— Ты же говорила, что шаришь в дозировке⁈ Какого черта ее не вырубило? М? Валька жива после аварии и нам нужно что-то придумывать дальше, — шипел кто-то совсем рядом голосом ее дорогого Альберта.

Гул в голове Валентины продолжал набирать обороты, будто ее всасывает в большую турбину. Память возвращалась урывками с болью и противными шепотками на периферии сознания. Ее молодой красавец муж и какая-то девка бесстыдно обсуждали… Почему она не погибла, потеряв управление на автомобиле, врезавшись в столб. Должна была отдать концы, истечь кровью. Лежать сейчас в морге со свернутой шеей, а он, Альбертик, изображать из себя безутешного вдовца и во всю командовать рынком.

Ее рынком! Где Валентина Грановская приобрела имя Валька — Овощебаза. Поднялась с самых низов, торгуя картошкой с пола до владелицы огромных павильонов и кучей административных зданий. Всю жизнь Валентина положила, чтобы чего-то добиться и вылезти из бедноты, стать тем, кем она сейчас является.

Обернуться не успела, позади тяжелые годы, и вот уж ей сорок пять. Ни семьи, ни детей. Тоскливо одной в шикарных апартаментах. Она может многое купить, поехать отдыхать на гребаные Мальдивы или Сейшелы. Поставить в сортире золотой унитаз. Закинуть ноги на стол и на пенсии вообще не работать. Только радости от этого никакой.

Альбер появился где-то полгода назад. Яркий красавец, которому смотрели вслед бабы разных возрастов. Сначала она не воспринимала его всерьез. Ну, красивый мальчик, на десять лет моложе. С хорошими манерами и руками, не знающими тяжелого труда. Синие пронзительные глаза неожиданно накололи тушку Вали, как бабочку на булавку. Ласковый гипноз сработал. Валька — Овощебаза ходила с ним театры, на выставки. Альбертик проникновенно читал ей стихи Есенина, заглядывая подобострастно в глаза:

Вы помните,

Вы всё, конечно, помните,

Как я стоял,

Прислонившись к двери,

Вас провожал,

И глаза ваши тёмные

Встречали мой взгляд

Сквозь дымку вечернюю.

Я говорил,

Что люблю вас безмерно,

Что сердце моё

Ваше навек,

Но вы ушли,

И в ночи той безлунной

Я плакал, как мальчик,

В тоске.

Кто бы не сдался? Покажите в ту женщину пальцем!

Альберт ей подогнал такую демо-версию отношений, о которой мечтает любая без исключения дамочка. А как он был горяч в постели? Валя потеряла голову в судорогах экстаза. Там он и взял Овощебазу тепленькой, сделав предложение… Пообещав счастье и рай на земле. Стал помощником в ее деле, проник шаг за шагом в торговое детище. Заручился правом подписи в документах.

Валька так его боготворила, что закрывала глаза на жалобы сотрудников, и проглотила все ошибки Альберта в работе. Его хамство по отношению к тем, с кем Валя давно бок о бок работает. Все больше в последнее время Грановская замечала, как отводят глаза те, кто не боялся сказать ей честно в лицо о проблемах рынка.

Последняя любовь… Горькая, с привкусом отравы и предательства на губах. Говорили же ей, предупреждали.

Тот же конкурент бросил плевком, проходя мимо на выставке молочной продукции:

— Дура ты, Валька! Думал, что умная… А, ты — дура! — Лев Зубарев брезгливо осмотрел Альбертика, стоящего рядом с ней в дорогом костюме, как на мерзкую протухшую тушу, которую забраковал одним только взглядом.

Она тогда передернула плечами и оскалилась, как шавка, защищающая свою будку с хрустящими костями. Если бы не толпа народа, уставившаяся на них в ожидании скандала, Валька бы вспомнила лихие года, когда ящиками и всем, попадалось под руку защищала рынок от рейдерского захвата. Помнится, одному даже откусила часть уха.

— Иди, куда шел, Зубр! Мне твои советы до лампочки, — она только сильнее прижалась к Альберту, показывая, что защищает свой выбор. Пусть подавятся злостью и завистью. Они с любимым выше всех пересуд и сплетен.

Страшно осознавать сейчас, что заклятый враг был очевиден. Во всем.

Забыла Грановская незыблемые коммерческие правила: «Бесплатно бывает только на пробу. За все приходится платить тройной ценой».

— Альберт, я все сделала как надо. В сок добавила убойную дозу снотворного. Кто же знал, что она не любит ананасовый? — капризно ныла девка. — Но, ты не забывай, что твоя жена сейчас беспомощна. Я буду приносить ей лекарства и делать уколы. Кто знает, от чего может слабое сердечко не выдержать? Будет и морг…

Морг? Валя уже чувствовала себя трупом. Сердце, на которое она ни разу не жаловалась, едва выбивало ритм. Легкие качали воздух, а внутри — морозильник, как на холодном складе с замороженным мясом. Внутри уже треснуло что-то важное. До сознания, пощелкивая фактами, которые подбрасывали любовники, думающие, что она в несознанке, стало доходить. Правда, неприглядная в своей наготе, как ее голая задница на медицинской пеленке, ерничала: «Наигралась в любови? Тут тебя и прикончат с милой улыбкой под есенинские стихи».

«Валька, надо валить! Альбертик общиплет как куру и поджарит на вертеле. Бизнес спасать! Муж точно доберется до счетов и растащит ее детище по кусочкам. Уже добрался. Ты сама отдала ему ключи и пароли, сама позволила себя обмануть».

Правая рука зачесалась треснуть по своему недалекому лбу. Неподъемная почему-то.

Стоило двери хлопнуть за спинами ушедших преступников, Валя открыла глаза. Посмотрела вниз и застонала, прикусив губу. Одна нога в гипсе. Одна рука в гипсе. Тело не слушается, если пробовать пошевелиться. Так она точно далеко не уползет. Без чужой помощи. Ждать, пока ее беспомощную грохнут в постели — не в Валькином характере.

Как представила Грановская, что Альберт будет со своей девкой на ее деньги жировать, да на могилке приплясывать, кишки все свернулись узлом. Ух, как ее сейчас драгоценный муж замотивировал, открыв щебетальник в палате. По сути, он ее уже мысленно похоронил и со своей молодой шаболдой, покатил Валькины денежки тратить! Пить апероль за ее счет⁈

У-у-у, пусть выкусят! Хотелось злобно состроить фигулю, но не получалось.

Поразительно, что с ее травмами и пришибленной головой, после наркоза, Валька оставалась в удивительно ясном сознании. Жаль, что травмированное тело подводит и пока плохо с координацией.

Быстрый осмотр помещения. Нет никаких признаков ее вещей и телефона. Грановская — просто заложница без паспорта и права голоса.

«Думай, Овощебаза! Думай! Не в таких передрягах бывала, не такие наезды пережила. Но там хоть было понятно, кто противник и что делать…»

Аж вспрела. Зачесалась крашенная в модный шоколадный цвет голова.

Валентина относила себя к умным людям. Иначе бы не поднялась из грязи в князи. Относила к умным не без иронии сейчас… Умные относили ее обратно. Связалась на свою голову с альфонсом. Сама вырыла себе яму, влюбленная слепая идиотка!

— ВалентЫна ХеорХиевна-а-а? — раздался голос под окном Саньки — мясоруба.

— Санек! — выкрикнула она, радуясь, как ни в себя. — Санек, я тут!

Голос визгливый и будто бы не свой.

Голову бы поднять от подушки, да и этого сделать не может. Только глаза скосив, увидела, как кто-то палкой стучит в окно. Вот и плешивая башка Сашки пытается что-то разглядеть через стекло. Круглое пропитое лицо, не особо обремененное умом. Вечно красный нос картошкой, приплюснутый сейчас к прозрачной поверхности. Глаза навыпучку вращаются, пытаясь ее разглядеть.

— ХеорХиевна, — прошмямкал Санька толстыми губами. — Оживай! Нас там всех увольняют без зарплаты. Муж твойный.

— Сучий потрох! — взвыла от бессилия Валентина. — Добрался до власти. Уж я ему лапы загребущие переломаю! Я ему покажу, где за забором гнилые помидоры живут! Санек, вытаскивай меня отсюда, как хочешь! Слышь, меня? Не будет зарплаты, если не заберешь сейчас же из больницы!

С той стороны что-то загрохотало. Видать, Санька от радости упал, что все же получка будет. Сегодня пятница, а горло беленькой еще не промощено. Закуску настрелять на продуктовой площади — не проблема. А вот, с жидкой валютой, чтобы облегчить свои трудовые будни… Сложности большие.

— Санька, машину найди! — давала указания Грановская. — Желательно фургон. И спрятать меня надо на первое время. Схорониться. О том, что ты тут был никому ни гу-гу! Слышь, Санька? Нельзя доверять даже тем, кого давно знаешь. Альберт мог уже всех перекупить. Фирштейн?

— Слышу, ХеорХиевна, — чесал «репу» мясник, кумекая как дело провернуть, и умыкнуть начальницу из больнички.

Есть повод понервничать. Сложную задачку задала Овощебаза. Ему бы просто телятину рубить, да курить папироску, закинув ногу на ногу. Платили бы деньгу и все дела… Много ли одинокому мужику надо? Живет в сторожке на том же рынке, изображая из себя ночью сторожа. Ладно собак выпускает, и они пришлых отгоняют… Так бы проспал все на свете, самого бы унесли. В тапках.

Санька, поглядел по сторонам и поплелся с понурой головой, держа руки в карманах затасканных спортивок, где только мелочь бренчала.

Валентина уж ни на что не надеялась. Вздрагивала каждый раз, когда в палату кто-то входил. Вглядывалась в лица медсестер. Зазнобу мужа она не разглядела, прикинувшись ветошью. Только по голосу узнать ее могла. Поэтому, спрашивала, переспрашивала. Врала, что нигде не болит, чтобы лишних уколов не ставили.

Так наступил вечер. Грановская проваливалась в короткий сон, но ее от любого шороха и звука выбрасывало обратно. В ее палате темно, видно только узкую полоску света под дверью. Валя ерзала, скрипя боковыми пружинами, держащими конструкцию больничной кровати. Поглядывала на окно, где небо стало темным ультрафиолетом с гаснущим за горизонтом солнцем.

— ВалентЫна ХеорХиевна-а-а? — Санек появился, когда его ждать перестали.

— Че так долго? Меня уже тут триста раз могли придушить, — это так ворчливо радовалась начальница, что про нее не забыли.

— Фургон не достал. Только старый мотоцЫкл Урал, — санькина рожа светилась пятном.

— Ты мне горбатого не лепи! Отворяй окошко, оно не закрыто. Вытягивай меня отсюда поскорее.

Мясник, он же сторож, он же — Санек Горбунков, тяжело вздохнул и полез спасать загипсованную прЫнцессу. Тяжело ему было тащить Грановскую. Умаялся. Раза три уронил.

Валентина от боли потеряла сознание. Такой он ее, аки мумию в белой рубашке, запихнул в люльку, выражаясь матюками. Кое-как натянул каску на забинтованную голову и укрыл тентом.

Старый советский мотоцикл отперделся выхлопными газами и дергаясь, как припадочный, покатил странную парочку прочь от больницы. В три колеса.

Валентина очнулась от того, что ее били по щекам и тыкали в нос чем-то жутко вонючим. До омерзения…

— Саня, скотина! Убери нахрен от моего лица тряпку со скипидаром. Я тебя ее сожрать заставлю, — ее тошнило от головной боли и от боли вообще. Хотелось взвыть и кого-то прибить одновременно.

Перед глазами расплывался растерянный пропойца. То двоился, то троился.

Нет! Нет! С нее хватит и одного Горбункова. Второго такого идиота она не выдержит. Как же могло так получиться, что среди всего окружения помощь пришла только от него?

Некогда потерянный молодой мужчина, который лишился по своей глупости жилья, с милости Грановской десятый год жил на территории «толкучки». Не он один сирый и убогий, кого затянул и переживал жестокий мир, приютил базар. Валька вообще часто подбирала обиженных, давая им шанс на хоть какое-то нормальное существование. Гоняла, конечно, не стесняясь в выражениях. В большой семье нужно удерживать власть и порядок… Иначе, распасаются, черти.

С Альбертом она просчиталась. Да. Пригрела гаденыша, который пришел к ней устраиваться бухгалтером. Сидел и таращился своими нереально синими глазами в вырез ее кофты. Говорил, какая она чудесная женщина, сколько в ней всего глубокомысленного и необыкновенного. Сравнивал ее с Лилей Брик — музой и любовницей Маяковского. Говорил, что она то самое «Облако в штанах», ради Вали он готов на подвиги, готов вместе с ней расти и развиваться.

Как показала практика, ее любимчик стремился только к одному — к ее деньгам, и бизнесу. Грановская даже не сомневалась, что девочку — медсестру он использует, как остальных женщин, попавших на смазливую «удочку».

На автомате Валька приняла из рук спасителя эмалированную побитую кружку с крепким чаем. Кивнула, со «спасибо». Сделала большой глоток, поморщившись от терпкости и вязкости напитка, связывающего язык. Но, стало легче.

— Скажи, Сань, меня правда нельзя полюбить? Я что, такая страшная? — она вздохнула и посмотрела на вытянутую вперед пистолетом ногу. На замзганный пол в какой-то халупе. На разбитое окно, в которое поддувал ночной прохладный ветер. Сглатывала подкатившую к горлу дурноту.

— ХеорХиевна, ты это… Не переживай, — забавно покраснел по самые уши неуклюжий помощничек.

— А то, не пережуешь, — хмыкнула Овощебаза, вспомнив свою же поговорку.

Ее ждут грандиозные разборки, судебные тяжбы. Грязь. Валентина же, прощалась со своими последними иллюзиями. С самой поздней любовью. Это хорошо, что раны ноют! Очень даже прекрасно. Они перебивают ту бурю, что рвется из груди.

— Я нашел кое-какие лекарства, — Санька неловко шурша, порылся в пакете.

Вынул маленький куль с разными блистерами. Если приглядеться, там действительно было много чего: от поноса, от укачивания, от кашля, от температуры… И слава всевышнему, четыре таблетки анальгина!

Валентина разгрызла сразу две и запила горечь чифиром. Прикрыла глаза, откинувшись в кресле, куда Санек ее водрузил с королевскими почестями. Больше в небольшой комнатке присесть и прилечь было не на что. В углу свален какой-то хлам. На круглом столе, который качался на перемотанных скотчем ножках стоял электрический чайник — единственное из приличного в этой халупе.

— Саш, где мы? — ее голос был тихий и замедленный от усталости, стресса, от ноющей ноги. Покачивало как на волнах в лодочке. В затылке завелся тюкающий дятел.

— Дом моей бабки. Здесь давно никто не живет. Отдыхайте, Валентина. Я раздобуду телефон и еду…

«Догадался без подсказки» — подумала Грановская, отъезжая в спасительный лечебный сон.

Кости ее срастутся. Главное, что жива… Правильно боится Альбертик, что недобитая зверюга — еще опасней. Загрызет. В принципе, хозяйку рынка уже ничто не остановит. Валька — камикадзе. Валька — бой-баба, с которой лучше не шутить. Задета ее гордость, она чувствует себя обворованной. Униженной и потрепанной.

Подобного Овощебаза никому не простит. В истории с Альбетом не будет правильного конца… Такого, чтобы он с ее деньгами спокойно уйдет счастливым в закат. Если Грановская пойдет ко дну, она зубами вцепится в его ляжку и за собой утянет. Не на ту напал, павлин!

Пахло сыростью и затхлостью. Облупленная штукатурка сыпалась от каждого вздоха. Еще тянулся дым дешевых сигарет. Санька чавкал у стола, согнувшись в три погибели. С его вилки свисала лапша быстрого приготовления, которую он втягивал в себя с хлюпаньем.

Валентину опять замутило. Должно быть, она была совсем зеленого цвета, поэтому помощник свой кулинарный изыск не предложил.

— Поешьте банан ВалентЫна ХеорХиевна. ВитамЫны и все такое, — выплеснул в себя остатки бульона из лапшичной подложки. Сыто рыгнул. Похлопал себя по брюху.

— Долго я спала? — Валя не понимала, за окном ранее утро или опять вечер.

— Почти сутки. Я уж думал, скопытилась моя начальница, — он шмыгнул носом и пошаркал к углу. Взял оцинкованное погнутое ведро и поставил перед ней. — Туалет. Делайте свои дела, я выйду.

Грановская проводила его тяжелым взглядом до двери. Не менее презрительно уставилась на «удобства» в доме. «Могло быть и хуже» — убедила она себя, сползая на грязный пол. Она все еще в больничной рубашке, но сверху ее курткой, провонявшей плесенью и табаком прикрыл Сашка. Заботливый, блин.

Валька раскорячилась буквой «зю», держась одной рукой за спинку кресла. Тряслась от слабости и унижения. Упасть и лежать в луже собственной мочи не очень-то хотелось. И тут только до нее дошло, после выпуска струи, что она до сих пор щеголяет без трусов. Трусы в реанимации были не положены, будто человек не может в подштанниках попасть в рай…

Получается, что Санек таскал ее на себе и все видел. В самом неприглядном образе, какой можно себе представить. Вот уж компромат — так компромат!

— Шо? Все? Я вынесу, — мужик спокойно подошел и подхватил посудину, послужившую унитазом.

Валька про себя смачно выругалась. Загрустила. На столе лежал сиротливо одинокий перезрелый банан. В пятнышках. Прямо, как она — возрастная клуша, которая повелась на смазливого молодчика.

— Босс, там эти! — от волнения Санек не мог связать и пары слов. Влетев в комнатушку без ведра, он метнулся к оконцу. Пригнулся, выглядывая кого-то в сумерках. — Короче, за вами этот сучара приехал. С ним еще трое.

Затравленный и виноватый взгляд в ее сторону: «Прости, Овощебаза, не уберег!». Он поднял с пола кочергу. Принял стойку, подняв свое нехитрое оружие. Решил драться за нее до последнего.

«Забавный» — усмехнулась Валя. Почему Бог дает одному внешность, а другому верную и честную душу?

— Опа! Валь, да у тебя прекрасные хоромы! — довольно оскалился Альберт, увидев жену полностью беспомощною в обстановке заброшенного дома.

— Альберт, не место красит человека… — она умела держать взгляд. Даже снизу. Даже в ее аховом положении.

— Валька, так и оставайся тут, живи себе по своей красоте. Подпишешь на меня генеральную доверенность и расходимся. Нотариус со мной. Я сполна отработал, — он пошло прокатил язык по нижнему небу. Облизнулся.

Валентина прекрасно поняла его намек. Дескать, жил с престарелой бабой, ублажал. Хрен свой чуть до мозолей не стер, так старался. На позвоночнике грыжу не заработал случайно, прогибаясь под нее?

— Ага, так я тебе и поверила, — хмыкнула Грановская, вступая на зыбкую почву переговоров.

Она задвинула свою женскую обиду куда подальше. Не время биться в истерике, и размазывать сопли. Речь сейчас шла не только о ней. Санька пыхтит и вращает глазами, как безумный, вцепившись в рукоять кочерги. Ждет от нее команды.

— Я подпишу, а ты меня с Саньком вместе с живописным местом сожжешь?

Она прикусила язык, увидев, как призадумался муженек. Ему явно понравился вариант про поджег.

— Ну что ты, Валя… Разве я настолько плохой? Просто детство у меня было трудное, — начал заливать он ту пластинку, на которую повелась Валька в самом вначале.

Попросту изучил и использовал все слабости против нее. Ну, не Гарсон ли? Так даже Зубарев не поступал в нулевые, хотя тот еще отморозок.

— Доверенность, — Валька прожевала слово, понимая, что останется с ничем, с полным ноликом. Нищей сорока пятилетней бабой, которая сама виновата. Сама прикормила чудовище в притягательной оболочке и не смогла вовремя включить голову… Что питомцев нельзя ставить вровень себе, нельзя приводит на работу. — Иди нах, Альберт!

Отогнувшись в бок, смачно сплюнула на пол. Шлепок такой хороший получился.

Она пусть и свергнутая королева с голой пятой точкой на прогнившем кресле, но гордость свою не смогла удержать. Или глупость… Это уж как со стороны посмотреть. Если посмотреть на Санька, который обреченно скуксился, что полетели его планы на зарплату. Или посмотреть на топчущего позади нотариуса, утирающего лоб платочком, которому обещали, что все будет легко и просто. Подпишет, никуда не денется.

Так вот, легко с Овощебазой еще никому не было. Ни разу.

— Фу, опять включила свою базарщину, — разочарованно затянул Альберт и синие глаза стали мутными.

— Будто, ты у нас профессор философии, — крякнула Грановская, дернувшись от внезапной боли в ноге. Сломанная лодыжка дала о себе знать. — Думаешь, потянешь мой рынок? Ты ж, сырой и недозрелый, Альберт. Не моросил бы лучше.

— Всрался мне твой рынок, Валька, — цокнул языком Альберт и стал разглядывать свои ухоженные пальцы с маникюром. — Я его продам питерским. У меня и покупатель уже есть.

Вот она, зацепочка! Та, что обрисовала ситуацию в целом. Был у Валентины до этого только один конкурент, Левка Зубров — личность легендарная в их городке. Морда бандитская. У него лет двадцать назад еще тормоза слетели, или их вообще не было. Мог ее перемолоть и выплюнуть, но этого не сделал.

Как-то заявился к ней Зубр на рынок без приглашения со своей бригадой. Все в пиджаках, которые сидят, как седло на корове. Шел, поглядывая на замерших за прилавками продавцов. Примерялся. Ее выискал на складе с рыбой. Валька тогда первый раз увидела большую тушу замороженного тунца. И наплевав на всяческие регалии, закатав рукава, взяла топор для рубки мяса. Любовно погладила лезвие. Замахнулась, чтобы отсечь рыбине башку.

Левка замер. Ни один мускул на его роже протокольной не дернулся. Он смотрел, как баба рубанула, одним махом отделив тушку от головы. Хохотнула, что дело пошло как по маслу. Отмахнулась плечом на работника, который мыча нечленообразное, хотел указать ей на делегацию банды зубровской.

Еще взмах! Она обрубила хвост.

— Хвостяру и голову Саньке отдайте, пусть уху сварит, — приказала она.

И только тогда заметила мужиков, таращихся на нее, будто Валька сама русалкой стала.

— Уходим! — махнул Зубарев рукой.

Последний взгляд исподлобья с легким научным интересом. В глазах мелькнуло удивление? И все. Никаких предъяв. Валькину территорию с той поры не трогали и другим не давали. Хотя, она не просила и в ножки Льву не кланялась. Мзду не платила. Но, знала! Всегда знала, что ее рынок — лакомый кусок для Зубра.

— Как ты вычислил меня, дорогой? — голос уставший и немного сонно-ленивый, словно они пришли в ее кабинет и что-то просят. Не требуют с ножом у горла. Не угрожают.

— По камерам у больницы, когда твой спаситель приехал на драндулете, — похвалился Альбертик, что он не так глуп зелен, как она его считает. — Нашли эту халупу, оформленную, как наследство.

— Ой, ли? Знаю я твою «камеру» в медицинском халате с ногами от ушей, — предположила Валя, что любовница следила за ней. — Что еще она нащелкала? Анализы мои? Нет там случайно показателей от того пойла, которым вы меня накачали? Дозировочка не вышла?

Грановская била наугад, но попадала в точку.

Она понимала, что все следы уже затерты, ничего не найти. Не предъявить, что ее пытались убить на расстоянии. Что тормоза подрезаны. Что ананасовая дрянь была в крови. Хлебнула глоток по дурости и ее повело.

— Все, Валь. Хватит. Устал я от твоей болтовни. Подписывай, — в голосе красавчика раздражение. Позади нанятые люди как-то сдулись. Их взяли для устрашения, чтобы сказать: «Бу!» и старуха тут же отдаст все, как миленькая.

Валька на старуху не тянула. Да, сорок пять на лице — все, сколько есть отражаются в морщинках вокруг глаз. Умные большие карие глаза, обрамленные черными густыми ресницами. Поджарая фигурка без намека на лишний вес. Воля! Такая чувствовалась воля в этой женщине, какой нет у всех их вместе взятых.

Альберт заметно нервничал, что передавалось как инфекция остальным.

— А потом вы обниметесь дружно, как в рекламе майонеза и зарыдаете от радости? — фыркнула Валентина. — Я тебе уже ответила, Альберт. При свидетелях.

Она перевела свои выразительные глаза на его сопровождение, предупреждая, что они стали соучастниками преступной сделки.

— Л-ладно! Посидишь тут, подумаешь. Даю тебе еще двое суток. Не больше! Этого мудака забираю с собой. Нет у тебя больше помощи, Овощебаза, — Альберт решил ее добить и еще немного помучить.

Санек вякнуть не успел, как эти, из охраны, возомнившего себя новым хозяином, скрутили. Кочергу отобрали. Двинули один раз под дых, в воспитательно-показательных целях.

Что поделаешь, Санек всегда был медлительным тугодумом.

Он только успел посмотреть в одну точку. Чтобы Валька поняла.

И она догадалась. Прищурилась, как побитая кошка, которая думает о мести.

Стало так убийственно тихо и холодно. Из звуков только пульс, да подвывание ветра в разбитое окно. Валентина провела здоровой рукой по лицу, будто это помогало ей очнуться. Она совершенно одна и абсолютно беспомощна. Никто не станет искать. Грановская больше чем уверена, что муженек натрепал будто бы она уехала подлечиться в курортный санаторий.

Скоро окончательно стемнеет и ее маленькое убежище погрузится во мрак.

— Хватит раскисать, как тряпка! Собралась и думай, — она ударила по пыльному подлокотнику.

У нее три цели до которых нужно добраться: пятнистый банан даст ей сил. Зажигалка на узком подоконнике внушала крошечную надежду на свет. Телефон! Такое маленькое кнопочное устройство, закинутое… Куда бы вы думали? В ссаное ведро, от которого воняло.

Альбертик — чистоплюй, туда бы точно не заглянул.

Овощебаза истерично просмеялась, запрокинув голову назад. Это был даже не смех, а гогот с выкриками: «Ха-а-а! Ха-а-а!». Внутри сорвало резьбу и просто необходимо проораться.

Еще три дня назад, она ходила по своей просторной квартире в шелковом развевающемся пеньюаре, который так нравился Альберту. Пила кофе с корицей. Готовила смету на переустановку молочного блока с хорошей вентиляцией и удобными прилавками для фермеров. Все прахом, нужно начинать сначала… Если подпишет эту долбанную доверенность, сама будет торговать похоронными венками в конце рынка.

У нее припрятано немного налички на «черный день» — старая привычка держать деньги в чулке, на случай если грянет кризис. Люди, родившиеся в прошлом веке — ученые и в стабильность не верят. Теоретически может случиться, что угодно: эпидемия, компьютерный вирус, сжирающий банковские вложения… Мир нестабилен, хоть новости вообще не смотри.

Что вы знаете о пытках?

Ползать, упираясь в сломанные кости, когда от боли мутнеет в голове. Терять сознание, и находить себя лицом на грязном полу. Описаться от бессилия. Рычать. Верещать. Крыть матом свою глупость и Альбертика. Ненавидеть так сильно, что разум выписывает красную карточку, удаляя с поля реальности.

Валька в данный момент могла не помнить своего имени, но не забыла о цели — единственное, за что стоило цепляться.

Скуля, в тряске своего до предела изможденного тела, поджечь маленький огонек и плакать, что смогла…

Перевалившись на спину, она не обращала внимания на задранный подол некогда белой рубашки. Смотрела на кнопки с потертыми цифрами. Номер Зубарева в городе знал любой. Он красовался на больших билбордах. Левка опять метил в депутаты, подкупая тем, что всегда держал обещания. Его слово — закон! Хотят бабульки больше лавочек около своего дома? Пожалуйста! Обнаглела мусорная компания и не вывозит отходы? Директор этой шараги самолично будет вылизывать каждую площадку. В каждом дворе. И его счастье, ели не языком.

— Але? Чего там дышишь и молчишь? — этот голос она узнала сразу.

— Зубр, это Грановская. Мне… Мне нужна твоя помощь, — она знала, что по вискам катится соленая влага. Что положение ее настолько униженное, что приходится вымаливать помощи у заклятого конкурента.

Зубарев тоже понимал, что раз звонит и просит — значит дошла до края. Гордячка еще та!

— Где ты, Валь?

Ей послышалось или в черством голосе Левки вместо триумфа, прозвучала тревога?

— Без понятия, Лев. Придется запеленговать этот номер. Но, по существу, я полной жопе и время мое на исходе. Ты был прав насчет Альберта. Ты всегда прав… — ее последняя фраза угасала, как огонек от зажигалки в раскинутой руке, где палец с кнопки сползал потихоньку.

Телефон лежит на полу в трех сантиметрах рядом с сухими, едва шевелящимися губами.

— Понял! Держись. Я скоро.

Некоторые вещи невозможно исправить, но лучше выучить как урок. Запомнить до конца жизни. Вся неземная любовь к Альбертику испарилась вместе с агонией. Выжгло.

Грановская отдала последние силы, чтобы забраться на кресло и не светить прелестями.

Банан, сиротливо лежащий на столе к утру почернел. На него слетелись мухи.

Валентина больше не понимала, кто она такая. Как, женщина, в чьих руках был бизнес, поднятый с нуля… Штат сотрудников со сложной судьбой, вплоть до отсидевших… Как она могла позволить Альбертику мазать салом по сусалам? Настолько перестала доверять своим инстинктам? Иль, к сорока пяти годочкам матка у нее впала в бешенство?

Не видела, как бабка — божий одуванчик, что торговала скромно петрушкой и всякой зеленушкой, мелко крестилась, завидев ее мужа красавчика и поджимала губы, будто видела антихриста во плоти?

Не так больно предательство, как осознание своей слепой любви к молодому мудотрясу. Ворюге, мастерски сумевшему ее облапошить.

Валя то впадала в беспамятство, то ее резко выдергивало из сна от какого-то шороха. Она прислушивалась к тому, как дождь накрапывал снаружи, барабаня по откосам. Мечтала дотянуться до разбитого окна, чтобы набрать в ладонь хоть немного воды. Хоть капельку. Но, силы ее покинули. Нога подозрительно стала неметь.

Безразличие к собственной судьбе уже не пугало. Скорей бы отмучиться.

— Грановская? Ты мне не вздумай тут подыхать, — ее самым наглым образом тряс кто-то за плечо.

Пошлепал по щекам. Выругался забористо. Приказал другому человеку принести бутылку с водой.

— Ле-ва, — разомкнула она слипшиеся губы. Тяжелые веки поднимались и падали. — Как же я устала, Зубр, тебя ждать.

— Твою мать, Овощебаза! Ты превзошла саму себя. Пей, давай по глоточку, — пристыковал ей горлышко бутылки, одним пальцем, приподнимая подбородок. — Знаешь, как эта заброшенная деревня называется? Сотые черепа! Прям, огонь! Так и веет замогильщиной и расчлененкой. Я б купил тут местечко.

У Зубарева всегда был своеобразный юмор, который заценит не каждый. Да, и Валька не в том состоянии, чтобы хихикать.

Напившись, она глубоко вздохнула. Выдохнула, выдавив из легких хрип.

— Альберт…

— Не думай о нем! Он — полный ноль. Ясно? Альфонсик ответит за то, что с тобой сделал, — тяжелый взгляд на ее грязную рубаху.

Одну босую пятку, откинутую в бок. Гипс наполовину съехавший с больной ноги. Отвернул лицо, чтобы не вдыхать кислый запах ее изможденного тела. Скулы заходили ходуном со скрипом зубов.

— Босс, может скорую вызвать? — предложил один из его подручных.

— Пока их дождешься, пока найдут место, которого уже нет ни на одной карте… Сами довезем. Держись, Грановская! Давненько я бабу на руках не носил.

Она охнуть не успела, как ее выхватили из кресла сильные руки.

— Надорвешься, Лев. Спину береги, — вяло сопротивлялась Валентина, стыдясь своего вида.

— Ой, заткнись, коза дурная. Просто помолчи и дай мне подумать… Подписала уже что-то? — он осторожно опустил ее на пассажирское сидение.

Поправил короткий подол. Заметив, что Валька от слабости начала заваливаться, чертыхнулся и подпер своей рукой, удерживая за плечо.

— Нет. Он дал мне двое суток одуматься. Доверенность… Без нее не продать рынок, пока я жива. Второй раз решил не добивать. Он бы бросил меня тут гнить, — ее красивые глаза стали безжизненными, будто ушла в себя. — Они забрали моего Саньку… Саньку — мясника, что помог мне сбежать из больницы.

Зубр прищурился, потирая свободной рукой бульдожью челюсть. Толкнул ее так, чтобы Овощебаза завалилась и полностью заняла сидение. Опять поправил край рубашки, натянув на… На то самое, что было в ней не менее интересное, чем глаза и острый язык. Сразу видно, баба не рожавшая. Почти персик.

Захлопнул двери. Сам уселся рядом с водителем, приказав трогать.

В частной клинике уже были все предупреждены. У входа стояли медбраты с носилками. Главврач с полностью седой головой отдавал четкие указания. Стоило ему увидеть Вальку, морщин на лице стало больше. Заметно, что женщине пришлось хлебнуть горюшка. Еле держится, чтобы не заплакать.

— Сначала капельницу от обезвоживания, потом на все анализы. Все снять и рентген, — заметил распухшую кожу ноги по краю потрепанного гипса.

С Зубаревым врач поздоровался, как старый добрый знакомый, выдержав многозначительный взгляд: «Лично головой за нее отвечаешь. Никого близко не подпускать. Рты держать на замке».

— Лев Захарович, сделаем все невозможное. Тем более, то оборудование, что вы недавно привезли, будет очень кстати.

Зубр коротко кивнул, смотря, как Грановскую бережно утаскивают внутрь здания. На чай не зашел. У него были куда более важные дела.

Если посмотреть на городок сверху, запустив дрон, то можно было увидеть интересную картину. С нескольких точек, из разных концов, как черные жуки к рынку стягивались машины. Казалось, в городе подвисло ожидание чего-то страшного, давно забытого. Люди хватали детей с детских площадок и закрывались по домам. Бабок с лавочек, как ветром сдуло.

Слух прошел, что негласный хозяин едет мстить. И за кого бы вы думали? За Вальку — Овощебазу! Они же терпеть друг друга не могли? Постоянно собачились, столкнувшись где-то случайно. Или он решил после свергнутой королевны ее территорию захватить? Молва Грановскую десять раз похоронила и столько же раз оживляла. Дескать, сбежала Валюха со своим капиталом от мужа. И правильно сделала! Гулял от нее налево и направо, пижон штопанный. К тому же, не местный, что равносильно «хрен с горы».

Люди Зубарева рассредоточились по всей площади. Кого искали, непонятно, но проверили каждый угол, в каждый контейнер нос свой сунули. В морозильниках туши свинячьи переворошили. Перекопали гору угля у котельной. Конечно же, распугали редких продавцов и покупателей, которые были не в курсах пропажи начальницы рынка.

Грузная фигура Льва поднялась по лестнице в здание администрации. Охранник, который хотел было преградить ему путь, встретившись с ним взглядом, отшатнулся. Запрыгнул в свою будку и прикрылся газеткой, оставив турникет на разблокировке.

— А? Ты кто такой? — вякнул Альберт, не разглядев посетителя.

Валькин муж был занят новой кассиршей с четвертым размером груди. Расположившись на кожаном диване, парочка лизалась и постанывала… Пока их бесцеремонно не прервали, распахнув дверь с ноги. На столе закуска и початая бутылка вина из запасов Грановской. Рука Альбертика уже под юбкой, стягивает с любовницы трусы.

В таком виде и застыли, еще не до конца от похоти соображая.

— Шалава, пошла вон! А, ты, — палец указал на красавчика. — Тебя, я попрошу остаться.

Зубр прошелся по ламинату до кресла, стоящего во главе рабочего стола. Бухнулся в него. Чуть поелозил, будто примерялся: сгодится ли? Взял в руки первый попавшийся на глаза документ… И он оказался тем самым шаблоном доверенности, что должна подписать Валька.

Рвал с каким-то особым удовольствием. Подбросил вверх фонтанчиком. Клочки усыпали пол и мебель.

— Вы что себе позволяете? — обрел дар речи Альберт, отодвигая в сторону девку, которую успел принять на работу без жены и несколько раз отсобеседовал. Быстрый опасливый взгляд на двери, не идет ли еще кто. — Я сейчас полицию вызову! По какому праву…

— Клюв прикрыл, щегол! Скажи своей курице, чтобы выметалась. Она, с первого раза не понимает. Весь мозг не туда утек.

Девица, поняв, что запахло разборками и она может попасть под раздачу, нечленораздельно вякнула и выбежала. Успев на ходу подтягивать трусы и запахивать расстегнутую блузку.

«Сразу видно, бывалая» — проводил ее глазами Зубарев. Таких его гвардейцы пачками в баньку таскают.

— Вот, другое дело, — хмыкнул Лев, сложив свои ручищи на столе. Манера сидеть медведем с чуть опущенной головой и горбом. Плечи буграми по бокам его массивной головы с короткой стрижкой под машинку. — Хавальник будешь открывать, только отвечая на мои вопросы. Никак иначе. Полиция, говоришь? Звони. Заодно расскажем им, как ты жену свою убить хотел, и куда труп мясника спрятал…

— К-какой труп? — у Альберта задергался левый глаз. А правый пытался высмотреть, что такое топорщиться из кармана брюк беспредельщика. Оружие?

— Этот вопрос был лишним, как и твои зубы, — вздохнул Лева и удовлетворил любопытство последнего, вынув кастет.

Металл вошел в растопыренные пальцы, и рука плотно сомкнулась в кулак.

Альбертик сжался, прикрыв глаза. Память подкинула странную фразу Валентины:

«Никогда не переходи дорогу Зубру, дорогой! Его никто и ничто не остановит, если Левка пойдет тараном. Лучше прикинься дохлым попугаем, авось прокатит».

Он еще тогда посмеялся, что сейчас не святые девяностые, чтобы на человека управы не было.

«Дурашка» — погладила она по темным волосам как несмышленого мальчика. — «Есть титаны, что держат небо. Их почти не осталось, вымерли как динозавры. Зубарев в городе — фундамент, на нем завязано почти все».

«То есть, и ты его боишься?» — синеглазый внимательно изучал ее лицо в полутьме.

Валька всегда гасила свет в интимной обстановке, оставляя один тусклый ночник. Так она казалась моложе и привлекательней. Смуглая загорелая кожа, в которую втиралась тонна крема, отливала золотым. Карие глаза блестели тем манящим, чисто женским интересом.

Тогда Грановская многозначительно промолчала, опустив пушистые ресницы. Гладила его плечо, будто хотела успокоить именно себя. Загадочно улыбалась.

— Не надо! — булькнул Альберик полным ртом слюней. — Пожалуйста… Я все сделаю, как скажете. Не убивал я вонючку — мясника. Он в старом складе с ящиками.

— Без воды и еды. Наверняка, связанный, — хмыкнул Зубр. — И это твое «не убивал»? Ты как варан укусишь, заносишь инфекцию и ждешь, пока жертва сама откинется. Значит так, крысёнок, поднимай свою жопу и вперед! Показывай.

Для аргументации Лев положил ладонь на его горло. Сжал так, чтобы Альберт продохнуть не смог. Брюнет захрипел. Ножками задрыгал. Заверещал, как будто уже режут:

— Я покажу! Все покажу-у-у…

Зубр отпустил, влепив подзатыльник. Брезгливо поморщился, что пришлось трогать это… Вынул из кармана пиджака белый платок. Утер руки.

Валькин муж открыв рот, дышал, будто вынырнул, долго находясь на глубине. Глаза покраснели от лопнувших капилляров. Альбертика трясло от ужаса. Одно дело, когда ты запугиваешь сам беспомощную женщину, и совсем другое испытать это на себе, от соперника физически сильнее.

Поковылял впереди, постоянно затравленно оборачиваясь. Помятый. Униженный. Удивленный.

Он не понимал, почему этот зверюга встрял за Вальку. Они ж толком не общались, в друзьях не числились. Или все же между ними что-то было?

Пять лет назад

Валюха Грановская отмечала сорокалетие. Ее поздравили сотрудники, намалевав плакат: «Ура! Валентине снова восемнадцать!». Растрогали своими поздравлениями. У кого-то был просто повод напиться, как Санька, например. Он обнимался с большим сторожевым псом и трепался с ним по душам.

Овощебаза приняв стопочку коньяка, взгрустнула. Ей было грустно. Сорок! Шутки про ягодку будут лет через пять. За окном пасмурный сентябрь, не бабье лето… Какие бабы, такое и лето, собственно говоря.

Она посмотрелась в зеркало. Покрутилась в красном облегающем платье. Туфли на каблуках. Редкий образ, когда Валентину можно узреть в платье и разглядеть в ней красивую женщину.

— Эх, гулять, так гулять! — она заказала такси и поехала в бар на окраине, куда не каждая порядочная дама сунется… Если не желает приключений и провести ночку без обременений.

Она насвисталась еще коньяка. Натанцевалась, скача как кенгуру в прериях. Спела в караоке про рюмку водку на столе. Три раза. Поплакала. Отлупила бармена сумочкой. И еще парочку мужиков, что вздумали отпускать неприличные реплики в ее адрес.

— Валь, покуралесила и хватит, — раздался смутно знакомый голос у ее уха.

— Нет еще! — взбрыкнула хмельная императрица и потянулась нацедить себе еще алкоголя.

Бутылка плавно ушла в сторону. И стопарик тоже.

— Хватит, я сказал! Не люблю трахать полуживых баб.

Дальше она помнила отрывками. Вспышками. Сильные руки на бедрах. Резкие движения. Как выла от удовольствия и билась об стену головой в оргазме. Его рычание.

Проснулась в отеле одна с больной головой и с приятной воспаленной тяжестью между ногами. На столике стоял букет красных роз и коробка ее любимых конфет «Рафаэлло». От ночного любовника след простыл.

Она запретила себе думать о том, кто это был.

Неплохо отметила днюху. На старости лет будет, что вспомнить.

Под должным медицинским уходом и в спокойной обстановке, Валя начала оживать. Санька звонил на новенький телефон с восстановленной симкой, докладывал, что у них тут и как.

После визита Зубра на рынок Альбертик собрал вещички и уехал в неизвестном направлении. Вид он имел бледный и испуганный. Едва вписался на тачке в поворот, чуть не вынес главные ворота. Сам Санек ходит Гоголем и рассказывает в каждое свободное ухо, как спасал Овощебазу, сколько претерпел лишений. Его держали связанного по рукам и ногам со скотчем на рту в старом складе. Чуть концы не отдал. Попадись ему сейчас обидчик, он бы его через одно колено… Так и показывал отработанным жестом, подняв ногу и орудуя руками.

Грановская подала на развод. К ней с портфельчиком приходил адвокат, обещая вытряхнуть с Альберта все подчистую, если что-то еще найдется. Что с беглеца взять? На него завели уголовное дело о похищении людей и махинациях.

Никто не понимал, зачем Зубарев дал Альберту улизнуть. Все же видели, как он уехал живехонький-здоровехонький. Валька сама не спрашивала, но чувствовала, в этой истории незавершенный финал. Слишком легко отделался муженек. Слишком спокоен Зубр для того, кто скрежетал зубами.

Вот, лежи тут на кровати и думай, под каким кусточком Левка зарыл твоего бывшего…

— Анализы у вас, дорогая, в норме. Нога и рука заживает, будем готовить к выписке, — сказал врач и почему-то лицо у него стало такое виноватое-виноватое. Будто заставили делать то, что он не хотел. — Рекомендуем отправиться в наш загородный реабилитационный центр. Лес, озеро… Природные красоты.

— Скажите, доктор, — Валя аккуратно поправляла одеяло, приглаживая здоровой рукой. — Этот ваш центр… Обязательно? У меня работа, у меня новые поставки фруктов.

— Ох, милочка, в век технологий это все можно сделать дистанционно. Тем более, говорят, у вас помощник появился толковый. Выпишу рекомендации и прямо отсюда и отправитесь, — пожилой главврач что-то черкал в ее медицинской толстой карте. Пишет и пишет. Там уже не история болезни, а целая поэма в два тома.

Препротивненькое чувство, что за тебя все решили и постановили. Спаситель продолжает руководить ее судьбой, не принимая возражений. А как возмутится, если чувствуешь себя должницей? Приходится засунуть свой язык в одно место и соглашаться.

Десять дней в санатории? Ну, ладно. Что по сравнению с этим та халупа, в которой она подыхала напротив сгнившего банана, в компании мух? Можно на чуток присыпать себя сахарной пудрой и сыграть в послушную и приличную женщину.

Она надеялась, что не ЕГО женщину. Божечки убереги! Не-не! Зубр ревнив как Отелло и мстителен как Пабло Эскабар. Да, и сам Левка не стремился к семейной жизни. У него есть пятнадцатилетняя дочь от любовницы, которую он отнял сразу после рождения. Говорят, что девчонка с характером…

Под такие мысли, ее плавно и аккуратно, не растрясая по кочкам, довезли до монументального здания, похожего на дом культуры советских времен. С колоннами и дедушкой Лениным перед парадным входом. По бокам брызгаются небольшие фонтанчики. Розы в клумбах благоухают… Короче, это было в стиле Зубарева.

Воздух здесь действительно свеж. Через форточку можно затянуться благоуханием зелени и цветов.

— К-хе! А по утрам будят пионерским горном для построения на линейку? — решила пошутить Овощебаза, но поймав странный взгляд водителя, отвернулась к окну.

Стала ждать пока ее снимут и посадят вон в ту инвалидную коляску, которую подкатила девушка в аккуратной форме салатного цвета и чепчике на собранных в култышку волосах.

— Это она? — Валентина услышала капризный голосок девчонки, которая появилась откуда-то сбоку.

Короткая юбочка на длинных тонких ножках. Футболка с надписью: «Умри или убей!». Русые волосы на резинке в длинный хвост. Курносый приплюснутый нос, как у папочки… И наглые-пренаглые глаза. Щеки, как у хомяка в контраст ее щуплому вытянутому тельцу.

Хотелось бы спросить: «Кто она?», но Грановскую опередили другим вопросом.

— Моя будущая мачеха, да? Че молчишь, придурок? — сикавка пнула водителя, который только обреченно закатил глаза в небо, считая облака.

— Надежда, идите в свою комнату, — сдержано сказала девушка — медсестра, разворачивая Валю в кресле на колесиках в сторону своеобразного дома.

— Ты мне указывай! — вспылила зубровская дочка, округлив зенки.

В том, что это именно она, Валька уже не сомневалась, хотя единственного отпрыска Левы никогда раньше не встречала. Овощебаза прищурилась именно так, как посматривала на товар, который ей пытались впарить без маркировки и сертификата.

— Чего вылупилась? Не нравлюсь? — взвизгнуло юное создание.

— Ты должна мне нравится? — удивилась Валя, подняв брови. — А не пошла бы ты, душнила токсичная. Если тебя бомбит от каждого человека, выпей успокоительного. Сладкого только не жри, и так прыщавая.

Пока девчонка раздувала и без того большие щеки, Валентина дотронулась легонько до руки замершей в ступоре медсестры:

— Поехали. Пусть обтекает. Кто-то должен был ей сказать, что она — не пуп земли.

Колесики застучали по плитке. Позади хыркал водитель, маскируя смех под кашель.

Здесь было подозрительно все. На каждом шагу, куда ни глянь.

Никаких других отдыхающих Валентина не заметила. Персонал шкодный, но осторожно-пуганный. Пока ее вещи заносили в номер, она увидела парня лет двадцати в форме портье, который пылесосил ковровую дорожку в коридоре. И подтанцовывая, напевал:

— Страна Лимония — страна без забот. В страну Лимонию ведет подземный ход. Найти попробуй сам, не буду я тебя учить…

Для зумера необычный репертуар. Но, Валя запомнила, кто в этом заведении все ходы знает. И почему у нее такое чувство, что Зубарев закроет ее тут надолго? Ух, наделает она ему тогда такого лимонада! Это влюбленная Грановская была шелковой и почти пушистой, когда повелась на молодого кобеля. С Левкой она таких фатальных ошибок не совершит.

Чего там лепетала барская дочка? Какая из нее мачеха?

— Валентина, хотите принять ванну? Я могу подготовить. У нас замечательные травяные настои на зверобое и ромашке, на березовых почках…

Медсестра была приторно-вежлива до безобразия. Журчала нежным голоском, аки реченька.

— Стоп! Я не инвалид и подмыться сама смогу. Гипс с меня сняли. И это… Распрями, девочка, позвоночник, и никогда ни перед кем не кланяйся. Твой труд достойный и уважаемый. Лебезить даже напротив начальства не надо. Держись достойно, — Валентина приставила ладонь к своему подбородку, показывая, что негоже ходить с опущенной головой, разглядывая пол. — Я сама с дороги ополоснусь. От чая черного крепкого и сладкого с лимоном, не откажусь. Светлана, — прочитала Валька на бейджике.

Если приставленная к ней нянька удивилась, то не подала вида. Валя даже почувствовала укол иррациональной вины, когда милаха в салатовом скрылась за дверью, аккуратно притворив за собой.

Осмотрев хоромы, Грановская осталась довольна. Кроватка мягкая. Тумбочка стоит так, чтобы можно руку протянуть и положить книгу рядом с торшером. Столик с двумя стульями, на котором стоит хрустальный графин с водой. Компактный узкий шкаф, куда любовник не поместится. Вид из окна красивый на палисадник с дикими яблонями. В приоткрытое окно слышно, как птички лесные свистят. Ничего лишнего.

О том, что она стала потихоньку ходить самостоятельно, Валька даже доктору не сказала. Пусть верят в ее беспомощность, авось пригодится.

Вкатившись в просторную ванную, Валя закрылась на шпингалет. Встала, переместив вес на здоровую ногу. Включила воду, отрегулировав на слегка теплую. Понюхала каждую бутылочку с косметическими средствами. Добавила под струю медовую пену.

Стала стаскивать с себя одежду, состоящую из хлопкового легкого брючного костюма. Трусы и бюстик так же полетели в корзину для грязного белья. Их она позже загрузит в стиральную машинку, которая очень кстати на пять килограмм.

Только устроилась, блаженно прикрыв глаза и раскинув по бортикам руки…

— Валя, открой! Открой или я вышибу двери. Утонуть там решила? Уволю всех нахрен к чертовой бабушке! — сквозь грохот по тонкой дверной перегородке, звучал рассерженный голос Зубра.

Фоном тихонько плакала Светка, что-то высказывая в свое оправдание.

— Лева, у меня все хорошо и никого увольнять не надо! Я сама отослала ту девочку. Не смей ко мне врываться! Я тут совершенно голая!

Ей не послышалось? Он, что сейчас сказал, поросенок! Чего он там не видел…

Овощебаза сколько раз убеждала себя, что ей с пьяных шар привиделось. Почудилось. Фантазии у нее своеобразные, видите ли. Чтобы она, проведя ночь с Львом Зубаревым осталась при своем? Он не прогнул ее под свои устои, ни разу не напомнил. Просто, дал уйти и спокойно жить… Нонсенс.

«А вдруг, ему со мной не понравилось? Решил, что Грановская — бревно и ему такое даром не надо» — типичная женская биполярочка подошла, подкинув комплексов и сомнений.

Валька прям вся пенная и злая, замоталась в полотенце. Плюхнулась в кресло и подъехала к двери. Открыла. Смотрела на его взбешенную рожу снизу-вверх… И видела только беспокойство. Зубр волновался?

Он осмотрел ее с головы до ног, будто какая-то валькина часть может потеряться. Посмотрел на ванну с пеной. Сглотнул, дернув кадыком.

— Валюх, ты это… не закрывайся больше. Вдруг, тебе нужна будет помощь, — Зубарев дотронулся до ее плеча.

Ладонь у Левы была теплая и сухая. Надавил чуток, боясь сжать слишком сильно. Убедившись, что с ней все в порядке, выдохнул шумно через ноздри. Зыркнул на размазывающую по щекам слезы медсестру. И резко развернувшись, вышел из номера.

— Не реви! Посиди на стульчике, я недолго, — вздохнула Валентина, которой стало стыдно за то, что из-за нее бедняжке влетело. — Если, что позову. Весь кайф обломал, паникер, — проворчала Овощебаза, оставив щелочку для просвета.

— Мне кажется, он вас любит, — голос Светки застал ее за выдавливанием шампуня на голову.

От такого комментария почти вся бутылка вылилась. Нечаянно. Пришлось очень долго смывать и ругая себя на чем свет стоит.

Только любви Зубра ей еще не хватало! Что еще за новости? Оно ей надо?

«Но, классно же! Признайся, ты об этом и не мечтала. Альбертик в прошлом. Ты такого зверюгу можешь приручить…» — опять вклинилось женское эго.

— Как устроилась? Какие пожелания? — поинтересовался Лев за ужином.

Взгляд недоверчивый, словно любой из ответов его не устроит. Скажешь «хорошо» и он станет искать подвох, что не «отлично». Вякнешь, что тебя что-то не устраивает и поувольняет персонал, как покушался на Светланку.

Пока Валентина разжевывала ответ…

— Пап, почему у меня спросишь? — стала перетягивать внимание на себя дочурка, звякнув вилкой об край тарелки.

Зубарев перевел взгляд на кровиночку. Вальке даже послышались титры из мультика: «Состояние у тебя истерическое, скушай, доченька, яйцо диетическое». И позади подтанцовка из прислуги, подпевает: «Тарам-пам-пам!».

Валя пыталась быть серьезной, но богатое воображение подкидывало столь реалистичные ролики, что прыск сдержать не удалось. На нее тут же все свернули головы… Насмешив еще сильнее. Грановская, уронив лицо в салфетку разоржалась навзрыд. Высморкалась. Утерла слезки. Проморгалась.

Просипела едва слышно «извините» и уткнулась в тарелку, жалея. На блюдце шевелилась яичная запеканка, а так хотелось простого черного хлебушка с сальцом… Эх!

— Может, ты расскажешь и нам? Вместе посмеемся, — Зубр посмотрел на омлет в тарелке, съеденный на треть. Вздохнул.

— Пап, она странная! Пап, ты посмотри на нее! Там же ни ума, ни фантазии… На ней ты собрался жениться? — пищала деточка, указывая на Валентину тонюсенькой рукой.

Грановская опять заморгала, будто эффект мошек в глаза словила. Уж больно быстро замаячили ноготки, выкрашенные в черный цвет протеста. Малявке еще бы треуголку с черепом и костями на голову и на абордаж. Ага.

— Глаша, прекрати нести чушь! Твоего мнения никто не спрашивал. Иди в свою комнату…

— И реви, Глаша, — Валька схватилась за сердце, которое скоро не выдержит подобного абсурда. Опять она выдала цитату из какого-то фильма.

«Глаша? Че, правда? Нет, в принципе, то же имя. Глафира Львовна Зубарева! У тебя и такой нет…» — настроение Овощебазы менялось, как погода.

«Климаксом скоро накроет» — взгрустнула Валентина и потянулась за клюквенным морсом в стакане.

— Пап, видишь? Она над нами смеется и издевается, — в голосе девчонки послышались слезливые нотки.

«Правильно! Если не можешь добиться своего капризами, добей папку жалостью. Дожми всхлипами. Она — единственная официальная дочь! Пусть эта проходимка знает свое место» — прям, как в книге читалось выражение на светлом личике Глафиры Зубаревой.

— Спасибо за вкусный ужин… Поеду, прогуляться, — Валька откатилась, намереваясь объехать территорию.

Цветочки понюхать. Высоту забора прикинуть взглядом. Где-то тут стопроцентно посты архаровцев Зубра. Она бы вообще не удивилась, если обнаружит огневые точки с пулеметными расчетами.

Логично же! Левка дочку свою держит под такой охраной, что комар носа не выкажет. Хамка явно тут засиделась, лишенная интернета и всяческих благ цивилизации. Ее наверняка обложили заумными книжками, заданными в школе на лето. То такая и злющая, колющая.

— Ты читаешь мои мысли, Валя, — позади скрипнули ножки отодвигаемого стула. — Пойдем, воздухом подышим. Обсудим кое-какие детали.

У Валентины запузырилось внутри, вспенилось. Далеко не успела, елки-моталки… Едва справившись с эмоциями разочарования, Овощебаза натянула самую приветливую улыбку из своего арсенала. Откинулась на спинку инвалидного кресла, почувствовав его руки рядом, лежащие на ручках. Пришлось перейти на пассивный режим и позволить себя катать.

— Переходный период у Глаши. Подросток… Ты ведь понимаешь? Росла без матери, без женской ласки, — урчал Левушка сверху, окружая своей мощнейшей аурой, чеканя шаг по ровной тротуарной плитке.

Грановская аж вспотела, боясь линий раз пошевелиться и представить, куда он гнет.

То, что хотелось посмотреть вблизи, проезжало мимо. Валентина гасила раздражение, слушая, как он топает по нервам и молчит. Разве не для «поговорить» затевалось его навязанное сопровождение?

Отступление про дочь, Грановская комментировать не стала. Зачем говорить Зубру то, что он и так прекрасно понимает? Избаловал девчонку донельзя. Даже Овощебаза со своими дворовыми замашками простой женщины с рынка, не позволяет себе перебивать старших и грубить им.

— Лев, рефрижератор с дальневосточной рыбой у меня на станции застрял. Сухого льда хватит еще на сутки, вся продукция протухнет. Один сертификат не бьется по данным роспотребнадзора. Бог с ним, пусть выкинут станционным кошкам корюшку. Я не могу рисковать остальным.

Чем разбавить затянувшуюся паузу? Конечно, разговорами о работе и насущными делами.

— Валюш, там у тебя администратор, которого я поставил. Он решит, не переживай. Твое дело отдыхать и набираться сил.

Это был тонкий намек, что слишком прямо и неудобно задает вопросы? А то, что? Отрубит ей сотовую связь, и она вообще будет не в курсе, что на базаре творится? Еще раз про работу вякнет, и она сама себе проблема? У-у-у, пользуется ее ранимым состоянием.

— Поговорим лучше о твоем разводе, — он чуть приостановился.

Сломил стебель темно-бордовой пышной розы, и скинул цветок ей на колени. Колючки царапнули кожу сквозь тонкую ткань брюк, но цветочек Валентина приняла. Уж больно хорош и пахнет сногсшибательно.

— Ты говорил, что адвокат все решит с разводом. Мне не о чем волноваться, — вернула «шпильку» про релакс и отдых.

— Дело не в этом, Валя… Твой брак признан недействительным. Альберт — двоеженец. Хрен знает, как он провернул этот фарт, но у него уже был зарегистрирован брак. Там почти похожая история. Женщина находится в коме после неудачного падения с лестницы. То ли альфонс понадеялся, что тетка практически при смерти… Короче, на момент вашей регистрации, тварюга был женат. Официально. Отметки в паспорте не сделал. Работнице местного загса запудрил мозги. Ее, после проверки уволили. Альберт вообще не может претендовать на какое-либо твое имущество. Еще одна статья плюсом.

— Даже так? — от новости у нее побежал озноб по телу.

Сердце кольнула обида. Она еще этому чемодану соплей свадебный костюм покупала от дизайнера. Некоторые вещи трудно замечать, находясь под влиянием опытного соблазнителя. Что уж говорить⁈ Не тем местом думала, потешив свое женское либидо за много лет одиночества.

Грановская почувствовала, что щеки становятся пунцовыми и опустила голову, якобы нюхая цветок, чтобы Левка не заметил. Но, он просек!

— Не вини себя. Надо было мне раньше решится тебя взять в оборот и закольцевать. Ты же создана под меня, Валь. Но, я так вцепился в амплуа холостяка. Все кичился своей свободой от каблука.

— Что изменилось, Лев? — она не ожидала подобного откровения. Вскинула голову и от резкого движения в глазах задвоилось.

Чтобы Зубарев признал свои ошибки? Да, быть такого не может!

— Испугался, Валя, что могу навсегда тебя потерять. Я не помню, чтобы было так хреново. Ты там в хламиде и прогнившем кресле чуть живая… Резануло, как серпом по яйцам. Поэтому, Валентина Георгиевна, ты выйдешь за меня замуж. Ни тайно, ни скромненько за ручку распишемся. Пусть все знают, что я выбираю женщину, которую люблю по-настоящему.

И это прозвучало не как предложение. Зубр все решил за двоих. Единолично. Хоть бы спросил для приличия «любимую женщину».

— Извини меня, конечно, Лева, но у нас с тобой не срастется. Ты ищешь женщину, которая осядет дома и будет терпеть выходки твоей милой дочурки. Печь пироги и варить борщи. Даже если ты мне нравишься, и я сама себе сделаю больно, говорю тебе — нет. Мы слишком вспыльчивы и авторитарны. Оба. Спорить со мной бесполезно. Я из той породы женщин, что будут умирать стоя, доказывая свою правоту. Хочешь за свои оказанные услуги долю в моем бизнесе? Я охотно тебе уступлю. Одумайся Зубарев, мы перегрызем друг другу глотки в одной из семейных ссор, — она спиной чувствовала, как он напрягся.

Как тучи над ее бедовой головой сгущаются. Но, отступать не собиралась. Затягивать ситуацию до маразма, когда и отказать станет стыдно — не вариант.

— Грановская, ты бьешь кувшин до того, как узнаешь, что в него налито. Ты не хочешь даже пытаться? Валь…

Он развернул ее к себе лицом. Присел, чтобы глаза находились на уровне ее взгляда. Протянул руку и с несвойственной для зверюги нежностью, провел кончиками пальцев по ее подбородку. Очертил линию нижней губы.

— Зубр, ты играешь нечестно, — просипела она, но головой не дернула.

Темные изогнутые ресницы дрожали. Она разглядывала его запястье с простым янтарным браслетом из-под опущенных век. Камень, некогда бывший смолой казался теплым и светящимся изнутри.

Зачем он пытается дуть на потухший костер? Овощебаза морально и физически выгорела. Отвиноватила себя вдоль и поперек. Завязала узлом свои женские хотелки. Хватит с нее, налюбилась.

— Валька, не стоит сопротивляться. Дай мне шанс доказать тебе, что мы созданы друг для друга. Пусть будет битье посуды, ссоры и обиды. Главное, не держи в себе, не молчи. Кричи. Бей сковородкой по моему твердому лбу. Сваливай на меня все психи без стеснения. Я никому такого не говорил и не скажу. Тебе, можно и позволено практически все…

Выдвинувший жарку речь на одном глотке воздуха, выдохся. Грудь ходуном. В серых глазах откровение, граничащее с отчаянием… Словно, Грановская и правда для него важна. Не просто прихоть и блажь, уставшего от одиночества авторитета. Возможно, он сам верил сейчас в то, что произнес.

— Что мне нельзя? — хотелось бы узнать на берегу.

Уж больно красиво стелет и сковородками раскидывается. Грановская включила подозрительность. Без проверки дна, она не сунется в новые отношения, сломя голову. Ломать-то уже нечего.

— Изменять, Валька. Узнаю, что тебя касался другой мужик — убью, — рука, только что ее поглаживающая, свернулась в кулак, хрустнув костяшками.

Нихрена ведь он не шутил. Это была даже не угроза. Сказал, что за измену пришибет — сделает. Нет, конечно, Валентина, не станет изменять законному мужу… А, уж такому, как Лев, подавно. Но, стоит ли жизнью рисковать? Ситуации разные случаются. Ее могут подставить, оболгать. Зубреныш, не разобравшись сделает из нее удобрение для этих прекрасных цветов на клумбе.

— Слушай, мне нужно время, чтобы подумать, — ее ответ был уклончив и гибок…

Как та ветка черемухи, что была отпущена чьей-то рукой и сейчас покачивалась тудым-сюдым, спугнув бабочку — лимонницу.

— Лев, ты не сказал, где сейчас говнюк, пытавшийся меня пришить и ограбить, — перевела стрелки на Альберта. — С тех пор, как он выехал с рынка, его никто не видел.

Зубарев посмотрел на нее мельком, без остановки взгляда, уводя серые грозовые глаза в сторону.

— Нам пора возвращаться, Валь. Пить… Что там в рекомендации врача? Настой шиповника? Боярышника?

— Омегу-три, — огрызнулась Грановская, что он путает такие разные средства, которые рядом не лежали.

Еще бы вспомнил про дедовские горчичники и примочки крапивой. Но, самое хреновое — подвисший незакрытый вопрос, осадочком упавший на ее крашеные, торчащие во все стороны короткие волосы. Не, то чтобы Валя волновалась за синеглазого чмыря. Просто, если ты говоришь о доверии и предлагаешь свою руку, сердце и почки. Готов вывернуть перед ней все карманы, чтобы заслужить доверие… И недостаточно откровенен… Двойные стандарты, у Левы. Что там за тайна такая с Альбертиком?

Проматерившись всеми эпитетами, какими знала. Про себя, конечно. Валька вида не подала, что обижена и задета до нутра. Успела выяриться и остыть незаметно, прикрыв карие настырные глаза.

Странный набор ощущений. С одной стороны, кажется, что от нее скрывают важные детали, касающиеся ее персоны. С другой — будто оберегают. Иль, проявляется наплевательская вседозволенная невоспитанность Зубра во всей красе?

Пока катил обратно витиеватыми дорожками, Валька передумать много чего успела. И явно давила в себе желание, найти кирпич и кинуть в того, кто прячется за кустами, преследуя их по пятам. В то, что просто так медведи разгуливают без присмотра, тихо верилось.

— Отдаю тебя в надежные руки компаньонки, — он одним кивком Заубарев, притянул Свету, ожидающую их со сложенными впереди ручками у входа.

Едва заметное прикосновение к плечу, как напоминание об их важном разговоре. Они еще вернуться к нему. Тяжелая поступь хозяина всего вездесущего в этой богадельне.

За окном тенью прошмыгнула тонкая фигурка девчонки.

«Ага! Значит, не она собирала пауков в зарослях» — прикинула Валентина, что та бы не успела незаметно войти в пансионат.

— Как погуляли? — был совершенно дежурный вопрос вежливости ее сиделки.

— Свет, ну какое там «погуляли»? — заворчала Овощебаза, как бабка старая. Поправила на коленях складочки хлопковых брюк. — Где тут гулять? Ничего, кроме можжевельника и сирени не видно. Лев Захарович только цветочек подарил, — Поднесла к носу розу и зафыркала шумно, как собака, ищущая сквозь основной запах другой след.

— Как же? А домик у озера? Там утки плавают и вообще, красиво, — ляпнула Светка и заткнулась, поняв, что зря сболтнула лишнего. — Эм… Правда, туда неудобно по склону на коляске съезжать.

«Поздно, ты оправдываешься, девонька» — про себя усмехнулась Грановская. Но, акцентировать внимание не стала, не показывая заинтересованность.

Ей чуть ли не у входа, предложили прохладительные напитки на выбор, среди которых по вкусу пришелся домашний квас. М-м-м! Тот самый вкус, как из желтой советской бочки — наливайки из прошлого.

Валька вдула целую стеклянную полулитровую кружку, и не заметила. Выдохнула счастливо. Облизнулась. И попросила еще добавки.

Персонал переглянулся. Она неосознанно выбрала любимый напиток босса, хотя тут был: мохито, лимонад, морс и свежевыжатый сок.

— Вези меня, Свет, до хаты. Посплю немножко, устала с дороги.

Выждав, когда за сиделкой закроется двери, Валентина, опершись на здоровую ногу встала. Осторожно приставила другую. Выгнулась, хрустнув позвоночником. Доковыляла до окна, чтобы проверить, какие там поверхности под ним.

Нет, она не собиралась именно сегодня на подвиги. Еще нужно поверить в свои силы и наметить пункты визита.

«Домик у озера… Х-м-м! Интересный вариант, но Левка вряд ли что-то станет прятать в место, доступное любому любопытствующему» — Грановская задвинула занавеску, чтобы не светиться. Пробежалась глазами по комнате. На тумбочке рядом с кроватью появились книги легкого содержания в стиле женского романа.

Только она намеревалась завалиться на мягкий матрас, как в окно появилась чья-то лапка и давай тихонько барабанить подушечками пальцев по стеклу.

— П-с-с! Мачеха? Не спишь? Можно к тебе? У меня дело на миллион, — шелестело юное создание по имени Глаша.

— Заходи, окно открыто, — Валька прикинулась немощной, быстренько упав в кровать и схватила первую попавшуюся книжку сверху. Типа, она тут лежит и отдыхает за чтением.

Створка отъехала и пыхтя на подоконник взгромоздилась девчонка. Перекинула ноги на эту сторону. Воровато осмотрелась.

— Интересная техника чтения — вверх тормашками, — хмыкнула Глафира, заметив, что женщина держит раскрытую книгу.

— Яйца курицу не учат, — проворчала Валя. Но, издание перевернула. — Что за дело? Говори и выметайся, — она зевнула, показывая, что недолго станет терпеть присутствие наглого подростка.

— Слышь, ты не соглашайся замуж за отца. Он же у меня это… Как Синяя Борода. К-х-х-х! — провела ладонью по горлу. — И в озеро. Знаешь, сколько там утопленниц?

— Сколько? — с интересом спросила Валентина, рассматривая ее поверх книжечки.

— Ой, да! Пальцев не хватит, чтобы пересчитать, — махнула рукой мелкая врунишка, наговаривающая на папеньку. Эх, он-то ее не слышит… — Так что, беги тетя, пока ворота открыты. Их закрывают на ночь, потом не выберешься.

Валентина думала, что нужно обладать большим запасом терпения, чтобы жить с этой мадмуазель под одной крышей. Зубаревская «свет в оконце», кого хочешь может довести до белого каления.

— И что это тебе даст? Не я, так другая. Лев твердо настроен на законный брак. Вон, цветочек подарил, — Валентина указала на растение, начинающее вянуть без воды, с поникшей головкой, лежащее на краю кровати.

— Он тебя не любит. Папа любит только меня! — топнула девочка ногой, капризно оттянув нижнюю губу.

— Тебе сколько, деточка, годочков? Пятнадцать? А по развитию так не скажешь… Будто лет пять, не больше. Ты ведь прекрасно знаешь своего отца, что если он постановил и вынес решение, то спорить бесполезно. Есть такая поговорка: Не получается достучаться до человека? Не стучись! Возможно, у него и дома никого нет. Иди, погуляй, Глаша, и окно за собой прикрой с той стороны, чтобы комары не налетели, — Валька отслюнявила палец и перелистнула страничку. Уставилась на строчки, где все буквы сливались воедино в китайской грамоте.

Грановская — женщина с железной выдержкой и невероятной эмпатией. Хрен наколебешь. Она насквозь видит, чего малявка пытается добиться.

Не говорить же вслух, что Валентина сама желанием с замужеством не горит. Хоть, Левка — спаситель и рыцарь в бронированных доспехах, нужно рассчитывать свои силы. Зубареву нужна мягкая и послушная овечка, которая будет в рот смотреть и поддакивать… Что совершенно не в валькином характере.

— Так значит, да? Я хотела с тобой по-хорошему! — взвизгнула переговорщица, потеряв терпение и растратив весь запас доводов. — С удовольствием подожду, когда отец тебя на ремни порежет.

— Да, подождем, — кивнула Овощебаза спокойно. — Я никуда не опаздываю.

Ей сорок пять. Валентина выглядит на сорок пять, чувствует себя в своем теле и в своем возрасте. Но, что стало с ее жизнью? С ее собственными желаниями?

Где-то там рынком, который она поднимала из грязи и хлипких палаток до просторных павильонов с современной вентиляцией и хладоохлаждающей системой для продуктов. Его функционирование лежит на администраторе. Зубр решил проблему с рыбой, она уже на прилавках.

Крутится-вертится шар голубой над ее головой. И все мимо.

Саня Горбунков шлет ей смешные открытки в мессенджер, спрашивая: долго ли Овощебаза собирается чилить (сленг — отдыхать) в санатории? Тупо, каждый день спрашивает, капая на мозги. Однажды, она позвонила ему по видеосвязи, и Сашка верещал как потерпевший. Словно не ее узрел, а приближающийся метеорит заметил.

— ВалентЫна ХеорХиевна, ты ли это? Шо за дама с Эрмитажа? — всплеснув руками, чуть телефон не выронил… Который, между прочим, ему Грановская презентовала за помощь, дружбу и сотрудничество.

— Санька, хорош фигней страдать, — отмахнулась она от комплиментов. — Скажи лучше, что слышно. Как там в городе. Кто? Кого? Чего?

Нацепив на себя самый важный вид, Горбунков пригладил плешь на макушке и оглянулся. В принципе, правильно делает. В большом «муравейнике» всегда кто-то рядом. Чихнешь, а на другом конце рядов тебе «будь здоров!» пожелают.

— Правду ховорят, ХеорХиевна, про вашу свадьбу с ним… Ну, с этим? — он смешно ей заподмигивал. Больше похоже, что у него глаз дергается от тремора.

— Сань, ну какая из меня невеста? Что за бредятина? — голос ее подвел, сфальшивил.

Самой неприятно от наигранности тона. Но, Санек принял за чистую монету. Эх, простая душа…

— Так давеча приезжал какой-то хрыч на мерсе, заказал тонну говядины вырезку и всякого-разного, — покрутил мясник пальцами карусельку в воздухе. — Говорит, Зубарев устраивает банкет в честь помолвки. Приглашены самые-самые! — указательный палец ушел в небо. — Тут Клавка подкатила из молочного и стала его выспрашивать.

Саня — тот еще комментатор с сурдопереводом. Он на себе округлил бюст Клавдии. Шей задергал, как индийская актрисулька, показывая манеры женщины.

— И кто же такая, мил человек, у Льва Захаровича невеста? — изобразил пискляво.

Грановская стала тихо гавкать от смеха в ладонь. Ну, пародист хренов! Ему точно в стендапе место с микрофоном.

— Как же? Это ваша начальница — ВалентЫна ХеорХиевна! Тут мы все и окучились разом. Я само лучшее мясо настрогал. Во! Мозолей натер, аж пузыриться, — Саня показал натруженную рабочую руку. — Мы отметили за помолвочку в тихом кругу, — Горбунков шлепнул себя по горлу.

Хорошо поговорили. Забавно. Только почему новости о ней, доходят только через сторонние сплетни? — хотелось бы спросить у кое-кого. Лично. Но, этот царь горы, свалил из санатория и не появлялся со вчерашнего вечера.

Зато доченька его, подсунула под дверь ужа. Ага. Думала, Валька войдет в режим сирены? Ой, странное поколение растет. Непуганое. Бестолковое.

Валентина бережно поймала чешуйчатого, и спустила за хвост из окна, пожелав больше не попадаться в пакостливые ручонки. А, вчерась она обнаружила крысенка, барахтающегося в унитазе. Пришлось искать перчатку и спасать тварь несмышленую. И опять в окно.

Выжить ее пытаются. Ладно хоть не травить…

Ждала Валька, ждала женишка. Все глаза проглядела. Из персонала никто внятно не сказал, когда их светлость пожалует. Приходится звонить, потеряв всякое терпение и толерантность.

— Да, мое солнце? — ответил он ласково.

Все еще непривычно слышать от Зубра ласкательные прозвища. Не усвоил, видать, просьбы. Специально, что ль издевается?

— Скажи мне, Лева, какая такая помолвка у нас намечается в эту пятницу? Я что-то не догоняю, когда успела ответить «да»… Или ты перед выборами бонусы себе набиваешь? Ась?

— Не кипятись, Валь. Тебе вредно волноваться, давление подскочит, — заявил этот решатель судеб.

«Пора борзеть или уже по факту узнаю, что в загс сходила. Глашку удочерила и поставила запрет на кредиты в госууслугах… Последняя, между прочим, узнаю» — сформировалось четкое понятие ситуации с Зубром.

— Лев, так ты может, другую себе жену подберешь? Слепоглухонемую со справкой из психдиспансера? Чтобы мир был на ощупь, и вопросов посторонних не задавала. Сидела в уголке, всем улыбалась, — Овощебаза заметила, что когда выкатилась в коридор, столкнулась с тем пареньком.

Опять пылесосит, вазякая щеткой по ковровому покрытию. Уши навострил и делает вид, что не подслушивает. Валька давно смекнула, кто ей всякую живность подкидывает. Глафира и другой женский коллектив слишком для такого брезгливы. Очень. Им тут нечаянно шмель залетел в окно, ой сколько бегали, орали и махали полотенцами.

— Валя, мне нужна ты. Чувствуешь разницу? Ни царевна, ни модель, ни стюардесса… Мне нужная моя Валентина Грановская с рынка, — по звуку там хлопнула автомобильная дверца и пропикала сигналка.

Стук шагов по плитке. И-и-и… Каблучки рядышком цокают. С Зубаревым точно впритык баба гарцует. А ей заливает в уши: «Мне нужна только ты!». Тьфу, паразит! Па-ра-зи-ти-на! Если она сейчас еще откроет рот, то наверняка из нее дым повалит густой и черный. Едкий. Так подгорает, аж парень портье стал двоиться от бешенства.

— Лева, у меня платья нет подходящего. Я на помолвку не приду, — Овощебаза не дала ему шанса ответить. Отключила связь и сделала на беззвучный.

Посидела минуточку, ссутулив плечи. Руки безвольно свесились с поручней. Погрустила о своем, о бабьем. Кругом одни кобели, да изменщики. А говорил, что Валька будет у него одна — единственная. Брехун мордастый.

— Парень⁈ — сложив губы, Валентина свистнула.

— А? — дернулся бедолага, поняв, что до него дело есть. А так хотелось быть неприметным и тихонько за угол завернуть.

Чует, что получать сейчас будет три кило люлей. И без очереди. Глазенки забегали. С ритма сбился. В шнуре запутался. Отключил жужжукалку, хлопая глазами на нее.

— Из всего тобой принесенного, я не боюсь никого. Мне, когда было столько лет, как тебе сейчас, малой, я жила в холодной подсобке с облезлой собакой и спала на панцирной сетке от старой кровати. Вместо матраса был картон и несколько тряпок. Зимой, прикинь? Был такой обогреватель круглый, — она изобразила небольшой диаметр, чуть больше футбольного мяча. — Сам понимаешь, им греть можно только отдельные участки тела. Жопа у меня мерзла постоянно.

Пацан присел на корточки, и голову опустил. Палку от пылесоса так в руках и держал, будто на всякий случай. Если, чего отмахиваться. Напрягся весь. Но, было заметно, что внимание его сосредоточено на рассказе.

— Если бы не собака — лучший друг человека, то меня бы к утру находили холодной. Звали ее Анфиса. Так вот… У Анфисы был разнообразный рацион: крысы, галки… Короче, все что меньше нее и не такое шустрое. Когда у меня картошка заканчивалась и жрать было категорически нечего, я суп варила на плитке — корейским гурманам такое не снилось. Спасибо Анфисе.

— Вы были бездомной? — она увидела его удивленные недоверчивые глаза.

Честное слово, он Грановской не поверил.

Думал, у него жизнь хреновая? Вынужден тут полы начищать, да выполнять приказы мелкой мерзавки. За деньги, естественно, не бесплатно.

— Можно и так сказать, парень. Что есть понятие дом, по-твоему? Где мамка тебе борщ сварила? Дом — это где ты сам свою лямку тянешь. Где есть место для тебя и твоего друга. Четвероногого. Ты вот, мысли жуешь, что сейчас подзаработаешь и с друзьями сходишь в пиццерию. Перед девчонкой своей рисанешься, купив ей мороженку. Хотелки у тебя короткие, и желания тоже. Я в свое время, копила, откладывая каждую копеечку, чтобы наскрести на свою первую торговую палатку. Перекупала у бабок овощи задарма и продавала. Не белоручкалась. Мыла каждый клубень щеткой, чтобы мое привлекательней было, имело товарный вид.

— И у вас получилось, — он кивнул, что понимает, куда Овощебаза клонит.

— Парень, принеси мне щетку… Такую, знаешь, старую. Какими раньше ковры на речке стирали. Мне она в страшном сне снится. Обещаю, верещать буду на весь санаторий.

Валя не выбирала пялиться в окно, считать бабочек. Не выбирала, чтобы ей каждый день на мозги капала девчонка за ужином, перегнувшись через стол змеей и шипя: «Папа наиграется с тобой и бросит, как других. Просто он жалеет инвалидку».

Штормит зубровскую дочку, как флаг на ветру. Она решила, что Валька сдалась, если больше не огрызается. Походу, Глаша думала, что оседлала волну. Уже в открытую, никого не стесняясь смеялась в «мачехе» лицо, дико вращая глазами.

Смех, знаете такой… Издевательский, на грани сумасшествия. Валя начала думать, что у девки кукуха поехала на фоне вседозволенности.

Персонал отводил глаза, молчаливо позволяя мелкой мерзавке скалится. И чем больше ей позволялось, тем дальше заходили угрозы и ее извращенные выходки. «Нет» Глашке сказал только тот парень, с которым по душам поговорила Грановская. Он тут же уволился. Даже попрощаться приходил, сказав, что нашел работу в автомастерской. Машины он любит и все что у них внутри.

Дочурка хозяина еще больше взбесилась. Она видела, что Валентина перестала ее отчитывать, словно ей было категорически наплевать. Смотрела так, будто Глафира прозрачная, нет ее. Жужжит что-то назойливое под ухом, отмахнуться лень.

Овощебаза тосковала по работе по рынку. В зеркало перестала себе нравится. Глаза у нее как у дохлой рыбы на прилавке стали. Пустые. Жуткие. Безразличные. Нет огонька, нет задоринки.

Еще пятница. Пятница как раз сегодня. Валентина не отвечает на звонки и сообщения Зубра. Он хотел, чтобы она тут две недели мариновалась? Что же… Они скоро закончатся. Других обещания Валя не давала.

— Лев Захарович, приехал! — Света как-то вымученно улыбнулась.

Грановская не среагировала. Перелистнула страницу романа. Книга была куда интересней, чем весь кипишь вокруг нее.

В голове промчались галопом кадры из фильма, где барина встречали с цыганочкой… К нам приехал наш любимый… Лев Захарович, дорогой! Хлеб. Соль. Красная дорожка под ноги. Рюмочка беленькой. И она, Овощебаза, совсем в этот сюжет не вписывается.

— Валентина, вы слышите? — нервно пригладила бока медицинского костюмчика ее сиделка.

Еще бы, Валя не слышала визготню дочурки, которая орала:

— Па-а-п! Я в город хочу. Па-а-ап! Я тут не могу больше-э-э.

— Не можешь больше фигней страдать? Или ты не знаешь, что мне известен каждый твой шаг? — прокатилось вдоль коридора и попало в щель под дверью, чтобы достигнуть валиного слуха. — Ты себя видела со стороны? Ты отвратительна, Глаша. Я породил монстра, потакая твоим капризам.

— Это все она! Она тебя против меня настроила. Я тебе дочь, а она — никто!

Валя тихонько вздохнула и закрыла книгу. Почитать нормально не дадут.

Дверь дрогнула и отворилась, будто вошел не Лева, а стихия с ураганом и громом. В его пиджак вцепилась девчонка, деформируя идеальный образ стильного мужика при деньгах и власти.

Позади перекошенное и заплаканное лицо. Злость волнами уродует пока еще детские черты.

— Глафира, прекрати! — он пробовал ее смахнуть, но от бешенства просто так не увернешься.

— Чтоб она сдохла, старая тварь! Чтобы тебя черви ели…

Света вжалась в шкаф, прикрывая рот ладонью. Она ничего не сделает и не скажет. Ей одной без мужа сына растить, да матери больной надо заработать на лекарства.

Валентина ее понимала. Наверное.

Пощечина. Сначала Грановская даже не поняла, что именно увидела. Один разворот плеч. Движение рукой с замахом. Растопыренные пальцы, будто Зубр ловит в воздухе микрочастицы пыли. Удар, от которого аж в ушах зашумело.

Девчонка отлетела, врезавшись в стену. Затихла, держась за щеку и выпучив глаза.

— Ты ударил меня? — просипела Глафира, побледнев хамелеоном до уровня белой штукатурки.

Она была в шоке. Батя никогда на нее руку не поднимал. Да, наказывал часто, лишением чего-то. Но, бить…

— Пороть ремнем надо было раньше, — сказала Валя. — Уже поздно. Плюс подростковые гормоны шалят. Привет, Лева. Давно не виделись, — подняла руку и поиграла пальчиками.

Она просто встала. Во весь рост, в сто шестьдесят восемь сантиметров. Не покачнулась. Книга скинута на кровать. Шаг. Другой. Так ровно, как на ежедневной тренировке. Тело слушалось, будто понимало, что если сейчас остановиться, то не дойдет.

— Ты ходишь? — поднял Зубарев брови, и опустил взгляд на ее ноги.

Ноги были, как ноги. Чуть прикрытые по колено удобным хлопковым платьем. Обутые в белые кеды на плоской подошве.

— Как видишь. Наверное, пора проверить теорию твоей дочери, что ты со мной из жалости, Зубарев, возишься. Я не беспомощна и могу сама о себе позаботится. Мой отпуск слишком затянулся. Работники на рынке соскучились по волшебным пендалям. Пора мне, Лева. Пора.

Перед ним стояла прежняя Овощебаза. Со стальным упертым характером и вызовом в карих глазах с золотистыми крапинками. Львица готова к охоте.

— Вызову такси. Спасибо этому дому…

— Ты… Ты не можешь вот так просто уйти. Нам надо на вечер. Столы почти накрыты. Гости приглашены.

— У меня приглашения не было, Зубр. Давай, как-то сам. Вон, Глашку накорми нормально. Она от правильных диет с запеканками и кашей совсем озверела. Я не поеду ни на какие застолья. Теория привязанности спасителя и жертвы — это конечно, хорошо. Но, жизнь сложнее, Лева. Хочешь, я тебе грамоту выпишу и подарю обещанные пятьдесят процентов от бизнеса? Отпускай. Нет между нами любви.

Она видела, как дернулся кадык. Глашка почти не дышала, смотрела на них, продолжая держать щеку, будто она отвалится.

Валентина взяла свою небольшую сумку и телефон. Прошла мимо несостоявшихся родственников. Ей надо на выход. На воздух. На свободу. Подальше от санатория, где воздух для нее слишком приторен.

Не поверите, год прошел, а Зубр за унижение не отыгрался. Не повел себя как обиженка и не забрал предложенную половину доли от рынка.

Лев Захарович выборы выиграл, став депутатом местного законодательного собрания. Вместо Грановской представил другую избранницу с более подходящей родословной. То была сестра мэра с двумя высшими образованиями. Она у него помощницей числилась по юридическим вопросам. Вот и попалась под руку, когда Овощебаза сказала твердое и категорическое «нет».

Говорят, свадьба каждый раз откладывалась по разным причинам. То в командировку срочную усвистает Зубарев перед самой регистрацией. То воспаление аппендицита у него случится. Короче, все понимали, что Левка тянул резину…

Валентина залечила раны и крепко задумалась о своем недалеком будущем. Если мужика рядом подходящего нет, то и без него можно взять на воспитание ребенка. Грановская стала чаще ездить в детский дом. Привозила вещи, игрушки. Деток смотрела издалека, но сердце пока не екнуло.

Сегодня очередная поездка. В кабинете уже стояли ящики отборных фруктов и овощей.

В последний момент Валя вспомнила, что поступила партия свежих апельсинов. Надо их тоже для комплекта собрать. Она оставила в офисе Санька, который подрядился таскать в ее тачку ящики.

— Саня, я быстренько. Меня ни для кого больше нет… Для всех умерла. Понял? — зыркнула строго.

Ну, для кого-то тавтология, а для Горбункова — прямой указ. Утерев об рубаху пупырчатый огурчик из крайнего ящика, он захрустел, развалившись в гостевом кресле. Нога на ногу.

— Эй, мясник. Где твоя начальница? — Зубр, которым тут давно не пахло, ввалился, занимая весь дверной проем.

Оглядел помещение и уставился на чавкающего Санька, успевшего отожрать приличное пузо с того момента, как его в прошлом сезоне из склада достали.

— Нету ее. В больнице она. Машина сбила. Бетономешальная, — отчебучил Саня без запинки. Он решил раньше времени Овощебазу не хоронить, как было велено. Та-а-ак, слегонца на колесо намоталась. Но, живая же!

— Ты чего несешь, полудурок? Какая бетономешалка? — рыкнул депутат, багровея от откровенного издевательства со стороны валькиного прихвостня.

Если Лев рассчитывал на то, что работник испугается и исправит свое поведение, то глубоко ошибался. Горбунков был предан Валентине той особенной привязанностью, когда за нее в огонь и в воду. Хоть на каторгу кочегарку топить зимой. Если учесть, что на Санек на всю голову отбитый… Даже не дернулся. Загреб еще один свежий огурчик и сгрудил глаза, будто перед ним микрофон. Туда надо говорить. И стал нести такой бред… В здравом уме не придумаешь.

— Такая! Видели, мы там площадку перед ремонтными мастерскими с ключами и обувью залили? С разворота бетоновозчик нашу дорогую Валечку и замял. Не заметивши… — Санек хлюпнул носом, представив сию ужасную картину.

Слезу пустил. Куснул огурец и стал печально пережевывать.

Зубр тяжелыми шагами добрел до другого кресла. Опустился. Дрожащей рукой вынул из кармана платок и утер, выступивший на лбу пот.

— Почему я не знаю?

— Не хотела она, голуба наша, шобы на публику ее жалели. Так и сказала: «Меня ни для кого нет!» — повторил Валькины слова.

— Будешь? — Лева достал из внутреннего кармана серебряную фляжку с коньяком.

Тряхнул, чтобы там забулькало.

— Не-а! — замотал головой Горбунков, зажимая рот рукой, будто боялся, что ему насильно заливать станут.

Он с некоторых пор ни капли в рот не брал. Слово дал честное Овощебазе, что больше «ни-ни!». Держится пока, не поддается демонам пьянства.

«Жизнь слишком коротка, Сашок, чтобы тратить ее на подобное дерьмо. Ты чуть не окочурился, связанный в подсобке. И что позади? Есть чего вспомнить?» — учила уму Грановская.

Зубарев сделал большой глоток. Поморщился. Принял из рук Санька новый огурчик. Закусил. Стал искать по карманам сотовый телефон, чтобы позвонить в больницу. Вальке же, наверное, нужны лекарства. Помощь нужна. У врача спросить, что там, да как.

— Она где? В нашей или областной? — мусолил Лева пальцем по экрану, пытаясь заглушить глубокое отчаяние.

— Ой, выписали уже, — переменился в лице Горбунков, растянув улыбку во всю рожу.

Зубарев резко повернул голову, аж позвонки шеи хрустнули. Вздрогнул. Стоит кареглазая Валя жива-здоровехонька. В руках два пакета с апельсинами держит. Смотрит на них подозрительно, переводя взгляд с одного на другого.

— Вы что тут, керосините?

— Сидите со скорбными минами, будто плохое что-то случилось, — она прошлась.

Нет, не как в песнях поют про легкую летящую походку. Валька дотащилась до ящиков. Поставила пакеты. Оценила ущерб по огурцам, перекатив пятерней зеленые овощи для равномерного покрытия. И только потом, встретилась взглядом с незваным гостем. Вопросительно вскинула брови. Она целых два предложения сказала, а ответа все нет.

Зубарев пришел, чтобы помолчать и погрызть немытых огурцов?

— Твой местный дурачок сказал, что ты в больнице после того, как тебя сбила грузовая машина.

В голосе Льва не было претензии. Если только на себя, что повелся на лажу. Нашел кому поверить, ага… Санек с таким же умным видом может рассказывать, что к нему в форточку летают инопланетяне.

Валентина просто пожала плечами. Она — само доказательство обратного, тут и пояснений не требуется. Отправилась до своего рабочего стола, чтобы списать по программе десять килограмм апельсинов. Застучала по кнопкам коготками с лаком темно-вишневого цвета.

Зубр аккуратно закрутил крышечку фляжки и сунул ее обратно в недра пиджака. Выпрямил спину, приняв деловой вид. Кинул взгляд через плечо, засвидетельствовав, что Валька погружена в свою торговлю. Одним движением захватил руку вруна. Санька ухнуть не успел от боли, как его дернули ближе и зашипели в лицо:

— Еще раз скажешь подобную хрень и самого в бетон закатаю. Усек?

Горбункову оставалось только кивнуть, чтобы буйвол ему кости не переломал. Потирая запястье, Сашка вытянул шею:

— ВалентЫна ХеорХиевна, ящЫки Хрузить? — опять перешел на хыкающий краснодарский говор.

— Саня, и там еще у входа сок стоит. Пирамиды не строй, чтобы ничего не раздавить. Помнешь, я вычту из твоей зарплаты.

Грановская всегда так говорила, но не вычитала. Порядок такой общения, что только пинком колена можно добиться послушания и исполнительности. Распоясаются черти без твердой руки.

Горбунков обошел сторонкой кресло с депутатом, обиженно опустив уголки губ. Подхватил верхний ящик и потараканил шаркающими шагами.

— Меняй кадры, Валентина Георгиевна. Две тысячи двадцать шестой год на дворе, а ты все в каких-то старых привязанностях, — он сочувственно взглянул на запыленные старые резные поделки, привинченные к стене. Рога лося. Нелепую картину с самоваром, пряниками и баранками. Все висит лет двадцать, не меньше. Никакого вкуса в дизайне.

Ладно, хоть компьютер поставила, а не в журнальчики записывает, как раньше.

— Если это единственный твой ценный совет, то… — ее взгляд потяжелел, что Зубр лезет, куда не спрашивали.

Кто он такой, чтобы ее учить? С дочерью справиться не может, а туда же.

— Не только! — Лев встал, одернув полы своего модного пиджака. Поправил галстук, дернув шеей. Оттопал ровно восемь шагов и навис сверху, разглядывая ее порхающие ресницы. — Валя, я правда не такой монстр, как ты считала. Я не сажал Альберта на цепь в подвале и жарил его в кипящем масле.

— Ты-ы-ы, к чему это клонишь? Он вроде в розыске, а потом должен сидеть в тюрьме, — у нее кольнуло в застаревшую рану. Сложно вспоминать свои промахи и ошибки. От него слышать вдвойне неприятненько.

— Альфонс хорошо спрятался. Его искали по всей стране и за ее пределами. А он был у нас буквально под носом. Думали, сбежал со своей подельницей — медсестрой… Тело медички недавно выловили из реки. Свеженькое. Только пару дней как утопилась.

— Или помогли, — продолжила его мысль Овощебаза, откинувшись в кресле.

Пауза, сквозь которую слышно много недосказанности. Зубр пришел предупредить. Лично. Мог бы позвонить на старый рабочий доисторический стационарный телефон, который не менялся годами. Грановская не считала себя женщиной подозрительной, ей вообще не свойственно придумывать и надумывать лишнее. Год не общались толком и вон он явился — не запылился, когда ей снова угрожает бывший.

— Спасибо, Лева, за наводку. Буду ходить и оглядываться. Чай не предлагаю, мне ехать пора, — она провела ладонью по темно-русым коротким волосам.

— Ладно, бывай, — если Зубр чего-то ожидал в ответ, то не показал разочарования.

Ему и правда пора. Надоедливая невеста звала на выставку породистых собак. Придется идти. Там будет мэр с женой и все подхалимное окружение. Идти надо туда, а мысли остались рядом с самой непробиваемой бабой… Как же она его бесила! Дразнила. Из шкуры приличного бизнесмена вытряхивала. Только с ней, Овощебазой, он чувствовал себя прежним Левой Зубром. Не, Львом Захаровичем с начищенными пижонскими туфлями.

— Это… — Заглянул Санек. Не весь, наполовину, будто прятал заднюю часть себя от порки. По его бегающим глазкам стало понятно, что уронил что-то, паршивец. — Котейка мяучил, хотел его достать из-под машины. Я нечаянно столкнул черную тачку к забору. А, там арматура торчала.

— Писец. Я тебя зашибу-у-у! — взревел Зубарев, и ринулся к выходу.

— Саня, беги! — успела выкрикнуть Валентина.

Только, Горбункову подсказка не нужна. Жить-то хочется. Да, и все ходы он на рынке знает. Рванул, теряя сланцы как заправский марафонец. Можно было видеть в окно, как загребая руками воздух впереди чешет Санек, тряся булками, а за ним вполне себе приличный мужчина бежит. С метровой палкой наперевес.

— Стой, сука!

Валя прикрыла половину лица рукой и толи всхлипнула, толи хихикнула. Эти двое доканать ее сегодня решили.

Валя втайне перешла на сторону добра. Но, вслух перед дышащим огнем Зубром, проговорила извинения относительно своего работника. Старалась лицо не ронять и вызвала эвакуатор за личные средства, а также оплатила шиномонтажку. Ее знакомый автомеханик цену не задрал, обещал сделать перебортовку в «аль-момент».

— Лев Захарович, вызвать такси? — она хлопала глазами, очень надеясь, что Левка голову не задерет вверх на водонапорную башню, где на лестнице сбоку болтался Санек.

По горестному сморщенному лицу было понятно, что Горбункову нелегко приходится. Устал, руки уже не держат. Ножки трясутся. Только, попасться выбешенному Зубареву еще сильнее не хотелось.

Валентина сначала уж думала, для отвлечения внимания, пуговицу на блузке одну верхнюю расстегнуть и рукой на себя махать, шумно вздыхая, будто разжарило. Передумала.

— Грановская, от тебя одни убытки. Хуже дня в этом году… — он сделал вид, будто задумался, пожевав нижнюю губу. — А-а-а, нет! Хуже был только цыганский день культуры с кухней, где запекали ежей ка костре, обмазанных глиной.

«Хотел обидеть?» — прищурилась Овощебаза, не зная как на него реагировать. От упоминания ежей чуток затошнило. Вот ведь всякое мясо есть на рынке, но тоже была лесная тварюшка, вольная. Их трогать не положено. Тряхнула волосами, чтобы отогнать видения про несчастных ежиков.

Рассердилась Валя на Зубарева. Приехал тут права качать. Она, между прочим, опаздывает из-за его нытья. Дети ждут. Машина загружена под завязку, и от температуры овощи и фрукты могут задрябнуть.

— Что же… Мне пора, — Валя облизнула пересохшие губы и полезла в сумочку за брелоком.

— Куда, пора? — заумничал Зубр и бодренько встрепенулся. В глазах живой интерес.

Он прекрасно видел подъехавшее желтое такси с шашечками, и не торопился в него сесть.

— Лев Захарович, разве я должна отчитываться? Невесте своей подобные вопросы задавайте, — фыркнула Валька. Наплевав на весть этикет прощания с дорогим гостем, направилась к своему автомобилю. Она достаточно расшаркивалась перед ним и улыбалась.

Только ключ вставила в замок зажигания, педальку газа ногой нащупала… Пассажирская дверь слева открылась и боком в ее седан втиснулся Левушка, собственной персоной. Голова под потолок упирается. Кресло жалобно заскрипело под тяжелой массой в удивлении.

— Э-э-э, — вместо движка завелась Грановская, опешив от его наглости. — Такси там! Мне совсем в другую сторону, — ткнула пальчиком.

— Поехали, Валя. Нам по пути. Езжай-езжай, чего смотришь? Мы же торопимся… — повторил он валькину интонацию голоса.

И пристегнул ремень, кое-как натянув на массивную тушу. Локтем ее задел в тесноте. Смирно вперед уставился примерным мальчиком, который будет смотреть на дорогу.

«Течет ручей, бежит ручей. И я ничья и ты ничей» — тряслись они по окольному тракту под хитовую песню Кадышевой. В багажнике и на заднем сидении ящики ходуном, стучат друг об друга.

Детский дом показался с оборудованной площадкой с качелями, каруселями и горкой. Детей не видать. Только заведующая стоит на крыльце, разговаривая с каким-то мальчиком и теткой из опеки.

— Новенький, что ли… — Грановская приглядывалась к светлой макушке через лобовое стекло.

Маленький, худенький. Ножки тоненькие. Лет около пяти, не больше.

«Увижу его глаза и пойму» — Валентина даже забыла про соседство с Зубром. Так ладони вспотели, отчего из рук все валится. Хотела влажные салфетки для рук из сумочки достать, да половину всякой всячины на пол пороняла. Помаду чуть копытом не раздавила, пока елозила, обратно собирать.

— Ты чего, Валюш? Плохо стало на жаре? Давление упало? Вон, водички попей, — совал под нос Лева ее же бутылку, стоящую в подстаканнике между креслами.

Спорить не стала. Вода была теплой, нагревшейся и невкусной, с привкусом железа. Скатилась по пищеводу как нечто вязкое.

— Ничего, надо ноги размять, — разомкнула губы Овощебаза с предчувствием, что ее жизнь никогда уже не будет прежней.

Мальчонка был прехорошенький. В контрасте со светлыми волосами, большие глаза цвета топленого шоколада. Горького. Он настороженно смотрел на незнакомых женщин, которые ласкового обещали отвести его к игрушкам и ребятам поиграть.

— Еще один сиротинушка, — вздохнула заведующая, отдавая в руки нянечки парня. — Отца нет, а мать недавно утонула. Соседи вызвали полицию, услышав плач. Как-то все не по-людски. Эта мамаша запирала его одного дома и в детский сад не водила. Лечила сама на дому. Медсестрой когда-то в больнице нашей работала. Говорят, ребенок почти ни с кем не общался, кроме домашнего кота.

Пока начальница детского дома говорила, в мозгу у Грановской раздавались щелчки, как у счетчика для воды, когда утекает кубометр.

Они вышагивали по коридору в сторону кабинета заведующей. Знакомый запах моющих средств, котлет и печных сухарей. Звон посуды с кухни далеко слышно. После обеда у малышни будет сон час. Более старшие ребята содержатся в отдельно стоящем здании.

— Утонула? — сглотнула Валентина, подавая накладную через стол на привезенное фруктово-овощное спонсорство. Все по закону и по правилам. На каждый вид продукта имелся сертификат качества. С детским питанием строго.

— Было бы, где у нас тонуть? Сами знаете, речка наша вглубь любому по колено. Одно название только, что река. Хотя, кто его знает? Случается, что люди в ванных захлебываются.

— Да. Да, — зачем-то соглашалась Валентина, думая о своем.

— Валентина Георгиевна, выступление тогда откладывается. Мы вас ждали немного раньше, — ей протянули подписанные документы.

— Конечно, я все понимаю. Как вы говорите, зовут этого новенького? — Валька стала скрупулёзно складывать и перекладывать бумажки в папку.

— Так вот же его документы! Семен Дутиков, две тысячи двадцать первого года рождения, — кивнула заведующая на дело, подписанное черным маркером.

— Вы говорили, что мальчик жил с котом. Кот его где? Понимаете, я очень люблю животных, особенно кошек. Пропадет ведь. Там… есть его адрес? — Грановская шла по наитию. Губы кусала, скрывая волнение.

Ей почему-то стало важно знать все, что касалось этого бедного Семена с печальными умными глазами, не по годам взрослыми. Она уже поняла, что мальчик был сыном той самой медсестры, что пыталась отправить ее с Альбертиком на тот свет. Был ли он сыном бывшего? Вряд ли. Когда Альберт появился в городе, Дутикову Семену было уже года два.

— Сейчас, запишу вам адресок, — заведующая сделала вид, что поверила в басни про кота.

Но, обе понимали, что для остальных, этого разговора не было. Сказанное в стенах кабинета заведующей, здесь и останется. В стенах.

Женщины тепло распрощались.

Валентина выскочила на крыльцо, словно за ней собаки гнались. Она к своему стыду, чуть не забыла про Зубарева, который где-то околачивался, пока решались жизненные вопросы.

— А, это ты? — удивилась Грановская, когда Левушка впрыгнул в машину чуть не на ходу.

— Едрен-батон, Валька! За тобой не угнаться. Ты куда так рванула, словно на пожар? — он с поднятой рукой, держащейся за верхнюю дверную ручку, был похож на обывателя, ехавшего в трамвае. Только пиджачок дорогой — не формат.

— Лева, тот мальчик, которого мы видели на крыльце. Помнишь? — она дернула рычаг переключения передач, будто оторвать хотела.

— Ну, — нахмурился Зубр, разглядывая ее раскрасневшееся лицо в профиль.

Волосы забавно торчат поверх ушей. Шея тонкая напряжена. Сквозь длинные ресницы пробрался солнечный луч, позолотив ее. У Льва сперло в груди… Какая же она красивая! Неприступная и непостижимая.

— Это сын погибшей любовницы Альберта. Я сейчас еду по адресу, где они жили. Говорят, там кот остался. Один.

Ему бы у виска покрутить. Ей, не себе. Но, Зубарев сдержался. Хоть коты его с самого утра заколебали. Только убытки от шерстяных.

— Понял твою логику, Валюха. Будем шмонать в квартире. Вдруг, найдем что-то, что указывает, где затихарился беглый альфонс. Только сбавь скорость, не хочу раньше времени убиться в столб, если ты в поворот не впишешься. Пожалуйста.

Дом был старой двухэтажкой с видом на мусорную площадку со ржавыми баками. Вонь. Разбитый асфальт у подъездов, видел еще брежневские времена. Обшарпанная дверь на первом этаже запечатана обычной бумажной лентой с полицейской печатью.

Лева отработанным жестом, словно каждый день такое делал, отлепил край с печатью. Поймав ее вопросительный взгляд, сказал:

— Потом на соплю твою, Валя, приклеим. Тут еще замок немного сковырнуть. Хлипенький, — он пригнулся и прикрыл один глаз, всматриваясь в брешь между наличником и стеной. Повозился немного в замочной скважине. Металл хрустнул, уступая опытному взломщику.

Валька дергано стала оборачиваться: не видят ли соседи форменной уголовщины? Отступать поздно. Непонятно еще, кто кого затянул на скользкую дорожку.

— Заходим. У окон сильно не светись. Руками ничего не лапай, — он шепнул ей заговорческим тоном, протискиваясь в узкую прохожую.

Шаркнулся об нее, задев грудь. Специально? Еще секунду назад Лев был так близко, крупные мужские черты лица можно разглядеть. Видно поры кожи на приплюснутом носу. Вальку торкнули воспоминания о той единственной их ночи в отеле.

Тряхнув волосами, она разозлилась. Зашла следом, тихонько прикрыв за собой створку двери.

Форменный бандит! Еще депутат называется, уважаемый человек…

Ладно, Валюха — рыночная баба и не строит из себя сраную аристократию. Как некоторые.

Странно ходить по квартире, хозяйка которой пыталась причинить ей осознанно боль. Рыла яму для Валентины, а попала в нее сама.

Совсем не похоже на дом для одинокой матери и ребенка, это было место обитания с кучей разбросанных вещей. Гора одежды, просто сваленная в кресло. Разложенный диван с грязным скомканным постельным бельем. Пол, давно не знающий уборки с засохшими пятнами непонятного состава. Кислый запах чего-то прокисшего и протухшего. Грановской хотелось распахнуть окно, чтобы не задохнуться в удушливом смраде. Страшно представить, как выживал маленький мальчик в таких условиях.

— Вряд ли она хорошо заботилась о сыне. Скорее, больше бегала за штанами Альберта, — Зубр читал ее мысли.

Валька растерянно оглядывалась на бардак. Прикасаться ни к чему не хотелось.

— Валька, хватит крутиться без дела. Думай, где утопленница могла хранить документы, — Лева отодвигал ящики в настенном шкафу. Рылся, скидывая на пол спутанные провода от старых зарядных устройств и прочую дребедень.

Поскольку, жилая комната была только одна, Овощебаза двинулась на кухню. Она задержала дыхание, уже зная, что увидит там залежи грязной посуды и гниющие объедки еды. На подоконнике сидел рыжий кот, свесив пушистый хвост. Он не подбежал к человеческой женщине, словно не надеялся на нее. Лениво оглянулся, сверкнув неприязненно желтыми глазами и опять уставился в окно.

— Дружок, ты ждешь Сеню? — Вале очень захотелось дотронуться до шерстки, но она понимала, что чужого котяра не примет. Не исключено, что выпустит когти и зубы. — Ладно, не хочешь, не надо! — подняла руки, что не станет приставать. — Поищу на полках, — сказала извиняющимся тоном.

Ей действительно повезло! Найти кошачий сухой корм в одном из верхних шкафчиков. Грановская взяла раскрытую упаковку и насыпала сухарей прямо на подоконник перед животинкой. Кот жадно кинулся хрустеть, глотая крупные куски. Урчал грозно, вздыбившись, будто у него отбирают. Валька налила ему в чистую тарелку воды из-под крана, чтобы запил.

В комнате что-то громыхнуло от падения, и Зубарев вспомнил чью-то мать. Валя продолжила осмотр полок. Кожа начинала зудеть от желания сбежать и бросить это грязное дело. Через не могу, через не хочу, Грановская открывала следующую дверцу. И следующую.

Стопку квитанций между бутылкой с уксусом и какими-то специями в целлофановом пакете, обнаружила со второго раза. Вытянула, вчитываясь в адрес. Листала, пока не нашла листочек с показаниями электроэнергии из коллективного сада номер три.

— Лева, у нее есть дачный участок за городом. Смотри, — Валентина протянула бумажку.

— Молодец! Это то, что надо. У меня тут не густо, — кивнул депутат на журнальный столик, куда край свободного участка выложил маленький фотоальбом с несколькими кадрами. Там маленький Семен жевал погремушку. Немного украшений из серебра. Связка ключей.

— Не понял, зачем тебе наволочка? — Лев Захарович увидел, что его сообщница вытряхивает подушку из чехла.

— Кота заберу. Он тут погибнет один в запертой квартире.

— Так выпустим на волю. Пусть голубей жрет во дворе, — начал бурчать Зубр, но поймав ее упертый и непримиримый взгляд, сдулся.

С такой Овощебазой спорить бесполезно. Знает он выражение лица: «Все равно будет, по-моему!». Она примерно также отказала ему.

Зубр грустно смотрел, как орущий кошачьим матом, завязанный на узел наволочный мешок, Валька грузит на заднее сидение, сдвинув пустые ящики. Кот боролся до последнего, но Грановская была хитрее. Отвлекла его порцией корма и быстренько накинула сверху ловушку.

Так и с ним произошло когда-то. Дала сладенького один раз и все… Отрубило от других баб навечно. Нет, физиологию не отменишь. Зубр не завязал свое достоинство узлом. Но, после быстрого секса, смотреть на использованную партнершу больше не хотелось. Это была не Валька Грановская. Приворожила к себе, ведьма?

— Лев Захарович, тебя куда высадить? — сказала официально, будто они только что вместе не воровали кота. Не лазали в чужую квартиру. Поймав его взгляд полный тоски и обиды, смягчилась. — Я к ветеринару сначала. Поставлю зверюге прививки от чумы и бешенства. А там, будем дальше решать, что делать с информацией про дачу. Мне и тебе надо переодеться. Пропахли, как два бомжа.

Комментарий устроил. Зубр попросил высадить его на отвороте у городского парка.

— Вечером позвоню, — сказал он, открывая двери.

— А, невеста твоя не будет против? — язвительно подковырнула Грановская. — Ездишь со мной, общаешься…

Зубарев подвис на три секунды. Все еще держа руку на дверной ручке, медленно повернул голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Тихо так стало, словно время остановилось. Даже кошатина перестал верещать и биться.

Валя его ревнует? Или как?

Лев, насвистывая, набрал цифры на кодовом замке своей квартиры. С порога притих, услышав женские голоса. Опять его затяжная невеста Камилла и дочь скандалят. Что женское поголовье снова не поделили, догадываться не пришлось, и так прекрасно слышно всему дому.

— Глафира, ты не можешь в таком виде пойти! Посмотри на себя, это страсть божья. Твоя субкультура деградирует. Мало того, что кольцо в нос вставила и в черный цвет волосы перекрасила. Глаша, ты глаза так подвела, что стала похожа на панду. Я скажу твоему отцу…

— Не называй меня, Глашей. Я — Галатея! Сколько можно повторять? — юное эмо забралось с ногами на диван, чтобы быть повыше и оттуда декларировать, хаотично размахивая руками со звенящими браслетами на запястьях. Видимо, кто выше, тот и прав.

Зубарев, скинул обувь. По пути отвязывал галстук и снимал запылившийся пиджак. Прошел мимо переставших вопить спорщиц. И закрылся в ванной. Он давно понимал, что Камиллой пора решать. Неплохая женщина, но не его. Она не переставала пытаться выбить из дочери дурь. Но, получалось только хуже. Новой формой протеста стало перевоплощение в черный цвет. Ходит, как покойница, пугая прислугу.

Лева полностью разделся, скинув грязные вещи в корзину и встал под душ. Вспомнил про Вальку, и рука сама опустилась ниже пояса на возбуждение. Он снова убедился, что эта стервоза имеет над ним власть. Побыл рядышком и сразу же повело не в ту степь. Мотался за ней как привязанный целый день. Дел сто вагонов не разгрести… Но, когда Зубр за год чувствовал себя настолько хорошо?

Он кончил, мощно извергаясь на мраморную плитку. С водой в отверстие стекала сперма белым сгустком. Лев дышал, упершись лбом в стену, пока мозги не прочистились. Фыркнул как норовистый конь. Выдавил на ладонь из дозатора шампунь и стал втирать в волосы. С пеной смывалось напряжение и усталость.

Зубарев в белом махровом халате прошел на кухню-столовую. Там уже суетится сестра мэра, прогибаясь в своей заботе, о которой никто не просил. Лева пил кофе и думал о том, как бы смотрелась на ее месте Грановская… Да, никак! Чтобы Валька шуршала и угождала ему? Скорее он принесет своей королеве чашечку капучино. Кареглазая ее приняла со снисходительной улыбкой. Кивнула. В лучшем случае, коснулась пальчиками за ухом. И он был бы счастлив. Да. Вот она, где была разница! Глобальная.

— Камилла, присядь, хватит мельтешить перед глазами. Нам нужно поговорить, — он быстро справился с горьким, и крепки напитком.

Поднял на нее требовательный взгляд. Как пригвоздил. Высокая худощавая блондинка с идеальной укладкой волос вздрогнула. Каждая женщина понимает в такие моменты, что наступил конец.

— Камилла, мне было хорошо с тобой. Но, я никогда не говорил, что люблю тебя.

— Ее? Ты любишь ее? — просипела невеста, побледнев лицом. — Эта… Кто тебя не ценит, Лева. Ей все равно, понимаешь? — руки у нее тряслись. Видно, что она балансирует на грани, чтобы удариться в слезы. — Я старалась, Лева. Я так хотела, чтобы у нас получилось.

— Знаю. Ты хорошо старалась, Камилла. Просто, такой уж я человек. Один раз полюбил и больше не могу. Не хочу никого обманывать. Свадьбы не будет, Камилл… Все расходы на платье и другое, компенсирую. С твоим братом сам решу. Прости.

Зубр понимал, что одним «прости» не отделается. На него спустят всех собак. Зря он так долго тянул с объяснением. Терпел ее сопение рядом по ночам. А она глотала грубость и пошлые выходки. Однажды Левка был под градусом и сообщил, что у него на нее не встает. Надела бы, что ли чулки…

Следующим вечером его ожидала Камилла в черных чулках и кружевном белье. Повсюду зажжённые вонючие свечи. Она пыталась принять соблазнительную позу, выгнувшись в остром позвоночнике. Ребра торчат вокруг силиконовых сисек. Зубр выпучил глаза и прикрыл дверь за собой. С той стороны.

Ей бы еще тогда обидеться и уйти, проявить хоть какую-то женскую гордость.

— Левушка, не бросай меня, — она начала ныть и тянуть к нему тонкие руки. — Лева, я смогу любить за двоих…

С острого носа свесилась мутная слеза. Весь лоск светской львицы потек. Наверное, она действительно его любила. Или придумала себе любовь, которая не вызывала ничего, кроме зубной боли. Зубареву уже было до лампочки. В его планах снова появилась Грановская.

Хватит дрочить в ванной, думая только о Вальке.

— Камилла, прекращай концерт! — рявкнул он. — Собирай свои вещи и уходи.

Глашка спряталась у себя в комнате, чтобы не попасть под раздачу тяжелой отцовской руки. Она выжидала, скорее всего, вжавшись ухом в свои двери, когда еще одна пассия наревется и покинет их дом. Стоило Камилле перешагнуть порог, как пол затрясся от дочериной топотни.

— Пап, наконец, ты избавился от воблы. Все уши мне прожужжала своими правилами.

Лев прищурился, глядя на кровиночку, скорчив мину, будто сожрал лимон целиком.

— Смой эту всю штукатурку и переоденься не в траурное. У нас, слава всевышнему, пока все живы, — ткнул в свое дитятко пальцем. — Рано ты начала радоваться. Женщина в этом доме вскоре появится.

— Кто-о-о? — Глашкино лицо вытянулось с довольного на: «Шо, опять?».

— Грановская Валя. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, без кого я жить не могу и не хочу. Раз уж ты считаешь себя взрослой, Глафира… Присядь, я кое-что тебе расскажу о нашем дальнейшем совместном сосуществовании.

Повесив нос, девчонка поплелась до кресла. Опала в него, раскинув руки и ноги. Насупилась, ожидая порцию еще одних нравоучений.

— Моя жертва холостяка ни к чему не приведет. Ты вырастешь, влюбишься и уедешь. Твой старик тихо угаснет в одиночестве и в жалости к себе, что не смог отстоять ту женщину, к которой у него чувства. И не надо тут высоких слов про то, что: «я тебя не брошу»! Слова ничего не значат. Ты о них потом не вспомнишь. Если, действительно хочешь мне добра — смирись. Я. Ее. Люблю. Грановская тоже втайне мечтает о семье. Но… Видит ее иначе.

— Как, иначе? — хлюпнула носом Глаша, глотая соленый ком непонимания.

— Думаю, она хочет усыновить маленького мальчика — сироту из приюта. Ты, года четыре назад мечтала о брате?

— Размечтала! — выкрикнула бунтарка.

— Иди сюда, фотки покажу. Этот малыш, которому всего пять, выживал три дня один в запертой квартире с котом. А теперь, он детском доме. Смотри на него!

— Не буду, — Глашка скрестила руки на груди, демонстративно отвернув голову в другую сторону.

Не был бы Зубарев Зубром! Он сам подошел и ткнул ее носом в фотографию. Пока Валя решала свои вопросы с заведующей, Лев успел сунуть няньке денег, чтобы та подвела к окну первого этажа мальчишку.

Огромные глаза за решеткой. Светлые волосы торчком. Но, даже так казалось, что парень светится, словно внутри него живет солнце. Яркое маленькое светило. И он это понял сам. Черствая циничная душа Зубра дрогнула и рассыпалась шелухой. Перед ним был сущий ангел. На таких редких детей смотришь и думаешь, что мир прогнил не до дна.

Стало понятно, почему Грановская взгляда не могла отвести. Он просчитал все валькины планы наперед.

— Папа? — спросил малыш, и просунул несколько пальчиков через прутья. — Папа, ты меня нашел?

— Нашел, — сказал Лева. Сглотнул, дернув кадыком. — Нашел тебя и твою настоящую маму. Та… Та была ненастоящая. Понимаешь?

Глазастик задумался, опустив ресницы. В его детской невинной душе что-то переворачивалось. Оказывается, есть другая мама…

— Она очень хорошая и тебя ждет.

— Правда? — в карих глазах вспыхнула надежда.

— Чтоб, я сдох! — Лев зарубился за зуб большим пальцем.

Глафира замерла, уставившись на фото. Одно дело слушать о каком-то гипотетическом мальчике. И совсем другое, видеть. Видеть свет. Хрупкость. Наивность. Девочка потянулась и осторожно обхватила отцовский тяжелый гаджет. Разглядывала. Любовалась.

— Его зовут Семен.

Лев Захарович и тут не ошибся. Оставался в Глаше еще зародыш чего-то прекрасного. Маленькая светлая частичка зашевелилась и потянулась к другому излучению.

— Пап, можно его увидеть? — Глафира притихла и не начала тараторить сорокой: «А я? Как же я? Ты меня больше не любишь?».

— Не сегодня, дочь. Иди умойся. У папы есть очень важные дела, касающиеся этого мальчика. Ты простишь мне такие заботы? — он ей тепло улыбнулся и потрепал по жестким волосам.

Поскакушка удрала приводить себя в порядок, а ее отец прошел в кабинет. Несколько звонков в МВД и отдел опеки. Зубарев решил, что пора поговорить с Валентиной, пока она дел не натворила, и одна не бросилась искать на дачах преступника.

— Лев Захарович, ты жить без меня не можешь? Полтора часа не прошло? — было слышно, что она отключила фен, которым сушила свои мокрые волосы.

— Валь, ты можешь меня прибить, но я все решил за двоих. Ты ведь хочешь усыновить Семена? Несмотря, на твои связи с заведующей, одинокой женщине будет сложно заручиться поддержкой. А, вот к женатой паре совсем другой подход. Валька, мы завтра женимся.

— Завтра? — удивилась Грановская, будто у нее других вопросов не нашлось. Она не крысится: «Нет, ты все опять делаешь за меня!». Не скандалит. Не топает ногами.

— Формальности беру на себя. Ищи платье, Грановская. Можешь голая приходить, мне без разницы. Но, чтобы завтра была как штык! У загса в три часа дня.

— Зубарев, ты забыл про…

— Про Альберта на даче? Нет, не забыл. Его возьмут опера с минуты на минуту. Забудь туда соваться, чтобы не попасть под раздачу.

— Лев, ты совсем меня за дуру держишь? — он так и представил, как она выставила вперед фен как пистолет. — Чтобы доложил, как там прошло. Понял?

Зубр непроизвольно хохотнул. Отлегло! Еще как у него отлегло! Валька не восприняла его решение в штыки. Это грандиозный прогресс. Шкатулочка-то просто другим «ключиком» открывалась. Не нужно было с ломом приходить.

Альберта взяли тепленьким, когда он тащил чужое барахло из обнесенного им дачного домика. Это был уже не тот холеный мачо, гнувший пальцы и считавший себя непревзойденным любовником, перед которым женский пол падал штабелями.

Заросший бородой с загаром до мулата. Заношенная растянутая майка грязного серого оттенка, болтается поверх треников. Он втащился в калитку, которая скрипнула и захлопнулась на пружине. На роже довольная ухмылка, что улов в этот раз совсем неплох! Рабочая дрель и чемоданчик с инструментами можно загнать перекупу. Картина и чучело сокола не представляла ценности, но Альберт любил жить красиво. У него весь домик любовницы обставлен, как комиссионный магазин. Бывшей любовницы. Дурная баба начала качать права, что она устала прятаться ото всех. Альберт другое обещал… Мальдивы и Канары! Назвала его неудачником и простым ворьем.

Не стерпел Альберт критики, и ударил ее. Наотмашь. Бывшая медсестра вскрикнула, и упала, ударившись головой об угол. Подозрительно надолго притихла. Полуживую сожительницу, Альберт дотащил до речки, скинув бесчувственное тело, как надоевший балласт.

— Не имеете право! — дрыгал Альберт ногами, схваченный под руки двумя крепкими ребятами в синей форме. — Я требую адвоката! В чем меня обвиняют? Это беспредел!

Его встряхнули и закинули в бобик. Через час, наматывая кровавые сопли на кулак, трясущийся Альбертик, писал признательную. Говорят, у него был некий тайный посетитель, имя которого не произносили вслух… В общей сложности, за содеянное мошеннику и убийце грозило до восемнадцати лет строго режима.

Честно говоря, весь город ждал развязки. Ходили басни во дворах и кулуарах, что Зубр давно неровно дышит к Овощебазе. Дождались! Пошел слушок робкий, что два закоренелых противника брака собрались, наконец, узаконить отношения.

Валентина покормила кота, названного Судаком за надменный нрав. Он успел Вальке разодрать в прихожей обои и погрызть провод у торшера в гостиной. Срал не в лоток, а рядом. По беспределу.

— Ну, и Судак же ты! — ругалась Грановская. — Из-за тебя опоздаю. Тогда, не видать нам Семена. Понимаешь, скотина ты рыжая? — она заметала щеткой в савок осколки от скинутой на пол чашки.

Котяра притих, услышав знакомое имя. Уши сложил, как рога. Стал озираться, будто думал увидеть рядом маленького хозяина!

— Мияу-у-у!

— Вот тебе и «мяу»! — погрозила Валя пальцем. — Сиди тихо. У меня важное дело, надо замуж выйти по-быстрому. И вернусь. Сеню заберем домой. Эх, заживем…

Валька поправила прическу рукой. Ради такого дела, вызвала на дом стилиста, чтобы выглядеть не простушкой с рынка, а как минимум элегантно. Брючный костюм жемчужного цвета. Серьги в ушах сверкают бриллиантами. Сумочка на цепочке в тон гарнитуру. Туфли-лодочки на невысоком каблуке. Хороша, зараза… Три раза!

Валентина плавно припарковалась. Посмотрела на время, что успела подъехать без десяти минут. Взгляд уверенной в себе женщины, которая знает, чего хочет от жизни. Походка осторожная, словно под ногами на тротуарная плитка, а лед. У здания бракосочетания она остановилась. Удивилась, что кучкуется народ. Одна куча состояла из Льва Захаровича и его дочери. Стоят, поглядывают по сторонам. Ее ждут.

Увидев Грановскую, он выдохнул. Пришла! Сама, никто волоком не тащил. Пусть, она пока думает, что выполняет условие для усыновления пацана. Лев сделает все, чтобы семья стала настоящей. Если уж случилось одно чудо, где его Глашка согласилась быть старшей сестрой… То будет место и другому. Валя признается самой себе, что к нему неравнодушна. Да.

— Привет, Валь. Красивый костюмчик, — Зубарев втянул нижнюю губу и втихаря облизнулся.

— Ты тоже… ничего такой, — она слабо улыбнулась. — Ну? Наше время. Пойдем?

Ее взгляд скользнул по будущей падчерице, на удивление притихшей и скромной. Хоть бантик с боку вяжи.

«Никто не кинет ей под ноги петарду? Да, ладно? Чем таким Зубр дочурку приструнил?» — гадала Валя.

Церемония была короткой, без долгих вступлений. Они сказали друг другу «да». Поставили подписи. Лева цапнул ее правую руку и простое гладкое колечко скользнуло на безымянный палец.

— Мне наденешь? — протянул второе такое же, размером побольше.

Валька не сплоховала. Тоже произвела «обмен» колец, про который гундела регистраторша.

— Объявляю вас мужем и женой! Можете поцеловать…

Леве чужое дозволение не нужно. Не успела Грановская охнуть, как оказалась прижатой к сильному телу. И этот сволочуга ее сначала укусил, а потом давай зализывать. Она уже было хотела возмутиться и врезать ему подзатыльника… Хватка ослабла. Пошли нежные касания, легкие, как будто по губам ползет муравей.

Валька забыла, где находится и почему. Она сама обвила массивную шею руками и стала отвечать. От внезапно вспыхнувшей страсти закружилась голова. Овощебаза даже протяжное «Фу-у-у!» от новой доченьки не расслышала. Стояла пьяная без вина. И бессовестно расслабившаяся. Смотрела в его глаза. Смотрела.

— Овощебаза, я люблю тебя с той поры…

— Лева, не надо при ребенке! — она распахнула широко глаза, заливаясь краской.

— Нет, ты не поняла… Еще раньше. Я зашел на твой рынок, чтобы забрать его себе. Честно, Валюх. Хотел, тебя нагнуть. Но, увидел красавицу, рубящую башку большой рыбине. Веришь, я ничего более крутого в жизни не встречал. Хрясь! До сих пор этот звук в ушах. Валька, я пропал безвозвратно. Это было пятнадцать лет назад.

— Пятнадцать лет ты меня любил издалека?

— Сам в шоке, Валюха. Я не знал, как тебя взять, как к тебе подступиться. Теперь, ты попалась, лисичка! У нас будет двое детей.

— И рыжий наглый кот, — внесла свою коррективу Валя.

— Пофигу! Пусть будет еще кот, Грановская. Боже, гора с плеч! Ты моя жена-а-а! — он подхватил ее на руки и понес. Свой законный трофей. Жену. Любовницу. Невозможную зубоскалку, с которой придется считаться.

Но, когда действительно любишь, то найдешь компромисс. Расставишь приоритеты правильно.