позади. И сдался.

— Делайте, — буркнул он, отворачиваясь. И сделал вид, будто распоряжается сам.

Пушку мы вытащили в двадцать минут. Подвели вагу под ось. Кинули под колесо настил из жердей и хвороста. Зотов, ухватистый в этаком деле, стал к комлю ваги, поплевал на ладони.

— Не толкай! — гаркнул он на батарейных. — Враскачку бери, по моей руке!

Налегли.

— И — взяли!

Десяток глоток ухнул в лад. Орудие качнулось.

— Ещё — взяли!

Качнулось пуще. Поползло. Жерди трещали, уходя в грязь, но держали.

— Пошла, родимая, пошла!

И орудие, чавкнув напоследок всей утробой болота, выползло на твёрдое и стало. Очередь позади загомонила одобрительно.

Подпоручик процедил мне сквозь зубы что-то вроде благодарности и поскорее отъехал, не желая длить неловкость. Я поглядел ему вслед. Выручку он забудет к утру. А обиду — что распоряжался на его глазах чужой прапорщик и вышло по-чужому, а не по его, — обиду такие помнят долго. Ну да бог с ним. Не последняя пушка на этой войне.

И тут, далеко, за холмами, ровно, утробно бухнуло — раз, другой, третий. Тяжёлое. Не наше и не близкое — но и не за тридевять земель. Фронт. Впервые я услышал его так близко, и весь мой десяток на гати разом примолк, повернув головы на запад, будто там, за серой пеленой, можно было что разглядеть.

Заночевали мы, не дойдя, в брошенной фольварке на отшибе — несколько мазаных хат вокруг панского дома без хозяев, с выбитыми окнами и распахнутыми настежь дверьми. Слышно было, как шуршит солома, как двигают что-то тяжёлое, как переругиваются вполголоса из-за места поближе к ещё тёплой с вечера печи. Кто-то уже похрапывал — намаялись, валились спать не евши. Бытьё налаживалось привычное, солдатское, — то самое, в котором и на чужой, насквозь враждебной земле, под чужим дырявым кровом человек ухитряется свить себе на ночь подобие дома. Я слушал эти простые звуки за переборкой, и они меня странным образом успокаивали.

Дождь не унимался. Он шуршал за выбитым окном ровно, без устали, и капало где-то в углу с потолка в подставленное кем-то ведро — кап, кап, через равные промежутки, будто отсчитывал ход. Я сидел, привалившись спиной к печной стенке, в одной шинели, и в первый, кажется, раз за четверо суток остался наедине с собой.

Про Галицию я не помнил ничего — ни этих пологих, прилизанных ветром холмов, ни того, что встанет за ними через неделю, ни цены, какую запросит вон тот, ровно гудящий за чёрным окоёмом фронт, ни даже того, доживёт ли до весны спящий передо мной мальчишка с ладонью под щекой. Чисто. Темно. Тут я был слеп, как все.

Я полез за пазуху и нащупал во внутреннем кармане часы — большие, старого серебра, на потёртом ремешке, холодные и недвижные под пальцами. Не заводил их и не собирался: пусть стоят, как стали в тот самый час, когда стал и тот, кто их носил. Горькая моя казна. Часы надо будет когда-нибудь свезти в Тамбов, родне капитана, отдать в руки, поглядеть в глаза и рассказать, как оно было; когда — бог весть, не отсюда и не теперь. Покуда они лежали у сердца неоплаченным долгом и тикали бы, кабы шли, отсчитывая то, что я задолжал и живым, и мёртвым.

Капало в ведро — ровно, спокойно, без всякого нам дела. За переборкой затихли. Я надвинул фуражку на глаза, привалился поудобнее к печной стенке, ещё хранившей с вечера чужое тепло, и впервые за долгое, долгое время стал засыпать, не тяготясь незнанием. Что будет, то и будет. Завтра доведу своих до места, а там поглядим, какова она, эта чужая, ещё не прочитанная мною война, и чего она с нас спросит.

Поутру война, которой я страшился с вечера, обернулась самым будничным делом — приказом.

Окунев вызвал меня чуть свет, когда над фольваркой ещё стоял сизый туман и дождь на час унялся, оставив после себя одну непролазную грязь. Подполковник стоял под навесом, накинув на плечи шинель поверх кителя, и пил из жестяной кружки что-то горячее, от чего шёл пар; пенсне его запотело, и он то и дело снимал его и протирал о полу, не переставая глядеть в карту. Карта была разложена на перевёрнутом ящике, придавленная от ветра камнем.

— Вот что, прапорщик, — сказал он без долгих предисловий. — Дивизия идёт вперёд, гонит австрийца за реку. Нам с тобой велено держать правый край и не отстать. Вот тут, — он ткнул в карту чубуком трубки, — деревенька, по-ихнему не выговоришь, а по-нашему — Гнилое, потому как у ручья на болоте сидит. Через неё дорога. Сказывают, австрияк там не то заслон оставил, не то обоз бросил — разведка надвое гадает. Возьми свою полуроту, прощупай и займи. Без геройства мне займи, тихо.

— Понял, господин подполковник, — ответил я. — Дозвольте пулемёт взять. Без него в этакую деревеньку соваться — людей дарить.

— Бери, — повёл он плечом. — На то он и дан, чтоб людей беречь, а не на парадах катать. Гляди только: тут он, бывает, и упрётся вдруг, где не ждёшь. Народ у него разный.

Версты три мы одолели без приключений. Я выслал вперёд дозор — Сороку с тремя бывалыми, — велел держаться обочин и канав, не лезть на открытое, а на бугры выходить с оглядкой. Зелёное моё пополнение поначалу всё сбивалось в кучу, как овцы в грозу, и я гонял их по обочинам, растягивал в цепочку: куча на войне — это не дружба, это общая могила, накроет одним снарядом всех разом. Они меня слушались, но боялись, и страх их был особенный — не пуганый ещё, а воображённый, тот, что человек сам себе рисует в голове страшнее всякого настоящего. Парнишка из новеньких, по фамилии Кошкин, белобрысый, лопоухий, с торчащими ушами, на которых не держалась фуражка, всё держался поближе ко мне, будто я мог его заслонить от всего на свете, и винтовку нёс, как держат незнакомую злую собаку, — на отлёте, с опаской, готовый бросить.

— Не жмись, голубчик, — сказал ему Сорока, воротясь от дозора и приметив это. — Около начальства не безопаснее, а опаснее: по начальству-то первому и метят. Ты к земле жмись, к ней, матушке. Земля укроет, не выдаст. — Он подмигнул. — Я раз под Мукденом от шимозы в борозду так вжался, что едва картошкой не пророс. Зато живой, видишь, до сих пор небо копчу.

Земля кругом несла на себе свежие следы недавнего боя. У дороги чернело пожарище: от хаты осталась печь с трубой да обугленные стропила, и над мокрым пепелищем ещё курился сизый дымок, который дождь никак не мог добить. В канаве валялась убитая лошадь, вздутая, с задранными к небу ногами; над ней с карканьем вилось вороньё, и мои новички отворачивались, бледнея и сглатывая. Дальше пошёл брошенный при отходе скарб — рассыпанные веером патроны, разбитый зарядный ящик, чей-то распоротый ранец, отломанная нога от орудия. По всему было видно: уходили поспешно, бросали всё, что цеплялось и тормозило. Это меня и настораживало больше всякого выстрела. Кто бежит сломя голову — тот может и огрызнуться вдруг, со страху, не помня себя; а ещё хуже, когда среди бегущих кто-то отходит с умом и нарочно посажен прикрыть остальных.

Раз нас остановил ложный переполох. Дозорный с бугра подал знак — вижу неприятеля, — и вся колонна разом приникла к земле, защёлкали затворы, кто-то уже повёл винтовку в белый свет. Я выполз поглядеть. По дальней меже, шагах в трёхстах, и впрямь двигались какие-то фигуры — но двигались не так, как ходит солдат: вразброд, согнувшись, с узлами за спиной. Бабы. Деревенские, что отсиживались по оврагам, а теперь возвращались на пепелища поглядеть, что уцелело да чем кормить детей. Я велел отставить. Зелёные мои отходили от пережитого страха долго, конфузливо посмеиваясь и не глядя друг на друга, а Сорока только сплюнул: «Оно и хорошо, что обмишулились. Пущай лучше десять раз на бабу затвором клацнут, чем один раз на австрияка проворонят».

К Гнилому мы вышли к полудню. Сорока приполз с бугра, отдуваясь, доложил: есть австрияк. Не обоз — заслон. Засели в крайних хатах и за плетнями на околице, при пулемёте, держат дорогу. Немного, душ сорок — полсотни, но сидят ловко: дорогу простреливают насквозь. В лоб полезешь — положат и спасибо не скажут.

Я выполз на бугор сам, поглядел. И верно: хитро сел. Деревенька лепилась к ручью, дорога входила в неё прямой кишкой меж плетней, и всякий, кто ступит на неё, окажется как на ладони, под продольным огнём. Но я уже не глядел на дорогу. Я глядел на лощинку слева, заросшую ольшаником, что выводила в обход, к гумнам, в самый тыл этим хатам, — и на бугор справа, откуда максим Зотова достал бы околицу продольным, во весь её жидкий заборчик. Дорога была приманкой. А дело было слева и справа.

С бугра отполз, собрал унтеров и растолковал, кому куда. Коротко, на пальцах, по бугоркам да кочкам, как по карте.

Я разделил полуроту натрое.

Зотова с максимом — на правый бугор. Прижать околицу. Сороку с лучшими стрелками и теми немногими гранатами, что выдали на полуроту наперечёт, — в ольшаник, в обход, к гумнам. Сам с остальными — против дороги, в канавы, для виду. Зелёных держал при себе. Им в первый раз — не за плетень лезть, а лежать да стрелять, куда велят.

Дал знак. Началось.

Зотов ударил с бугра. Пули защёлкали по плетням, по белёным стенам. Посыпалась труха. Австрияки приникли. Отвечать стали реже. Пулемёт их затарахтел было по бугру — да Зотов его пересилил, вмял в землю.

Я поднял своих в канавах. Не в атаку — для шума. Бейте по плетням да крайним окнам. Кричите. Голов не высовывайте. Австрияк должен думать, что мы прём в лоб. Должен глядеть на дорогу. Должен прозевать ольшаник.

Зелёные сперва палили часто и впустую, в белый свет. Я их осадил. Разложил цели: крайняя хата, плетень, окно над завалинкой. Шуметь — громко. Патроны дарить грязи — не сметь. Пахло порохом, мокрой землёй, кислой гарью. Над канавой свистнуло — раз, другой. Кто-то охнул, вжался.

Я прошёл по дну канавы, согнувшись. Этого осадил пониже. Того подвинул. У третьего выбил из рук задранную к небу винтовку — не пали в облака. Австрияк отвечал зло. Пули рвали край канавы, сыпали землёй за шиворот. Дорога простреливалась насквозь, как он и задумал. Полезь мы по ней — легли бы все. Но мы не лезли. Мы шумели.

И он прозевал.

Сорока вывел своих к гумнам тихо. Я понял это не по сигналу — сигнала не было. Я понял по звуку. Звук боя на той стороне разом переменился. Хлопнули гранаты — раз, другой. Закричали — резко, страшно. Стрельба за плетнями сбилась, заметалась, повернулась внутрь, к гумнам.

Заслон, державший дорогу, вдруг обнаружил русских у себя за спиной — там, где их быть не могло, — и поплыл.

Но совсем врасплох австриец не дался. Из-за гумен, куда Сорока вышел в тыл передовой цепи, полезли люди, которых с бугра не было видно: десятка два держались во дворах, при обозе и запасных ящиках. Они не побежали. Старший у них быстро развернул людей к ольшанику и попробовал прижать Сороку к сараям, покуда передовая ещё держала дорогу.

Зотов увидел это раньше меня. Максим на бугре захлебнулся на миг, перенёс ствол и полоснул по проходу за спинами резерва, отрезая его от передовой цепи. Резерв залёг.

Вот тогда демонстрация у дороги кончилась.

Я понял: ещё минута — и австриец очнётся, свяжет перед с тылом и сомнёт Сорокину горсть числом. Значит, пора было не шуметь, а брать.

— Вперёд! — гаркнул я и сам прыгнул из канавы.

Околицу взяли в несколько минут. Я бежал. Видел краем глаза: мои перемахивают плетни. Один австрияк вскинул руки. Другой кинулся бежать огородами. Пулемёт их замолчал. Зотов перенёс огонь вглубь, отрезая бегущих. Дело ломалось на глазах — быстро, будто кто подрубил ему корень.

У гумен ещё держались. Там Сорока сцепился с резервом в упор, и мы ударили им сбоку прежде, чем они успели снова встать. Двоих моих зацепило легко — одного осколком в щёку, другого пулей по касательной в предплечье. Никто не выбыл, но кровь на людях появилась прежде, чем австриец окончательно поплыл.

И тут Кошкин вскрикнул. Он бежал рядом, отстав на полшага, и вдруг нелепо взмахнул руками. Винтовка отлетела. Он сел в грязь, удивлённо глядя на своё плечо. Сквозь серое сукно набухало, темнея, мокрое пятно. Шальная. Парень глядел на кровь и не верил, что она его.

— Лежи! — крикнул я и не остановился. Останавливаться было нельзя: дело не сделано, а сделать его быстро и значило сберечь остальных. — Перевяжи кто! Не помрёт!

Я не знал, помрёт он или нет. Но ему надо было слышать, что не помрёт, — иначе помрёт от одного страху. А мне надо было добрать деревню, покуда австрияк не опомнился.

Деревню добрали в четверть часа. При австрийском пулемёте нашли добрый цейсовский бинокль в кожаном чехле; я велел Сороке прибрать его к имуществу полуроты. А кончилось всё не пальбой, а тем, чего я в Пруссии не видывал ни разу.

Австрияки стали сдаваться. Не поодиночке, прижатые в угол, а кучей, охотно, едва ли не с облегчением. Из хат, из-за плетней, из гумен полезли серо-голубые фигуры, подняв руки, побросав винтовки, и кто-то уже махал грязной тряпицей, не то рубахой, не то исподним. Их оказалось много больше, чем я думал, — не полсотни, а под сотню; они прятались по дворам и теперь выходили все разом. Впрочем, Сорока в счёте не ошибся. Стрелков, державших дорогу, он насчитал верно — около полусотни. Ещё десятка два сидели при обозе и вступили в дело у гумен. Остальные оказались при заслоне, но не в цепи: ездовые, телефонисты, кашевары, легкораненые, отставшие от своих и люди при брошенном обозе. Пока держалась передовая, они прятались по дворам; когда передовая сломалась, вышли вместе со всеми.

Один мой держал на прицеле сразу десяток пленных и пятился от них с круглыми глазами, словно не он их, а они его взяли в полон. Пришлось Сороке навести порядок. Он согнал пленных в кучу, посадил на корточки — посаженный человек не побежит, — отрядил караул, и вся недавняя гроза обратилась в смирное, покорное стадо, какое и пасти можно вдвоём. «Сидеть! — командовал он строго и, как ни странно, понятно, без всякого их языка. — Russisch плен, не балуй. Каша будет». И они садились, и кивали, и складывали руки на коленях, и слово «каша» понимали, кажется, все до единого, на каком бы лоскуте лоскутной империи ни родились.

Я прошёл вдоль этой сдающейся толпы и вглядывался в неё, как вглядываются в незнакомого зверя — не со зла, а чтоб понять повадку. Народ и впрямь был разный. Лоскутная империя согнала их под одни знамёна — немца, чеха, поляка, русина, мадьяра — и пустила воевать друг подле друга, не больно понимающих один другого и того меньше понимающих, за что.

Один, постарше, с унтерскими нашивками, должно быть фельдфебель, стоял прямее прочих и сдаваться шёл с достоинством, без угодливости. Он поглядел на меня, на мои погоны, понял, что я тут старший, вытянулся и сказал что-то коротко, с поклоном головы. Я не понял слов, но понял всё остальное. Передо мной стоял не трус и не клоун. Стоял такой же служивый, как мой Сорока.

Тут ненавидеть было некого. Стояла передо мной согнанная отовсюду чужая нищета, пущенная умирать неведомо за что; воевать с нею было надо, и я бы воевал, и убивал, когда придётся, потому что не убьёшь ты — убьют твоих. Но прежней простой, чистой злости, с какою шёл я когда-то на пруссака, во мне на них не было, и я не знал ещё, подспорье мне это на войне или помеха.

— Гляди-ка, вашбродие, — сказал подошедший Сорока, утирая пот рукавом и кивая на пленных. — Идут и идут, ровно на ярмарку. Я ж говорил: австрияк — он покладистый. Этого воевать не неволь, он и рад в плен.

— Покладистый, — согласился я. И поглядел туда, куда огородами утёк недобитый заслон. Договаривать не стал; за меня договаривал тот, дальний, за ручьём.

Потому что не всё было так гладко, как мнилось моим, ошалевшим от лёгкой победы и груды пленных. Краем уха, сквозь стихающую возню, я ловил другое: далеко впереди, за деревней, за ручьём, ровно и зло огрызался чужой пулемёт. И бил он не врастопырку, как наш недобиток, а коротко, расчётливо, по-хозяйски, с умом. Там, впереди, сидел кто-то, кто бежать не собирался. Арьергард. Прикрытие. Те, кого оставили умирать, чтоб дать уйти прочим, и кто умрёт — но и нам даст умыться кровью. Пулемёт за ручьём бил ровно и зло, по-хозяйски, и не давал обмануться лёгкостью: там, где надо, лоскутная империя ещё умела поставить человека насмерть, и кровь под тем зубом текла такая же красная, как под прусским.

Деревню заняли, дозоры выставили, пленных согнали в гурт под караул — и только тогда я перевёл дух и пошёл глядеть на Кошкина.

Парня перевязали и усадили под стеной хаты, в затишке, на охапке соломы. Был он бел как мел, губы потряхивало, но глядел уже осмысленнее — отошёл первый испуг. Пуля прошла плечо навылет, кость не задела — рана не из тех, что валят наповал, но из тех, что без призора могут загноиться и доконать вернее всякой кости.

— Ну что, герой, — сказал я. — Жив?

— Жив, ваше благородие, — прошелестел он и попробовал улыбнуться непослушными губами. — Я… я и не понял ничего. Бежал, а оно как толкнёт в плечо. Я думал — споткнулся.

— Споткнулся, споткнулся, — сказал я. — Считай, дёшево отделался. Плечо заживёт, рука будет как новая. А науку ты нынче прошёл всю разом, за один раз: на войне не геройствуют, на войне работают. Поработал — и цел остался. Вот и весь сказ.

Рану его надо было показать лекарю и я прикинул, что до полкового лазарета вёрст десять в тыл, и оказия туда сыщется сама собой, потому что пленных всё одно гнать в тыл, и с ними, на той же подводе, по той же раскисшей дороге, без особого труда свезти и Кошкина. Наутро, как чуть рассветёт, отправлю в тыл и пленных, и раненых, и его с ними, а распоряжусь построже, чтоб довезли да сдали в надёжные руки, не растрясли по ухабам и не бросили где-нибудь обочь дороги остывать.

Подвода нашлась — трофейная, австрийская, брошенная при отходе, на железном ходу, добрая; в неё-то наутро и сложат раненых на солому. Старшим над оказией я наладил было костромича, мужика хозяйственного, да раздумал: костромич мне самому был нужен под рукой. Послал бородача с отделением надёжных — этот довезёт и сдаст из рук в руки, не растеряет по дороге ни пленного, ни раненого, ни казённого добра. Велел ему ещё, чтоб лекарю поклонился особо и просил поглядеть Кошкина повнимательнее, не как полусотого в очереди. Бородач выслушал, склонил голову степенно — мол, исполню, ваше благородие, не впервой, — и пошёл готовить подводу к утру.

Я остался стоять посреди занятой деревни, в густеющих сырых сумерках, и долго слушал, как мало-помалу затихает за плетнями намаявшаяся за день полурота. Первое моё дело на этой новой войне было сделано — и сделано так, как я и хотел, чтоб оно делалось. За ручьём, в наступающей ночи, всё бил и бил, не унимаясь, тот чужой, хозяйский пулемёт — ровно, скупо, упрямо, будто кто-то невидимый и неутомимый во тьме нарочно не давал нам, лёгким нынешним победителям, поверить, что эта война обойдётся дёшево и кончится для кого-нибудь из нас легко. Я слушал его долго, покуда не озяб до костей, и думал, что и мне он верить не велит.

Два дня мы гнали австрийца к реке, и два дня я смотрел, как наступление наше вязнет — не в неприятеле, неприятель бежал, а в собственном тылу. Дороги после дождей стали жижей, в которой тонуло всё на колёсах. Артиллерия отстала. Снарядные парки засели за два перехода позади. Кухни не поспевали. Подвоз захлебнулся где-то там, в горловине. Наше довольствие, наш огневой припас тащились следом и с каждым переходом отставали безнадёжнее.

— Добегаемся, — Сорока выдрал из грязи сапог, оглядел его и шагнул дальше. — До самой Вены добежим. А обернётся австрияк — нам и ответить нечем. Патрон не казённой бумагой считают, патрон возить надо.

Я молчал и соглашался с ним молча. Картина была знакомая — не из памяти прежней войны, которой я тут не помнил, а просто умом: армия, что прёт быстрее, чем её кормят, встанет, как загнанная лошадь. Хорошо, если встанет, а не ляжет. Дело моё было малое: вести полуроту и беречь людей. Большие беды решались не мной — где-то там, в штабах, куда нашему брату хода нет.

А люди мои голодали. Пока ещё не страшно, не до отчаяния, но уже всерьёз. Кашевар третий день варил пустую похлёбку на сухарных крошках да на том, что бог пошлёт; бог посылал скудно. Край был выеденный, прошли тут до нас, в хатах хоть шаром покати. Раздобыли в одном фольварке мёрзлой картошки да тощего кабанчика, отбившегося от хозяев, — и то был пир. Я смотрел, как мои делят кабанчика, по кусочку, под надзором бородача, чтоб без обиды.

Кабанчика хватило на один зуб. Мои похлебали варева, в котором мяса было больше на запах, чем на вкус, поскребли ложками по котелкам и полегли спать голодными. Злился я глухо, по-командирски, на тех, кого и в лицо не знал. На интендантов. На тыловиков. На штабных, что двигали по карте стрелы наступления и не подумали, поспеет ли за стрелой хлеб. Где-то в сухих кабинетах кто-то начертил красивую стрелу — а платить за её красоту пустым брюхом приходилось моим людям.

Туда-то меня в тот вечер и позвали.

Под вечер прискакал ординарец: его высокоблагородие велят прапорщику Северцеву прибыть в штаб полка. Я сдал полуроту бородачу, отряхнулся от грязи — без толку, грязь въелась намертво, — и пошёл. Версты четыре, до местечка, где засел штаб полка, к которому нас придали. Шёл в сумерках по той же раскисшей дороге, оскальзываясь, и чем ближе подходил, тем заметнее делалось: я вступаю в иной мир. Пошли исправные подводы, верховые ординарцы, телефонные двуколки с катушками провода. У крайних хат стояли часовые в сухих шинелях. Тыл. Чем дальше от передовой, тем чище сапоги и сытее лица.

Штаб занимал лучший дом местечка — двухэтажный, с балконом, с целыми стёклами, бывшее жилище не то ксёндза, не то богатея, сбежавшего при нашем приходе. После двух суток в грязи, под открытым небом, дом этот показался мне до неприличия уютным, и оттого почти враждебным: горели лампы, топились печи, и пахло в нём не порохом и мокрой шинелью, а сургучом, табаком и чем-то стряпным, домашним, от чего у меня, голодного, против воли свело челюсти. По комнатам сновали писаря и адъютанты, чистенькие, в сухих мундирах, где-то за стеной мелко и без устали стрекотала пишущая машинка, словно сверчок за печью, а на столах громоздились папки, журналы и кипы бумаг, прошитых и пронумерованных, и над всем этим стоял ровный канцелярский гул.

Окунев ждал меня в сенях, хмурый, и, не говоря ни слова, завёл в комнату, где за столом, заваленным картами и папками, сидел немолодой полковник — командир того полка, к которому нас придали. Загорский его была фамилия. Человек он оказался невредный, но смотреть на него было тяжело: усталый, обрюзгший, с тёмными мешками под глазами от долгой бессонницы, замотанный сверх всякой человеческой меры — из тех службистов-работяг, что тянут лямку честно, да только лямка эта в нынешней общей неразберихе вся в узлах и большей частью не в их руках. Он выслушал мой доклад о Гнилом, покивал, похвалил скупо — «чисто сработали, прапорщик» — и тут же, безо всякого перехода, нахмурился и полез в свою папку.

— А вот с тобой, братец, неладно выходит, — сказал он, шурша бумагами. — Тут на тебя бумаги пришли. С Северо-Западного фронта, вслед за тобой. Окунев толковал, дело там у вас было громкое: три сотни из мешка вывел, к Георгию представлен. Так?

— Так точно, господин полковник. — Я выпрямился. — Представлен. Подполковник Окунев представляли.

— Представлен, — повторил Загорский и поморщился, будто слово было ему кислым. — Представить-то представили. Да только лежит твоё представление без движения. Под сукном лежит. А вдобавок — вот, изволь. — Он выудил другую бумагу, потоньше. — Дознание. О превышении власти. О том, что ты-де в мешке командовал не по чину, самочинно, ротой да сводной группой, не имея на то приказа. В Пруссии начали, до конца не довели — да так, незакрытым, и поехало за тобой следом сюда. Висит над тобой, понимаешь? И покуда оно висит — Георгию ходу нет.

Он положил бумагу на стол, придавил её ладонью, словно та могла улететь, и поглядел на меня поверх неё.

— На большую, на громкую награду чистое требуется, без сучка. А чин ли тебе выйдет, орденок ли поплоше — это, может, и проскочит. Кто тебя гнетёт, тот на мелочь руку тянуть не станет: и приметно, и невыгодно, да и приказ, коли подписан, назад не воротишь. А Георгий — это слава, имя на весь фронт. Вот его-то дознанием и придержат, и не подкопаешься: всё по форме.

Я слушал, и во мне поднималась знакомая глухая злость — та, которой некуда деться. Я уже видел такое в Пруссии и думал, что оставил позади, на той войне. А оно поехало за мной. Тащилось следом, как отставший обоз, — только обоз вёз сухари да патроны, а этот вёз бумагу, на которой чёрным по белому стояло, что я, может статься, не герой, а преступник.

— Господин полковник, — сказал я, и голос держал ровно, как мог, хоть внутри уже всё стояло на дыбы. — Командовал я в мешке оттого, что командовать стало некому. Ротный убит. Связи нет. Люди гибли. Не возьми я тогда команду — некого было бы и выводить. Это всякий, кто там был, подтвердит.

— Да я тебе верю, братец. — Загорский потёр лицо ладонью, сверху вниз, медленно, и стал на миг старше своих лет. — Я-то верю. И Окунев твой верит, он за тебя горой. Да наша с ним вера к делу не пришьётся. Тут бумага нужна — чтоб дознание закрыли начисто, как несостоятельное. А кто его закроет? Тот, кто завёл. А кто завёл… — Он не договорил, глянул на Окунева, и между ними мелькнуло что-то общее, невесёлое, чего я ещё не понимал.

Он помолчал, потом достал из папки ещё лист и подвинул его ко мне через стол — чтоб я сам поглядел, как оно есть. Это было моё представление. То самое, окуневское, писанное его рукой ещё в Пруссии, в наспех собранном из обломков батальоне. «…прапорщик Северцев, приняв командование по выбытии старших офицеров, вывел из окружения свыше трёхсот нижних чинов с оружием… ходатайствую о награждении орденом Святого Георгия четвёртой степени…» Бумага плотная, хорошая, с подписями и печатью. А к ней подколота была бумага помельче — та, что и лишала ходатайство силы: производство по представлению приостановить впредь до окончания дознания. Всё по форме, с числом да подписью, не подкопаешься: висит дело — лежит и награда. Только дознание то начато ещё в Пруссии, брошено недоведённым, и доводить его до конца никто не спешит — а про это в бумаге ни слова, и спросить не с кого. И уже поверх, наискось, чужой рукой, карандашом — одно слово, не для дела, а будто мне одному: «Повременить».

Я смотрел на это карандашное слово. Оно могло пролежать на моём представлении год, и два, и до самого конца войны, и никто никогда не спросит, кто, зачем и доколе велел повременить.

— Видал? — Загорский забрал лист, разгладил на нём загнувшийся угол ладонью, бережно, как разглаживают чужое письмо. — Не «отказать», заметь. Отказ — он спорный, его и обжаловать недолго. А это яма, из которой бумаги уже не выкапывают. — Он спрятал лист, затянул на папке тесёмки бантиком. — Я б тебе и рад пособить, да власть моя тут коротка. Это повыше делается. Ладно. Иди покуда, прапорщик. Дела сдашь писарю.

Я козырнул и вышел в большую комнату — и тут-то всё и сделалось ясно.

У окна, спиной к свету, стоял капитан и неспешно стягивал с руки палевую перчатку.

Я узнал его раньше, чем разглядел лицо. Вельяминов. Аркадий Павлович, собственной персоной. За полтораста вёрст от того прусского штаба, где я видел его в последний раз.

— А, — сказал он, оборачиваясь. Углы рта поползли вверх. — Вот и наш герой. Прапорщик… Северцев, если не ошибаюсь. Не ошибаюсь, нет. Такие лица запоминаются. Какими судьбами?

— Переброшен, ваше благородие. — Я вытянулся по уставу. С ним только уставом, как щитом. — С батальоном подполковника Окунева.

— Окунева. — Улыбка стала чуть шире. Взгляд скользнул мимо меня, к двери, за которой остался Окунев, и в этом взгляде мелькнуло холодное, давнее. — Ну разумеется. Куда Окунев — туда и его… протеже. Трогательно. — Он стянул перчатку до конца, сложил её вдвое, половину в половину. — А я ведь о вас давеча читал, прапорщик. Прелюбопытное чтение. Дознание ваше. Прусское. Я ведь его сюда и… сопроводил. По долгу службы. Нехорошо, когда дела теряются при переброске. Дела должны доезжать.

Вот оно что. Я молчал. Я понял разом всё. И отчего легло под сукно представление, и отчего дознание, начатое и брошенное в Пруссии, не сгинуло в общей неразберихе, как сгинули тысячи бумаг поважнее, а доехало за мной сюда. Не само доехало. Его довезли. В особой папке. Как везут не улику даже, а заготовку под улику — чтоб была под рукой, когда понадобится.

— Благодарю за заботу, ваше благородие, — ответил я.

Он чуть приподнял бровь. Оценил. Дерзость была упрятана так глубоко под уставную вежливость, что и придраться не к чему, а услышать — услышал.

— Не за что. Право, не за что. — Он обдёрнул манжет, оглядел руку. — Это мой скромный вклад в порядок. Видите ли, я не люблю беспорядка.

Я молчал. С ним молчать вернее.

— А отличившиеся — они беспорядок и есть. — Он разглядывал меня, как разглядывают неудачно повешенную картину. — Сегодня командует в мешке не по чину. Геройски, спору нет. А завтра ослушается приказа. Тоже геройски. С этого армии и разваливаются. С маленьких геройских самочинств.

— Я выводил людей, ваше благородие. — Я не отвёл взгляда.

— Выводили. Кто же спорит. — За улыбкой не было ничего. Пустая бойница, прикрытая ставней. — Так что не обессудьте. Я за вашим дарованием пригляжу. По-отечески.

— А представление моё?

— А Георгий ваш подождёт. — Он развёл руки в палевых перчатках, будто извиняясь. — Бумаги — дело небыстрое. Особенно когда им не помогать.

И тут он улыбнулся по-настоящему. Одними глазами. Холодно и довольно. И дал мне на единый миг разглядеть то, что пряталось под гладкостью. Умного, терпеливого человека, до конца убеждённого в своём праве. Для него я был даже не врагом — врага уважают. Я был соринкой. Соринкой в отлаженном механизме, которую надлежит спокойно, без злобы, по долгу службы вычистить вон.

Он надел фуражку. Кивнул — снисходительно, как кивают лакею у двери. И вышел. Унёс с собой запах одеколона и ту ничем не прошибаемую уверенность человека, за которым стоят связи, родня, чин и вся громада державной канцелярии.

Я остался стоять посреди чужой штабной комнаты. Ногти впились в ладонь. А сделать я не мог ничего. Там, у Гнилого, против пулемёта, я знал, что делать: обойти, прижать, ударить во фланг. Тут флангов не было. Тут была гладкая стена. О неё можно было только разбить кулаки. И стена это знала. И я это знал. Оттого злость и была вдвойне бессильной.

Окунев нагнал меня уже на улице, в синих сумерках.

Он шёл рядом молча и долго не говорил ничего — остывал. Потом потёр ладонью шею, привычно, и заговорил негромко, глядя не на меня, а под ноги, в раскисшую дорогу.

— Давняя это история, прапорщик. Не твоя — моя. — Он помолчал, решая, стоит ли. — Знаком я с ним давно, с Аркадием Павловичем. Был у меня в роте, ещё в мирное время, солдат. Толковый, башковитый, из мужиков; я его в унтеры тянул. А Вельяминов, тогда ещё поручик, подвёл его под суд. Ни за что. Из одной амбиции, чтоб мне насолить. Сгноил парня.

Сказал ровно, без надрыва. Но я приметил, как ходит у него под скулой желвак.

— С тех пор и пошло. Он мне того солдатишку до сих пор поминает. Что я, дескать, мужичью сторону держу против своего же благородного сословия. — Окунев криво повёл губами. — Вот и держу. И тебя держать буду, не сомневайся. Только пойми главное: он не дурак. В том и беда. Дурака я давно бы одолел.

— А этого не одолеть?

— А этот бумагой воюет. А бумага — она терпеливая. — Он поглядел на меня снизу вверх. — Это его война, прапорщик. И воюет он в ней покуда лучше нас с тобой.

— При оперативной части дивизионного штаба он теперь состоит, — добавил Окунев. — Через его руки идут донесения частей, сводки и проекты реляций. Сам он не генерал и последнего слова не имеет, зато первым складывает слова для тех, кто потом расписывается. А кто бумагу составляет, тот половину решения уже сделал.

— Что ж теперь, господин подполковник?

— А ничего. — В голосе вдруг прорезалась твёрдость. — Воевать своё. Я бумагу тоже писать умею, не всё ему одному. Буду долбить помаленьку, и Загорский поможет — он мужик честный. Может, и продавим со временем.

Он остановился, повернулся ко мне всем телом.

— А ты делай своё дело. Так делай, чтоб у него руки опустились. Чтоб таких бумаг про тебя пришло сто, и в каждой — «отличился». Бей австрийца. Вот твой ответ ему — единственный, какой он не сумеет подшить к делу.

Мы дошли до развилки, где мне сворачивать к своим. Дождь начал накрапывать снова, мелкий, забираясь за ворот.

— Ступай. — Окунев тронул меня за плечо. — И вот ещё что. Зла на него не копи без меры. Злом тут не возьмёшь — сам почернеешь, изведёшься. Ты его пересиди. Доживи до того дня, когда он тебе будет не страшен. Вот это и будет твоя над ним победа.

Он сунул мне руку, пожал коротко и пошёл к штабу, ссутулясь, растворяясь в синих сумерках. А я повернул к своим.

Я шёл в темноте, под моросью, и обдумывал его слова. Злость во мне ещё не улеглась — она и не улеглась бы так скоро. Но к ней примешивалось уже и другое, трезвое. Вельяминов привёз сюда моё дознание не из одной злопамятности. Он привёз его как оружие, и оружие это будет висеть надо мной всю кампанию, а может, и дольше. Против него у меня не было ни обхода, ни фланга. В этой тихой бумажной войне исподтишка я был покуда слаб и неискусен, как новобранец под первым огнём.

Я добрёл до бивака уже в полной темноте. Костры горели скупо, вполнакала: дров в разорённом краю было не сыскать, как и всего прочего, и люди жались к слабому огню тёмными, неразличимыми кучами, подобрав под себя ноги. У одного костра сидел Сорока, и по тому, как он молча, без обычной присказки, набивал холодную трубку, не поднося спички, я понял, что и с ужином нынче не густо — последний сухарь доеден. Он поднял на меня глаза, поглядел внимательно — старый солдат всякое начальство читает по лицу, как по букварю, — и пытать не стал. Только подвинулся, давая мне место. Я сел рядом, протянул к огню озябшие, не отмытые от штабной грязи руки и почувствовал, как тепло доходит до пальцев медленно, неохотно, будто и ему тут было нечего давать. Объяснять я ничего не стал; он и не ждал объяснений. В штаб уходят прапорщиками, а возвращаются — кто героем, кто виноватым, и редко кто таким же, каким уходил.

Через день после штабной моей неудачи выпал случай съездить в тыл, и поехал я туда с двойной заботой: выбить для своих хоть какого провианту да проведать раненого Кошкина.

С провиантом дело стояло отчаянное. Люди мои хлебали пустое варево, и я, отчаявшись добиться толку через свой обоз, решил идти прямо к интендантам — кланяться, просить, стыдить, делать всё то унизительное, что приходится делать командиру, когда казённая машина не кормит его людей. Окунев отпустил охотно, дал записку к знакомому интенданту и бросил вдогон: «Ступай, побирайся. Стыдно, да дети есть просят». У хорошего командира солдаты — те же дети, только бородатые да с винтовками.

Интенданта я отыскал в том же местечке, в тёплом, натопленном складе. Меня впустили — и в глазах потемнело. Мешки в три наката, ящики, бочки, головы сахару в синей бумаге, солонина в кадях, мука, крупа, — всё то, чего не хватало моим, лежало тут грудами, в полутора десятках вёрст от их пустых котелков, лежало, прело, оседало под собственной тяжестью и до фронта не доезжало. Пахло мукой и рогожей, сытым складским покоем. Я сглотнул и оторвал глаза от кадей. Интендант — гладкий, в чистом кителе, с тем ровным румянцем, какого у нас давно ни у кого не водилось, — выслушал лениво, повертел окуневскую записку и развёл руками: наряду нет, разнарядка не на вас, ваш полк довольствуется по иной линии, идите, прапорщик, не задерживайте.

Я не пошёл. Стоял и долбил его — тихо, упрямо, без чина в голосе: люди без толковой еды, люди в наступлении, люди дерутся, а вы тут на мешках сидите. Просил, стыдил, поминал бога и присягу, грозился дойти до начальства. Толку от красноречия было бы немного — такого красноречием не проймёшь, — кабы не сунул я ему под конец того единственного, что подобные понимают. Трофейный австрийский бинокль, добрый, цейсовский, в кожаном чехле, взятый под Гнилым. Бинокль сказал больше всех моих слов. Интендант повертел его, приложил к глазам, навёл на дальнюю стену, остался доволен — и тут же сыскались и наряд, и разнарядка, и подвода нашлась, и отгрузили мне муки, крупы, солонины, сахару. Не вдоволь. Сколько выпросил. Вот так оно тут и делается — бинокль за хлеб, перчатка за награду, услуга за услугу, и всё мимо устава, всё из-под полы. Своих накормлю. А во рту было погано, будто я сам у них этот хлеб занял, да не отдам.

Заодно лежала на сердце и вторая забота — Кошкин. Лазарет стоял в том же местечке, на другом конце, в длинном каменном здании бывшей школы. Что приехал, ясно стало ещё до вывески — по запаху. Лазарет пахнет на сто шагов: карболка, кровь, гниющая рана, нечистое тело, сладковатая муть хлороформа. Дух этот ни с чем не спутаешь, и от него, как ни крепись, что-то опускается внутри. У крыльца стояли подводы; с них сгружали раненых, а кому не хватило места внутри, тех клали тут же, на солому под стенкой, — ждать своей очереди: кто молча, кто стонал, кто уже отстонал своё. Между ними сновали санитары, сёстры, ходячие. Шла обычная страшная работа тыла — та, которой фронт расплачивается за каждую свою стрелу на штабной карте.

Внутри было тяжелее. По всем бывшим классам, по коридорам, на соломе и тюфяках лежали раненые впритык, рядами, так что и пройти негде — ступай через ноги да через стоны. За дверью кого-то держали несколько человек, и он кричал — протяжно, по-звериному: так кричит тот, кому режут без хлороформа, потому что хлороформа на всех не напасёшься, а резать надо. А рядом немолодой бородатый мужик тихо, безнадёжно звал маму. И это было страшнее всякого крика. Я шёл через всё это, кланяясь под притолоками, переступая, и думал, что вот она, цена, и что платит её не штаб и не я даже, командир, а вот эти, на соломе, — платят медленно, по капле, уже после того, как бой давно отгремел и про них написали одно короткое слово: «потери».

Кошкина я нашёл в большой палате, бывшем классе, где вместо парт стояли в три ряда койки. Он лежал у окна, бледный, с рукой на перевязи, но — живой, и, завидев меня, привстал, засветился весь.

— Ваше благородие! Никак за мной приехали?

— За тобой, герой, за тобой, — сказал я, присаживаясь на край койки. — Как рука?

— Заживает, ваше благородие! Сестрица говорит, кость целая, мясо нарастёт. Через две недели, говорит, в строй. — Он понизил голос, доверительно: — Поначалу страшно было, ваше благородие. Кричат, помирают. Ночью особливо. А теперь обвыкся. Тут сестрица одна, строгая, — всех гоняет, а сама добрая, перевязывает не больно. А меня, сказывают, в нашу же роту воротят, не в чужую: сестрица похлопотать обещалась.

— Воротишься, воротишься, — сказал я. — Куда ж ты денешься. Плечо заживёт — винтовку в руки, и снова к своим. Без тебя и пострелять некому.

Он засмеялся, обрадованный, и тут же сморщился — смеяться с дырой в плече было больно.

— А наши там как, ваше благородие? — спросил он, отдышавшись, опять вполголоса.

— Живы, живы, — ответил я. — Сорока твой намедни австрийца салом объедал — в байке, врёт по обыкновению. Прошка при пулемёте, важный стал, страсть. Поминают тебя, ждут.

Это была неправда — поминать Кошкина было особо некогда, война не оставляет досуга поминать живых. Но мальчишке надо было слышать, что его ждут, что он не отрезанный ломоть, — и я ему это сказал, и он засветился пуще прежнего. Дёшево, а человеку опора.

Я оглядел палату, пока он отходил. Бывший класс: высокие окна, облупленный потолок, на стене ещё висела карта какой-то губернии, и под ней, на трёх рядах коек, лежала война в настоящем своём, не парадном виде: культи, лубки, серые лица, бинты в бурых пятнах, запах. Кто стонал, кто бредил, кто молча считал на потолке свои дни. Здоровому отсюда хотелось вон, и я понимал, отчего мой Кошкин так светился, меня завидев: я был оттуда, из строя, от своих, из жизни, — а тут было преддверие, где решалось, вернут тебя в жизнь или вынесут ногами вперёд.

Я посидел, порасспросил про житьё, оставил ему сухарей, что захватил с собой, да щепоть табаку. Сухарям он обрадовался, а пуще — тому, что не забыли. И сам я, грешным делом, теплел, на него глядя: вот, не довёл хоть этого до могилы. На фоне всего, что лежало тут по койкам, целое плечо Кошкина было почти удачей.

А «сестрицу строгую» я в тот раз приметил мельком. Она прошла в дальнем конце палаты, склонилась над кем-то, что-то делала споро, не подымая головы. Невысокая, тонкая, в сером платье и белой косынке. Тогда я не придал ей значения. Мало ли сестёр.

С фронта привезли свежих.

Подвода влетела во двор на рысях. Ездовой орал, нахлёстывал. На окровавленной соломе вповалку лежали раненые — человек шесть, из чужого полка, что огрызался сейчас там, у реки, на непокладистого австрийца. Их стали сгружать. И сразу стало ясно: один плох. Совсем плох.

Молодой солдат, бедро навылет. И не просто навылет — задело крупный сосуд. Жгут наложили там, в полку, наспех, да худо: кровь шла. Не текла — била толчками, тёмная, обильная, пропитывала солому, капала на землю. Лицо у парня было уже не белое — серое, восковое, губы синели. Такой кровью человек уходит быстро.

Прочих сгружали кое-как. Один, с разбитой рукой, шёл сам, матерясь сквозь зубы. Этот доживёт. Другой лежал тихо, с обмотанной головой, без памяти. Этого вперёд истекающего не понесли. Головному либо очнуться, либо отойти — тут не помощник. А у бедряного кровь уходила сейчас, по минутам. Кого нести первым — вот и вся страшная наука тыла. Рук мало. Смерти много.

Санитары растерялись. Доктор был занят — резал в соседней комнате, не дозовёшься. И тут к подводе подошла она.

Глянула — коротко, цепко, одним взглядом — и всё поняла.

— На стол. Этого — первым. Живо.

Голос негромкий, а забегали. Парня подхватили, понесли. Я пошёл следом — сам не знаю зачем, ноги понесли. Стоять и глядеть в таком деле я не умею.

— Жгут перетяните, — бросила она санитару, не оборачиваясь. — Выше. Ещё выше. Да не бойтесь, туже.

Санитар возился, мешкал. Руки тряслись. Кровь не унималась.

— Дайте я, — сказал я и взялся сам.

Она вскинула на меня глаза. На миг. Спорить было некогда, и она не стала.

— Тут держите. Жмите. Сильнее.

Я зажал артерию выше раны, всем весом, пальцами в самую кровь. Парень дёрнулся, застонал. Кровь под пальцами сбавила, пошла тише.

— Так держите. Не отпускайте.

И мы стали работать. Она — быстро, точно, без единого лишнего движения; я — как подручный, держа, подавая, прижимая, куда велит. Она перетянула жгут как надо, заправила, глянула на часы — засекла время, чтоб не передержать, не оставить ногу без крови дольше дозволенного. Залила рану чем-то едким из тёмной склянки — парень взвыл, выгнулся дугой, я навалился, удержал. Она и бровью не повела: лучше выть, чем гнить, тут спорить не о чем. Заложила, затампонировала, обмотала туго, и бинт ложился у неё виток за виток, внахлёст, ровно, без заминки. Руки её, тонкие, в крови по запястье, ходили уверенно, спокойно, без дрожи и без брезгливости, и толку в этих руках было больше, чем во всех нас, мужиках, вместе взятых. Парень метался, рвался; она склонилась к самому его лицу и сказала ему два слова, негромких, — и он притих, будто и впрямь полегчало. Голос её был половиной лечения. Я это после, на досуге, для себя уяснил.

Работала быстро, но без суеты — а это, я знал, и есть высшее мастерство во всяком деле, что в бою, что у стола: быстро, да не торопясь, не делая ни единого лишнего, испуганного движения. Доктор, прибежавший наконец из соседней комнаты, глянул, что она делает, буркнул что-то одобрительное и убежал обратно — к тем, кого резал. Полагался он на неё, как полагаются на старшего, и видно было: не впервой. Она и впрямь делала докторскую работу, не сестринскую, не «подай-принеси», а настоящую, и делала так, что доктору можно было её оставить и бежать к другому умирающему.

Вытащили. Вернее — она вытащила, я только подержал. Кровь стала. Серое лицо помалу отходило, наливалось хоть какой краской. Жить будет. Ногу, может, и сохранит, если не загноится.

Его унесли на тюфяк к стене, и он, отходя от близкой смерти, по-детски заплакал — не от боли, а оттого, должно быть, что жив, когда уж и не чаял. Она глянула вслед, проверила, как несут, — и тут же забыла: для неё он был сделан, кончен, спасён, а впереди ждали другие, и горевать ли, радоваться ли над каждым у неё не было ни времени, ни, видать, сил.

Только тогда, отойдя от стола, я перевёл дух и огляделся. Обошлось не у всех. На соседней койке было уже тихо. Туда снесли другого с той же подводы. Сестра постарше накрыла его с головой серой казённой простынёй и пошла прочь, не оглянувшись. Буднично. Как дверь за собой закрывают. Никто не вскрикнул. Был человек — и нет человека. Смерть тут ходит тихо, по-хозяйски, и к ней притерпелись, как ко всему. Я поглядел на эту накрытую неподвижность. Слов в себе не нашёл. Их и не было. Был дух карболки да крови, да эта серая простыня, под которой кто-то нынче утром ещё дышал и думал, что обойдётся.

К смерти я привычен. Своих хороню не первый месяц. Но там, на передовой, она приходит в горячке боя, под пулями, и горевать некогда: дерись, командуй, спасай живых. А тут она другая. Тихая, тыловая, почти канцелярская. Привезли. Не довезли. Накрыли простынёй. Записали в журнал. Повезли следующего.

Тут смерть работала, как все, — посменно, без передышки. И сёстры, и доктор, и эта вот сестрица обтирали ей пот со лба, подавали ей инструмент, спорили с ней за каждого. И чаще проигрывали, чем брали верх. А наутро вставали и спорили снова. Я воевал с живым врагом. Живого можно обойти, перехитрить, одолеть. А они воевали с этой, тихой. Её не одолеть. У неё можно лишь отнять одного-другого — и наутро встать и отнимать опять.

Мы вышли отдышаться на крыльцо — она и я, оба перепачканные чужой кровью.

Она стянула с рук грязные тряпицы, которыми обтиралась, достала папиросу — и закурила, просто, по-будничному, как курят люди, которым давно не до приличий. Руки у неё чуть подрагивали теперь, когда дело было сделано, — отходили. Я молчал, не зная, что сказать. Похвалить? Глупо. Поблагодарить? За что — за чужую жизнь, которую она вытаскивала не для меня?

— Спасибо, — сказала она наконец, не на меня глядя, а во двор. — Вы хорошо держали. Ваш брат при виде крови либо в обморок валится, либо командовать лезет, мешает только. Где наловчились?

Голос у неё был усталый, ровный, без всякой сладости и без тени жеманства — голос человека, который слишком много работал и слишком много повидал, чтобы тратить остатние свои силы на пустые любезности. И спросила она напрямик, в лоб, как спрашивают люди, привыкшие к простому делу: где, мол, наловчились.

И вот тут-то я и оступился.

— Артерию пережать — дело нехитрое, — сказал я. — Главное вовремя да жгут не передержать, иначе нога омертвеет. И рану от грязи беречь — заражение крови от грязи злее всякой пули.

Сказал — и поздно прикусил язык. Не так, не теми словами говорит пехотный прапорщик, недоучка военного времени. Так говорит тот, кто знает. А откуда бы мне знать? Слово вылетело само, по старой, по той ещё привычке судить о вещах со знанием дела, — и выдало меня с головой.

Она повернулась и поглядела на меня — долго, внимательно, ощупывая, как ощупывают вещь, которой не место там, где она стоит.

— Занятно, — проговорила она. — Прапорщик, а рассуждаете, как фельдшер. Как доктор даже. «Заражение крови». Откуда это у вас? Из пехоты?

— Нагляделся, — сказал я и отвёл глаза во двор, на подводы, как отводят, чтоб отстали. — На войне всякому делу научишься поневоле. И вашему тоже.

— Нагляделся, — повторила она ровно, и по самому лицу её было видно, что не поверила ни единому слову; не поверила, однако и допытываться дальше не стала, а только затянулась своей папиросой да поглядела на меня искоса.

— Ну-ну. Наглядчивый вы. — Помолчала, разглядывая тлеющий кончик. — У меня отец земский доктор, в Тверской губернии. Я при нём с малых лет — и раны, и роды, и тиф. Думала выучиться на врача, да война раньше подоспела. Вот и пошла сестрой: всё равно ведь руки делать умеют. Так что вашего брата, кто кровь увидит и сомлеет, я навидалась. А кто, как вы, не сомлеет да ещё про заражение крови толкует, — таких не встречала. — У неё дрогнул угол рта. — Лавровой меня зовут. Вера Андреевна. Раз уж вместе человека с того света тащили — будем знакомы.

— Северцев, — сказал я. — Николай Петрович. Прапорщик.

— Что прапорщик — вижу. Вон оно, на погонах. — Уголок рта дрогнул опять, суховато, но не зло. — А что Николай Петрович — это хорошо. А то у нас тут всё «братец» да «эй, сестра». Имени у человека на войне первым делом и лишаются.

Мы постояли ещё. Курить мне было нечего — табак я весь оставил Кошкину, — и я просто стоял, дышал стылым воздухом, отходя от крови и духоты.

— Много вам нынче? — спросил я, кивнув на здание. Глупый вопрос, да надо было что-то сказать.

— Как всегда. — Она докурила, бросила окурок, растёрла каблуком. — С утра привезли сорок. К вечеру осталось тридцать восемь. Двоих не отдали. — Сказано это было просто, без надрыва, как говорят о работе, в которой убыль — дело привычное. — Хороший, считайте, день. Бывает хуже.

Хороший день — это, стало быть, когда из сорока привезённых к вечеру умерло только двое. Я промолчал, потому что сказать на это было решительно нечего, а утешать её, видавшую такого впятеро против моего, было бы и глупо с моей стороны, и обидно с её.

— Вы там поосторожнее, Николай Петрович, — сказала она вдруг, без перехода, глядя не на меня, а на дорогу к фронту. — А то я вас теперь немножко знаю, так что лучше не привозите мне себя. Хлопотно с вами будет.

Сказано это было суховато, почти ворчливо, но под воркотнёй пряталось и другое — то простое человеческое, чем мы на войне и держимся. И от ворчливых её слов мне сделалось теплее, чем сделалось бы от иной горячей речи.

Назад я ехал в сумерках, шагом, отпустив повод, и думал по дороге не о провианте, который таки выбил, и не о Кошкине, что шёл на поправку, а о ней — вернее сказать, о том её взгляде на крыльце, когда я обмолвился про заражение крови: внимательном, ощупывающем, чуть прищуренном, будто она примеряла меня к какой-то своей мерке и видела, что я в неё не вхожу. Она углядела во мне нескладицу — не поняла какую, да и как тут понять, — но почуяла верно: прапорщик, а говорит не по чину и не по образованию, знает, чего знать ему вовсе не положено. И права была, тысячу раз права, оттого что прапорщику Северцеву двадцать два года, а сидит в нём другой человек, из другого века, и объяснить этого нельзя ни ей, ни кому на белом свете. Не скажешь же чужой сестре на холодном крыльце, что про заражение крови я знаю оттого, что родился через семьдесят лет после неё, — за такое и кладут, только в иную палату, к тем, что потише.

И всё же ехал я в густеющих сумерках и — странное дело, самому смешно — улыбался в темноту, радуясь, как ни глупо это было, простому и малому: тому, что встретил человека. За два месяца здешней жизни я отвык от такого вконец, потому что тут все наперечёт при чинах да при ролях, и я первый: командир, которому положено быть твёрже и спокойнее своих и не показывать им ни страха, ни усталости, ни слабости. А ей я ничего не изображал, и она мне — тоже.

Дорога стелилась подо мной в сумерках, тёмная, пустая, разъезженная. Конь сам выбирал себе дорогу в темноте, шагая к своим, домой, к скупым кострам; а я ехал у него на спине, отпустив повод, и вёз с собою этот её прищуренный взгляд, как везут занозу, которую и вынуть жаль, и носить неловко.

К биваку я добрался уже в темноте. Подвода пришла прежде меня: у костров густо пахло кашей и солониной, кашевар орудовал черпаком, а люди ели молча, торопливо, обжигаясь, будто боялись, что котлы сейчас отнимут и всё это окажется сном. Сорока сидел над полным котелком и поглядывал на меня исподлобья.

— А стекло-то трофейное где, вашбродие? Доброе было стекло.

— В котле, Лукич.

Он заглянул в кашу, подумал и степенно кивнул:

— Далеко, стало быть, показало.

Я сел рядом и взял протянутый мне котелок. Бинокля было жаль. Но смотреть, как голодные люди едят, оказалось приятнее, чем смотреть через самый лучший цейсовский глаз.

Мысль эта зрела во мне давно, ещё с Гнилого, а дозрела на возвратном пути из лазарета — должно быть, оттого, что в дороге, под мерный конский шаг, голове думается вольнее всего. Колёса считали вёрсты, лошадь пофыркивала, тянуло палым листом и дымком из деревень, и под этот неторопкий ход само собой укладывалось в порядок то, что давно толклось без толку.

Думал я вот о чём. Большое знание при мне осталось: чем вся война кончится, и что не нашей победой, и что прежде того перевернётся вся держава сверху донизу; знал я и то, что здесь, в Галиции, осенью четырнадцатого, наши покуда берут верх. Да только что мне с того знания, когда нужно малое — в какой канаве за тем вон бугром завтра ляжет пулемёт? Этого я не ведал вовсе. В Пруссии меня вело и мучило знание наперёд — оттого, что там была не безвестная стычка, а большая, громкая беда, какую и через век помнят по имени. А тут война шла изо дня в день, по канавам да буграм, без имени, и наперёд мне в ней было нечего знать. Тут я был слеп, как последний новобранец, и поначалу слепота эта меня пугала.

А потом, обвыкнув, я понял простую вещь. Знание ушло — ремесло осталось. Осталось при мне всё, чему я выучился там, в той далёкой жизни, и здесь, в прусском мешке: как ходить малыми группами, как просачиваться в чужой тыл, как брать укреплённый пункт не лобовым навалом, а охватом — тихо, в обход, малой кровью. Этого у меня никакой Вельяминов не отнимет и никакая слепота не отменит.

А поглядел я кругом австриец, отходя, оставлял заслоны — те самые, непокладистые, которыми Конрад прикрывал свой отход. Сидели они ловко: в перелесках, в фольварках, на высотках, при пулемёте, и держали дороги, по которым нам было идти. Брошенная горстка стрелков с одним «шварцлозе» запирала на полдня целый полк — и за полдня брала с него столько крови, сколько иной батальон не теряет в порядочном бою.

Я видел это своими глазами не далее как давеча, и видел близко. Соседний полк ходил в атаку на такую вот высотку с фольварком — рассыпался цепью на виду у всего белого света, поднялся и пошёл, в рост, с примкнутыми штыками, под музыку «ура». А на высотке сидел один пулемёт да полроты при нём — и пулемёт этот, спокойно, не торопясь, по-хозяйски, выкосил наступающую цепь, как коса проходит луг: ровно, ряд за рядом, не задумываясь. Я стоял в стороне и глядел, как ложатся живые люди — ложатся не от геройства, а от чьей-то дури там, наверху, где всё ещё воюют так, будто на дворе не четырнадцатый год, а времена очаковские, будто против скорострельного огня можно ходить грудью с криком. Полк откатился, оставив на склоне три десятка убитыми и вдвое больше ранеными, и высотки не взял.

Вот тогда-то, на том склоне, глядя на скошенную цепь, я и решил окончательно. Хватит глядеть со стороны, как по дурости кладут людей. Знаю, как надо, — стало быть, обязан доказать, и не словом, а делом.

А обойтись малой можно. Я это видел ясно, как днём. Не лезть в лоб — обойти. Для этого нужны были не все мои полтораста, из которых половина — необстрелянное зелёное пополнение, а нужна горстка лучших: тех, кто не оробеет в чужом тылу, кто умеет ходить тихо, бить метко и думать головой. Команда. Своя, отборная, обученная по-моему. Эту-то команду я и надумал сколотить.

Слово для неё нашлось само — старое, доброе солдатское слово: охотники. Не в том смысле, что по зверю, а в том, что по доброй воле, по охоте, на самое опасное дело. Всегда такие водились в русской армии — те, что вызывались первыми: на разведку, на вылазку, на верную смерть, — когда приказать нельзя, а надо, чтоб пошёл сам. Вот таких я и хотел собрать. Не разбрасывать поодиночке, как водилось, а свести в одну команду, обучить, сладить и пускать в дело там, где обычная цепь только зря ляжет. Замысел был ясен. Оставалось пробить его наверх.

Окунева я застал за вечным его занятием — над бумагами, при оплывшей свече, в халупе, что служила ему штабом. Пахло сальной гарью, старой соломой и табаком; за слюдяным окошком уже синело. Он поднял голову, снял пенсне, потёр переносицу. Я изложил замысел коротко, по-военному: что прошу, зачем и как оно будет устроено.

— Не полк прошу и не роту, господин подполковник, — говорил я. — Два-три десятка отборных, из своих же, охотников. Обучу их особо — ночному поиску, бесшумному подходу, штурму малыми группами. И пускать буду туда, где обычной цепью только зря ляжем: снять заслон, взять «языка», ударить в тыл. Где рота кладёт полсотни и не берёт, два десятка обученных возьмут — и вернутся живыми. Я это не из книжки взял. Я это в прусском мешке на своей шкуре прошёл.

Он выслушал, не перебивая, поглядывая поверх пенсне, и, когда я кончил, долго молчал, посасывая пустую трубку. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль.

— Партизанщина, — проговорил он наконец. — Так это назовут, прапорщик. Наверху. Скажут: завёл прапорщик Северцев себе шайку, ходит сам по себе, устава не блюдёт. А у тебя дознание над головой. Тебе оно надо — лишний-то повод?

— А я, господин подполковник, устав блюсти буду свято, — сказал я. — В том и хитрость. Команда разведчиков, а меж собой пускай зовутся охотниками — не моя выдумка, её исстари заводят: охотники на разведку, охотники на вылазку — дело законное, освящённое. Я ничего не выдумываю нового. Я только старое собираю в кулак. И никакой Вельяминов не подкопается: всё по форме, всё по уставу.

Окунев повёл бровью. Слово «Вельяминов» он отметил — понял, что я и про эту сторону думал, не только про военную.

— Хитёр ты стал, прапорщик, — сказал он не без одобрения. — Учишься. Бумажного зверя бумажной грамотой и бьют.

Он отложил трубку, поглядел на меня прямо, в упор.

— Ну, добро. Только скажу честно: в эти твои хитрые обходы я не больно верю. Но ты Гнилое взял — и почти без потерь. Стало быть, что-то в твоём деле есть.

Он побарабанил пальцами по затёртой, в кофейных кругах карте.

— Попробуй. Бери охотников из своих, обучай. Дам тебе срок и дам случай. Будет тут на днях работа как раз по тебе: заслон поперёк дороги сидит, в лоб не взять, кровью умоемся. Вот и поглядим, чего твои охотники стоят. Покажешь дело — буду за тебя горой, и наверху тоже. Не покажешь — пеняй на себя.

— Покажу, господин подполковник.

— Уж постарайся. — Он сказал это без обычной своей суховатой усмешки. — Не за себя прошу — за людей. Мне эти лобовые навалы вот где. — Он провёл ребром ладони по горлу. — Тридцать лет служу, нагляделся, как нашего брата кладут зря. Коли ты придумал, как класть меньше, — Бог тебе в помощь, я первый порадуюсь. Только помни, прапорщик: затея твоя хороша, покуда выходит. Выйдет — герой. А положишь в первой же вылазке десяток лучших — себе вовек не простишь, да и я тебе не прощу.

— Иди уж, — он опять потянулся за трубкой. — Собирай свою ватагу да обучай на совесть. И вот ещё: людей выбирай с умом. В этакое дело идёт не тот, кто храбрей всех орёт, а тот, кто головой думает и живым возвращается. Лихие дураки мне не надобны — лихой дурак в первой же вылазке ляжет и команду твою с собой положит.

Отбирать людей я начал наутро — и тут только понял, до чего верно сказал Окунев про лихих дураков.

Охотников, вызвавшихся по доброй воле, набралось больше, чем я думал. Война войной, а удаль в русском человеке неистребима, и пойти на лихое дело, выставиться, показать себя желающих нашлось вдоволь. Только беда: вызывались чаще всего не те. Вызывались молодые, горячие, кому не терпелось геройствовать; вызывались отчаянные головы, которым своя жизнь нипочём, — а в моём деле «своя жизнь нипочём» это худо. В моём деле надо, чтоб человек и себя берёг, и товарища, и голову на плечах держал.

Так что отбирал я не по тому, кто громче вызвался, а по своему, по делу. Людей своих я знал — полтора месяца в бою видел, кто чего стоит. И брал не геройских крикунов, а тихих, надёжных, умелых.

Первым, само собой, был Сорока. Его я и не спрашивал — знал, что пойдёт, да он и сам уже топтался рядом, попыхивая трубкой, с таким видом, будто всё давно решено и я тут лишний.

— Ну а ты, Кузьма Лукич, пойдёшь в охотники? — спросил я больше для порядку.

— А куда ж я денусь, вашбродие, — отозвался он степенно. — Без меня вы там, молодые, дел наделаете. Я этих поисков, ещё под Мукденом, столько переходил — со счёту сбился. Бывало, ползёшь к япону в тыл за «языком», а ночь — хоть глаз коли, и комарьё, и под пузом болото… — Он пыхнул дымом и добавил уже без шутки, тише: — Дело хорошее затеяли, вашбродие. Давно пора. А то лезем, как бараны, в лоб, народ зазря кладём. Я пойду.

За Сорокой пошёл Зотов — куда ж охотникам без огневой подмоги. Взял я бородача, что в бою холоден и надёжен; взял сибиряка, что в лесу как у себя дома; взял костромича — этот хоть и балагур, а в деле собран и не робок. Ещё несколько крепких унтеров и солдат из костяка, из тех, с кем выходил из прусского мешка. Набралось у меня поначалу десятка полтора — немного, да мне числа было и не надо, мне надо было качество.

Одного только я взял против собственного правила — из недавнего пополнения, по фамилии Тюрин. Зелёных я в команду не брал, тут зарок мой был твёрд: молодому в ночном поиске не место, погубит и себя, и других. А Тюрина взял — и взял не сослепу, а по расчёту, который тогда казался мне верным. Парень был не из крикливых: тихий, неприметный, ходил мягко, неслышно — оно и понятно, дома, под Смоленском, до войны промышлял с отцом по лесам, бил птицу и зверя, и ружьё держал не как горожанин, а как кормилец. На занятиях он не лез вперёд, не геройствовал, не палил зря — слушал, перенимал, ползал не хуже бывалых, а стрелял и лучше иного бывалого. И Сорока за него словечко замолвил, и сибиряк, приглядевшись, кивнул: годен, мол, из таёжной породы, такому в лесу да в потёмках самое место. Вот я и сделал исключение: рассудил, что зелен он годами, а нутром — охотник, и что таких-то и стоит брать смолоду, покуда не испорчены пустой лихостью.

Окунев выбил у полковых сапёров десятка три ручных бомб — по две на брата, не густо, зато для первого дела довольно. Для учения наделали болванок того же веса, а боевые я велел беречь и без нужды не расходовать. Пусть руки сперва привыкнут к мёртвому железу, прежде чем доверишь им живое.

С этой горсткой я и засел заниматься, тут же, не откладывая. Учил не муштре — муштры им и в полку довольно. Учил тому, чего в уставе не пишут. Как ходить ночью тихо: ставя ногу с пятки на носок, нащупывая землю прежде, чем перенести на неё вес. Как держать в темноте дистанцию — чтоб и не сбиться в кучу, и не растерять друг друга. Как снять часового — быстро, без шума. Как читать местность: где ляжет тень, где хрустнет под сапогом валежник, откуда потянет дымком чужого костра. Многое из этого мои бывалые знали и сами, по нутру, по опыту, — да знали вразброд, кто во что горазд. А я сводил их разрозненное умение в одну науку, в общий навык, чтоб команда ходила как один человек и каждый знал и своё место, и место соседа. Сорока за моими занятиями приглядывал одобрительно, поддакивал, а иной раз и поправлял — по-стариковски, необидно: «Оно, вашбродие, верно, да мы под Мукденом ещё вот эдак приноровились…» — и показывал что-нибудь своё, дельное, чего я и не знал. Я не спорил, перенимал. Ремесло отовсюду по крохам собирается, и грех не взять доброе, откуда бы ни шло.

Рвался в охотники и Прошка — да куда там, я и слушать не стал.

— Тебе, голубчик, рано, — сказал я ему. — Ты ещё второй номер у пулемёта, тебе у Зотова учиться да учиться. Ленту подавать и без тебя есть кому, а тебя зелёного на тот свет спровадить — много ума не надо. Подрастёшь — возьму. А покуда гляди да перенимай.

Мальчишка набычился, отвернулся, обиделся, — а я был твёрд. Жалко мне его было — да жалость в нашем деле плохой советчик.

А вокруг затеи моей уже пополз, как водится, шепоток. Соседние офицеры, кадровые, поглядывали на меня и мою команду с лёгким презрением. «Партизаны», «ватага Северцева», «прапорщик в разбойники подался» — долетало то да сё. Один ротный, из соседей, не поленился сказать мне это прямо в лицо, со снисходительной усмешечкой:

— Что, прапорщик, в разбойнички подались? Воюют, милейший, с честью, а не крадучись по кустам, аки тать в нощи. Это у вас не война, а баловство. Партизанщина. До добра не доведёт.

Спорить я с ним не стал — без толку, да и не в моих правилах. А вот Сорока, стоявший рядом, не утерпел. Вынул трубку, сплюнул под ноги и проговорил, ни к кому будто бы не обращаясь, в пространство:

— Оно конечно. Грудью оно красивше. Только грудью-то, вашбродие, в лазарет возят, а с умом — домой. Я под Мукденом этих, что грудью, навидался. Геройски полегли, упокой их Господь. А японец как сидел, так и сидел.

Ротный побагровел, не нашёлся, что ответить простому ефрейтору, и набрал уже воздуху — пожаловаться, потребовать дерзкого нижнего чина под арест.

— Сорока, смирно! — оборвал я, прежде чем тот успел открыть рот. Сорока вытянулся, смолчал — а по глазам было видно: от сказанного не отступил ни на вершок. Ротный потоптался, смерил нас обоих тяжёлым взглядом, да связываться с прапорщиком из-за чужого ефрейтора счёл ниже себя — повернулся и отошёл. А я подумал, что Сорока мой стоит десятка таких уставников, и что отповедь ему я закатил для одной видимости, по чину.

Поглядим, сказал я себе. Покажет дело, кто прав. Слова дёшевы. Цена слову — в поле, ночью, под пулей.

А команда моя меж тем сбивалась, прирастала духом. Вечерами охотники держались уже наособицу от прочих — не чванясь, а так, по-свойски, как держится всякая отобранная горстка, что знает за собой особое дело.

Случай выпал скорее, чем я думал, — на третью же ночь.

Заслон, про который говорил Окунев, и впрямь сидел поперёк дороги — в фольварке на бугре, при пулемёте, держал подходы намертво. Днём сунулись было соседи в лоб — и откатились, оставив на поле десяток. К вечеру Окунев позвал меня. Вот тебе, прапорщик, твой случай. Снять можешь? Могу, сказал я. И в ночь повёл своих.

Пошли налегке. Без скаток, без лишнего звяка. Я велел обмотать тряпьём всё, что бренчит, бросить котелки, раздать каждому по две бомбы и уложить так, чтоб не звякали и ползти не мешали. Лица вымазали землёй. Зотов с сокращённым расчётом и одним максимом занял дальний бугор — прикрывать отход. Точку ему я указал заранее, и сектор: бить только по дороге, дальше огня не переносить ни под каким видом. Остальные — за мной, лощиной, в обход, в тыл фольварку.

Шли тихо. Сорока полз впереди, нюхом безошибочно находя дорогу в темноте. Ночь была наша — безлунная, глухая. Австриец глядел на дорогу, — а мы заходили с тыла, с огородов, оттуда, откуда он не ждал.

Ползли долго. Я считал шаги, держал направление по чутью и по редким звёздам в прорехах туч. Раз залегли надолго: впереди, у плетня, маячил часовой. Ждали, не дыша. Он потоптался, зевнул, отвернулся. Двинулись дальше. Сердце колотилось, во рту пересохло.

Команда шла за мной — не толпой, а как я учил: цепочкой, на дистанции, тенью за тенью. Никто не звякнул, не кашлянул, не оступился. Я чуял своих за спиной — не видел, а чуял, по дыханию, по той живой, натянутой тишине, какая бывает лишь от слаженных, готовых к делу людей.

Подобрались к самым гумнам. Залегли. Я оглядел фольварк. Огонёк цигарки в окне. Тёмная туша пулемёта на дороге, носом от нас. Часовой у крыльца. Второй — у плетня. Всё было как я и предвидел — не знанием из будущего, которого больше не стало, а простым расчётом ремесла: так заслон и сидит, так он и сидел.

Тронул сибиряка за плечо. Тот качнул головой — и растворился в темноте.

Минута. Другая. У плетня глухо хрустнуло — и стихло.

Часового сняли — без звука. Потом второго, у крыльца.

И тут всё чуть не сорвалось.

Сибиряк разведал двор верно. Когда он лежал тут за полчаса до нас, проход был чист, часовой ходил от плетня к сараю, а у колодца не стояло ничего. Но за это время из дальней хаты вышел ещё один австриец, принёс воды и бросил пустое ведро не у стены, где ему полагалось бы лежать, а посреди прохода.

Тюрин шёл последним. Он первым заметил и другое: из дальней хаты вышел третий солдат — тот самый, что незадолго до того бросил ведро, — и теперь шёл прямо на спину бородачу. Молодой не окликнул, не дёрнулся к винтовке. Он сделал то, что подсказало ему лесное чутьё: шагнул в сторону, чтобы обойти человека и дать знак впереди идущим.

И вот тут ему не хватило не слуха и не мягкой ноги — опыта. Он смотрел на часового, а не под себя.

Ведро загремело по камням.

Фольварк проснулся разом. Крикнули. Хлопнула дверь. Кто-то выпалил в темноту. Австрийский пулемётчик метнулся к своему оружию — к тому, что глядел на дорогу, — ухватился, потянул, разворачивая ствол на нас. Ещё миг — и положил бы он нас всех на этих огородах, как мы собирались положить его.

Спас Зотов. С дальнего бугра, куда я его посадил ещё с вечера прикрывать отход, он не сробел, дал очередь с фланга — короткую, злую. Пулемётчик ткнулся в свой пулемёт, так его и не повернув. А я уже орал «бомбы!», и мои, очнувшись, кинулись вперёд.

Дальше пошло быстро. Бомбы в окна. Вспышки. Грохот, дым. Крик спросонья, дикий, панический. Австрияки заметались, не понимая, откуда напасть, — мерещилось им, что нас сотня. Кто хватал винтовку, кто штаны, кто кинулся в огороды — прямо на Зотова, под его максим. В окна ушёл почти весь наш запас бомб; обратно принесли четыре, да две из них отсырели. Один из моих на открытом месте замешкался, оглянулся на выстрелы и встал как столб. Тюрин налетел на него сбоку, сбил наземь, сам обернулся и дважды выстрелил по людям, выскочившим из хаты. Этой секунды нам и хватило, чтоб не дать им опомниться.

Пуля нашла Тюрина уже на отходе.

Кончилось в считанные минуты. Но минуты эти дались мне дорого — и не убитыми, Бог миловал, а тем потом, что прошиб меня под рубахой, когда австрияк уже разворачивал на нас ствол. Двоих моих зацепило в той суматохе: одного легко, в руку, Тюрина в живот. Худо зацепило. Его сложило не сразу: он ещё держался, прижимая ладонь к животу, белый как полотно, и тихо, удивлённо подвывал, будто сам не верил, что это с ним. Я глядел на него — и считал в уме совсем не то, что мерещилось мне на занятиях. Заслон мы взяли, двух человек в полон забрали, а чуть не легли все. И парень, что первым углядел и часового, и беду, лежал теперь с дырой в животе — не оттого, что оплошал в деле, а оттого, что зелён был и в потёмках глядел на врага, а не под собственную ногу.

Назад шли уже под утро, ведя пленных и неся на руках двоих своих. Тому, с простреленной рукой, было ещё ничего — он бы и сам шёл, да не пускали. Тюрин, с дырой в животе, уже не подвывал: затих, обмяк, и несли его на шинели бережно, как несут то, что вот-вот расплещется. До самого брода он спрашивал не о себе:

— Того-то вытащили, ваше благородие? Которого я свалил?

Вытащили. Благодаря ему и вытащили. Я подгонял носильщиков. До лазарета вёрст десять, а там Вера; на неё одну и была надежда — тонкая, как ниточка: с такой раной редко кого довозят, а уж довезут — реже того спасают. Не дойдём — стало быть, первый он у моих охотников, кого я положил. Первый. И, чую, не последний. На эту шинель положила его не одна вражья пуля — прежде неё была моя поспешность. Я смотрел на серое его, не своё уже лицо и не мог отвести глаз. Парень был годен. Сорока и сибиряк не ошиблись. Ошибся я: решил, что лесное чутьё уже сделало его солдатом для ночного поиска. Не сделало. Талант у него был. Опыта я ему дать не успел.

И всё ж дело было сделано, и мои это знали, и шли — хоть и приморённые — с тем горделивым огоньком, какой бывает у людей, что одолели страшное и уцелели. Костромич примерился было сложить байку, как они австрияка в исподнем по огородам гоняли, — да, покосившись на шинель, придержал язык. Сорока шёл молча, попыхивая трубкой, глядя под ноги. Победа была, и горчинка при ней была, и так оно и правильно: даровых побед на войне не бывает.

К своим мы вышли на рассвете — грязные, прокопчённые, с пленными, — и встречали нас уже иначе, чем провожали. Весть обогнала нас: заслон, на который соседи днём положили десяток и откатились, мы сняли за ночь. Окунев, которому я доложился, особого ничего не сказал — поглядел на меня долгим взглядом и обронил негромко: добро, прапорщик. А тот ротный, что давеча звал меня партизаном, при встрече отвёл глаза. Смеяться над моими охотниками разом расхотелось всем.

А сам я в ту ночь долго не спал. Сидел у догоравшего костра, грел руки над углями и думал о хорошем, способном парне, чью сноровку я принял за готовность, — о том, что, может, его и не довезут. Команду свою я не хвалил и собой не любовался. Сыра ещё была команда, необучена, на живую нитку смётана; ремесло за одну ночь не куётся. Но одно мои той ночью поняли твёрдо: что можно и так — с умом, в обход, — брать страшного врага и возвращаться живым. Этого у них теперь не отнять.

Носилки с раненым ещё затемно отправили дальше, к лазарету, и я долго глядел им вслед, считая про себя вёрсты, которых ему оставалось прожить или не прожить. Довезут ли — Бог весть. Дорога на запад продолжалась, и что ждёт на ней завтра, я не знал: наперёд я по-прежнему не видел ни зги. Но идти по ней теперь было с кем.

Весть пришла на третий день, под вечер, с пустой подводой, что возвращалась из лазарета порожняком.

Я стоял у коновязи, чистил наган, когда возница, мужик из обозных, потоптался поодаль и, не глядя на меня, доложил, что тот раненый, которого мы давеча сдали, преставился. Вчера под утро. Доктор, говорит, бок ему резал, а сестрица всю ночь при нём была — да поздно. Нутро уже пошло чёрным.

Я спросил, который.

— Да тот, молоденький, вашбродие. С животом который. — Возница помялся. — Тюрин будто бы. Маялся, сказывают, всю ночь. К утру и затих.

Тюрин. Рядовой Тюрин, тот самый, что первым заметил часового и всё-таки зацепил ведро у колодца. Белёсый чубчик, оттопыренные уши, виноватая улыбка, с какой он просился ко мне в охотники, — и та таёжная сноровка, ради которой я и сделал ему поблажку против собственного зарока. Просился. А я взял. Понадеялся на чутьё его лесное да на слово Сороки и принял природную сноровку за боевой опыт. А одно другого не заменило.

Я отпустил возницу и пошёл к себе, в халупу. Сел на лавку. Достал кисет, стал крутить папиросу — и просыпал табак мимо бумаги, на колено. Свернул сызнова. Этот тоже рассыпался. Руки, что той ночью держали наган твёрдо, теперь меня не слушались. Я положил кисет на стол и сидел, глядя в стену.

Несли мы его тогда десять вёрст, на шинели, бережно, как несут полное до краёв. Я торопил носильщиков: довезём живым — вытащит. Довезли. Доктор резал, сестра не спала над ним ночь, делали, что умели, — да не Бог же они, чтоб из чёрного нутра душу обратно вынуть. Я зачем-то подумал о ней — серая косынка, усталое чужое лицо над чужим ей мальчишкой, — и отогнал. Не о ней теперь.

Стемнело за окошком совсем. Печь я не топил, в халупе делалось холодно, со двора тянуло мокрой осенью — палым листом, конским потом, дымом дальних костров. За стенкой переступали в темноте лошади, всхрапывали. А я сидел и думал, что вот ещё два дня назад этот Тюрин был, дышал, краснел, когда я отказывал ему закурить, как малолетке, — а нынче его нет и не будет, и не вернуть к нему ту мою жалость, что вышла ему дороже всякой строгости.

Потом встал, собрал просыпанный табак в ладонь и ссыпал обратно в кисет — рачительно, по-крестьянски, как ссыпал бы Сорока. Война войной, а табак беречь. Команду я недоучил, оттого она и сыра, оттого и кладу. Одно мне теперь оставалось — учить, пока живы. Я завернул кисет, лёг не раздеваясь и поставил себе в голове срок: до света.

Наутро я взялся за команду так, что они меня, верно, прокляли в душе.

Поднял я их затемно, в холодную морось, и погнал не на плац — плаца я не терпел, — а в поле, в перелески, в овраги, где грязь настоящая и кочка настоящая, и ошибка стоит того же, что ночью под чужим пулемётом. Ходить тихо. Ползти по-пластунски через мокрую пахоту, носом в землю, локтями вперёд, не задирая зада. Снимать часового. Метать гранату лёжа, из-за укрытия, чтоб самого осколком не достало. Сходиться в темноте на условный знак и расходиться, не сбиваясь в кучу. И опять, и опять, до изнеможения, покуда тело не запомнит само.

Я придирался к каждой малости. Звякнул котелком — всем назад, повторить подход сызнова. Высветил на привале огонёк — повторить, да ещё нотацию вслед: «Тюрин тоже слышал лучше многих и ступал мягче многих — а одной сноровки не хватило. А ты огонёк казать?» Имя его я поминал нарочно, жёстко, всякий раз — чтоб въелось не в уши, а в то место, где у человека сидит страх за свою и товарищеву жизнь. Высунул голову не вовремя — лежать, считать до ста и думать, отчего ты уже покойник и кого за собой потянул. Промокшие до нитки, перемазанные глиной, злые, как осенние осы, они ползали и падали, поднимались и ползли опять, а я стоял над ними и пилил, пилил, как самый зловредный унтер на рекрутском дворе.

А среда сопротивлялась — да ещё со всех сторон разом.

Прежде всего не хватало решительно всего. Гранат на учение не дали ни одной: гранаты, сказали в полку, не дрова, чтоб ими попусту швыряться, их и на бой недостача, бери что есть. Метали мы деревянные чурки, обстругав под вес и под форму, и я гонял кидать их без счёту, покуда замах не делался привычным, как взмах косы у косаря. Ракет, чтоб подать в темноте сигнал, не было вовсе — обходились свистом да птичьим вскриком, которому Сорока учил молодых; выходило у них поначалу так, что ни одна сова на свете не признала бы родню, а скорее шарахнулась бы со страху. А пуще того донимал голод: обоз отстал по распутице, хлеб привозили с запозданием и не всякий день. Гонять пустого человека по мокрому полю с зари до зари — занятие, доложу я вам, самое неблагодарное: к полудню мои валились с ног не от лени и не от хитрости, а попросту от пустого брюха. Я это видел, и злился, и всё одно гнал дальше: австриец голода нашего ждать не станет.

И тут же, поверх нехватки, — скепсис. Косились на нас не одни соседи-уставники, как на блажь, — косились и иные из своих, что попроще да постарше. Привыкли воевать, как деды воевали. А тут прапорщик, мальчишка по летам, заставляет бородатых мужиков ползать на брюхе по грязи да ухать совою в потёмках. Из-за плетня, не больно таясь, я как-то расслышал:

— Чисто индейцев из нас прапор делает. Ребятишек. Скоро, поди, велит по-собачьи на карачках лаять.

Я сделал вид, что не слышу, а сам приметил, кто говорил, и наутро поставил его в самую грязь, на самый долгий подход: кто ворчит громче, тому и работы вдвое, чтоб ворчать недосуг было.

А пуще скепсиса донимала усталость. Гонял я их немилосердно, без жалости к ним и к себе, и к третьему дню они уже не отводили от меня глаз, а держали меня взглядом исподлобья, как держат на прицеле. Добрый их прапорщик, что водил их к победе и берёг пуще себя, в одну ночь обернулся придирой, которому всё мало, — и они не понимали, откуда это на них свалилось. Я не оправдывался. Оправдываться — значило выкладывать перед ними свою вину, бередить свежее, разводить сырость. А я хотел, чтоб его помнили делом, выучкой, тем, что впредь будут живы, — а не бабьими слезами над свежим холмиком.

Один раз я едва не сорвался через край. Это когда бородач на третьем часу ползания по холодному осклизлому полю поднялся вдруг во весь рост, неспешно отряхнул колени и сказал — без злобы и без вызова, но твёрдо, как говорят люди, за которыми правда:

— Вашбродие, дозволь слово молвить. Мужики приморились вконец. Третий день без роздыху, на пустое брюхо, по холоду. Эдак мы к делу-то и не годны будем, не то что к поиску. Свалятся ребята. Может, дашь передохнуть малость? Оно же на пользу.

Я уже открыл было рот — рявкнуть, что отдыхать будем на том свете, а покуда живы, изволь ползать. Да поглядел на них. На промокшие серые лица, на глаза, в которых не было ни лени, ни хитрости, а одна смертная, тупая маета загнанного без меры человека. И понял разом, до самого нутра, что бородач прав, а я неправ кругом: загнать команду насмерть на учении — то же, что положить её зря в бою, только глупее и постыднее. Тюрина уже не вернуть никакой муштрой. А этих, живых, я ещё клал — нынче, своими руками, в мирном поле, без единого выстрела, одним своим горем да упрямством.

Я сдержался. Помолчал, остывая. Потом сказал — иначе, тише, без давешнего железа:

— Привал. Полчаса. Костров не жечь, дымом не казаться. — И, поглядев бородачу прямо в глаза, прибавил: — Спасибо, что сказал. Ты прав.

Он повёл головой, не чинясь, без удивления, будто иначе и быть не могло, и пошёл к своим — передать. А я отвернулся и стал глядеть в пустое серое поле. Команда расселась прямо в грязь, где стояла, и не было ни говора, ни смеху — сидели молча, опустив руки между колен, и пар шёл от мокрых спин. Тюрина положил поспешностью. Этих чуть не положил усердием. Я достал кисет, повертел и сунул назад: огонька на привале сам же запретил.

Вечерами выручал Сорока, и без него я, пожалуй, всю команду себе во враги обратил бы.

То, чего не мог я — сухарь, придира, командир с тяжёлой на ту пору рукой, — делал он, у костра, своими неспешными байками. После целого дня моей муштры люди валились к огню измочаленные, продрогшие, злые на весь белый свет и на меня в особину. И тут вступал Сорока. Не торопясь, со вкусом раскуривал он трубку, крякал, устраивался поудобнее и заводил негромко, в своей всегдашней стариковской манере, будто и не нарочно, будто так, для разговору:

— А вот на Ялу, братцы, ещё по самой первости, был у нас один паренёк, ровесник покойного Тюрина, да норовом совсем иной, царствие Тюрину небесное. — Тут он крестился, истово, широко, и молодые крестились следом за ним, и так, помянув убитого товарища без слёз и без надрыва, по-солдатски, ровно, шли в разговоре дальше. — Молодой, горячий, кровь играет, на рожон так и лезет. И всё-то ему наука прапорщикова — одна морока да унижение. «Чего, мол, на брюхе ползать, людей смешить; я и так пройду, не хуже прочих».

Сорока примолкал, пускал дым, обводил притихшие лица — он своё дело знал, держал паузу, как заправский сказитель.

— Ну и прошёл, голубчик. Раз ночью идём за «языком», крадёмся низиной, а он, удалая голова, чтоб, вишь, землёй не мараться, по канавке в полный рост и ширни — напрямки, мол, способней. И вышло ему способней. Японец его с того бугра, как куропатку на меже, и срезал, одним выстрелом. И ладно бы один лёг, дурья башка, — так он же, падаючи, винтовкою о камень брякнул, грохоту наделал на всю округу, всех японцев всполошил. И воротились мы тогда не солоно хлебавши, без «языка», насилу сами ноги унесли в потёмках. Вот тебе и напрямки.

Молодые слушали, разинув рты, забыв и про усталость, и про обиду на меня. А я сидел поодаль, в тени, и дивился про себя, до чего ловко старый чёрт обделывает то самое моё дело — да куда лучше моего. Я им весь божий день в зубы вбивал одно и то же: ползи, не высовывайся, береги голову, — и выходило у меня сухо, казённо, как параграф из устава, и влетало в одно ухо, вылетало в другое. А он ту же науку обернул байкой — смешной, страшной и живой разом, — и наука эта влезла глубже всей моей дневной муштры и засела намертво.

Зотов в эти же вечера сидел чуть в стороне, со своими пулемётчиками, и тоже учил — по-своему, молчком, обстоятельно, без баек. Он мог часами, не теряя терпения и не повышая голоса, гонять второй номер: разобрать замок, собрать, устранить задержку, сменить ленту, перебрать, ещё и ещё раз, покуда руки не станут делать всё это сами, в полной темноте, на одно осязание. Зотов и тут оставался верен себе: что плохо лежало — битый замок, погнутый приёмник, чужую брошенную ленту — всё подбирал да прятал в свою двуколку, на чёрный день, по-хозяйски, как баба прячет в подпол сухарь.

— Максим, он капризов не любит, — приговаривал Зотов, перекатывая в зубах вечную свою соломинку. — Ты к нему с лаской, и он к тебе с лаской. А осечишься в бою, замешкаешься — пеняй на себя, голубчик. Покойников он не выручает, ему всё одно.

И Прошка, второй его номер, сидел при нём рядышком и впитывал каждое слово, каждое движение, как сухая земля воду.

А с Прошкой у меня в те дни вышел особый разговор. Мальчишка после гибели Тюрина — а Тюрин ему приходился приятелем, из одной маршевой роты — притих было совсем, ходил сам не свой, а потом, наоборот, словно с цепи сорвался: стал заходить вокруг меня кругами, ловить взгляд, и наконец однажды насел напрямик:

— Вашбродие, возьмите вы меня в охотники. Я уж и ходить тихо навострился, не хуже других, и стреляю метко, сами видали. Чего мне у пулемёта век вековать, вторым номером?

— А Тюрина видал? — спросил я в упор. — Он тоже просился. Я взял. Где теперь Тюрин?

Прошка осёкся, побледнел, но не отступил, не сдался — упрямый чёртушка, весь в свою рязанскую породу.

— Так то Тюрин был, вашбродие. А я не Тюрин. Я осторожный, я не сплошаю.

— Все осторожные, голубчик, покуда ночь не сделает не то, чего они ждали. Одной осторожности мало, — отрезал я. — Нет, Прохор. Рано тебе. Ты у Зотова второй номер, а пулемёт в бою стоит десятка храбрецов с винтовкой, и место твоё нынче там. Подрастёшь, обомнёшься, в настоящем деле обстреляешься — тогда поговорим. А хочешь доказать, что ты не мальчишка при расчёте, — выучись у Зотова собирать замок в полной темноте, с закрытыми глазами. Выучишься на совесть — пущу с ним на настоящее дело. А про охотников после первого боя поговорим

Он надулся, отвернулся, но смолчал, не перечил. А Зотов, слышавший наш разговор краем уха, выплюнул соломинку и обронил в сторону, ни к кому будто:

— Верно говорите, вашбродие. Молодой ещё, шебутной, кровь горячая. Обомнётся годок — толк выйдет, добрый солдат. А покуда я из него такого второго номера сделаю, какого днём с огнём поискать.

Окунев дал мне настоящее дело — и дал, как обещал, крепкое.

Звал он меня под вечер, в свою халупу, где над затёртой картой коптила лампа, и говорил негромко, по всегдашней своей привычке, словно бы нехотя. На том берегу речки, в полутора верстах от наших передовых, у австрийца стоял на холме хутор. Не пустой, как тот, давешний, — этот был обжитой, с дозором постоянным, с пулемётом, а главное — при нём, по всему судя, сидел офицер с телефоном. Связь, наблюдение, корректировка — узелок мелкий, но цепкий, и держал он на привязи целый наш участок. Штаб дивизии этот хутор давно облизывался взять, да всё руки не доходили: в лоб — положишь полроты и не возьмёшь, а тихо — некому.

— Вот тебе и тихо, — сказал Окунев и постучал чубуком трубки по карте. — Пощупай его ночью. Возьмёшь языка из тамошних — да чтоб не солдата простого, а кого посправнее, при чине, при сведениях, — цены тебе не будет. А пуще того — телефон. Провод режь, аппарат тащи сюда. Понял?

Я понял и склонился над картой. Хутор был помечен карандашным крестиком на холме, над излучиной; от него тонкой нитью к нашим тянулась речка, а за нею — австрийская сторона, белое неисхоженное поле. Окунев водил по карте сухим пальцем, показывая, где у них передовые, где брод поглубже, где помельче, где на нашей стороне можно укрыть отход. Я слушал и прикидывал своё. Где залечь. Откуда подойти, чтоб ветер дул на тебя, а не от тебя. Где поставить пулемёт на случай беды.

— А пулемёт ихний, — спросил я, — где у них стоит, не дознались?

В каменном погребе, сказывают перебежчики, в торце. На брод глядит. — Окунев тяжело оперся обеими руками на стол. — Вот он-то мне всю обедню и портит. Сунешься открыто — он тебя на броде, как утей на пруду, и положит. Оттого и тихо тебе велю. Тихо подойти надо до самой хаты: загремит раньше, чем возьмёшь офицера, — считай, дело пропало. А как взял своё — телефон, бумаги, языка, — уходи хоть с громом. Держать хутор не надо, нам не он нужен, а то, что при нём.

— Понял, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Дозвольте по-своему. Народу мало возьму, зато верного.

— Бери. Тебе и отвечать. — Он надел пенсне обратно, и стёкла тускло блеснули в свете лампы. — Только уговор, прапорщик: людей мне не клади зря. Сведения — сведениями, а живой охотник дороже всякой бумаги. Сберёг — молодец вдвойне. — Он помолчал и прибавил, уже мягче, по-стариковски: — Я ведь, прапорщик, отчего тебя посылаю, а не роту в лоб гоню? Оттого, что верю: ты людей назад приведёшь. Гляди же, не обмани.

Я вышел от него в стылую октябрьскую темноту и шёл к своим, и думал не о холме, не о пулемёте, не о телефоне даже — а о том, ради чего всё это и затевалось. Я ведь не зря гнул команду в три погибели, не зря выпрашивал у полка холостые патроны да валял мужиков в грязи. Я её на это самое дело и растил. Сколачивал я охотничью команду затем, чтобы делать малой кровью то, что иначе стоит реки крови. Вот оно и пришло, то самое дело. Первое настоящее. И никто мне теперь не скажет наперёд, выдержит ли моя выдумка чужой пулемёт в потёмках или рассыплется при первом крике, — это решит ночь, не я. Своих я в ту ночь поведу шестерых. Сколько приведу назад — про то знать не дано.

В ночь мы вышли вшестером — я взял Сороку, сибиряка, бородача и двоих из натасканных, потише да понадёжнее.

Зотова с его пулемётом оставил при наших передовых, в кустах у брода: придётся отходить с шумом, под огнём — будет кому прикрыть нас длинной очередью да остудить тех, кто кинется в погоню. Прошку опять не взял. Он опять надулся, опять смолчал — но я был твёрд: подрастёт. Зато при Зотове вторым номером поставил, ленту подавать, — пусть хоть с краю, хоть с того берега поглядит на настоящее дело.

С передовыми сговорился загодя, по-хозяйски, не оставив на авось: куда выйдем, где назад полезем, отзыв и пропуск каждому в зубы вбил накрепко, чтоб свои же впотьмах по нам не ударили, приняв за чужих. Зотову отдельно показал ту ложбину, по которой станем уходить, и одинокую вербу над бродом: прежде той вербы огня не открывать ни за что, хоть бы небо горело, — за нею мы, перед нею ещё неведомо кто.

Зотов задержал меня у пулемёта и кивнул на Прошку.

— Условие ваше исполнил, вашбродие. Замок в темноте разбирает и собирает без ошибки. Трижды проверял.

Я велел Прошке сесть спиной к костру, закрыл ему глаза своей перчаткой и подал замок. Мальчишка сперва задрожал от старания, потом руки пошли ровно: нащупал, разобрал, разложил по порядку, собрал обратно и подал мне.

— Слово я помню, — сказал я. — Нынче идёшь с Зотовым к броду и работаешь при максиме по-настоящему: от тебя теперь наш отход зависит. А про охотников, как уговорено, потолкуем после первого боя.

Он вытянулся так, будто ему не второй номер дали, а Георгия на грудь повесили.

Перед выходом собрал я своих пятерых в риге, при огарке, и ещё раз прошёл с ними всё дело — без карты, на земляном полу, разложив прутики да камешки: вот речка, вот холм, вот хата, вот погреб. Кто куда, кто за кем, кто что делает. Заставил каждого повторить свой урок вслух — не для того, чтоб они не знали, а для того, чтоб знали накрепко, без запинки, чтоб ночью, в потёмках, в горячке руки сами помнили, куда им. Зотов проверил максим, ленты, воду в кожухе; бородач точил нож на бруске, неспешно, со вкусом, пробуя пальцем лезвие; сибиряк обвязал тряпицами всё, что могло звякнуть, — котелок, пряжку, штык. Сорока сидел в сторонке, посасывал пустую трубку — курить перед делом не велел я никому — и приговаривал вполголоса молодым то, чего не вычитаешь ни в каком уставе: как дышать, чтоб не сбиться, как ставить ногу в темноте, чтоб не хрустнуть, как лежать, чтоб не дрогнуть, когда совсем рядом пройдёт чужой и не заметит.

Я оглядел их всех — продымлённых, обстрелянных, верных, своих до последней косточки, — и впервые за всё это время мучений сделалось у меня на душе не страшно, а ясно. Вот они. Вот команда. Та самая, ради которой и затевалось. Сейчас и поглядим.

Ночь выдалась — лучше не закажешь. Безлунная, сырая, глухая, с низким туманом по низинам и редкой моросью, что глушила всякий звук и слепила чужие глаза. Речку перешли вброд, по пояс в студёной воде, держа винтовки над головой; вода обожгла, перехватила дух, но никто не ахнул, не плеснул лишнего — учены. На том берегу залегли, отдышались, выжали портянки наскоро. И поползли.

Шли мы не кучей, не цепью, как ходят в атаку. Шли врозь, рассыпавшись, как я их учил: каждый сам по себе, своей бороздой, тенью между тенями, а все вместе — одно тело, одно дело. Не ломились напролом, а просачивались в темноту, перетекали из ложбинки в ложбинку, из-за куста за куст, прислушиваясь, примеряясь, выжидая. Где австриец ждал бы толпы с гомоном — там скользили поодиночке, тихо, как вода в трещину. Чужая это была наука для здешних полей, непривычная, не по уставу. Я её и сам не из устава взял.

Шли долго — куда дольше, чем версту с небольшим пройдёшь обычным шагом. Тихая работа спешки не терпит. Полверсты ползли едва не час: замрёшь, послушаешь, переждёшь чужой шорох, пропустишь облако по луне — да луны и не было, одна морось, — и снова, по сажени, по две. Где-то впереди, на холме, изредка взлаивала собака и всякий раз при том лае мы замирали, вжавшись в землю, покуда она не уймётся. Я полз и слушал за спиной своих, и не слышал их вовсе — и это было лучшее, что я мог услышать.

Раз только кто-то шумнул — задел плечом сухой стебель, и тот сухо треснул. Я обмер. Но собака на холме не отозвалась, дозор не встрепенулся — пронесло. Я нашёл в темноте его руку, сжал, чтоб унялся, не дрогнул, и мы поползли дальше.

Холм с хутором надвинулся в темноте чёрной горбатой громадой. Сибиряк, ходивший впереди дозором, воротился, вынырнул из мрака без единого шороха и зашептал на ухо: дозор — человек десять, не меньше. Пулемёт в каменном погребе, в торце, глядит на брод. Офицер — в хате, при нём телефонист; провод тянется от хаты к шесту, а с шеста — назад, в тыл. Часовых трое: один у пулемётного погреба, один у хаты, один обходит округ плетня.

Десять. Против моих шести. Да в погребе пулемёт. Я лежал в мокрой траве, чувствовал, как стынет под животом земля, и раскладывал в уме всё дело — холодно, по косточкам, как раскладывают патроны на бруствере перед тем, как начать. Числа меня не пугали. На войне не числом берут в таком деле, а внезапностью да темнотой: один, что прыгнул на тебя из ночи, когда ты его не ждёшь, стоит троих в открытом поле. Пулемёт — вот что главное. Заговорит он — и нет ни языка, ни телефона, ни команды моей, всех тут и положат на этом холме. Стало быть, пулемёт — первым, и непременно тихо, без выстрела.

Я лежал и глядел на чёрный горб холма, на редкие искры костра в торце риги, на тусклый огонёк в окошке хаты, где сидел мой будущий язык и не знал ещё, что война его нынче кончается. И прикидывал так и эдак, и всё сходилось на одном: вся затея держится на первой минуте. На том, успеем ли мы снять часовых и заткнуть пулемёт, покуда они не очнулись. Успеем — наше дело. Не успеем — ляжем. Тонко, на волоске, как всегда у нас в этом ремесле.

Я подозвал своих поближе и разложил дело шёпотом, на пальцах, в темноте. Сибиряк снимает обходящего часового — он один шастает, его и не хватятся скоро. Двое потише ползут к погребу: того, что у пулемёта, — ножом, без шуму; коли не выйдет ножом, коли поднимется тревога — тогда уж граната в самый погреб, в дверной проём, и будь что будет. Я с Сорокой и бородачом — на хату: офицера и телефон. Из тех трёх десятков, что Окунев выбил у сапёров, после первого фольварка осталось всего две неизрасходованных; в ход пускать их лишь тогда, когда тихо уже не выйдет. Сигнал к началу — крик ночной птицы, тот самый, которому Сорока молодых натаскивал.

— С Богом, — выдохнул я. — Поползли.

Поползли.

Темнота. Морось. Стук сердца в висках. Я полз к хате, к чёрному её окошку, локтями вперёд, носом в холодную глину, и весь обратился в слух. Где-то справа, у плетня, чуть слышно хрустнуло — раз — и стихло. Сибиряк снял обходящего. Чисто.

У хаты часовой переминался зевал и ёжился от сырости. Я замер шагах в трёх, в тени плетня, прижался к земле. Сорока обтекал хату слева, бородач — справа. Ждали птицу.

И тут не заладилось — как всегда, как всюду на войне, в самый скверный миг.

У пулемётного погреба что-то пошло вкривь. Не знаю, что: то ли тот, что у пулемёта, не спал, то ли мой неловко сунулся в темноте. Только донёсся оттуда вскрик — короткий, захлёбнувшийся, оборванный — и сразу за ним возня, глухой удар, и чей-то хриплый, отчаянный голос рванул на весь холм по-немецки: «Тревога! Русские!»

Всё. Тихо больше не выйдет.

— Бей! — рявкнул я, уже не таясь, и сам метнулся к окошку.

Тело пошло прежде головы. Ноги несли, руки делали — а я будто глядел на это сбоку, чуть отстав от себя.

Граната ахнула в погребе — глухо, нутряным толчком, землю тряхнуло под локтями. Пулемёт так и не заговорил. Захлебнулся, не родившись, — мои успели первыми. Часовой у хаты вскинул винтовку, обернулся на меня — да Сорока был уже за спиной у него, и тот осел беззвучно. Я ударил плечом в дверь. Дверь поддалась. В хате — чад, керосин, перевёрнутый стол, и при свечном огарке мечется человек в исподнем, хватая с лавки портупею. Офицер. За ним, в углу, телефонист трясущимися руками рвёт что-то на аппарате.

— Не дёргайся! — крикнул я офицеру по-русски, наставив наган, и он понял без перевода — застыл, поднял руки, выронил портупею.

Бородач вломился следом, навалился на телефониста, отшвырнул от аппарата. Снаружи захлопали выстрелы — беспорядочно, врозь, в темноту, наугад. Австрийцы палили на звук, в ночь, сами не видя куда. Кто-то заорал, кто-то побежал. В погребе горело.

— Провод! Режь провод! — кричал я бородачу. Тот выхватил нож, полоснул шнур у самого аппарата, рванул, смотал. Аппарат — под мышку. Офицера — за шиворот, к двери.

Вспышка слева ткнула в глаза. Гарь забила горло. Кто-то рычал чужое, кто-то — наше, рубленое, на один слог. Минута — а как час.

— Отходим! — гаркнул я. — Все назад! К броду!

Назад уходили уже с боем, под пули, в полный мах.

Языка — офицера — Сорока с бородачом волокли в две руки, согнув в три погибели, чтоб не подстрелили своего же подранка. Телефон болтался у бородача под мышкой. Сибиряк прикрывал отход, бил с колена — один выстрел, выждет, другой; он и в спешке пулю зря не тратил. Австрийцы опамятовались, поняли, что чужих горстка, и кинулись было вдогон по склону — десятка полтора, с криком, с пальбой.

Я повёл своих не напрямик, а вправо, в ту самую ложбину, что ещё с вечера назначил для отхода, — туда, где за одинокой вербой над бродом начинался сектор Зотова. Покуда не минуем вербу, он стрелять не станет: я ему то наказал накрепко. Я полз последним, считал перебегающих мимо своих и придерживал в себе руку — не махнуть раньше срока. Вот волокут языка. Вот телефон. Вот раненый, на своих ногах. Вот сибиряк, отстреливаясь. Последний перевалил за вербу — и через миг с того берега ударил Зотов: он сам следил за условной чертой и понял, что сектор очистился.

И вот тут он заговорил.

С нашего берега, из кустов у брода, длинно, хлёстко, через всю речку ударил «максим» — раз, другой, перечеркнул склон огненным веером. И ещё раз. Погоня запнулась, рассыпалась, залегла, прижатая к земле, — кому охота лезть на пулемёт в потёмках, за чужими, что и так уж ушли. Под этот хлёсткий, надсадный, родной до слёз пулемётный лай мы и скатились к воде, и кинулись в студёную речку вброд, таща языка, телефон и одного своего — того потише, что у погреба, — раненого в плечо навылет, но живого, на своих ногах, и слава Богу, что на своих.

На нашем берегу, в кустах у Зотова, отдышались. Пересчитались. Все шестеро вернулись, все были живы. Один с дыркой в плече, бледный, зубами лязгает от студёной воды и от боли, — но живой, и кость цела, и до лазарета довезём. Языка взяли. Телефон взяли. Провод оборвали. Пулемёт у них в погребе раскурочили гранатой.

Зотов повёл стволом по тому берегу — нет ли ещё охотников за нами гнаться. Не нашлось. На холме у австрийцев суматошно вспыхивали и метались огни, перекликались голоса, кто-то жёг ракету не вовремя, осветив пустой склон, — а нас уже было не достать, мы были на своей стороне, в темноте, в своих кустах.

Раненого перевязали тут же, наскоро, чем было: разорвали рубаху, заткнули дыру корпией, перетянули. Он морщился, но не стонал, крепился, стыдясь стонать при своих, — и я подумал, что и это во многом моя выучка: раньше этот же парень при царапине голосил бы, а нынче молчит, сцепив зубы, потому что рядом товарищи и стонать совестно.

Я стоял по колено в холодной прибрежной жиже, мокрый до нитки, дрожащий, и считал своих по головам ещё и ещё, не веря пока счёту. Раз, два, три, четыре, пять — и я сам шестой. Шестеро вышли — шестеро воротились. Раненый — да; но не убитый. На этот раз — обошлось. На этот раз я их сберёг — всех до единого довёл назад из чужой ночи, с холма, из-под пулемёта. И от этого простого счёта, от того, что все шесть голов на месте и все шесть дышат, плечи у меня вдруг опустились сами собой, будто их все эти дни держали на весу, а теперь отпустили, — со дня той пустой подводы из лазарета и не опускались. Я перевёл дух. Об одном просил, к одному вёл всю свою злую науку: чтоб назад привести всех. Нынче — привёл.

Сорока, отжимая полы шинели, отдуваясь, покосился на пленного офицера, что сидел на кочке смирно, нахохлившись мокрой птицей, и буркнул в усы:

— Вашбродие, а офицерик-то ихний, я гляжу, и не дюже горюет. Сухого исподнего жаль, поди, а так — отвоевался, и ладно.

— Замёрз он, Лукич, — отозвался я. — Накинь ему что ни то на плечи. Толку с дрожащего языка немного.

И старый чёрт, не чинясь, стянул запасную скатку, что таскал поверх ранца, и набросил пленному на мокрые плечи. Тот вздрогнул, потом вцепился в сукно обеими руками, закивал, забормотал своё, благодарное, — и они отлично столковались без единого общего слова.

Сдал я языка Окуневу едва не на рассвете.

Офицер тот оказался не из малых сошек — обер-лейтенант, артиллерийский наблюдатель, и сидел он на том холме не зря: корректировал огонь на наш участок, видел всё насквозь. А в голове у него было — целое богатство. Где у них батареи, сколько стволов, какой запас снарядов, где штаб, что готовят на ближние дни. Телефонный аппарат с обрывком провода Окунев повертел в руках, крякнул довольно и велел отнести связистам — пригодится. А обер-лейтенанта засадил с толмачом допрашивать обстоятельно, и чем дальше шёл допрос, тем выше лезли у подполковника брови.

Пленный, отогревшись в тепле да поняв, что бить его не станут, отвечал охотно, без запирательства, — для него война кончилась, и таиться ему было незачем, разве что по привычке. Толмач, полковой писарь из обрусевших немцев, едва поспевал переводить. Окунев слушал, кивал, иной раз переспрашивал, мерил по карте циркулем, делал пометки — и лицо его, обыкновенно усталое, обрюзглое, делалось всё живее, всё цепче, как у охотника, что напал на свежий, жирный след.

— Прапорщик, — сказал он мне, когда вышли мы на минуту из хаты на серый рассветный двор, и потёр заскорузлой ладонью шею. — Ты понимаешь ли, что приволок? Это ж не язык. Это клад. Тут штабу работы на неделю — всю ихнюю позицию через него прочесть можно. — Он поглядел на меня в упор, без обычной своей хрипотцы, серьёзно. — Шестью людьми. Ночью. Без потерь, считай. На хутор ходили — а его в дивизии полком брать собирались, и то с кровью.

Я молчал. Я и сам ещё толком не остыл, не отошёл от той скользкой минуты у хаты, и радости в себе не находил, гнал её прочь — рано радоваться. Помнил тот сорванный крик у погреба, ту секунду, когда всё чуть не полетело к чёрту. Дело сделали чисто — да сделали на волоске. Кабы пулемёт у них успел заговорить хоть на счёт «раз» — лежать бы нам всем на том холме.

— Раненый у меня, ваше высокоблагородие, — проговорил я вместо ответа. — В плечо. В лазарет бы.

— Свезут, свезут твоего раненого. — Окунев пожевал губами, и взгляд его опять стал служилый, цепкий. — А я о другом. Я о том, прапорщик, что так у нас на фронте не воюют. Грудью воюют, числом, на «ура». А ты вон — горсткой, ночью, тихо, ножом да гранатой, где умом, где сноровкой. И берёшь то, что иным полком не возьмёшь.

Он помолчал, постукивая костяшкой по дверному косяку.

— Об этом деле я бумагу напишу. Наверх. С именем — с твоим именем, прапорщик, как полагается, не как у нас иной раз водится. Пускай в штабе почитают, что значит брать головой, а не одной грудью. Это не каждый день к ним язык такой жирный с неба падает. — Он сухо дёрнул углом рта в прокуренную бороду. — Глядишь, и почешутся наконец. И про твоё представление вспомнят, что под сукном лежит.

Я козырнул, ровно, по форме:

— Рад стараться, ваше высокоблагородие. Только людей моих в бумаге не забудьте. Без них бы я и хаты той не увидал.

— Не забуду. — Окунев глянул на меня из-под усталых век, и что-то в его обрюзглом лице дрогнуло, потеплело на миг. — Ступай, прапорщик. Раненого пристрой да команду накорми. Заслужили.

И я пошёл к своим — мокрый, продрогший до костей, не спавший ночь, — а в спину мне ложился стылый октябрьский рассвет, и где-то на том берегу, на оставленном нами холме, чёрным дымком всё ещё курился раскуроченный гранатой погреб. Дело было сделано. Команда моя сегодня ночью доказала, что она не блажь прапорщикова, не игра в индейцев, а сила. Малая, тихая, ночная сила, что берёт умом, где другие берут кровью.

Своих я нашёл там же, в риге, куда привёл их под утро. Спать ещё не легли — отходили после дела, как отходят все после такого: кто молча сидел, уставясь в одну точку, кто, наоборот, не мог унять языка, пересказывал вновь и вновь, как оно было, и сам себе дивился. Сорока возился у наладившегося было костерка, грел котелок. Бородач уже спал, привалясь к стене, и нож его, протёртый досуха, лежал у него на коленях. Сибиряк сидел поодаль, как всегда отдельно, чистил винтовку, и лицо у него было такое же ровное, спокойное, нездешнее, как и всегда, — будто и не он давеча снял в темноте двоих. Я оглядел их и не сказал им красивых слов — не умею я красиво, да и не к чему. Сказал только:

— Молодцы. Все. Спать. Раненого свезут, к вечеру навестим.

И этого им было довольно. Они и сами знали, что молодцы, — без меня знали; а похвала моя, скупая, в одно слово, для них стоила больше всякой речи, потому что хвалил я их не часто.

Раненого моего, того потише, я сам проводил до подводы, что повезла его в тыл. Глядел, как укладывают его на солому, и подумал мельком — а ведь, поди, к Вере и повезут, в её лазарет. Она и перевяжет. Не о том теперь, осадил я себя. Поправил ему скатку под голову, чтоб не свалилась на ходу, и хлопнул возницу по плечу: трогай.

Бумага наверх идёт долго, а возвращается скоро — и редко той стороной, какой её посылали туда.

Прошло дней пять после ночного дела на хуторе, и я о своей тогдашней тревоге за бумагу думать почти перестал — забот хватало и без неё. Раненого охотника свезли в тыл, в лазарет, и весточка оттуда пришла добрая: кость цела, рука срастётся. Заодно пришла короткая записка от Веры Андреевны о Кошкине. В строй его через обещанные две недели не вернули: рана загноилась, поднялась горячка, и мальчишку отправили дальше в тыл, в этапный лазарет. Жизни, писала она, пока опасности нет, но рукой скоро не заработает. Я перечёл записку дважды и убрал за пазуху. Обещанные две недели оказались не сроком, а надеждой. Команда тем часом отъедалась, отсыпалась, зализывала своё, а я гонял зелёных дальше, без послаблений, потому что наука солдатская — она ведь как точильный камень: дашь лезвию полежать неделю — оно и село. Дни стояли серые, мокрые, без просвета; распутица держала фронт за горло, и всё наше великое наступление, о котором так бодро писали в реляциях, сводилось теперь к тому, что мы по колено в жидкой глине перетаскивали с места на место пушки да обозы и сами не разумели толком, вперёд это движемся или вбок, а то и вовсе стоим, увязнув. Австриец на той стороне притих, копил силы; мы на этой — копили грязь.

И вот в один такой серый, никакой день прискакал от Окунева ординарец и велел мне быть к командиру батальона. Я пошёл, не чуя ничего худого. Мало ли зачем зовёт начальство: дело ли новое поручить, разнос ли учинить, бумагу ли подмахнуть. По дороге, шлёпая разбитыми сапогами по лужам, я даже малость благодушествовал — думал, может, про языка нашего хотят ещё чего дознаться, или про телефон тот допросить, а то, чего доброго, и доброе слово сказать; оно бы кстати пришлось, после такого-то дела. Дурак был, как и тогда, в попо́вом дому у Загорского. Добрым словом меня в тот день поминать собирались не больше прежнего, а пожалуй, что и меньше.

Окунева я застал в его халупе одного, без писаря, без вестового. Он сидел за дощатым столом, ссутулясь сильнее обычного, и перед ним лежала бумага — не карта, не журнал, не сводка, а отдельный лист, казённый, с печатным заголовком поверху, и приколота к нему была копия помельче, на серой бумаге. По тому, как он на эту бумагу глядел — поверх съехавшего на кончик носа пенсне, исподлобья, будто на гадюку, что заползла в избу и свернулась на чистом, — я и понял, что зван не за добрым словом. Старого солдата всякое начальство по лицу читает, а Окунева я уже выучился читать не хуже устава: он, когда злился по-настоящему, голоса не повышал, а напротив — делался тише и медленнее, и говорил, словно слова взвешивал на ладони. И вот сейчас он был очень тих.

— Садись, прапорщик, — проговорил он, не отрывая глаз от листа. — Садись. Разговор есть.

Я сел на лавку напротив. Он помолчал, разгладил ладонью лист на столе — бережно, как разглаживают то, чего касаться противно, — и подвинул его мне через стол. Тем самым движением, каким Загорский в попо́вом дому подвинул мне когда-то моё похороненное представление. Я уже знал это движение. От него ничего хорошего не родилось ни разу.

— Пришла, — сказал Окунев. — Не вся реляция, а заверенная выписка из уже подписанного раздела по хуторскому делу. Общую реляцию наверху ещё сводят да выправляют своим чередом, а этот раздел спустили к нам в полк загодя — наградные представления по нему готовить, чтоб после не мешкать. Прочти. Прочти, прочти, не на меня гляди — на бумагу. Сам погляди, как оно вышло.

Я взял лист и стал читать.

Читал я медленно, дважды; не поверил глазам, перечёл ещё раз, уже веря, — и от веры этой делалось только хуже.

Бумага была гладкая, складная, хорошо писанная — той ровной казённой рукой, какой пишут в тёплых комнатах люди, отродясь не лежавшие носом в холодную глину. Излагалось в ней дело на хуторе. То самое наше дело, ночное, на волоске, шестью людьми. Излагалось верно по сути и насквозь лживо по существу. Было там всё: и важность разгромленного узла связи и наблюдения, и ценность добытых сведений, и дерзость ночного поиска, и захваченный телефон, и пленный обер-лейтенант с золотыми его сведениями о батареях. Всё было. Не было только меня.

То есть имя моё там стояло. Раз. Мельком. В самом низу, в перечне отличившихся младших чинов части, безликой проходной строчкой: «…при содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева…» При содействии. Будто я при чём-то состоял, кому-то пособлял, был на подхвате, поднеси-подай. А самое дело — замысел, расчёт, ночной поиск, тихое просачивание врозь, удар гранатой по пулемёту, взятие языка — всё это в бумаге шло не от меня. Оно шло, если верить бумаге, из штаба. «По разработанному в штабе плану…» «Согласно указаниям штаба о поиске…» «Под общим руководством…» И венчала всё подпись — внизу, наискось, твёрдым, привычным к подписям росчерком.

Чужая рука. Я её уже видел однажды, эту руку. Тогда она написала одно слово и убралась. А тут расписалась с размахом, под целой реляцией, и присвоила себе моё ночное дело так, как присваивают чужую лошадь, — спокойно, по-хозяйски, среди бела дня, при свидетелях, и хоть бы бровь дрогнула.

Капитан Вельяминов. Внизу, под генеральскими подписями, стояла мелкая служебная отметка: «Составил капитан Вельяминов». Не он подписывал реляцию — её увенчивали росчерки повыше, генеральские, — да строил бумагу он, его рука её собирала, его перо вело. Это видать было по самому складу: гладко, обтекаемо, ни сучка, ни задоринки. Так в той, прежней моей жизни писали отчёты, в которых чужую работу аккуратно перекладывали на своё имя, — я этот почерк знал до оскомины, только там он крал должности да премии, бумажные, выдуманные, а тут крал ночь и кровь.

Я положил лист на стол. Костяшки на правой руке сами собой потёрлись одна о другую — привычка, от которой не отучишься. Внутри подымалась глухая, бессильная злость, та самая, что я изведал когда-то у Загорского, — но теперь она была злее, потому что теперь было что отнимать. Тогда отнимали бумажного Георгия за прусское дело, давнее, чужими руками сделанное наполовину. А нынче отнимали моё, здешнее, своими руками взятое, у меня на глазах выношенное; я ещё помнил студёную воду брода на коже да сорванный крик у погреба. Это было не отнять, это было своё до косточки, — а гляди-ка, отняли. Росчерком пера. В тёплой комнате.

— Видишь, как оно, — негромко сказал Окунев. Он сидел напротив, постукивая дужкой пенсне о край стола, и в негромком этом голосе проступала та самая тихая, медленная злость, что и во мне. — «При содействии». Команда твоя, вишь, «содействовала». А дело — штабное. План — штабной. Руководство — штабное. Чисто сработано, ничего не скажешь. Не нам чета.

— Сведения добыл мой обер-лейтенант, — сказал я и сам услыхал, что голос держу ровно, а он ровно держаться не хочет. — На хутор вошли мои шестеро. Офицера и телефон вынесли мы. Пулемёт снял мой человек. Штаб указал цель, а план поиска разрабатывал я. И взяли мы — ночью, без единого убитого. — Знаю, прапорщик. — Окунев поднял на меня глаза, медленно. — Я-то знаю. Я тебя посылал, я язык твой допрашивал, я и бумагу свою писал — с твоим именем, как обещался. Поверх дела, по чести, как было. Вот она, моя-то. — Он выдвинул из-под казённого листа другой, поплоше, серый, помятый, исписанный его собственной нетвёрдой рукой. — Только моя пошла снизу, а ихняя — сверху. И моя где-то там легла под ихнюю. Как сухарь под жёрнов. Перемололи — и выдали вот это.

Он замолчал, глядя в мутное окошко, на серую сеющую морось. А я сидел и думал, что эхо бывает и такое — гулкое, через целый фронт, через сотню вёрст и через два месяца. В Пруссии у меня уже отняли подпись, тихо, карандашом по краешку: «повременить». Я полагал, отстал тот карандаш, остался на той войне, на той земле. А он не отстал. Он переехал следом, на новую землю, отъелся, окреп, набрался чина — и писал теперь уже не карандашом по уголку, а пером, твёрдым росчерком, под целой реляцией. То же перо. Та же рука. Только взяло шире.

Я взял со стола казённую бумагу ещё раз и перечёл место со своим именем — медленно, по слову, будто надеялся, что буква в третий раз встанет иначе, чем встала во второй, и выйдет не «при содействии», а что-нибудь живое, моё, заработанное на холодном броду той октябрьской ночью, когда мы шестеро ползли через чужое поле и держали в руках не перо, а нож да гранату. Но буква стояла та же, мёртвая, ровная, чиновная, и сколько ни гляди — не оживала. Странная это вещь, подпись: росчерк пера, минутное движение чужой холёной руки в натопленной комнате, — а перевешивает целую ночь на грани и всю кровь, какую за ту ночь могли пролить да по счастью не пролили. Я положил лист обратно — осторожно, ровно, как кладут на место не свою вещь, чтобы хозяин не приметил, что брали, — и подумал, что отнятое именно так и узнаётся. Не по громкому слову, не по крику. А по этой вот ровной казённой строчке, в которой тебя обвели, как обводят на меже чужую полосу: тихо переставили колышек на сажень в свою сторону, и хлеб с той сажени теперь не твой.

К полудню сделалось ясно, что и Окунев тут бессилен, — а от этого было тошнее всего.

Поехали мы с ним верхом к Загорскому, в полковой штаб, в попо́в дом, — Окунев рассудил, что молчать этак не годится, надо подать голос, покуда бумага не ушла дальше и не отлилась в окончательную, твёрдую форму, из которой её уже ничем не вынешь. Дорога раскисла, кони шли тяжело, по бабку увязая, и за весь путь Окунев не обронил ни слова. Я держался при нём, в передней, в грязных сапогах, на том же месте, где стоял в прошлый раз, и так же мимо меня сновали чистенькие писаря, не глядя, как сквозь пустое. Только теперь я этому миру уже не дивился — выучился. Окунев прошёл к полковнику, а я остался ждать. Ждал недолго.

Загорский был хмур, обрюзгл, сер и невыспавшийся пуще прежнего, замотан вконец, с лиловыми мешками под глазами, — но человек, как я уже знал, невредный. Он выслушал Окунева, выслушал меня, покивал, повздыхал и развёл руками — теми же почти словами, что и в прошлый раз, только горше.

— Да я тебе верю, прапорщик. И тебе, Окунев, верю. Что я, не понимаю, как такие дела делаются? Шесть человек ночью на укреплённый хутор — это не штаб выдумал, штаб такого сроду не выдумает, штаб горазд после подшить да росчерком увенчать. — Он постучал толстым пальцем по реляции. — Да только что я могу-то? Бумага не моя. Она дивизионная, спущена сверху, за подписями. Я под ней — никто, мелкая сошка. Велено мне принять к сведению да наградные по ней расписать. Я и расписываю. Хочешь, твоё «содействие» подчеркну покрасивше, отдельной строкой выведу? Изволь, подчеркну. А переписать дело — это не моя власть, братец. Это вон чья. — Он мотнул головой куда-то вбок, в сторону большой комнаты, и я понял, чья.

И верно. Когда мы вышли от полковника, в большой штабной комнате, у того же окна, спиной к серому свету, стоял он. Стягивал с руки палевую лайковую перчатку — неспешно, палец за пальцем, — будто и не было меж нами никакого дела, никакой украденной ночи, будто вчера только мирно расстались.

— А-а, — сказал Вельяминов, оборачиваясь, и углы рта его поползли вверх. — Наши герои. Подполковник. Прапорщик. Какими судьбами в наших краях? Хотя что я спрашиваю — догадываюсь. Реляция?

— Реляция, Аркадий Павлович, — сказал Окунев ровно, и я по голосу его слышал, чего ему стоила эта ровность. — Реляция, и неладная. Дело прапорщик сделал, а в бумаге его нет.

— Как это нет? — Вельяминов огорчился; гладко, искусно, одними бровями. Договорил перчатку, разгладил её на ладони. — Есть прапорщик. Я самолично следил, чтоб был. «При содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева» — извольте, чёрным по белому. Имя названо. Чин назван. Чего ж вам ещё надобно?

— Дело назвать, — сказал я. — Не содействие. Дело.

Он обратил ко мне лицо — спокойное, чисто выбритое, гладкое, как и его перчатки, — и поглядел с тем выражением, какое приберегают для не вовремя заговорившей мебели.

— Дело, — повторил он, словно пробуя слово на язык, и оно ему не пришлось по вкусу. — Прапорщик, вы человек храбрый, я наслышан, и оттого простителен вам этот… запал. Но вы человек невоенный по складу, прапорщик запаса, вчерашний студент, и многого попросту не разумеете. — Он прошёлся вдоль окна, неторопливо, заложив руки с перчаткой за спину. — Война, видите ли, не там делается, где стреляют. Там она только… осуществляется. А делается она вот тут.

Он повёл перчаткой вокруг — на стопки папок, на разостланную карту, на стрекочущую за перегородкой машинку — и обвёл этот тёплый бумажный мир ленивым, хозяйским движением, будто всё тут было его законной вотчиной.

— В разумном плане. В предусмотрительном распоряжении. В верной бумаге. Шесть удальцов сходили ночью на хутор — честь им, поклон. Но кто измыслил поиск? Кто указал на хутор? Кто наметил, чего там добывать? Штаб. А вы — исполнили. Доблестно, не спорю. Исполнитель — но не более.

Я молчал. Я эту песню знал до последней её ноты. Сам, бывало, слыхал её в тёплых конторах прошлой моей жизни, из уст таких же гладких людей: идею-де подал я, а вы лишь руками поработали, оттого и слава моя, а вам — спасибо да по головке погладим. Только там делили выдуманные заслуги в выдуманных бумагах, и грош им была цена. А тут гладкий этот человек делил мою ночь на броде, моих шестерых живых, мою гранату в погреб — и расчёт мой, выношенный на холодной земле, приписывал своему тёплому перу; и выходило по его, что я будто при нём состоял, под рукой бегал.

— План тот, ваше благородие, — сказал я наконец, тихо, — я на земляном полу прутиками раскладывал. В риге. При огарке. И людей по нему вёл сам. Штаб про мой план узнал, когда я язык приволок.

Я говорил, а сам глядел на него и видел: не врага вижу перед собой, а мастера, в своём ремесле такого же, каким был я в своём. Он не лгал в открытую — это грубо, за это и спросишь. Он чуть смещал. Слово тут, оборот там, ударение этак, — и выходило вроде бы и правда, а по существу подмена, и не подкопаешься, не ухватишь за руку. Я эту работу знал. Сам ею кормился когда-то, в той тёплой жизни, среди гладких людей. И оттого злость моя была не на одного его, а и на это знакомое до тошноты ремесло, против которого — я уже понимал — нет у меня в руках ничего, кроме голых прутиков да правды, а её, как он верно подметил, к делу не подошьёшь.

А приметив, что он на свою же гладкость нет-нет да и оглянется — лишний раз огладит перчатку, лишний раз поправит и без того ровную фразу, — я и другое понял, мельком, ещё не зная толком, к чему. Чтоб отмахнуться от соринки, целой реляции не переписывают. Соринку сдувают. А он сел и переписал — старательно, по слову, чтоб меня в ней не осталось. Над пустым местом так не корпят. Костяшки на правой руке потёрлись одна о другую — сами, помимо меня. Я их унял.

— Вот видите. — Вельяминов улыбнулся шире, и за этой улыбкой, как и тогда, не было ничего — ставня, прикрывшая пустую бойницу. — «Раскладывал прутиками». Прелестно. По-крестьянски, от сердца. — Он не повысил голоса, не нахмурился; он и спорить не думал — он наставлял, снисходительно, как наставляют способного, но дерзкого подчинённого. — Прутики, прапорщик, к делу не подошьёшь, верно вы сказали. А бумагу — подошьёшь. И останется на веки вечные то, что в бумаге, а не то, что на полу в риге. Так уж заведено. Не нами с вами.

Окунев шагнул было вперёд, хотел сказать что-то резкое — я приметил, как заиграл у него желвак под скулой, — но Вельяминов мягко поднял ладонь в палевой перчатке, не дав ему слова.

— Подполковник, голубчик, не горячитесь. Вам это не к лицу и не на пользу. — Тут он улыбнулся по-настоящему, одними глазами, холодно и довольно, и улыбка эта предназначалась уже одному Окуневу, не мне. — Мы ведь с вами, кажется, давно усвоили, как делаются дела. Вы своё пишете, я своё. Только моё ложится сверху. И всегда будет ложиться сверху, покуда мы оба на службе. Это, знаете ли, не злоба. Это порядок.

Порядок. Я запомнил слово.

Он надел фуражку, кивнул нам обоим — снисходительно, как кивают швейцару у подъезда, — и пошёл к двери, унося с собою запах хорошего одеколона и ту ровную, ничем не прошибаемую уверенность человека, за которым стоят чин, связи, родня и вся громада канцелярии. У самой двери приостановился, обернулся вполоборота.

— Да, прапорщик. Чтоб не было меж нами недоразумений. На хутор ходили вы, этого я не отрицаю. А штаб определил цель и придал вашему частному успеху значение для всей дивизии. Каждый исполнил свою часть работы. Вы и впредь воюйте так же доблестно, а мы уж постараемся придать вашим успехам надлежащий смысл.

И вышел, не дожидаясь ответа, — будто ответа тут и быть не могло.

Своих я застал у скупого костра. Огонь горел низко, на сырых сучьях, больше чадил, чем грел; над углями висел закопчённый котелок, и в нём что-то лениво булькало — кашица с салом, — и пахло дымом, мокрой шинелью да подгорелым пшеном. Сорока, завидя меня, поднял голову, поглядел внимательно — старый солдат всякое начальство по лицу читает — и расспрашивать не стал, только подвинулся на бревне, дав мне место. Я сел, протянул к огню озябшие, негнущиеся руки, и от мокрых рукавов сразу пошёл пар. Спросить он не спросил, а понял.

— Что, вашбродие, — подал всё ж голос Сорока, набивая трубку, — наверху-то нас, поди, чествуют за хутор? Языка такого жирного приволокли.

— Чествуют, Лукич, — сказал я. — Да всё больше штаб себя самого. Нам с тобой досталось — «при содействии».

Сорока крякнул в усы, раскурил трубку, пыхнул дымком и поглядел в огонь философски, как глядел он на всё, что выше его понимания и власти.

— А-а, — протянул он. — Бывает. Я под Мукденом тоже раз сопку взял — вдесятером, ночью, по-тихому. А в приказе вышло — взял её, вишь, господин подполковник Зубатов, который в ту ночь от нас за три версты в фанзе спал да чаи гонял. Сопка наша, а Анну ему на шею. Так оно, вашбродие, искони и ведётся: кто лезет — тому шишки, кто пишет — тому шашки. Не нами заведено, не нам и менять.

— Не нами, — согласился я.

И замолчали мы, глядя в скудный огонь. Сорока выбил трубку о каблук, сунул её в карман и подбросил в костёр последнее припасённое полешко. Огонь подобрался, осветил на миг усталые наши лица — и снова осел в темноту, к тем же скудным углям.

Против гладкого пера у меня было одно оружие — дело; и дело не заставило себя ждать.

Назавтра после того костра, чуть свет, прискакал от Окунева ординарец, и шёл я к подполковнику уже не благодушествовать, как накануне, а под лай дальней канонады — не одиночной, как ещё вечор, а валом идущей, без передыху. За ночь на фронте что-то переменилось, и переменилось крупно: гул на западе стоял теперь не очаговый, не заслонный, а ровный, тяжкий, сплошной — так стоит он лишь тогда, когда идёт большая, не на одну роту считанная работа, и от этого ровного гула привычно подбиралось нутро. Узлов и имён того, что начиналось, я не знал, да и откуда было знать слепому, как все, у кого ни карты под рукой, ни вести сверху, а одна своя пядь земли да свой клочок неба над ней. Знал только по приметам, какие читаются и без бумаги: по дальним дымам, медленно встающим над западным окоёмом, по бегущим в тыл порожним подводам и встречным, гружёным доверху снарядами, по тому, как переменился самый воздух дороги. Началось большое дело, и нас в него потащит, и потащит скоро.

Дорогой я приглядывался к этому делу профессиональным глазом, тем глазом, что за войну выучился читать чужой замысел по одной лишь суете обозов. И замах у этого дела был широкий — это читалось сразу, с первого взгляда на дорогу. Не та была суета, что подымается вокруг малой стычки за единый хутор, где всё помещается в полверсты да в один бинокль и где к полудню уже видно, чем кончилось: тут двигались крупно, не на роту и не на батальон. Шла на запад артиллерия, шла кавалерия, тянулись колонны, и в той встречной толчее, в перекрёстном движении подвод, орудий, верховых, в дальнем неутихающем гуле был размах большого сражения — какое не вмещается в одни глаза и которого участник свой клочок видит, а целого охватить не может. Где-то там, на западе, под Городком ли, под иным ли местом, имени которого я не знал, наши ломили австрийца валом, по всему фронту. А нам, малой сошке, в этом валу выпадала своя пядь — высота над лощиной; и пяди этой с меня было довольно по горло.

Окунева я застал при оплывшей свече, хотя за окном халупы уже серело и свеча была давно не нужна. Свечи этой он, видно, не гасил всю ночь напролёт: пенсне сидело на носу криво, лицо было мятое и серое — верный знак, что не спал, что просидел всю ночь над этой самой картой, гоняя по ней пальцем чужую и свою беду. Головы он не поднял, когда я вошёл, только ткнул чубуком пустой холодной трубки в карту, подзывая ближе. Гул доставал и сюда, в халупу, дрожал в мутных стёклах, и под этот несмолкающий гул мы и говорили.

— Беда, прапорщик, — сказал он, и по тому, что не стал он, против обычая, ни предисловий разводить, ни на карту первым делом тыкать, я понял: беда не казённая, бумажная, а живая, с кровью. — Соседи на рассвете полезли. Не по моей затее — приказ сверху пришёл раньше, чем я до них добрался отговорить.

Он провёл корявым пальцем по карте, по тонкой размытой жилке дороги, и остановил палец на отметке — на гряде, на высоте с фольварком да кладбищем, что горбом вставала над лощиной.

— Вот тут гряда. На ней деревня, а над деревней — высота, и сидит на ней австриец прочно, при пулемётах, и держит лощину, по которой полку идти. Соседи до нижней стены кладбища дошли, передовой окоп взяли — и там легли. Дальше их держат два пулемёта с гребня. Назад тоже не выйти: деревня кладёт по склону наискось, в спину. Связи с ними нет, телефон порвало, посыльные не доходят. Сколько там ещё живых — не знают.

— А полк, — прибавил он глуше, — полк в лощину войти не может, покуда высота не чиста. Вот и стоит всё. И будет стоять, покуда те два пулемёта бьют.

Он поднял на меня глаза — красные, в сетке бессонных жилок, — и поглядел долго, тяжело.

— Ты зайдёшь отсюда. — Палец пошёл по карте, по оврагу, что огибал склон высоты, с той стороны, откуда австриец не ждёт: глядит он на лощину, ждёт из лощины. — Оврагом, в обход. Охотниками снимешь тот пулемёт, что режет им отход, — без него уже можно к прижатым пробраться. Прорвёшься к ротному. — Он порылся на столе, вынул сложенный вдвое листок, надписал коротко и подал мне. — Вот, отдашь ему. Тут чёрным по белому: по соединении общее руководство дальнейшим ударом принять тебе, а ему — удерживать занятое и дать тебе людей. Чтоб без обиды и без споров под огнём, кто кем командует. Высоту очистите — две белые ракеты. Пока двух не увижу, полк в лощину не пущу. Вот тебе ракетница и три патрона: два на сигнал, один про запас. Пока двух ракет не увижу, полк в лощину не пущу.

— Мою полуроту беру? — спросил я.

— Берёшь. Твои пойдут следом за охотниками. — Он опять потёр переносицу большим и указательным пальцем, устало, медленно. — Там у соседей людей осталось, может, на полуроту, может, и меньше — как сошлись, так и сочтёшь на месте. Сведёшься с ними под огнём, иного не дано. И гляди, прапорщик: это тебе уже не хутор. Тут не только взять надо. Тут своих вытащить из-под пулемёта да полку дорогу открыть. И всё разом, покуда тех, на стене, не добили.

Я наклонился над картой. Гряду, отметку высоты, овраг, лесок я читал не как пейзаж, а как огонь и укрытие: где ляжет наш пулемёт, откуда достанет ихний, по какой складке можно подойти незамеченным, а по какой — лечь всем разом. Овраг заходил высоте в тыл удобно. Лесок прикрывал подход. Кладбище на гребне сулило плиты и насыпи — укрытие тому, кто залезет. Дело читалось, и читалось скверно: на скорость, без права на промах.

— Возьмусь, — сказал я. — Только без проволочки. Их там час по часу убывает.

— На то и шлю. — Окунев сказал это ровно, по-будничному, как говорят давно решённое.

— Не подведу, — сказал я и пошёл подымать своих.

Подымать долго не пришлось. Война научает солдата спать вполглаза и вставать по одному движению командира: пока я дошёл от Окунева до своих, костяк уже стоял на ногах, разбирал винтовки, и Зотов, не дожидаясь приказа, вьючил свой максим. Сорока, завидев моё лицо, выбил недокуренную трубку о каблук и спрятал её в карман.

Начальников малых групп — Зотова, бородача, сибиряка, костромича — я собрал над картой, начерченной тут же, на земле, прикладом по сырой глине: гряда, высота, овраг, лесок, кладбищенская стена под гребнем, где залегли свои. Объяснил каждому его место коротко, без долгих речей — на речи будет время после, а сейчас в цене были ноги да свет, покуда серое утро не разгляделось.

Я глядел на них и видел не только тех, кто стоял передо мной, но и пустые места между ними. Кошкин лежал где-то в тылу, в этапном лазарете, с загноившейся раной. Тюрин лежал уже в земле. Один из хуторских ещё не мог поднять простреленную руку. Гранат было меньше, чем хотелось, лент у Зотова — ровно на одно серьёзное дело без права на расточительность. Команда оставалась крепкой, но прежней полной уже не была. Война подъедала её не сразу, а понемногу, снимая по одному человеку и всякий раз оставляя остальных делать ту же работу меньшим числом. Я это знал за собой и шёл на дело с этим знанием, как идут с камнем за пазухой.

— Идём оврагом, в обход, — говорил я, водя прутиком по глиняной карте. — Сибиряк впереди, нюхом. Зотов с максимом — следом. Снимем тот боковой пулемёт, что режет нашим отход, — тихо, покуда выйдет, а зашумит — рвём накоротке, гранатами. Снимем — Зотов разворачивает максим и закрывает деревню, чтоб она нам в спину не клала. Дальше — к стене, к своим. Соединимся — тогда уж и на гребень: там у фольварка вторая ихняя машина, её и заткнём. Бородач — с людьми к ограде, держать левый край. Я с серединой — на гребень, на пулемёт. Костромич, твоё — правая лощинка, чтоб никто нам в бок не зашёл. Поняли?

— Поняли, вашбродие, — отозвался за всех бородач, мужик основательный.

Костромич, тот по обыкновению не утерпел и тут — мигнул молодым, повёл бровью:

— Чего не понять. Сходим за соседями, как за кумом на свадьбу. Заодно и австрияку на закорки залезем, попросим слезть. Вежливо.

Молодые прыснули. Я не одёрнул: пусть посмеются перед делом, смех перед боем солдату нужнее иной молитвы. Знал бы я только, что смеётся он в то утро в последний раз, — да кто ж это знает наперёд. Я свернул свою затею в три слова, оглядел их всех — серых, небритых, готовых — и махнул рукой.

И мы пошли.

Шли скоро. Овраг огибал склон и выводил к боковой насыпи, в обход высоте, туда, откуда австриец не ждал. Он глядел на лощину. Ждал из лощины. А мы зашли с лесочка, оврагом. Нижняя часть оврага была укрыта от глаз, зато верхнее горло его боковой пулемёт простреливал насквозь, наискось, — оттого раненые ещё могли поодиночке сползти вниз по дну, а выйти строем оттуда не мог никто, покуда тот пулемёт бил.

И ещё в овраге, не дойдя до дела, я прочёл по приметам всё, что творилось наверху. Овраг тот был не пуст. По дну его, по грязи, сползли сверху раненые — те, кому достало силы сползти: лежали по закрайкам, иные шевелились, иные уже нет. Валялась брошенная при отходе сбруя боя — подсумки, расстрелянные дочиста, пустая патронная двуколка с убитой лошадью, чей-то ранец, распоротый осколком. Дальше, у поворота, лежал ничком убитый связной с размотавшейся катушкой провода, и провод тот уходил вверх, к гребню, и был перебит. А подле его руки белел клочок бумаги. Я поднял. Карандашом, наспех, прыгающей рукой ротный писал в тыл — последнее, должно быть, что отправил, прежде чем порвалась связь: «…держимся у стены, патрон мало, два пулемёта с гребня и из деревни. Отойти не…» На «не» обрывалось. Не «не можем», не «не дают» — просто «не», и дальше пусто, потому что писавшему стало недосуг дописывать. Я сунул клочок за обшлаг. Всё, что надо было знать про этих людей, я узнал из этого «не».

— Прибавим, — сказал я тихо. — Их там доедают.

Боковую позицию того пулемёта, что резал прижатым отход, сибиряк нашёл раньше, чем я её увидел. Он вынырнул из мутного утреннего света без единого шороха и зашептал на ухо: пулемёт стоит за насыпью, на отлёте от гребня, носом вниз, к стене, бьёт по своим прижатым; при нём расчёт да наблюдатель, а спину свою они не стерегут вовсе — некого им за спиной ждать, они весь свой день глядят туда, вниз, на тех, кого добивают.

Тем он нам и дался. Кто весь обратился в одну сторону, тот с другой слеп.

— Сибиряк — наблюдателя, — выдохнул я. — Бородач, Сорока — к расчёту, накоротке. Я с вами. Зотов, как смолкнет, — максим на эту самую насыпь, и сразу по деревне, чтоб она не очнулась.

Сибиряк растворился в сером. Минута. Наблюдатель не вскрикнул даже — только обмяк, осел за насыпь. Мы выметнулись из-за гребешка разом, в три ноги. Расчёт обернулся поздно — пулемётчик ещё держал руки на рукоятях, ещё длил ту очередь, которой добивал чужих, когда бородач достал его прикладом, а Сорока — второго, у лент. Третий вскинул было руки — да поздно вскинул, в горячке его и не разобрали. Всё кончилось без выстрела, в полтора десятка ударов сердца.

Пулемёт замолчал — тот, что резал отход. И в этой внезапной тишине снизу, от стены, мне послышался не то крик, не то стон многих враз — будто прижатые там, под гребнем, разом поняли, что жгучая струя, что прибивала их к земле, оборвалась.

Зотов уже волок свой максим на отбитую насыпь. Развернул, дал по деревне — длинно, зло, поперёк улицы, по тем дворам, откуда бил второй ихний пулемёт. Деревня огрызнулась, да Зотов вмял её, прижал, заставил замолчать на время — ровно настолько, чтоб открылась дорога вниз, к стене.

— К своим! — крикнул я. — За мной!

К стене я скатился первым и первым же увидел тех, к кому шёл.

Их было немного. Куда меньше, чем шло сюда поутру: за кладбищенской стеной, в передовом окопчике да по воронкам, прижатые, залегли остатки соседней полуроты — серые, землёй припорошённые, мокрые, с почерневшими от пороха лицами, и глядели они снизу вверх на нас, выскочивших им в спину с той стороны, откуда никого не ждали, глядели сперва дико, как глядят на тех, кого уже не чаяли увидеть. Иные не сразу и поверили, что свои. Один, всё водил винтовкой, не понимая, в нас ли целить.

— Свои! Русские! — гаркнул Сорока во всю глотку. — Не пали, дура, свои!

И тогда я увидел ротного. Он лежал у самой стены, привалясь к ней спиной, и левая рука у него была наскоро перетянута бинтом, набухшим тёмным, а лицо — серое, в глине, немолодое лицо, какие бывают у запасных офицеров, что и в мирное время отслужили своё, а на старости лет опять надели шинель. Но глаза были живые, цепкие, и держался он, и держал других — это я понял с одного взгляда: окопчик был не брошен, люди лежали по местам, не сбившись в кучу, винтовки глядели куда надо, и в том, как лежала эта горстка, читалась не паника, а порядок, из последних сил удержанный.

— Кто? — спросил он хрипло, не подымаясь, и тут же сам, по моим погонам, разобрал. — Северцев? Охотники? Слава те, Господи. Думал, не дойдёт никто.

— Я, — сказал я, падая рядом за стену. — Окунев прислал. Пулемёт, что вас в спину резал, сняли. Деревню Зотов жмёт. Доложи коротко: что у тебя.

Он доложил коротко — не от выучки коротко, а оттого, что на длинное недостало бы духу. Дошли до стены на рассвете. Передовой окоп взяли с налёта. Дальше — пулемёты: один в боковой, отход нам резал, — его-то вы и сняли; другой на гребне, у фольварка, тот подняться не даёт. Из деревни бьют винтовки; есть ли там ещё машина, не скажу — не разобрал. Подняться нельзя — кладут. Отойти нельзя — то же. Офицеров было при нём четверо, считая его; одного прапорщика убило в первый же час, второй тяжело ранен, лежит вон, да поручик ещё держится. Патронов — по горсти на брата. Людей было под сотню, теперь… Он не договорил, повёл глазами вдоль окопа, и я сам сосчитал, сколько их повело глазами в ответ. Меньше полусотни. Может, сорок. Может, тридцать с малым

— Приказ мой знаешь? — спросил я. Не из чванства спросил — из дела: надо было, чтоб меж нами не осталось тёмного.

— Читай, — сказал я и подал ему окуневский листок. Он развернул, пробежал глазами раз, другой, и в сером лице его не дрогнуло ничем, что иной кадровый показал бы, когда младший чином берёт над ним команду в его же деле. — Приказ ясен, — сказал он, возвращая бумагу. — Я, братец, за погоны не держусь. Я за то, чтоб ребят моих с этой стены живыми снять. Веди. Мои за тобой пойдут.

И от этих простых слов немолодого, израненного человека, что отдавал мне свою команду без тени обиды, лишь бы делу было лучше, у меня на душе сделалось вдруг твёрдо и ясно, как делается, когда рядом встаёт настоящий.

Дальше пошло так, как я и расчёл, покуда полз сюда оврагом.

Расставил я людей быстро, не мешкая, пока австриец не опомнился от потери бокового пулемёта. Ротному с его горсткой — держать стену, не давать сбросить нас вниз, и беречь патрон до моего знака. Зотову — давить деревню с насыпи, не выпускать тот, второй пулемёт. Бородача с его людьми — на левый пулемёт, что у ограды. Сороку — вдоль стены, с лучшими стрелками, бить по головам на гребне. Сибиряка — вперёд, показать мёртвую складку, по которой к гребню подойти, не подставясь. Костромича с горсткой — вправо, на ту лощинку, откуда австриец мог зайти нам в бок. А сам — с серединой, с охотниками да с теми из ротных, кто покрепче держался на ногах, — на правый пулемёт, на гребне, у фольварка, что и был всему замку ключом.

Гребень с налёту не дался. Дважды поднимались мы из-за плит, и дважды правый пулемёт прижимал нас к земле, осыпая каменной крошкой, и между плитами оставались лежать те, кто поднялся.

Я бежал в середине. Бородач со своими взял левый пулемёт гранатами — рвануло коротко, зло, и тот захлебнулся. Зотов с насыпи давил деревню. Сорока со стрелками не давал гребню поднять голову. И под этот сошедшийся со всех сторон огонь сибиряк провёл меня с горсткой мёртвой складкой — той, что не простреливалась, — почти вплотную к фольварку.

Правый пулемёт мы взяли так, как берут последнее, на что достало сил: гранатой в окно фольварка, откуда он бил, и следом — в дверь, накоротке, в дыму. Расчёт его пригнуло, ствол не успел развернуться. Я ввалился внутрь первым, и то, что было внутри, делал не я — делали руки, прежде головы, как всегда в такую минуту.

А как смолк правый, поднялись разом и те, у стены. Ротный поднял своих — и они пошли вверх, не споро, тяжело, но пошли, и прижатая полурота, что час назад вжималась в землю под двумя пулемётами, выкатилась наконец на гребень и развернулась лицом к деревне. Подтянули раненых, кого могли. Залегли. Высота была наша.

Наша — да держать её ещё предстояло.

Первый накат был скорый, поспешный.

Австриец кинул на нас ближний резерв — то, что было под рукой, наскоро, не сладив толком: думал, видно, сбить нас с плеча, покуда мы не закрепились. Поднялись от деревни, пошли цепью, без огневой подготовки, врастопырку.

И тут выучка окупилась. Вся, разом, до гроша.

Зотов работал максимом — переносил огонь с края на край: куда австриец нажмёт, туда и хлестнёт короткой очередью. Ротный держал свою горстку у стены, и держал толково, по-хозяйски: не давал палить врастопырку, командовал бить залпами, по команде, чтоб не пожечь зря последний патрон. Бородач держал левый край. Сибиряк бил выборочно — офицеров, унтеров, тех, кто вёл. Цепь не дошла. Залегла под огнём, потом откатилась к деревне, оставив на склоне своих.

Накат отбили — и в той недолгой передышке, что нам выпала, сказалось, до чего же ротный был добрый солдат, не мне чета по годам да по опыту. Покуда я переставлял своих да глядел, откуда ждать второго, он, едва дыша, с перетянутой рукой, успел всё то, чего я в горячке и не схватил бы: послал собрать патроны с убитых, и с наших, и с чужих; развёл уцелевших по участкам ровно, без прорех; выгородил из десятка покрепче малый резерв — заткнуть, где прорвётся; и раненых, кого могли, оттянул за плиты, в затишек. Делал он это молча, скупо, без суеты, и я, глядя на него, в который раз подумал, что есть на свете выучка, какой ни в каком училище не дают и ни за какой год не нагонишь, — она даётся одной долгой службой да доброй кровью.

— Второй придёт не такой, — обронил он мне, переводя дух. — Этот сгоряча кинул. А теперь оглядится, сочтёт нас да ударит с умом. Гляди за правой лощинкой, Северцев. Я б на его месте оттуда зашёл.

Я и сам глядел за правой лощинкой. И костромича туда поставил недаром.

Второй накат пришёл нескоро — и пришёл уже не сгоряча, а сложенный с толком.

Австриец оглядел нас, сосчитал и ударил так, как бьёт тот, кто намерен вернуть своё: в лоб пустил цепь погуще, чтоб приковала нас к гребню, а главную силу повёл справа, по той самой лощинке, что мы стерегли, — и подпёр её пулемётом, запасным, из деревни, который доселе молчал, приберегаемый к часу. Тем пулемётом он и достал нашу правую.

Пошло жарко.

Максим Зотова хлестал навстречу лобовой цепи — там, где успевал; на все участки одной машины не хватало, и мне приходилось выбирать, какой подпереть свинцом, а какой держать одними винтовками. Цепь редела, залегала, подымалась снова. Стелился дым. В ушах — звон. Сквозь звон — команды. Свои. Чужие. Крик, лязг.

И тут, в самый разгар, второй ихний накат достал нас там, где было всего тоньше.

Ротного убило у меня на глазах. Он привстал на колено над стеной — поглядеть, откуда жмут справа, чтоб двинуть туда свой малый резерв, — привстал на единый миг, и тот миг достала его пуля с гребневого края, наискось. Не отбросило, не швырнуло — ткнуло. Он опустился к стене, будто сел отдохнуть, как давеча сидел, докладывая мне, и так же привалился спиной; только голова склонилась чуть набок, и живой цепкости в глазах больше не было. Я доскочил. Поздно. Тут не сделать было ничего — ни мне, ни кому. Немолодой запасной офицер, что отдал мне команду без обиды, лишь бы ребят его снять живыми со стены, своих со стены снял, а сам остался.

Я не дал себе стать над ним. Стоять было нельзя: справа уже рвало.

Поручик ихний, последний кадровый офицер полуроты, что повёл было резерв на правую, упал с раздробленной ногой и материл всё на свете тихим, ровным, безостановочным матом — каким матерятся не от злости, а чтоб не закричать, чтоб удержать в себе крик, рвущийся наружу. Одного прапорщика-погодка убило ещё в первый час, до моего прихода; второго достало теперь — он был жив, но уже серел лицом и подняться не мог. Из офицеров на ногах остался я один.

А на правой лощинке держал костромич.

Я метнулся туда, на правую, где запасной пулемёт из деревни доставал лощинку наискось и где костромич с горсткой держал участок, прикрывая отход раненых за плиты.

Костромич выскочил из-за плиты — за раненым, которого оставило на открытом месте, у всех на виду. Ухватил его за ремень, потащил назад, за камень, и тогда, волоча, запел в голос нашу запевку. Не для удали запел — чтоб залёгшие услышали знакомый голос и не сорвались бежать. Под эту запевку он сто раз подымал команду на марше. Балагур, запевала — он и в бою остался собой. Тянул шало, весело, в самое лицо смерти. И на миг мне даже легче стало от его голоса.

Тот запасной пулемёт мы ждали. Ротный его упредил, я его стерёг, костромича для того сюда и поставил — и всё одно он достал нас раньше, чем я доскочил. Так оно и бывает: знаешь, откуда придёт беда, а упредить не всегда успеешь.

— Ложись! — заорал я. — Голову!

Не успел.

Пулемёт от деревни достал лощинку наискось. Длинной очередью. Последней.

Костромича повело. Не отбросило, не швырнуло — повело. Мягко. Как валится подрубленный. Он осел за плиту, будто садясь отдохнуть.

Запевка оборвалась на середине слова.

Я доскочил. Упал рядом. Перевернул на спину.

Поздно. Очередь прошла поперёк груди. Тут не сделать ничего. Ни мне. Ни Вере. Ни кому.

Он ещё дышал. Коротко, часто, с влажным захлёбом, что ни с чем не спутаешь. Глядел вверх. В серое небо. Удивлённо. Губы шевельнулись — будто хотел договорить ту запевку. Голоса не было.

Рука шарила по груди. Цепляла пуговицу шинели. То ли застегнуть хотел, то ли так — как шарит рука сама, когда хозяин уходит. Пуговица блестела: затёр он её за полтора года, теребя в задумчивости.

Я накрыл его руку своей.

Шарить перестала.

И всё.

Я отнял руку. Поднялся. Кругом ещё бил бой. Справа жал австриец, лез по лощинке под прикрытием своего запасного пулемёта, и держать надо было — и я держал. Перебросил туда малый резерв, тот самый, что выгородил покойный ротный; накрыл лощинку огнём, сколько было чем; послал Сороку с двумя стрелками выбить пулемётчика, и Сорока выбил — выцелил, добрался, заставил тот пулемёт смолкнуть. Накат захлебнулся. Цепь, что лезла справа, осталась без огневой подмоги, попятилась, залегла, потом подалась назад, к деревне. И лобовая, лишась поддержки, тоже откатилась.

Второй накат отбили. А внутри что-то заклинило, как примёрзший затвор, и не поддавалось.

Стало тихо — той звенящей, нехорошей тишиной, что приходит, когда отбито, а отойти ещё нельзя.

Я прошёл по гребню, проверяя, что оба пулемёта, что нас держали, подавлены — и боковой, что резал отход, и гребневой, у фольварка, — а запасной, из деревни, тоже смолк, и сама деревня молчит, прижатая Зотовым.

Зотов доложил остаток лент — оставалось всего ничего, на одно короткое дело, не более. Сорока обходил гребень, собирал уцелевших, считал, кто ещё держится на ногах. Бородач свёл воедино остатки моей полуроты и тех, что сняли мы со стены, — и вышло их вместе горько мало, куда меньше, чем шло на эту высоту с обеих сторон поутру.

Высота была наша. Оба пулемёта молчали. Деревня прижата. Можно было звать полк.

— Ракеты, — сказал я.

Подали две белые ракеты — одну за другой, чтоб не обмишулились внизу, чтоб видели твёрдо: высота чиста, путь открыт. Они взмыли над гребнем, над фольварком, над кладбищенской стеной, под которой ложились нынче и наши, и чужие, повисели бледными звёздами в сером дневном небе и опали. И только тогда, не раньше, в лощине внизу зашевелилось.

Полк подошёл к полудню.

Передовые роты прошли лощиной развёрнутыми цепями, за ними двинулись поддержки и резерв — без выстрела в спину, потому что высота над лощиной была чиста: оба пулемёта мы с неё сняли, прижатых вывели, оба наката австрийца отбили и удержали гребень до подхода. Полк прошёл лощиной, не потеряв ни одного человека от огня с высоты, и ушёл дальше на запад, за отступающим австрийцем, в общем большом движении тех дней, имени которому я тогда не знал; знал только, что наши идут вперёд и идут крепко. Окунев, проезжая, придержал коня, поглядел на отбитую высоту, на нас, и снял фуражку — не передо мной, а так, на гребень, где лежали накрытые. Сказал: «Сделал, прапорщик. И своих со стены снял, и полку дорогу открыл». И поехал дальше, к своему делу.

Чисто. Дело и впрямь вышло чистое — то самое, ради которого я и затевал свою команду: малой силой снять то, чем полк умылся бы досыта, провести его без крови там, где он лёг бы сотнями, да ещё и вытащить из-под пулемёта тех, кого утром послали в лоб умирать. Высота взята, лощина пройдена, полк цел, и прижатых — кого довелось — со стены сняли живыми. По всякому счёту, по любой реляции — удача, и удача крупная.

Я сидел на отбитом гребне, у чужого разбитого пулемёта, и удачи в себе не находил.

Своих я в этом деле положил больше, чем во всех прежних, вместе взятых. Дело было крупное — и цена крупная: за лёгкую кровь в лощине заплачено было тяжёлой кровью на гребне. Из офицеров той полуроты, что я снял со стены, не осталось в строю никого: ротного, немолодого запасного, что отдал мне команду и держал стену до последнего, убило у меня на глазах при втором накате; одного прапорщика-погодка убило ещё поутру, другой лежал тяжело раненный; поручик, последний кадровый, лежал с раздробленной ногой и материл всё на свете тихим, ровным матом — каким матерятся не от злости, а чтоб не закричать. Я знал этот мат.

Из офицеров, способных ещё держаться на ногах, остался я один — прапорщик, младший чином, которого судьба нынче не тронула. И как-то само собой, без приказа, без объявления, вышло, что и остатки той полуроты, и моя поредевшая команда, и подбор раненых, и счёт уцелевшим, и весь этот страшный послебойный обиход легли на меня — потому что больше было не на кого. Второй раз. Жаль.

Унтеры подходили ко мне за приказом, солдаты глядели мне в лицо, ждали моего слова; я отдавал приказы, и слово моё держало эту сборную горстку, как держит шов разорванную ткань. Я не думал тогда, что вот, мол, принимаю над ними начальство; я просто делал, что надо, потому что надо, а кто, как не я. После уже, на досуге, понял: в тот серый полдень, на отбитой высоте, над накрытыми, я и стал — не по приказу ещё, а по самой убыли — старшим над теми, кто прежде ходил под другими; и груз, который я нёс полуротой да командой, незаметно для меня вырос и налёг на плечи всею своей новой тяжестью.

А костромича снесли вниз, к кладбищенской стене, и положили в ряд с прочими накрытыми — с нашими и с теми, что лежали тут с утра, со снятой нами стены. Я подошёл, постоял. Сорока был уже там — стоял над ним без шапки и держал в руках его винтовку, ту самую, из которой тот стрелял в рост, забыв пригнуться. Держал бережно, поперёк, на обеих ладонях, как держат не оружие, а что-то иное, чему и названия неловко искать. Сорока не балагурил. Сорока молчал — а молчал он редко, и молчание его было хуже всякого крика.

Никто ничего не сказал. Не заведено было у нас в команде говорить над убитым речей, да и слов таких ни у кого не нашлось бы. Молодые охотники стояли полукругом и глядели в землю; ни один не пошутил и не нашёлся, чем заслониться, — впервые на моей памяти над нашими убитыми стояла такая глухая, давящая тишина, в какой слышно, как муха звенит. Один из молодых, конопатый, всё порывался что-то сказать: открывал рот — и закрывал, и сглатывал, и опять открывал, и опять ничего не выходило; наконец отвернулся, кусая губу.

Раненых я отправил в тыл сам, не дожидаясь санитаров, — санитаров в тот день нигде на всех не хватало, а везти было далеко, и каждый час был на счету, может и минуты, никогда не узнать. Грузил их на солому осторожно, своими руками, как грузят то, что вот-вот расплещется. Подкладывал под головы скатки, чтоб не било на колеях. Поручик, грузясь, всё материл сквозь зубы, ровно, без передышки, и я был этому даже рад: пока матерится — жив, пока ругается — держится. А прапорщик — тот, прижатой полуроты, что дотянул до подводы, — уже не ругался: лежал тихо, серел лицом и глядел в небо тем удивлённым, уходящим взглядом, какой я нынче уже видел над костромичом и над немолодым ротным и какой не спутаешь ни с чем. Чем это кончается, я знал.

— До лазарета гони, не жалей коня, — сказал я ездовому. — Спроси сестру Лаврову, Веру Андреевну. Скажи — северцевские. Она поймёт.

Подвода ушла, переваливаясь на колеях, увозя моих и чужих, ставших нынче моими, в тыл, к её столу, к её усталым рукам, и я глядел ей вслед, пока она не скрылась за гребнем. А костромича класть на эту подводу было незачем: его уже никуда не повезёшь, и ни к какой сестре, и нет такого лазарета и таких рук, чтоб вытянули. И ротного незачем — тоже.

К вечеру дело перекатилось дальше на запад, гул ушёл за окоём, и над взятой высотой встала тишина — та звенящая, нехорошая тишина, что приходит после большого дела, когда всё уже сделано, а отойти ещё нельзя. Я обходил гребень, расставлял уцелевших по местам, считал, что осталось, прикидывал, чем держать ночь, если австриец надумает вернуться. У разбитого пулемёта остывала на камне чья-то недопитая фляга; я поднял её, встряхнул — пустая, пробитая навылет, — и поставил обратно, ровно, как стояла.

Ввечеру прискакал от Окунева вестовой — узнать, как высота, да передать, чтоб к утру ждал я смены и шёл с остатками своими к батальону. А под конец, уже разворачивая коня, обронил будто бы невзначай, по-солдатски: в штабе-де про сегодняшнее дело уже прознали, и наезжал туда нынче какой-то из больших, из фронтовых, в перчатках жёлтых, гладкий, и про высоту эту, и про того прапорщика, что её брал, расспрашивал подробно — да всё чего-то записывал. Я не ответил вестовому ничего, только потянуло меня вдруг знакомо в боку, где сидит старое. Поглядел я на западный окоём, за которым лежал тот тёплый, бумажный штаб, и подумал коротко, без злости даже, одной устатою: вот ведь — высота ещё тёплая, своих ещё не остыли, а гладкое перо уже тут как тут, уже нюхает, уже записывает. И чем чище вышло дело, тем слаще оно перу — это я уже выучил. Что они там, в перчатках, с моей высотой да с моими убитыми на бумаге сделают, по какой статье распишут, кому в заслугу впишут, — про то я в тот вечер не загадывал; знал только, что разбор ещё впереди и что добром он не кончится.

Я отогнал эту мысль — не до неё было. Костромича не вернёшь ни чистой реляцией, ни нечистой. И ротного того, немолодого, что снял своих со стены, а сам остался, — тоже.

Есть такой час — он приходит после всякого дела и всякий раз застаёт врасплох. Бой отгремел, верх взят, а радости нет и не будет; одна пустая, гулкая усталость да тяжесть под рёбрами, которой не свалить ни словом, ни сном. Высота стала наша — да только не нам она теперь принадлежит, а тем, кого снесли под стену; мы при ней — сторожа на одну ночь, не долее. Возьмёшь верх — а к вечеру выходишь беднее, чем входил, и убыли той не положишь ни в какую графу. Остаёшься при взятом со своими, что легли под стеной, да со своими, что ещё дышат подле.

Стемнело. Развели по ямам скудные костерки — не греться даже, а так, обозначить, что живые. Я подсел к своим. Сорока в тот вечер не сказал ни одной байки — сидел, набивал трубку и так и не закурил: держал её в кулаке, незажжённую, и глядел сквозь, пока огонь оседал в углях. Молодые жались по сторонам, молчали. И было в этой тишине, что-то бесконечно пустое. Всякий иной вечер к этому часу костромич завёл бы что-нибудь складное, и подхватили бы, и легче бы стало. Нынче завести было некому.

Наутро над взятой высотой стояла та же тишина, что и с вечера, только в неё прибавился серый свет, и при этом свете проступило всё, что ночью пряталось. Накрытые шинелями у кладбищенской стены. Брошенный австрийцем пулемёт, задравший к небу разбитый кожух. Изрытая земля гребня. Наши по ямам — не глядят друг на друга, греют над костерками руки.

Полуроту я знал в лицо. Роту пришлось узнавать по списку.

Пополнение пришло после полудня. Семь десятков человек вытянулись по дороге неровной серой колонной: кто в новой шинели, кто в старой летней гимнастёрке под чужой скаткой, кто с винтовкой, ещё пахнущей складским маслом. Приведший их подпрапорщик сдал Михееву пачку бумаг, козырнул и ушёл, будто выгрузил не людей, а семьдесят мешков казённой муки.

Михеев разложил ведомости на ящике. Моя прежняя полурота и остатки соседней давали сто шестьдесят восемь по списку. С маршевыми вышло двести тридцать восемь. Налицо стояло двести одиннадцать; девятнадцать лежали в лазаретах, восемь ещё не отыскались после Городка.

Я прошёл перед новыми медленно. Они следили за мной молча, стараясь угадать, к какому ротному попали. Я глядел на их лица и понимал, что пока не знаю о них ничего: ни кто побежит, ни кто выдержит, ни кто первым прикроет соседа.

Это и было первое, что я понял, приняв роту: людей в ней больше, чем удержит глаз.

Список лежал у меня в полевой книжке, и я носил его при себе, как носят чужой долг. Фамилии в нём были, а лиц за фамилиями — нет. Я выучивал их медленно, по наряду, по перекличке, и злился, что медленно. На войне незнакомый солдат — не строка в списке. Это дыра, через которую к тебе придёт беда: тот, кого ты не знаешь, и заснёт в секрете, и побежит первым, и подведёт там, где знакомый бы вытянул.

На дальний берег вышли затемно по тому, что до полуночи было разбитым мостом, а к рассвету стало узкими мостками.

Австриец испортил переправу основательно, но торопился. Настил сняли, часть досок сожгли, ближний пролёт обрушили в воду. Устои уцелели, и под чёрной водой между ними угадывались две продольные балки. Для подвод мост был мёртв. Для человека — ещё нет.

Охотники пошли первыми.

Сибиряк спустился под устой, обвязал грудь канатом и лёг на мокрую балку. Добрался до дальней сваи, закрепил канат и дважды дёрнул.

Следом переправились я, Сорока и ещё трое. Береговой пост сидел выше моста и глядел на дорогу. Со стороны реки нас не ждали. Сибиряк обошёл яму с тыла. Всё кончилось без выстрела.

Только после этого я подал условный знак.

Бородач привёл рабочую партию. На уцелевшие брусья положили жерди, поверх них — доски, снятые вечером с пустого сарая. Там, где пролёт обвалился, перекинули две длинные слеги, стянули канатом и прибили сверху поперечины. Сбоку протянули верёвочный поручень.

Мостки вышли узкие и зыбкие, для одного человека. Подводу они не выдержали бы, лошадь на них не завести. Но роте большего пока и не требовалось.

Зотов разобрал оба Максима заранее. Тела машин обернули промасленным холстом. Замки и ленты пошли в отдельных коробках. Станки несли по четверо; двуколки оставили на нашем берегу.

Рота пошла по одному, с промежутком. В воду никто не ушёл. Патроны остались сухими. За час с небольшим перевели всех. В закрытой от гряды ложбинке собрали пулемёты, залили кожухи, проверили затворы и пересчитались.

Позади остались узкие мостки. Впереди лежала гряда.

Окунев не соврал, ставя меня сюда. Гряда лежала поперёк нашего пути длинным пологим горбом, и горб этот был обжит и окопан с толком. Не наспех, не как роют, отступая, а основательно, в полный профиль, с пулемётными гнёздами по гребню и проволочным заграждением на кольях в три ряда перед окопами. Тот, кто там сидел, уходить не собирался.

Три дня после гряды рота зализывалась, и я при ней — тоже.

После гряды роту пришлось собирать заново.

Потери мы уже сосчитали, раненых отправили, новые фамилии вписали на место выбывших. В строю рота снова выглядела почти цельной, но стоило считать не головы, а отделения, и прорехи проступали одна за другой. Обнаруживалось это не в том, что приказы не исполняли. Исполняли, только всякий раз одними и теми же надёжными людьми. Нового связного пошлёшь во второй взвод — приказ он донесёт, но старшего унтера отыщет не сразу. Обозы уже разворачивали на запад, и роту могли поднять в любой день. Искать решение после нового приказа было бы поздно.

За сараем Зотов возился с двуколкой. Он сидел на корточках возле снятого колеса, держа в зубах гвоздь, а рядом стоял новый солдат — рыжий, широколицый, с руками, чёрными от въевшейся в складки сажи, хотя сажи поблизости не было. Такую грязь не отмоешь за неделю: она въедается в кузнеца раньше, чем он вырастает.

— Откуда этот? — спросил я.

— Из пополнения, — Зотов вынул гвоздь изо рта. — Савельев. Кузнечил при депо, с железом знается. Я его спросил, чего колесо ведёт. Он не в колесо полез, а ступицу поглядел. Толковый.

— Так точно, ваше благородие, — Савельев вытянулся, отдёрнув от колеса руки и оставив на шинели две чёрные пятерни. — В ступице втулка разбита. Коли нынче не поджать, на марше разобьёт вовсе.

Я поглядел на Зотова; тот едва приметно кивнул: не врёт.

— Железо понимает, — добавил он. — Только к пулемётному замку я его покуда не пускаю. Кузнец и слесарь не одно.

— Чини, — сказал я Савельеву. — Новой втулки здесь всё равно не достанем. Подожми старую так, чтобы выдержала ещё переход.

Он опять опустился к колесу, не тратя времени на благодарность, и это мне понравилось.

Савельев попал к Зотову случайно. Не задержись тот у двуколки, кузнец так и остался бы в отделении обыкновенным стрелком. Таких случайностей в роте наверняка было ещё с десяток. В списках значились возраст, вера, место службы, иногда ремесло; в строю оставались только винтовки.

Искать это после первой потери было поздно.

— Михеева ко мне, — велел я.

После завтрака мы вывели новое пополнение за крайнюю ригу. Начать я решил с него: старых Михеев хотя бы знал, эти четырнадцать пока существовали для роты только фамилиями в книжке и местами в отделениях.

— Заново перекличку, вашбродие?

— Не надо. Фамилии ты и без того знаешь. Я другое спрашивать буду.

Он повёл бровью, но перечить не стал. Я прошёлся перед строем и спросил, кто умеет читать. Поднялось десять рук — иные уверенно, иные с оглядкой, словно за признание сейчас полагалась новая повинность. Когда я уточнил, кто способен не просто вывести фамилию, а составить письмо без чужой руки, четыре руки опустились. А на вопрос, кто разберёт чужой почерк и перескажет приказ, ничего не прибавив от себя, уверенно держались только трое.

Первого я вывел вперёд — худого солдата лет под тридцать, с узким лицом, маленькими рыжеватыми усами и пальцами без единой мозоли, что среди наших смотрелось почти неприлично. Звался он Журавлёв и до войны состоял писцом при волостном правлении; бумаги, по его словам, случалось носить и в дальние деревни пешком.

Я достал из кармана сложенный вчетверо старый наряд, развернул и ткнул пальцем в середину:

— Читай отсюда.

Он прочёл — не бойко, не напоказ, а ровно, разбирая казённый почерк без запинки. Я забрал бумагу и велел повторить по памяти; он повторил почти слово в слово, переставив только два оборота, от которых смысла не убыло. Михеев рядом негромко крякнул и сделал в книжке пометку.

— Становись.

Следом вышел Савельев, уже знакомый мне по двуколке. Из нового пополнения нашлись ещё сапожник, двое привычных к лошадям и железнодорожный смазчик. Настоящего слесаря не оказалось. Смазчик знал колёса, буксы и подшипники, но, когда Зотов сунул ему снятый пулемётный замок, вертел его с той же осторожностью, что и остальные. Сапожника и обоих конников Михеев оставил при обозе: полезны они были и там, но в рабочую команду я их не взял. Плотника Михеев припомнил уже среди старых, во втором взводе: до войны тот ставил избы, а в роте всё это время служил обыкновенным стрелком. Остальные покуда оставались для меня только винтовками; в бою, может, обнаружится и другое.

Последним я вызвал не нового.

Поодаль стоял Лагунов: таскал дрова и слушал нашу перекличку с тем ленивым видом, с каким слушают чужое дело люди, уверенные, что их оно не коснётся. Работал он исправно, без усердия, но и без новой пакости. Война вообще быстро учит человека разнице между унижением и удобным местом. Лагунов, кажется, нашёл своё место удобным.

— Лагунов, сюда.

Он поставил вязанку, отряхнул ладони и подошёл. Вытянулся небрежно, ровно настолько, чтоб нельзя было придраться.

— До войны кем служил?'

— В артели был, ваше благородие.

— Я не про то. В старой службе ты в ефрейторах ходил — в списке значится. Отделение водил?

— Случалось, — помедлив, ответил он.

Тут Михеев перестал писать и поднял голову.

— Людей сколько?

— Когда как. На учениях и десяток давали.

— А здесь молчал.

— Не спрашивали, — Лагунов дёрнул плечом.

Ответ был наглый, но правдивый. Я поглядел на него подольше. Другого свободного человека, уже водившего отделение, у меня не было. Лагунов подходил хуже, чем хотелось. Такие люди неприятны не оттого, что вовсе негодны, а оттого, что годное в себе отпускают только за плату и тогда, когда им самим выгодно.

— Стань с краю. Покуда только на ученье и при Михееве. Дальше поглядим.

Он покосился на меня, не понял, радоваться или остеречься, и встал.

Когда людей распустили, мы с Михеевым остались у риги. Ветер переворачивал страницы его книжки, и он прижимал их большим пальцем.

— И что из этого выйдет, вашбродие? — спросил он. — Кузнеца Зотов уж прибрал, писца можно к ротной канцелярии, сапожника к обозу. Это понятно. А остальных куда?

— Не к канцелярии. Писец мне нужен в строю.

Мы пошли вдоль риги, подальше от людей, пока я объяснял порядок, который хотел собрать.

— Журавлёва держим связным, — начал я. — При нём одного быстрого из старых. Журавлёв пойдёт с письменным приказом и на ближний ход, второй — туда, где нужны ноги, а не почерк.

Михеев ничего не ответил, только загнул палец.

— Четверых крепких назначим на раненых и патроны, чтоб всякий раз не выдёргивать людей из цепи. Савельева приставим к Зотову: железо, ленты, вода, но к замку без него не лезть. Железнодорожника оставим при двуколках и понемногу станем учить расчётному делу. Плотника из второго взвода возьмёшь себе на починку. Ещё троих из старых, способных принять отделение, если выбьет унтера.

Загибать пальцы Михеев перестал раньше, чем я закончил. Теперь он считал про себя и с каждым новым назначением хмурился всё сильнее.

— Выходит двенадцать человек, — сказал он наконец. — Почитай отделение. И все при мне, в стороне.

— Не в стороне. За первой цепью.

Он стал спрашивать, как провести этих людей по бумаге и что отвечать взводным, когда те потребуют своих. Я отвечал, что по бумаге их проводить никак не нужно: как числились по отделениям, так и останутся, нового подразделения нет, а своих взводные получат, когда понадобится, только не все сразу. Михеев остановился.

— Людей у нас и так не густо, ваше благородие. В ином отделении семь штыков осталось, а мы ещё станем вытаскивать. В цепи дыра будет.

— В цепи дыра будет после первого же раненого, — сказал я. — Вот тогда и вытаскивать станет некого.

— Оно так, — упрямо ответил он. — Только начальство глядит не на то, что после будет. Начальство перед делом штыки спросит.

— Пускай спрашивают штыки, — сказал я. — Ты мне другое скажи. Ранят штатного связного. Кого пошлёшь?

— Второго.

— А второго в этот час взводный уже послал за патронами. Кого дальше?

— Стрелка.

— У второго максима выбило номер.

— Из расчёта заменят.

— А расчёт уже взял стрелка из того же отделения. Раненого понесут ещё двое, один из ефрейторов примет чужой десяток, и всё будет сделано. Только всякое дело выест человека из соседнего. К третьей потере мы залатаем три дыры и откроем четвёртую.

— Да что вы меня, ваше благородие, как мальчонку, спрашиваете? — начал сердиться Михеев. — Найдём людей.

— Найдём. Из цепи. И всякий раз будем рвать роту в новом месте, чтоб залатать старое.

Михеев смотрел в землю. Под сапогом у него хрустнула тонкая корка ночного льда, под ней выступила вода.

— Если всех поставить в цепь с первой минуты, — сказал я, — после первой потери заменить будет уже некого. Эти двенадцать не от боя прячутся. Они держат его там, где бой порвётся.

— А верховодить ими кто будет? — пожевав губами, спросил он.

— Ты.

Михеев поднял на меня глаза.

— Я при ротном обозе, при патронах, при списках. Мне ещё двенадцать человек повесьте — я тогда разорвусь надвое.

— Не разорвёшься. На то и старших подберём. Но сходиться будут к тебе, и вводить их станешь ты. Я в бою не увижу всего. Ты увидишь, где выбыло, куда поднести, кого заменить.

Он долго молчал. Ветер листал его книжку, будто тоже искал там это новое, несуществующее отделение и не находил.

— Рабочие, значит, — сказал он наконец. — При роте.

— Рабочие.

— И числятся по своим.

— По своим. А заартачится который из взводных — пошлёшь ко мне.

Он вздохнул так, словно я уже прислал к нему всех взводных разом.

— Добро. Только сначала поглядим, чего они умеют. А то на словах всякий кузнец, покуда молот не дали.

— Завтра и поглядим.

Поглядели мы наутро, и вышло хуже, чем я ожидал.

Местом я выбрал пустырь за ригами, перерезанный двумя канавами и узким проходом между плетнём и навесом. Для ученья место было дурное: тесное, неровное, с кучей навоза посередине. Для боя, стало быть, подходящее. Война вообще охотно случается там, где человеку неудобно.

Своих двенадцать Михеев собрал отдельно: Журавлёва, бегуна, Савельева, четырёх крепких из пополнения, железнодорожника, плотника из второго взвода и троих старых, среди которых был Лагунов. Зотов вывел оба расчёта и поставил рядом, чтобы новые могли поглядывать на старых. Прошка стоял у второго максима на подаче ленты и старался выглядеть старше, оттого хмурился и говорил басом, которого у него не было.

Пулемёты не заряжали. Расчёты должны были только занимать места и заменять условно выбывших. Первый устроился при своём уверенно; во втором люди встали без подсказки, но то и дело косились на Зотова: каждый помнил собственную обязанность и не был уверен в соседской.

Взводы я обозначил небольшими группами: первый поставил за ближней канавой, левый край второго — у крайней риги, а пятерых, изображавших его правый край, — возле плетня. Третий на первом прогоне оставался условным резервом. Двух молодых отвёл в сторону. По моему знаку им предстояло изображать раненых, и это назначение понравилось обоим больше прочих.

— Только падать как следует, — предупредил я. — Одному быть раненым в ногу, другому в бок. Кто встанет без приказа, того сочту убитым окончательно.

— Вот служба человеку, — одобрительно хмыкнул пришедший поглядеть Сорока. — Лежи, да ещё хвалят.

Люди засмеялись. Я дал им досмеяться.

— Начали. Второй взвод под огнём, взводный выбыл. Правый край подать вперёд до дальней канавы. Приказ передать тому, кто принял правый край… Связной при мне ранен. Журавлёв, неси.

Повторив приказ, Журавлёв побежал к условному второму взводу. Старшего унтера Фомина, который после выбытия взводного должен был принять правый край, он в лицо ещё не знал. Сперва обратился к ефрейтору соседнего отделения, выслушал, что Фомин стоит дальше, потом принял за него другого унтера. Пока разобрался, кому следует передать приказ, прошла добрая минута.

Михеев подождал немного, нахмурился и послал следом старого бегуна: проверить, дошёл ли приказ, а если нет — повторить. Оба запасных связных оказались заняты одним и тем же делом.

Тем временем я объявил первого номера второго расчёта раненым. Прошка, стоявший у подачи, занял освободившееся место и крикнул Савельеву принять ленту. Тот держался рядом на воде и коробках, как ему было назначено, но в расчёте ещё не освоился: подошёл не с той стороны, помешал Прошке и только после окрика Зотова встал куда следовало.

Не дожидаясь, пока они разберутся, я объявил выбывшим Фомина у пятерых возле плетня. Лагунов принял правый край сразу, без особого приказа, повторил уже полученную задачу и повёл людей к дальней канаве. Здесь он сработал верно.

Тогда двое молодых по моему знаку повалились на землю. Один схватился за ногу, другой лёг на бок и принял такое страдальческое выражение, словно его уже собирались представить к награде.

— Двое раненых! — крикнул я. — И патроны на правый край!

Михеев отправил к раненым четырёх назначенных носильщиков, по двое на каждого. Те подняли своих неумело, долго устраивали руки и едва не столкнулись в узком проходе, но всё-таки понесли вдоль плетня.

За ящиками никто не двинулся.

Люди у Михеева ещё оставались. Железнодорожник ждал дела при двуколках, плотник считал себя поставленным на починку, двое старых береглись на случай, если выбьет ещё кого-нибудь из младших.

— Патроны на правый край! — повторил я.

Михеев оглядел своих, на мгновение задержался и наконец выдернул двух стрелков из пятерых у плетня. Они подхватили ящики, но на правом краю сразу осталось трое, а Лагунов принялся растягивать их так, чтобы пустое место не бросалось в глаза.

Журавлёв к тому времени добрался до Фомина, старый бегун повторил уже переданный приказ, второй расчёт занял места, раненых унесли, ящики доставили.

Я поднял руку.

— Стой.

Все остановились. Прошка выпрямился от пулемёта, красный до ушей; Журавлёв стоял возле Фомина и смотрел на него так, словно намеревался отныне узнавать даже со спины. Михеев оглядел поредевшую условную цепь, потом своих людей, из которых четверо так и остались возле навеса, и выругался себе под усы.

— Люди были, — сказал он. — А понадобилось не по их делу — я всё равно из цепи выдернул.

— Каждый знает, зачем его сюда поставили, — сказал я. — Но только одно знает. А бой не станет спрашивать, чья нынче очередь.

Разбирать начали со связных. Журавлёв признался, что приказ понял сразу, но Фомина не узнал и дважды обратился не к тем.

— До дела будешь знать в лицо каждого взводного и того, кто принимает людей после него. Приказ передал — запомнил кому и вернулся с докладом. Не нашёл старшего — отдаёшь следующему по чину, а не ходишь вдоль строя, пока тебя самого не хватятся.

Старого бегуна Михеев послал следом слишком рано. Тот не ускорил передачу, а только повторил уже исполненное.

— Второго за первым без нужды не гоняй, — сказал я Михееву. — Журавлёв нужен для точного приказа. Бегун — на дальний ход или вместо него, если первый действительно не вернулся. На одно дело обоих не тратить.

За Савельевым оставили второй расчёт: ленту, воду, коробки и всё грубое железо, до которого допустит Зотов. Если выбьет номер, он должен был закрыть простое место при пулемёте; к замку без Зотова не лезть и по всей позиции с ящиками не бегать. Кузнец в роте был один, крепких спин можно было найти больше.

Носильщикам указали путь вдоль плетня, чтобы не встречаться с подносчиками в узком проходе. В каждой паре один распоряжался, другой слушал; раненого брали под плечи и под колени, а не волокли, как мешок с овсом.

— И головой об плетень не бить, — негромко добавил Сорока. — Оно раненому, может, без надобности.

На этот раз никто не засмеялся.

Лагунов свою часть исполнил верно: людей принял сразу и не стал ждать, пока его отыщут с особым приказом. Я подошёл к нему.

— Если при тебе выбыл старший отделения, принимаешь людей. Пока на ученье и при Михееве. Не потому, что я тебя люблю, а потому, что ты умеешь, а они пока нет.

— Слушаюсь, — дёрнул уголком рта Лагунов.

— Громче.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Впервые за всё время в голосе его не было ленивой насмешки. Ему вернули власть над несколькими людьми, и он невольно расправил плечи.

Михеев поставил возле навеса пустую бочку.

— Здесь сборное место. Выполнил дело, потерял своих или не знаешь, куда идти, — возвращаешься сюда и докладываешь мне. Сам по пустырю новой службы не ищешь. Ясно?

С первого раза ответили вяло; со второго гаркнули как положено.

Потом прошли весь порядок медленно, без бега. Каждому оставили первое дело и назначили второе, близкое к тому, что он уже умел. Носильщики при отсутствии раненых помогали с патронами; железнодорожник отвечал за двуколки, но мог подхватить коробки; двое старых ждали потери младшего командира, а до неё оставались при Михееве и шли туда, где не хватало рук. Всех учить всему не стали: от такой науки вышла бы новая толпа, только лучше осведомлённая.

Во второй раз Журавлёв прямо вышел к Фомину, передал приказ и вернулся, назвав того, кому его оставил. Старый бегун остался у Михеева, пока не получил отдельного поручения. При условной потере первого номера Прошка занял его место, а Савельев без подсказки встал к подаче. Лагунов снова принял пятерых у плетня, но так прошёлся по одному молодому, что тот перестал слышать задачу; Михеев оборвал его и велел повторить без брани.

Когда двое упали ранеными, четыре носильщика унесли их вдоль плетня. На требование патронов двинулись железнодорожник и один из старых, получившие это второй обязанностью. В узком проходе носильщик всё-таки задел подносчика плечом, ящик уронили, но проход не закупорили, раненого не бросили, а второй расчёт после условной потери номера сохранил свои места.

Одного из четырёх крепких Михеев после одного из следующих прогонов отослал обратно в отделение. Силы в нём было на двоих, но всякий крик он принимал за приказ себе: сперва бросил раненого ради ящика, потом понёс этот ящик к первому пулемёту, хотя требовали ко второму. На его место поставили немолодого солдата из первого взвода, не столь сильного, зато умевшего слушать. Я выбрал широкие плечи; Михеев исправил мой выбор.

Хорошо не стало. Стало устойчивее. В бою этого иной раз хватает.

Зотов отвёл Прошку в сторону.

— Глотку не рви. Пулемёт от крика скорее не стреляет. Кого берёшь на замену, тому место загодя покажи. Когда первого выбьет, поздно объяснять, с какого боку к ленте становиться.

— Понял.

— Ничего ты не понял. Ещё десять раз повторишь, тогда, может, поймёшь.

К вечеру прошли всё ещё дважды. На следующий день Михеев стал менять вторые обязанности, но делал это не без разбора. Кузнеца не ставил командовать отделением, Лагунова не посылал чинить колесо. Носильщика сажал к ящикам, подносчика укладывал раненым, железнодорожника ставил возле второго расчёта, а Савельева заставлял поочерёдно отвечать за ленту, воду и коробки при пулемёте. Люди сперва ворчали, будто каждому ремесло выдали навечно, но к полудню поняли: первое дело могло уже выполняться другим, а соседнее тем временем оставалось без рук.

Через три дня меня почти перестали звать. Михеев сам разводил людей и назначал замены, Зотов заранее показывал новым места при расчётах, взводные знали, к кому передавать просьбу о человеке. В ведомости ничего не изменилось: те же фамилии стояли в тех же отделениях. Только внутри роты протянулись новые, невидимые нитки: этот подхватит связного, тот встанет к ленте, третий примет десяток, если привычный голос замолчит.

После первого же дня название «рабочая команда» сократилось до рабочих, а чаще до михеевских. Сам Михеев поначалу ворчал, что никакие они не его, казённые все, но стоило понадобиться Савельеву или Журавлёву, как он первым спрашивал:

— Где мои?

Приказ пришёл под вечер, когда люди уже разбирали по дворам солому на ночлег, а у пулемётной двуколки, лежа прямо в грязи, Савельев с железнодорожником в который раз спорили над разбитой втулкой. Выступать велели до света, идти на запад в составе батальона, обозу не отставать, быть готовыми с хода занять указанный участок. Сказано было мало, но вокруг и без бумаги всё говорило достаточно: батарейные зарядные ящики тянулись по дороге туда же, полковые обозы разворачивали оглобли, в штабной хате до полуночи светились окна. Нас опять толкали вслед за австрийцем, к той стороне, где ровная Галиция начинала морщиться, собираться складками и мало-помалу подниматься к горам.

Я обошёл роту после ужина скорее по привычке, чем по надобности, и сперва даже не понял, что именно переменилось. Никто не бегал с вопросом, куда нести ящики; связные уже переписывали промежуточные пункты; у сарая Лагунов отбирал у молодых всё, что могло звякнуть на ходу, и бранился с одним из-за жестяной кружки, привязанной снаружи ранца. Прошка таскал коробки к двуколкам и на ходу пересчитывал их вслух, сбиваясь и начиная заново. Михеев проходил от взвода к взводу со своей книжкой, но за ним теперь не тянулся хвост людей, ждущих указания: он только кивал, переставлял, возвращал одного туда, откуда другой уже был взят.

У колеса горел низкий фонарь. Савельев, чёрный по локти, водил пальцем по краю ступицы и доказывал, что железо надо осадить крепче; железнодорожник стоял на своём, требовал оставить хоть малость хода, иначе втулку нагреет и закусит. Они спорили так сердито, будто двуколка была их общей женой и каждый знал её нрав лучше другого.

— До места дойдёт? — спросил я.

Оба разом замолчали. Савельев ещё раз качнул колесо, прислушался.

— Если разгрузить и вести осторожно, дойдёт, ваше благородие. А на камне или на спуске не поручусь. Эту сколько ни жми, добра уже не будет: на месте новую искать.

— Значит, разгрузить и довести.

Михеев, стоявший неподалёку, услышал и ничего мне не сказал. Один из его людей уже нёс верёвку, другие снимали лишние ящики. Лишнее с двуколки он велел разнести по другим повозкам — сколько те могли взять, не больше. Я постоял ещё с минуту, будто всё это устроил сам, и пошёл дальше. Командиру иной раз труднее всего признать, что без него справились.

Выступили затемно.

За ночь грязь прихватило тонким льдом. Первые версты идти было почти приятно: сапог держался на корке, колёса не вязли до ступиц, и люди, обманутые этой случайной твёрдостью, даже оживились. К рассвету колонна раздробила лёд, и дорога опять показала своё настоящее нутро. Нога то ехала по мёрзлому гребню, то проваливалась в воду; подводы скакали на колдобинах; лошади тянули в постромках, парили, храпели, и пар этот сразу оседал на мордах белым инеем.

С низкого неба сыпалась крупа, не снег ещё, а сухая злая пыль, что била в лицо и таяла за воротником. Шинели намокали сверху, люди потели снизу, а стоило колонне встать, холод входил под сукно разом, без спросу. Шли плотнее прежнего. Не ради строевой красоты: в такой серой каше отставший исчезал за первой же подводой, а там его уже подбирай не командир, а Господь Бог, если будет время.

У первого длинного подъёма меня догнал Лагунов.

— Ваше благородие, Ершов опять строй ломает. Говорит, здоров, а сам на правую ногу не наступает.

— Давно заметил?

— С утра. Думал, разойдётся.

— Он-то, может, и разойдётся. Нога отдельно останется.

Вернулись назад. Ершов, увидев нас, сразу выпрямился и прибавил шагу, чем только выдал себя вернее. Молодой, жилистый, лицо серое, губы сжаты; из тех, кто не боли боится, а того, что товарищи увидят. Сапог снимать он сперва отказался, потом принялся уверять, что идти может, и тем окончательно решил дело.

За телегой, где ветер был потише, Михеев стянул с него сапог. Мокрая портянка сбилась комом, пятка была содрана, два пальца побелели и на щипок почти не отвечали.

— Давно? — спросил Михеев.

— Со вчера маленько.

Лагунов выругался вполголоса:

— Со вчера у него. Язык, стало быть, к утру отморозил прежде ноги.

Парень ещё сильнее втянул голову, и я остановил Лагунова взглядом.

— Его язык теперь твоя забота. Сам молчит — ты спрашивай. Не умеешь спрашивать, гляди, как идёт.

Возразить ему было нечего. Ступню вытерли насухо, пальцы стали отогревать ладонями. Ранец и скатку разобрали двое соседей, самого поставили ближе к голове взвода. Когда тронулись, Лагунов пошёл рядом и пообещал снять с него сапоги при всём строе, если тот ещё раз станет геройствовать молча.

До заботливого отца семейства ему было далеко.

К полудню земля вокруг изменилась. Поля ещё тянулись по склонам, но уже не лежали до горизонта; деревни теснились вдоль речек, крыши стали круче, лес спускался почти к дороге. За одним поворотом вставала гряда, за ней другая, темнее и выше. Настоящих гор впереди ещё не было, однако равнина кончилась, и было ясно: назад она уже не вернётся.

На самом скверном подъёме двуколка всё-таки подвела.

Колесо с больной втулкой наскочило на камень, пошло боком; лошадь дёрнула, ездовой рванул вожжи, и повозка медленно, с тем особенно страшным неторопливым креном тяжёлой вещи, поползла к канаве. Ещё ладонь — легла бы набок, придавила лошадь и заперла дорогу всему батальону.

Зотов оказался у узды раньше меня.

— Вожжи отпусти, дурья башка! Не рви ей рот!

Дальше всё пошло разом: под колёса сунули поленья, верёвку повели не за борт, а под ось, с двуколки полетели ящики, расчёт оттащил пулемёт к обочине. Лагунов выгнал лишних с дороги, оставив проход соседней роте. Я подошёл, когда опасное уже миновало, и застал только обычную человеческую часть бедствия: Савельев лежал под ступицей и бранился с железнодорожником.

— Тянуть всем разом, — распоряжался тот. — Передние берут, задние держат, чтоб опять не понесло.

— Ишь, начальник выискался.

— Под поездом будешь спорить.

— Тут тебе не поезд.

— Потому и не дави людей телегой.

По его счёту двуколку выправили и поставили на ровное. Втулка держалась, но Савельев, вылезая из-под колеса, покачал головой: дальше только без лишнего груза. Ящики раскидали по другим повозкам; двух человек оставили идти рядом с верёвкой на спусках. Провозились меньше четверти часа.

К вечеру втянулись в село, зажатое между лесом и узкой речкой. Полк набился туда раньше нас: в хатах сидели штабные, раненые и те счастливцы, чья очередь пришла первой; остальным достались риги, сараи, навесы, а кому и земля за плетнями. Мои устроились без большой брани. Солому и лапник не растаскивали каждому понемногу, а клали там, где было мокрее и где люди хуже обуты. Ершова посадили к малому огню, велели сушить портянки и не жарить сапоги у самого пламени. Один молодой уже поставил свои так близко, что кожа пошла паром; Сорока подцепил их палкой и оттащил.

— К утру будут как береста, — сказал он. — Ногу сломаешь, пока наденешь.

— А как сушить-то?

— Не быстро. На войне худое быстро делается. Хорошему время надобно.

У пулемётчиков было своё несчастье. При возне на подъёме одна коробка угодила краем в жижу; крышка вроде держала, а вода всё-таки нашла щель. Две ленты отсырели по краям. Под навесом их разложили на досках, не близко к жару, и стали перебирать патрон за патроном, расправляя ткань. Прошка передавал новым номерам каждое слово Зотова, только вдвое громче, покуда тот не оборвал его:

— Коли знаешь, что сказать, говори раз. Дважды говорят, когда первый раз соврали.

Прошка надулся, но голос убавил.

После караулов и ночлегов мне достался угол сарая с охапкой соломы. Лечь я не успел: Журавлёв принёс записку от Окунева, велено было собраться в крайней хате у моста. На карте, прижатой кружками и подсвечником, наше село стояло у речки, а выше по долине дорогу перехватывала длинная высота с деревней и церковью.

— Дальше не пойдём, пока не снимем это, — сказал Окунев и провёл ногтем поперёк дороги.

Общих речей про перевалы, Венгрию и победоносное движение он не заводил. Батальону надлежало взять передний склон, выбить австрийца из нижнего окопа и закрепиться; соседняя рота шла правее вдоль дороги, другая давила слева через сады, четвёртую Окунев держал при себе. Нам достался участок посередине, против перелома высоты. Перед рассветом батарея обещала коротко обработать известные точки, но снарядов было мало, а проволоку никто уничтожить не обещал — да и передний окоп огонь надёжно не доставал. Дали ножницы. Проходы предстояло делать самим. Всё.

— Когда? — спросил я.

— Через две ночи. Завтра место смотришь, ночью проверяешь подступы, после готовишь людей. Колокольня видит всю долину, днём под высотой не гулять. Резерв у них за деревней есть, а где сидит и сколько — узнаешь, когда сам выйдет.

На том совещание и кончилось. Землю нам указали, время назначили, соседей назвали.

Утром деревня показалась мне меньше, чем на карте, и много хуже.

Она лежала не на самой вершине, а поперёк длинного отрога, точно пробка в горлышке. Дорога выходила из нашей долины, огибала низ высоты и дальше поднималась между лесистыми грядами; пока австриец держал деревню, сверху можно было пересчитать и обоз, и батарею, и всякого дурака, который вздумал бы пройти днём открыто.

Смотрели мы из-за стога на окраине. Нижние хаты тянулись вдоль склона, выше теснились дворы и сады, почти у гребня белела церковь с каменной оградой и кладбищем. В прорези колокольни время от времени вспыхивало стекло. Наблюдатель не прятался: он и без того знал, что мы знаем о нём, а снять его с такого расстояния было нечем. Когда на дороге показалась наша подвода, через несколько минут над ней лопнула шрапнель. Не попала, только лошадь понесла, зато всем прочим объяснила устройство колокольни лучше всяких слов.

Ниже первых домов темнел окоп. Он то исчезал в складке, то снова выходил наружу; перед ним стояли два ряда проволоки, местами низкие петли почти у земли. От окопа к дворам тянулись ходы сообщения. В каменном доме у дороги чернела слишком ровная щель, а у церковной стены, где камень был выбит, Зотов долго разглядывал один и тот же пролом и наконец сказал, что там тоже может сидеть машина.

— Вон лощина, — показал Сорока. — Подведёт почти к самой проволоке.

Справа склон был рассечён неглубоким овражком, заросшим кустом. Он и вправду выглядел подарком: ползи в тени, выйдешь под самый окоп. Я посмотрел и почувствовал не надежду, а досаду. Слишком уж заботливо земля предлагала нам дорогу.

— Хороша, — сказал я. — Оттого и не верю.

Сибиряк долго щурился на лощину, потом попросился проверить ночью.

До сумерек высоту осмотрели ещё с двух мест. Не толпой, не всей командой сразу: каждый приходил, смотрел своё и уходил. Для пулемётов искали не красивую позицию, а такую, откуда видно каменный дом и не видно всей деревне нас самих. Для раненых Михеев прикидывал обратный путь вдоль плетней, чтоб не тащить их навстречу атакующим. Журавлёв по моим словам чертил схему; деревья у него выходили похожими на кляксы, зато ни одной изгороди не потерял. От каждого отделения привели по человеку и заставили запомнить грушу на склоне, белый сарай, поваленный плетень. Сначала они видели перед собой просто чужую деревню. Через час знали, где кончается их участок и начинается соседний.

После полуночи Сибиряк ушёл с Сорокой и Бородачом. Большей группы я не дал: чем больше людей ползёт к чужой проволоке, тем скорее железо вспоминает, что умеет звенеть. Вернулись перед рассветом, мокрые до пояса, с инеем на плечах. Вместо доклада Сибиряк положил на стол комок глины, обрывок тонкой проволоки и пробитую жестянку.

Внешний ряд оказался старым и кое-где провисшим; за ним, ниже по склону, шли свежие петли почти у земли. Перед окопом ходили два секрета и после полуночи меняли места. В лощине русских следов не нашли, зато по обоим краям много раз прошли австрийские сапоги. Поперёк кустов были натянуты тонкие усики с жестянками, а у выхода земля примялась под скрытым постом.

— Ходить там можно, — сказал Сибиряк. — Только они нас пустят, а после закроют.

— С двух сторон простреливается, — добавил Бородач. — Внизу ляжем, наверх уже не вылезем.

Сорока вздохнул:

— Прямо обидно. Такое доброе место, и австрияк тоже не дурак.

Другого подарка высота не предлагала. Слева лес подходил ближе, но перед ним была вырублена полоса и сидели отдельные стрелки; справа ждала лощина с жестянками; посередине проволока виднелась во всю длину, окоп был известен, и неприятель ждал нас именно там. У прямого пути имелось одно достоинство: он хотя бы не лгал.

Схему разложили на перевёрнутом ящике. Два прохода, не один: первый против неглубокой складки, второй ближе к поваленному плетню. К каждому — группа охотников с ножницами; первую вёл Сорока, вторую Бородач. Сибиряк шёл впереди, снять ближний секрет и нащупать путь к проволоке. Через основной проход лезет головной взвод, через второй следующий; третий остаётся ниже склона и без моего приказа не двигается.

Взводный третьего нахмурился:

— А прижмут передних?

— Тогда особенно не пойдёшь сам. Забьют оба прохода людьми — твоим уже некуда будет идти.

Первый максим Зотов готовил по каменному дому, второй, с Прошкой, должен был держать ход сообщения к церковной ограде. Стрелять только после артиллерии, длинной очередью ленту не тянуть, места без приказа не менять. Прошка слушал молча и от этого казался совсем мальчишкой.

Михеев устраивался за первыми двумя взводами, у плетня. С ним оставались рабочие. Один из взводных снова покосился на этих двенадцать штыков, будто я заранее прятал их от боя.

— У прохода каждый пригодится, — сказал он.

— У прохода — кто режет и кто лезет первым. Эти — после.

Михеев не поддержал меня и не спорил. Только перевернул карандаш и стал считать на схеме пути назад.

День ушёл на ту мелкую работу, от которой зависит большое дело и которую потом никто не помнит. Часть ножниц оказалась тупой; их правили у кузницы, браня казённое железо. Рукояти обматывали тряпками, кольца и пряжки подвязывали, котелки оставляли внизу, лопаты крепили так, чтоб не стучали о фляги. Между двумя верёвками устроили подобие прохода. Люди шли по нему в темноте, цеплялись, бранились, начинали снова.

Бородач проверял ножницы одну за другой, неспешно, как всегда перед настоящей работой. Один солдат рядом обмотал рукоять кое-как и оставил длинный конец ткани.

— Размотается, — сказал Бородач.

— Держаться будет.

Он потянул, и вся обмотка слезла разом.

— Уже не держится. Делай снова.

К вечеру ударил мороз. После сырого дня шинели задубели, на листьях выступил белый край, лужи схватились и зазвенели под каблуком. Ленты перебрали ещё раз. Две, намокшие на марше, просушили и протянули вручную, патрон за патроном. Зотов осмотрел их последними и велел вернуть к остальным. При свете всё выглядело предусмотренным.

Перед выходом накормили горячей кашей. Кто мог, спал по часу, кто не мог, лежал с закрытыми глазами и слушал чужое дыхание. Я бродил по дворам без нужды, проверяя то, что уже проверили трое до меня. Ершов сидел у стены, перематывал портянку; пальцы отошли, пятка была перевязана. В головную цепь я его не пустил. Он попробовал спорить, Лагунов оборвал:

— Слышал приказ. В третьем взводе тоже люди стреляют.

Сказал без насмешки. Малость, а я её заметил.

У пулемётов Прошка в четвёртый раз пересчитывал коробки. Зотов сидел на ящике, курил, прикрывая огонёк ладонью.

— Железо готово? — спросил я.

— Железо готово. Люди до первого выстрела тоже.

— А после?

— После увидим, чему научились.

За каменной стеной на окраине назначили место раненым. Оттуда назад вели два пути: вдоль плетня и через сухую канаву. Журавлёву дали дощечку, бумагу и химический карандаш. Перед уходом он записывал приказ, а по возвращении отмечал, кому передал и что ему ответили. К полуночи всё было готово настолько, насколько бывает готово дело, зависящее от чужого глаза, сырой тряпки, тупых ножниц и одного случайного звука.

Выходили порознь.

Первым ушёл Сибиряк с двумя охотниками — снять ближний секрет. Через срок поползли две группы с ножницами, следом головной взвод. Остальные лежали ниже, в садах и за плетнями, ожидая сигнала. Артиллерия должна была заговорить перед самым рассветом; до назначенного часа оставалось больше получаса.

Облака закрыли небо. От земли тянуло сырой стужей. Мёрзлая корка ломалась под локтем, а под ней жила всё та же мягкая грязь. Ползли медленно, сперва нащупывая ладонью место, потом перенося тело. Металл был обмотан и подвязан, и всё же ночь казалась набитой звуками: дыханием, шорохом сукна, сухим щелчком ветки, который человеку на земле слышится ружейным выстрелом.

От поваленного плетня я видел только ближайшие тени. Выше темнела высота, деревня слилась с небом, ни одного огонька. Время шло медленно, но уходило быстро.

Из темноты вернулся один из передовых, лёг рядом и прошептал:

— Ближний снят. Второго на старом месте нет.

— Где?

— Не нашли. Дальше ушёл либо сменился.

Это было хуже часового на известном месте. Известного можно обойти, снять, прижать огнём; неизвестный сам выбирает, когда объявиться. Назад, однако, уже не поползёшь: люди лежали у проволоки, взводы заняли исходное, артиллерия ждала своего срока. Я послал Сибиряку искать правее, а группам дал знак начинать с нижних нитей.

Впереди поднялась рука Бородача. Резчик уложил губки ножниц на нижнюю нить. Даже сквозь тряпку металл ответил тонким, жалобным скрипом.

Все замерли.

Ничего.

Губки сжались снова. Нить подалась, но не лопнула; резчик осторожно переставил ножницы ближе к колу. И тут справа, за лощиной, коротко хрустнула ветка.

Послышался окрик. Негромкий, вопросительный.

Кто-то впереди метнулся к голосу; в темноте отделилась от земли тень и пропала. Второй окрик прозвучал резче. Потом ударил выстрел.

Ракета поднялась над высотой с шипением, медленно, почти торжественно, и белый свет вытащил из ночи всё разом: проволоку, людей у неё, ножницы на целой нити, пригнувшегося Бородача, чёрную кромку окопа выше.

До артиллерийского огня оставалось двадцать минут.

Проволока перед ротой ещё была цела.

Ракета ещё висела над склоном, заливая его белым, а с высоты уже ударили.

Хлопнула одна винтовка, за ней другая, потом по чёрной кромке окопа забегали частые короткие вспышки, и весь склон разом ожил сухим, злым посвистом. Возле Бородача кто-то тяжело ткнулся лицом в землю и больше не шевельнулся.

— Не вставать! Резать!

Кричать было почти ни к чему. Люди и без приказа вдавились в мёрзлую корку так, будто хотели уйти в неё целиком, вместе с вещмешками и винтовками. На свету австрийцу оставалось только целиться. Назад, к плетням, было дальше, чем вперёд, к окопу, и отползать теперь значило подарить им весь чистый склон, не заставив даже поднять головы.

Впереди резчик снова подвёл губки к нижней нити. Второй солдат прижал проволоку обмотанной тряпкой, натянул книзу. Железо хрустнуло, по-живому, и лопнуло.

Ракета погасла.

Темнота воротилась не сразу. Перед глазами ещё плавали белые пятна, отчего склон казался пустым, хотя пули продолжали цеплять колья, сечь плетень и швырять мёрзлую землю в лицо. Справа человек крикнул один раз, коротко и больше голоса не подал.

— Первый проход доводить! Второй хотя бы на одного! Первый взвод готовиться!

Слова ушли вдоль земли изо рта в рот и уже через десяток шагов переменились. Где-то повторили, что второму проходу велено ждать, и Бородач, расслышав, выругался:

— Не ждать! Резать, чтоб один пролез! Один, не вся рота!

Хуже всего пришлось второй группе. Старый внешний ряд там разняли быстро, но за ним, почти в траве, лежали свежие петли, припорошённые инеем. Один из резчиков сунул ладонь не туда и рванул обратно: рукавица разошлась, пальцы блеснули тёмным. На его место полез другой. С каменного дома зачастили винтовочные выстрелы, и все трое разом прижались к земле.

Тогда я достал свисток и дал два коротких. На случай раннего обнаружения уговор был простой: два свистка — и оба максима бьют каждый по своей цели, не дожидаясь батареи.

Снизу, из садов, ответил первый.

Зотов ударил тяжело и уверенно. Каменный дом на миг исчез за искрами, посыпавшимися от стены; чёрная щель притихла. Почти следом вступил второй максим, левее, по ходу сообщения к церковной ограде. Первую очередь Прошка дал высоко: пули состригли ветки над окопом и ушли в дворы.

— Ниже! Ниже бери! — заорали ему сзади.

Пулемёт на миг смолк, снова застучал, и теперь по гребню хода сообщения запрыгали комья земли. Хорошо. Неровно, торопливо, но по делу.

Первый максим дал ещё одну короткую очередь и смолк.

Справа из темноты выполз Сибиряк. На щеке у него чернела длинная содранная полоса, будто кто провёл ногтем.

— Второй секрет к лощине ушёл, — выдохнул он. — Он окликнул. Подобраться не успел.

— К Бородачу. Потом через первый проход.

Сибиряк исчез впереди, а я остался ждать, сам не замечая, как считаю про себя. Сейчас Зотов сменит ленту. Сейчас выберет цель. Сейчас снова ударит. В такие секунды человек успевает придумать десяток разумных объяснений, лишь бы не назвать единственное дурное.

Снизу донёсся злой, хриплый голос, потом металлический лязг, ещё один. Максим не стрелял.

— Журавлёв!

Он подполз быстро, прижимая дощечку к груди, словно та была щитом.

— К Зотову. Узнать, что с машиной. Потом к Михееву: рабочих к первому проходу, носильщиков и одного старшего. Третий взвод не трогать. Повтори.

Повторил он точно, без единого переставленного слова, и ушёл вниз, не подымая живота от земли.

Тем временем у проволоки дело не двигалось. В старом ряду уже чернела дыра шириной с плечи, но свежая нить, натянутая почти у самой земли, всё уходила из губок ножниц. Мешал косой кол.

— Кол руби, — сказал Бородач.

— Ножницы сломаем.

— Тогда зубами грызи. Люди сзади лежат.

Он подполз сам, обхватил кол и навалился на него всем телом. Тот качнулся, однако из земли не вышел. Подтянулся второй. Вдвоём повели, медленно, с натугой. Сверху опять вспыхнуло; один из резчиков дёрнулся, сел, удивлённо глядя на рукав, из-под которого уже бежало тёмное.

Спрашивать, может ли он продолжать, Бородач не стал. Отодвинул в сторону, сунул рукояти другому.

— Дави.

Нить подалась. Ещё раз. Лопнула одна, потом вторая.

— На одного готово!

— Первый взвод, по одному! Не давить!

Первым полез унтер. Зацепился скаткой, рванулся, оставил на обрезанном конце клочок шинели и ушёл выше. Второй прошёл чище. Третий сунул ногу меж петель, рухнул поперёк щели, и люди сзади сразу подались вперёд, как вода к запруде.

— Назад на шаг! — гаркнул Сорока. — Всем разом не пролезать!

Ползая вдоль сапог, он растаскивал тех, кто сбивался к проходу, бил ладонью по голени, ругался негромко, по-хозяйски. Никакого «ура» тут не было и быть не могло. Только тяжёлое дыхание, обрывки приказов да пули, без устали хлеставшие склон.

Упавшего вытянули за плечи. Сам подняться он не смог: ниже колена нога лежала криво, хотя крови сперва и не было видно. Носильщиков ещё не прислали, и он остался сбоку от прохода, вцепившись обеими руками в землю, чтоб не мешать следующим.

За проволокой первый взвод понемногу собирался в неглубокой складке. Люди ложились там по одному, жались друг к другу, ждали, пока соберётся хотя бы десяток. До окопа оставалось шагов семьдесят, не больше, но эти семьдесят белели инеем и лежали перед неприятелем открытые, как ладонь.

А второй максим всё бил.

Прошка держал рукоять слишком долго. Очередь тянулась, прижимая ход сообщения, и лента уходила через приёмник с такой скоростью, словно внизу у нас стоял не обоз с последними коробками, а казённый погреб без дна. Воды пока хватит, ствол сразу не перегреется; только следующую ленту ещё надо донести по склону, где всякий ящик весит не столько, сколько в нём железа, а столько, сколько людей до него не дошло.

Я дал короткий, замахал рукой, требуя оборвать очередь. Не услышал он ни свистка, ни меня.

Рядом с пулемётом поднялась другая фигура. Савельев, наклонился к Прошке, что-то крикнул прямо в ухо и хлопнул ладонью по коробке. Максим смолк. Потом дал коротко, перенёсся и дал ещё раз.

Понял.

Снизу уже поднимались михеевские. Не цепью и не толпой: две пары носильщиков волокли сложенные носилки, следом полз один из старых, Савкин, немолодой солдат с серой щетиной, которого Михеев держал на замену младшим, ещё дальше тащили коробки к Прошке. Старый бегун сновал между ними, всякий раз пригибаясь на вспышку сверху.

Журавлёва не было.

У первого прохода Савкин задержался всего на миг. Ему хватило и этого: раненый лежит у самой кромки прохода, резчики продолжают работать, трое стрелков тянутся помогать каждый по-своему и только мешают.

— Носилки сюда. Остальным от проволоки прочь. Кто режет, тот режет; кто лезет, назад не глядит.

Голос у него был негромкий, без начальственного лая, но люди послушались. Раненого подняли под плечи и под колени, переложили на носилки, понесли вниз вдоль плетня, не навстречу тем, кто шёл к проходу. Конец проволоки снова поднялся; Савкин прижал его сапогом и держал, покуда носилки не миновали.

— Где Журавлёв? — спросил я у бегуна.

— Ниже остался. До Михеева дополз, на возврате в ногу и задело. Говорит, кость цела.

— А Зотов?

— Ленту повело. Край задубел, подача косая. Разбирают.

Вот и всё. Ленты перебрали, просушили, уложили как следует; за ночь ткань снова набрала сырости, мороз схватил её. Машина была исправна. Расчёт был готов. Не выдержало то малое, которое до первого выстрела и не увидишь. Война любит такие мелочи: сама большая, а убивает и губит через пустяк.

— Теперь ты вместо Журавлёва. К Михееву: второй проход открыть хотя бы на одного. Третьему взводу сидеть, что бы ни увидели. Повтори.

Первый раз бегун переставил слова, второй раз проглотил половину. На третий вышло верно.

— Ступай.

Над высотой глухо бухнула наша батарея.

Первый снаряд перелетел окоп и разорвался у каменного дома. Стена блеснула, с крыши посыпалась черепица. Второй лёг за церковной оградой, третий ушёл дальше, к дороге за деревней. Артиллеристы били по тому, что им показали накануне, и не знали, что мы уже лежим у самой проволоки. Переднего окопа они не трогали; теперь это спасало нас не хуже, чем мешало брать высоту.

Почти сразу загремело и слева, за садами. Там либо поднялась соседняя рота, либо австрйцы встретили её тем же огнём; за деревьями разобрать было нельзя. Справа у дороги, пока молчали.

Наверху огонь сбился. Часть австрийцев повернула к разрывам, и унтер первого взвода, не дожидаясь нового приказа, поднял людей.

— Вперёд!

Пошли они вразнобой. Один вскочил раньше, другой ещё полз, кто-то пробежал десяток шагов и упал, кто-то на середине склона снова лёг и пополз на четвереньках. Но складка опустела, люди двинулись к окопу, и ждать дальше уже было нельзя.

Через проход я полез следом. Второму взводу передали не ждать: лезть в свой проход по одному, как только тот пропустит.

Обрезанная проволока цеплялась за шинель, мешки задевали колья; за заграждением земля сразу пошла вверх, и дыхание сбилось, хотя бежать было всего ничего. Слева второй проход ещё только рождался. Нижние петли разняли, верхний ряд висел, его прижимали скаткой, и через эту живую ловушку Лагунов по одному вытаскивал молодых за ремни.

— Не наверх гляди! Под ноги! Ставь, куда я ставил!

Один замер посреди проволоки, услышав удар пули в кол. Лагунов ухватил его за ворот и выдернул к себе.

— Бояться после будешь. Сейчас ползи.

Злость в нём осталась прежняя, только била теперь не по человеку, а по той секунде, которая могла закупорить проход и положить следующих. Малость, конечно. На войне и человек иной раз меняется только настолько, насколько ему стало удобнее спасать других.

Слева снова заговорил первый максим. Коротко, с перебоями: очередь, пауза, лязг, опять очередь. Зотов оживил машину, но ленту приходилось вести рукой, и долго так работать она не могла. Пока хватало и этого. Щель в каменном доме замолчала ещё на несколько мгновений.

Перед бруствером первый взвод исчез из глаз. Потом оттуда вырвался общий хриплый крик, не строевое «ура», а звук десятка глоток, которым разом стало тесно в груди. Над краем мелькнули штыки, руки, приклады; один человек сорвался назад и покатился вниз, другой перемахнул внутрь.

Я добежал до окопа, упал грудью на промёрзший край и увидел под собой тесную, тёмную яму, забитую людьми.

Австриец в серой шинели закрывался винтовкой поперёк. Наш ударил прикладом, попал в плечо, оба свалились под ноги. Слева выстрелили почти в лицо, пламя ослепило. Я спрыгнул, наступил на чью-то руку, едва не упал; передо мной возник человек без фуражки, с белыми от страха глазами. Он ткнул штыком, я отбил ствол в сторону и выстрелил, не целясь.

Дальше бой распался на куски, и в каждом был свой маленький конец света.

Чужая спина у поворота. Сорока, ругающийся так спокойно, будто расталкивал людей у кухни. Граната, ушедшая вдоль траншеи, глухой удар и земля за воротом. Наш солдат на дне, обеими руками зажимающий живот. Австриец с поднятыми руками, который тут же бросился ничком, когда над ним прошла пуля своего же.

Такой бой вовсе не похож на бой. Ни замысла, ни линии уже не существовало.

К первому изгибу вправо и до хода сообщения влево мы окоп продавили. Дальше австрийцы отошли сами, прикрываясь из-за поворотов: одни ушли вверх, к деревне, другие залегли за дворами. Увидев спины, наши полезли следом.

— Стой!

Не услышали.

Пришлось схватить ближайшего за плечо и развернуть. Лицо у него было в земле и чужой крови, глаза глядели мимо меня.

— Назад в окоп. Передай: дальше не идти.

— Они бегут, ваше благородие!

— Потому и не идти. Назад.

За передним окопом уже проступали сады, низкие дворы, церковная ограда и тёмные промежутки меж домами. Там двигались люди. Собирались.

Плана, с которым мы вышли ночью, больше не было. Один проход пропускал по человеку, второй держался на скатках и чужих руках; первый максим стрелял через раз, батарея отдала свои несколько снарядов и перенесла огонь, соседей не было видно. Два взвода, которые должны были войти почти рядом, растянулись от плетней до окопа. Пустить их теперь в деревню значило послать не роту, а десятки отдельных людей, и резерв за дворами разобрал бы их по одному, без всякой спешки.

— Закрепляться! Людей считать, патроны наверх! Третий взвод не вводить!

Первым расслышал Сорока. Высунулся по пояс над бруствером, заорал вниз:

— Кто прошёл — сюда! Кто не прошёл — ждать! За чужим задом не бегать, он вас не домой ведёт!

Пули пригнули его обратно. Сплюнув землю, он полез вдоль окопа собирать отделения.

Траншею рыли для огня вниз, против нас, и теперь прежний бруствер защищал не с той стороны. Мешки выворачивали, доски стаскивали с перекрытых щелей, землю бросали наверх лопатами и голыми руками. Где не успевали, ложились за перемычками и поворотами. В захваченных коробках оказались чужие патроны, к нашим винтовкам бесполезные; зато гранаты разобрали сразу. Троих уцелевших австрийцев загнали в перекрытую щель, оружие отобрали, руки связали их же ремнями, в караул поставили раненого — других свободных не было.

Михеев пришёл, когда по окопу уже можно было пройти, не наступая на живых. Сборное место он перенёс в захваченный окоп, за траверс у первого прохода. Подносчики поднялись с ним; навстречу носильщики уже несли вниз Журавлёва — лицо серое, губы дрожат, а дощечку он всё ещё держит обеими руками и каждому повторяет, что приказ Зотову передал.

— Самому передал, ваше благородие. И про ленту он сказал…

— Знаю. Молчи теперь.

Журавлёва и ещё одного понесли вниз. За третьим одна из пар вернулась следующим заходом; потом обе снова поднялись в окоп, но уже без зова.

За траверсом Михеев сунул книжку за пазуху. Больше она ему до конца боя не понадобилась.

— Двое свободных при мне. Савкин принял остаток первого отделения. Лагунов держит молодых слева.

— Одного к Сороке. Другого при себе. Третий цел?

— Цел. Взводный уже два раза просился.

— Пускай просится третий.

Михеев кивнул без улыбки, однако с таким видом, будто услышал именно то, чего ждал.

Сверху протрубили коротко.

Сигнал был чужой. Прошёл через деревню, отразился от каменной стены и утонул в стрельбе. Между деревьями задвигались серые фигуры; рассвет понемногу размывал темноту, оставляя в садах холодный голубой свет.

— Идут, — сказал Сорока.

В открытую они не полезли. По ходу сообщения спускались пригнувшись, пользуясь стенками; через сады перебегали от дерева к дереву, прикрывая тех, кто подходил к окопу. Из каменного дома опять застучал пулемёт. Зотов ответил двумя короткими очередями и смолк. Прошкин максим повернул выше, к краю сада.

Поначалу Прошка бил как учили: коротко, с переносом, с паузой. Потом у ограды показалась плотная группа, и рукоять опять прилипла к ладоням. Цепь наверху легла, зато коробка опустела почти разом.

— Лента!

Подносчики уже ползли к нему. Один тянул коробку за ручку, другой придерживал снизу. Пуля ударила в крышку, металл звякнул, первый выпустил, но второй подхватил прежде, чем ящик покатился вниз. Савельев встретил их у пулемёта, сорвал крышку, подал конец ленты.

На этот раз Прошка не торопился. Вставил, проверил, дёрнул. Очередь легла поперёк сада как раз там, где австрийцы пытались перебежать к ходу сообщения.

Теснее всего стало справа.

У Бородача был первый изгиб, где окоп соединялся с ходом наверх. Место скверное: прямого обзора нет, неприятель появляется из-за поворота сразу, в десяти шагах. Двоих он поставил за перемычкой, одного поднял выше, к краю, сам остался внизу с винтовкой и связкой захваченных гранат.

Первых остановили выстрелами. Вторые бросили гранату через поворот. Она ударилась о стенку, упала на дно. Бородач успел пнуть её обратно.

— Вот так чужое возвращают, — сказал он спокойно.

Следующую гранату сверху не увидел никто.

Разорвалась она у края хода. Осколки хлестнули вниз, и Бородач осел сразу, без крика, словно под ним вынули землю. Штанина ниже колена разошлась; среди крови на миг показалось белое, неправильное.

Стоявший рядом отшатнулся.

— Не гляди! Стреляй!

Подняться Бородач попробовал и не смог: нога сложилась. Тогда сел, привалившись к стенке, нащупал винтовку.

По изменившемуся огню первым пришёл Сорока. Прыгнул в ход, поглядел на рану один раз. Сорвал с Бородача поясной ремень, захлестнул выше колена, продел шомпол и провернул — кровь пошла медленнее. Больше глаз туда не опускал.

— Ты мне участок сдаёшь или помирать без порядка собрался?

— Двое тут. Один наверху. Гранат три. За поворотом много.

— Вот и ладно.

Подняв его винтовку, Сорока сунул её ближайшему и занял место у перемычки.

— Носильщиков сюда! А ты лежи, старый. Нынче я за тебя бородатый.

— Бороды не хватит, — выговорил тот сквозь зубы.

Улыбнуться всё-таки сумел, хотя лицо уже белело.

Слева в это время дрогнули молодые.

Австрийцы вышли из сада ближе, чем ожидали, ударили по обратной стороне окопа. Один наш упал, другой попятился, за ним ещё двое. Не побежали, стали отходить вдоль траншеи, оглядываясь, и этого было довольно, чтобы движение передалось следующим.

Поперёк им встал Лагунов.

— Куда? — спросил первого.

— Обходят!

— Так повернись и не пускай.

Одного он толкнул плечом обратно, второго поймал за ремень, третьему сунул пачку патронов, будто тот именно за ней и пришёл. Потом сам встал на банкет, выстрелил поверх края.

— Здесь отделение! Ко мне! Кто старший?

Старшего уже не было.

— Значит, я. Два шага от края, заряжай. По одному не палить. От яблони пойдут — туда.

Люди остановились. Не от любви к Лагунову и не потому, что страх вдруг прошёл. Просто снова нашёлся голос, который сказал, где стоять и куда смотреть.

Последнего свободного старого Михеев послал туда без нового приказа: слева уже пятились. Тот принял половину людей, раздвинул их по изгибу. На сборном месте после этого остался один Михеев: рабочая команда разошлась по всему окопу — один у пулемёта, другой с носилками, третий командует чужими, четвёртый несёт приказ.

До окопа австрийцы добрались сразу в двух местах.

Справа Сорока бросил гранату за поворот. Из дыма выскочил человек, получил прикладом в лицо и свалился назад на своих. Слева Лагунов дал почти в упор; уцелевшие легли за деревьями, и Прошка прошёлся по ним короткой очередью.

Тогда нажали посередине.

Обратный край там оставался низким. Несколько серых шинелей выросли разом, сверху. Наши встретили штыками и выстрелами; один австриец перемахнул внутрь, ударил малой лопаткой, его свалили втроём. Другой повис на краю, цепляясь за мерзлую землю, и кто-то ударил прикладом по пальцам.

И в ту же минуту у белого сарая выросла новая группа — свежая, собранная.

К середине Михеев подтянул двух подносчиков, уже отдавших коробки Прошке. Сам я остался там же. Больше людей не было, если не трогать третий взвод.

— Третий просится! — донёс старый бегун.

— Нет.

— Говорит, продавят!

— Передай: если продавят, он закроет проход ниже. Пока лежать.

Забей мы окоп третьим взводом раньше, встречать эту группу было бы уже некем.

Одно отделение я велел выдвинуть к левому проходу и ни шагу дальше. Плетень там уходил наискось вверх по склону, и от его дальнего конца белый сарай открывался сбоку. Отделение легло за жердями и ударило по австрийцам во фланг. Те смешались. Второй максим добавил коротко.

Но посередине навалились ещё раз, и тогда пришлось поднять второе отделение. Через расчищенный проход оно вошло уже быстрее, сменило тех, кто дрался с самой проволоки, удержало низкий край. Внизу осталось последнее.

После этого контратака начала выдыхаться.

Не разом. Сначала реже стали лететь гранаты в ход сообщения. Потом люди в садах попятились от дерева к дереву. У ограды ещё стреляли, из дома работал пулемёт, но вниз больше никто не шёл. Сорока высунулся, хотел было послать вслед несколько человек, да сам и остановился.

— Сидеть. Хватит на нынче бегунов.

До Бородача носильщики добрались под конец. Ремень Сороки сменили настоящим жгутом, штанину разрезали. Он не кричал, только раз схватил носильщика за рукав так, что тот побелел.

— Ногу не волоки. Она мне ещё казённая.

— Молчи уж, — сказал Сорока. — Казна твоя нынче дырявая.

Вниз его вынесли через первый проход. Проволока опять цеплялась за носилки; Савкин держал обрезанные концы, покуда не миновали. Следом, вторым заходом, понесли ещё двоих. Третьего, уже мёртвого, оттащили с прохода под стенку — за ним вернутся после.

Рассвело окончательно.

Высота открылась вся, и от этого легче не

Рассвет не принёс тишины — только сделал видимым то, что ночью ещё можно было не замечать. Передний окоп, за который мы так дорого уцепились, оказался мелкой, кое-как вырытой полосой у самого подножия деревни; выше начинались сады, серые от инея, за ними теснились дворы, каменная ограда, церковь с тёмной звонницей и длинная крыша дома у дороги, а ещё дальше, на обратном скате, шевелились люди и подводы. Австриец не уходил. Он лишь отступил на следующий шаг и теперь ждал, когда мы полезем за ним.

Внизу, в окопе, тоже ждали — кто чего, понять было трудно. Один набивал уже полную обойму и сердился, что патрон не лезет; другой сидел на пулемётной коробке, заслонив проход, и не слышал, как его дважды просили подвинуться; у траверса спорили трое, к какому взводу теперь принадлежат, словно от правильного ответа зависело, куда именно прилетит следующая граната. Человек с перевязанной щекой спал сидя, уронив лоб на приклад. Несколько солдат так и не сняли вещевых мешков: лямки резали плечи, но мысль о том, что потом придётся снова надевать их, была, видно, тяжелее самого груза. Ругались мало. Для ругани тоже нужны силы.

От правого изгиба до левого я прошёл дважды, спрашивая на каждом участке одно и то же: сколько людей, кто старший, сколько патронов. Ответы всякий раз выходили иные, иногда у одного и того же человека. Унтер первого взвода насчитал тридцать одного, через несколько минут — двадцать семь, потом нашёл ещё пятерых за перемычкой и, кажется, перестал верить арифметике.

— Собери по отделениям.

Он поглядел на меня так, будто я велел разобрать церковь по кирпичу и сложить обратно.

— По тем, кого знаешь. Остальных ставь рядом. Сейчас не до списков.

Это оказалось понятнее.

У хода сообщения сидел Сорока. Трубки во рту не было, но губы по старой привычке держались так, словно всё ещё зажимали чубук; на чужой шинели рядом лежали три гранаты, две наши винтовки и австрийская, которую никто не хотел брать.

— За поворотом тихо, — доложил он. — Тихо так, что даже противно.

— Двоих оставь смотреть. Остальных отведи назад на полсотни шагов.

— Отдыхать?

— Сидеть и заряжать.

Слово «отдыхать» я нарочно не употребил. Оно обещало слишком много.

Левее Лагунов возился с молодыми, державшимися ещё во время контратаки и начавшими рассыпаться теперь, когда стрельба стала реже. Один потерял штык и искал его в чужом окопе, будто без штыка война отказывалась продолжаться; другой сидел с открытым затвором и пустым патронником, не замечая ни того ни другого. Лагунов молча вложил ему обойму в ладонь.

— Снаряди.

Сначала солдат посмотрел на обойму, потом на винтовку, и лишь после понял.

— Левый край держишь, — сказал я Лагунову. — Через сад не лезть, пока не найдёшь соседей.

— А где их искать?

— Внизу, вдоль плетня. Последнее, что слышали, — стреляли слева.

— Людей сколько?

— Троих. Не больше.

Он хотел спросить ещё, но передумал. Троих так троих.

За траверсом у первого прохода Михеев собирал новый резерв из того, что возвращала ему война. Перед ним сидели четверо, которых ещё ночью никто не назвал бы командой: носильщик с чужой кровью на рукавах, подносчик без коробки, старый стрелок с перевязанной кистью и солдат второго взвода, потерявший своих. Пятый стоял рядом и никак не мог вспомнить, зачем пришёл.

— Ты откуда? — спросил Михеев.

— От Прошки.

— Что принёс?

Солдат посмотрел на пустые руки.

— Ничего.

— Что велели?

Тот нахмурился, словно полез за ответом в глубокий карман.

— Назад велели.

— Вот ты и назад. Сиди.

Из этих и предстояло собирать. Не держать при себе больше пяти, каждому давать одно дело и не навешивать второе, пока не исполнено первое, — так я и приказал. Подносчику указал на коробку у стенки:

— Эту к Прошке. Потом сюда.

Тот поднялся не сразу: переставил винтовку, застыл. Михеев ткнул пальцем вверх по окопу.

— К Прошке.

Солдат пошёл.

— Вот так и давай, — сказал я. — Не «потом туда, а после обратно». Коробку отнёс — вернулся. Следующее скажешь, когда вернётся.

Объяснять дважды Михееву не требовалось.

Трое пленных, связанные собственными ремнями, сидели в перекрытой щели под присмотром раненого часового и пока не доставляли хлопот.

О Бородаче донесли от прохода: увезли в тыл. Доехал ли — никто не знал.

— Дышал? — спросил Сорока.

— Ругался, — ответил носильщик.

— Значит, дышал.

На том и кончили.

По окопу я велел передать три приказа. Держать ход сообщения, искать левую роту, последнее отделение третьего взвода без моего слова не трогать. Изо рта в рот они ушли почти без перемен — коротким словам труднее заблудиться.

За садами слева стрельба то усиливалась, то снова опадала. Справа, у дороги, бил пулемёт из каменного дома. Прошка отвечал редко и уже не нуждался в каждом окрике: ждал вспышки, давал коротко и замолкал прежде, чем лента успевала потянуть его за собой. Хуже приходилось Зотову. Первый максим оживал упрямо, почти вручную — очередь, пауза, металлический лязг, снова очередь, — и до нас доносился голос Зотова, злой и ровный. Машина слушалась только тогда, когда он сам направлял ленту и чуть ли не уговаривал каждый патрон пройти положенное место.

Впрочем, никто из нас нынче не работал иначе.

Связной от левой роты появился из сада, а не снизу. За плетнём сначала мелькнула шапка, потом поднялись две пустые руки, и наши уже навели стволы, когда человек закричал:

— Свои! Не стреляй, мать вашу!

В окоп его втянули за ворот. Весь в глине, без вещевого мешка, с разорванным воротником, он долго не мог отдышаться; по погонам я не сразу разглядел младшего унтера.

— Откуда?

— От шестой… то есть от левой, ваше благородие. Мы в садах. Крайние дворы наши. Господина поручика задело. Старший теперь фельдфебель… фамилию… знаю я, господи…

Он закрыл глаза, будто фамилия лежала где-то за веками и до неё требовалось дойти.

— Где ваш правый край?

— У двух яблонь. Там хата белая, без крыши. За нею ограда.

— Кто за роту?

— Поручика задело, фельдфебеля убило. Держит старший унтер. Воронцов.

— Проход к нам есть?

— По плетню можно. Только меж нами пусто. Там сад и сарай. Австрияк ходит.

— Двигаться после сигнала сможете?

Связной задумался.

— Если подымутся.

— Я спрашиваю, смогут ли.

Он оглянулся назад, в сад.

— Смогут, ваше благородие. Только не сразу.

Лагунову я дал трёх человек и одно дело: найти Воронцова и держать с ним связь. Воронцову передать: как батарея перенесёт огонь за деревню, ждать две наши очереди, потом двигать правый край к ограде, дальше крайних дворов не уходить. Сам Лагунов повторил без ошибки; связной на второй фразе сбился, на третьей проглотил половину, и только с третьего раза у него вышло то, что требовалось.

Они ушли вдоль плетня: Лагунов первым, связной за ним, трое молодых следом. Один на ходу отстал; Лагунов вернулся, толкнул его в спину и пошёл дальше. Даже не выругался. Берёг голос.

Минут через десять снизу, от первого прохода, поднялся другой связной, батальонный. Склон он пересёк перебежками, от воронки к воронке, а добравшись до окопа, свалился на колени и долго не мог развязать тесёмку внутреннего кармана: пальцы не слушались. Наконец появилась сложенная вчетверо бумага, написанная рукой адъютанта.

Передовой окоп удерживать. К дальнейшему движению приготовиться. По переносу артиллерийского огня наступать на верхнюю окраину деревни. Правой роте передаётся часть батальонного резерва. За деревню без особого приказания не выходить.

— Что передать обратно? — спросил связной.

— Передний окоп удерживаю. После переноса огня пойду по ходу сообщения. С левым соседом связь устанавливаю.

Он повторил, и я добавил для Окунева: первый максим работает с перебоями, патронов меньше половины.

— Дойдёшь? — вырвалось у Михеева.

Связной посмотрел почти с обидой.

— Приказ же.

И пополз обратно, вниз, к проходу.

К новой атаке готовились без строя. Строй остался где-то ниже, перед проволокой, вместе с теми людьми, которыми рота была ночью; теперь у меня имелись куски взводов, чужие солдаты, несколько унтеров на растянутых участках, один исправный наполовину максим, другой расчёт с мальчишкой за рукоятями и четыре человека у Михеева, которых можно было послать туда, где вдруг становилось некому. Другого всё равно не было.

Сороке достался ход сообщения — до следующего траверса, не дальше без моего слова. Если австрийцы сами попятятся, не гнаться.

— Это я нынче учёный, — ответил он.

Прошке оставил каменный дом и верх сада. Одиночных не брать, отвечать только на огонь из дома или на людей у двери; по ограде пока не стрелять. Савельев сидел рядом, придерживая новую коробку, серый от копоти и недосыпа. Воды в кожухе оставалось на донышке.

— Долейте, как только поднесут. Не кипятите машину ради одного окна.

Савельев кивнул вместо Прошки. У мальчишки обе ладони были обмотаны тряпками, на правой проступила кровь, но глаза от прицела он не отрывал.

Зотова я не видел и послал через бегуна одно: каменный дом, коротко; если машина встанет, не ломать об неё людей. Там, внизу, и без того уже слишком многое держалось на одном его упрямстве.

Последнее отделение третьего взвода лежало ниже проволоки, за плетнём. Пока я к ним спускался, заметил, что правую ногу приходится переставлять с усилием: шинель на колене задубела от чужой крови и грязи. Люди уже знали, что снова остаются на месте, и приняли это плохо. Взводный встретил стоя.

— Ваше благородие, дайте хоть к окопу подтянуться.

— Подтянешься до первого прохода. Дальше нет.

— Люди там выбиваются.

— Потому вы здесь.

Он сжал губы, но ответил как положено. За его спиной солдаты сидели в ряд, привалившись к плетню: один дремал, другой жевал сухарь и никак не мог прожевать, третий держал руки под мышками. Свежими они не были. Просто их ещё не таскали за грудки в чужом окопе и не били гранатами из-за поворота. На нынешний день это считалось свежестью.

На обратном пути попался подносчик с ведром воды. Я зачерпнул кружкой, выпил и отправил ведро к Прошке.

Первый снаряд просвистел вскоре после этого и разорвался у церковной ограды. Камень брызнул белой крошкой, из-за стены поднялась стая ворон; второй лёг за домами, ближе к дороге, третий ударил в край каменного дома — крыша приподнялась и осела, посыпав двор черепицей. Пригнулись не все. Солдат у перемычки продолжал стоять и глядеть на разрыв, будто тот происходил не с ним, пока я не положил ладонь ему на плечо и не надавил вниз.

— Голову.

Он послушно сел.

— Не слышал.

Слева один снаряд лёг слишком близко к нашим садам. За яблонями поднялась чёрная земля, кто-то закричал; я ждал, не прибежит ли кто из сада просить перенести огонь, но никто не появился. Батарея перенесла дальше, за деревню, и тогда Прошка дал две короткие очереди по каменному дому.

Это был наш сигнал.

В садах слева задвигались. Сорока поднял руку, первые люди скользнули в ход сообщения, а я остался у нижнего изгиба, пока не увидел, как они минуют первый траверс. По левому плетню исчезли последние фигуры Лагунова; отделение третьего взвода подтянулось только до прохода и легло, как было велено; за траверсом Михеев показал четырёх собранных. Прошка снова ударил по окну. Из сада ответил первый максим — коротко, неровно, но ответил.

Только тогда я пошёл следом.

Ход сообщения оказался теснее, чем виделся снизу. Стены сходились у плеч, дно поднималось ступенями, в поворотах лежала осыпавшаяся земля; первого мёртвого австрийца пришлось перешагнуть, второй сидел у стенки как живой, с открытыми глазами и винтовкой между колен. Здесь не было ничего — только следующий поворот, за которым мог сидеть один человек и держать гранатой десятерых. Кто-то из наших потянулся к его подсумку, но Сорока хлопнул по руке:

— Потом. Вперёд гляди.

За первым изгибом прилетела граната, ударилась о край и упала перед людьми. Один отшатнулся, прижав ладони к ушам; другой успел швырнуть её за перемычку. Взрыв оглушил всех разом, и после него никто не двинулся. Сорока стоял впереди, согнувшись, что-то говорил, но люди смотрели на него пусто; один опустился на корточки, другой прислонился к стене и закрыл глаза. В нескольких шагах дальше, за дымом, мог сидеть неприятель — они это знали и всё равно не вставали.

Протиснувшись вперёд, я сказал:

— До следующего изгиба. Там сядете.

Ответа не было.

— Сорока, двоих вперёд. Остальные за ними.

Он ткнул ближайшего в плечо.

— Слыхал? До изгиба.

Человек поднялся. За ним второй, потом ещё двое. Десять шагов дались им тяжелее прежних семидесяти по открытому склону, но до траверса они дошли — и там я позволил сесть. Не обманул. Дальше пошли другие.

Не каждый поворот австрийцы держали одинаково. Где-то стреляли один раз и отходили, где-то оставляли гранату с выдернутым шнуром; у одной перемычки трое наших застряли перед телом, лежавшим поперёк дна, не решаясь переступить или оттащить. Сорока взял мёртвого за ворот и поволок к стене.

— Он уж не обидится.

Выше ход раздваивался. Правое ответвление шло к каменному дому, левое — к ограде; на развилке сидел австриец с простреленной рукой и, увидев нас, отбросил винтовку, подняв здоровую. Его потащили вниз, прижав раненую руку к груди. Вскрикнул он один раз, когда задел стенку, и дальше шёл молча.

От дома ударил пулемёт, пули прошли над ходом, сбили комья с края. Люди разом присели. Прошка ответил — короткая очередь, пауза, ещё одна, ниже. В доме смолкло; через дверь выскочили двое и побежали к саду, но очередь легла перед ними, один упал, второй нырнул за сарай. Прошка делал всё сам. Савельеву оставалось только подавать ленту.

На развилке я оставил отделение Сороки.

— Правое ответвление не трогать. Дом берут с дороги.

— А коли к нам полезут?

— Тогда вернёшь.

Сорока вытер рукавом губы.

— Верну с процентом.

Справа снова загремело: батальонный резерв начал подходить к каменному дому, по крыше застучали пули, у дороги кричали, но слов было не разобрать. Левее, в садах, бой тоже разгорался, и там теперь решалось, останется ли между ротами пустой промежуток, в который австриец сможет сунуться прежде нас.

Влево я оглядывался чаще, чем вперёд. Между нашим садом и дворами Воронцова не стреляли вовсе, и эта пустая тишина тревожила сильнее любого пулемёта: занятое место хотя бы показывает, чем грозит, а пустое только ждёт, кто войдёт в него первым.

Лагунов нашёл соседей у белой хаты без крыши. Об этом сообщил его солдат, появившийся из нижнего сада: последние шаги он не столько прошёл, сколько дотащил себя, держась за плетень.

— Нашли, ваше благородие. Там Воронцов. Людей… много. Или мало. По дворам сидят.

— Правый край где?

— У сарая. Белого. Меж нами пусто ещё.

— Лагунов что делает?

— Ждёт.

Хорошо. Солдат получил одно поручение — сначала к Михееву, от него двоих в сад, к Лагунову; остальных держать.

За верхним изгибом уже была видна церковная стена, низкая, с выбитым проломом. Между нами и оградой лежал двор, заставленный разбитой телегой, кадками и кучей дров; за могильными камнями мелькали серые шинели. Наши залегли у края.

— Дальше не лезть.

Унтер первого взвода посмотрел на стену.

— Они отходят.

— Прикрытие остаётся.

— Можно сейчас прижать.

— Можно потерять остаток взвода.

Спорить он не стал.

Слева из садов донеслись две наши очереди, затем беспорядочная винтовочная стрельба: соседняя рота начала двигаться. Справа каменный дом снова заговорил, но уже слабее; пулемёт дал коротко, замолчал, из окна посыпался кирпич. Зотов и Прошка били с двух мест, каждый по своей щели, и после третьей очереди в дверях мелькнула белая тряпка, тут же исчезла. Через минуту у стены дома поднялись руки.

Дом взяли не наши. Из-за дороги к нему подбежали солдаты правой роты, двое пролезли в пролом, за ними ещё несколько; наружу выволокли пулемётный расчёт, один австриец шёл сам, второго тащили. Правый край высоты начал осыпаться. Теперь правое ответвление прикрывала соседняя рота, и я передал Сороке: оставить у развилки двоих, остальных вести левым ходом к ограде.

Из садов австрийцы отходили небольшими группами, перебегая от дома к дому, унося раненых. У церковной ограды оставалось прикрытие; оттуда били редко и точно, давая остальным время уйти. Наши заметили отход прежде, чем поняли его. Один солдат поднялся и пошёл через двор без команды, за ним потянулись ещё двое.

— Назад!

Первый не услышал. Я догнал его у телеги, ухватил за ворот.

— Куда?

Он показал вперёд.

— Уходят.

— Высоту ещё не взяли.

— Так вон же…

— Назад.

Вернулся он без спора; двое других легли сами. Усталый человек охотно идёт за чужой спиной и так же охотно уходит слишком далеко, просто потому что уже начал движение.

В ту же минуту слева, в пустоте между нашим садом и дворами Воронцова, задвигались серые — не отступавшие, а пригнувшиеся, с гранатами на ремнях. Они втягивались в промежуток, чтобы закрыть его прежде нас. Связной от Лагунова добрался как раз вовремя.

— Промежуток ещё держат серые, ваше благородие. Воронцов людей поднял, да у стены снова сели.

Внизу, у прохода, всё ещё лежало последнее отделение третьего взвода — маленькие тёмные фигуры за проволокой, слишком далеко, чтобы казаться людьми, и слишком близко, чтобы о них забыть.

— Бегун!

Старый бегун Михеева появился из-за траверса.

— К третьему взводу. Последнее отделение наверх, до церковной стены. Дальше не идти. Лагунову передай: после их выхода двигаться к пролому. Левой роте — держать дворы и давить вдоль стены.

— А Прошке?

— Пролом и сарай. Коротко.

Он повторил всё сразу и ушёл. На этот раз я не сомневался.

Ждать пришлось дольше, чем хотелось. Отделение поднималось через проход, потом через окоп, затем по ходу сообщения; люди шли тяжело, растянувшись, один остановился у развилки, другой сел поправлять сапог, третий отстал с коробкой патронов. Взводный собирал их по одному, толкал, ждал. Тем временем австрийцы у сарая уже подходили к пролому.

Прошка ударил первым. Очередь легла по стене, выбила пыль и каменную крошку, вторая прошла ниже, перед сараем, и серые фигуры залегли. Слева поднялись люди Воронцова — не все, часть осталась в дворах, но те, кто встал, пошли вдоль плетня к ограде; Лагунов держался на их правом краю.

Последнее отделение вышло к нам только после этого. Вид у них был не лучше нашего: лица серые, дыхание тяжёлое, один держал винтовку двумя руками, будто она весила пуд. Взводный остановился передо мной.

— Прибыл.

— До стены. Через двор не рассыпаться. Пролом в лоб не брать: левее телеги, потом к камням. За стену не уходить.

Он повторил точно.

— Пошли.

Люди остались стоять. Тогда взводный сделал шаг, второй, и лишь ближайший солдат двинулся следом; остальные потянулись за ним, как тяжёлое полотно, которое сперва надо стронуть с места.

Никакого «ура» не было. Голоса остались ниже, у проволоки. Через двор шли молча, пригнувшись, спотыкаясь о дрова и разбитые доски; австрийцы из-за стены открыли огонь, один наш упал на колени и лёг боком, остальные обошли. Прошка дал две короткие очереди по пролому. Слева ударила рота Воронцова. Сорока вывел людей из хода сообщения к правому углу ограды.

Защитники поняли всё раньше нас. У пролома мелькнула голова, исчезла, за стеной закричали; несколько австрийцев побежали к церкви, другие отступили к дороге. Один бросил винтовку и поднял руки, за ним второй; третий полез через стену с обратной стороны и застрял шинелью на камне.

Наше отделение дошло до ограды и остановилось ровно там, где было велено. Слева вышел Лагунов, справа — Сорока, промежуток наконец закрылся. По двору ещё стреляли, но бой уже распадался: защитники либо уходили, либо сдавались. Несколько человек держались у кладбищенского сарая, пока Прошка не прошёлся по краю крыши и не заставил их исчезнуть.

Через пролом я вошёл последним из ближайших. За стеной лежали могильные плиты, тёмные от сырости; между ними сидели свои и чужие, кто с оружием, кто без. Один наш солдат пил из австрийской фляги и никак не мог остановиться, другой стоял, держа винтовку на весу; руки дрожали, но опустить её он, кажется, не догадывался.

Люди Сороки проверили церковь и звонницу. Внутри нашли только раненого и брошенное снаряжение.

Церковь была наша. Каменный дом тоже. В садах ещё стреляли, но всё дальше; по дороге на обратном скате уходили австрийцы — отдельные группы, подводы, санитары с носилками. Батарея положила два снаряда за деревней, и дорога на время опустела.

— Догнать бы, — сказал кто-то рядом.

Я не обернулся.

— Сначала удержим.

— Они же уходят.

— Потому и не мешай им уходить.

Возразить было нечего.

Прошкин максим тем временем волокли наверх: расчёт и двое подносчиков навалились на станок, на ступенях хода он дважды застревал, но к пролому машину всё-таки вытянули.

Высота была взята, но рота узнала об этом не сразу. Приказы ещё несколько минут ходили по дворам сами по себе: очистить хату, проверить сарай, не стрелять по своим, связаться справа, привести пленных. Люди выполняли то, что услышали последним. Один унтер долго собирал отделение у стены и лишь потом понял, что половина его людей сидит в соседнем дворе; подносчик отнёс коробку на прежнее место Прошки, хотя максим уже перетащили к ограде.

Никто не радовался.

Сороке достался верхний выход хода сообщения: двоих вперёд до крайних хат, не дальше, сменить через четверть часа. Лагунову — связь с левой ротой, по дворам, по двое, людей не гнать. Прошка сидел у максима возле пролома, пока Савельев доливал воду; из-под крышки поднимался тонкий пар.

— Каменный дом больше не твой. Дорога и край сада. Без цели не стрелять.

Прошка кивнул, потом всё же спросил:

— Ваше благородие… мы взяли?

— Взяли.

Он посмотрел на дорогу, затем на пулемёт.

— Понял.

Будто это тоже было распоряжение.

От Зотова пришёл Савкин и передал, что первый максим наверх не поднять: подача снова отказала, стрелять удавалось лишь тогда, когда ленту направляли рукой, а расчёт окончательно выдохся. Зотов просил оставить его в нижнем окопе прикрывать ход сообщения, первый проход и склон. Две коробки я велел оставить при нём, остальные поднять наверх. Был и вопрос от Михеева: кого собирать, свободных нет.

— Носильщиков и подносчиков после раненых — к нему. Кто потерял отделение — туда же. Пусть соберёт хоть двоих и держит при себе.

— Двоих?

— Хотя бы.

Когда подошёл батальонный связной с приказом занять верхнюю окраину и ждать резерва, мы уже выполняли его. Связной оглядел церковь, наших у стены, пленных.

— Что передать?

— Высота взята. Правый сосед у каменного дома. С левым связь есть. Патронов мало. Рота перемешана. Преследование невозможно.

Последнее слово он повторил с вопросом:

— Невозможно?

— Невозможно.

Он записал. Ни один человек вокруг не возразил.

С обратной стороны деревни дорога спускалась в новую долину. За нею поднималась следующая гряда, лесистая, тёмная, уже тронутая первым снегом; австрийские подводы исчезали в складках местности, стрелки отходили мелкими группами и иногда останавливались, чтобы посмотреть назад. Высота, которая ночью закрывала нам весь мир, теперь лежала под ногами. За нею оказался другой мир, ничуть не проще.

У церковной стены люди садились там, где кончался их последний приказ. Кто-то снимал вещевой мешок и клал под голову, кто-то держал сухарь во рту, не откусывая; один солдат всё ещё смотрел на меня, ожидая новой команды.

— Проверить крайнюю хату. Потом вернуться к стене.

Он пошёл.

Высоту мы взяли.

К полудню бой отступил от высоты на такое расстояние, что его можно было принять за чужой. За деревней ещё постреливали, на обратном скате хлопали редкие винтовки, батарея раз или два проворчала над крышами, но у церковной ограды уже не пригибались на каждый звук. Туда, откуда ночью и утром мы вытаскивали раненых, теперь поднимались первые люди батальонного резерва — не бодрые, не выспавшиеся, не особенно свежие, а просто не те, кто брал эту землю вместе с нами.

Шли они через первый проход, цепляясь шинелями за недорезанную проволоку, потом через нижний окоп и ход сообщения. По дороге попадались им наши коробки, чужие винтовки, мёртвые у перемычек. Молоденький подпоручик, ведший смену, наверху перестал смотреть на лица и принялся смотреть на местность. Я провёл его от церковной стены к крайним хатам, показал дорогу на обратном скате, пролом, кладбищенский сарай и сад слева, где люди Воронцова сошлись с нашими. Справа его посты должны были примкнуть к роте, взявшей каменный дом; слева — к Воронцову. Впервые с ночи между соседями не оставалось пустого места, куда мог бы войти кто угодно.

— За крайние хаты не высовываться, дорогу только смотреть, — сказал я. — Мелкие группы покажутся — не гнаться. Внизу Зотов с первым максимом: машина больная, но проход держит. Пока не примете участок целиком, её не трогать и людей по одному к поворотам не посылать.

Подпоручик повторил распоряжения без ошибки. Я и сам чувствовал себя хозяином, сдающим дом после пожара: что уцелело внутри, лучше считать при свидетелях.

Дольше всех расставался со своим участком Сорока. Новых он провёл по дворам сам, ткнул пальцем в каждую щель, где утром сидел австриец, показал, откуда простреливается пролом и где у кладбищенской стены лучше не вставать во весь рост.

— Тут двоих, не одного, — втолковывал он молодому унтеру. — Один на дорогу засмотрится, второй хоть по затылку даст. В ту хату не лезь: печь разворотило, труба висит. Придавит — неприятелю и стрелять не придётся.

— Разберёмся.

— Все разбираются, — вздохнул Сорока. — Только обычно после.

Увести его удалось лишь тогда, когда сменщики повторили, куда смотреть и через сколько меняться. Лагунов вернулся слева ещё позднее: Воронцов, державший свою роту на одном упрямстве, не хотел отпускать знакомого человека, пока между дворами не наладили постоянную связь. Прошка оставался у ограды со вторым максимом. Машину только что втащили наверх, и снова волочь её ради смены было бы особой формой издевательства над расчётом.

Роту тем временем стягивали к бывшей школе через двор от церкви. Одно окно там вышибло, доска над учительским столом лопнула от осколка, на полу размокали тетради с детскими палочками и кривыми буквами. Печку затопили расколотой партой; труба прогрелась, и по комнате поползло слабое, осторожное тепло.

Вот при нём-то и начался настоящий счёт.

За учительским столом устроились Михеев и ротный писарь, которого отыскали среди подносчиков в нижнем окопе. Людей пропускали по отделениям: кто мог, назывался сам; за ушедших вниз отвечали старшие, за убитых — те, кто видел. Уже на первом взводе выяснилось, что список не столько считают, сколько уговаривают сойтись. Один значился раненым, а сам сидел во дворе и курил, зажав винтовку коленями. Другой обнаружился у Зотова и обиделся, что его вообще искали.

— Я ж при машине был, Савкин видел, — твердил он.

— Савкин тебя час назад видел, а я со вчерашней ночи не видел, — ответил Михеев, не поднимая головы. — Сядь пока. Может, ещё раз потеряешься.

Двоих искали дольше. Одного нашли в церковном подвале, где он уснул, обняв винтовку и подложив под голову чужой вещевой мешок. Последний так и не отзывался. К часу дня вышло тринадцать убитых. Тридцать четыре раненых уже ушли вниз или ждали подвод. Семерых следовало снять из-за обморожения; у двоих сапоги пришлось разрезать, и, пока ноги оставались мёрзлыми, оба ещё спорили, что ходить смогут. Пятеро держались в строю с перевязанными головами и руками, хотя всякий лекарь, будь у него время глядеть, отправил бы их следом.

Возле одной фамилии писарь оставил пустое место. Михеев сказал, что по садам спрашивали уже трижды, но я велел спросить четвёртый раз и у Воронцова тоже. На войне человек пропадает один раз, а искать его приходится столько, сколько хватит совести.

Хуже всего сошлись михеевские. Из двенадцати один погиб у первого прохода, трое были ранены, двое остались при пулемётах, один принял чужое отделение, прочие разошлись между носилками, патронами и связью. Дойдя до конца, Михеев перевернул лист, словно недостающие могли оказаться на обороте.

— Нет больше моих, — сказал он. — Никулаев у Зотова, Климка в первом взводе, двоих вниз унесло. Остальные кто где. Половины не соберу.

— Прежних и не собирай. После смены начнёшь заново, с тех, кого найдёшь.

— Опять двенадцать?

— Шестерых сначала.

Он помолчал, прикидывая не число, а лица, и убрал лист под локоть.

— Шестерых наскребу.

Прежняя команда исполнила своё назначение именно тем, что перестала существовать отдельно: люди закрыли пустые места и растворились в роте.

С пулемётами счёт оказался короче. Второй максим наверху был цел, если не считать погнутой тяги на станке и грязи в механизме. Лент осталось мало, расчёт держался хуже машины. Савельев заснул у стены ещё до прихода сменщиков, уронив голову на пустую коробку. Прошка не спал: снял с ладоней тряпки, поглядел на содранную кожу и стал обматывать заново, обстоятельно, словно перед ним была обычная неисправность, которую положено устранить до следующей стрельбы.

— Сменщики пришли. Покажешь им дорогу и пойдёшь вниз.

— Я не устал, ваше благородие. Они по дороге бить не умеют.

— Потому и пойдёшь сейчас, пока сам дойдёшь. На ученье десять минут.

— За десять не научишь.

— Тогда за девять. Последнюю оставь на спуск.

Не открывая глаз, Савельев хрипло усмехнулся и посоветовал Прошке ценить подаренное время. Тот только дёрнул плечом.

К двум часам нашли последнего пропавшего. Он лежал в саду у белой хаты, куда дошёл вместе с людьми Воронцова; пуля вошла под ключицу, и умер он, должно быть, ещё до того, как мы заняли ограду. Писарь молча заменил пустое место чертой.

Убитых стало четырнадцать. На этот раз цифра удержалась.

Весть о Бородаче поднялась снизу, когда я заканчивал обход нижнего окопа. Посыльный от перевязочного пункта шёл тяжело, держась за край прохода; на рукаве у него засохла чужая кровь, усы побелели от инея. Бородача доставили живым. По дороге снова открылось кровотечение, его остановили, однако нога была раздроблена у колена, ниже раны почти не прощупывался пульс, и первой же партией тяжёлых его собирались отправлять дальше, в дивизионный лазарет. Подвод, однако, до сумерек не было: уцелевшие ушли с первыми ранеными ещё утром, и партии тяжёлых оставалось ждать новых.

Сорока стоял возле Зотова, хотя наверху его сменили давно.

— В памяти он? Что передал?

— Был в памяти. Огрызался, когда повязку трогали. Сказал: участок сдал исправно и чтоб к нему всей ротой не лезли, места мало.

Сорока хмыкнул и решил, что Бородач пока наш. Посыльный уже полез обратно, когда я спросил, что доктор сказал про ногу.

— Здесь не возьмутся, ваше благородие. Довезти бы. Там решат.

Решили уже, подумал я. Только человеку ещё не сказали.

Трубку Сорока долго вертел в пальцах, потом сунул мне.

— Отдадите. Без неё злой будет.

— Сам отдашь, когда вернётся.

— Когда вернётся, другую вырежу. А эту сейчас отдайте. И я с ним поеду.

Пришлось напомнить, что Лагунов остаётся слева, Михеев собирает людей, а всю позицию лучше Сороки сейчас не знает никто. Он посмотрел на склон, по которому Бородача увезли ещё ночью, и спорить дальше не стал.

— Скажите ему, что я не просился.

— Скажу правду.

— Тогда скажите, что просился один раз.

На том и сошлись.

До отправки вниз оставалось дело, которое хотелось отложить сильнее всякого другого. На учительском столе развернули старую схему высоты, составленную до атаки по наблюдениям из садов, и рядом положили чистый лист. Теперь на нём не требовалось угадывать: два прохода в проволоке, нижний окоп, ход сообщения с развилкой, каменный дом, белый сарай, церковная ограда, крайние дворы; положение соседей, оба максима и место, где до последнего лежало отделение третьего взвода. Стрелки выходили кривые, зато порядок — прямой.

Точные часы я ставил только там, где они подтверждались не моей памятью. Время переноса огня возьмут из батарейного журнала, приказ на дальнейшее движение отмечен у батальонного адъютанта. Остальное шло последовательностью: тревога поднята прежде, чем окончили проходы; первый максим отказал после нескольких очередей; передний окоп взят; продвижение остановлено для закрепления; контратака отбита; третий взвод вводился частями; ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде; связь слева восстановил Лагунов; каменный дом заняла соседняя рота при поддержке наших пулемётов; за деревню никто не выходил.

Писарь переписывал набело, высунув кончик языка. Рядом Михеев объяснял рабочую команду: кого послал к Прошке, кто нёс коробки, кто принял людей без старшего, кто пошёл с носилками. Дважды писарь пытался свести михеевских в отдельный взвод, и на третий Михеев сердито отнял у него лист.

— Не взвод это. Не ходили они вместе.

— А как писать? По форме должно быть подразделение.

— А убило их по форме? Пиши: этот сюда, тот туда.

Писарь поискал поддержки у меня.

— Пиши по людям, — сказал я. — Форму потом найдём.

От Воронцова принесли записку на половине тетрадного листа: связь с ротой Северцева установлена до общего движения, сигнал получен после переноса артиллерии, правый край его роты поднялся к ограде одновременно с нашим. Справа подтвердили, что каменный дом брали они, а два наших пулемёта прижимали окна и выход в сад. Батальонный адъютант обещал приложить время приказа и запись о передаче резерва; вскоре он вернулся с выпиской из журнала приказов и заверенной отметкой о передаче.

— Свидетелей много выходит, — заметил писарь.

— Пусть будет много.

— Одного старшего обычно довольно.

— Обычно мне потом объясняют, что старший не так понял.

После этого он перестал спрашивать и стал писать разборчивее.

К вечеру на столе лежало три одинаковых комплекта: рапорт, схема, предварительная ведомость потерь, приложение о пулемётах и перечень тех, кто мог подтвердить отдельные обстоятельства. На каждом стояли число, время окончания и моя подпись. Один комплект — для отправки наверх; второй адъютант забрал в батальонный штаб и приобщил к делам, а в журнале осталась запись о его принятии; третий я завернул в промасленную бумагу и положил в полевую сумку.

После Пруссии я выучил простое правило: единственная бумага исчезает почти охотно. Три экземпляра не делали правду неуязвимой — только заставляли лгать трижды и желательно разным людям.

Адъютант ещё не успел выйти со двора, когда к школе подъехал новый посыльный. Этот был из корпуса: шинель чистая, перчатки новые, сапоги в дорожной пыли, а не в окопной грязи. Устал он тоже иначе — не от боя, а от долгой езды и чужой срочности.

— Мне приказано принять первоначальную схему, рапорт и приложения для срочной сводки, — объявил он с порога.

— Кто сводит?

Посыльный назвал штабной отдел и, словно не желая говорить лишнего, добавил:

— Капитан Вельяминов.

Фамилия легла между нами тише всякой угрозы.

— Получите по описи.

— Мне велено без задержки, ваше благородие.

— Распишетесь сейчас и поедете сейчас. Без расписки поедете без пакета.

Перед свидетелями спорить ему не хотелось. В исходящий журнал внесли число листов, схему отдельной строкой и время до четверти часа; ту же опись посыльный подписал ещё и отдельным листом, и этот лист я оставил у себя. Потом он спрятал пакет под шинель и ушёл, держа его плотно, будто нёс уже не бумагу, а чью-то судьбу.

К сумеркам основную часть участка передали. Остатки роты собирались в нижних дворах, где можно было развести огонь и снять вещевые мешки. Сорока проверял верхний выход, Лагунов оставался на стыке с Воронцовым до прихода сменного связного, Михеев к ночи отыскивал шестерых свободных, чтобы снова сделать из них людей на всякую дыру.

С пулемётами было сложнее. Зотов с первым максимом оставался в нижнем окопе; спустить машину обещали только после полной передачи нижнего прохода. Две коробки оставили при нём, будить максим без нужды не велели. Позицию принимал батальонный резерв; от нас на высоте оставались только те, кого нельзя было заменить сразу.

Записка Окунева пришла уже в темноте. После передачи участка мне следовало явиться с донесением в батальонный штаб, оттуда проводить партию тяжёлых до дивизионного лазарета — старшим, со сдачей ведомости эвакуированных, — и вернуться к утру. Объяснять, почему командиру роты поручают сопровождать раненых, Окунев не стал — видно, адъютант успел рассказать про Бородача.

В штабе донесение приняли коротко: адъютант сверил опись, подполковник кивнул, и больше меня не держали. У перевязочного пункта стояли четыре подводы и двое саней. Раненых укладывали тесно, на солому, по двое и трое, отделяя тяжёлых от тех, кто ещё мог сидеть. Бородач лежал на первых санях под двумя шинелями. Борода и усы заиндевели, лицо стало серым, губы почти слились с кожей; на мой оклик глаза открылись не сразу.

— Высота? — спросил он.

— Наша. Каменный дом тоже. За деревню не пошли. Сорока хотел ехать с тобой, я не пустил.

Взгляд сделался чуть яснее.

— И то, и другое правильно.

Трубку он взять не смог, пришлось положить под шинель. Бородач велел передать Сороке, чтобы резал новую, когда я сказал, что сам передаст, он лишь качнул головой — не поверил, но спорить не стал.

После этого глаза закрылись. На разговор сил больше не было.

Дорога сперва спускалась от высоты, потом шла вдоль леса. К ночи мороз окреп, полозья визжали, лошади дышали белым. На каждом ухабе кто-нибудь стонал; Бородач молчал, и это пугало сильнее. Я ехал рядом с первыми санями, останавливал колонну там, где повязки начинали темнеть, заставлял возниц сбавлять на выбоинах и прибавлять на ровном. Один раз, когда повязка потемнела, санитар заново перетянул ногу выше раны и сказал уже не мне, а лошади:

— Довези, матушка. Тут от нас мало осталось.

Лазарет встретил нас светом. Окна бывшего уездного училища горели в темноте, двор был забит подводами, из дверей валил пар вместе с запахом карболки, мокрой шерсти и крови. После мороза тепло ударило в лицо, и раненые, молчавшие всю дорогу, начали стонать один за другим. Пока тело мёрзнет, оно бережёт человека от части боли.

Бородача сняли первым не по моей просьбе. Санитар у дверей увидел повязку, позвал доктора, и носилки ушли за перегородку. Я двинулся следом, но дорогу преградила сестра с закатанными рукавами.

— Туда не надо. Тут и без вас тесно.

Вера Андреевна подняла лицо не сразу. Белая косынка потемнела у висков, на фартуке свежие бурые пятна лежали поверх старых.

— Северцев. Опять вы. На этот раз одним куском?

— Пока да. Тот человек мой, ещё с Пруссии.

— Тогда стойте тут и не мешайте людям спасать вашу историю.

Она ушла к доктору, не дожидаясь ответа. Остальных разгружали во дворе и в коридоре; коек не хватало, людей клали на солому вдоль стен. Минут через двадцать вышел доктор — невысокий, сутулый, с красными от бессонницы глазами. Протёр очки краем фартука и сказал сразу, без вступления:

— Нога погибла. Кость раздроблена, сосуды перебиты, ниже раны кровообращения почти нет. Отнимать надо сейчас, выше повреждения. Без операции до утра не доживёт; с операцией, может быть, тоже, но тут хоть есть о чём спорить. Он пока в сознании. Хотите говорить — идите и не убеждайте его быть храбрым. Сам всё понял.

На столе Бородач лежал уже без сапога и разрезанной штанины. Ногу прикрыли простынёй, но по тому, как она лежала, всё читалось и сквозь ткань. Вера смачивала ему губы водой.

— Доктор говорит, ногу придётся отнять, — сказал я. — Иначе не вытянуть.

— Слыхал. Он громко говорит.

— Потому что больные любят слышать половину, — отозвался доктор от инструментов.

Бородач перевёл на него взгляд.

— А вы режьте всю, господин доктор. Половина мне без надобности.

Вера сжала губы, будто сердиться и смеяться одновременно ей было некогда. Домой Бородач писать отказался: рано, сперва надо проснуться. Когда я сказал, что проснётся, он поморщился.

— Опять врёте.

— Теперь лучше?

— Нет. Но стараетесь. Сороке скажите: бороды всё равно не хватило. А Прошке — чтоб ленту не жёг. Дорогая она.

— Сам скажешь.

— Вот это совсем скверно вышло.

Доктор тронул меня за локоть.

— Довольно.

До двери я дошёл сам, хотя после этих слов хотелось остаться и проверить, насколько надёжно доктор держит своё «наш».

Операцию начали почти сразу. За закрытой дверью двигались люди, звякал металл; один раз Бородач крикнул коротко, чужим голосом, потом стало тихо. В коридор потянулся сладковатый запах, от которого мутило сильнее, чем от крови.

На маленьком столе у стены нашлось место для бумаг. В ведомости одного из тридцати четырёх раненых пришлось перенести в умершие — того, что не доехал. На обороте схемы я записал фамилию корпусного посыльного и время, когда тот принял пакет. Рука сперва шла ровно, потом задрожала: тепло добралось до пальцев и вернуло им всё, чего мороз не позволял замечать.

Кружку чая Вера поставила рядом так резко, что ложка звякнула.

— Пейте. И шинель снимите, на колене кровь.

— Не вся моя. После операции.

— Операция от вашей шинели не зависит, а «после» я сегодня слышала раз пятьдесят. После него обычно падают. Снимайте.

Спорить с нею выходило труднее, чем с Окуневым. Пришлось расстегнуть шинель. Ткань на колене задубела и прилипла к штанине; Вера принесла тёплую воду, отмочила край, осмотрела ссадину.

— Целы. Удивительная привычка.

— Стараюсь не злоупотреблять.

— Не выходит.

Она вытерла руки и кивнула на разложенные листы.

— Вы и здесь пишете. В прошлый раз людей лечили словами, теперь бумагами?

— Людей уже лечат без меня. А бумагу за меня перепишут.

Разговор о Вельяминове вышел сам. Вера штабных порядков не знала и не делала вида, будто знает.

— Бумага против бумаги?

— Не одна. Там время, подписи, люди.

— Вы говорите об этом, как доктор о ране.

— Рана хотя бы не уверяет, что её нет.

— Вы просто не слышали некоторых раненых.

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка ещё, только память о ней.

— Вы всегда такой? — спросила она. — Даже когда за дверью вашего человека режут, всё равно считаете, записываете, ставите время?

— Если перестану, ему нога вернётся?

— Нет.

— А если не запишу, завтра окажется, что он потерял её из-за моей растерянности.

Вера помолчала и подвинула ко мне кружку.

— Допивайте.

Из операционной позвали, и лицо сразу стало прежним.

— Не уходите, пока не скажут.

— Мне к утру в роту.

— До роты доедете.

Чай был густой, слишком сладкий, почти противный, и потому нужный. Я допил.

Дверь операционной открылась раньше, чем я думал. Доктор вышел, снимая на ходу окровавленный фартук.

— Жив ваш бородач. Ногу отняли выше колена, крови потерял много. До утра ничего не обещаю, но пока держится. Спит. Не будить и, ради бога, не командовать.

Оставалось ждать.

Ночь в лазарете не двигалась. Коридор забился так, что проходить приходилось боком; людей перевязывали уже на полу. Привезённые с мороза оттаивали и начинали кричать, а те, кто не кричал, пугали сильнее.

Под утро меня пустили к нему на минуту. Бородач лежал у стены под серым одеялом. Лицо стало белым, борода разметалась по подушке, дыхание шло неглубоко, но ровно. Одеяло с одной стороны опускалось слишком рано. Глаз цеплялся за это отсутствие и не мог сразу принять его как вещь уже совершившуюся.

Трубку Сороки я положил рядом, на тумбочку.

— Участок сдал исправно, — сказал тихо.

Он не услышал.

У двери ждала Вера. Сказала, что сделали всё возможное; я ответил, что так говорят, когда больше уже нечего делать.

— Потому и говорят, — отозвалась она. — Когда уезжаете?

— Сейчас. Вернусь, если выживет.

Она выпрямилась и посмотрела на меня устало, почти сердито.

— Вернётесь, когда выживет. Умерших проведывать незачем.

— Тогда вернусь.

Это было единственное обещание за ночь, которое можно было дать без оговорки.

Посыльный из батальона нашёл меня уже во дворе, когда запрягали лошадь. Конь под ним был в пене, сам он держался только потому, что слезать и снова садиться оказалось бы труднее. В пакете лежало распоряжение: к полудню явиться в штаб корпуса с объяснением о действиях роты и представить все имеющиеся материалы. К нему приложили выписку из предварительной сводки, уже ушедшей наверх.

Под фонарём первые строки читались гладко. Тревога неприятеля упоминалась, отказ первого максима тоже; передний окоп был взят, контратака отбита, высота занята совместным действием батальона. Ни одного прямого вымысла. Вельяминов умел лучше.

Ложь лежала ниже — и не в выводе, вывод штаб волен делать любой, а в ссылке:

«Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом и к дальнейшему развитию успеха не располагал. Последующее продвижение явилось следствием самостоятельных действий соседних рот и отхода противника».

Я прочитал один раз, потом второй, уже не надеясь, что слова переставятся сами. Этого в моём донесении не было. На моей схеме и в рапорте, который я подписал, последнее отделение третьего взвода лежало у первого прохода до самого боя за церковную ограду: резерв я держал именно для броска к ней, а не извёл под передовым окопом. В записке Воронцова стояло, когда он получил наш сигнал; адъютант внёс оба документа в опись. Корпусный посыльный принял пакет до окончания сводки — на выписке значился более поздний час.

— Кто составлял?

Посыльный отвёл глаза, будто фамилия сама по себе могла навлечь неприятность.

— Капитан Вельяминов, ваше благородие.

В полевой сумке лежала копия. В кармане — расписка с часом. В батальонном штабе хранился второй экземпляр, а в журнале — запись о его принятии.

Прежде мне приходилось доказывать, что Вельяминов неправ.

Теперь у меня были дата, подпись и его собственная ссылка на моё донесение — то самое, что говорило обратное. Доказывать предстояло уже не его неправоту, а сознательное искажение моего донесения.

До штаба корпуса я добрался прежде полудня и всё же опоздал на четверть часа.

Дорога от лазарета сперва шла лесом, потом выбралась на открытое место, где ветер брал лошадь и всадника сбоку, без разбора. Мороз ослаб, зато пошёл мелкий колючий снег. Спать мне не хотелось. Хотелось только перестать ехать, перестать думать и хотя бы полчаса не отвечать ни за кого.

Под шинелью, в полевой сумке, лежал мой экземпляр рапорта. В нагрудном кармане — расписка корпусного посыльного. Выписку из сводки я перечитал ещё дважды по дороге, всякий раз на остановке, когда лошадь переводила дух. Слова не менялись.

«Согласно донесению подпоручика Северцева…»

Так пишут не для красоты.

У ворот штаба часовой долго сверял моё предписание, будто за ночь я мог измениться до неузнаваемости или успеть стать кем-нибудь другим. Наконец пропустил. Штаб помещался в большом доме с каменным крыльцом, целыми окнами и широким двором, где стояли телефонные двуколки, штабные сани и несколько верховых лошадей под попонами. Даже грязь при штабе лежала по порядку.

Внутри топили так, что сразу запотели глаза. Пахло мокрой шерстью, табаком, сургучом и крепким кофе. Где-то за стеной стрекотала машинка. Война здесь тоже шла, только её не было слышно за двойными рамами.

После мороза и седла тепло ударило в лицо и в руки, как накануне в лазарете. Пальцы заломило, пол под сапогами едва заметно качнулся; я постоял у порога, пока он не встал на место. Сутки без сна сказывались не мыслями — мысли как раз были ясные, злые и короткие, — а телом, которое отогревалось и тут же напоминало обо всём, чего мороз не позволял чувствовать.

Окунев ждал меня у лестницы. Сидел на скамье, положив обе руки на трость, хотя трость ему не требовалась.

— Опоздал, — сказал он.

— На четверть часа, ваше высокоблагородие.

— Вижу, что не на год. Садись.

Я сел рядом. Подполковник оглядел меня от сапог до воротника, задержался на засохшем буром пятне у колена.

— Из лазарета прямо?

— Так точно.

— Бородач?

— Жив. Ногу отняли выше колена. До вечера не обещают.

Окунев надел пенсне, снял, снова протёр.

— Сводку мне разослали вечером, — сказал он наконец. — К полуночи я подал о несоответствии. Потому ты здесь, а не в роте. — Он кивнул на дверь в конце коридора. — Держись там языка. Тебя будут тянуть обратно к бою. К потерям. К резерву. К тому, что сделал ты. Не давай.

— А говорить о чём?

— О том, что сделал он. — Окунев посмотрел прямо. — Не доказывай им, что ты хороший ротный. Хороший ты или скверный — нынче дело десятое. Докажи, что в бумаге было одно, а он написал другое. Остальное они сами додумают, коли захотят.

— Понял.

— Ничего ты не понял, — проворчал он, убирая пенсне в карман, точно оно мешало злиться. — Ты сейчас войдёшь и начнёшь за своих драться. Лагунова защищать, Прошку, Михеева, покойников своих. Не надо. Они там не стоят. Там бумага стоит. Вот её и держи.

Дверь в конце коридора открылась. Молодой адъютант назвал мою фамилию.

Окунев поднялся.

— Пошли. Посмотрим, кому нынче бумага мать родная.

Комната оказалась небольшой. Большой разбор в ней не поместился бы, и это мне сразу понравилось.

За длинным столом сидел начальник корпусного штаба, сухой генерал-майор с тяжёлыми веками и тонкими пальцами. Рядом — полковник военно-судного ведомства, круглолицый, почти добродушный с виду, только глаза у него были неподвижные. У края стола устроился адъютант с раскрытым журналом. Ещё один писарь сидел поодаль, приготовив перо.

Вельяминов стоял у окна.

Я узнал палевые перчатки. Они были чисты. Мундир сидел без складки, воротник белел свежей подкладкой, сапоги блестели. Ни долгой дороги, ни ночи, ни чужой крови на нём не было.

Он поклонился мне с той же мерой вежливости, с какой здоровался бы перед обедом.

— Подпоручик.

— Господин капитан.

Уголок его рта дрогнул. Отметка о том, что обращение принято.

Начальник штаба указал нам места. На столе лежала та самая выписка, которую мне привезли на рассвете, только теперь при ней имелись ещё два листа.

— Предупреждаю, господа, — начал генерал, — суда здесь нет. Пока. Есть несоответствие между первоначальным донесением из батальона и предварительной корпусной сводкой. Несоответствие серьёзное. Мы установим, как оно возникло. Отвечать коротко и по существу.

Он повернулся к Вельяминову:

— Сводку составляли вы?

— Под моим руководством, ваше превосходительство. Чистовой текст переписывал писарь.

— Спорную часть формулировали вы?

— Общая оценка боя принадлежит мне.

— Основания?

Вельяминов положил ладони на край стола. Перчаток он не снял.

— Донесение подпоручика Северцева, сведения соседних рот, журнал батальона и общая обстановка. Передний неприятельский окоп был взят с полным напряжением сил. Организованный резерв роты к тому времени перестал существовать как отдельная сила. Последнее отделение третьего взвода находилось у прохода и выполняло задачи охранения и поддержания связи. Дальнейшее продвижение началось одновременно с движением соседей и отходом неприятеля. Эти обстоятельства я и отразил.

Говорил он спокойно, без нажима. В его изложении всё звучало почти разумно.

— Потери роты велики, — продолжил он. — Управление после взятия первого окопа было нарушено. Первый пулемёт отказал. Правый участок был занят соседней ротой. Считать, что успех явился развитием первоначального ротного замысла, было бы неточно.

Начальник штаба перевёл взгляд на меня.

— Что скажете?

Я уже открыл рот, чтобы объяснить, куда пошёл Михеев, кто принял людей Бородача и почему последнее отделение осталось у прохода. Окунев за моей спиной едва слышно кашлянул.

— Вопрос не в оценке боя, ваше превосходительство, — сказал я. — Вопрос в ссылке.

Полковник военно-судного ведомства впервые пошевелился.

— Поясните.

Адъютант подал мне выписку. Я нашёл строку.

— Здесь написано: «Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом». В моём донесении этого нет.

— Содержание донесения не исчерпывается буквальным значением каждой фразы, — сказал Вельяминов. — Штаб сводит сведения, а не переписывает их.

— Тогда это следовало назвать вашей оценкой.

— Я назвал источник сведений.

— Вы приписали источнику слова, которых в нём нет.

Генерал поднял палец, и мы замолчали.

— Донесение при вас? — спросил он.

Я достал из сумки промасленный свёрток, развернул. Бумага пережила высоту, школу, дорогу и лазарет. На одном углу осталось серое пятно от моего пальца.

Адъютант принял листы и передал полковнику.

— Найдите место о резерве, — сказал тот.

Я назвал страницу.

Полковник прочёл негромко:

— «Ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде». Подпись. Время. Приложение по схеме.

Он поднял глаза на Вельяминова.

— Вы эту строку читали?

Вельяминов снял правую перчатку, медленно вытянув пальцы из кожи, и положил её на колено.

— Читал. И именно потому не мог принять последнее отделение за полноценный резерв. Оно сидело у прохода, держало сообщение, собирало отставших. Подпоручик волен называть эту горсть как угодно; штаб обязан смотреть, что она могла сделать в действительности, а не как её окрестили после боя.

Снятая перчатка легла пальцами к нему, ровно, словно по линейке. Человек, у которого даже кожа сходит по порядку, слов случайно не путает.

— Значит, это ваша оценка, — сказал полковник.

— А чья же ещё.

— Тогда почему в сводке она названа содержанием донесения подпоручика?

— Потому что сделана на основании его донесения.

Полковник покивал, будто ответ его удовлетворил, и отложил лист.

— Этот экземпляр оставался у вас? — спросил он меня.

— Так точно.

— Следовательно, мог быть изготовлен после получения выписки.

Вельяминов не посмотрел на меня. Ему и не требовалось: вопрос уже прозвучал чужим голосом.

Полковник чуть откинулся. Лист, который я мог написать сам и когда угодно, доказывал не больше, чем моё желание оказаться правым. За спиной замер Окунев. Всё держалось теперь на одной бумаге, которой у меня при себе не было.

— Мог бы, — ответил я. — Потому второй экземпляр до составления сводки приняли в батальонном штабе.

Окунев подал адъютанту выписку из журнала. Тот положил её рядом с моим рапортом.

Начальник штаба прочёл отметку времени, затем посмотрел на часы на стене.

— Тексты сверяли?

— Сегодня утром, ваше превосходительство, — ответил адъютант. — Совпадают. Подписи и приложения те же.

— Значит, поздняя переделка исключается, — произнёс полковник.

— Исключается переделка батальонного экземпляра, — поправил Вельяминов. — Но не ошибка самого донесения. Подпоручик мог назвать резервом то, что таковым фактически не являлось.

— Мог, — согласился полковник. — Штаб мог с ним не согласиться. Но пока мы опять пришли к тому же: почему несогласие штаба приписано подпоручику?

Вельяминов разгладил снятую перчатку на колене, не торопясь, будто это и был его ответ.

— Неудачная редакция, — сказал он. — Предварительная сводка готовилась срочно. В ней возможны неточности выражения. Для того она и предварительная, чтобы быть исправленной.

— Кто принял первоначальный пакет из батальона? — спросил генерал.

Я достал расписку.

Вельяминов впервые посмотрел не на меня, а на бумагу в моей руке.

Адъютант развернул отдельную опись — те же листы, что я сдавал на высоте, и внизу подпись посыльного со временем.

— Пакет поступил за два часа до окончания сводки, — сказал полковник. — Полностью.

— Поступил в отдел, — ответил Вельяминов. — Не ко мне лично. За движение каждой бумаги отвечают писари и адъютанты.

— Вы только что сказали, что донесение читали.

— Донесение. Не каждое приложение к нему.

— Схему видели?

— Видел.

— Записку Воронцова из соседней роты?

Вельяминов чуть задержался.

— Не помню.

Начальник штаба повернулся к адъютанту:

— Принесите первоначальное дело.

Адъютант вышел. В комнате стало тихо. За стеной машинка продолжала стрекотать, и от этого тишина ощущалась сильнее. Дело принесли через несколько минут. Синяя папка оказалась тоньше моего свёртка. Адъютант разложил листы по описи. Рапорт был. Ведомость была. Приложение о пулемётах тоже. Схема нашлась сложенной вчетверо.

Записки Воронцова не было.

Не было и батальонной выписки с отметкой о передаче резерва.

Полковник ещё раз прошёл опись пальцем.

— Двух листов недостаёт.

— Значит, не приобщены по ошибке, — сказал Вельяминов.

— Кем?

— Не могу знать.

— Дело находилось в вашем отделе.

— В отделе служат двенадцать человек.

— А сводку составляли вы.

— Под моим руководством.

Генерал позвонил. Вошёл ординарец.

— Старшего писаря, который готовил вчерашнюю сводку. И начальника канцелярии. Сейчас.

Вельяминов надел правую перчатку обратно, но не до конца. Кожа застряла у основания пальцев. Он поправил её один раз и оставил как есть.

Начальник канцелярии явился первым — толстый чиновник с отёкшим лицом и испуганной аккуратностью во всём. За ним вошёл старший писарь, худой, лет тридцати. Фамилия его была Лобанов.

Оба вытянулись перед столом.

— Где недостающие приложения? — спросил генерал.

Начальник канцелярии посмотрел на опись, на папку, на Вельяминова и сразу вспотел.

— Должны быть при деле, ваше превосходительство.

— Их нет.

— Стало быть… стало быть, оставлены при рабочих материалах.

— Принесите рабочие материалы.

Он побежал сам, не доверив ординарцу.

Лобанов остался. Стоял ровно, только нижняя губа у него подрагивала. Вельяминов смотрел в окно.

— Сводку переписывали вы? — спросил полковник.

— Так точно.

— С чьего черновика?

— Черновик составлял я по первичным донесениям. Господин капитан проверяли и правили.

— Спорную строку написали вы?

Писарь облизнул губы.

— В чистовом — я.

— Кто её сформулировал?

— Господин капитан.

Вельяминов повернул голову.

— Осторожнее, Лобанов.

Сказано было негромко, почти заботливо.

Полковник постучал ногтем по столу.

— Писарь отвечает мне. Продолжайте.

— В первом черновике… — Лобанов сглотнул и начал снова. — В первом было иначе. По донесению. Что последнее отделение оставалось у прохода и пошло к ограде позднее. Господин капитан велели зачеркнуть.

— Почему?

— Сказали, что это неверно передаёт существо дела.

— Точная фраза?

Лобанов замялся.

— «Пишите не слова, а смысл».

Вельяминов чуть улыбнулся.

— Обыкновенное редакторское распоряжение.

— Черновик сохранился? — спросил полковник.

Писарь перевёл дыхание.

— Сохранился.

Теперь Вельяминов посмотрел на него прямо.

— Почему?

— На нём числа потерь и часы были, господин капитан. Я черновые листы до утверждения сводки не уничтожаю.

Лобанов не защищал меня. Он защищал себя.

Начальник канцелярии вернулся с охапкой бумаг и небольшой серой папкой. Руки у него дрожали сильнее, чем у писаря.

В серой папке лежали записка Воронцова и батальонная выписка. Сверху, на обложке, карандашом было написано:

«В сводку не вносить. Сведения частного порядка».

Под записью стояли две буквы: «А. В.».

За дальним столом писарь перестал писать. Кто-то из адъютантов коротко переглянулся с соседом. Генерал-майор не шевельнулся, только тяжёлые веки поднялись чуть выше.

Полковник подвинул папку Вельяминову.

— Ваша рука?

— Моя.

— Следовательно, приложения вы видели.

— Видел уже после составления основной части сводки.

Адъютант назвал время, проставленное на обложке.

Оно было на час раньше окончания текста.

— Основная часть могла быть составлена прежде, — сказал Вельяминов.

— Господин капитан, — выдавил Лобанов, — вы при мне их читали. До правки.

Вельяминов медленно повернулся к нему. Впервые за всё разбирательство он тронул левую перчатку — поправил, хотя она сидела ровно.

Никакой ярости на лице не появилось. Лишь исчезла та лёгкая скука, с которой он до сих пор участвовал в разговоре.

— Вы уверены?

— Так точно.

— В том, что понимаете порядок чтения бумаг лучше офицера, руководившего работой?

Лобанов побледнел, но не отступил. Назад ему уже было некуда.

— Я подал вам записку Воронцова. Вы прочли. Потом велели убрать её из дела. А после поправили черновик.

— Почему прежде об этом не доложили? — спросил генерал.

Писарь стиснул руки по швам.

— Не спрашивали, ваше превосходительство.

— А когда спросили?

— Теперь отвечаю.

Вельяминов снял перчатки обе. Сложил одну на другую, выровнял края.

— Писарь, спасающий себя от взыскания, — сказал он, — удобный свидетель. В особенности когда знает, какой ответ от него ждут.

— От него ждут правды, — произнёс Окунев за моей спиной.

Вельяминов поглядел на него.

— От каждого из нас, господин подполковник, ждут ту правду, которая полезна спрашивающему.

— Не всякий затем переписывает чужой рапорт.

— Вы позволили себе замечание, — сказал генерал Окуневу. — Довольно.

Окунев поклонился. Но сказанное уже осталось в комнате.

Полковник разложил перед собой четыре бумаги: мой рапорт, черновик Лобанова, исправленную сводку и серую папку с отложенными приложениями.

На черновике нужная строка была зачёркнута двумя ровными движениями. Над ней, между строк, рукой Вельяминова стояло:

«Резерв израсходован при овладении передовым окопом. Последующее движение — вследствие действий соседей и отхода противника».

На полях добавлено:

«Согласно донесению подпоручика Северцева».

Он не просто велел писарю написать. Он сам подобрал слова.

— Объясните, — сказал полковник.

— Уже объяснил. Я исправлял оценку боя.

— Тогда почему приписали её донесению подпоручика?

— Потому что считал её истинным содержанием донесения.

— Истинным содержанием текста, говорящего обратное?

— Текст подпоручика Северцева составлен заинтересованным лицом. Моя обязанность заключалась не в том, чтобы покорно повторять его самооценку.

— Вы могли написать: «по оценке штаба».

— Мог.

— Но не написали.

— Не написал.

— Почему?

Вельяминов посмотрел на бумаги. Потом на меня.

— Потому что подпоручик Северцев систематически представляет нарушение порядка как военную необходимость. Его действия дают успех, пока дают. После первой неудачи они дадут развал. Штаб обязан видеть не только сегодняшний результат.

Говорил он по-прежнему ровно, но теперь в ровности этой появилась жёсткость.

— Он создаёт нештатные команды, ведёт людей вне обычного порядка, вступает в разговоры с неприятельскими офицерами, принимает командование без полномочий, действует обходами, которые сам считает единственно верными. При этом всякий раз успех объявляется оправданием. Я считал и считаю подобную практику опасной.

— Потому изменили его донесение? — спросил полковник.

— Потому не счёл возможным положить в корпусную сводку его собственное толкование.

В том, что он говорил, была доля правды, и я это знал. Я и вправду водил людей не по уставу, разговаривал с пленным, брал командование без бумаги. Спорить об этом можно было до конца войны, и всякий остался бы при своём. Только спорили мы не об этом.

— Вы изменили не толкование, — сказал я. — Вы изменили источник.

Вельяминов повернулся ко мне.

— Вы полагаете, подпоручик, будто несколько копий делают вас непогрешимым?

— Нет. Они только не дают вам говорить от моего имени.

Несколько мгновений он смотрел на меня, и впервые между нами не было ни штабного стола, ни чужой подписи, ни человека, через которого он действовал. Только мы двое и лист, на котором его почерк лежал поверх моего.

Полковник вынул из синей папки ещё одну бумагу.

— В деле имеется прежний контррапорт подпоручика Северцева, — сказал он. — С требованием отделять свидетельские сведения от выводов составителя и отстранить вас от сведения материалов, касающихся его и его роты. Вы знали об этом требовании?

— Знал.

— Решения по нему не было?

— Не было.

— И потому вы продолжили вести его материалы лично?

— Я исполнял обязанности. Неудовлетворённое прошение не имеет силы приказа.

— С формальной стороны — да, — сказал полковник. — Но оно подтверждает, что вы знали о поставленном под сомнение беспристрастии.

— Подчинённый не может отвести штабного офицера одним своим недовольством.

— Не может. Зато штабной офицер не должен подтверждать это недовольство собственноручной ложной ссылкой.

Вот тогда Вельяминов замолчал.

Не потому, что ему нечего было сказать. Он просто понял, что каждое следующее слово уже будет не поворотом дела, а только новой строкой в нём.

Начальник штаба собрал бумаги в одну стопу.

— Капитан Вельяминов, до окончания следствия вы отстраняетесь от исполнения обязанностей. Рабочие дела, ключи и печати сдать адъютанту. Из штаба не отлучаться без разрешения. Ваши бумаги будут опечатаны.

Вельяминов поднялся.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Подпоручик Северцев, вы свободны до вызова. Подполковник Окунев тоже.

Мы встали.

У двери Вельяминов задержался, пропуская меня вперёд.

— Поздравляю, — сказал он тихо.

— У хорошего учителя учился.

Он кивнул, словно принял комплимент.

В роту я вернулся к ночи следующего дня.

Первый максим уже спустили и отправили в мастерскую тягу на станке Зотов собирался править сам, никому не доверяя. Михеев нашёл пятерых для новой рабочей команды и ходил хмурый, потому что шестого подходящего не было. Сорока встретил меня у землянки.

— Ну? — спросил он.

Я не сразу понял, о чём он: о штабе или о Бородаче.

— Жив был утром, — сказал я.

Сорока кивнул.

— Этого покуда хватит.

Про Вельяминова он не спросил. Для роты важнее было, где взять сухие портянки и когда вернут первый максим. Бумажная победа не грела землянку.

Три дня следствие шло без меня.

В штаб вызывали Воронцова, батальонного адъютанта, корпусного посыльного, Лобанова и начальника канцелярии. Сверяли часы, подписи и листы. Рабочие бумаги Вельяминова опечатали; среди них нашли ещё две выписки по моим прежним делам и заметки на полях старого доноса. Ничего нового они не доказывали, но старое становилось от этого тяжелее: выходило, что он не один раз ошибся в одном слове, а давно и последовательно собирал из моих поступков нужного ему человека.

На четвёртый день пришла новая бумага. Мне надлежало явиться свидетелем в военный суд при корпусе.

Михеев прочёл предписание через моё плечо и вздохнул.

— Опять?

— Опять.

— Шестого я нашёл.

— Кого?

— Савкина. Он при пулемёте лишний покуда, а голова есть. Зотов ругается.

— Значит, хороший выбор.

— Зотов говорит, руки у него не оттуда.

— Зотов про всех так говорит.

Михеев сложил предписание вчетверо.

— Вернётесь когда?

— Как отпустят.

— Мы тут сами.

Раньше эти слова тревожили бы меня. Теперь успокоили.

Суд занял два дня и оказался скучнее первоначального разбора.

Бой — это ожидание, переноска тяжестей и попытки понять, кто где. Суд — чтение, повторы и уточнения, пустые на вид, пока одно из них не отнимает у человека чин.

Меня расспрашивали о последовательности боя, о последнем отделении третьего взвода, о времени составления рапорта и о том, какой вред могла причинить сводка. Я отвечал, как велел Окунев: не о собственной храбрости и не о правоте замысла.

— Возобновили бы дознание, — сказал я. — Меня могли обвинить в потере управления и сокрытии обстоятельств боя. Ответственность легла бы на младших командиров. Люди, удержавшие участки после выбытия старших, оказались бы в бумаге причиной беспорядка. Отказ пулемёта могли приписать расчёту. Движение резерва — соседям. Без копий доказать обратное я бы не смог.

— Вы считаете, капитан Вельяминов желал именно таких последствий? — спросил председатель.

— Не знаю, чего он желал. Знаю, что написал.

Этого им хватило.

Окунев показал, когда принял второй экземпляр. Воронцов подтвердил записку. Лобанов снова рассказал о черновике. На этот раз голос у него не дрожал: страх, пережитый однажды, во второй раз уже становится службой.

Вельяминов защищался сам.

Он не отрёкся от почерка и не свалил всё на писаря. Признал, что исключил приложения и изменил формулировку. Не признал только умысла.

— Я давал штабную оценку, — сказал он. — Возможно, резкую. Возможно, изложенную неудачно. Но служебное мнение нельзя объявлять подлогом лишь потому, что оно неприятно подчинённому офицеру.

— Ложная ссылка на документ не является мнением, — ответил обвинитель. — Источник говорил обратное.

— Я счёл источник ошибочным. Я исправлял не донесение, а картину боя.

Обвинитель поднял черновик.

— Тогда следовало подписать картину своим именем.

В последнем слове Вельяминов говорил недолго. Напомнил, что служил без взысканий, что действовал в условиях спешки, что предварительная сводка ещё могла быть исправлена. Про меня сказал лишь один раз:

— Я считал действия подпоручика Северцева опасными для порядка службы. Считаю и теперь. Но личной вражды к нему не имел.

Я почти поверил. Вельяминов не ненавидел меня так, как ненавидят человека. Он ненавидел во мне непослушный факт, который не желал укладываться в отведённую строку.

Приговор сразу не объявили.

Его отправили на утверждение выше. Там у Вельяминова нашлись люди.

Это стало понятно по тому, как бумага вернулась. Суд признал его виновным в сознательном искажении боевого донесения, ложной ссылке на служебный документ, изъятии приложений и использовании должности во вред офицеру действующей армии. К лишению чина, орденов и прав по службе суд прибавил заключение в крепости.

При утверждении крепость исчезла.

Осталось разжалование в рядовые и отправление в строевую часть.

Выходило, что бумага, которой я всё доказал, наверху уступила другой — той, что не подшивают к делу и подписывают вполголоса. Ловушку он не обошёл. Её обошли за него, тем же порядком, каким он привык действовать сам.

— Хлопотали, — сказал Окунев, когда показал мне окончательный приказ. — Крепость сняли. В тылу не оставили, это уж слишком приметно было бы, а в рядовые отправят. Может, ещё место подберут, где пули ходят стороной.

— Значит, спасли.

— Не всего. — Окунев вернул приказ в папку. — Люди его круга хуже смерти боятся не смерти.

Исполнение назначили на следующее утро.

Никакого строя на площади не собирали. Времена были не те, чтобы отвлекать батальоны от фронта ради чужого позора. В большой комнате корпусного штаба выстроились штабные офицеры, несколько свидетелей и караул у двери. На столе лежал приказ. Рядом поставили пустой деревянный ящик для сданных вещей.

Вельяминов вошёл в полной форме.

Погоны на месте. Ордена на груди. Шашка у бедра. Палевые перчатки в левой руке.

Он остановился перед начальником штаба и выслушал приговор стоя. Ни разу не отвёл глаз. Лишь когда дошли до слов «лишить чинов и знаков отличия», пальцы его сжались на перчатках.

Адъютант шагнул к нему.

— Шашку.

Вельяминов отстегнул портупею сам. Придержал ножны, чтобы не ударили о стол, и положил оружие рядом с приказом.

— Знаки отличия.

Ордена он снимал дольше. Один не поддавался; булавка зацепила ткань. Адъютант хотел помочь, но Вельяминов отстранил его движением руки, высвободил застёжку и положил знак в ящик.

Последними остались погоны.

Он снял перчатки, положил на край стола и принялся расстёгивать пуговицы. Правая не слушалась. Тогда он поддел петлю ногтем. Руки у него не дрожали — и это было хуже, чем если бы дрожали. Первый погон лёг рядом с орденами, затем второй. Без них мундир сразу сделался чужим. Вроде тот же суконный китель, тот же воротник, те же ровные плечи, а человека в нём уже называли иначе. Кто-то из офицеров у стены отвёл глаза.

Адъютант сверился с приказом.

— Рядовой Вельяминов.

При первом обращении он не отозвался.

— Рядовой Вельяминов, следовать за караулом.

Тогда Вельяминов поднял голову.

Взгляд его прошёл по начальнику штаба, по Окуневу, по офицерам у стены и остановился на мне. Я ждал угрозы, ненависти, хоть чего-нибудь, что позволило бы считать счёт закрытым обычным образом.

Он посмотрел не на лицо.

На полевую сумку.

Потом перевёл взгляд на стол, на собственные погоны и палевые перчатки. Перчатки брать не стал.

Караульный открыл дверь.

Вельяминов вышел.

Никто не заговорил, пока шаги не стихли в коридоре.

Начальник штаба закрыл приказ и передал папку адъютанту. Офицеры стали расходиться. Палевые перчатки остались на краю стола рядом с ящиком. Без рук внутри они выглядели меньше, чем я их помнил.

Окунев догнал меня на крыльце. Во дворе шёл снег. У ворот ждала моя лошадь, покрытая попоной.

— Ну что, подпоручик, — сказал он. — Теперь назад к роте.

— Так точно.

— От этой победы людей больше не стало.

— Не стало.

О Бородаче свежих вестей из лазарета не было. Обещание, данное там, оставалось за мной, и рядом с ним всё сегодняшнее весило немного. Мы спустились со ступеней. За домами, далеко впереди, тяжело проговорила батарея. Ей ответила другая, потом всё снова стихло.

Вельяминова увели без погон. Своими же руками он отнял у себя всё, что считал в этой жизни важным. Такая жизнь — хуже смерти.

К исходу осени война остановилась.

Не кончилась, разумеется. На войне вообще мало что кончается вовремя и окончательно. Просто перестала двигаться. Ещё недавно каждое утро начиналось для нас в новой деревне, на новой дороге, у нового ручья, а к ночи всё прежнее оставалось позади — сожжённое, взятое или отданное обратно. Теперь перед глазами изо дня в день лежала одна и та же гряда; над грядой торчали одни и те же голые деревья, а по утрам из-за неё тянулись вверх тонкие дымки австрийских кухонь.

Мы зарывались в землю.

Окоп, выкопанный на одну ночь, всегда крив и мелок: человек ещё надеется, что утром уйдёт. Наши углубляли до полного роста, укрепляли жердями, выводили ходы сообщения, крыли землянки накатом. Перед передним краем сперва вытянули один ряд проволоки, после второй; нашёлся бы материал — вытянули бы и третий. Земля промёрзла сверху на ладонь, звенела под кайлом, а ниже оставалась мокрой и липкой. Люди входили в неё по колено, вылезали серые от глины и через час лезли обратно. Жить предстояло здесь.

Печурки мастерили из жестянок, прохудившихся вёдер и всякого железного добра, которое мирный человек отнёс бы на свалку, а солдат сперва примерит к хозяйству. Трубы выводили через крышу и обмазывали глиной. На нарах появилась солома, у входов — обрывки шинелей вместо занавесок, в углу одной землянки кто-то прибил образок, в другой повесили вырезанную из старого журнала барышню в шляпке. Солдат и в норе ухитряется свить себе подобие дома, стоит только начальству объявить, что нора надолго.

Даже стрельба завела привычку. Перед рассветом австриец выпускал несколько пуль по нашей стороне, мы отвечали. Днём иногда бухала пушка. Ночью то здесь, то там просыпалась винтовка — чаще от того, что часовому померещилось движение, чем по настоящему делу. Первые дни после высоты тишина казалась подарком. Потом привыкли и к ней.

По утрам я ходил вдоль роты.

Ход сообщения петлял между землянками. Тут приходилось пригнуться, там перешагнуть через подмёрзшую лужу. В первое время меня останавливали через каждые десять шагов: где взять жердей, кого поставить на смену, что делать с простуженным, куда девать мокрые патроны. Теперь дело чаще шло мимо меня.

У крайней землянки Михеев как раз делил своих.

Рабочая команда доросла до семерых, хотя одного из них Михеев упорно считал за половину. Перед ним стояли трое: Савкин с пилой за поясом, маленький Климов, едва достававший ему до плеча, и сутулый запасной связной, фамилию которого я всё ещё помнил только по списку.

— Значит, так, — говорил Михеев, загибая пальцы. — Савкин, берёшь двоих и идёшь к третьему взводу. Накат у них сел. Ничего сразу не дёргать: сперва подпорки, после уж потолок. Климов — к каптенармусу, выбьешь мешки. Скажет, нету, покажешь расписку. Не поможет — покажешь мне каптенармуса.

— А ежели он вас сам позовёт?

— Тем лучше, идти меньше.

Заметив меня, Михеев козырнул, но людей не отпустил.

— А ты, — продолжал он связному, — после обеда к крайнему посту. Дорогу выучишь и обратно пройдёшь один. В темноте.

— Сегодня же?

— А когда? Весной? Сегодня.

Люди разошлись. Савкин по дороге успел зацепить пилой край бруствера, выругался и тут же оглянулся, не слышал ли кто. Михеев проводил его взглядом.

— Семерых всё-таки собрал, — сказал я.

— Собрать-то собрал, ваше благородие. Только Савкин пока за половину.

— Головы не хватает?

— Голова как раз есть. Руки вперёд головы бегут. Зотов его и отдавал со скрипом — подносчик нужный, — а к машине не подпускал и раньше: такой, говорит, и исправную вещь починит до полной негодности.

— Пускай тогда потолки чинит.

— Опасно.

Михеев сказал это серьёзно, но усы у него шевельнулись.

— Глядишь, обомнётся, — добавил он. — Обижается, когда не доверяют. Оно, пожалуй, и хорошо. Хуже, когда человеку всё одно.

Новую команду Михеев собирал уже без моей руки — не из лучших, не из заранее выбранных, а из тех, кто выжил и оказался годен хоть к половине дела.

От пулемётной землянки доносился знакомый голос Прошки:

— Не тяни ты её на себя! Машина сама возьмёт, не маленькая. Твоя работа — ровно дать.

Новый второй номер, длинный парень из последнего пополнения, сидел перед максимом и держал учебную ленту так, будто та могла укусить. Прошка устроился рядом на корточках. С ладоней у него сошли почти все ссадины, только кожа оставалась розовой и гладкой.

— Так? — спросил новенький.

— Теперь низко.

— А куда ж её?

— Туда, где надо.

— Это я уже понял.

— Ничего ты не понял. Ещё раз.

У входа, скрестив руки, стоял Зотов. Первый максим вернулся из мастерской три дня назад: приёмник перебрали, тягу выправили, несколько деталей заменили. Машина стреляла, но Зотов ей не верил.

Второй стоял рядом, накрытый брезентом, исправный после высоты и потому подозрительный ничуть не меньше первого. Каждое утро Зотов осматривал оба, перебирал замки, просматривал ленты на свет и прислушивался к работе механизма с тем выражением, с каким лекарь слушает больного, уже однажды совравшего, что ему лучше.

— Сам-то давно выучился? — спросил он Прошку.

— Давно.

— Вчера ещё ленту жевал.

— Не вчера.

— Для меня вчера.

Новенький переводил взгляд с одного на другого.

— Кого слушать, ваше благородие? — спросил он, увидев меня.

— Обоих. Зотов помнит всё, Прошка — только то, что ему удобно.

— Вот, — сказал Зотов. — Начальство понимает.

Прошка надулся.

— Я ему правильно показываю.

— Правильно, — согласился я. — Потому показывай дальше.

Он снова взял ленту у новенького, поправил ему руку и, уже не глядя на нас, проворчал:

— С машиной бороться не надо. Она сильнее. Ты ей не мешай — и она тебе не станет.

Это тоже было Зотово. И слова, и тон — недовольный, наставительный, будто ученик лично оскорбил всю русскую пулемётную службу. Зотов услышал, выплюнул соломинку и отвернулся к приёмнику, пряча довольство.

У крайнего поста Сорока учил слушать ночь.

Двое молодых сидели возле него на стрелковой ступени, хотя до ночи оставалось ещё несколько часов. Перед ними лежало белое поле. На снегу всякая кочка походила на голову, а куст, если долго смотреть, начинал ползти.

— Глаз зимой врёт, — говорил Сорока, посасывая новую трубку. — Сугроб тебе человеком станет, куст — целой цепью. Сперва ухом бери. Человек по снегу ровно не ходит: шаг, другой, задержка. Зверь легче идёт. А ежели шуршит без передышки — ветер. На ветер не пали, патрон казённый.

— А под Мукденом тоже так слушали? — спросил один.

Сорока поглядел на него.

— Под Мукденом снег другой был.

— Чем?

— Японский.

Молодые засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь, — продолжил он. — Ночью сам увидишь: наш снег шуршит по-русски, ихний по-своему.

— А как различить?

— Доживёшь до утра — расскажу.

На обратном пути меня остановили всего один раз: спросили, выдавать ли новые рукавицы часовым сегодня или дождаться общего разбора имущества. Я велел выдавать. Остальное уже двигалось само.

Я слушал их работу и уже не искал, где всё непременно пойдёт вкривь.

Известие о Бородаче пришло с эвакуационной ведомостью. Бумаги принесли под вечер, вместе с почтой и новым нарядом на работы. В первой значилось, кого возвращают в строй. Во второй — кого признают негодным и отправляют дальше в тыл. Фамилию Бородача я нашёл ближе к концу.

«Состояние удовлетворительное. Рана заживает. К службе негоден. Подлежит эвакуации во внутренние губернии».

Три строки. В них не было ни высоты, ни Сорокиной трубки, ни ночи на санях. Только состояние, годность и направление.

Отправляли его через день.

К Окуневу я пошёл сразу. Подполковник сидел над картой и бранился с телефонистом: провод обмерзал, связь трещала, каждый приказ приходилось повторять дважды.

— Не слышу! — кричал он в трубку. — Не потому повторяю, что голос свой люблю. Третья рота, говорю. Третья!

Трубку он бросил на ящик, посмотрел на меня и сразу помрачнел.

— Чего тебе?

Я положил ведомость перед ним.

Окунев прочёл нужную строку, снял пенсне, протёр его полой кителя.

— В роте кто останется?

— Фельдфебель.

Из офицеров в роте я оставался один: пополнение приходило нижними чинами, взводы давно держали унтеры.

— Михеев, стало быть. Участки?

— Распределены.

— Пулемёты?

— Оба при расчётах.

— Михеевские?

— Работают.

Подполковник снова надел пенсне.

— Не спрашиваю я, как у тебя царство устроено. Спрашиваю, есть ли кому отвечать.

— Есть.

— Вот и хорошо. Отвезёшь заодно ведомости в дивизионный лазарет; наших выздоровевших, если готовы, прихватишь с обозом. До вечера управишься.

— Как дорога позволит.

— Дорога тебе всегда позволяет ровно то, что тебе хочется.

Он подписал пропуск, но отдавать не спешил.

— И не вздумай просить, чтоб его придержали.

Пропуск наконец оказался в моей руке.

— Человеку домой надо, — добавил Окунев уже тише. — Там его дело теперь.

Перед дорогой собрали гостинцы. Табаку дал Сорока. Сахар выискал Михеев. Зотов принёс свёрток и велел не открывать до лазарета. Внутри оказалась жестяная кружка с заново припаянной ручкой.

— Его старая, — пояснил он. — Всё выбросить собирался.

Новая трубка Сороки лежала отдельно — светлая, кривая, с толстым чубуком.

— Скажите, запасная, — велел он. — Старую пусть не вертает.

— Сам когда-нибудь скажешь.

Сорока сунул руки в рукава.

— Не врите ему, ваше благородие. Он вас знает.

Снег на дороге подмяк. Под копытами уже не звенело, а глухо хрустело; на подъёмах лошадь шла тяжело, пуская пар. До лазарета я добирался с обозной подводой, гружённой бельём и медикаментами. Кучер всю дорогу молчал и только на спусках оглядывался на ящики, будто лекарства могли сами выбраться наружу и разбежаться по лесу.

Зима прикрыла осеннюю грязь, но прибрать войну не сумела. Из сугробов торчали колёса, обломанные оглобли, почерневшие стены. Над свежими могилами поставили кресты. Возле одной деревни ребятишки катались на доске с пригорка и ловко объезжали воронку. Детям всякое место быстро становится двором.

В прошлый раз по этой дороге везли Бородача, а я считал, сколько крови проступило через повязку.

Теперь ехал проводить его от войны.

В лазарете стало тише. Раненых меньше не было, просто беспорядок успел обрасти привычкой. У дверей висели списки, в коридорах оставался проход, в большой палате нары стояли ровными рядами. Запах не изменился: карболка, влажная шерсть и тяжёлый дух заживающей плоти.

У окна, опираясь спиной на свёрнутую шинель, сидел Бородач.

Рядом ждал собранный вещевой мешок. Одна штанина была подвёрнута и приколота выше перевязки. Сам он усох, будто болезнь выела из него всё лишнее: впали щёки, поредела борода, руки лежали на коленях слишком легко. Только взгляд остался прежним, хозяйским.

При моём появлении он ухватился за край нар.

— Сиди, — сказал я.

— Я и сижу.

— Вот и продолжай.

— Подняться хотел. По форме.

— Форму тебе уже отменили.

— Это вы зря. Без формы человек быстро распускается.

Я придвинул табурет. Несколько мгновений мы молча сверяли друг друга. Взгляд его скользнул вниз, к подвёрнутой штанине, и задержался там недолго, как на чужой вещи.

— Молодым не говорите, будто я ворочусь.

— Не собирался.

Из дальнего угла тянулся тяжёлый кашель. У соседних нар санитар менял повязку; раненый отвернулся к стене и вцепился пальцами в край тюфяка. За окном гремели сани.

— Домой писал? — спросил я.

— Писарь написал. Что живой.

— Остальное?

— Остальное сами увидят.

Пальцы его сжали край мешка. Домой он уезжал живым, что было больше, чем досталось многим, и всё же не тем человеком, которого оттуда проводили.

— Работу найдёшь, — сказал я.

— Руки обе.

— И голова.

— Голова дома не всякому требуется.

Усмешка вышла короткая и сразу погасла. Бородач прикрыл глаза, перевёл дух.

— Скажите там нашим… — начал он.

Я подождал.

— Прошке — чтоб длинными зря не бил. Зотову — воду в кожухе проверять, хотя он и без меня знает. Михееву ничего не надо, тот сам себе скажет. Сороке…

— Что Сороке?

— Ему не говорите ничего. Всё равно услышит другое.

— Поклон передам.

— Поклон можно.

За дверью назвали фамилии отправляемых. В палате пришли в движение: собирали мешки, завязывали шинели, кто мог — поднимался сам, остальных ждали носилки.

Бородач посмотрел на меня.

— Вы там их по одному не растеряйте, ваше благородие.

— Постараюсь.

— Вот это ваше «постараюсь» я знаю. Вы когда так говорите, значит, уже решили сделать по-своему.

— Тогда что ответить?

— Ничего. Просто не растеряйте. Собирать после некому будет.

На этом и простились.

Санитары хотели сразу уложить его на носилки. Бородач рассердился, попытался пересесть сам и едва не свалился. Пришлось подхватить. От прежней тяжести в нём осталось мало; подняли вдвоём без труда, и именно это оказалось страшнее пустой штанины.

Во дворе его устроили в санях, подложили солому, укрыли двумя одеялами. Вещевой мешок лёг под руку.

— Ну, ваше благородие, бывайте.

— Бывай.

Руку он сжал крепко. Так принимал приказ.

Сани тронулись. Бородач не махал. Смотрел, пока двор не закрыла стена, потом исчез за воротами.

Место, где стояла подвода, осталось пустым.

На обратном пути через коридор меня окликнули не сразу.

— Северцев.

Вера Андреевна стояла у двери перевязочной со стопкой белья в руках. Белая косынка сбилась набок, рукава были закатаны. Мимо неё прошла санитарка, приняла бельё, и только тогда Вера подошла ближе.

— Всё-таки приехали.

— Он выжил.

— Потому и приехали?

— Обещал.

— Значит, не совсем пропащий человек.

Мы вышли на крыльцо. След от саней ещё тянулся через двор двумя полосами, но мелкий снег уже начинал их засыпать.

— Дорогу выдержит? — спросил я.

— До станции довезут. Дальше легче будет. Жара нет, рана чистая. Самое опасное прошло.

Она посмотрела внимательнее.

— Тот капитан?

— Больше не капитан.

— Легче стало?

— Тише.

Она запахнула шинель поверх платья и оглядела меня с головы до ног.

— Вы тоже выглядите лучше.

— Меня никто не резал.

— Для дурного вида это необязательно.

Спросить, как она сама, хотелось, но вопрос вышел бы пустой. На войне на него отвечают «хорошо», потому что правдивый ответ требует времени. Верхний крючок моей шинели оказался расстёгнут. Вера подняла руку и застегнула его, как застёгивают на ходу раненого, который сам за собой не следит. Пальцы на мгновение задержались у воротника.

— Холодно, Северцев.

— В окопах холоднее.

— Это не причина ходить настежь.

— Слушаюсь.

Изнутри позвали сестру. Вера оглянулась на дверь, но сразу не ушла. У самой двери она остановилась.

— С богом, Северцев.

И скрылась в тёплом, пахнущем карболкой коридоре.

К роте я воротился затемно. С обозом вернулись и выздоровевшие — семь человек на весь батальон; бумаги на них принял батальонный адъютант.

Без меня не произошло ничего такого, что нуждалось бы в командирском спасении. Накат укрепили. Проволоку дотянули. Новый номер Прошки натёр ладонь и теперь гордился волдырём, как первой наградой. Первый максим после чистки дал пробную очередь, не зажевал ленту и всё равно был объявлен Зотовым подозрительным.

Про Бородача не говорили. Всё, что следовало сказать, уже уехало вместе с ним.

На столе лежала почта. Казённые конверты, два рапорта и сверху — знакомый калужский почерк.

Сначала пришлось заняться тем, что не умело ждать. Принять два ящика патронов. Подписать ведомость. Выслушать дежурного. Велеть менять часовых у крайнего хода чаще: ветер бил вдоль окопа, и за два часа там вымерзали до костей.

Только после этого я развернул письмо.

Из Калуги писали о домашнем. Зима пришла рано. Дрова подорожали. В церкви служили молебен о здравии воинов. Просили писать чаще, не скрывать худого, беречь себя. Между строк стоял один и тот же вопрос: жив ли?

Прочёл я письмо дважды, потом достал чистый лист.

Прежде нужные домашние слова приходили сами. Память Николая подсказывала, как обратиться, кого спросить о здоровье, какую мелочь вспомнить, чтобы письмо показалось настоящим. Я шёл по этой памяти, как по знакомой чужой дороге.

Теперь ждать её не стал.

«Мама», — написал я.

Перо зацепилось за волокно, чернила легли неровно.

Дальше пошло обычное фронтовое враньё. Жив и здоров. Стоим спокойно. Одет тепло. Кормят исправно. Больших боёв теперь нет. Беспокоиться не о чем.

С потолка землянки капало. У печурки сушились портянки, и одна уже начинала тлеть. За перегородкой кто-то бранился на вошь. На переднем крае редко постреливали.

Я писал про тепло.

Писал, что берегу себя.

Писал, что война, верно, кончится скорее, чем пугают.

Такие письма в этот вечер писали тысячи людей. Ложь в них была одна на всех, а забота — у каждого своя. Чужая память ещё могла подсказать, где в калужском доме стоит стол и как скрипит калитка. За женщину, которая ждала ответа, тревожился уже я.

Внизу задержал перо.

«Твой Коля».

Подпись вышла без прежней неловкости.

Из написанного правдивой была, пожалуй, только она. Письмо я запечатал и положил к исходящей почте.

Ночью ударил мороз. Небо расчистилось. Звёзды висели над окопами низко и ярко, стенки хода сообщения блестели там, где днём выступила вода. Настил поскрипывал под сапогами. В первой землянке ещё работали. Михеевские меняли треснувшую подпорку, не дожидаясь утра. Савкин держал фонарь и доказывал, что сперва надо подвести левую стойку.

— Правую, — не соглашался Михеев. — Левая сядет, когда ту тронешь.

— Так правая ещё держит.

— Потому и держит, что её не трогали.

Смена пришла вовремя. Лагунов проверил пароль, спросил у часового, не мёрзнут ли ноги, и только после этого отпустил. Один из новых потянулся расправить шинель во весь рост; рука Лагунова легла ему на плечо и сразу пригнула ниже бруствера.

Рота жила.

Не сама по себе и не без ошибок. Приказ всё ещё требовался, командир тоже. Но дело больше не останавливалось у каждого человека, пока до него не дотянется моя рука. Оно шло дальше, обрастало чужой привычкой.

Когда-то мне казалось: командовать значит первым знать ответ.

Теперь важнее было, чтобы ответ нашёлся без меня.

За проволокой белело поле. Дальше, за тёмной полосой леса, лежали австрийские позиции. Там тоже дымили печурки, мёрзли часовые и кто-то писал домой, что жив, здоров и одет тепло. Ближайшего будущего я по-прежнему не знал. Не знал, сколько простоим здесь. Куда двинут после зимы. Кто из этих людей встретит весну, а кто останется под снегом.

Зато знал, что связному найдётся смена, если того снимет пуля. Кто подаст Прошке ленту. Кто примет молодых у Лагунова. Кто найдёт доски, когда просядет накат. Кто разбудит задремавшего часового и соврёт ему про японский снег, чтобы не так страшно было смотреть в темноту.

Далеко за горами тяжело проговорило орудие. После него ударило второе, потом третье. Гул прошёл по ночи и стих.

Часовой повернул ко мне голову.

— Ваше благородие, тревога?

Я послушал.

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.