Сравнительно недавно, в 2017 г., американский антиковед К. Андо (Университет Чикаго) сделал весьма оригинальный вывод о том, что историки эпохи Ренессанса и Просвещения, от Леонардо Бруни до Эдуарда Гиббона, не столько верили, сколько настаивали на идее падения Римской империи, настойчиво стремились утвердить её в умах читателей-современников, поскольку эта идея была важна и необходима для творческого становления самих историков. «Рим должен был пасть, чтобы породить современную Европу» (Rome had had to fall to produce the European present) — так условно К. Андо сформулировал смысл рассуждений историков эпохи Ренессанса и Просвещения, предполагавших, по его мнению, что территориальные государства в Европе возникли только благодаря исчезновению Римской империи, точнее — её западной половины. Как подчеркивает К. Андо, со времен Ренессанса любое исследование по истории Римской империи в IV–V вв., написанное на каком-либо из западноевропейских языков, неизбежно содержало в себе скрытую задачу: «объяснить… траекторию, ведущую от „тогда“ к „сейчас“» (…to explain… the trajectory that led from then 'til now)[1].

В таком случае, конечно же, идея упадка или падения Римской империи, её западной половины, неизбежно использовалась историками эпохи Ренессанса и Просвещения, а также последующими поколениями историков, вплоть до начала 1970-х гг., в качестве вполне удобной объяснительной модели, показывающей (но не доказывающей!), что империя пребывала в упадке, она переживала кризис и разложение всех своих внутренних структур и в конечном итоге пала под нашествием варваров. Результатом же падения стало рождение уже новой, раннесредневековой латиноязычной Европы.

Вместе с тем, как иронично отметил П. Диас, само по себе слово греческого происхождения «кризис» изначально подразумевало резкое обострение длительного хронического заболевания, от которого страдает тот или иной организм, т. е „по сути, говоря современными медицинскими терминами, — рецидив, возобновление болезни в виде более отчетливого и ощутимого проявления её симптомов[2]. Но, с учетом данной этимологии, мы можем признать, что в содержательном плане слово «кризис» логично предполагает наличие в организме неких внутренних, скрытых и, самое главное, длительных устойчивых симптомов, которые постепенно назревают, увеличиваются и затем, в какой-то определенный момент времени, внезапно нарушают привычный механизм функционирования организма, резко ухудшают его состояние.

Рассуждая с этих позиций и применяя медицинское истолкование к терминам «падение» и, как вариант, «упадок», мы можем подчеркнуть, что данные термины как нельзя лучше соответствовали идеологическим настроениям историков эпохи Ренессанса и Просвещения: империя пала, уступив место новой Европе, но империя пала потому, что она уже давно была ослаблена внутренним разложением своего организма, т. е. своих административно-территориальных, политических и социальных институтов.

Вместе с тем, как показала Т. Фюрер, идея падения, упадка и кризиса — это прежде всего модель литературного и риторического повествования, характерная для самой античной историографии, поскольку такие историки, как Геродот, Фукидид, Ксенофонт, Тит Ливий, Саллюстий и Тацит, в первую очередь интересовались теми периодами истории, когда древнегреческие города и римское государство пребывали в состоянии войны, эпидемии, падения морали и нравов, экономического разорения и внутренних политических междоусобиц.

По мнению Т. Фюрер, сосредоточенность историков эпохи классической Античности на проблемах упадка, кризиса и падения объясняется вполне простой причиной — они не отделяли мораль от государственных интересов, настаивали на неразрывной связи морали и государственного управления. Соответственно, им было выгодно рассказывать о разложении морали и нравственности и о гибельных последствиях этих процессов для государства и общества. Подобные сюжеты, по оценке Т. Фюрер, в большей степени отвечали литературно-художественным и эстетическим задачам греко-римских историков, рассуждения об упадке придавали их трудам более эмоциональное звучание.

Христианское же богословие, как отмечает Т. Фюрер, в отличие от языческой историографии, полагало, что любая мирская деятельность человека изначально греховна, поскольку она несет на себе печать первородного греха. Согласно тезису исследовательницы, христианские богословы активно восприняли модель упадка, разработанную в языческой историографии, но внесли в содержание этой модели важное изменение: разложение государства, а также распад общества, вражда и ненависть между людьми рассматривались не как следствие упадка морали, а, наоборот, как изначальное и единственно возможное состояние человеческой природы. Войны, разорения, бедность, голод и болезни неизбежно сопровождали, сопровождают и будут сопровождать повседневную жизнь людей — такова, по мнению Т. Фюрер, основа морально-этических рассуждений христианских богословов[3].

Наблюдения исследовательницы, в свою очередь, подсказывают, что последующая историография эпохи Ренессанса и Просвещения вполне органично усвоила идеологические настроения языческих и христианских историков эпохи Античности: идеи упадка, кризиса и падения, популярные у греко-римских авторов, повлияли и на интеллектуальную культуру Ренессанса и Просвещения, получили широкое распространение среди историков, живших в XIV–XVIII вв. В таком случае примечательна сама цикличность развития идеи упадка империи: греко-римские авторы, непосредственно жившие в Римской империи в IV–V вв., полагали и убеждали читателя, что их империя пребывает в упадке, тогда как авторы более поздних эпох тоже утверждали, что западная половина империи пребывала в непрерывном упадке и в конечном итоге пала под натиском варваров.

Но даже взгляд на историю поздней Римской империи как на некий промежуточный, переходный этап от классической Античности к раннему Средневековью, впервые высказанный в самом начале XX в. немецким исследователем А. Риглем и постепенно утвердившийся в историографии к середине XX в. во многом благодаря исследованиям А.-И. Марру[4], так и не смог преодолеть идею упадка и падения.

Μ. Формизано даже иронично назвал идею упадка «непреодолимой» (irresistible), полагая, что причина её устойчивости и распространенности в умах исследователей-антиковедов заключается в институциональных особенностях самого антиковедения как отрасли гуманитарного знания. Как проследил Μ. Формизано, в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся проблемами поздней Античности, обращались к сюжетам этого периода после изучения греко-латинских текстов эпохи классической Античности. По мысли Μ. Формизано, исследователи позднеантичных сюжетов получили свое профильное историческое или филологическое образование на основе изучения текстов эпохи классической Античности и благодаря работе именно с классическими текстами приобрели свои профессиональные компетенции.

Как результат, по мнению Μ. Формизано, специалисты по поздней Античности неизбежно рассматривают свою область исследования как конец античной эпохи, итоговую фазу её развития, как условный промежуточный этап между классической Античностью и ранним Средневековьем, по сути — как некий переход от «законной», «полноценной» и общепризнанной Античности к эпохе раннего Средневековья. Тексты, созданные в период с III по VI в., рассматриваются не как самостоятельные и самодостаточные, обладающие собственной эстетической спецификой и художественной формой, а всего лишь как поздний, завершающий этап развития классической греко-латинской литературы[5].

Еще один процесс в современном антиковедении, отмеченный Μ. Формизано: специалисты по истории ранней христианской церкви воспринимают позднюю Античность как гибель языческого мира и рождение христианского, тогда как специалисты, работающие с трудами языческих авторов, воспринимают тексты этих авторов как прямое продолжение классической Античности, а христианские тексты — как совершенно другие литературные произведения, не имеющие никакого отношения к классической Античности и отвергающие её интеллектуальные традиции[6].

Соответственно, с учетом наблюдений Μ. Формизано и других исследователей, перечисленных выше, у нас возникает вопрос о том, можем ли мы рассматривать военную историю поздней Римской империи во второй половине IV в. как путь к неизбежному распаду и падению в пределах её западной половины и как путь к ослаблению (разорению, упадку, истощению) в пределах её восточной половины? Насколько обоснован, приемлем, а самое главное — целесообразен такой взгляд на события военной истории поздней Римской империи в период с 353 по 395 г., если мы ставим целью рассмотреть армию поздней Римской империи как совокупность отдельных войсковых подразделений? Другими словами, если в рамках периода 353–395 гг. мы ставим целью восстановить в хронологическом порядке историю тех войсковых подразделений, из которых состояла армия поздней Римской империи.

Несомненно, позднеримская военная организация включала в себя войсковые подразделения, но не сводилась к ним, тем не менее в данной монографии мы сознательно оставим за рамками обзора другие аспекты развития позднеримской военной организации и рассмотрим армию именно как совокупность войсковых подразделений.

Antiquity”? / Ed. by Μ. Fonnisano, Th. Fuhrer. Heidelberg, 2014. P. 9. В этом плане интересно отметить, что религиозные предпочтения греко-римских авторов, в свою очередь, тоже оказывают определенное влияние на современных исследователей, особенно в плане набора тех сюжетов, к которым обращаются современные исследователи. Например, как проследил в своем историографическом обзоре Х.-У. Вимер, П. Браун, работавший преимущественно с христианскими источниками, уделял много внимания богословской проблематике, деятельности святых и самому идеалу христианской святости в эпоху поздней Античности, различным обрядовым практикам христианства, считал саму христианизацию наиболее эпохальным и основополагающим процессом поздней Античности, в то время как Дж. Мэтьюз, активно изучающий правовые кодексы и труды языческих авторов, таких как Квинт Аврелий Симмах, предпочитает говорить о поздней Античности как о последней, завершающей фазе римской истории. Используя методы просопографин, Дж. Мэтьюз изучает деятельность и функции позднеримских административных структур, внутреннее устройство придворного аппарата власти, складывание и борьбу различных группировок политической элиты империи (см.: Wiemer H.-U. Late Antiquity 1971–2011. Positionen der angloamerikanischen Forschung// HZ. 2013. Bd. 296/1. S. 119–121, 124–125). Подчеркнем, что, возможно, такое условное разграничение между трудами языческих и христианских авторов вызвано прежде всего различием в содержании самих источников. Как отметил П.-Л. Малосс, языческие авторы действительно уделяли преимущественное внимание сюжетам из области истории, риторики, мифологии, активно обсуждали многочисленные проблемы современного им позднеримского общества, но совершенно не затрагивали проблемы истории христианской церкви, тогда как христианские авторы специально не интересовались вопросами светской (политической) истории и сюжетами языческой культуры, выдвигая на первый план вопросы церковной истории. Тем не менее на примере трудов антиохийского ритора Либания и церковного историка Филосторгия П.-Л. Малосс проследил, что даже между церковными авторами и языческими риторами можно найти определенные точки сближения, совпадения в идеологических воззрениях, когда христианские и языческие писатели высказывали одни и те же оценки деятельности того или иного императора. См.: Malosse Р.-L. Philostorge, Libanios et Julien: divergences et convergences // Philostorge et l'historiographie de l'Antiquité tardive / Philostorg im Kontext der spätantiken Geschichtsschreibung / Hrsg. von D. Meyer. Stuttgart, 2011. P. 203, 217–218.

В таком случае уточним свой вопрос: насколько уместными выглядят идеи упадка, падения или, как вариант, перехода при изучении истории отдельных войсковых подразделений? Чтобы ответить на этот вопрос, первоначально обратим внимание на достаточно важный факт, связанный с историографией: примерно с середины 1980-х гг. исследователи начали задавать вопрос: когда сами позднеримские и ранневизантийские авторы впервые сформулировали идею падения западной половины империи, когда они впервые высказали эту идею.

В период с середины 1980-х по середину 2000-х гг. Л. Варади, Б. Кроук и Д. Бродка последовательно, но с разным набором аргументов показали, что впервые мысль о падении Западной Римской империи была высказана не в пределах западных (латиноязычных) регионов, а в Восточной Римской империи, т. е. в грекоязычных регионах; тем не менее, как полагают указанные исследователи, подобную точку зрения сформулировал не грекоязычный, а латиноязычный автор — Марцеллин Комит, живший в Константинополе и около 518–519 гг. написавший свою хронику. По мнению Л. Варади, Б. Кроука и Д. Бродки, рассуждения Марцеллина Комита отражали официальную идеологию, в то время активно разрабатывавшуюся в Константинополе: центральная администрация Восточной Римской империи стремилась доказать латиноязычному западу, прежде всего уцелевшим представителям сенаторской аристократии, что теперь, к началу VI в., императорская власть сохранилась только на востоке, в Константинополе, а не на западе, в Риме[7].

Как проследил Б. Кроук, от Марцеллина Комита мысль о падении (или, точнее, идею падения) Западной Римской империи позаимствовал и органично усвоил Павел Диакон, лангобардский историк эпохи правления знаменитого короля и императора франков Карла I Великого (768–814), а позже, через Павла Диакона, — все последующие средневековые хронисты, и далее, через столетия, уже в XV в., идея падения перешла в труды итальянских историков-гуманистов[8].

Тем не менее в середине 1980-х гг. Ст. Краутшик высказал несколько иную точку зрения: по его мнению, рассуждения Марцеллина Комита отражали не просто официальную придворную восточноримскую пропаганду, а идеологию восстановления единой Римской империи, сформулированную Юстинианом, будущим императором, а тогда, в 518–521 гг., уже вполне состоявшимся полководцем и обладателем почетного титула консула. Как предположил Ст. Краутшик, уже в тот период Юстиниан активно высказывал идеи завоевания королевства остготов, размещавшегося в Италии, и, как результат, перехода Италии под власть Константинополя. Соответственно, по мысли Ст. Краутшика, Марцеллин Комит, входивший в состав ближайшего окружения Юстиниана, стремился доказать мысль о незаконности власти остготов в Италии. По оценке Ст. Краутшика, идея падения западной половины империи как нельзя лучше отвечала целям и задачам Марцеллина Комита[9].

В 2007 г. А. Гольтц поддержал общую логику рассуждений Ст. Краутшика, выдвинув ряд новых предположений: по его мнению, к 518 г. Юстиниан еще не придерживался четко оформленной идеологии восстановления единой Римской империи, в тот период будущий наследник престола еще не был сторонником таких взглядов. Как полагает А. Гольтц, внешнеполитические планы и настроения Юстиниана поменялись в середине 520-х гг., когда взаимоотношения Византии и остготского королевства резко ухудшились.

Согласно А. Гольтцу, к середине 520-х гг. правящая придворная элита Византии во главе с императором Юстином I (518–527) все в большей мере воспринимала остготского короля Теодориха I Великого (493–526) как врага империи, опасного конкурента в борьбе за контроль над средиземноморскими торговыми и военными путями.

Соответственно, по мысли А. Гольтца, вполне логично изменилась и официальная идеология: теперь византийская правящая элита уже вполне серьезно рассматривала возможность военной экспедиции в Италию с целью завоевания королевства остготов. Как результат, А. Гольтц, в отличие от Ст. Краутшика, датирует создание хроники Марцеллина Комита серединой 520-х гг.[10]

Вместе с тем, как показали X. Бёрм и Б. Нэф, после 476 г. в бывших западных провинциях империи активно развивались идеи восстановления империи под властью новой династии: по мнению X. Бёрма и Б. Нэф, носителями таких идей были представители духовенства, главным образом епископы крупных городов Италии, наиболее заинтересованные в воссоздании имперских структур на западе. По мысли указанных исследователей, основную роль в формировании подобных представлений сыграл епископ Павии Эннодий, современник короля Теодориха I Великого, который в своем панегирике в честь короля остготов (составлен около 507 г.) неизменно называл Теодориха римским титулом princeps и объявлял, что в лице Теодориха на территории Италии возродилась династия римских императоров.

Как полагают X. Бёрм и Б. Нэф, в понимании Эннодия Теодорих, пришедший к власти в 493 г., возродил в Италии старую Римскую (Латинскую) империю, сохранил и продолжил традиции римской имперской государственности. Как полагает X. Бёрм, только после 568 г., когда Северную Италию захватили лангобарды, италийский клир и италийская сенаторская аристократия потеряли надежду на восстановление империи на территории Италии, тем не менее эти надежды резко усилились в пределах королевства Меровингов, т. е. в Галлии, что, по оценке исследователя, и привело к созданию франкской империи Карла Великого уже в последней трети VIII в.[11]

Наконец, в 2014 г. Μ. Майер обратил внимание еще на три аспекта идеи падения Западной Римской империи.

1. Помимо епископов и других представителей духовенства, в возрождении империи на западе были заинтересованы и папы римские, стремившиеся противопоставить административные структуры западной христианской церкви восточноримскому императору. По мнению Μ. Майера, начиная с папы Геласия! занимавшего свою кафедру с 492 по 496 г., папы римские настаивали, что их власть выше власти любого светского правителя, поскольку папа возглавляет все сообщество верующих, вне зависимости от территории, тогда как король и император возглавляют только какую-то одну территорию.

Т. о., по мысли исследователя, уже с конца V в. римские понтифики постепенно утверждали и распространяли идею о том, что именно в их руках сосредоточена высшая политическая власть на латинском западе, именно они — высший моральный авторитет и даже центральный государственный институт, объединяющий под своей властью все регионы латинского запада. Фактически, как полагает Μ. Майер, уже с конца V в. западная (латинская) христианская церковь все больше воспринимала себя как административно-территориальную надгосударственную структуру, т. е. как полноценный политический институт.

2. Как предположил Μ. Майер, сами варварские короли в большей степени разделяли идею не возрождения империи, а подражания императору, поскольку и сам образ римского императора продолжал оставаться притягательным и престижным для королей раннесредневековых варварских государств.

3. Наконец, как полагает исследователь, после 476 г. восточноримские императоры четко осознали, что политическая власть на западе может функционировать и без института императорской власти, т. е. можно активно договариваться и с варварскими королями[12].

Соответственно, с учетом позиций современной исследовательской литературы, мы можем предположить, что если на востоке империи, в её восточной половине, сложились условия для формирования идеи падения её западной половины, то на западе, в латиноязычных варварских королевствах, наоборот, развивались идеи сохранения империи, преемственности в развитии её структур и даже прямого возрождения (восстановления') каких-либо её институтов, по крайней мере, на территории Италии.

Но в связи с подобными наблюдениями мы можем заключить, что сами представления позднеримских и ранневизантийских интеллектуалов о падении западной половины империи, или, наоборот, о её сохранении, устойчивости и восстановлении были вызваны осознанием того факта, что западные провинции империи претерпели серьезные изменения своего внутриполитического положения; другими словами, позднеримские и ранневизантийские интеллектуалы вполне отчетливо понимали, что в V в. в пределах западной половины империи произошли события, изменившие её внутреннюю структуру.

Соответственно, чтобы ответить на логичный вопрос, какие события, по мнению позднеримских авторов, изменили внутриполитическое положение западной половины империи, необходимо дать слово самим этим авторам, жившим в V – начале VI в. в пределах латиноязычных регионов: они своими глазами наблюдали процесс изменения политических и социально-экономических структур в данных регионах.

Иероним Стридонский (живший с 342 г. по 419 или 420 г.), один из крупнейших латинских богословов, в своем письме, написанном в 409 г.[13], отмечает: «Когда-то нам не принадлежали земли от Понтийского моря до Юлиевых Альп, которые [сейчас] являются нашими; и в течение тридцати лет после того, как была прорвана граница на Дунае, во внутренних землях Римской империи велась война. За давностью [времени] высохли слезы; за исключением немногочисленных стариков, все, кто родился в плену и в осаде, не желали свободы, о которой они не знали» (olim a mari Pontico usque ad Alpes Iulias non erant nostra, quae nostra sunt, et per annos triginta fracto Danubii limite in mediis Romani imperii regionibus pugnabatur, aruerant vetustate lacrimae; praeter paucos senes omnes in captivitate et obsidione generati non desiderabant, quam non noverant, libertatem. — Hieran. Ep. 123. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 56, p. 93, 1. 1–6).

В том же письме Иероним выражает негодование по поводу бедственного положения империи: «Кто бы поверил в это, какие исторические труды достойной речью рассказали бы, что Рим в центре своих [земель] воюет не ради славы, а ради спасения, точнее, не воюет, а все же выкупает жизнь за золото и всевозможные предметы роскоши? [Кто бы поверил в то], что [Рим] пал не из-за порока правителей, которые, пожалуй, наиболее благочестивы, но из-за преступления предателя-полуварвара, который нашими силами вооружил врагов против нас (Иероним имеет в виду Стилихона, начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae), т. е. командующего всеми экспедиционными войсками западной половины империи в 395–408 гг. — Е. Μ.)» (quis hoc crederet, quae digno sermone historiae conprehenderent Romam in gremio suo non pro gloria sed pro salute pugnare, immo ne pugnare quidem sed auro et cuncta superlectili vitam redimere? quod non vitio principum, qui vel religiosissimi sunt, sed scelere semibarbari accidit proditoris, qui nostris contra nos opibus armavit inimicos. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 93, 1. 6–11).

Соответственно, подводя некий итог своим размышлениям, Иероним рассуждает: «Поскольку сейчас все [дела], кроме наших, обретают успех, мы не имеем того, что мы потеряли, ведь мы забираем [это] после того, как над врагами одерживается победа. Поэт, прославляя и рассказывая о могуществе города Рима, сказал: „Что велико, если мал Рим“? Мы бы поменяли это на другое изречение: „Что пребывает в безопасности, если Рим погиб“»? (пипс, ut omnia prospero fine eveniant, praeter nostra, quae amisimus, non habemus, quod victis hostibus auferamus, potentiam Romanae urbis ardens poeta describens ait: quid satis est, si Roma parum est? quod nos alio mutemus elogio: quid salvum est, si Roma perit? — Hieran. Ep. 123. 16, p. 94, 1. 1–6).

Как видно из цитированных фрагментов, Иероним считал вторжение варваров в империю главной причиной бедствий римлян, в его понимании именно вторжения варваров изменили внутриполитическое положение в империи: многие провинции были захвачены варварами, соответственно, по мнению Иеронима, Римская империя теперь вынуждена вести борьбу за выживание. Богослов отсчитывает начало бедствий империи с 378 г., т. е. с битвы при Адрианополе во Фракии, когда готы разгромили римскую армию под командованием императора Валента: соответственно, по мнению Иеронима, все следующие 30 лет, прошедшие со дня битвы, превратили повседневную жизнь римлян в беспрестанную борьбу с дикими варварскими племенами.

В более раннем письме, написанном в 396 г.[14], Иероним довольно четко отмечает: «Я рассказываю не о бедствиях несчастных, а о хрупком состоянии человеческой природы… и поэтому больше двадцати лет между Константинополем и Юлиевыми Альпами ежедневно проливается Римская кровь. Гот, Сармат, Квад, Алан, Гунны, Вандалы, Маркоманны разоряют, захватывают, грабят Скифию, Фракию, Македонию, Фессалию, Дарданию, Дакию, Эпир, Далмацию и все Паннонии» (поп calamitates miserorum, sed fragilem humanae condicionis narro statum… viginti et eo amplius anni sunt, quod inter Constanti-nopolim et Alpes Iulias cotidie Romanus sanguis effunditur. Scythiam, Thraciam, Macedoniam, Thessaliam, Dardaniam, Daciam, Epiros, Dalmatiam cunctasque Pannonias Gothus, Sarmata, Quadus, Alanus, Huni, Vandali, Marcomanni vastant, trahunt, rapiunt. — Hieran. Ep. 60. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 54, p. 570, 1. 9–16).

В письме же, написанном в 409 г., Иероним сообщает, что теперь, к 409 г., массовые варварские вторжения затронули уже не только балкано-дунайские провинции империи, но и Галлию: «бесчисленные и самые свирепые народы захватили все Галлии. Квад, Вандал, Сармат, Аланы, Гепиды, Герулы, Саксы, Бургунды, Аламанны и — о достойное жалости государство! — пан-нонские чужеземцы разорили [все], что находится между Альпами и Пиренеями, [все], что ограждено океаном и Реном (богослов имеет в виду вторжение, состоявшееся зимой 406/07 г., когда германцы прорвали рейнскую границу, последовательно прошли через всю Галлию вплоть до пиренейских перевалов и разграбили территории этого региона. — E. Μ.)» (innumerabiles et ferocissimae nationes universas Gallias occuparunt, quicquid inter Alpes et Pyrenaeum est, quod oceano Rhenoque concluditur, Quadus, Vandalus, Sarmata, Halani, Gypedes, Heruli, Saxones, Burgundiones, Alamanni et — о lugenda res publica! — hostes Pannonii vastaverunt. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 92, 1. 1–6).

Из описания событий, представленного в письмах Иеронима, можно сделать два вывода: 1) богослов опасался, что теперь, в отличие от времени до 378 г., в империю вторглось не какое-то одно варварское племя, а целый союз племен, которые могли быстро захватить и разграбить сразу несколько провинций; 2) причину военной слабости государства Иероним видел в предательской, по его мнению, политике придворной элиты западной половины империи — командующий экспедиционными войсками, Стилихон, не сопротивлялся вторжениям варваров, а наоборот, потворствовал им, поскольку он и сам был варваром по происхождению.

Ст. Ребених пришел к выводу, что Иероним воспринимал варварские вторжения как наказание Божье за грехи людей — за их вероотступничество, моральное разложение, упадок благочестия и духовных ценностей. Как полагает Ст. Ребених, Иероним столь подробно перечислил племена варваров, творивших грабежи, чтобы, во-первых, призвать верующих твердо соблюдать заповеди, а во-вторых, чтобы убедить представителей западной сенаторской аристократии, исповедовавших христианство, поддержать христианскую церковь материально. По мнению Ст. Ребениха, Иероним надеялся, что богатые и влиятельные сенаторы-христиане, устрашенные ужасами варварских нашествий и, следовательно, силой Божьего гнева, добровольно откажутся от своего земельного имущества в пользу монастырей и сами примут монашеский постриг[15].

Несомненно, мы принимаем точку зрения Ст. Ребениха: логика рассуждений исследователя кажется нам обоснованной и убедительной[16], тем не менее обратим внимание на сюжет, непосредственно связанный с варварскими вторжениями. Как нам кажется, Иероним надеялся не только на моральное исправление паствы и увеличение количества монастырей. Богослов пытался убедить читателя и в том, что через некоторое время римляне все же смогут победить варваров и изгнать их с территории империи, т. е. фактически он пытался внушить читателям некоторую долю оптимизма. Подтверждение мы видим в том фрагменте письма № 123 (оно было написано в 409 г.), где богослов сообщает о неминуемом предстоящем вторжении германцев в пределы Испании: «Сами [земли] Испании сейчас ежедневно трепещут в ожидании своей гибели, вспоминая о вторжении Кимвров; и то, что другие пережили один раз, эти [земли] в страхе переносят постоянно» (ipsae Hispaniae iam iamque periturae cotidie contremescunt recordantes inruptionis Cymbricae et, quicquid alii semel passi sunt, illae semper timore patiuntur. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 92, 1. 15–18).

На наш взгляд, Иероним неслучайно сравнивает предстоящее вторжение германских племен в земли Испании с уже состоявшимся когда-то, еще во времена Римской республики, вторжением кимвров и тевтонов в пределы Италии: как известно, в 102 г. до н. э. римские войска, находившиеся под командованием полководца Гая Мария, одержали победу над кимврами и тевтонами в битве при Аквах Секстиевых (современный Экс-ан-Прованс во Франции, вблизи Марселя) в устье реки Роны (Родана). Потомки, вплоть до эпохи самого Иеронима, хранят эту победу в своей памяти. Соответственно, сравнивая предстоящее вторжение германцев в Испанию с вторжением кимвров, Иероним вкладывает в свои слова надежду, что и новое вторжение германцев завершится их поражением: как когда-то, при Гае Марии, римляне разгромили кимвров, так и сейчас римские войска остановят и даже уничтожат германцев, захватят победные трофеи и в конечном итоге полностью изгонят варваров за пределы империи.

Как мы полагаем, Иероним высказывал подобную надежду в силу не только своих морально-этических устремлений, но и своих идеологических предпочтений: Иероним определенно был сторонником идеи о незыблемости и вечности существования империи. В понимании Иеронима, империя должна существовать вечно, в руках императоров должна находиться реальная политическая власть над варварами и всеми соседними народами. Прекращение существования империи обозначало для Иеронима прекращение существования мира, мироздания в целом, т. е. всего христианского сообщества верующих. Следовательно, мы можем предположить, что в своих рассуждениях Иероним отстаивал идею сохранения империи в том виде, в каком она пребывала до 378 г., т. е. до вторжения варваров во внутренние земли империи.

Следующий автор, к которому мы хотели бы обратиться, — испанский хронист и пресвитер Павел Орозий, написавший в период между 416 и 418 гг. свою «Историю против язычников» в 7 книгах. В одной из глав завершающей, седьмой книги своего труда Орозий рассуждает о смысле и значении варварских вторжений на территорию империи, точнее — её западной половины: «Впрочем, если варвары были допущены в Римские пределы только для того, чтобы повсюду, [и] на западе, и на востоке, церкви Христа наполнялись Гуннами, Свевами, Вандалами, Бургундами и различными бесчисленными народами верующих, милость Бога кажется достойной похвалы и возвышения, поскольку, несмотря на расстройство наших [дел], столь многочисленные народы обрели познание истины, которую они, во всяком случае, не смогли бы найти без этой возможности» (quamquam si ob hoc solum barbari Romanis finibus inmissi forent, quod uulgo per orientem et occidentem ecclesiae Christi Hunis Suebis Vandalis et Burgundionibus diuersisque innumeris credentium populis replentur, laudanda et adtollenda misericordia Dei uideretur, quandoquidem, etsi cum labefactione nostri, tantae gentes agnitionem ueritatis acciperent, quam inuenire utique nisi hac occasione non possent. — Oros. VII. 41. 8).

Как и Иероним, Павел Орозий вполне отчетливо осознает, что особенностью варварских вторжений первой трети V в., в отличие от предшествующих эпох, было массовое перемещение на территорию западных регионов империи целой группы различных племен. Испанский хронист хорошо видел, что большие и крупные племена, каждое из которых по численности было сравнимо с населением сразу нескольких провинций, стремительно захватывали римские владения в Галлии и размещались в землях галльского диоцеза, более того, к 418 г., когда Орозий завершил свою «Историю», германцы уже успели разграбить и его родную Испанию.

Тем не менее, как отметил Ю. Кобет, в цитированном выше пассаже Орозий воспринимает варваров как союзников христианской церкви, поскольку они приняли христианскую веру и тем самым увеличили количество верующих, вошли в их число. По мысли Ю. Кобета, с помощью таких рассуждений Орозий утверждал идею создания новой империи, уже не просто Римской, а Христианской, включающей в себя всех христиан: и римлян, и варваров[17].

По мысли же X. Брандта, Орозий видел главную задачу своей «Истории» в миссионерстве: испанский хронист стремился обратить в христианскую веру язычников, точнее, вернуть их в лоно христианской церкви. Другими словами, как полагает X. Брандт, Орозий в первую очередь обращался к образованному римскому читателю-интеллектуалу, который когда-то придерживался христианских верований, но затем отказался от религии Христа и принял языческие культы[18].

Тем не менее мы рассматриваем «Историю» Павла Орозия как призыв не только к интеллектуалам-вероотступникам, но и к христианскому духовенству западной половины империи: Павел Орозий стремился призвать христианский клир усилить миссионерскую деятельность и распространить христианство в его ортодоксальном, никейском, толковании на варваров, переселившихся в империю. Мы полагаем, что испанский хронист мыслил о количественном расширении христианской церкви, о разрастании её территориальных пределов за счет варваров, прибывших в земли империи. Следовательно, в понимании Орозия, на месте старой Римской империи возникнет новая — христианская империя, в её состав войдут и римляне, и варвары, принявшие христианство, этнические различия отойдут на второй план и постепенно сформируется единый христианский народ, почитающий правила церкви.

Но обращает на себя внимание уверенность Орозия в подобной трансформации: он полагает, что Римская империя неизбежно превратится в Христианскую, а варвары и римляне перемешаются друг с другом и сформируют новый христианский народ. X. Μ. Алонсо-Нуньес отмечает, что в своем труде Орозий давал положительные оценки готам и их лидеру, Алариху, при этом применительно даже к такому сюжету, как осада готами Рима в 409–410 гг. По мнению исследователя, весьма положительный образ готов на страницах труда Орозия был связан с представлениями испанского хрониста о гневе Божьем: Орозий воспринимал готов как наказание Божье римлянам за их вероотступничество и приверженность языческим культам. По мнению X. Μ. Алонсо-Нуньеса, Орозий даже одобрял грабительские набеги вестготов во главе с Аларихом и их крупнейший военный успех — захват Рима в 410 г., тем самым Орозий хотел убедить римлян-язычников отказаться от своих заблуждений и принять христианскую веру[19].

Но, основываясь на цитированном выше отрывке из труда Павла Орозия, мы можем предположить, что «История против язычников» в целом содержала положительную характеристику всех варварских народов, переселившихся на территорию империи, поскольку, в понимании Орозия, они все представляли собой потенциальных христиан. В будущем, согласно Орозию, эти народы войдут в состав христианской церкви и объединятся с римлянами. Орозий определенно говорит обо всей массе племен, вторгшихся в империю, он не выделяет только готов.

Не так давно П. ван Нуффелен высказал идею, что в своем труде Орозий принципиально отказался от римско-центричного взгляда на всемирную историю, господствовавшего в трудах предшествующих авторов: по мнению П. ван Нуффелена, Орозий не считал территориальные завоевания римлян эпохи Республики и ранней империи однозначным благом для народов, проживавших на завоеванных территориях. Как полагает П. ван Нуффелен, в понимании Орозия римляне и сами часто вели себя как варвары. Соответственно, как отмечает исследователь, само понятие «варвар» в труде Орозия носит риторический, а не этнический характер: варвар как жестокий, необразованный и грубый человек, который тем не менее может измениться к лучшему благодаря христианской вере. Как подчеркнул П. ван Нуффелен, Орозий считал христианскую церковь тем инструментом, который поможет исправить дикие нравы языческих племен, тем самым, по мысли П. ван Нуффелена, в мировоззрении Орозия понятия «римскость» и «христианство» полностью отождествлялись[20].

В рецензии на работу П. ван Нуффелена Х.-В. Гёц отметил, что, как раз наоборот, Павел Орозий вполне последовательно придерживался идей римского универсализма, т. е. римско-центричного взгляда на всемирную историю: по мнению Х.-В. Гёца, Орозий четко противопоставлял римлян и варваров, полагая, что варвары все равно остаются чуждыми римскому миру, поскольку они иноземцы, внешние племена, грабители и завоеватели. Как полагает Х.-В. Гёц, Павел Орозий ставил своей целью опровергнуть не римско-центричную идеологию, а риторику языческих авторов-интеллектуалов, доказывавших, что населению империи лучше поддержать язычество и отвергнуть христианство[21].

Учитывая мнения, высказанные в ходе данной дискуссии, мы хотели бы обратить внимание на важный для нашей темы аспект: как и Иероним, Павел Орозий придерживается идеи сохранения империи, продолжения её существования, только уже не вне варваров и против варваров, а вместе с варварами, в едином и тесном союзе с ними.

Как мы полагаем, тем самым Орозий хотел внушить читателю мысль, что размещение варваров в римских провинциях произошло по воле Божьей: Бог позволил варварам захватить земли Галлии и расселиться в пределах данного региона, чтобы они приняли христианскую веру и увеличили количество верующих. Следовательно, Павел Орозий отстаивал идею непрерывного существования Римской империи, несмотря на массовые вторжения и расселение варваров в пределах её территории.

Через несколько десятилетий другой христианский автор — Сальвиан Марсельский, пресвитер из Массилии (Марселя) (около 400 — после 468), написавший в начале 440-х гг. свой монументальный богословско-полемический трактат «Об управлении Божьем»[22], сообщал не только о расселении варваров в пределах империи, но и о создании на территории Галлии полноценных варварских королевств. В одной из глав своего труда Сальвиан повторяет вопрос, который ему задавали многие жители Галлии: «Почему Он (т. е. Бог. — Е. Μ) позволяет, чтобы мы были более жалкими и ничтожными, чем все племена? Почему позволяет, чтобы [нас] побеждали варвары? Почему [позволяет], чтобы [мы] подчинялись праву врагов»? (cur nos infirmiores omnibus gentibus et miseriores esse permittit? cur vinci a barbaris patitur? cur iuri hostium subiugari? — Salv. De Gub. Dei, IV. 12. 54, ed. C. Halm, MGH AA, 1.1, p. 47, 1. 5–6).

Сальвиан отвечал на такие упреки обвинениями в адрес римлян, подчеркивая, что они сами разгневали Бога из-за своих бесчисленных грехов: по мнению Сальвиана, пороки римлян, не желавших вести благочестивый образ жизни, привели к тому, что Бог впустил варваров в пределы римского государства и подчинил римских граждан жестоким законам варваров. Соответственно, марсельский пресвитер отмечает: «Я умалчиваю о том, что и сами ереси варваров когда-то распространились из-за порочности Римской власти» (salvo eo, quod etiam ipsae quondam haereses barbarorum de Romani magisterii pravitate fluxerunt. — Salv. De Gub. Dei, V. 3. 14, p. 58, 1. 7–8).

Именно в моральном разложении римлян Сальвиан видел главную причину военных успехов варваров, их политического господства в пределах Галлии (конечно же, пресвитер из Марселя = Массилии в основном имеет в виду вестготов и франков, прочно обосновавшихся на территории Галлии): «Почти все варвары, которые являются людьми только одного народа и короля, взаимно любят друг друга, [а] почти все Римляне взаимно друг друга преследуют» (omnes se fere barbari, qui modo sunt unius gentis et regis, mutuo amant, omnes paene Romani se mutuo persequuntur. — Salv. De Gub. Dei, V. 4. 15, p. 58, 1. 15–16).

Конечно же, вполне естественно, что Сальвиана как церковного автора-богослова в первую очередь беспокоили морально-этические проблемы римского общества, все эти вопросы рассмотрены в трактате Сальвиана с позиций христианской идеологии, тем не менее мы хотели бы обратить внимание на проблемы военно-политической истории Западной Римской империи, отраженные в рассуждениях Сальвиана.

Сведения Сальвиана позволяют определить, что примерно к началу 440-х гг., когда на территории Галлии уже существовали полноценные варварские королевства, местное галло-римское население Галлии в лице христианских авторов-интеллектуалов племенную элиту германцев воспринимало как политическую элиту Галлии, т. е. как доминирующую группу общества. Сальвиан осознавал, что к началу 440-х гг. римские административные структуры более не функционировали в Галлии, им на смену пришли германские племенные структуры: именно германская племенная элита полноценно осуществляла политическую власть в пределах Галлии, галло-римляне подчинялись уже не имперским органам власти, а германским королям и их приближенным.

Т. о., мы можем заключить, что к началу 440-х гг. в мышлении позднеримских авторов-интеллектуалов четко отразился процесс не только территориальных, но и внутренних административно-правовых изменений в западной половине империи (применительно к Галлии): система римского бюрократического аппарата в западных провинциях, за исключением Италии, была разрушена, местная провинциальная римская администрация в Галлии практически не функционировала, она была заменена на германские племенные структуры. Рассуждения Сальвиана отражают серьезные сдвиги в военно-политическом развитии Галлии к началу 440-х гг., а именно — они показывают полное отсутствие на территории Галлии римской имперской власти и, наоборот, не только присутствие на данной территории варваров, но и существование в пределах указанного региона целых варварских королевств (государственных образований) со своими собственными политическими институтами.

Дальнейшее осмысление указанных процессов можно проследить по письмам Сидония Аполлинария (около 430 — около 489) — влиятельного галлоримского аристократа и епископа города Клермона (в римский период — civitas Arvernorum), занимавшего свою кафедру в 470–485 гг.[23] В данном случае нас интересует письмо № 6 из VII книги его писем, написанное, как предположил Р. Матисен, в период между 475 и 477 гг.[24] В своем письме Сидоний частично затрагивает те же сюжеты, о которых рассуждает и Сальвиан Марсельский, с той лишь разницей, что сведения Сидония отражают более поздний период — события, развернувшиеся после лета 475 г., когда король вестготов Эврих (годы правления 466–484) нарушил мирный договор с империей, заключенный еще в 468 г.[25], и захватил город Клермон, тем самым заставив Сидония бежать из этого города и скрываться в землях Южной Галлии вплоть до 477 г.

Согласно Сидонию, «Эврих, царь готов, нарушив и разорвав старый договор, либо усиливает, либо расширяет границу своего королевства по праву оружия (т. е. с помощью оружия. — E. Μ.)» (Evarix, rex Gothorum, quod limitem regni sui rupto dissolutoque foedere antiquo vel tutatur armorum iure vel promovet. — Sidon. Apoll. Ер. VII. 6. 4, ed. Chr. Luetjohann, MGH. AA, 8, p. 109, 1. 10–12), тем не менее епископ Клермона сообщает, что в этой ситуации его больше беспокоит другой вопрос: «Но я признаю: следует бояться того, что упомянутый ранее царь Готов, хотя он заслуженно внушает страх [своими] набегами, намеревается подвергнуть осаде не столько римские стены, сколько христианские законы» (sed, quod fatendum est, praefatum regem Gothorum, quamquam sit ob virium merita terribilis, non tam Romanis moenibus quam legibus Christianis insidiaturum pavesco. — Sidon. Apoll. Ер. VII. 6. 6, p. 109, 1. 22–24).

На наш взгляд, логика рассуждений Сидония примерно повторяет ход рассуждений Сальвиана Марсельского: епископ Клермона признает, что на территории его родной Галлии нет каких-либо римских органов власти. Вместо римских административных институтов реальную политическую власть в Южной Галлии осуществляет король вестготов Эврих, королевство которого охватывало обширную территорию: провинции Аквитанию Вторую, Новем-помпулану, Первую Нарбоннскую Галлию[26].

Конечно же, Сидоний продолжает воспринимать Галлию как часть империи, по крайней мере, он обвиняет Эвриха в нарушении договора с империей, а значит, он думает о Римской империи как о реально существующем государстве. Но в понимании Сидония полномочия центральной римской власти (администрации), располагавшейся в Италии, к началу 470-х гг. уже совершенно не распространялись на Южную Галлию, в Галлии законы императора не соблюдались. Сидоний определенно высказывал мысль о том, что всеми делами политического управления на юге Галлии распоряжался только Эврих, только его племенное государство реально контролировало земли региона.

Примечательно, но и в начале VI в., т. е. уже после падения Западной Римской империи, авторы-интеллектуалы, жившие в бывших западных провинциях империи, осознавали, что еще в начале 470-х гг. имперские структуры управления перестали функционировать на территории Галлии. Это подтверждает и труд Эннодия, епископа Павии (в римский период — Ticinum, Тицин), занимавшего свою кафедру с 513/14 г. по 521 г. Мы имеем в виду «Жизнь блаженнейшего Епифания» — предшественника Эннодия на епископской кафедре в Павии, который прожил довольно долгую жизнь, с 438 или 439 г. по 496 г., и занимал свою кафедру с 466/67 г. по 496 г., сам же Эннодий написал данный текст в начале VI в., в 501 или 504 г.[27]

По словам Эннодия, «после него (т. е. после императора Гликерия, свергнутого с престола в 474 г. — E. Μ) к власти пришел Непот (император Юлий Непот правил в 474–475 гг. — Е. Μ.). В то время между ним и вскормленными в Толозе Гетами, которыми железной властью правил царь Эврих, возникла вражда, когда они, презирая его (Непота. — E. Μ.) молодость, не прекращали нападать на владения Италийской империи, которые она простерла за Галльские Альпы» (post quem ad regnum Nepos accessit, tunc inter eum et Tolosae alumnos Getas, quos ferrea Euricius rex dominatione gubernabat, orta dissensio est, dum illi Italici fines imperii, quos trans Gallicanas Alpes porrexerat, novitatem spernentes non desinerent incessere. — Ennod. Vita B. Epiphanii, ed. G. Hartel, CSEL 6, p. 351, 1. 5–9).

Соответственно, как и Сидоний в 475–477 гг., Эннодий в начале VI в. тоже воспринимал в качестве империи только территорию Италии, он четко называет империю не Римской, а Италийской, тем самым подразумевая, что за пределами Италии, к северу от Альп, полновластно правили варвары, нападавшие на земли Италии и представлявшие собой опасность для имперской администрации в Италии.

Другой агиографический источник, повествующий о сходных сюжетах, — «Жизнь Лупицина», одного из аббатов монастыря, располагавшегося в землях горного массива Юра на юго-востоке Галлии, вблизи современного города Сен-Клод во Франции. Издатель текста, Ф. Мартен, предположил, что житие Лупицина было написано в период между 512–514 и 523–526 гг.[28], т. е. в первой четверти VI в., соответственно, мы хотели бы обратить внимание на тот фрагмент жития, в котором упоминается некий патриций Галлии по имени Хильперик. Ф. Мартен пришел к выводу, что под этим персонажем следует понимать короля Бургундии Хильперика II, который правил с 474 г. Как известно, само Бургундское королевство размещалось на юго-востоке Галлии с центром в Лугдунуме (Лионе), в 474 г. Хильперик получил от своего отца, короля Гундиоха, территорию от Лугдунума до современной Женевы, именно эти земли непосредственно находились под его властью. По мнению Ф. Мартена, тот отрывок текста, в котором упоминается Хильперик, рассказывает о событиях, произошедших в 467 г., т. е. через десять лет после того, как бургунды во главе с Гундиохом основали на территории Юго-Восточной Галлии свое собственное королевство (457)[29].

Согласно тексту жития, однажды Лупицин, узнав о злоупотреблениях некоего придворного чиновника, обращавшего в рабство бедняков и присваивавшего себе их скудные земли, решил выступить с обличительной речью против этого чиновника «в присутствии сиятельного мужа Хильперика, который когда-то был патрицием в Галлии, — в то время под [его] королевской властью находилось общественное (т. е. государственное. — Е. Μ.) право» (coram viro inlustri Galliae quondam patricio Hilperico — sub condicione regia ius publicum tempore illo redactum est. — Vita S. Lupicini 92, ed. F. Martin, p. 336, 1. 9 – 338, 1. 10). Чиновник же, притеснявший неимущих, в ответ на обвинения весьма гневно высказался о проповеднической деятельности Лу-пицина: «Он сказал: „Не ты ли тот наш обманщик, который ранее, примерно за десять лет до [этого], когда ты отнимал у Римского могущества (т. е. у Римской империи, дословно — «у Римской вершины». — E. Μ.) государственную власть, присваивая [ее себе], заявлял, что вот теперь-то стране этой и землям [этим] грозит погибель?“» (Nonne, ait, tu es ille dudum noster inpostor, qui ante hos decem circiter annos, cum civilitatem Romani apicis arrogans derogares, regioni huic ac partibus iam iamque inminere interitum testabaris? — Vita S. Lupicini 93, p. 338, 1. 1–4).

Эпизод, представленный в отрывке, завершается тем, что патриций Хиль-перик, впечатленный смелой речью Лупицина в защиту неимущих, полностью освободил их от долгового рабства и наказал придворного чиновника. Тем не менее, оставляя в стороне вопрос о правонарушениях и произволе, который творил чиновник, обратим внимание на аспект, непосредственно связанный с нашей темой: автор жития воспринимал Юго-Восточную Галлию в период после 457 г. не как часть Римской империи, а как отдельное и самостоятельное королевство бургундов. Более того, агиограф откровенно признает, что именно в руках патриция Хильперика находились все государственные полномочия, ранее принадлежавшие римским бюрократическим структурам, теперь, в отличие от периода до 457 г., римские органы власти не управляют той территорией, где находился монастырь.

Слова агиографа позволяют понять, что он осознает процесс смены власти: римские административные структуры на территории Юго-Восточной Галлии исчезли, их заменили племенные структуры бургундов. И наконец еще один церковный автор-богослов — Авит Виеннский, епископ Виенны в Бургундии (современный Вьен во Франции), занимавший свою кафедру с 494/96 по 518 г. Для нас наиболее интересно его письмо, адресованное знаменитому королю франков Хлодвигу, основателю королевства франков на севере Галлии, к северу от Луары. Данное письмо посвящено крещению Хлодвига, состоявшемуся в 496 г.: Авит прославляет решение короля принять христианство, при этом в ортодоксальной (никейской), а не арианской версии, соответственно, по случаю крещения Авит торжественно заявляет, что «её слава (т. е. слава Греции = Византии и, соответственно, правильной, никейской, веры. — E. Μ.) освещает и твой мир, и в царе западных земель сияет свет не нового солнца» (Illustrat tuum quoque orbem claritas sua, et occiduis partibus in rege non novi iubaris lumen effulgurat. — Avitus, Ep. 41, ed. R. Peiper, MGH AA, 6.2, p. 75, 1. 18–19).

У. Хайль пришла к выводу, что в своих рассуждениях Авит преследовал довольно четкую цель: приравнять личный выбор Хлодвига в пользу никейского христианства к общей победе никейского христианства над всеми другими направлениями христианства и языческими культами. Соответственно, по мнению У. Хайль, Авит настаивал, чтобы в своей государственной деятельности Хлодвиг оказывал должное уважение епископам, поддерживал духовенство и прислушивался к наставлениям богословов. Тем самым, как полагает исследовательница, епископ Виенны убеждал Хлодвига направить во все другие регионы латинского запада, находившиеся за пределами королевства франков, никейских священников, чтобы они распространили учение Христа среди языческих германских племен. По сути, как отмечает У. Хайль, Авит весьма деликатно, с соблюдением всех риторических правил, внушал Хлодвигу мысль о том, что необходимо поддержать миссионерскую деятельность церкви уже на государственном уровне, необходимо усилить распространение никейского христианства именно по официальному поручению короля[30].

Тем не менее, на наш взгляд, письмо Авита к Хлодвигу позволяет раскрыть еще один важный аспект мировоззрения епископа: Авит не сожалел об исчезновении империи, императорской власти и имперских структур управления на латинском западе, он четко понимал, что в западных землях теперь правят не императоры, а короли германского происхождения. Идея обязательного сохранения империи, продолжения её существования не прослеживается в рассуждениях Авита: на наш взгляд, его слова о том, что в западных землях воссияет «свет не нового солнца» тоже можно трактовать в религиозно-миссионерском смысле. Епископ Виенны высказывает мысль, что теперь функцию территориального распространения христианской никейской церкви возьмет на себя король франков, тем самым король франков продолжит деятельность римских императоров по расширению территории никейского христианства и по защите церкви как сообщества верующих.

Конечно же, размышления Авита — это, скорее, пожелания, а не руководство к действию, Авит прославляет решение Хлодвига, его личный выбор в пользу никейского христианства, но епископ говорит о Хлодвиге именно как об отдельном правителе, превозносит религиозные достижения и военные победы Хлодвига как отдельного короля. А значит, Авит не видел особой необходимости в наличии у Хлодвига императорского титула: Бог выбрал Хлодвига для совершения духовной миссии, Он призвал короля франков принять ортодоксальную веру и затем распространить её по всем западным землям, где население все еще придерживается языческих культов.

Следовательно, политическое мышление Авита демонстрирует процесс постепенной и последовательной замены понятий: не сохранение старой империи, которая уже давно прекратила свое существование, а создание новой, тоже христианской, но уже без римлян как политически доминирующей элиты.

Рассмотренные выше сведения церковных источников подводят нас к выводу, что авторы-интеллектуалы, жившие в западных латиноязычных регионах, считали главной причиной всех изменений, произошедших в западной половине империи, массовые вторжения варваров. Повторим — именно массовые, т. е. современники этих вторжений понимали, что на территории западных провинций империи расселились обширные союзы племен. Варвары захватили крупные территории, они свободно нападали на земли Италии, и теперь римские административно-политические структуры, находившиеся за пределами Италии, были вынуждены подчиняться племенной элите варваров.

Римские императорские органы власти, располагавшиеся в провинциях к северу от Альп, теперь, после 406–407 гг., стали зависеть от варварских королей, повиноваться приказам знатных германцев и германскому племенному праву[31], племенные институты власти германцев заменили собой государственные римские императорские структуры.

Первой и вполне логичной реакцией на подобные процессы была надежда на сохранение империи в том виде, в каком она существовала до варварских вторжений, эта мысль господствовала в умах интеллектуалов до 440-х гг., когда христианские авторы-богословы потеряли такую надежду и обрушились с критикой на римлян, проживавших в западных провинциях. На наш взгляд, именно тогда сформировалась идея падения империи, т. е. исчезновения её властных структур в регионах к северу от Альп.

Следовательно, событийный процесс, который, по мысли позднеримских авторов, сначала вызвал ослабление империи, а затем привел и к её падению, — это варваризация, т. е., в понимании позднеримских авторов, массовое переселение на территорию империи германских племенных союзов и преобразование римских провинций в обособленные варварские королевства, не зависящие от центральной имперской администрации в Италии. Другими словами, по мнению позднеримских авторов, очевидные внутренние изменения в западной половине империи начались только после 406–407 гг., когда произошло первое массовое переселение германских племенных союзов во внутренние земли империи.

Как результат, мы можем признать, что такие идеи, как падение империи и переходный этап в её существовании, широко используемые в современной исследовательской литературе, применялись самими позднеримскими интеллектуалами только для осмысления конкретной событийной ситуации, сложившейся в западной половине империи после 406–407 гг.

Следовательно, закономерен вопрос, связанный с хронологическими рамками нашего исследования (период с 353 по 395 гг., т. е. вторая половина IV в.): насколько справедливо применять термины «упадок» или «переход» ко второй половине IV в., другими словами — насколько уместны такие понятия при изучении позднеримской военной истории второй половины IV в., т. е. до 406–407 гг.?

Чтобы ответить на поставленный вопрос, позволим себе обратиться к недавней статье Μ. Майера, посвященной проблемам периодизации истории ранней Византии. Μ. Майер предлагает использовать в качестве критерия для хронологического разграничения длительных периодов не термины «упадок», «падение» или «переход», а термины «порядок» (Ordnung) и «опасность/угро-за» (Bedrohung), вкладывая в них следующий смысл: «порядок» — это период, когда государство пребывает в стабильном состоянии, т. е. когда его социально-экономические, административно-территориальные и политические структуры функционируют в нормальном, привычном режиме. Элементы порядка — органы государственной власти, группировки политической элиты и социальные группы населения — взаимодействуют друг другом по устоявшейся схеме, без внутреннего разлома или дезорганизации.

И наоборот, «опасность», по мнению Μ. Майера — это период, когда государство сталкивается с какой-то внешней или внутренней угрозой, нарушающей привычный порядок социальных связей; все структуры общества и государства прекращают функционировать в прежнем режиме, точнее — прежний механизм функционирования дает сбой из-за этой угрозы (нападение внешних противников, гражданские войны, эпидемии, экологические катастрофы) и начинает меняться под её влиянием[32].

Фактически, на наш взгляд, слово «опасность» в концепции Μ. Майера подразумевает, скорее, не период, а своеобразный Wendepunkt — «переломный момент», «поворотный пункт», т. е. конкретное событие или ряд событий, повлекших за собой глубокие, радикальные и масштабные преобразования в социально-экономической, правовой, политической и духовной сферах жизни общества. В таком случае мы могли бы добавить к идее Μ. Майера небольшое, но важное уточнение: термины «порядок» и «опасность» сами по себе представляют собой условные научные модели, которые исследователь (любой, не только Μ. Майер) разрабатывает в соответствии со своими задачами.

Но, как нам кажется, логичнее искать такой поворотный пункт непосредственно в источниках, другими словами — рассматривать в качестве поворотного пункта то событие, которое сами авторы источников считали поворотным, решающим, рубежным для развития своего государства. Рассуждая с этих позиций, мы можем признать, что позднеримские авторы-интеллектуалы, оставившие нам сведения о военно-политической истории империи в IV–V вв., считали поворотным пунктом два события — битву при Адрианополе в 378 г. применительно к восточной половине империи и массовое вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. (применительно к западной половине империи).

Соответственно, с учетом методологии, предложенной Μ. Майером, мы можем условно назвать вторую половину IV в., т. е. эпоху до 406–407 гг., временем «порядка» как для западных, так и для восточных провинций империи. Вплоть до 406–407 гг. на западе империи не происходило событий, которые могли бы кардинально изменить механизм функционирования государственной системы: противостояние римских войск и германских племен на западе в период до 406–407 гг. не привело к прекращению деятельности традиционных государственных институтов и к разрушению привычных хозяйственных связей. Поражение же римских войск в битве при Адрианополе в 378 г. не привело к упразднению привычных государственных структур на востоке империи: после 378 г. в восточной половине империи продолжала действовать та же система административно-территориального деления, что и ранее, после 378 г. в восточных регионах продолжали функционировать те же самые бюрократические структуры, что и раньше.

Как результат, мы полагаем, что позднеримскую военную историю в 353–395 гг. невозможно оценивать с позиций теории падения и перехода, в содержательном плане эти термины не находят применения для изучения военной истории 353–395 гг. Не так давно Ж.-М. Карье представил аргументы в пользу термина «разрыв» (rupture) при изучении истории поздней Римской империи: по мнению Ж.-М. Карье, такие теории, как «переход», «преемственность» и «трансформация» не позволяют отслеживать резкие, быстрые изменения в деятельности политических, социально-экономических и административных позднеримских институтов[33].

Тем не менее, как нам кажется, предпочтения, которые Ж.-М. Карье высказал в пользу термина «разрыв», скорее, говорят о желании исследователя отследить динамику изменений, произошедших в позднеримском обществе и государстве в IV–V вв. Фактически, исследователь подчеркивает, что главная функция исторической науки заключается все же не в том, чтобы обнаружить пути преемственности, а в том, чтобы объяснить качественные изменения, произошедшие в обществе в течение определенного периода.

На наш взгляд, тезис Ж.-М. Карье о приоритете модели разрыва перед моделью плавного и постепенного перехода выглядит обоснованным, но любой «разрыв» подразумевает, что исследователь первоначально должен найти «поворотный пункт», т. е. событие, послужившее непосредственной причиной всех последующих изменений.

Следовательно, в рамках модели «порядок — опасность», которую мы выбираем для анализа военных процессов 353–395 гг., переломным пунктом служит событие, произошедшее уже после 395 г., — вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. Поэтому, оценивая период 353–395 гг. с позиций модели «порядок — опасность», мы можем признать, что для изучения позднеримской военной организации необходимо поставить вопросы не только фактологического, но и методологического характера.

В рамках модели «порядок — опасность» мы можем поставить следующие вопросы:

1. Как создавались и распускались отдельные армии, каким был маршрут их перемещений, из каких подразделений они состояли?

2. Как сведения о войсковых подразделениях расширяют наши знания о взаимоотношениях империи и варваров (подчеркнем — не о варваризации, а именно о взаимоотношениях, о видах таких взаимоотношений), другими словами — какие формы взаимоотношений империи и варваров мы можем выделить?

Все перечисленные вопросы отражают описательный уровень исследования, вопросы же более высокого уровня относятся уже к методологии исследования: как сведения о войсковых подразделениях обновляют методы изучения позднеримской армии?

Ответы на вопросы первого уровня мы дадим непосредственно в основной части монографии, ответ на вопрос об империи и варварах более целесообразно дать в заключении, ответ же на вопрос методологического плана логично предложить здесь, во введении. Для ответа на вопрос о методологии позволим себе первоначально рассмотреть материалы дискуссии, развернувшейся в 2016 г. по поводу книги кембриджского историка-антиковеда Г. Фоудена «До и после Мухаммеда: пересмотренное Первое Тысячелетие» (Before and after Muhammad: The First Millennium refocused).

Эта книга вышла в свет в 2014 г., своим содержанием она затрагивает не только проблемы периодизации поздней Античности, но и проблемы методологического подхода к изучению данной эпохи. В содержательном плане книга Г. Фоудена посвящена проблеме преемственности между духовными традициями раввинистического иудаизма, раннего христианства и ислама: по мнению исследователя, идейные основы (корни) ислама зародились и развились в богословии раввинистического иудаизма и раннего христианства, ислам возник в результате «созревания» (или «вызревания», maturation) христианской религии. В свою очередь, ислам, по оценке Г. Фоудена, обрел завершенные формы своей философии и богословия примерно к 1000 г. н. э., т. е. к концу первого тысячелетия от рождения Христа[34].

Г. Фоуден признает, что он разработал свою идею в рамках теории долгой поздней Античности (the long late Antiquity), которая была предложена еще в 1971 г. англо-американским антиковедом П. Брауном, выпустившим в том году книгу «Мир поздней Античности: 150–750 гг. н. э.» (The World of Late Antiquity: A.D. 150–750). Эта исследовательская модель, в свою очередь, включает в себя две основные идеи: 1) поздняя Античность началась на рубеже II и III вв. и завершилась только в середине VIII в.; 2) процессы духовного, политического и социально-экономического развития, развернувшиеся в течение данной эпохи, охватывали не только греко-латинский мир, но и Сасанидский Иран, регионы Аравийского полуострова, а также земли Армянского нагорья, где располагались христианские царства Картли и Великая Армения[35].

В 2016 г. на страницах немецкого междисциплинарного исторического журнала Millennium развернулась оживленная дискуссия, посвященная теории Г. Фоудена, наибольшее внимание других исследователей привлекли критерии периодизации, предложенные Г. Фоуденом. Коллеги Г. Фоудена задавали вопрос: справедливо ли распространять модель «созревания», которую он разработал для анализа процессов духовной истории, на историю общественных структур и институтов (государственные органы власти, система образования, право, военная организация государства)?

Так, А. Марконе отметил, что даже процессы интеллектуальной истории, развернувшиеся в пределах христианской латинской Европы и исламского арабского Ближнего Востока, не развивались синхронно: по его мнению, латинская Западная Европа обрела высшие («зрелые») формы своего духовного развития не в X в. (как полагает Г. Фоуден), а в эпоху Возрождения, т. е. в XIV–XV вв., в то время как исламская цивилизация уже с XIII в. постепенно клонилась к упадку под влиянием нашествий монголов[36]. Ф. Блодо высказал сомнения в возможности использования самого термина «созревание» для анализа процессов развития человеческих обществ, поскольку по своему содержанию этот термин больше относится к области биологии и плохо согласуется с методологией исторической науки[37].

Другие участвовавшие в дискуссии исследователи — Дж. Хэлдон, К. Робинсон и Ст. Патцольд — подчеркивают, что более убедительными и очевидными критериями периодизации служат резкие изменения в развитии социально-экономических и политических институтов общества. По мнению этих исследователей, история идей вряд ли позволяет четко разграничить эпохи, отделить один период от другого, поскольку повседневное мировоззрение различных групп общества меняется очень медленно, ментальные картины мира, как правило, очень консервативны и люди долгое время придерживаются одной и той же модели мышления[38].

Чем дискуссия о книге Г. Фоудена важна для нашей темы, как эта дискуссия связана с методом нашего собственного исследования? На наш взгляд, материалы обсуждения книги Г. Фоудена показывают главную методологическую особенность исследований по поздней Античности: в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся сюжетами поздней Античности, используют структурный подход, т. е. рассматривают мир грекоримской поздней Античности как совокупность различных структур — государственных (различные органы власти и формы их взаимодействия), экономических (торговля, дорожные пути, производство и распределение ресурсов, фискальные механизмы), духовных (повседневное мышление людей, идеи интеллектуалов о воспитании и образовании, система религиозных верований).

Другими словами, исследователи стремятся выделить структуру и определить её функции, вместе с тем исследователи прослеживают динамику развития структуры, устанавливают изменения в её внутреннем устройстве.

Сами историки поздней Античности отмечают, что интерес к деятельности структур отражает смену парадигм в изучении данного периода, произошедшую в 1970-х гг., как раз после выхода в свет уже упоминавшейся ранее книги П. Брауна, который одним из первых в западноевропейской научной общественности представил римскую позднюю Античность не как мир последовательного упадка, а, наоборот, как мир постепенной трансформации, т. е. мир закономерных изменений, когда старые формы античной культуры уходили в прошлое, а им на смену приходили новые, христианские[39].

Как подчеркнула Э. Кэмирон, мир поздней Античности в понимании П. Брауна — это мир разнообразия видов художественного творчества, время расцвета изобразительного искусства, скульптуры, оживленных и творческих дискуссий в области богословия. По оценке Э. Кэмирон, П. Браун представил эпоху греко-римской поздней Античности как время интенсивного творческого процесса в области материальной и духовной культуры[40].

По мнению Э. Кэмирон, А. Джардины, А. Марконе и Э. Джеймса, идея упадка сменилась идеей постепенной трансформации в том числе и под влиянием политической ситуации, сложившейся в Западной Европе во второй половине XX в. В данном случае, как считают эти исследователи, процессы европейской интеграции, развернувшиеся с особой силой в 1960–1970-х гг., потребовали от исторической науки поиска не точек разрыва, а путей преемственности между римской и раннесредневековой Европой, другими словами, историкам в первую очередь необходимо было изучать, что именно раннесредневековая германская Европа позаимствовала у Римской империи.

По мнению названных исследователей, концепция долгой поздней Античности как нельзя лучше подходила для подобных запросов: мир раннесредневековых варварских королевств рассматривался как прямое продолжение римских порядков, варварские вторжения V в. оценивались как постепенные миграции германских племен, которые ассимилировались, усваивали римские порядки и создавали свои формы государственности. По наблюдениям Э. Кэмирон, А. Джардины, А. Марконе и Э. Джеймса, сторонники модели долгой поздней Античности считают латиноязычную варварскую Европу прямым продолжением Западной Римской империи, полагают, что у раннесредневековой Европы было одно общее — римское — прошлое, это прошлое органично унаследовала и современная Западная Европа, что, в свою очередь, делает процесс интеграции стран Евросоюза еще более актуальным[41].

Вместе с тем в 2006 г. П. Атанассиади обратила внимание на еще одну важную особенность методологии школы долгой поздней Античности: подход данной школы весьма сходен с теорией миров-экономик, разработанной французским историком-медиевистом Ф. Броделем в 1950–1960-х гг., а те общественные структуры, которые исследуют сторонники идеи долгой поздней Античности, подпадают под знаменитый термин «длительная продолжительность» (la longue durée), также введенный в оборот Ф. Броделем[42]. Как известно, Ф. Бродель применял данный термин для характеристики структурных объектов, существующих дольше жизни одного человеческого поколения, т. е. в течение нескольких веков, в рамках длительной временной эпохи.

Соответственно, наблюдение П. Атанассиади подсказывает, почему представители школы долгой поздней Античности уделяют основное внимание структурным объектам, а не событиям: поскольку в их трактовке поздняя Античность длилась с III по VIII в., эти исследователи интересуются общественными структурами, т. е. такими институтами, которые существуют длительное время и не зависят от резких и переменчивых поворотов событийной истории.

Э. Энглебер пришел к выводу, что процессы экономического развития, происходившие в эпоху поздней Античности, действительно могут оцениваться с позиций длительного периода и в рамках длительной хронологии, т. е. с середины III в. по середину VII в. Но, как отмечает Э. Энглебер, процессы политического развития империи обладают качественно иной спецификой: анализ таких процессов не может основываться на принципе долговременной перспективы, события политической истории происходят и сменяют друг друга намного быстрее, чем события экономической истории. Политическая история сама по себе требует более узкой периодизации и более узких хронологических рамок[43].

Тем не менее методологические предпочтения Э. Энглебера принимают во внимание периоды длительностью более 100 лет, мы же в своей книге рассматриваем события довольно краткого периода, длительностью всего 42 года, т. е. с 353 по 395 г. Эти 42 года важны для нас не с позиций экономической и политической истории, а с позиций военной истории, само же развитие позднеримской военной организации мы оцениваем в контексте истории отдельных войсковых подразделений.

Поэтому мы считаем, что этот кратковременный период истории лучше изучать в рамках методов событийной, а не структурно-функциональной истории. Конечно же, сами региональные армии, которые существовали в данный период, можно признать структурными объектами, но только с формальной точки зрения: они состояли из внутренних элементов, т. е. из войсковых подразделений, тем не менее состав группировок — набор войсковых подразделений — не был постоянным, он менялся очень быстро, в течение 2–4 лет. Как результат, пограничные и экспедиционные армии, действовавшие в период с 353 по 395 г., представляли собой нестабильные, постоянно меняющиеся структуры, ведь менялись и подразделения, входившие в состав этих армий.

Мы будем рассматривать процесс развития региональных войсковых группировок сквозь призму отдельных войсковых подразделений, поэтому главным объектом нашего анализа будут события, в которых участвовали эти подразделения, т. е. военные кампании, боевые действия и крупные сражения. Под событием же мы понимаем любое сообщение источников, в котором упоминается то или иное войсковое подразделение.

Т. о., на наш взгляд, главная методологическая особенность нашей работы заключается в том, что мы будем рассматривать региональные армии — структурные по своей сути объекты — исключительно сквозь призму событийной истории, мы сосредоточим свое внимание на событиях, фактах позднеримской военной истории 353–395 гг. как на западе, так и на востоке империи. В своей работе мы хотели бы объединить историю структур и историю событий, образно говоря, подчинить структуры событиям, поставить первые в зависимость от вторых. Соответственно, чтобы показать, как именно мы это сделаем, первоначально позволим себе более подробно рассмотреть те методы анализа источников, которые устойчиво действуют в современной исследовательской литературе.

Переходя к характеристике источников, сразу отметим, что мы сознательно оставим за рамками данного пункта эпиграфические и папирологические источники: к сожалению, в отличие от периода Тетрархии и времени единоличного правления Константина I Великого, количество эпиграфических и папирологических источников, содержащих сведения по военной истории второй половины IV в., не столь велико и насчитывает в целом не более 100–150 текстов. С учетом этого мы считаем целесообразным разбирать тексты надписей и папирусов только в основной части монографии, т. е. непосредственно в двух главах, без предварительной характеристики самих собраний, где изданы надписи и папирусы.

В рамках же введения мы уделим более подробное внимание нарративным источникам, к которым мы в целях удобства классификации относим не только истории и хроники, но и панегирики, т. е. источники риторического жанра. И если период 353–378 гг., которому посвящена первая глава данной монографии, подробно изложен в знаменитом труде Аммиана Марцеллина «Деяния», т. е. в историческом произведении, то для периода 378–395 гг. именно панегирики приобретают значение главных и, по сути, единственных нарративных источников, более или менее подробно освещающих события военно-политической истории.

В целом, если оценивать труд Аммиана Марцеллина[44] с позиций развития литературных жанров, можно признать, что современные исследователи стремятся найти и выделить в этом труде те структурно-композиционные и художественные элементы, которые помогают определить, как Аммиан участвовал в современных ему идеологических спорах и дискуссиях о функциях истории как области знания. Другими словами, современные исследователи пытаются ответить скорее не на вопрос о том, как мыслил Аммиан, а на вопрос о том, как он сам противопоставлял себя другим историкам и другим жанрам историописания, как он спорил с другими историками, которые были его современниками.

Т. Барнс, выпустивший в 1998 г. книгу об Аммиане Марцеллине с характерным названием «Аммиан Марцеллин и отображение исторической реальности» (Ammianus Marcellinus and the Representation of Historical Reality), полагал, что в первую очередь необходимо определить, как Аммиан изображает тот мир, в котором он жил и который он наблюдал своими глазами[45]. Как полагает исследователь, Аммиан, рассказывая о событиях военно-политической истории империи в 353–378 гг., стремился драматизировать стиль своего повествования, показать развитие событий в форме зрелищных драматичных сцен, наполненных сильными и глубокими, даже трагическими, эмоциями. Драматичные внутренние переживания героев труда Аммиана, а фактически — яркие и эмоциональные характеристики отдельных персонажей, которые Аммиан высказал на страницах своего труда, в свою очередь, позволили Т. Барнсу заключить, что Аммиан вряд ли достоверно отображал ту реальность, в которой он жил: по мнению исследователя, во многих фрагментах текста «Деяний» логику рассуждений Аммиана следует поставить под сомнение[46].

Как полагает Т. Барнс, современная историческая наука, вооруженная методами литературной и филологической критики текста (постмодернистская теория истории X. Уайта, Ф. Анкерсмита, А. Данто), может серьезно подорвать доверие исследователей к сведениям Аммиана: по мнению Т. Барнса, труд Аммиана в первую очередь «демонстрирует творческую и художественную силу романиста» (exhibit the creative and imaginative powers of a novelist), T. e., иными словами, способность Аммиана выражать свою мысль с помощью ярких, эмоционально насыщенных образов. В понимании Т. Барнса, Аммиан в первую очередь был писателем и только во вторую — историком, сила творческого воображения Аммиана-писателя искажала ту реальность, о которой он рассказывал на страницах своего труда[47].

Т. о., на наш взгляд, Т. Барнс выступает наследником долгой исследовательской традиции, которая, начиная с В. Энсслина, выпустившего свою книгу об Аммиане еще в 1923 г., неизменно ставила вопрос о мировоззрении (Weltanschauung в терминологии В. Энсслина[48]) Аммиана на основе принципа противопоставления: историческое мышление Аммиана (риторика его исторического нарратива, по выражению американского филолога-постмодерниста X. Кельнера[49]) противопоставлялось исторической реальности, в которой он жил. Такое противопоставление предполагало, что в своем повествовании Аммиан исказил реальный римский мир, наполнил его своими личными эмоциями и переживаниями.

Тем не менее в 2008 г., через 10 лет после выхода в свет книги Т. Барнса, другой исследователь, Г. Келли, вполне успешно преодолел это противопоставление и четко назвал Аммиана Марцеллина «намекающим историком» (the allusive historian). Г. Келли ставит вопрос не о том, как Аммиан отображал некую историческую реальность, а о том, как он в своем тексте ссылался на тексты других авторов, таких как Тит Ливий, Вергилий, Тацит, Фукидид, Геродот, какую роль эти прямые или косвенные ссылки играли в его труде. Главный сюжет, который исследует Г. Келли, — интертекстуальность труда Аммиана, т. е. совокупность связей и взаимодействий текста Аммиана с текстами других авторов[50].

Другими словами, Г. Келли изучает в труде Аммиана совокупность заимствований или отсылок к другим текстам, в том числе и к историческим хроникам, элементы подражания, пародирования или прямой критики других текстов. По сути, можно признать, что Г. Келли ставит вопрос не о соотношении исторической реальности и мировоззрения Аммиана, а о литературной культуре Аммиана, точнее — о литературной культуре, отраженной в труде Аммиана.

Для Г. Келли важен вопрос о том, какое место «Деяния» занимали в общем процессе литературного творчества эпохи поздней Римской империи. Исследователь понимает под позднеримской литературой всю совокупность текстов, созданных в течение указанного периода, — не только исторические хроники, но и поэмы, небольшие стихотворения, трактаты, письма, речи (панегирики) ит. д., т. е. совокупность всех жанров словесности. В рамках такого литературоведческого подхода Аммиан предстает на страницах книги Г. Келли не просто намекающим, но спорящим историком, историком-полемистом, который соглашается или не соглашается с отдельными литературно-художественными принципами того или иного текста[51].

Чуть ранее, в 2001 г., Ф. Виттхов подчеркнул, что сам по себе текст Аммиана представляет собой весьма причудливую смесь самых разных жанров — драмы, сатиры, романа, изобилует многочисленными анекдотами и поучительными историями-примерами, содержит рассуждения военно-теоретического плана, сочетает в себе географические экскурсы, биографии отдельных императоров и даже короткие погодные записи фактического характера[52].

Но сам интерес Ф. Виттхова к стилистическим особенностям труда Аммиана скорее подразумевает, что исследователь противопоставляет не исторические реалии и мировоззрение Аммиана, а труд Аммиана и труды других авторов его времени. Другими словами, Ф. Виттхов сопоставляет не факты реальной военно-политической истории и намерения Аммиана изобразить эти факты, а структурно-композиционные особенности повествования Аммиана и других авторов, объектами сравнения у Ф. Виттхова выступают сами тексты, рассмотренные как литературные произведения.

Аммиан как писатель-романист, а не только как историограф, в противопоставлении с другими писателями — тема, которая в последние годы все чаще становится объектом пристального внимания со стороны исследователей и отодвигает на второй план традиционную дилемму «мировоззрение Аммиана и историческая реальность».

Даже Д. Бродка, выпустивший в 2009 г. книгу об Аммиане Марцеллине с вполне традиционным названием: «Аммиан Марцеллин. Исследования по историческому мышлению в четвертом веке после рождения Христа» (Ammianus Marcellinus. Studien zum Geschichtsdenken im vierten Jahrhundert n. Chr.), все же рассматривает исторический труд Аммиана под совершенно иным углом зрения, совсем не так, как этот труд рассмотрел в 1998 г. Т. Барнс. Формально Д. Бродка ставит вопрос о структуре и смысле исторического процесса в понимании Аммиана: какие факторы Аммиан считал определяющими и движущими для исторического процесса, как Аммиан видел ход и развитие во времени любого исторического процесса, какие этапы выделял в таких процессах[53].

Но в реальности исследователь в первую очередь рассматривает, как и почему Аммиан противопоставлял свой труд бревиариям и эпитомам, представляющим сокращенное изложение римской истории, в чем он видел специфику своего труда в сравнении с этими формами историописания, и какие задачи он ставил перед своим трудом в рамках такого противопоставления[54]. Естественно, для изучения подобных сюжетов Д. Бродка сопоставил стилистические особенности трудов Аммиана и т. н. малых позднеримских историков — Аврелия Виктора, Евтропия, Феста и автора анонимной «Эпитомы о Цезарях», но мы хотели бы обратить внимание на другой аспект методологии исследователя.

Сам выбор такого сюжета подразумевает, что Д. Бродка стремится рассмотреть труд Аммиана как продукт литературной культуры того времени в контексте развития и борьбы литературных направлений второй половины IV в. Д. Бродка воспринимает труд Аммиана и бревиарии малых историков как различные виды литературного творчества, как формы развития литературного процесса того времени. В понимании исследователя литературный процесс подразумевал прежде всего полемику между различными направлениями литературы, их спор о структурно-композиционных и художественных особенностях изложения материала.

Как подчеркнул Я. Штенгер, анализ стиля и языка Аммиана — более эффективный инструмент трактовки сведений историка, чем обзор и перечисление тех сюжетов, которым Аммиан уделил внимание, поскольку рассказ Аммиана о любых событиях так или иначе был ориентирован на определенную читательскую аудиторию, а значит, предполагал наличие определенного стиля и формы текста. Исследователь даже называет стиль повествования Аммиана барочным, подчеркивая тем самым эмоциональную напряженность, тревожность и драматизм рассуждений Аммиана[55].

Μ. Хозе условно называет стиль Аммиана «показательным» (exemplarisch), тем самым подразумевая, что Аммиан не только сопровождал свой рассказ общими рассуждениями морально-философского плана, но и приводил поучительные примеры (exempla) из деятельности исторических или мифологических персонажей[56]. Но, оставляя в стороне трактовку различных особенностей стиля Аммиана, предложенную Μ. Хозе, отметим, что, так или иначе, и Μ. Хозе и Я. Штенгер главное внимание уделяют вопросу о стиле, т. е. воспринимают труд Аммиана не как набор сведений о военно-политической истории поздней Римской империи, а как самостоятельное и самодостаточное литературное произведение.

Если же говорить о кратких исторических сочинениях, в противопоставлении с которыми труд Аммиана рассматривается в современной исследовательской литературе[57], можно признать, что и эти формы историописания тоже изучаются в первую очередь с позиций их жанрового своеобразия, а не набора сюжетов или общественно-политических взглядов их авторов. Μ. Зельмайер, посвятивший отдельную монографию позднеримским бревиариям и эпитомам (вышла в свет в 2009 г.) рассматривает данные труды прежде всего в функциональном аспекте: 1) как их авторы рассказывали о событиях прошлого, т. е. как они выстраивали свои тексты; 2) на какую читательскую аудиторию они ориентировались, чьи запросы отражали в своих трудах; 3) и, наконец, как бревиарии и эпитомы своим содержанием отражали уровень преподавания истории в позднеримских школах, в какой мере исторические знания Феста, Евтропия, Аврелия Виктора и других антиквариев-эпитоматоров соответствовали программе римского школьного исторического образования[58].

Ж.-Л. Говиль, защитивший в 2005 г. диссертацию по анонимной «Эпитоме о Цезарях», подчеркнул, что он рассматривает данный труд с позиций его жанровых особенностей: в центре внимания исследователя находится вопрос о роли и месте «Эпитомы» в жанровом разнообразии позднеримской исторической литературы. Ж.-Л. Говиль выделяет несколько видов позднеримского историописания — истории, анналы, хроники, биографии и сокращенные изложения, т. е. бревиарии, и пытается определить, как и в какой мере автор «Эпитомы» противопоставлял свой труд другим жанрам исторической литературы, как он использовал методы других жанров (не только исторических) и как сочетал в своем тексте разные литературные стили[59].

Но сам по себе вопрос о жанровом своеобразии «Эпитомы о Цезарях», конечно же, подразумевает, что исследователь в первую очередь рассматривает бревиарии и эпитомы как продукт позднеримской историографической культуры, в его понимании краткие формы исторического повествования представляли собой определенный литературный жанр, и этот жанр диктовал авторам методы изложения материала.

Т. о., жанровая структура текста и влияние жанра на способ изложения материала — тема, лейтмотивом проходящая через современные исследования, посвященные различным позднеримским историческим источникам, вместе с тем следует подчеркнуть, что в этой ситуации анализ стилистических особенностей текста доминирует не только при изучении панегириков, которые в первую очередь требуют применения литературоведческих подходов, но и при изучении собственно исторических произведений — больших и малых форм историописания.

Тем не менее, если обратиться к исследованиям, в которых рассматриваются особенности панегириков (в основном мы имеем в виду знаменитые латинские панегирики в честь различных позднеримских императоров, от Диоклетиана до Феодосия! написанные в период с 289 по 389 г.[60]), мы можем проследить значительные изменения не только в оценке функций риторических текстов, но и в самом определении термина «риторика».

Еще в 2002 г. А. Остэн, сам активно изучающий стилистические особенности латинских панегириков, подчеркнул, что в 1980–1990-х гг. исследователи обратились к методике т. н. школы лингвистического поворота, представленной англоязычными трудами X. Уайта и Ф. Анкерсмита, и дискурс-анализа, принципы которого были разработаны Μ. Фуко, Р. Бартом и Ж. Деррида. По оценке А. Остэна, с конца XIX в. и вплоть до 1970-х гг. (включительно) исследователи, находившиеся под влиянием методологии позитивизма, рассматривали риторические тексты только как субъективные источники, в которых авторы стремились выразить свое личное мнение о том или ином персонаже, преувеличивая достоинства или недостатки этого персонажа (в зависимости от своих предпочтений). С 1980-х гг., по мнению А. Остэна, набирает силу другая тенденция: саму риторику перестали рассматривать исключительно как форму выражения художественной речи, вместо этого её стали воспринимать как четко разработанную социальную практику, т. е. как средство общения автора с аудиторией, как технику взаимодействия автора с читателями.

По мнению А. Остэна, в связи с изменением научной парадигмы изменился и сам набор вопросов к риторическим источникам: 1) как автор выстраивает свой текст, какую композиционную структуру он выбирает для изложения своей точки зрения; 2) как стилистические предпочтения автора связаны с его собственным социальным происхождением и социальным происхождением аудитории, которой адресован его текст; 3) как автор настаивает на своей точке зрения, как он навязывает её читателю, внедряет в сознание читательской аудитории, и, что вполне логично, как искажает смысл событий; 4) наконец, как методика рассуждений автора отражает литературную культуру его времени, развитие общественно-политических идей, распространенных в его время[61].

Другими словами, как полагает А. Остэн, исследователи перестали воспринимать панегирики как набор красивых и изысканных фраз и попытались оценить риторическую литературу в идейно-политическом контексте того времени, когда она была создана. В понимании А. Остэна, панегирики как пример изящной словесности, двусмысленного художественного слова — это подход, навеянный эпохой позитивизма, которая требовала оценивать риторические источники с позиций литературоведения, тогда как современные исследователи скорее изучают текстовые стратегии риторов, т. е. сами способы построения текста и навязывания читателю своего мнения.

Например, сам А. Остэн детально проследил, что знаменитые латинские панегирики в большом количестве содержат фразы и термины официальной императорской пропаганды, которые встречаются в посвятительных и строительных надписях: авторы панегириков активно упоминают фразы, сообщающие о возведении стен и зданий, прославляющие установку статуй и выражающие преданность законной императорской власти. Как полагает А. Остэн, сами по себе латинские галльские панегирики прославляют не только императоров, но и города Галлии, которым императоры оказали финансовую помощь.

По сути, как отмечает исследователь, латинские панегирики сообщают о взаимоотношениях императора и города, при этом галльские риторы рассказывают о взаимоотношениях, которые выстраиваются на равных условиях: по мнению А. Остэна, городские общины Галлии представлены в текстах скорее не как подданные, а как верные помощники, советники императора. Следовательно, как заключает А. Остэн, латинские панегирики рубежа III и IV вв. необходимо воспринимать как своеобразное средство общения между императором и городской провинциальной элитой[62].

Фактически А. Остэн показывает, как риторика, содержавшаяся в эпиграфических документах, перешла в литературные источники, т. е. панегирики, как официальная лексика надписей, отражающая государственную идеологию, и использовалась в произведениях галльских риторов.

Такое же взаимодействие жанров А. Остэн стремится найти при сопоставлении панегириков с данными нумизматики: как проследил исследователь, галльские риторы часто называли императоров теми же почетными эпитетами, которые встречаются и на легендах монет. В основном А. Остэн имеет в виду термины, связанные с церемонией официального вступления императора в пределы города, т. е. термины, прославляющие прибытие (adventus) императора: conservator urbis ('хранитель города'), signum salutis ('знак благополучия'), redditor lucis aeternae ('восстановитель вечного света')[63].

Но, подчеркивая наличие совпадений в терминологии панегириков и нумизматических источников, А. Остэн, на наш взгляд, ставит вопрос о присутствии элементов риторического жанра во всех видах исторических источников, даже в официальных документах, создававшихся самими представителями государственной власти. Вместе с тем А. Остэн приходит к выводу, что латинские панегирики содержат в себе и элементы некоего поучения, адресованного государственным чиновникам.

Как проследил А. Остэн, риторы настаивали на равноправном сотрудничестве органов провинциальной бюрократии и выборных советов городского самоуправления. Они не только расхваливали провинциальных наместников за финансовую помощь городам, но и призывали наместников уважать права городской муниципальной знати[64].

Тем самым, на наш взгляд, А. Остэн обращает внимание на важную особенность риторики панегириков: эта риторика объединяла в себе сразу несколько жанров, она не была однородной и узкофункциональной. Риторика панегириков вбирала в себя риторику других — официальных — источников, творчески перерабатывала терминологию эпиграфических и нумизматических текстов. В понимании А. Остэна риторика панегириков не искажала, а, наоборот, отображала историческую реальность своего времени, но с одним важным уточнением — галльские риторы отображали официальную риторику государственной власти, ту идеологию, которая разрабатывалась государственными структурами. Сама же эта идеология была частью исторической реальности своего времени, она создавалась в конкретных обстоятельствах, а её содержание формулировали реально существовавшие органы государственной власти.

Следовательно, как полагает А. Остэн, сегодня исследователи должны ставить вопрос не о том, как политические идеи галльских риторов искажали реальный смысл событий военно-политической истории, а о том, как риторы воспроизводили в своих текстах риторику официальной императорской власти, как использовали методы и термины официальной пропаганды для создания своих текстов.

Но риторика, представленная в грекоязычных текстах, тоже рассматривается с позиций триады «автор — жанр — аудитория», т. е. исследователи обращаются к произведениям греческих риторов второй половины IV в. не только для изучения событийной истории, но и для того, чтобы определить, как ритор воздействовал на свою читательскую аудиторию, как он внушал читателю те или иные идеи. Например, Ф. Фельгентрой выделяет в одной из речей знаменитого антиохийского ритора Либания (314–393)[65], посвященной императору Юлиану Отступнику (360–363), 3 тематических блока, каждый из которых прославляет те или иные добродетели Юлиана: тем самым исследователь ставит вопрос о структурно-композиционном плане речи и о методе изложения сведений у Либания. По мнению Ф. Фельгентроя, Либаний активно сочетал два жанра, эпос и собственно историографию, чтобы создать более яркий рассказ о военных кампаниях и административной деятельности Юлиана[66].

Более того, на примере речей Либания современные исследователи ставят вопрос и об общих принципах развития грекоязычного риторического искусства во второй половине IV в.: П.-Л. Малосс подчеркивает, что техника риторического восхваления заключалась в преувеличении, механизм же преувеличения, в свою очередь, состоял в том, чтобы «преобразовать обычное в необычное, талант в гениальность, простое качество в высшую добродетель»[67]. Другими словами, П.-Л. Малосс стремится выявить саму структуру преувеличения, т. е. методы, с помощью которых оно создавалось риторами, к этим методам исследователь относит сравнение императора с предшествующими правителями, перечисление трудностей военного похода или воинственных качеств противника императора, а также фразы-клише о том, что в императоре сосредоточены все добродетели и он заботится обо всей империи[68].

Как нам кажется, П.-Л. Малосс показывает «лабораторию», инструментарий работы ритора, а значит, исследователь подчеркивает неоднородный, многосоставной характер панегирика как литературного жанра: конечно же, П.-Л. Малосс признает, что цель панегириста состояла в восхвалении императора, но исследователь не воспринимает слова ритора только как искажение истины, т. е. реального смысла событий. Как и А. Остэн, П.-Л. Малосс отмечает, что Либаний и другие грекоязычные авторы воспроизводили официальную риторику императорской власти и использовали для этого обширный набор ярких и выразительных средств словесности. Но сами эти средства, как полагает П.-Л. Малосс, были всего лишь приукрашиванием действительности, а не её тотальным искажением, риторы выстраивали свои тексты таким образом, чтобы либо дополнительно сообщить о реальных достижениях императора, т. е. усилить степень успеха, либо умолчать о его поражениях[69]. Тактика же умолчания выполнялась двумя способами: либо ритор смещал внимание читателя на другие сюжеты, либо он обвинял в некомпетентности ближайшее окружение императора, тем самым оправдывая самого венценосца[70].

Т. о., П.-Л. Малосс стремится показать, что Либаний, равно как и любой другой ритор, не придумывал факты, не рассказывал вымышленных, совершенно ложных историй: по мнению П.-Л. Малосса, недостоверность сведений ритора заключается либо в преувеличении, либо в преуменьшении реальных фактов, реально произошедших событий. Соответственно, по оценке П.-Л. Малосса, задача исследователя состоит не только в том, чтобы рассмотреть сведения ритора о реальных событиях, но и в том, чтобы раскрыть методы преувеличения или преуменьшения этих событий.

X. Фрон ставит вопрос о т. н. стратегиях общения в письмах Либания, т. е. как антиохийский ритор общался с адресатами своих писем, не просто используя правила риторики, но создавая с их помощью замкнутый и обособленный круг образованных людей, разделяющих один и тот же стандарт образования и одни и те же духовные ценности[71]. Наконец, Л. ван Хоф доказывает, что в своих речах Либаний последовательно придерживался принципов т. н. второй софистики, т. e. учения грекоязычных риторов, живших в эпоху ранней Римской империи, во II–III вв. По мнению Л. ван Хоф, труды Либания — это не разрыв с предшествовавшей риторической традицией, а её прямое продолжение: как и риторы эпохи второй софистики, Либаний активно участвовал в политической жизни своего города, многие его речи посвящены политическим сюжетам[72].

Примерно те же вопросы Μ. Янка ставит и в отношении современника Либания — императора Юлиана Отступника[73], который был почитателем таланта антиохийского ритора и, возможно, его учеником. На примере трактата Юлиана «Мисопогон» Μ. Янка рассматривает сам механизм смешения жанров в творчестве Юлиана: исследователь полагает, что в данном трактате император-язычник использовал элементы сатиры, исторического повествования (автобиографии), панегирика, философского диалога, нравоучения и даже анекдота. По мнению Μ. Янки, «Мисопогон» представляет собой ироничный памфлет-самообличение, своеобразную сатиру наоборот, поскольку в данном произведении Юлиан в весьма комичной форме перечислил те упреки и обвинения, которые ему предъявляли жители Антиохии[74].

Другой языческий автор, на этот раз латиноязычный, — Квинт Аврелий Симмах (340–402)[75], влиятельный сенатор и политический деятель в пределах западной половины империи — тоже рассматривается с позиций теории текстовых (коммуникативных) стратегий. Как показала Т. Мойрер, в общении с адресатами своих писем Симмах придерживался двух стратегий диалога: в письмах к другим сенаторам (например, к Виру Флавию Никомаху), т. е. к лицам равного ранга, статуса и образования, Симмах активно приводил примеры из римской истории и мифологии, в письмах же к полководцам варварского (германского) происхождения он не ссылался на такие примеры и в целом использовал более простой стиль общения. По мнению Т. Мойрер, современная исследовательская литература не воспринимает труды Симмаха как источники по изучению событийной истории, в первую очередь она стремится найти в его произведениях сведения по социальной и культурной истории поздней Римской империи[76].

К. Соньо обращает внимание на тот факт, что сам Симмах четко отделял свои произведения от эпических поэм, которые, по его мнению, искажали истину (реальный смысл событий) в угоду поэтическому искусству. К. Соньо показала, что Симмах настойчиво внушал читателю идею о правдивости, достоверности своих сведений, неизменно гордился тем, что он сам был очевидцем событий, которым посвящены его труды. Как полагает исследовательница, Симмах считал свое личное участие в данных событиях более надежным источником вдохновения, чем красоту фразы у поэтов, не видевших деяний императора своими глазами. Таким образом, по мнению К. Соньо, Симмах все же не воспринимал свои речи как лесть, т. е. как прославление ложных деяний императора: сенатор настаивал, что он не присваивал императору ложных заслуг, не приписывал мнимых побед, а сообщал только о реальных победах и достижениях правителя[77].

На наш взгляд, как и в случае с Аммианом Марцеллином, К. Соньо ставит вопрос о полемике между различными жанрами позднеримской латиноязычной литературы, а также о том, как в рамках этой полемики сами позднеримские авторы воспринимали особенности своих трудов. В меньшей степени подобные подходы применяются в отношении творчества Фемистия (317–389)[78] — грекоязычного ритора из Константинополя, крупного политического деятеля и философа-аристотелиста. В работах таких исследователей, как Ф. Фатти, Я. Штенгер и П. Хизер, прослеживается тенденция рассматривать Фемистия как автора-язычника на службе у христианских императоров, при этом Фемистий неизменно оценивается как носитель именно эллинской системы воспитания, образования и культуры, что вполне естественно в силу территориального местонахождения ритора. Указанные исследователи в большей степени все же ставят вопрос не о том, как Фемистий спорил с другими риторами, а о том, как он использовал традиции эллинистической культуры и воспитания для прославления христианских императоров, а также как он сочетал в своем творчестве две роли — политика и философа[79].

Наконец еще один ритор, который тоже активно совмещал литературное творчество с государственной деятельностью, — Авсоний (310–393)[80], живший в западной половине империи, в основном на территории Галлии. Авсоний в большей степени, чем Фемистий, получил внимание исследователей именно как писатель, а не как политический деятель. В этом смысле достаточно традиционную точку зрения выразила X. Сиван, которая пришла к выводу, что Авсоний не обладал особыми связями с италийской сенаторской аристократией и не был серьезно вовлечен в дела государственного управления. Как полагает X. Сиван, Авсоний, в 375–379 гг. занимавший крупные должности в центральной администрации империи, не проводил каких-либо глубоких реформ в центральных административных структурах. По мнению исследовательницы, политическая деятельность Авсония заключалась только в том, что он весьма активно продвигал в центральные бюрократические структуры выходцев из своей родной Галлии, широко использовал практику покровительства и лоббирования интересов галльских региональных элит[81].

Несколько иную оценку высказал А. Джошкун: по его мнению, Авсоний был не только талантливым ритором, но и компетентным чиновником, поскольку риторическое образование, полученное Авсонием, включало в себя и изучение римского права. Знание римского права было необходимым условием для выполнения функций квестора — должности, которую Авсоний занимал в период между 375 и 379 гг. Соответственно, как заключает А. Джошкун, изысканный стиль некоторых императорских законов, составленных рукой Авсония, не может служить аргументом против его профессионализма в вопросах государственного управления[82].

Собственно же литературная деятельность Авсония рассматривается в современных исследованиях скорее с точки зрения борьбы или взаимодействия жанров, а не в рамках противопоставления «чиновник — писатель», как в случае с Фемистием. Н. Рюкер и Н. Ройкер полагают, что литературное творчество Авсония необходимо оценивать в рамках дилеммы «новатор-классицист»: по их мнению, благодаря такой трактовке труды галльского ритора смогут полнее раскрыть перед любым исследователем жанровое своеобразие позднеримской латиноязычной литературы. Как подчеркивают Н. Рюкер и Н. Ройкер, наиболее эффективная методология анализа произведений Авсония — теория интертекстуальности, позволяющая, по их мнению, преодолеть старую точку зрения об Авсонии как о подражателе классических латинских поэтов. Такая точка зрения господствовала в исследовательской литературе вплоть до 1970-х гг., но, с учетом современных методов постмодернистской литературоведческой критики, эта позиция, как отмечают Н. Рюкер и Н. Ройкер, значительно устарела и выглядит неэффективной.

На основе многих поэм Авсония исследователи пришли к выводу, что он не подражал, а переделывал произведения Вергилия, Горация, Овидия, Катулла и других авторов эпохи ранней империи, точнее — наделял фразы, слова и даже целые текстовые фрагменты произведений этих авторов совершенно новым смыслом. Как проследили Н. Рюкер и Н. Ройкер, Авсоний ссылался на классических латинских поэтов, заимствовал строки их поэм и вставлял в свои стихотворения, но при этом помещал слова и фразы в совершенно новый контекст, тем самым создавая и новые произведения[83].

Μ. Лолли отметил, что Авсоний весьма своеобразно подходил даже к задачам панегирика — того жанра, который, казалось бы, однозначно предполагает восхваление своего адресата. Как проследил Μ. Лолли, в своей благодарственной речи, написанной в честь императора Грациана, Авсоний прославляет не только императора, но и самого себя, подчеркивая свою значимость и важность в воспитании Грациана. По мнению Μ. Лолли, даже тогда, когда Грациан уже стал полноправным Августом, Авсоний все равно продолжал считать себя его наставником и учителем: галльский ритор полагал, что только благодаря его наставничеству юный Грациан приобрел все добродетели и качества, необходимые правителю[84].

Как и в случае с Симмахом, современная историография ставит вопрос и о том, как сам Авсоний воспринимал свою литературную деятельность, какие стратегии общения прослеживаются в его произведениях: так, Д. Амхердт полагает, что письма Авсония выражали духовные ценности галло-римской сенаторской аристократии. По мнению Д. Амхердта, Авсоний не только высказывал свои личные идеи и предпочтения, но был и выразителем настроений этой группы общества, посредством обмена письмами он, с одной стороны, укреплял связи между образованными аристократами, а с другой — способствовал обособлению их от других групп общества, вносил существенный вклад в формирование их социальной самоидентичности[85].

На этом мы позволим себе завершить обзор тех подходов, которые используются в современной исследовательской литературе при анализе трудов позднеримских авторов IV в.: подчеркнем, что мы обратились только к тем авторам, труды которых содержат наибольшее количество сведений по военной истории империи во второй половине IV в., и, как видно из представленного обзора, большинство этих авторов составляют риторы. Соответственно, мы можем выделить два основных подхода, которые, в свою очередь, отражают особенности двух литературных жанров — собственно исторического произведения и речи (панегирика). В случае с историческими произведениями (историями, хрониками, эпитомами и бревиариями) исследователи стремятся найти в тексте элементы разных жанров и определить механизм их сочетания, другими словами, исследователи ставят вопросы о том, какие жанры выбрал автор, почему именно эти жанры, а не другие, как он согласовывал выбранные им жанры.

Фактически исследователи рассматривают исторические произведения с точки зрения их жанровой структуры, и, следовательно, пытаются установить связь между историческим трудом и той литературной культурой, в рамках которой он был создан. В качестве решающего фактора, определяющего структурно-композиционный план произведения, рассматривается борьба литературных жанров, существовавших во время жизни автора. Спор между литературными жанрами, их соперничество или, наоборот, взаимовлияние в рамках такого подхода считаются более важными процессами, чем соотношение исторической реальности и субъективных предпочтений автора. Как результат, такую методологию условно можно назвать «теорией борьбы жанров», в дальнейшем, для удобства, мы будем использовать именно это обозначение.

В случае же с риторическими источниками исследователи применяют подход, который мы условно можем назвать «теорией коммуникации» — этот подход в большей степени акцентирует внимание не на жанровой структуре текста, а на средствах общения его автора с читателем. Другими словами, в рамках указанного подхода исследователи стремятся определить, как ритор исказил реальный смысл событий, как он хотел донести до читателя свою мысль. Фактически теория коммуникации ставит вопрос о том, как ритор выстраивает стратегию общения со своей читательской аудиторией, точнее, как он навязывает читателю свое мнение, в какой форме высказывает свою мысль. Вместе с тем, по мнению сторонников этой теории, ритор не придумывал ложных событий, он сообщал только о реально произошедших событиях, другой вопрос, как именно он о них сообщал и где расставлял акценты.

Мы сознательно не называем теорию коммуникации дискурс-анализом: как проследил Ж. Гийому, дискурс-анализ уделяет основное внимание словам, языку и в целом лингвистическим структурам текста, т. е. исследователь, работающий в рамках такой методологии, рассматривает значение отдельных слов, их сочетание друг с другом, порядок и последовательность предложений. Для дискурс-анализа важны сами речевые высказывания автора, виды этих высказываний: принципы дискурс-анализа заключаются в классификации высказываний по ряду определенных критериев (как правило, сюжет или эмоция). По сути, как полагает Ж. Гийому, дискурс-анализ призван установить, как значение того или иного слова менялось в рамках одного текста или группы текстов: первоначально исследователь определяет, с помощью каких слов и предложений автор построил сюжет своего текста, а затем отвечает на вопрос, какие функции выполняет этот сюжет[86].

Фактически, учитывая наблюдения Ж. Гийому, можно признать, что дискурс-анализ — это, скорее, вспомогательная функция более общей теории, но не сама теория как таковая, т. е. не модель научного исследования. Скорее мы можем заключить, что теория коммуникации, как мы условно её называем, включает в себя дискурс-анализ, но не сводится к нему: дискурс-анализ позволяет исследователям, работающим в рамках теории коммуникации, определить, с помощью каких слов и фраз автор высказал свою мысль, но сам по себе дискурс-анализ не позволяет установить, как автор выстраивает диалог с читателем, какой стратегии общения с читателем он придерживается.

Как установил К. Лайтфут, весной 350 г. персидский царь Шапур II (309–379) подверг тяжелой осаде город Нисибис в Месопотамии, воспользовавшись тем, что Констанций II покинул восточные регионы и отправился в Галлию для борьбы с Магненцием. Осада была проведена неудачно и закончилась для персидского царя безрезультатно: жители города во главе со своим епископом Иаковом не только отбили нападение персов, но даже и восстановили участок стены, разрушенный в ходе вражеского натиска. К. Лайтфут пришел к выводу, что победа горожан Нисибиса привела к тяжелым последствиям для персидского царя: во-первых, его войско было сильно устрашено стойким сопротивлением городского гарнизона, а во-вторых, Шапур был вынужден поменять свою тактику; по мнению К. Лайтфута, на определенное время Шапур отказался от осады крупных городов и вместо этого перешел к тактике мелких грабительских набегов на пограничные крепости[277].

Евфрем Сирин (Сирийский) — знаменитый восточный богослов сирийского происхождения, один из Отцов Церкви, первоначально — монах-аскет, а позже — диакон, родившийся в Нисибисе и проживший в этом городе вплоть до 363 г., более того — очевидец персидской осады 350 г.[278], в одной из своих поэм, посвященных этому событию, отмечает, что «(Бог) спас нас без [присутствия] царя и показал, что Он — наш царь» (Salvavit nos sine rege et testatus est, se esse regem nostrum. — S. Ephraemi Syri Carmina Nisibena, II. 2)[279].

Слова Евфрема Сирина четко свидетельствуют, что к весне 350 г., когда произошла осада, император Констанций, которого богослов называет царем, уже отсутствовал на территории Нисибиса: судя по всему, к этому времени он оставил Месопотамию и переместился в Малую Азию, чтобы затем отправиться во Фракию и далее — в Галлию. Через некоторое время, 15 марта 351 г., Констанций наделил своего двоюродного брата, Констанция Галла, титулом Цезаря и отправил его на восток управлять восточными провинциями на тот период, пока он сам будет находиться в западных провинциях (в тот период император размещался в Иллирике и собирал там войска для решающего сражения с Магненцием) (PRLE I, р. 224, sv. Fl. Claudius Constantius Gallus 4).

Тем не менее восточные провинции, и в том числе Месопотамия, включая сам город Нисибис, не были оставлены без защиты: согласно Зосиму, «когда он (Констанций. — Е. Μ.) возложил на него (т. е. на Галла. — Е. Μ.) титул Кесаря, он поручил Лукиллиану [вести] войну против персов, а сам устремился против Магненция» (Τούτφ μέν ούν τό του Καίσαρος έπιτίθησι σχήμα, Λουκιλ — λιανφ δέ τον προς Πέρσας έπιτρέψας πόλεμον αύτός έπί Μαγνέντιον έχώρει. — Zos. II. 45. 2). В другом фрагменте своего труда Зосим, рассказывая о попытке Шапура II захватить Нисибис в 350 г., подчеркивает, что именно «полководец Лукиллиан отразил осаду» города (του δέ στρατηγού Λουκιλλιανοΰ προς τήν πολιορκίαν άρκέσαντος. — Zos. III. 8. 2). Таким образом, сведения Зосима дают понять, что в Нисибисе находился профессиональный военный гарнизон или даже небольшая войсковая группировка, которую возглавлял офицер по имени Луциллиан (Lucillianus), авторы-составители справочника PRLE I (sv. Lucillianus 3, p. 517) предположили, что в тот период Луциллиан занимал должность комита военных дел (comes rei militaris), в таком случае он мог возглавлять сразу несколько войсковых подразделений.

В результате возникает вопрос, какие именно войска подчинялись Лу-циллиану — пограничные или экспедиционные, с помощью каких войск он отразил нападение персов на Нисибис? Иероним Стридонский в биографии монаха-отшельника Малха из Палестины, написанной около 390 г.[280], рассказывает об эпизоде, который, по оценкам современных исследователей, произошел в 340-е гг.[281], а именно — отъезд Малха из Нисибиса, где родился святой, пленение Малха арабами, последующее бегство из плена и наконец возвращение в Месопотамию и прибытие в ставку дукса данной провинции, Сабиниана. В сведениях Иеронима, о которых он рассказывает со слов самого Малха (Иероним и святой встретились в Палестине, в районе города Г аза, когда сам Малх находился уже в весьма преклонном возрасте), мы хотели бы обратить внимание на фразу Малха о том, что, выступив из Нисибиса, он направился не на восток, а на запад от города, поскольку к востоку от города находились «сторожевые отряды римских воинов» (et Romanorum militum custodiam. — Hieronymus. Vita Malchi 3, PL. Vol. 23. Col. 56В).

Следовательно, в 340-е гг., а значит, и в 350 г., когда состоялась осада, в Месопотамии размещались пограничные войсковые подразделения, находившиеся под командованием дукса этой провинции, и мы полагаем, что как раз эти подразделения и приняли активное участие в обороне Нисибиса от персов весной 350 г. Но находились ли в Нисибисе в тот период какие-либо подразделения экспедиционной армии? Скорее всего, нет, поскольку экспедиционные войска, которыми командовал Констанций, покинули Месопотамию вместе с ним и отправились во Фракию. Чем эта ситуация была опасна для обороны римского Ближнего Востока? Как недавно проследил Р. Бернс, еще со времен Диоклетиана на римском Ближнем Востоке, вдоль персидского фронта, функционировала линия многочисленных крепостей, занимавшая территорию от земель современной Сирии до города Эйлат на самом юге современного Израиля (берег залива Акаба), ареал размещения оборонительных сооружений включал в себя и земли современной Иордании. Тем не менее, по мнению Р. Бернса, эта линия не была последовательной и единой, скорее, она была прерывистой и характеризовалась неравномерным распределением крепостей по регионам: наибольшая часть крепостей была сосредоточена на северном участке персидского фронта для защиты Антиохии, в то время как центральные и южные участки персидского фронта (в основном провинции Палестина и Аравия Петрейская) были слабо защищены, поскольку там находились только союзные римлянам арабские племена и небольшие сторожевые отряды[282].

Подобное положение ставило под удар римские владения на Ближнем Востоке в случае отсутствия в Месопотамии и в Сирии (т. е. на северных рубежах персидского фронта) каких-либо экспедиционных войск: одни только подразделения местной пограничной армии не могли справиться с двойным натиском персов, а в подобной ситуации, на наш взгляд, персам было выгодно развивать наступление именно в двух направлениях — с севера, через земли Сирии и Месопотамии по направлению к Антиохии, и с юга, со стороны слабо защищенной Аравии Петрейской.

Судя по всему, осознавая возможность наступления персов в двух направлениях, Констанций принял решение назначить Констанция Галла Цезарем и отправить его на персидский фронт для того, чтобы сдерживать натиск персов: церковный историк Филосторгий сообщает, что «[когда] Константий готовился [к войне] против тирана Магнентия, он услышал, что персидский [царь] с еще более сильным войском направился против восточных земель, и он (Константий = Констанций. — Е. Μ) был вынужден назначить Галла Кесарем и отправить [его] против них» (против персов. — Е. Μ.) (Κωνστάντιος κατά Μαγνεντίου παρεσκευάζετο του τυράννου, τό Περσικόν άκούσας κατά τής Έφας βαρυτέρα χειρί κινεΐσθαι, εις άνάγκην ήκε Γάλλον Καίσαρα χειροτονήσαι καί έπ' αύτούς έκπέμψαι. — Philostorg. HE. III. 25). В другом фрагменте своего труда Филосторгий отмечает, что «Галл наилучшим образом проявил мужество в [войне] против Персов» ("Οτι Γάλλου κατά Περσών εις τό κράτιστον άνδραγαθήσαντος), более того, «благодаря подвигам Кесаря была прекращена персидская война» (καί του Περσικού πολέμου ταίς του Καίσαρος άριστείαις πεπαυμένου. — Philostorg. HE. III. 28); соответственно, по словам церковного историка, именно эти успехи стали причиной зависти самого Констанция, который в итоге обвинил Галла в заговоре и приказал умертвить его.

По мнению Г. Леппина, христианин Филосторгий был настроен враждебно по отношению к язычнику Юлиану, поэтому, рассказывая о войнах с персами, церковный историк противопоставил двух братьев, Галла и Юлиана: Филосторгий представил христианина Галла успешным полководцем, одержавшим многочисленные победы над персами, а в деятельности Юлиана, наоборот, выдвигал на первый план только поражение от персов[283]. Примечательно, но сам Юлиан в своем послании к афинскому народному собранию пишет, что Галл «неудачно провел [войны] против врагов-персов» (τά τε ές τούς πολεμίους τούς Πέρσας ούκ εύτυχώς πράττειν. — Jul. Ep. ad Ath. 271a, ed. W. C. Wright). Тем не менее следует принять во внимание наблюдение П.-Л. Малосса, отметившего, что Юлиан и Галл в реальности не испытывали друг к другу каких-либо особых родственных чувств, с 347 г. между ними нарастала враждебность, вызванная религиозными разногласиями, поскольку Галл был христианином, а Юлиан — язычником[284].

Вместе с тем, даже если признать, что Галл неудачно воевал с персами, мы все же с точностью можем сказать, что Констанций отправил Галла на восток с крупными экспедиционными войсками, эти войска находились под верховным командованием Галла, и вместе с ним они прибыли в Антиохию: Констанций прекрасно понимал, что без присутствия и помощи экспедиционных войск местные пограничные гарнизоны Сирии и Месопотамии просто не смогут своими силами отстоять данные провинции от персидских набегов. Либаний, современник Галла, предельно ясно и недвусмысленно говорит, что «Галл отправляется из Италии, чтобы охранять восток» (πέμπεται Γάλλος έξ 'Ιταλίας τήν προς εω φρουρήσων. — Liban. Or. 18. 16). Те же сведения сообщает Созомен Гермий: Констанций «назначил Галла, своего двоюродного брата, Кесарем и отправил [его] в Сирию для охраны восточного региона» (Γάλλον δέ τον αύτοΰ άνεψιόν Καίσαρα καταστήσας εις Συρίαν άπέστειλεν έπί φυλακή του κατά τήν εω κλίματος. — Soz. HE. IV. 4. 4). В равной мере и Сократ Схоластик подчеркивает, что «тогда царь назначил своего двоюродного брата Галла Кесарем, дал ему свое имя и отправил в Сирию, в Антиохию, намереваясь с его помощью охранять земли востока» (Τότε δέ ό βασιλεύς Γάλλον μέν άνεψιόν έαυτοΰ Καίσαρα καταστήσας, τό τε οίκείον θείς αύτω όνομα, εις τήν Συρίας 'Αντιόχειαν επεμψε, φρουρείσθαι τά τής έφας μέρη δί αύτοΰ προνοούμενος. — Socr. HE. IL 28,1. 67–70).

Т. о., из приведенных фрагментов совершенно ясно, что главной задачей Галла была защита римских владений на Ближнем Востоке, главным образом Сирии и Месопотамии, от нападений персов, а эта задача, в свою очередь, подразумевала проведение каких-либо военных действий против персов, соответственно, для выполнения такой задачи Галлу требовались крупные экспедиционные войска. Следовательно, мы можем предположить, что в 351 г. значительные силы экспедиционной армии Констанция, находившейся тогда в Иллирике, вернулись на восток для борьбы с персами, и, судя по всему, первоначально они разместились в Антиохии[285].

В предшествующей историографии был довольно распространен тезис о том, что Констанций назначил Галла Цезарем в противовес Магненцию, который провозгласил Цезарем своего брата Децентия: по мнению П. Барсело, тем самым Констанций уже заранее стремился создать механизм наследственной передачи власти строго в рамках династической линии (по примеру Константина I Великого, наделившего титулом Цезаря своих сыновей), когда Галл, родственник Констанция, официально вошел в состав правящей династии в качестве коллеги-соправителя Констанция. Соответственно, как полагает П. Барсело, во-первых, Констанций поручил управление восточными регионами своему родственнику, а во-вторых, в таком случае сам Галл уже в дальнейшем, после смерти Констанция, теоретически мог на законном основании получить титул Августа, т. е. императора[286].

Несомненно, в назначении Галла Цезарем можно видеть и династические мотивы внутренней политики Констанция: совершенно очевидно, что императору было удобнее и выгоднее передать восточные провинции под власть своего родственника, уже принадлежавшего к правящей династии, чем под власть постороннего чиновника, который никак не был связан с династией Флавиев (т. е. с родовой линией Константина I Великого). Другой вопрос, что достаточно проблематично связывать возвышение Галла с действиями узурпатора Магненция, т. е. видеть в назначении Галла всего лишь ответную меру Констанция на мероприятия Магненция. Как предположил Б. Блекманн, первоначально Констанций планировал разместить Галла в Иллирике и передать под его управление именно этот регион; по мнению исследователя, вплоть до сентября 351 г., т. е. до битвы при Мурсе, Галл находился в Иллирике, в Сир-мии, и только после сентября 351 г., ближе к концу этого года, Констанций отправил Галла на восток сдерживать натиск персов. Как полагает Б. Блекманн, резкая смена географических приоритетов была связана с затягиванием военных действий на италийском фронте: Констанций рассчитывал захватить Италию сразу же после битвы при Мурсе, но его планы не осуществились, поскольку Констанций не смог преодолеть оборону Магненция на севере Италии (как известно, Италия перешла под власть Констанция только в сентябре 352 г.)[287].

Мы согласны с позицией исследователя: в самом деле, в ситуации военного противостояния с Магненцием, захватившим Галлию и Италию, для Констанция в первую очередь был важен контроль над землями Иллирика, поскольку, во-первых, Констанций продвигался по направлению к Италии именно через территорию Иллирика, а во-вторых, контроль над Иллириком давал Констанцию выгодное тактическое преимущество — в этом случае ему открывался путь и в Галлию, и в Италию. Судя по всему, те войска, которые Констанций передал под власть Галла для охраны земель Иллирика, впоследствии, после битвы при Мурсе, как раз и отправились вместе с Галлом на восток, в Сирию. Агиографический источник — «Мученичество Артемия», написанный, предположительно, в период от правления Юстиниана I (527–565) до времен знаменитого богослова Иоанна Дамаскина (около 675–753)[288], — содержит несколько фрагментов «Церковной истории» Филосторгия, позволяющих уточнить вопрос о военных силах Галла и их территориальных перемещениях.

Согласно тексту жития (он посвящен деяниям дукса Египта Артемия, казненного в Антиохии при императоре Юлиане за приверженность к христианской вере), Констанций назначил Галла Цезарем «в Сирмии» (έν τω Σιρμίφ), т. e. на территории Иллирика, а затем, когда «Галл, отправленный в то время Констанцием на Восток, приступил к делам, Персы, узнав об этом, тотчас же испугались: они поняли, что он молодой и пылкий в делах, и уже не совершали нападений на Римлян» (Ό δέ Г άλλος ώς τότε παρά του Κωνσταντίου πεμφθείς έπί τής Έφας εϊχετο των πραγμάτων ον αύτίκα μαθόντες οί Πέρσαι κατωρρώδησαν νέον τε αύτόν καί θερμουργόν εις τά έργα πυθόμενοι, καί ούκέτι έποιήσαντο τήν έπί τούς 'Ρωμαίους έξέλασιν. — Artemii Passio, 12)[289]. Зосим отмечает, что после убийства Галла (354 г.) «Персы не прекращали беспокоить восток [набегами], [тогда как] ранее они сохраняли спокойствие из страха перед тем, чтобы Кесарь Галл не напал на них» (Πέρσας δέ τού τήν έφαν παρενοχλείν ούκ άφισταμένους, εί καί πρότερον ήσύχαζον δέει τού μή τον Καίσαρα Γάλλον αύτοίς έπελθείν — Zos. III. 1. 1).

Соответственно, на наш взгляд, те экспедиционные войска, которые Галл получил под свое командование в Сирмии, т. е. на среднем Дунае, переместились вместе с ним в Сирию и там воевали уже против персов; более того, сведения Аммиана позволяют предположить, что Галл смог успешно наладить механизм согласованного взаимодействия своих экспедиционных войск и местных пограничных гарнизонов Сирии и Месопотамии. Согласно Аммиану, когда в 353 г. персидский военачальник Ногодарес попытался вторгнуться в Месопотамию, он столкнулся с мощным сопротивлением пограничных гарнизонов этой провинции и вынужден был отступить: et quia Mesopotamiae tractus omnes crebro inquietari sueti praetenturis et stationibus servabantur agrariis («и поскольку все земли Месопотамии были приучены к тому, что их часто беспокоят [набегами], они находились под защитой лагерей и сторожевых постов». — Amm. XIV. 3. 2). Мы полагаем, что, скорее всего, в отражении набега Ногодареса принимали участие не только местные пограничные гарнизоны Месопотамии, но и те экспедиционные войска, которые прибыли на персидский фронт вместе с Галлом, и, судя по всему, именно согласованное взаимодействие пограничных и экспедиционных войск обеспечило римлянам победу над врагом.

Как результат, у нас возникает закономерный вопрос — командовал ли Галл лично своими экспедиционными войсками, т. е. осуществлял ли он военные полномочия одновременно с гражданскими? Для ответа на этот вопрос обратимся к сюжету, непосредственно связанному с пребыванием Галла на римском Ближнем Востоке, а именно — к восстанию, вспыхнувшему в Иудее (Палестине) против местной римской администрации. По мнению Г. Бийовски, восстание произошло в 351–352 гг. и охватило незначительную часть населения Палестины (преимущественно город Сепфорис к северо-западу от Назарета), его инициаторами и участниками в основном были немногочисленные радикально настроенные иудеи, стремившиеся к возрождению независимого Израильского царства[290]. Как свидетельствует Аврелий Виктор, «и в то время было подавлено восстание Иудеев, которые для видимости государства преступно возвели [на трон] Патриция» (Et interea Judaeorum seditio, qui Patricium nefarie in regni speciem sustulerant, oppressa. — Aur. Viet. De Caes. 42. 11). Сократ Схоластик сообщает более подробные сведения об этом восстании: «Иудеи, жившие в Диокесарии Палестинской, подняли оружие против Римлян и совершили набеги на те земли. Но Констанций Г алл, которого царь (т. е. Констанций II. — E. Μ.) назначил Кесарем и отправил на восток, направил войско и победил их, и город их — Диокесарию — приказал разрушить до основания» (Οί γάρ έν Διοκαισαρεία τής Παλαιστίνης 'Ιουδαίοι κατά 'Ρωμαίων όπλα άντήραν, καί περί τούς τόπους έκείνους κατέτρεχον. 'Αλλά τούτους μέν Γάλλος, ό καί Κωνστάντιος, ον Καίσαρα καταστήσας ό βασιλεύς εις τήν έφαν έξαπέστειλεν, δύναμιν άποστείλας κατηγωνίσατο· καί τήν πόλιν αύτών Διοκαισά — ρειαν εις έδαφος κατενεχθήναι έκέλευσεν. — Socr. НЕ. II. 33).

Наконец, еще один источник из группы греко-латинских текстов — «Хроника» Иеронима Стридонского — сообщает, что «Галл разгромил Иудеев, которые, уничтожив ночью воинов, взялись за оружие с целью восстания: убив многие тысячи человек вплоть до тех, кто был невиновен, он (т. е. Г алл. — E. Μ.) предал огню их города Диоцезарею, Тиберию (Тверию. — E. Μ.) и Диосполис, а также многие поселения» (Gallum Judaeos, qui interfectis per noctem militibus arma ad rebellandum invaserant, oppressit caesis multis hominum milibus usque ad innoxiam aetatem et civitates eorum Diocaesariam, Tiberiadem et Dios-polim plurimaque oppida igni tradidit)[291].

На первый взгляд, из приведенных фрагментов ясно, что под командованием Галла находились войска (Сократ говорит о «войске» — δύναμις), с помощью которых он подавил восстание иудеев. Тем не менее источники, написанные на иврите и входящие в состав Талмуда — грандиозного многотомного комментария на Пятикнижие Моисея (Тору), позволяют уточнить, что все же войска, разгромившие иудеев, находились под командованием не Галла, а его подчиненного — полководца Урзицина, хорошо известного специалистам по позднеримской истории благодаря труду Аммиана Марцеллина. Трактаты из состава Талмуда были подробно рассмотрены и переведены в исследованиях Б. Натансон и Г. Бийовски, мы будем цитировать тексты по их переводам: согласно одному из текстов, «в дни царя Урзицина случилось так, что разыскивались жители Сепфориса… Но в итоге злой язык сообщил о них и все они были захвачены вследствие сведений, [данных] против них» ((It саше to pass) in the days of Ursicinus the king that the people of Sepphoris were sought… But in the end an evil tongue informed on them and all of them were captured because of the information against them)[292]. Другой текст сообщает, что три раввина — Елизар, Авва Мари и Маттания — призвали прихожан своих синагог принести хлеб для войск Урзицина в субботу[293].

Сведения источников показывают, что, во-первых, восстание иудеев, скорее всего, носило в большей степени политический, а не социально-экономический характер[294]: слова Аврелия Виктора наводят на мысль, что иудейские общины некоторых городов Палестины были недовольны властью римской администрации и явно стремились расширить свое самоуправление. Очевидно, не сумев добиться своих требований путем мирных переговоров с римской властью, лидеры иудейских общин подняли восстание и даже провозгласили свое государство во главе с неким Патрицием. Мы можем лишь предположить, что под именем Патриция в реальности скрывался один из лидеров восставших, которого они наделили высшей властью в пределах своего сепаратистского квазигосударства, но для того, чтобы придать статусу этого лидера более законный характер, иудеи самовольно предоставили ему римский титул патриция — как результат, Аврелий Виктор ошибочно принял титул за личное имя лидера восставших[295].

Второй важный момент — судя по сведениям текстов из состава Талмуда, иудейское духовенство не поддержало восставших: как полагает Б. Натансон, во время этих событий раввины стремились выступать в качестве посредников между римской администрацией и местным населением Палестины, они предпринимали попытки договориться с римскими чиновниками[296]. Наконец (и это самое важное для нашей темы), иудейские богословские трактаты дают понять, что все же именно Урзицин, а не Галл, проводил боевые операции против восставших. Именно Урзицин непосредственно возглавил карательную экспедицию и он же непосредственно осуществлял командование над армией. Следовательно, мы можем предположить, что Цезарь Галл преимущественно выполнял гражданские полномочия, в то время как Урзицин занимался вопросами военного командования.

В качестве дополнительного подтверждения приведем сведения из «Мученичества Артемия»: согласно этому тексту, когда Констанций назначил Галла Цезарем, «он (т. е. Констанций. — Е. Μ.) дал ему (т. е. Галлу. — Е. Μ.) начальников, распорядившись [об этом]… он отправил Талассия, префекта претория, и Монтия, [начальника] царских дел; у них принято, чтобы их называли квесторами» (καί άρχοντας αύτώ δίδωσιν αύτός καταστήσας… Θαλάσσιον μέν άποστείλας έπαρχον πραιτωρίων, Μόντιον δέ έπί των βασιλικών πραγμάτων, οΰς κοιαίστωρας αύτοίς όνομάζειν φίλον. — Artemii Passio, 12)[297]. Далее, в другом фрагменте, агиограф уточняет, что начальники, которых Констанций отправил вместе с Галлом, «были распорядителями царских и гражданских дел» (των βασιλικών τε καί πολιτικών πραγμάτων όντας διαιτητάς. — Artemii Passio, 13)[298]

Сведения «Мученичества Артемия» подсказывают, что административный аппарат Галла составляли именно гражданские чиновники, следовательно, Галл преимущественно регулировал деятельность гражданских бюрократических служб. Вместе с тем подчеркнем, что, судя по всему, Галл отдал Урзицину приказ отправиться вместе с экспедиционными войсками в Палестину и подавить там восстание иудейских общин. О том, что Урзицин прибыл в Палестину именно с экспедиционными войсками, свидетельствует Иероним: напомним, в своей «Хронике» он утверждает, что первоначально иудеи убили воинов (interfectis… militibus) и подняли мятеж, и только после этого Галл отправил в Палестину войска с целью покарать мятежников. В этой связи, на наш взгляд, совершенно ясно, что воины, которых первоначально убили восставшие, — это пограничные гарнизоны Палестины, располагавшиеся либо вблизи, либо в пределах нескольких крупных городов провинции. В таком случае подразделения, прибывшие вместе с Урзицином, принадлежали уже к экспедиционной армии.

Следовательно, возникает вопрос, какую именно должность занимал Урзицин во время своего пребывания на восточном фронте? Сведения всех источников, рассказывающих о карьере Урзицина, однозначно указывают, что он занимал должность начальника конницы (magister equitum)', по мнению авторов-составителей справочника PRLE I (р. 985, sv. Ursicinus 2), Урзицин выполнял свои функции с 349 г. по 359 г., основанием для такого мнения исследователям послужили слова Аммиана Марцеллина. Тем не менее А. Демандт пришел к выводу, что Урзицин получил свою должность только в 351 г. и тогда же он прибыл на восток, в Сирию, заменив собой Луциллиана, оборонявшего Нисибис от персов. Как полагает А. Демандт, Луциллиан занимал должность комита военных дел (comes rei militaris), Урзицин же, получив более высокую должность начальника (magister), все же не обладал полномочиями регионального военного командования. А. Демандт заключил, что в период до 354 г. должности начальника воинов Востока (magister militum per Orientem) еще не существовало, Констанций учредил эту должность между 354 и 357 гг., соответственно, только в 357 г., вновь вернувшись на восток из Галлии, куда он был отозван в 355 г., Урзицин стал выполнять полномочия именно регионального военного командования[299].

Мы согласны с позицией исследователя, она не вызывает у нас возражений, другой вопрос — как войска Урзицина взаимодействовали с пограничными гарнизонами южных участков персидского фронта, т. е. с гарнизонами, располагавшимися на территории Палестины и Аравии Петрейской, что представляла собой система обороны этих регионов? Для ответа на этот вопрос обратимся к пассажу из книги XIV труда Аммиана Марцеллина, где историк рассказывает о неудачном судебном процессе над неким Серенианом, который ранее занимал должность дукса; Аммиан сожалеет, что обвинению так и не удалось доказать виновность Серениана в должностных преступлениях, и в итоге он избежал наказания: «в то же время бывший дукс Серениан, по причине бездействия которого был разорен Цельзен в Финикии, о чем мы сообщали ранее, по праву и по закону был привлечен к ответственности как виновный в оскорблении государственного величия» (eodem tempore Serenianus ex duce, cuius ignavia populatam in Phoenice Celsen ante rettulimus, pulsatae maiestatis imperii reus iure postulatus ac lege. — Amm. XIV. 7. 7).

А. Левин предположил, что в тексте Аммиана речь идет о набеге арабских племен на Финикию и Палестину, состоявшемся в 353 г. Исследователь полагает, что Серениан занимал экстраординарную должность дукса Востока (dux Orientis), поскольку одноименный чиновник с такой же должностью упоминается в греческой надписи из Пальмиры, опубликованной еще в 1950 г. Как отметил А. Левин, Серениан возглавлял пограничные гарнизоны сразу нескольких провинций и в силу своего положения фактически не зависел от указов Урзицина: по мнению исследователя, возникновение такой должности было связано с какими-то чрезвычайными обстоятельствами, когда сразу нескольким участкам персидского фронта угрожала серьезная опасность. По оценке А. Левина, дукс Востока координировал действия подчинявшихся ему дуксов отдельных провинций и пограничных армий для более эффективной и оперативной борьбы с внешним противником. Вместе с тем А. Левин не исключает, что Констанций II мог назначить Серениана просто в противовес Урзицину, для ограничения полномочий и сдерживания амбиций начальника конницы[300].

На наш взгляд, должность дукса Востока не была учреждена только в 353 г., судя по всему, её создателем можно считать Константина I Великого; латинская надпись из крепости Каср ал-Азрак (Иордания), опубликованная совсем недавно, в 2016 г., свидетельствует, что должность дукса Востока существовала уже в 333 г. (по наличию имен консулов надпись датируется именно этим годом)[301]:

Сейчас, как нам кажется, вполне уместно перейти военным операциям, происходившим в Исаврии в 354–359 гг.: мы хотели бы рассмотреть, как местные пограничные войска воевали против горных племен исавров и как пограничные подразделения Исаврии взаимодействовали с экспедиционными войсковыми группировками, время от времени прибывавшими на территорию Исаврии для борьбы с горными племенами.

Как сообщает Аммиан Марцеллин, когда горные исавры разграбили многие равнинные земли Исаврии, они вторглись в соседнюю провинцию — Ликаонию, и, со слов Аммиана, «эта свирепость вызвала гнев у воинов, расположенных в крепостях и в многочисленных городах, соседних с тем же [регионом] (т. е. с Исаврией. — Е. Μ.)» (excitavit hic ardor milites per municipia plurima, quae isdem conterminant, dispositos et castella. — Amm. XIV. 2. 5). В другом фрагменте своего труда римский историк отмечает, что еще одна соседняя провинция — Памфилия — ввиду постоянных нападений исавров «со всех сторон была защищена большими крепостями» (Pamphyliam… magnis undique praesidiis conmunitam. — Amm. XIV. 2. 8). В отношении же Селевкии, осажденной исаврами, Аммиан уточняет, что «ее охраняли комит Каст-риций и три легиона» (quam comes tuebatur Castricius tresque legiones. — Amm. XIV. 2. 14). Следовательно, из сообщений Аммиана видно, что в середине IV в. в Исаврии, Памфилии и Ликаонии размещались профессиональные, т. е. регулярные, войсковые гарнизоны, эти гарнизоны (боевые отряды) располагались в крепостях и существовали на постоянной основе. Именно местные пограничные гарнизоны перечисленных провинций защищали свои регионы от набегов исавров. В таком случае возникает вопрос, как формировались эти гарнизоны и как именно они выполняли свою военную службу?

К сожалению, нам неизвестны документы середины IV в., отвечающие на этот вопрос, поэтому мы обратимся к сведениям источников, созданных в более ранний период, в конце III в.: на наш взгляд, надписи (эпиграфический материал) из провинций, соседних с Исаврией (главным образом из Писидии), позволяют проследить, как пограничные гарнизоны регионов Юго-Восточной Малой Азии формировались и пополнялись в конце III в. Поскольку в конце III в. данные гарнизоны сталкивались с теми же проблемами и решали те же задачи, что и гарнизоны середины IV в., т. е. отражали нападения горных племен исавров, мы можем рассмотреть вопрос по принципу аналогии. Дело в том, что Писидия, как и Ликаония с Исаврией, в конце III в. часто становилась объектом грабительских нападений исавров, поэтому можно предположить, что военная организация Писидии во многом была аналогична военно-административным структурам Ликаонии и Исаврии.

Прежде всего, фрагментарно сохранившаяся греческая надпись из деревни Овачик на юго-западном побережье современной Турции (в римский период — провинция Писидия), опубликованная в 2001 г. Ш. Руше, в определенной мере проливает свет на вопрос о методах пополнения местных пограничных подразделений этого региона.

В тексте надписи упоминается некий Μ. Аврелий Урсион, «муж совершеннейший, дукс» ([Μ. Αύ]ρ. Ούρσίων ό δι[αση]μότατος δούξ), который отправил письмо с приветствием другому персонажу — некоему Гермею. Μ. Аврелий Урсион сообщал Гермею, что «получив эти письма, необходимо [направить] отборных юношей, граждан…» (άμ]α τφ λαβείν [τ]αΰτα γράμματα τού[ς] ν[ε]αν[ί]σκους [έπ]ιλέκτους δει [πο]λείτας…)[305]. Ш. Руше датировала надпись периодом с 278 г. по 282 или 284 г., по её мнению, Гермей, сын Аскурия, был представителем местной администрации города Термесс, располагавшегося как раз на территории деревни Овачик. Ш. Руше пришла к выводу, что Гермей получил задание собрать группу молодых людей для защиты города от набега исавров[306]. Мы полагаем, что Гермей проводил своеобразный рекрутский набор, и поскольку он собирал рекрутов по поручению дукса, т. е. официального вышестоящего лица, данные рекруты должны были пополнить не отряды городского ополчения (милиции), а профессиональный войсковой гарнизон, находившийся в городе. Этот гарнизон, судя по всему, и подчинялся дуксу Μ. Аврелию Урсиону[307].

На основании надписи из деревни Овачик мы можем предположить, что гарнизоны, располагавшиеся в Исаврии и в сопредельных с ней провинциях, так же как и гарнизоны Писидии, пополнялись из числа местных жителей региона, точнее, из числа местных жителей тех городов или сельских округов, где непосредственно размещались войсковые гарнизоны. К сожалению, сложно сказать, были ли местные гарнизоны Писидии и Ликаонии изначально созданы на территории данных регионов, но в отношении Исаврии мы можем отметить, что, скорее всего, её войсковые подразделения первоначально были созданы в других регионах и только впоследствии переместились в Исаврию. Обратим внимание: рассказывая о нападении исавров на Селевкию, Аммиан говорит о присутствии в городе трех легионов под командованием комита Ка-стриция.

В одной из наших ранних работ мы уже рассматривали особенности военной организации Исаврии рубежа III и IV вв. и пришли к выводу, что с конца III в., т. е. с эпохи Диоклетиана, защиту равнинных земель Исаврии в основном выполняли три регулярных подразделения — I, II и III легионы Исаврии (Исаврийские легионы, legiones Isaurae), которые в реальности представляли собой небольшие вексилляции. Ранее эти вексилляции были внутренними структурными подразделениями I Понтийского легиона (legio I Pontica), располагавшегося в Трапезунде, на берегу Черного моря (провинция Понт Поле-мониакский), но около 288 г. они переместились в Исаврию и разместились там уже на постоянной основе, в качестве профессиональных и регулярных гарнизонов. На наш взгляд, Диоклетиан перевел вексилляции I Понтийского легиона в Исаврию для усиления защиты данного региона от набегов горных исавров[308].

Соответственно, на наш взгляд, те три легиона, о которых говорит Аммиан, — это I, II и III легионы Исаврии, судя по всему, именно они в первую очередь обороняли равнинные земли провинции от нападений горных исавров. Надпись из деревни Овачик наводит на мысль, что эти легионы пополнялись из числа местных жителей Исаврии, но численность кадрового состава каждого из легионов в любом случае была небольшой — не более 500 человек, поскольку, повторим, первоначально данные легионы представляли собой вексилляции, а численность вексилляции в позднеримскую эпоху в среднем составляла от 300 до 500 человек[309]. Как результат, мы можем поставить вполне закономерный вопрос — почему даже три вексилляции, собранные вместе в одну группировку, не могли эффективно противостоять набегам исавров, почему в итоге Урзицин был вынужден отправить из Месопотамии в Исаврию часть своих экспедиционных войск во главе с комитом Небридием? И еще один вопрос, логично возникающий в результате анализа сведений Аммиана: почему набеги исавров распространились не только на равнинные земли самой Исаврии, но и на территорию сопредельных провинций, почему их нападения постоянно выходили за пределы Исаврии?

Для ответа на этот вопрос обратимся к сведениям агиографического источника, ранее практически не привлекавшегося для изучения военной организации позднеримской Исаврии в IV в., а именно — к тексту «Жизни святого Конона», опубликованному еще в 1934 г. Р. Траутманном и Р. Клостерманном в «Журнале славянской филологии» (Zeitschrift für Slavische Filologie)[310]. Рукопись, содержащая текст жития св. Конона, датируется X в.[311] (она хранится в Ватиканской библиотеке), тем не менее сам текст был написан намного раньше: в современной исследовательской литературе доминирует мнение, что, скорее всего, житие св. Конона было составлено в период правления византийского императора Зенона (474–475 и 476–491 гг.), Б. Поттье называет в качестве условной даты, после которой было создано житие, 447 г.[312] Судя по всему, автором жития был уроженец Исаврии и монах монастыря, построенного в Исаврии в честь св. Конона[313]. Герой же этого жития, Конон Исаврий-ский, был жителем сельской общины Бидана, находившейся вблизи городов Иконий (Конья в современной Турции) и Исаврополь (современный город Зенгибар Калеси (Zengibar Kalesi) возле Коньи в Турции).

Сюжетная основа жития состоит в том, что Конон, ранее придерживавшийся языческих верований, был обращен в христианство и крещен самим архангелом Михаилом во времена апостола Павла, т. е., следуя легенде, в I в. н. э. После своего обращения Конон развернул активную миссионерскую деятельность в регионе гор Тавра, в результате некий император-язычник, не названный в тексте по имени, отправил в Бидану специального чиновника с целью арестовать и судить Конона. Суд состоялся в Бидане, но жители Исаврополя освободили Конона и изгнали данного чиновника, тем не менее через два года Конон умер от ран и увечий, полученных в результате пыток еще во время судебного процесса. После этого через какое-то время односельчане Конона, в свое время принявшие от него крещение, превратили его жилище в церковь[314].

Согласно сведениям жития, для ареста Конона и его последователей в Исаврию был отправлен Магн — «некий начальник, который обладал властью в соответствии с царским указом и распоряжениями» (Μάγνος τις ήγεμών εχων έξουσίαν έκ βασιλικής άντιγραφής καί προσταγμάτων)[315]. Б. Поттье идентифицировал «начальника» (ήγεμών) Магна с викарием диоцеза Азия Флавием Магном, занимавшим свою должность в 352–354 гг.; по мнению исследователя, именно Флавий Магн был отправлен в Исаврию в 354 г. для подавления мятежей исавров. Соответственно, Б. Поттье пришел к выводу, что история о «начальнике» Магне, рассказанная в житии, в реальности отражает события 354 г. Исследователь заключил, что благодаря истории о «начальнике» Магне автор жития превратил карательную экспедицию против грабительских банд исавров в гонения на христиан, живших в Исаврии, при этом поместив данные события в I в. н. э.[316]

Мы согласны с позицией исследователя, она кажется нам аргументированной, поскольку эпиграфические документы из городов Траллы и Эфес подтверждают присутствие чиновника по имени Флавий Магн в пределах диоцеза Азия в 352–354 гг., в тот период он действительно занимал должность викария[317]. С учетом позиции Μ. Кристоля и Т. Дрю-Бира, предположивших, что административным центром диоцеза Азия был город Лаодикея на юго-западе Малой Азии (вопреки предшествующей историографии, полагавшей, что резиденция викария находилась в Эфесе)[318], мы можем заключить, что, скорее всего, Флавий Магн (= «начальник» Магн из жития св. Конона) прибыл в Исаврию из Лаодикеи (сама же Лаодикея в римский период находилась в провинции Фригия Пакатиана[319]).

Еще один аргумент в пользу выводов Б. Поттье: как показали в своих исследованиях Б. Шоу, Н. Ленски и А. Левин, начиная со времен Октавиана Августа и вплоть до 354 г. ни одна военная экспедиция, проведенная римлянами против горных исавров, не возглавлялась чиновником по имени Магн; в различные периоды боевыми действиями руководили некий Плавтий Сильван (6 г. н. э., известен по сведениям Диона Кассия), Луций Вителлий, наместник Сирии (30-е гг. I в. н. э., известен по сведениям «Анналов» Тацита), наместник Ликии Вераний (40-е гг. I в. н. э., известен благодаря надписи АЕ 1953, по. 251), некий Курций Север (51 г., вновь «Анналы» Тацита), Камизолей (Camisoleus, период императора Галлиена (253–268 гг.), по данным сборника «Писатели истории Августов»), император Проб (правил в 276–282 гг., возглавил экспедицию лично, по данным «Писателей истории Августов») и наконец викарий диоцеза Азия Скилакий, 343 г. (известен по сведениям греческого ритора Гимерия)[320].

Судя по всему, пребывание Флавия Магна на территории Исаврии было временным: как проследила Μ. Кастелло, уже в 356–358 гг. этот чиновник получил должность проконсула Азии[321], следовательно, в 356–358 гг. Флавий Магн вновь должен был размещаться в Лаодикее. Вместе с тем временное пребывание Флавия Магна в Исаврии довольно подробно отразилось в сведениях «Жизни св. Конона»: эти сведения проливают свет на вопрос о функциях и территориальном размещении местных пограничных гарнизонов Исаврии.

Согласно тексту жития, незадолго до военной экспедиции Флавия Магна вблизи города Исаврополь проводились празднества в честь дня рождения бога Аполлона, в празднике участвовали «жители Исаврополя и окрестной земли» (τοίς τήν Ίσαυρόπολιν [καί τήν περί αύτήν χώραν] οίκοΰσιν). Когда к месту проведения праздника прибыл св. Конон, чтобы начать проповедь среди язычников и обратить их в христианскую веру, он «увидел их вооруженными» (θεασάμενος αύτούς ένοπλους) и спросил, почему они почитают Аполлона, а также уточнил у них: «…не призывает ли вас к войне какая-либо необходимость» (μή τις ύμάς άνάγκη πολέμου καλεί). Те же ответили, что «он (т. е. Аполлон. — Е. Μ.) вооружает нас и усиливает в войнах [так же], как и наших предков. Ведь они передали нам этот обычай» (αύτός ήμας καθοπλίζει καί κατισχύει έν πολέμοις ώς καί τούς πατέρας ήμών έκείνοι γάρ παρέδωκαν ήμίν τούτο τό έθος)[322].

Св. Конон успешно провел свою миссию и обратил в христианство многих местных язычников. В результате, когда через некоторое время в Бидану, где жил Конон, прибыл «начальник» (ό ήγεμών) Магн и арестовал святого, об этом «услышали жители главного города Исаврии» (άκούσαντες οί τής Ίσαύ — ρων μητροπόλεως), т. е. Исаврополя, поскольку именно о нем идет речь во всем тексте жития[323]. По словам автора жития, «многочисленные толпы вооруженных людей в спешке собрались [вместе] и устремились против него (т. е. Магна. — Е. Μ.)» (μετά σπουδής συναχθέντες όχλοι πολλοί ένοπλοι κατέδραμον προς αύτόν) с целью «оказать помощь святому Конону» (εις βοήθειαν τού άγιου Κώνωνος)[324]. Вооруженным жителям Исаврополя удалось освободить Конона из тюрьмы, в которую его бросил Магн, сам же Магн бежал в город Иконий (Конья), где он укрылся от преследовавшей его разгневанной толпы.

Автор жития называет жителей Исаврополя «мужами и женщинами исав-рийскими» (άνδρών τε καί γυναικών Ίσαύρων), подчеркивая, что они собирались для праздничных церемоний в честь Аполлона «в некой пещере» (έν σπηλαίφ τινι), сама же пещера, по словам автора, «находится в диких и огромных горах» (έν άγρίοις καί άνυπερβάτοις όρεσιν κείμενος). Но этот же факт позволяет предположить, что автор четко разделял местное гражданское население Исаврии, проживавшее в городах и подчинявшееся римской администрации, и дикие горные племена исавров, которые постоянно грабили равнинные территории провинции. В самом деле, согласно сведениям текста, «весь Тавр (горная цепь в Юго-Восточной Малой Азии, Исаврия и сопредельные с ней провинции располагались как раз вдоль этих гор. — Е. Μ.), находящийся поблизости, был заполнен многонаселенными деревнями, расположенными в горах и заросшими лесом, там правили тираны, жившие по своим законам» (πας ό προσπαρακείμενος Ταύρος έπεπύκνωτο τής των κωμών πολυανδρίας έπ' όρεσι κειμένων άλσωδών, όθεν τύραννοι καί αύτόνομοι ύπήρχον)[325].

Сама деревня (община) Биданы, где родился Конон, располагалась, по словам автора жития, вблизи некой горы Диграмм (τό Λίγραμμον όρος), которая в тексте даже названа «разбойной» (ληστρικόν όν): речь здесь идет о диких исаврах, которые спускались с горы и грабили окрестных жителей, более того, агиограф упоминает и «предводителя разбойников» (άρχιληστήν) — некоего Котиса (Κότιν)[326]. Сами же горные исавры получают от автора только негативные характеристики: «самые ужасные исавры, имеющие логово в горах, страшные на вид и живущие в диких деревнях» (πονηροτάτους Ίσαύρους έν όρεσιν έμφωλεύοντας, φοβηράς τάς όψεις καί άγριας τάς κόμας έχοντας)[327].

Следовательно, мы можем предположить, что в реальности вооруженные жители Исаврополя отправились в горные ущелья не для того, чтобы провести праздничные церемонии в честь бога Аполлона, а чтобы отразить очередной набег горных исавров, точнее — чтобы провести карательную экспедицию против грабителей, укрывшихся в горах. На наш взгляд, совершенно неслучайно жители Исаврополя названы в тексте «вооруженными» (ένοπλοι): судя по всему, они представляли собой не профессиональный войсковой гарнизон, а отряд гражданского (городского) ополчения, который должен был отразить нападения исавров на окрестную сельскую территорию.

Сопоставив сведения Аммиана Марцеллина и «Жизни св. Конона», мы можем прийти к выводу, что малочисленные профессиональные войсковые гарнизоны Исаврии не могли своими силами справиться с набегами исавров, поэтому в случае начала карательной экспедиции против горных племен эти подразделения пополнялись отрядами городских ополчений, собранных на время участия в военной кампании. Другими словами, регулярные войсковые подразделения, располагавшиеся в крепостях, отправлялись в боевую экспедицию против исавров только тогда, когда они получали подкрепления в виде отрядов городской милиции, эти вооруженные отряды временно присоединялись к регулярным подразделениям и уже вместе с ними участвовали в военных действиях. Не исключено, что отряды городского ополчения временно даже вливались в кадровый состав регулярных подразделений, становились их внутренней составной частью, но после завершения боевых действий отряды городской милиции распускались по домам.

Судя по всему, в каждом из крупных городов Исаврии существовала специальная административная должность, которую занимал один из жителей города: эта должность представляла собой обязательную официальную городскую магистратуру, её функция заключалась в том, чтобы производить сбор молодых людей призывного возраста, формировать из них единую войсковую группу, проводить смотр и затем переправлять их к месту размещения профессионального военного гарнизона. Рискнем предположить, что такая должность, во-первых, была временной, она учреждалась только в связи с очередным нападением исавров, а во-вторых, выполнение этих функций возлагалось на горожанина в качестве принудительной общественной повинности (своеобразной литургии). В частности, греческая строительная надпись из Исаврополя, датированная началом 370-х гг., упоминает наместника Исаврии Валерия Валентиниана и специальную должность, обозначенную словом άρχιπρύτανις, мы могли бы перевести это слово как «главный распорядитель»[328]:

Рассказывая о чиновниках, участвовавших в дипломатических переговорах с персами после 354 г., т. е. после убийства Цезаря Галла, Аммиан Марцеллин упоминает префекта претория Востока Мусониана и дает ему высокую оценку, особенно много внимания историк уделяет риторическим и языковым способностям Мусониана: по словам Аммиана, Мусониан «славился красноречием на двух языках» (facundia sermonis utriusque clarus. — Amm. XV. 13. 1), T. e. Мусониан одинаково хорошо владел и латинским, и греческим языками. Как отмечает Аммиан, еще Константин I Великий (Constantinus enim), разыскивая грамотного и опытного переводчика (interpres), чтобы разобраться в учении манихеев и других религиозных учений Сасанидского Ирана, остановил свой выбор на Мусониане, настоящее имя которого было Стратегий. Аммиан сообщает, что Константин, впечатленный языковыми познаниями Стратегия, «повелел называть его Мусонианом» (Musonianum voluit appellari. — Amm. XV. 13. 2).

Я. Дрийверс пришел к выводу, что, во-первых, карьера Мусониана началась в 330-х гг., когда Константин, готовясь к войне против Персии, активно собирал информацию о манихеях, живших в Сирии, на римско-персидской границе: император планировал использовать эту информацию для проведения военной кампании против Персии. Во-вторых, как отмечает Я. Дрийверс, слова Аммиана о двуязычии Мусониана следует понимать так, что этот чиновник знал греческий и арамейский, распространенный в Сирии и более необходимый для понимания манихейских текстов, чем латинский, вместе с тем исследователь не отрицает, что Мусониан знал даже три языка, включая и латинский, просто для чтения манихейских текстов он использовал греческий и арамейский[334].

Оставляя в стороне вопрос о языковых познаниях Мусониана, подчеркнем, что этот чиновник был одним из тех ставленников и приближенных Константина I, которые продолжили свою карьеру и при Констанции II: как известно, с 354 по 358 г. Мусониан занимал должность префекта претория Востока, т. е. возглавлял всю гражданскую администрацию восточных провинций империи (PRLE I, р. 611–612, sv. Strategius Musonianus). К. Джуффрида пришла к выводу, что назначение Мусониана на должность префекта претория Востока отражало курс Констанция II на реалистичную (прагматичную) политику в подборе кадров для высшего государственного управления: Констанций не стал удалять всех чиновников, возвысившихся еще в период Константина, а наоборот, нуждаясь в их ценном опыте, сохранил многих из них в административных структурах. Тем самым, по мнению К. Джуффриды, Констанций стремился наладить пути взаимодействия со старой политической элитой, устраняя только тех чиновников, которые реально могли угрожать его власти[335].

Конечно же, мы можем согласиться с позицией К. Джуффриды[336]: реализм, т. е. прагматизм кадровой политики Констанция, действительно заключался в том, что он оценивал чиновников не по их политическим предпочтениям, а по их талантам и способности к управлению, и, на наш взгляд, в случае с Мусонианом император сделал правильный выбор. В самом деле, поскольку Мусониан определенно знал и греческий и латинский языки, а также хорошо разбирался в ситуации, сложившейся на сирийском участке римско-персидской границы, его способности и опыт[337] были незаменимы для проведения римско-персидских переговоров.

Аммиан Марцеллин сообщает, что Мусониан «с помощью нескольких посланцев, сведущих в обмане и уловках, получал сведения о решениях Персов, используя в замыслах подобного рода дукса Месопотамии Кассиана, храброго на военной службе и в различных сражениях» (per emissarios quosdam fallendi perstringendique gnaros Persarum scitabatur consilia adsumpto in deliberationes huius modi Cassiano Mesopotamiae duce, stipendiis et discriminibus indurato diversis. — Amm. XVI. 9. 2). Согласно Аммиану, Мусониан и Кассиан решили обратиться к персидскому военачальнику Тамсапору, «соседнему с нашей областью» (Tamsaporem ducem parti nostrae contiguum. — Amm. XVI. 9. 3), чтобы тот, в свою очередь, направил персидскому царю Шапуру II письмо Констанция с просьбой о мире. Мусониану и Кассиану удалось убедить Там-сапора, и тот написал Шапуру II письмо, в котором утверждал, что «Констанций, связанный самыми тяжелыми войнами, просит желанного мира» (bellis acerrimis Constantius inplicatus pacem postulat precativam. — Amm. XVI. 9. 4).

P. Сигер подчеркнул, что письмо в такой форме, весьма унизительной для римлян, Тамсапор мог составить только сам, без какого-либо согласования с Мусонианом, соответственно, по мнению исследователя, если Мусониан стремился передать Шапуру через Тамсапора просьбу о мирных переговорах, то Тамсапор наполнил текст письма фразами, подрывающими авторитет и славу римлян. По мнению Р. Сигера, таким способом Тамсапор рассчитывал убедить Шапура, что мир с римлянами будет заключен на условиях, выгодных персам[338]. Но примечательно, что другой современник этих событий — константинопольский ритор Фемистий — в своей речи, написанной в честь Констанция, стремится доказать читателю, что, как раз наоборот, именно персы обратились к римлянам с просьбой о мире, более того, римляне заключили этот мир на выгодных для себя условиях.

Позволим себе полностью процитировать соответствующий отрывок речи Фемистия: «И я в самом деле говорю правду: царь находится не только там, где его видят; в самом деле, совершая военный поход в [земле] Кельтов, он принуждает Персов просить о мире. И недавно в городе Антиоха я узнал о том, что мужи из Суз и Экбатан прибыли [сюда] вместе с глашатаями и верховными письмами, завернутыми в белую ткань. Письма же таковы: он (персидский посол. — E. Μ.) просил префекта заключить мирные договоры с Ахеменидами и [принять] от царя (персов. — E. Μ.) заверения в мире. Я же считаю эту победу более надежной, чем если бы они (персы. — E. Μ.) недавно были побеждены в битве, если бы у них была отнята земля и [если бы] мы захватили [у них] крепости и [взяли] пленников» (Καί ούτως έγώ άληθεύω, καί ού μόνον κείθί έστι βασιλεύς οπη όραται, άλλά γε έν Κελτοίς στρατοπεδεύων Πέρσας ειρήνης έπιθυμείν άναγκάζει. καί είδον έγώ εναγχος έν τφ άστει τού Άντιόχου άνδρας έκ Σούσων καί Έκβατάνων άφιγμένους σύν κηρυκείοις καί γράμματα άρχαία βύσσφ λευκή ένειλιγμένα· τά δέ γράμματα έξελιπάρει τον ύπαρχον σπονδάς πράττειν Άχαιμενίδαις καί δεξιάν έκ βασιλέως. έγώ ούν ταύτην τήν νίκην ίσχυροτέραν ύπολαμβάνω ή εί μάχη τε εναγχος έκρατήθησαν καί έτέτμητο αύτών ή γη καί φρούρια εϊλομεν καί αιχμαλώτους. — Themisi. Or. IV. 57b)[339].

Совершенно очевидно, что, как и Тамсапор, Фемистий стремился возвеличить власть правителя своего государства, представить мирные переговоры с противником именно как победу над этим противником, другими словами, Фемистий использовал данный сюжет как средство официальной пропаганды. Тем не менее возникает вопрос: почему Фемистий расхваливает Констанция именно за бескровную победу над противником? Фактически мы сталкиваемся здесь с идеей миролюбивого императора — идеей, которая, на первый взгляд, противоречит идее военной доблести, плохо согласуется с рассуждениями о военном могуществе правителя.

Но при учете военно-политического контекста, в рамках которого Фемистий написал свою речь, можно прийти к выводу, что на самом деле между двумя идеологиями, отраженными в рассуждениях ритора, нет серьезных противоречий. Как показал И. Винтйес, Фемистий написал свою речь зимой 357/58 г., тогда как ранее, с конца лета 356 г. и до января 357 г., ритор находился в Антиохии («в городе Антиоха»), где он и узнал о мирных переговорах с персидскими послами[340]. Соответственно, если верить Фемистию, можно сделать вывод, что прибытие персидского посольства в Антиохию состоялось во второй половине 356 г., и, судя по всему, в тот период там же размещался и префект Востока Мусониан, который в тексте речи упоминается под термином ύπαρχος (букв.: 'начальник', 'наместник', 'правитель'). Тем не менее Аммиан ничего не говорит о прибытии в Антиохию персидских послов, наоборот, он утверждает, что именно римляне в лице Мусониана и Кассиана отправили к Шапуру через Тамсапора просьбу о мире.

X. Шольтен полагает, что в любом случае Мусониан и Кассиан действовали строго по согласованию с Констанцием: по её мнению, следует говорить о двух этапах в римско-персидских переговорах, когда первоначально, в 356 г., в Антиохию прибыли персидские послы, а затем, в 357 г., Мусониан и Кассиан отправили Тамсапора к Шапуру с просьбой о мире[341]. Мы согласны с мнением исследовательницы, в таком случае можно заключить, что встреча персидской делегации с Мусонианом в 356 г. закончилась безрезультатно: судя по всему, сторонам конфликта не удалось прийти к какому-либо компромиссу и заключить хотя бы временное перемирие, поэтому Констанций поручил Мусониану привлечь к решению проблемы непосредственно кого-либо из персидских военачальников, хорошо знавших ситуацию на границе Сирии и Персии[342].

Как результат, мы можем поставить еще один закономерный вопрос: почему Фемистий считает переговоры 356 г., закончившиеся безрезультатно, победой императора, и полагает, что это была мирная победа, одержанная силой убеждения, самим величием императора? На наш взгляд, причина достаточно проста: в 356 г. на ближневосточном фронте не было крупных экспедиционных войск, которые могли бы провести серьезные военные операции против персов, все эти войска размещались либо в Галлии, либо на дунайском фронте[343]. Неслучайно и сам Фемистий косвенно признает, что во время переговоров 356 г. император находился в Галлии (έν Κελτοίς, букв.: 'среди Кельтов'), где он воевал против германцев (с учетом материала, изложенного выше, под словами Фемистия следует понимать не саму Галлию, а, скорее, приальпийские регионы и Северную Италию).

Об отсутствии крупных экспедиционных группировок на римском Ближнем Востоке свидетельствует и Аммиан Марцеллин: по его словам, даже в 359 г., незадолго до вторжения Шапура в Месопотамию, «наибольшая часть воинов и войска размещалась в Иллирике, где император был занят важными делами», т. е. военными действиями против квадов и сарматов, грабивших земли Паннонии и Мезии (virorum stipendiique parte maxima per Illyricum distributa, ubi distinebatur ex negotiis seriis imperator. — Amm. XVIII. 5. 2). Другими словами, весьма красноречивая фраза Фемистия «Я же считаю эту победу более надежной, чем если бы они (персы. — Е. Μ.) недавно были побеждены в битве, если бы у них была отнята земля и [если бы] мы захватили [у них] крепости и взяли пленников» в завуалированном виде отражает реальную ситуацию: и в 356 г., и три года спустя, в 359 г., у римлян не было возможности одержать победу над персами военным способом, римляне физически не могли захватить персидские территории, крепости и местное население империи Сасанидов. Причина же такого положения заключалась в том, что все основные силы позднеримской экспедиционной армии к 356 г. размещались на западном фронте, в западных провинциях империи, а не на востоке.

Ф. Майер пришел к выводу, что во многих своих речах (I, II и IV) Фемистий провозглашал идею благоразумного, рассудительного и здравомыслящего императора, который может сдержать свой гнев: именно в таком качестве Фемистий представляет Констанция читателю, именно в такой форме ритор рассказывает о деяниях императора. По мнению Ф. Майера, тем самым Фемистий пытался донести до сенаторской аристократии Константинополя мысль о том, что Констанций стремится править не с помощью оружия и насилия, а с помощью разума, он подчиняет внешних врагов империи благодаря своему милосердию: тем самым враги убеждаются в моральном превосходстве римлян и, как результат, добровольно заключают мир[344].

Но только ли идея отказа от кровопролития вдохновила Фемистия на подобные рассуждения? Почему ритор предложил именно эту идею, т. е. идею миролюбивого правителя, всегда выбирающего разум, а не гневные эмоции? На наш взгляд, как раз по той причине, о которой мы говорили ранее, а именно — в те периоды, когда Фемистий написал эти речи (I, II и IV), на римском Ближнем Востоке отсутствовали какие-либо крупные экспедиционные войска, которые могли бы эффективно противостоять персам и проводить серьезные наступательные действия.

Для сравнения обратим внимание на несколько весьма примечательных рассуждений, которые Фемистий высказал в своей первой, наиболее ранней из дошедших до нас речей, эта речь была посвящена Констанцию. В самом начале речи Фемистий красноречиво заявляет: «Я считаю, что человеколюбивый царь — это вершина дела добродетели, и для полной славы ему больше ничего не нужно» (Έγώ νομίζω τον φιλάνθρωπον βασιλέα τέλειον είναι τής του πράγματος άρετής καί ούκ εσθ' ο τι προσδείν αύτω εις ολόκληρον εύφημίαν. — Themisi. Or. I. 4b). Далее ритор задает вопрос императору: «Считаете ли Вы, что человеколюбивому мужу свойственно творить беззаконие, причинять вред людям, злоумышлять и что он творит то же самое, к чему испытывает ненависть? И совершает что-либо, достойное осмеяния? Конечно же, в таком [случае] быть справедливым — это для него принуждение. И что же? Неужели человеколюбивый [муж] пожелал бы творить произвол, вредить людям или [творить] все самое худшее? Как тогда он будет соответствовать такому названию? Конечно же, если затем он вновь покажет, что у него [есть] благоразумие. Но неужели тот, кто любит что-либо и ко всему относится [с любовью], предпочтет уничтожить это (то, что он любит. — Е. Μ.), развязав войну, проведя изо всех сил сражение и учинив погибель? В таком случае можно ли называть [такого человека] иначе, чем воинственным? Неужели тот, кто удерживает других от гнева, сам будет в гневе уничтожать тех, кого он любит, и самое главное — [неужели] гнев [в нем] не покорится человеколюбию?» (φαίνεται ύμίν φιλανθρώπου άνδρός είναι άδικείν τε καί βλάπτειν άνθρώπους καί έπιβουλεύειν καί ταύτόν τι έργάζεσθαι καθάπερ μισοΰντα; ή τούτο καί γελοίον ύπολαμβάνειν; ούκοΰν έν τφ τοιωδε αύτόν άνάγκη καί δίκαιον είναι, τί δαί; άκολασταίνειν εις άνθρώπους ή έξυβρίζειν μών έθελήσειεν αν ό φιλάνθρωπος; ή πάντων ήκιστα; πώς γάρ αν τοΰνομα άληθεύοι; ούκοΰν τόδε γε αύ πάλιν σωφροσύνην αύτω μαρτυρεί, άλλ' άρα ό φιλών τι καί περί πλείστου ποιούμενος προοίτο αν αύτό πολέμφ διαφθείραι έπιχειροΰντι, ή διαμάχοιτο αν παντί σθένει καί εϊργοι τήν λώβην; τφ ούν άνδρείφ μάλλον καλείσθαι προσήκει; πότερον δ' ό τάς των άλλων όργάς άπερύκων αύτός αν ύπ' όργής άπολλύοι τά παιδικά; ή μάλιστα φιλανθρωπίας θυμοΰ μή ήττάσθαι. — Themist. Or. I. 4c-d).

И наконец, словно отвечая на все поставленные вопросы, Фемистий утверждает: «Когда тот, у кого есть душа царя, показывает и все добродетели, собранные вместе, тогда он показывает именно такое человеколюбие. В самом деле, разве он не воздержался от жадности в той же мере, в какой [он воздержался] от жестокости, [разве] он не воздержался от бесчинства в той же мере, в какой он [воздержался] от дикости? Бесчинство же не притесняет нас и [тогда], когда мы упоминаем это слово. Ведь добродетель [в царе] правит не ради роскоши, а ради того, чтобы совершать самые достойные [дела], и душу он оберегает размышлением больше, чем тело — щитоносцами, поскольку он не замышляет никакого гнева. Ведь, как я думаю, он хорошо знает, что ему, желающему управлять другими, в первую очередь [следует] управлять самим собой» (όταν γάρ εχη τήν βασιλέως ψυχήν καί άπαντα όμοΰ τά άγαθά συνειληφυία δείκνυται, τότε έπιδείκνυσι φιλανθρωπίαν τοιαύτην. ή γάρ ού τοσοΰτον μέν πλεονεξίας άφέστηκεν όπόσον καί χαλεπότητος, τοσοΰτον δέ ύβρεως όπόσον καί άγριότητος; άκολασίας δέ μή καί τοΰνομα αύτό λυπώμεν λέγοντες· ού γάρ έν τφ τρυφάν ήγείται τό μακάριον, άλλ' έν τφ τά κάλλιστα πράττειν, καί δορυφορείται τήν ψυχήν μάλλον τφ λογισμω ή τό σώμα τοίς ύπασπισταίς, ώς ύπό μηδενός έπιβουλεύεσθαι πάθους, έπίσταται γάρ, οίμαι, καλώς ότι πρώτον άρκτέον αύτοΰ τφ βουλομένφ των άλλων άρχειν. — Themist. Or. I. 5a-d).

По мнению В. Портманна, Фемистий написал эту речь осенью 351 г., т. е. как раз по случаю победы Констанция над галльским узурпатором Магненци-ем в битве при Мурсе в Паннонии (28 сентября 351 г.), тогда как Μ. Эррингтон датировал речь августом 350 г., т. е. годом ранее[345]. На наш взгляд, аргументы Μ. Эррингтона выглядят более убедительными, более того, со своей стороны мы можем представить несколько дополнительных аргументов, подтверждающих, что Фемистий написал свою речь до битвы при Мурсе, т. е. до победы над Магненцием.

Как сообщает византийский историк и дипломат Петр Патрикий, живший в VI в., в эпоху Юстиниана, в 350 г., к Констанцию прибыло посольство от Магненция, эти послы, по словам Петра, «намеревались напомнить, чтобы Констанций отложил в сторону оружие и получил в империи первый ранг» (ύπομνήσοντες τον Κωνστάντιον όπλων άποσχέσθαι καί πρώτην εχειν έν τή βασιλεία τιμήν. — Petr. Patr. fr. 16, FHGIV, ed. C. Müller, p. 190). Другими словами, послы Магненция предложили Констанцию прекратить подготовку к военным действиям и заключить мирный договор о разделении империи на две части: восточные провинции остаются под управлением Констанция, а западные провинции переходят под власть Магненция, при этом Констанций приобретает титул старшего Августа, т. е. верховного правителя всей империи. Судя по всему, моделью для планов Магненция была система Тетрархии в период Диоклетиана, когда сам Диоклетиан обладал правами старшего Августа, а его коллега-соправитель Максимиан Геркулий был младшим Августом, т. е. подчинялся решениям Диоклетиана.

Посольство завершилось безрезультатно для Магненция: Констанций отказался от такого плана и приказал заключить послов под стражу, но для нас принципиально важен другой факт: в тот период, когда состоялась встреча Констанция с послами, под его командованием уже находилась крупная армия, вместе с которой он намеревался выступить против Магненция. Совершенно неслучайно послы Магненция предлагали Констанцию «отложить в сторону оружие», т. е. распустить армию и прекратить подготовку к войне. В этой связи обратим внимание на сообщение Иоанна Зонары, который уточняет, что переговоры между посольством и Констанцием произошли в городе Гераклея во Фракии: «Поэтому послы встретились с императором возле Гераклеи, во Фракии» (περί γοΰν τήν τής Θράκης Ήράκλειαν έντυχόντες οί πρέσβεις τφ αύτοκράτορι. — Zon. XIII. 7, Vol. Ill, ed. L. Dindorf, p. 195, 1. 19–21).

Как проследил К. С. Лайтфут, весной 350 г., узнав о мятеже Магненция, Констанций покинул Месопотамию, где он находился до этого, и переместился в Антиохию, чтобы затем отправиться в Константинополь и далее — во Фракию[346]. Соответственно, встреча Констанция и послов Магненция произошла после весны 350 г., очевидно, ближе к концу года, когда Констанций уже прошел через всю Малую Азию и прибыл во Фракию. А это, в свою очередь, еще раз подводит нас к заключению, что весной 350 г. большая часть тех войск, которые ранее размещались в Месопотамии, покинули Месопотамию и вместе с Констанцием переместились в Антиохию, а к концу того же года прибыли во Фракию, в Гераклею, где Констанций разместил свою временную ставку.

Следовательно, в 350 г., когда Фемистий произносил свою речь, в которой он так расхваливал Констанция за миролюбивую политику, ситуация на ближневосточном фронте была примерно такой же, как и в 356 г., когда префект Мусониан пытался договориться с персидскими послами, а именно — на римско-персидской границе, в Месопотамии и в Сирии, не было значительных экспедиционных войск, которые могли бы противостоять персам[347]. Как результат, логично предположить, что речи Фемистия могут служить своеобразным показателем отсутствия, или, наоборот, присутствия крупных экспедиционных войск на римском Ближнем Востоке[348].

В самом деле, в 355 г. начальник конницы Урзицин, до этого командовавший экспедиционными войсками в Месопотамии, был отправлен в Галлию для подавления мятежа Сильвана (мы рассматривали этот сюжет ранее), соответственно, вместе с Урзицином в Галлию последовали и подчинявшиеся ему экспедиционные войска[349]. Через два года, в 357 г., Констанций отправил Урзицина обратно на восток, в Месопотамию, где он оставался вплоть до своей отставки в 359 г. (PRLE I, р. 985–986, sv. Ursicinus 2). А это значит, что с 355 по 357 г. на римском Ближнем Востоке не было крупных экспедиционных войск, они вновь появились там именно в 357 г., вместе с Урзицином.

Соответственно, возникает вопрос, насколько эффективно действовала та экспедиционная группировка, которая вернулась на римский Ближний Восток в 357 г. вместе с Урзицином, смогла ли эта группировка переломить ход военных действий в пользу римлян? На наш взгляд, ответом на этот вопрос могут служить сведения Аммиана Марцеллина об осаде персами трех городов-крепостей Месопотамии — Амиды, Сингары и Безабды. Согласно Аммиану, когда Шапур приступил к осаде Амиды, в крепости находились несколько легионов, все вместе они составляли её временный гарнизон: Пятый Парфянский (quinta Parthica legio), легионы т. н. Децентиаков и Магненциаков (Magnentiaci et Decentiaci), ранее воевавшие на стороне Магненция, Тридцатый и Десятый легионы (Tricensimani Decimanique), т. н. Фортенсы («Крепкие»), Супервенторы («Нападающие внезапно»), Превенторы («Нападающие заранее») (Fortenses et Superventores atque Praeventores), а также отряд т. н. комитов-сагиттариев ('спутников-лучников', 'сопровождающих лучников'), которые, по словам Аммиана, представляли собой свободнорожденных варваров (aderat comitum quoque sagittariorum pars maior, equestres videlicet turmae ita cognominatae, ubi merent omnes ingenui barbari — «…там находилась и большая часть комитов-сагиттариев — именно так называются конные турмы, где служат все свободнорожденные варвары». — Amm. XVIII. 9. 3–4)[350].

В начале 360 г., когда Шапур, захватив Амиду, направился с войском к Сингаре, гарнизон этой крепости состоял из двух легионов, Первого Флавиева и Первого Парфянского, и «многочисленных местных [войск] вместе со вспомогательным отрядом всадников» (legiones duae, prima Flavia primaque Parthica et indigenae plures cum auxilio equitum. — Amm. XX. 6. 8). Наконец, штурмом Сингару и разрушив ее, Шапур повернул войско в сторону Безабды и приступил к её осаде; соответственно, по словам Аммиана, для защиты этой крепости «были выделены три легиона — Второй Флавиев, Второй Армянский и равным образом — Второй Парфянский вместе с многочисленными стрелками из Забдицены» (tres legiones sunt deputatae, secunda Flavia secundaque Armeniaca et Parthica itidem secunda cum sagittariis pluribus Zabdicenis. — Amm. XX. 7. 1).

В современной исследовательской литературе (Р. Блокли, Дж. Ленссен, А. Росс) основное внимание уделяется скорее не событиям в изложении Аммиана, а тем идеям, которые Аммиан хотел выразить и донести до читателя: по мнению указанных исследователей, главная цель Аммиана заключалась в том, чтобы оправдать Урзицина за военные успехи персов и представить командующего жертвой придворных интриг. По оценке исследователей, Аммиан стремился доказать, что главным виновником поражений римлян был сам Констанций, который из-за своей подозрительности не давал Урзицину полной свободы действий, доверился чиновникам, ложно обвинявшим Урзицина, и отправил его в отставку[351].

Тем не менее, даже если Аммиан стремился оправдать Урзицина, вряд ли римский историк мог намеренно исказить сведения о военных силах, размещавшихся в крепостях, поскольку Аммиан был очевидцем событий: он находился непосредственно на территории боевых действий, в Месопотамии. Соответственно, необходимо обратить внимание, что один из легионов, о которых упоминает Аммиан, — Пятый Парфянский (legio V Parthica) — совершенно не упоминается в административном справочнике Notitia Dignitatum[352], созданном уже в начале V в., между 401 и 419 гг.[353]. Еще два легиона — Первый Флавиев (prima Flavia} и Второй Флавиев (Secunda Flavia), согласно сведениям Notitia, размещались в западных провинциях, на рейнском фронте[354], в то время как Второй Парфянский (Secunda Parthica) и Первый Парфянский (Prima Parthica) легионы продолжали выполнять свою службу в Месопотамии (ND.Or. XXXVI. 29–30).

Судя по всему, к началу V в., когда был составлен текст Notitia, Пятый Парфянский легион уже давно прекратил свое существование: очевидно, он был уничтожен персами как раз во время событий 359 г. Крайне сложно сказать что-либо о Флавиевых и двух других Парфянских легионах, поскольку из-за отсутствия сведений о них в других источниках мы не можем восстановить историю этих войсковых подразделений. Можно только предположить, что к началу V в. эти легионы все же продолжали существовать, поскольку их упоминает Notitia, но составитель данного справочника мог просто изложить в главе по Месопотамии сведения, отражавшие период до 359 г.

В этой связи обратим внимание на упоминание в тексте Аммиана еще двух легионов, Тридцатого и Десятого (Tricensimani Decimanique)', на наш взгляд, эти легионы представляли собой вексилляции, выделенные из состава двух пограничных легионов — XXX Ульпиева Победоносного (XXX Ulpia Victrix) (располагался в Нижней Германии) и X Охраняющего пролив (X Fretensis), располагавшегося на персидском фронте, в Палестине. В рассказе о вторжении персов Аммиан ничего не говорит о каких-либо экспедиционных войсках, фактически большинство легионов, которые он перечисляет, так или иначе относились к пограничной армии ближневосточного фронта, входили в её состав.

Ж.-М. Карье пришел к выводу, что в IV в. любая территория, находившаяся под властью дукса и защищенная большим количеством крепостей, получала официальное название limes ('граница'); по мнению Ж.-М. Карье, слово limes начало подразумевать такой узкий (территориальный) смысл уже в середине III в.[355] В этом смысле Месопотамия образца 359 г., конечно же, была одной из таких территорий — всю эту провинцию с полным правом можно назвать словом limes, поскольку, как свидетельствует Аммиан, в её крепостях находились многочисленные гарнизоны, каждый из которых состоял из нескольких легионов, а все гарнизоны, вместе взятые, подчинялись дуксу Месопотамии. Но проблема заключалась в том, что все бремя защиты Месопотамии было возложено именно на пограничные войска, без какого-либо участия экспедиционных войск Урзицина.

Μ. Бартолини заключил, что с начала IV в., со времен Константина I, империя перешла от стратегии защиты отдаленных регионов, располагавшихся только на внешних участках границы (défense périphérique), к более сложной стратегии защиты в глубину (défense en profondeш), когда основная масса войск сосредотачивалась во внутренних землях той или иной провинции. Соответственно, по мысли Μ. Бартолини, эти внутренние войска должны были сдерживать натиск противника. Исследователь подчеркивает, что в результате перехода к такой системе обороны внешние участки границы получали меньше войск, чем внутренние земли той или иной провинции[356].

Но если принимать точку зрения Μ. Бартолини, можно заключить, что успех персов в Месопотамии в 359 г. был вызван, скорее, не слабой защитой внешних участков обороны, а отсутствием крупных экспедиционных войск именно во внутренних землях региона: из сведений Аммиана видно, что крепости на внешних рубежах Месопотамии были укомплектованы вполне мощными боеспособными гарнизонами, но сил одних только этих гарнизонов было недостаточно для борьбы с персидскими атаками. Скорее всего, экспедиционные войска, прибывшие вместе с Урзицином на Ближний Восток в 357 г., были слишком малочисленны, чтобы проводить масштабные наступательные действия против персов: к 359 г. все основные экспедиционные силы римлян все еще находились либо в Галлии, на рейнском фронте, либо в Иллирике, на дунайском фронте.

Конечно же, Констанций прекрасно осознавал всю опасность подобного положения — фактически, к 359 г. римский Ближний Восток все еще оставался без должной защиты со стороны экспедиционных войск, соответственно, по мере возможности император пытался решить эту проблему путем перемещения на персидский фронт нескольких войсковых подразделений, но все эти меры оказались безрезультатными — полная победа над персами была возможна только при условии личного присутствия Констанция и основной массы его экспедиционных войск непосредственно на территории военных действий, т. е. в Месопотамии.

Согласно Аммиану Марцеллину, в 359 г., в самый разгар боевых действий с персами, два войсковых подразделения, переведенные в Месопотамию из Иллирика, бежали от персов в районе крепости Зевгма (юго-восток современной Турции), где они размещались в качестве сторожевого гарнизона: «Из-за всадников двух турм [численностью] около семисот человек, недавно отправленных из Иллирика для защиты Месопотамии» (namque duarum turmarum equites circiter septingenti ad subsidium Mesopotamiae recens ex Illyrico missi. — Amm. XVIII. 8. 2).

О. Шмитт предположил, что максимальная численность одного кавалерийского подразделения в позднеримской армии IV–V вв. составляла примерно 400 всадников[357], в таком случае вполне очевидно, что 700 человек, о которых говорит Аммиан, — это общая численность двух кавалерийских подразделений, вместе взятых. Как результат, численность каждой из иллирийских «турм» (в данном случае — вексилляций далматской конницы) составляла примерно 350 всадников.

Конечно же, столь малочисленные отряды вряд ли могли серьезно переломить ход боевых действий в Месопотамии в пользу римлян, тем не менее, как нам кажется, в той ситуации у Констанция просто не было возможности направить на персидский фронт более крупные силы экспедиционной армии: основные экспедиционные войска находились либо на Дунае, где они вместе с императором боролись с квадами и сарматами, либо в Галлии, под командованием Цезаря Юлиана. Когда же в конце 359 г. Констанций вместе с дунайскими войсками переправился в Константинополь, а оттуда к февралю 360 г. прибыл в Месопотамию, он решил переместить на Ближний Восток дополнительные войсковые контингенты из Галлии, чтобы, во-первых, тем самым ослабить Юлиана и лишить его возможности проводить боевые действия против аламаннов на рейнском фронте, а во-вторых, усилить свою собственную армию для более эффективной борьбы с персами.

Согласно Аммиану, в феврале 360 г. Констанций «отправил Децентия, трибуна и нотария, чтобы тот затем сразу же увел [с собой] воинов из вспомогательных отрядов — Эрулов, Батавов, Петулантов и Кельтов, и по триста человек, выбранных из остальных отрядов» (Decentium tribunum et notarium misit auxiliares milites exinde protinus abstracturum Aerulos et Batavos cumque Petulantibus Celtas et lectos ex numeris aliis trecentenos. — Amm. XX. 4. 2). Интересно, что Либаний в своей речи, посвященной памяти Юлиана, отмечает, что еще в 355 г., т. е. в тот год, когда Констанций назначил Юлиана Цезарем и отправил его в Галлию, сам император обладал властью над всей римской армией, над всеми вооруженными силами империи: «у него было войско, которым раньше в империи обладали вместе три [царя]: и множество гоплитов, и множество всадников, из них (из всадников. — Е. Μ.), как мне кажется, наиболее грозными были те, что были неуязвимы благодаря доспехам (очевидно, Либаний имеет в виду тяжеловооруженных всадников — катафрактариев. — E. Μ.)» (οΰσης γάρ αύτώ στρατιάς, οση πρότερον τρεις βασιλείας συνείχε, καί πολλών μέν οπλιτών, πολλών δέ ιππέων, ών, οίμαι, φοβερώτατον τό παρά τής σκευής άτρωτον. — Liban. Or. 18. 37).

Конечно же, даже применительно к 355 г. мы можем оценивать эти слова как явное преувеличение: в реальности под непосредственным командованием Констанция находилась только та часть его экспедиционной армии, которая размещалась вместе с ним в Северной Италии, в Медиолане (а впоследствии, с 357 г. — на среднем Дунае, в Иллирике, куда Констанций переместился для борьбы с квадами и сарматами). Другая, не менее значительная и крупная экспедиционная группировка, располагалась в Галлии для защиты рейнской границы, еще одна (третья) группировка первоначально, с 351 по 355 г., вместе с Цезарем Констанцием Галлом и начальником конницы Урзи-цином обороняла ближневосточный фронт, а затем, в 355 г., на короткое время вернулась на западный фронт, но не в Северную Италию, а в Галлию, в район современного Кёльна, куда Урзицин прибыл для уничтожения мятежного генерала Сильвана (PRLE I, р. 985, sv. Ursicinus 2).

Г.-У. Вимер и А. Пеллиццари пришли к выводу, что Либаний, столь прославлявший и восхищавшийся Юлианом, не занимал никакой придворной административной должности в период правления Юлиана: по их мнению, антиохийский ритор входил в неофициальный круг доверенных лиц, близких друзей-единомышленников Юлиана, когда тот находился в Антиохии уже в статусе императора (362 — начало 363 г.). Юлиан ценил Либания за его риторические способности и познания в области «эллинской» (языческой) философии, поэтому Либаний часто брал на себя функции посредника в переговорах между императором и населением Антиохии: по оценке Г.-У. Вимера и А. Пеллиццари, Либаний и сам воспринимал Юлиана как правителя-философа, почитавшего древних («эллинских») богов, изучавшего философию и защищавшего старую городскую земельную элиту (куриалов) от притеснений со стороны чиновников[358].

В таком случае вполне очевидно, что Либаний противопоставлял Юлиана Констанцию по принципу «благоразумный — невоздержанный», т. е. благодаря своим способностям, образованию и философскому складу ума Юлиан во всем придерживался меры, тогда как Констанций в силу своей порочности и алчности (жадности), зависти и гнева пытался забрать у Юлиана даже те небольшие войсковые силы, которыми тот командовал в Галлии, на рейнском фронте. При этом у самого Констанция, как стремится представить ситуацию Либаний, было огромное количество войск, император на самом деле не нуждался в дополнительных контингентах, просто им двигали зависть к Юлиану и чувство собственного непомерного тщеславия.

Согласно Либанию, в феврале 360 г. Констанций «требовал и переправлял [к себе] цветущую и годную к делу [часть] войска, а той части, которая лишилась сил и без дела находилась в составе [войска], он позволил остаться» (καί του στρατού τό μέν άκμάζον τε καί προς τάς χρείας έτοιμον έκάλει καί μετεπέμπετο, τό δέ παρηβηκός τε καί συνεισφέρον άριθμόν άντ' έργων εϊα μένειν. — Liban. Or. 18. 90). Антиохийский ритор добавляет, что «предлогом была Персидская война и то, что мир у Галатов [якобы] не нуждается в воинах» (πρόφασις δέ ό Περσικός πόλεμος καί τό μή δεΐσθαι τήν Γαλατών ειρήνην στρατιωτών. — Liban. Or. 18. 91). Судя по всему, количества войск, которые Констанций перевел к себе на восток в феврале 360 г., было явно недостаточно не только для противостояния с персами, но и для проведения внутренней войны с Юлианом: согласно Аммиану, через некоторое время после мятежа Юлиана, когда Констанций еще находился в Антиохии, «количество турм всадников увеличивалось, и равным образом, благодаря новобранцам в провинциях, получившим приказ, пополнения зачислялись [и] в легионы» (augebatur turmarum equestrium numerus parique studio supplementa legionibus scripta sunt indictis per provincias tirociniis. — Amm. XXL 6. 6).

Сам Юлиан в своем письме к афинскому народному собранию отмечает, что он «отправил Константию четыре отряда самых сильных пехотинцев, три других отряда, более слабых, и два самых ценных отряда всадников» (επεμψα τώ Κωνσταντίφ τέτταρας άριθμούς των κρατίστων πεζών, τρεις άλλους τών έλαττόνων, ιππέων _ τάγματα δύο τά έντιμότατα. — Jul. Ερ. ad Ath. 280d, ed. W. C. Wrighi)[359]. И. Штенгер предположил, что по своему содержанию письмо Юлиана к афинянам представляет собой смесь самых разных литературных жанров — биографии (в виде оправдания своих действий, т. е. апологии), философских рассуждений, хвалебной речи в честь самих Афин и наконец хроники, т. е. перечисления событий военно-политической истории[360].

С учетом наблюдений И. Штенгера мы можем предположить, что цитированный выше отрывок сочетает в себе элементы оправдания и перечисления: Юлиан убеждает афинское народное собрание, что он не собирался поднимать мятеж, как раз наоборот, он приступил к выполнению приказа Констанция, требовавшего, чтобы Юлиан отправил на восток войска из Галлии. Фактически Юлиан подчеркивает, что он уже отправил на восток первую партию войсковых подразделений и планировал продолжить это перемещение, но ему помешали внезапные обстоятельства, которых он не мог предвидеть: сами галльские войска восстали и воспротивились приказу, провозгласив Юлиана императором. Следовательно, скорее всего, в феврале 360 г. Юлиан успел отправить на восток, в регионы персидского фронта, только 9 войсковых подразделений (7 пехотных и 2 конных)[361], в то время как отправка остальных войсковых групп так и не состоялась по причине мятежа, вспыхнувшего среди галльских войск.

Именно поэтому Констанций был вынужден провести дополнительный рекрутский набор в подчинявшихся ему провинциях и увеличить численность своих собственных войсковых подразделений, находившихся вместе с ним в Антиохии. К тому же следует отметить, что численность тех соединений, которые успел отправить Юлиан, явно была небольшой, т. е. они представляли собой не полноценные легионы, а всего лишь вексилляции: со слов Юлиана, в 355 г. Констанций дал ему «триста шестьдесят воинов и отправил к разоренному народу Кельтов», т. е. в Галлию (Τριακοσίους έξήκοντά μοι δούς στρατιώτας εις τό των Κελτών έθνος άνατετραμμένον εστειλε. — Jul. Ερ. ad Ath. 277d, ed. W. C. Wright). Согласно Либанию, рассказывающему о тех же событиях, Констанций «приказал, чтобы его (Юлиана. — Е. Μ.) сопровождали триста самых жалких воинов» (τριακοσίους αύτώ τούς φαυλοτάτους των οπλιτών έκέλευεν επεσθαι· — Liban. Or. 18. 37).

По мнению О. Шмитта, в IV в. численность позднеримских легионов и ауксилий (т. е. пехотных соединений) в экспедиционных армиях варьировалась от 300–500 до 700–750 человек, самая верхняя реальная планка для таких подразделений составляла 850 человек, не более[362], тем не менее мы вполне можем распространить подсчеты О. Шмитта и на вексилляции: к середине IV в. самая нижняя граница численности вексилляций тоже составляла 300–360 человек, а значит, в 355 г. Юлиан получил под свое командование всего лишь одну вексилляцию, вместе с которой он и отправился в Галлию воевать с аламаннами. Поэтому совершенно неслучайно, что уже через пять лет, в 360 г., Констанций потребовал от Юлиана выделить из каждого легиона по 300 воинов и переправить их на восток: очевидно, Констанций планировал сформировать из каждого такого отряда вексилляцию, чтобы затем включить эти вексилляции в состав своей армии.

Мятеж галльских легионов серьезно нарушил планы Констанция и привел к проблеме нехватки кадров; именно поэтому, готовясь к походу против Юлиана, Констанций был вынужден пополнить свои войска новобранцами, т. е. малоподготовленными, плохо обученными юношами, которые до этого, судя по всему, никогда не держали в руках оружие. Судя по всему, именно нехватка кадров, возникшая в результате мятежа галльских легионов, заставила Констанция прекратить боевые действия против персов в Месопотамии, оставить эту провинцию и вернуться с войсками в соседнюю Сирию.

В этой связи Аммиан сообщает о знамении — радуге, которую Констанций увидел, когда подошел к Амиде, намереваясь освободить город от персов. Согласно Аммиану, это знамение испугало Констанция, император «колебался между надеждой и страхом» (inter spem metumque lactabatur) и его «тревожный ум» (anxiam mentem. — Amm. XX. 11. 31) пребывал в сомнениях, стоит ли двигаться дальше и продолжать боевые действия. В итоге, как сообщает Аммиан, Констанций «оставил пустой замысел и, намереваясь перезимовать в Антиохии, вернулся в Сирию» (omisso vano incepto, hiematurus Antiochiae redit in Syriam. — Amm. XX. 11. 32).

Μ. Ханаган пришел к выводу, что при описании появления радуги и её воздействия на императора Аммиан использовал многие слова, фразы, риторические обороты и более крупные словесные конструкции из знаменитой поэмы Вергилия «Энеида». Более того, по мнению исследователя, при перечислении эмоций, которые испытывал Констанций, Аммиан взял за основу труд римского историка Светония «Жизнь двенадцати цезарей», в данном случае — биографию императора Тиберия, правившего в 14–37 гг. н. э.[363]

Тем не менее даже если учитывать фактор литературных заимствований, довольно часто встречающихся в труде Аммиана, вполне очевидно, что «материальной» причиной опасений и в целом тревожного состояния Констанция была явная нехватка профессиональных кадров в его войске: Аммиан рассказывает о знамении радуги уже после того, как сообщает о мятеже галльских воинов и Юлиана, следовательно, отвод войск Констанция из Месопотамии и его возвращение в Сирию произошли немного времени спустя после событий в Галлии. Судя по всему, узнав о мятеже галльских легионов, Констанций четко осознал, что Юлиан больше не отправит на восток галльские войска, а наоборот, выступит вместе с ними против законной императорской власти; именно поэтому, на наш взгляд, Констанций принял решение приостановить боевые действия в Месопотамии, чтобы затем перегруппировать экспедиционные войска, находившиеся под его непосредственным командованием, пополнить их молодыми рекрутами и направиться вместе с ними во Фракию воевать с Юлианом[364].

Соответственно, внезапная смерть Констанция в ноябре 361 г. избавила Юлиана от необходимости решающего сражения с законным императором: уже в декабре Юлиан вступил в Константинополь, где провел несколько важных государственных реформ, а летом 362 г. направился в Антиохию для подготовки к предстоящему военному походу против Персии. Как известно, этот поход состоялся в марте – июне[365] следующего, 363 года и закончился не только катастрофическим поражением римской армии, но и смертью самого Юлиана.

Мы не будем рассматривать ход и содержание военных действий в рамках этой кампании, наша главная задача — рассмотреть сведения о войсковых подразделениях, принявших участие в персидском походе Юлиана, чтобы определить внутреннюю (организационную) структуру той армии, воевавшей против персов. В первую очередь обратим внимание на сведения знаменитой сатирической речи самого Юлиана «Мисопогон» («Брадоненавистник»): Юлиан сочинил эту речь, находясь в Антиохии, в качестве ответа на многочисленные нападки жителей города, которые в большинстве своем придерживались христианского вероучения и не приняли мероприятия Юлиана по восстановлению языческих культов.

Отвечая антиохийцам на многочисленные обвинения и упреки в свой адрес, Юлиан подчеркивает: «Кельты же так любили меня вследствие сходства образа жизни, что ради меня они не только были готовы взяться за оружие, но и дали [мне] много денег, и когда я в течение недолгого времени отказывался, они заставили меня взять [их] и во всем с готовностью [мне] подчинялись» (Κελτοί μέν γάρ ούτω με δι' ομοιότητα τρόπων ήγάπησαν, ώστε έτόλμησαν ούχ όπλα μόνον ύπέρ έμου λαβείν, άλλα καί χρήματα εδωκαν πολλά, καί παραιτούμενον ολίγου καί έβιάσαντο λαβείν, καί προς πάντα έτοίμως ύπήκουσαν. — Jul. Miso-pogon 360c, ed. W. C. Wrighi).

Фраза Юлиана подсказывает, что в значительной мере основу тех войск, которые он привел с собой на восток и впоследствии направил против персов, составляли войсковые подразделения из Галлии, другими словами, преимущественно Юлиан перевел в Сирию экспедиционные войска из Галлии, ранее располагавшиеся на рейнском фронте. Аммиан Марцеллин сообщает, что после того как Юлиан прибыл в Константинополь в декабре 361 г., он организовал в городе Халкидон, вблизи Константинополя, судебный процесс над наиболее видными и влиятельными чиновниками из придворного окружения Констанция, и в состав судебной комиссии входили «командующие и трибуны Иовианов и Геркулианов» (praesentibus lovianorum Herculianorumque principiis et tribunis. — Amm. XXII. 3. 2). Ранее, в одной из наших предшествующих работ, мы уже рассматривали историю этих двух элитных позднеримских легионов и пришли к выводу, что в 352–353 гг. Констанций II, одержавший победу над Магненцием, каждый из этих легионов в наказание за их участие в мятеже Магненция разделил на две части с дополнительными наименованиями seniores и iuniores.

На наш взгляд, впоследствии, в 359 г., Констанций переместился вместе с частями seniores на восток, в Антиохию, где они оставались вплоть до прибытия в город Юлиана летом 362 г., тогда как части с наименованием iuniores с 353 г. пребывали в Галлии, где они вошли в состав экспедиционной армии Юлиана и воевали вместе с ним против германских племен[366]. Соответственно, мы полагаем, что те легионы Иовианов и Геркулианов, которые прибыли вместе с Юлианом в Константинополь и затем переместились в Халкидон, представляли собой уже части с наименованиями iuniores, а это значит, что вслед за Юлианом в восточные регионы империи прежде всего направились военные отряды галльских экспедиционных войск.

Μ. Калтабиано пришла к выводу, что в основном в состав ближайшего придворного окружения Юлиана входили уроженцы Галлии и других западных провинций, тогда как уроженцы восточных провинций, пусть даже знатные и влиятельные (такие как Либаний), преимущественно составляли неофициальный и неформальный круг личного, дружеского общения Юлиана, т. е. Юлиан предпочитал не назначать выходцев с востока на официальные государственные должности[367]. Конечно же, приоритет, который Юлиан отдавал выходцам из Галлии при подборе административного персонала, вполне понятен: Юлиан провел в Галлии 6 долгих тяжелых лет, в течение которых он не только воевал с германскими племенами и оборонял земли Галлии, но и активно занимался её восстановлением, возвращением к мирной жизни, решая многочисленные вопросы государственного управления. Естественно, позже, уже став императором, Юлиан стремился назначать на крупные административные должности выходцев из Галлии, многие из которых были ему знакомы, что позволяло ему более точно оценить их деловые качества, знания и способность к управлению. Вместе с тем, с учетом материала, рассмотренного нами ранее, вполне очевидно, что Юлиан оказывал предпочтение жителям Галлии и в отношении военных вопросов: судя по трактату «Мисопогон», основу его армии составляли именно галльские войсковые подразделения.

А. Марконе пришел к выводу, что недовольство жителей Антиохии было связано с резким ухудшением экономического положения в городе, в свою очередь, тяжелая экономическая ситуация, по мнению А. Марконе, была вызвана концентрацией в городе войск и гражданского административного персонала из-за пребывания там самого императора[368]. П. ван Нуффелен обратил внимание, что современники Юлиана, главным образом Аммиан Марцеллин, а также церковные историки, жившие уже в V в. (Сократ Схоластик, Созо-мен), связывали недовольство горожан с кризисом снабжения: мероприятия Юлиана по контролю над ценами в конечном итоге привели к сокращению поставок продовольствия в город, поскольку торговцы хлебом занимались спекуляциями и намеренно удерживали хлеб в своих частных зернохранилищах[369].

Тем не менее сам П. ван Нуффелен, равно как и его коллега, Μ. Глисон, опубликовавшая свою статью еще в 1986 г., оценивают события в Антиохии и речь Юлиана с позиций иных критериев, более относящихся к сфере идеологии, а не экономики: по мнению Μ. Глисон, «Мисопогон» Юлиана был не просто ответом на упреки граждан, но и неким морально-нравственным увещеванием, формирующим образ благородного императора через критику действий горожан. По мнению Μ. Глисон, с помощью своей речи Юлиан надеялся изменить мировоззрение антиохийцев, обратить внимание на их собственные моральные проступки и прегрешения и тем самым побудить их к более достойному образу жизни[370].

П. ван Нуффелен, в свою очередь, пришел к выводу, что кризис в Антиохии отражал скорее не экономические проблемы (точнее, они не были его главными причинами), а проблемы общения, коммуникации, публичного взаимодействия императора и горожан: по мнению исследователя, прибыв в Антиохию, Юлиан слишком долго не реагировал на многочисленные жалобы горожан по поводу отсутствия продовольствия, соответственно, бездействие Юлиана вызвало гнев горожан. Приняв некоторые запоздалые меры, Юлиан решил ответить на критику и в результате написал свою речь «Мисопогон»[371]°.

В целом современные исследователи полагают, что «Мисопогон», равно как и все труды Юлиана, включая даже его законодательство, представляет собой сочетание самых разных литературных жанров — апологии (оправдание себя и своих действий), хвалебной речи (в честь основателя Антиохии — царя Селевка I Никатора, 358–281 гг. до н. э., одного из правителей эпохи эллинизма), а также элементов официальной императорской пропаганды. По мнению А. Марконе, Ж. Буффартига и Ж. — Μ. Карье, Юлиан, прекрасно разбираясь в философии и риторике, активно включал в свои произведения различные риторические фигуры и образы: в «Мисопогоне» Юлиан использовал средства самоиронии (он перечислил упреки горожан в свой адрес) и сатиры (перечислил пороки самих горожан)[372].

С учетом этих позиций мы можем признать, что, скорее всего, тот пассаж, где Юлиан сообщает о галльских войсках, следует отнести к оправданию, средствам самозащиты, тем самым Юлиан высказывает в свою пользу важный аргумент, а именно: западные провинции, в отличие от жителей Антиохии, поддержали его, с радостью предоставив ему и рекрутов, и деньги.

В современной исследовательской литературе доминирует тезис, что в своей внутренней политике Юлиан стремился поддержать города и городскую знать — куриалов, он проводил свои реформы в интересах мелких и средних городских землевладельцев, более того, расширял права самоуправления городских органов власти, в которых заседали представители сословия куриалов. Как подчеркивают исследователи, многочисленные посвятительные надписи из Северной Африки, Иллирика и Сирии Финикийской свидетельствуют, что куриалы выражали благодарность, лояльность и признательность Юлиану за его преобразования: император освобождал куриалов от многочисленных налогов и общественных повинностей, а в ответ куриалы называли его в надписях restitutor ('восстановитель') или recreator curiarum ('воссоздатель курий', т. е. городских советов)[373].

Тем не менее, судя по сведениям «Мисопогона», в Антиохии произошел конфликт между Юлианом и рядовыми жителями города, крайне скептически относившимися к его религиозным и государственным преобразованиям. Но, на наш взгляд, само это негативное отношение во многом было вызвано и военными причинами, а именно: Юлиан переместил в Антиохию значительное количество галльских войск, т. е. те подразделения, которые он взял с собой из Галлии. Первоначально он перевел эти войсковые контингенты в Константинополь, а затем, прибыв в Антиохию, разместил их в этом городе, чем вызвал недовольство рядовых жителей: теперь им нужно было содержать всю эту большую массу воинов за свой счет.

Возникает вопрос: какие именно войсковые подразделения Юлиан взял с собой из Галлии и какие подразделения, ранее размещавшиеся в восточных провинциях и, следовательно, подчинявшиеся Констанцию, присоединил к своим экспедиционным войскам, фактически включил в состав галльской экспедиционной группировки? Прежде всего обратимся к сведениям грекоязычного хрониста сирийского происхождения Иоанна Малалы, жившего в Антиохии во второй половине VI в. и написавшего знаменитую «Хронографию»; рассказывая о походе Юлиана против персов, Малала сообщает, что многие свои сведения он получил из труда другого историка, Евтихиана, лично участвовавшего в персидской кампании Юлиана. Согласно Малале, «Евтихиан, летописец, Каппадокиец, был воином и викарием своего отряда Первых Армян, и сам участвовал в войне» (Εύτυχιανός δέ ό χρονογράφος ό Καππάδοξ, στρατιώτης ών καί βικάριος του ίδιου άριθμοΰ των Πριμοαρμενιακών, παρών καί αύτός έν τφ πολέμφ. — Malal. XIII. 23, ed. I. Thurn, CFHB 35, p. 256, 1. 20–22).

Сообщение Иоанна Малалы важно для нас в том отношении, что оно позволяет сделать вывод: для своего персидского похода Юлиан активно привлек пограничные войсковые подразделения, ранее располагавшиеся в различных провинциях римского Ближнего Востока, т. е. вдоль римско-персидской границы. В самом деле, отряд Первых Армян, который упоминается в труде сирийского хрониста, — это, скорее всего, Первый Армянский легион (legio I Armeniaca), т. е. регулярное войсковое подразделение, размещавшееся в провинции Малая Армения. В этом плане заслуживает внимания тот факт, что, согласно Аммиану Марцеллину, Второй Армянский легион (legio II Armeniaca) в 359 г. размещался в Месопотамии, в крепости Безабда, где он противостоял атакам персидского войска (мы рассматривали этот сюжет выше); следовательно, на наш взгляд, и Первый Армянский легион к 359 г. тоже находился в Месопотамии, где он оборонял местные земли от нападений персов. Соответственно, когда Юлиан выступил в поход против Персии, он включил оба легиона в состав своей экспедиционной армии, а этот факт подсказывает, что Юлиан, конечно же, использовал силы ближневосточной пограничной группировки для пополнения своих галльских экспедиционных войск.

Еще один пример подобной политики прослеживается в сообщении Аммиана Марцеллина, утверждающего, что после очередного сражения против персов, когда римляне потерпели поражение, войска обвинили в неудаче конный отряд Терциаков («отряд Терциаков — [один] из конных отрядов — был обвинен легионами» — Tertiacorum a equestris numerus a legionibus incusatus est. — Amm. XXV. 1. 7). На наш взгляд, отряд Терциаков (Tertiaci) — это ве-ксилляция, скорее всего, выделенная из состава старого пограничного III Ки-ренаикского легиона (legio III Cyrenaica), который дислоцировался в Месопотамии еще с эпохи Тетрархии, т. е. с рубежа III и IV вв.[374]

Зосим в своей «Новой истории» отмечает, что когда Юлиан вместе со своими войсками подошел к одной из персидских крепостей, он выделил для осады крепости войсковую группу, состоявшую из трех подразделений — Маттиариев, Ланциариев и Викторов («это были три отряда — маттиарии, ланкиарии и Викторы» — ήσαν δέ ούτοι τρεις λόχοι, ματτιάριοι καί λακκιάριοι καί βίκτορες. — Zos. III. 22. 2). Чуть позже, в другом фрагменте своего труда, Зосим называет имя одного из офицеров, служившего в отряде Викторов: «Суперантий, небезызвестный в отряде Викторов» (ήν δέ Σουπεράντιος, έν τω λόχφ των βικτόρων ούκ άσημος. — Zos. III. 22. 4).

Иоанн Малала сообщает, что перед тем, как высадиться с основным войском на противоположном (вражеском) берегу Евфрата, Юлиан «приказал, чтобы перед ними (перед войском, остававшимся на кораблях. — Е. Μ.) выступили разведчики — храбрые мужи из числа ланкиариев и маттиариев — [в количестве] тысячи пятисот [человек]» (καί προηγείσθαι αύτών προσκουλκά — τορας προσέταξεν άνδρας γενναίους έκ του άριθμοΰ των λαγκιαρίων καί ματτιαρίων χιλίους πεντακοσίους. — Malal. XIII. 21, ed. I. Thurn, CFHB 35, p. 253, 1. 68–70)[375]. По мнению О. Шмитта, по отдельности численность Маттиариев и Ланциариев составляла 700–750 человек (т. е. по 700–750 воинов в каждом отряде), вместе же оба отряда составляли войсковую группу из 1200–1500 человек[376], мы согласны с позицией исследователя; соответственно, на наш взгляд, фраза Малалы подсказывает, что во время персидской кампании Юлиана отряды Маттиариев и Ланциариев воевали вместе и в организационнотактическом плане составляли войсковую пару, т. е. они воевали под одним боевым флагом (знаменем), находились под командованием одного офицера и во время построения войска перед тем или иным сражением всегда занимали одну боевую позицию.

В серии своих исследований Р. Шарф предположил, что объединение тех или иных двух подразделений в одну войсковую пару, т. е. единую группу, было отличительным принципом организационно-тактического развития позднеримской армии в IV в.; при этом, по мнению Р. Шарфа, войсковые пары существовали постоянно, т. е. два подразделения не объединялись на какое-то определенное время, а, наоборот, воевали вместе постоянно[377].

Мы же полагаем, что не следует утверждать столь категорично[378]: из сведений Малалы ясно, что войсковые пары скорее были временными оперативно-тактическими формированиями, когда два подразделения объединялись вместе на период участия в той или иной военной кампании или для выполнения тех или иных задач.

В самом деле, из сведений Малалы ясно, что ко времени высадки войск Юлиана на противоположном берегу Евфрата отряды Ланциариев и Маттиариев уже были объединены в войсковую пару, соответственно, вместе они выполняли любые задачи, в том числе и разведывательные.

Аммиан Марцеллин перечисляет еще несколько войсковых соединений, принявших участие в персидском походе Юлиана: рассказывая о сражении между римлянами и персами, произошедшем уже после смерти Юлиана, при новом императоре Иовиане, Аммиан упоминает отряды Иовианов и Геркулианов (loviani et Herculiani occisis beluis paucis, cataphractis equitibus acriter restiterunt — «после того как было убито несколько слонов, Иовианы и Геркулианы храбро сопротивлялись всадникам, закованным в броню». — Amm. XXV. 6. 2). Продолжая свой рассказ, Аммиан сообщает, что «затем на помощь своим [сослуживцам], находящимся в беде, приходят легионы Иовиев и Викторов» (dein legiones loviorum atque Victorum laborantibus suis ferentes auxilium. — Amm. XXV. 6. 3). Впоследствии Аммиан называет еще одно подразделение — отряд Эрулов, воин которого, Виталиан, получил от Иовиана должность доместика в награду за свои боевые заслуги (Vitalianus… Erulorum e numero miles — «Виталиан… воин из отряда Эрулов». — Amm. XXV. 10. 9). Зосим, рассказывая об одной из битв с персами, состоявшейся после смерти Юлиана, также говорит о наличии в римском войске отрядов Иовианов и Гер-кулианов («там (т. е. на том участке, где произошло нападение персов. — Е. Μ.) размещались Иовианы и Эркулианы — такие имена [этих] отрядов произошли от Диоклетиана и Максимиана, они (отряды. — E. Μ.) носят их (императоров. — E. Μ.) имена, ведь у одного было имя „Зевс“, а у другого — „Геракл“» (έτετάχατο δέ έν τούτφ Ίοβιανοί καί Έρκουλιανοί· ταγμάτων δέ ταΰτα ονόματα, παρά Διοκλητιανοΰ καί Μαξιμιανοΰ καταστάντα, φερόντων τάς τούτων έπωνυμίας· ο μέν γάρ Διός ο δέ Ήρακλέους έπώνυμον είχε. — Zos. III. 30. 2).

Интересен и следующий факт: согласно Аммиану, перед тем как совершить переправу через Евфрат, Юлиан произнес перед собравшимися войсками речь о необходимости войны с персами, эта речь воодушевила воинов, и, по словам римского историка, «более всех это (т. е. согласие с планами императора. — Е. Μ.) с особо радостным возгласом выразили галльские отряды» (maxime omnium id numeri Gallicani fremitu laetiore monstrabant. — Amm. XXIII. 5. 25). Следовательно, Аммиан четко признает, что основу экспедиционных войск Юлиана, его главную поддержку во время персидской кампании составляли именно галльские войска. Из перечисленных выше отрядов мы совершенно точно можем отнести к галльским войскам легионы Иовианов и Геркулианов: согласно церковному историку Созомену, «когда Юлиан еще пребывал на западе, у Галатов (т. е. в Галлии. — Е. Μ.), он пришел в один храм, чтобы принести жертвы. С ним находился и Валентиниан (будущий император Валентиниан I. — Е. Μ.), ведь у Римлян был древний обычай, чтобы предводитель Иовианов и Эркулианов (эти отряды находятся в почете у воинов, один получил название от Геракла, другой — от Зевса) стоял позади, рядом с царем, подобно стражникам» (ετι διάγων Ίουλιανός έν τοίς προς δύσιν Γαλάταις ήκεν εις τινα ναόν θύσων συνην δέ αύτω καί Ούαλεντινιανός· έθος γάρ παλαιόν 'Ρωμαίοις τον ήγούμενον των Ίοβιανών καί Έρκουλιανών (τάγματα δέ ταΰτα των έν λόγφ στρατιωτών, τό μέν άφ^, Ήρακλέος, τό δέ άπό Διός λαχόντα τήν προσηγορίαν) κατά νώτου έγγύς ώσανεί φύλακας επεσθαι τώ βασιλεί. — Soz. HE. VI. 6. 4).

T. о., по словам Созомена, в период с 355 по 361 г. будущий император Валентиниан (I) командовал легионами Иовианов и Геркулианов (судя по всему, в должности трибуна. — PRLE I, р. 933, sv. Flavius Valentinianus 7), однако сейчас для нас важно другое: сведения Созомена позволяют заключить, что в тот же период легионы Иовианов и Геркулианов размещались на западе, в Галлии, а значит, они неизбежно последовали за Юлианом на восток, в Константинополь, и далее — на персидский фронт, приняв самое активное участие в персидской экспедиции Юлиана. На наш взгляд, Иовианы и Геркулиа-ны, о которых говорит Созомен, — это подразделения с дополнительными наименованиями iuniores, т. e. loviani iuniores и Elerculiani iuniores. Другими словами, в период между 355 и361 гг. в Галлии размещались легионы Иовианов и Геркулианов с наименованием iuniores, судя по всему, именно они воевали вместе с Юлианом на рейнском фронте против аламаннов, в то время как легионы с наименованием seniores первоначально, с 356 г., размещались на дунайском фронте, а затем, в 359 г., переместились в Месопотамию. Как результат, мы полагаем, что впоследствии, когда Юлиан переместился на восток и отправился против персов, в состав его армии входили легионы с наименованием juniores, поскольку им он доверял больше, чем отрядам seniores: Юлиан прекрасно знал кадровый состав подразделений juniores, с ними он прошел тяжелый опыт боевых действий в Галлии.

В этом плане интересно, что у Либания нет каких-либо сведений об организационном составе армии, воевавшей против персов. Возможно, здесь следует учитывать риторические особенности мышления антиохийского ритора: как показала Μ. Казелла, в своем повествовании о многочисленных сражениях римлян с персами Либаний, скорее, стремился показать, сколь велика и неизмерима была численность персов и сколь доблестно с ними сражались римляне под командованием Юлиана. Согласно Μ. Казелле, в числе сюжетов, важных для Либания, были и вопросы культурных, ценностных различий между персами и римлянами: он наделял персов традиционными негативными характеристиками, связанными с варварством (дикость, грубость, алчность, жестокость), тогда как римляне олицетворяли у него цивилизацию во всех смыслах этого слова[379].

Другими словами, в своих речах Либаний не ставил перед собой задачу последовательно и подробно перечислить события — как раз наоборот, он ставил перед собой скорее идеологические задачи, поскольку стремился доказать читателю мысль о моральном превосходстве римлян над персами, т. е. выполнял функции официальной пропаганды.

Но и сам Юлиан активно использовал инструменты официальной пропаганды даже непосредственно во время боевых действий: во время перемещения по территории Персии Юлиана постоянно сопровождал персидский принц Ормизд, бежавший к римлянам еще в эпоху Константина I Великого; соответственно, как подчеркнула Л. Мечелла, поддержка столь знатного перса была важна для Юлиана именно в момент присутствия на вражеской территории. По мнению Л. Мечеллы, тем самым Юлиан стремился наглядно показать населению персидских крепостей и городов, что даже столь знатные персы, как Ормизд, не только поддержали Юлиана, но и вошли в состав его ближайшего окружения, с готовностью служат ему[380].

Но даже и Аммиан Марцеллин, оставивший нам наиболее подробное изложение сведений о персидском походе Юлиана, не был свободен от соображений идеологии и пропаганды: как показали Μ. Ваннесс и Р. Сигер, в своем повествовании Аммиан стремился донести до читателя мысль о справедливости, законности и обоснованности военной кампании Юлиана против персов. По их мнению, Аммиан показывал читателю, что Юлиан вторгся в Персию не с целью завоевания персидских земель, а, наоборот, в ответ на агрессию персов. Таким образом, Аммиан изображал военные действия как исключительно вынужденную меру, предпринятую Юлианом для защиты империи[381].

Судя по всему, столь значительное внимание Аммиана к участию в персидской кампании Юлиана галльских войск тоже можно рассматривать как средство пропаганды и одновременно — оправдания действий Юлиана, поскольку тем самым Аммиан стремился подчеркнуть, что жители Галлии поддержали Юлиана, пополнили его войска и отправились вместе с ним воевать против персов; вместе с тем, согласно рассказу Аммиана, сами же галльские воины возвели Юлиана на императорский престол и наделили его титулом Августа.

Тем не менее из сведений Зосима и Иоанна Малалы можно сделать вывод, что Юлиан включил в состав своей армии и несколько наиболее эффективных подразделений армии Констанция II, в числе этих подразделений были отряды (судя по всему, легионы) Ланциариев и Маттиариев. Напомним, согласно Аммиану (XXI. 13. 16), незадолго до своей смерти (ноябрь 361 г.) Констанций отправил эти отряды во Фракию, чтобы они задержали продвижение войск Юлиана до подхода основных сил Констанция. Но поскольку Зосим и Иоанн Малала четко говорят об участии Ланциариев и Маттиариев в персидской кампании Юлиана, мы можем признать, что он взял их с собой на персидский фронт, т. е. перевел из Фракии в Месопотамию и далее — в регионы самой Персии, где проходили боевые действия.

В этом смысле необходимо обратить внимание на надпись (эпитафию) из Антиохии, датированную 395 г. (443 г. по местному летоисчислению, принятому в тот период в Антиохии), в ней упоминаются отряд Ланциариев и три воина из этого отряда:

В том же каталоге, что и надпись с упоминанием отряда Ланциариев, была опубликована надпись, по своему содержанию и датировке относящаяся к периоду, непосредственно последовавшему за смертью Юлиана (364–365), она тоже происходит из Антиохии:

В свое время В. Нери предположил, что Валентиниана возвела на трон та же группа военных, которая провозгласила императором и Иовиана[418]; в таком случае, с учетом позиции И. Ленского[419], мы можем признать, что Валентиниана избрали командующие дворцовыми схолами, участвовавшие в персидском походе Юлиана, точнее, командующие двумя схолами скутариев. Действительно, эта группа военной элиты имела достаточно ресурсов, чтобы выдвинуть своего кандидата, тем не менее, получив власть над всей империей, уже 28 марта 364 г. (PRLE I, р. 930–931, sv. Flavius Valens 8) Валентиниан передал власть над восточной половиной империи своему младшему брату Валенту, а себе оставил западные провинции империи.

Когда 28 сентября 365 г. (PRLE I, р. 742–743, sv. Procopius 4) Валент столкнулся с мятежом Прокопия, одного из командующих в войске Юлиана, который провозгласил себя Августом (императором) и захватил Константинополь, Валентиниан отказался направить на помощь Валенту свои экспедиционные войска. Как подчеркнул П. Лапоре, причина такого решения заключалась в том, что Валентиниан более серьезной угрозой для своей власти, а также для безопасности западных регионов и всей империи в целом считал нападения аламаннов на земли Галлии, поскольку в том же, 365 г. аламанны возобновили свои вторжения, временно прекратившиеся в результате военных побед Юлиана[420].

Мы же полагаем, что опасения Валентиниана были связаны не только с нападениями аламаннов: на наш взгляд, еще одной причиной такого решения было разделение экспедиционной армии, участвовавшей в персидском походе Юлиана, между Валентинианом и Валентом. Аммиан ограничивается по поводу этого сюжета только небольшой фразой: по его сведениям, в начале весны 364 г. Валентиниан и Валент прибыли вместе с войсками в дунайские регионы, и там, остановившись в городе Наисс (современный Ниш в Сербии), «они разделили военные отряды» (et militares partiti sunt numeri. — Amm. XXVI. 5. 3). Зосим сообщает более подробные сведения: по его словам, «итак, совсем недавно цари разделили войска… и воины все еще пребывали в беспорядке, переходя с места на место согласно некоему приказу царей» (των βασιλέων τοίνυν άρτι τά στρατόπεδα διελομένων… ετι τοίς στρατιώταις ούσιν άτάκτοις, κατά κέλευσίν τινα των βασιλέων τόπους έκ τόπων άμείβουσιν. — Zos. IV. 6. 3). Поскольку в этом фрагменте Зосим рассказывает о событиях осени 365 г., когда в восточных провинциях (более точно — в дунайских регионах) развернулось восстание Прокопия, мы можем заключить, что под наречием άρτι ('совсем недавно') следует понимать весну 364 г., когда братья-императоры встретились в Наиссе и разделили между собой армию.

Мы понимаем слова Зосима таким образом, что в результате разделения армии и территории империи между двумя братьями многие войсковые подразделения покинули свои старые гарнизоны, где они располагались ранее, и переместились в новые — туда, куда они были распределены в соответствии с решением братьев-императоров. Это значит, что многие боевые отряды, ранее размещавшиеся в восточных провинциях, направились в Галлию, на рейнский фронт, воевать с аламаннами, а многие подразделения, ранее выполнявшие службу на Рейне и на Дунае, отправились на персидский фронт, в восточные регионы.

Обобщенное изложение военных кампаний, которые Валентиниан проводил против аламаннов вплоть до 368 г., можно найти в первом и втором панегириках Квинта Аврелия Симмаха в честь Валентиниана: свой первый панегирик Симмах написал и произнес в 368 г., а второй — двумя годами позже, в 370 г.[421] Мы специально хотели бы акцентировать внимание на сообщениях Симмаха, поскольку он не просто перечисляет события, как Аммиан Марцел-лин, а четко высказывает идеи официальной пропаганды, формировавшейся при дворе Валентиниана для его возвеличивания и прославления.

Благодаря речам Симмаха мы можем определить не столько ход и характер военных действий с аламаннами, сколько саму оценку этих действий в мировоззрении позднеримских интеллектуалов того времени. Рассуждения Симмаха, на наш взгляд, отражают надежды сенаторской аристократии, возлагавшиеся на Валентиниана в связи с его победами над аламаннами. Сопоставив же сведения Симмаха и Аммиана, мы можем определить не только смысл военных преобразований Валентиниана на рейнской границе, но и формы прославления этих мероприятий.

В первой речи Симмах красноречиво заявляет, обращаясь к императору: «Итак, ты делишь защиту мира между двумя опеками: ты оставляешь непобедимого брата на Востоке, а сам сразу же размещаешь знамена на полуварвар-ских[422] берегах неспокойного Рена и защищаешь провинции, преданные из-за расточительности и долгой позорной бездеятельности предшествующих [правителей]» (ergo in duas curas dividis orbis excubias: invictum fratrem relinquens Orienti, ipse supra inpacati Rheni semibarbaras ripas raptim vexilla constituens et provincias luxu superiorum deditas veteris ignaviae pudore defendens. — Symm. Or. I. 14, MGH. AA. 6.1, ed. О. von Seeck, p. 321, 1. 31–33). Оценивая этот пассаж, Μ. Раймонди пришла к выводу, что военная политика Валентиниана I по защите Рейна значительно отличалась от аналогичных мероприятий его предшественников, Констанция II и Юлиана. По мнению исследовательницы, территория распределения крепостей была шире, а качество самих оборонительных сооружений лучше, чем во времена Констанция II и Юлиана[423].

Р. Приен и X. Витшель пришли к выводу, что крепости и войска, упоминаемые Симмахом, располагались по течению реки Неккар, площадь их распространения соответствовала территории между городами Ротвайль (на юге) и Мангейм (на севере) в современной Германии (федеральная земля Баден-Вюртемберг)[424]. С учетом наблюдений Р. Приена и X. Витшеля, довольно сложно сказать, насколько убедительными выглядят выводы Μ. Раймонди:

как панегирист, Симмах стремился прославить героя своих речей, т. е. Вален-тиниана, и возвеличить его заслуги по сравнению с деяниями предшествующих императоров. Вполне логично, что Симмах преувеличивал достижения Валентиниана, называя деяния предшествующих правителей (в основном Констанция и Юлиана) пренебрежением и предательством по отношению к рейнским провинциям. В самом деле, основываясь на рассуждениях Симмаха, сложно оценить территориальный охват строительной деятельности Валентиниана на рейнской границе, т. е. географические масштабы его оборонительных мероприятий.

В своих рассуждениях Симмах упоминает реку Неккар {Nigrum fluvium — Черная река), восхищаясь, как Валентиниан установил контроль римского государства над землями по течению реки: «Уже меньше удивляет тот [факт], что ради мирных договоров к тебе доставляют царских детей: как я хочу сказать, Рен не радовался бы Римскому миру, если бы он не выдал в качестве заложника реку, впадающую [в него]» (jam minus mirum est, quod tibi regum liberi pro foederibus offeruntur: nec Rhenus, ut ita dixerim, Romana pace gauderet, nisi amnem convenam ve lut obsidem tradidisset. — Symm. Or. II. 23, ed. 0. von Seeck, p. 328, 1. 16–18). Но примечательно, что во всей этой патетике Симмах не забывает и интересы своего сословия — сенаторской аристократии, ведь и сам Симмах входил в состав Сената. В своей речи Симмах прямо обращается к коллегам-сенаторам: «Я хочу сказать сенату и народу Римскому: отправьте в новые провинции фасции[425], назначьте судей [для земель, лежащих] за Реном» (dicam senatui plebique Romanae: fasces in provincias novas mittite, trans Rhenum indices praeparate'. — Symm. Or. II. 31, ed. 0. von Seeck, p. 329, 1. 35–36).

Следовательно, Симмах стремился донести до читателя мысль, что теперь земли аламаннов принадлежат Римской империи, и, как результат, Аламанния органично превратилась в одну из римских провинций. В действительности же Валентиниан I усилил, перестроил или восстановил римские крепости, которые и ранее размещались вдоль верхнего течения Рейна, особенно в районе современных Майнца, Гейдельберга и Брайзаха-на-Рейне[426]. Но ни один источник, даже Аммиан Марцеллин, весьма положительно относившийся к Ва-лентиниану I, не упоминает о прямом присоединении к империи внутренних земель аламаннов: Валентиниан I ограничился только восстановлением оборонительной системы римлян на верхнем Рейне.

Тем не менее, рассказывая о мероприятиях Валентиниана I по защите рейнской границы, Квинт Аврелий Симмах высказал идею, которая, на наш взгляд, явно отражала его собственную авторскую позицию, а не официальную пропаганду императорской власти. Мы имеем в виду тот фрагмент панегирика, где Симмах обращается к римскому Сенату и призывает сенаторов направить в новую (предполагаемую) провинцию, т. е. в Аламаннию, «фасции» (fasces) и «судей» (indices): подчеркнем, что Симмах обращается с этим призывом именно к Сенату, а не к императору. Мы полагаем, что данный пассаж речи Симмаха отражает некоторые особенности взаимоотношений императорской власти и Сената в период правления Валентиниана I.

Старая исследовательская традиция в лице А. Альфельди, Μ. Арнхейма и Г. Шуурманса доказывала, что Валентиниан I, стремившийся ослабить роль и влияние Сената, активно назначал на ведущие государственные должности представителей военного сословия (в основном своих бывших сослуживцев из Паннонии), а также повышал титулы и звания военных чиновников. К примеру, по мысли А. Альфельди, одним из аспектов противостояния с Сенатом было наделение дуксов и комитов привилегированным рангом clarissimi[427].

Тем не менее, в современной исследовательской литературе высказываются совершенно иные оценки: по мнению С. Шмидт-Хофнера, законы, изданные Валентинианом I, не возвышали военных в ущерб сенаторской аристократии и не уравнивали ранги сенаторов и военных. Как полагает исследователь, те законы, на основе которых предшествующая историография делала вывод о преобладании новой военной знати над старой гражданской, просто регулировали порядок приема у императора, но не возвышали военных над сенаторами[428]. Р. Лит щи Теста обратила внимание на еще один аспект развития Сената в эпоху Валентиниана I: по её мнению, с 368 г. император стал активно продвигать и возвышать по служебной лестнице патрицианский род Анициев, представителей древней италийской сенаторской аристократии, что вызвало недовольство других сенаторских родов. Как отмечает Р. Лицци Теста, политика Валентиниана I вызвала раскол и разногласия уже внутри самого Сената, к числу недовольных относился и Квинт Аврелий Симмах, поскольку Аврелии, к роду которых принадлежал Симмах, были отодвинуты на второй план и лишились своего влияния на придворную администрацию[429].

Мы же полагаем, что рассуждения Симмаха скорее отражают конфликт не внутри Сената, а между Сенатом и императором. Другими словами, на наш взгляд, Сенат как орган власти был недоволен ослаблением своих позиций и весьма оригинально стремился выразить это недовольство Валентиниану I через официальную речь (панегирик) в честь него самого (!), которую произнес Квинт Аврелий Симмах. Примечательно, что Симмах в завуалированной форме высказал пожелания Сената по вопросу о статусе будущей, более того — мнимой (!) провинции под названием «Аламанния», т. е. ритор заявлял о праве Сената назначать для этих территорий, если они будут присоединены к империи, своих чиновников. Тем самым Сенат выражал желание управлять данными землями, само же стремление можно считать показателем напряженности в отношениях между Сенатом и императором.

И наконец еще один пассаж из речей Симмаха, в котором прославленный ритор, с одной стороны, четко высказал идеи, распространявшиеся в обществе официальной придворной пропагандой, с другой — в краткой форме перечислил основные направления оборонительной политики Валентиниана на Рейне: «Для тебя (здесь и далее: для Валентиниана. — Е.М.) живет житель Аламаннии: тех, кого ты подчиняешь мечом, ты присоединяешь к государству. Достаточно того, что ты пощадой [своей] изменил нравы народов. Что свободного осталось у тех, чье благополучие было передано твоим милостям, а земля — [твоим] крепостям? По праву они пока свободные, но, к позору [своему], они уже пленники. Побегут ли они в далекие земли, если за ними следуют не только твои знамена, но, в самом деле, и новые города? Возделанные поля изгнали местных жителей, и, как будто центральные земли уже свободны [от жителей], житель более дальних земель настойчиво просит мира у римлян. И, как я слышу, не напрасно частое посольство Бургундов просило о мире: или они узнали о войсках правителя, или высокие крыши крепостей уже издали заблистали золотом. Они пожелали жить вместе с победителями скорее в мире, чем на границе… Где находятся те, кто недавно захватили города Германии с помощью осады? Если есть право [так] говорить, они осаждаются городами» (tibi vivit incola Alamanniae: quos ferro subtrahis, addis imperio, sat est, quod mores gentium parcendo mutasti, quid illis remansit immune, quorum salus mancipata est beneficiis tuis et terra castellis? iure interim liberi sunt, sed iam pudore captivi, an ad longinqua diffugient, quos non vexillum tantum tua, verum etiam nova oppida persequuntur? exclusit cultus indigenas, et quasi iam vacantibus mediis ulterior accola Romanum foedus efflagitat, non est, ut auguror, otiosum, quod Burgundiorum crebra legatio concordiam postulavit: aut arma principis sentiuntur, aut iam celsa eminus tecta castrorum rutilarunt, optant cohaerere victoribus prius pace quam limite… ubi illi sunt, qui dudum Germaniae civitates obsidione ceperunt? si fas est dicere, civitatibus obsidentur. — Symm. Laud. Valent. II. 12–13, MGH AA 6.1, ed. 0. Seeck, p. 325, 1. 34–38 – 326,1. 1–7).

Прежде всего мы хотели бы рассмотреть вопрос о войсковых подразделениях, которые, как утверждает Симмах, столь сильно устрашили аламаннов и бургундов: какие войсковые подразделения разместились в Верхней Германии в эпоху Валентиниана I? Сам Симмах, как мы уже говорили выше, упоминает о крепостях, располагавшихся вдоль реки Неккар; в этой связи нам необходимо обратить внимание на печати (штемпели) нескольких подразделений, обнаруженные в городах по течению реки Неккар. География распространения штемпелей включает в себя такие города, как Шпейер, Майнц, Висбаден, Вормс, Альцай (Alzey), Альтрип в землях Баден-Вюртемберг и Рейнальд-Пфальц, а также Трир и Страсбург.

Как проследил Д. Хоффманн, ареал распространения штемпелей примерно совпадает с территорией позднеримского военного округа, который располагался по верхнему течению Рейна с центром в городе Могонтиак (Майнц): Д. Хоффманн обратил внимание, что многие войсковые подразделения, упоминаемые в штемпелях (Menapii, Vindices, Martenses, Secundani, Portisienses), упоминаются и в административном справочнике Notitia Dignitatum, собственно, о существовании отдельного военного округа с центром в Могонтиаке позволяют говорить именно сведения Notitia.

По мнению Д. Хоффманна, совпадение наименований подразделений в тексте Notitia и в штемпелях, во-первых, позволяет причислить вексилляции, упоминаемые в штемпелях, к войскам военного округа с центром в Могонтиаке, а во-вторых, позволяет сделать вывод, что данный округ был создан именно Валентинианом I. Как подчеркнул исследователь, Валентиниан учредил новый военный округ на верхнем Рейне в 369 г., когда он приступил к реорганизации оборонительной системы рейнской границы[430].

Выводы Д. Хоффманна кажутся нам обоснованными и убедительными, другой вопрос, что, на наш взгляд, сведения штемпелей следует поставить в прямую связь с сообщением Зосима о том, что во времена Валентиниана и Валента войсковые подразделения постоянно меняли место своей службы и переходили из одного гарнизона в другой. На наш взгляд, сведения штемпелей подробно иллюстрируют процесс территориальных перемещений, позволяют выявить его отдельные детали, более того, они дают возможность проследить особенности и рекрутских наборов в армию.

Большинство этих штемпелей были опубликованы в 6-й части XIII тома монументального каталога Corpus Inscriptionum Latinarum, цитируем тексты по этому изданию:

Еще в 1968 г. Д. Хоффманн пришел к выводу, что в течение IV в. в позднеримской Северной Африке размещалось несколько мобильных отрядов кавалерии, но основу военных сил данного региона составляли стационарные пограничные подразделения, закрепленные за определенными крепостями; по мнению Д. Хоффманна, эти пограничные гарнизоны, равно как и подвижные кавалерийские отряды, подчинялись комиту Африки[479].

И. Тантилло пришел к выводу, что должность комита Африки была учреждена в период между 325 и 340 гг.[480]°; мы согласны с позицией исследователя, поскольку после 324 г., когда Константин разгромил своего последнего политического противника, Лициния, и установил свою власть во всей империи, он мог провести серьезные военно-административные реформы и в столь отдаленном регионе, как Северная Африка. Согласно житию Доната, неофициального епископа Карфагена с 313 по 350 г., одного из основателей секты донатистов, в честь которого она и получила свое название, между 317 и 321 гг. (см.: PRLE I, р. 499–500, sv. Leontius 4) в Карфагене действовала целая судебная комиссия, преследовавшая донатистов: в состав этой комиссии входили Цецилиан, другой — официальный — епископ Карфагена, комит Леонтий, дукс Урзатий и некий трибун Марцеллин (Res apud Carthaginem gesta est Caeciliano Eudinepiso (sic = Pseudoepiscopo) tunc instante, assentiente Leontio comité, duce Ursatio, Marcellino tunc tribuno — «Процесс (заседание суда. — Е. Μ.) был проведен в Карфагене Цецилианом, который тогда был ложным епископом, [а] в согласии [с ним] действовали комит Леонтий, дукс Урзатий [и] Марцеллин, в то время — трибун». — Passio Donati 2, PL. Vol. 8. Col. 753В).

Мы можем предположить, что, скорее всего, комит, присутствовавший в Карфагене, был специальным императорским чиновником, который прибыл в Северную Африку только на определенное время — для проведения гонений и судебных процессов против донатистов, а значит, под его командованием находились и какие-то военные силы. Вряд ли комит Леонтий занимал постоянно действующую должность, очевидно, его полномочия были только временными, более того, у нас нет уверенности, что он занимал должность комита Африки, т. е. командующего всеми войсками, располагавшимися в пределах региона.

Аммиан Марцеллин сообщает, что отец императора Валентиниана, Гра-циан-старший, в течение определенного времени, до 350 г., был комитом Африки, и его полномочия заключались именно в военном командовании: comes praefuit rei castrensi per Africam («комит, управлявший военными делами в Африке». — Amm. XXX. 7. 3). Я. Дрийверс пришел к выводу, что, во-первых, Грациан-старший занимал свою должность в конце 320 – начале 330-х гг., а во-вторых, его главная задача заключалась в том, чтобы поставить под контроль местной римской администрации движение донатистов[481]. Грациан-старший размещался на территории Северной Африки только в течение определенного времени: согласно Аммиану, «много времени спустя в той же должности он командовал войском в Британии» (multo postea pari potestate Brittannum rexit exercitum. — Amm. XXX. 7. 3). Тем не менее из слов Аммиана совершенно ясно, что Грациан возглавлял в Африке войсковые подразделения, соответственно, в случае с Грацианом мы уже точно можем утверждать, что он обладал военной властью.

Вместе с тем комит Африки командовал мобильными экспедиционными подразделениями, но, помимо данных подразделений, в Северной Африке находилось большое количество стационарных пограничных отрядов, игравших не менее важную роль в обороне римских земель от нападений мавров.

Для ответа на вопрос о том, что представляли собой пограничные гарнизоны Северной Африки и как они выполняли свою службу до учреждения должности комита Африки, обратимся к нескольким надписям, упоминающим наместника Мавритании Цезарейской Аврелия Литуа. Судя по надписям, он возглавлял Мавританию Цезарейскую с 290 по 293 г. Первая из интересующих нас надписей была опубликована еще в CIL VIII 8924 = 20680, она была обнаружена в городе Беджая на территории современного Алжира, тем не менее в 1998 г. Ж.-П. Лапорт предложил новое, исправленное, чтение документа, соответственно, цитируем надпись по его чтению[482]:

В этом пункте мы сознательно выйдем за рамки периода совместного правления Валентиниана I и Валента (364–375) и последовательно рассмотрим события военной истории римской Британии, произошедшие как до, так и после этого периода. Такое решение обусловлено прежде всего состоянием самой источниковой базы: к сожалению, дошедшие до нас источники по позднеримской военной истории IV в. содержат слишком мало сведений о событиях в Британии, этих сведений недостаточно для подробного изучения военно-политической ситуации, сложившейся на острове в 364–375 гг. Поэтому мы считаем более целесообразным изложить материал так, чтобы показать не только предпосылки событий 364–375 гг., но и последствия этих событий, их влияние на дальнейшее развитие острова в конце IV – начале V в.

Начнем с событий конца III – начала IV в. Римский историк Евтропий, живший в IV в., сообщает, что в тот период, когда Максимиан Геркулий, коллега и соправитель Диоклетиана, обладал титулом Цезаря, т. е. в 285–286 гг., Караузий, кормчий одного из римских кораблей (PRLE I, р. 180, sv. Μ. Аш. Maus. Carausius), получил от Максимиана военную власть для охраны морского побережья Галлии. По словам Евтропия, «после того как вблизи Бононии оборонительного сооружения. См.: LerigraridD. Les notables et leurs propriétés: la formule “in his praediis” dans l'Empire Romain // RÉA. 1996. Vol. 98/1–2. P. 116.

(современный город Булонь-сюр-Мер на самом севере Франции. — Е. Μ.) он (т. е. Караузий. — Е. Μ.) принял [под свою власть] море, чтобы умиротворить берег Бельгики и Арморики, который опустошали Франки и Саксы, он много раз захватывал в плен большое количество варваров» (сит apud Bononiam per tractum Belgicae et Armorici pacandum mare accepisset, quod Eranci et Saxones infestabant, multis barbaris saepe captis. — Eutrop. Brev. IX. 21, ed. C. Santini, p. 62, 1. 16–18).

Как подчеркнул П. Дж. Кейси, сведения Евтропия не дают прямых указаний, что Британия входила в сферу компетенций Караузия, поскольку римский историк не упоминает Британию, тем не менее Р. Шарф пришел к выводу, что полномочия Караузия распространялись и на побережье Британии, поскольку он занимал должность комита морской области (comes maritimi tractus), в состав этой области, по мнению Р. Шарфа, входили две территории: 1) Галльское побережье от Бельгики Второй (в основном юг современных Нидерландов и Бельгия) до полуострова Бретань; 2) прибрежные земли Британии, точнее, участок побережья вдоль пролива Ла-Манш[572].

Мы поддерживаем позицию Р. Шарфа, более того, на наш взгляд, должность комита морской области, который руководил обороной галльского и Британского побережий, была учреждена за несколько лет до прихода к власти Диоклетиана, т. е. до 284 г., другими словами, Караузий не был первым обладателем этой должности. Латинский поэт из Карфагена Марк Аврелий Немесиан, живший, судя по всему, во второй половине III в., в своей поэме Cynegetica («Охота»), написанной в 283–284 гг.[573], восторженно отмечает, обращаясь к императору Карину (правил в западных провинциях империи как раз в 283–284 гг.): «Прежде всего, я не умолчу о сражениях, которые ты, Карин, с помощью войска недавно совершил близ счастливого Севера» (пес taceam, primum quae nuper bella sub Arcto / felici, Carine, manu confeceris. — Nemesianus. Cynegetica, w. 69–70)[574]. К сожалению, Немесиан не сообщает, с кем воевал Карин, и самое главное — где именно развернулись боевые действия, поэт лишь использует весьма красноречивую метафору «близ Севера», следуя законам стихотворного жанра.

Тем не менее, учитывая указание Немесиана на северные земли, можно предположить, что такими землями были либо берега Британии, либо Галльское побережье, поскольку в пределах западной половины империи, где правил Карин, именно эти регионы были северными, они располагались на севере, более того — они представляли собой самые северные владения римлян на западе. Скорее всего, под риторической фразой «близ Севера» можно понимать оба региона, т. е., на наш взгляд, боевые действия затронули и берег Британии, и прибрежную территорию Северо-Западной Галлии. По аналогии с примером Караузия мы можем предположить, что главным противником римлян в этой военной кампании были франки и саксы, грабившие земли Галлии и Британии.

Другими словами, военная экспедиция, о которой говорит Немесиан, представляла собой морскую карательную экспедицию против франков и саксов, и, судя по всему, проводил её не сам Карин, а специальный чиновник, назначенный на должность командующего флотом, этим чиновником был комит морского округа. На наш взгляд, должность комита морского округа была учреждена в 283–284 гг., Карин создал её для более эффективной борьбы римских военно-морских сил против франков и саксов, под командованием комита морского округа находилось сразу несколько групп боевых кораблей, эти корабли размещались в крупных портовых городах и гаванях Северо-Западной Галлии и Британии.

О том, что боевые действия с франками и саксами, проведенные при Карине, развернулись и у берегов Британии, косвенно свидетельствует надпись из Рима, перечисляющая победные титулы императора Диоклетиана, и поскольку в надписи упоминается только один Диоклетиан, без каких-либо коллег-соправителей, текст можно датировать периодом от 20 ноября 284 г., когда Диоклетиан был провозглашен императором, до октября — декабря 285 г., когда Диоклетиан предоставил Максимиану Геркулию титул Цезаря и отправил его в Галлию:

В 2011 г. в своей статье, посвященной проблемам варваризации армии восточных провинций империи в период правления Феодосия I Великого, П. Руссель пришел к выводу, что «битва, [произошедшая] 9 августа 378 г. (т. е. битва при Адрианополе. — Е.М), не представляла собой на Востоке (т. е. в восточной половине империи. — Е. Μ.) момент разрыва между профессиональной армией и слабой армией. Несомненно, Феодосий быстро смог поставить свои войска на ноги»[805]. Конечно же, профессионализм или, наоборот, некомпетентность — это качества, относящиеся, скорее, к способу действий, т. е. в данном случае — к формам выполнения военной службы, точнее — к степени выполнения служебных (воинских) обязанностей, но нас интересует организационный аспект, а именно — как изменилась внутренняя структура экспедиционных войск восточной половины империи после битвы при Адрианополе?

Судя по сведениям дошедших до нас источников, первые серьезные изменения, произошедшие с экспедиционными армиями восточной половины империи, заключались все же не во внутренней перегруппировке войсковых подразделений, уцелевших после боя, а в их территориальном перемещении. Малоизвестный агиографический источник — «Жизнь Исаакия», написанный в VI в. и рассказывающий о монахе, который выступал против арианства и в конце IV в., как раз при Феодосии I, основал в Константинополе несколько монастырей ортодоксального толка[806], — сообщает, что «оставшееся войско прибыло в город Сирмий в [земле] народа Иллирийцев и отправило посольство к царю Гратиану, сообщая обо всем, что произошло» (Ή δέ ύπολειφθεΐσα στρατεία ήλθεν έν Σερμίφ τη πόλει του Ιλλυριών έθνους, καί άπέστειλαν πρεσβείαν προς τον Βασιλέα Γρατιανόν, σημαίνοντες περί των γεγενημένων πάντων. — AASS, Май iomus VII, p. 248В). Другими словами, автор жития Исаакия вполне отчетливо дает понять читателю, что те войска, которые участвовали в битве при Адрианополе, после сражения не остались на территории Фракии, а направились в Иллирик, т. е. в земли по среднему Дунаю, где они разместились в городе Сирмий. Естественно, здесь следует понимать те войска, которые уцелели после сражения: выжившие войсковые подразделения бежали в Сирмий, поэтому, когда в Сирмий прибыл сам Грациан, он временно включил эти боевые отряды в состав своей экспедиционной армии, переместившейся на средний Дунай из Трира, т. е. из Бельгики Первой. Феодорит Киррский отмечает, что после того, как Грациан вызвал из Испании Феодосия-младшего и поручил ему командование войсками, он «отправил его вместе с собранным войском» (μετά τής συνειλεγμένης έξέπεμψε στρατιάς), и в результате, когда Феодосий «прибыл во Фракию, он увидел варваров, выступающих навстречу, [и] построил войско для битвы» (καί τής Θράκης έπιβάς καί τούς βαρβάρους θεασάμενος όμόσε χωροΰντας, έταξε τήν στρατιάν ώς εις μάχην. — Theodor. Cyrrh. НЕ. V. 5, p. 284, 1. 15–17).

Следовательно, сопоставив сведения жития Исаакия и «Церковной истории» Феодорита Киррского, мы можем предположить, что Грациан, скорее всего, передал под командование Феодосия как раз те самые подразделения, которые уцелели в битве при Адрианополе и после сражения бежали в Сирмий.

Другой вопрос, что первоначально Грациан все же направил Феодосия не во Фракию, т. е. на нижний Дунай, а в паннонские земли для борьбы с сарматами. О сарматских военных кампаниях Феодосия-младшего сообщают Фемистий и Авсоний (мы рассматривали их сведения ранее, в пункте 3.7.1 главы I данной монографии), соответственно, мы можем заключить, что только после успешного завершения этих кампаний, отразив набеги сарматов, Феодосий вместе со своими войсками прибыл во Фракию. Судя по всему, Грациан не мог долго размещаться в Сирмии: согласно Зосиму, до юного императора дошли сведения о том, что «народы, [жившие] за Рейном, беспрепятственно нападают на города» (των δέ ύπέρ τον 'Ρήνον έθνών άκωλύτως ταΐς πόλεσιν έπιόντων. — Zos. IV. 24. 4), и эти известия заставили Грациана, во-первых, провозгласить Феодосия императором и передать под его управление восточные провинции (1 января 379 г.), а во-вторых, покинуть Сирмий и отправиться назад в Галлию.

Очевидно, мы можем понимать под народами, жившими за Рейном, германцев, точнее, аламаннов, продолжавших беспокоить своими набегами земли Галлии. Скорее всего, даже после поражения, понесенного ими в битве при Аргентарии в феврале 378 г., племена аламаннов не оставляли попыток прорвать рейнскую границу и вторгнуться в галльские провинции, соответственно, неспокойная обстановка, сложившаяся на Рейне, требовала личного присутствия Грациана и его войск в этом регионе.

Феодосий тоже не мог долго оставаться в Сирмии, где он получил от Грациана титул императора: вместе со своими войсками он вновь направился во Фракию, которую все так же разоряли готы. Рассказывая об этих сюжетах, Евнапий пишет, что «неисчислимые племена врагов переходили в империю, и [их] прибывало еще больше, поскольку не было никакого препятствия. Но при таких гибельных делах они (готы. — Е.М.) считали, что получать дары от врагов (т. е. римлян. — Е.М.) — это законная выгода» (Φυλαί μέν γάρ τών πολεμίων εις τήν άρχήν διεβεβήκεσαν άπειρα, καί πλείους έπιδιέβαινον, ούδενός κωλύοντος· άλλ' έν τοσούτοις κακοίς κέρδος αύτοίς έδόκει γνήσιον τό δωροδο — κείσθαι παρά τών πολεμίων — Eunap. IX, fr. 48.2, p. 74, 1. 1–4). Как в свое время отметил Д. Бак, язычник Евнапий, отрицательно относившийся к христианину Феодосию I, считал, что главными причинами поражений римлян от готов были малодушие, изнеженность и бездействие Феодосия, который не решался противостоять варварам военными силами, а предпочитал откупаться различными дарами. В этом смысле, как полагает Д. Бак, рассуждения Евнапия следует воспринимать скорее не как хронику событий, но как памфлет против Феодосия: в рамках своего риторического пафоса Евнапий преувеличил роль личных недостатков Феодосия и связал эти недостатки с военной слабостью римлян[807].

Конечно же, мы можем согласиться с позицией Д. Бака: на страницах своего труда Евнапий обвиняет Феодосия не только в поражениях от готов, но и в финансовых злоупотреблениях чиновников, а также в моральном разложении всего государственного аппарата в целом. Критика Евнапия направлена практически на все аспекты внутренней политики Феодосия, любая деятельность Феодосия вызывает у историка только негативную оценку, тем не менее в сообщениях Евнапия мы хотели бы обратить внимание на фразу о том, что варвары, вторгавшиеся в пределы империи, не встречали никакого вооруженного сопротивления со стороны римлян.

На наш взгляд, эти сведения отражают не только личные эмоции Евнапия, но и реальные события, происходившие в тот период на дунайском фронте, а именно — готы практически беспрепятственно совершали вторжения и грабили земли Фракии по причине малочисленности римских пограничных войск, находившихся на территории Фракии. Римские пограничные гарнизоны, оборонявшие рубежи Фракии, испытывали серьезный недостаток профессиональных кадров и поэтому не могли эффективно противостоять нападениям численно превосходивших готов. В свою очередь, как мы полагаем, дефицит военных кадров в пограничных гарнизонах Фракии был вызван массовым дезертирством молодых рекрутов, принудительно зачисленных на службу в армию, но не желавших воевать с готами. Юноши из местного населения Фракии и других провинций бежали из своих войсковых подразделений, покидали места службы и укрывались либо в домах родственников, либо в сельских общинах, располагавшихся вблизи крепостей; соответственно, перед центральной администрацией встала настоятельная и неотложная задача, во-первых, вернуть бежавших юношей в войсковые части, а во-вторых, пополнить пограничные отряды новыми партиями рекрутов, т. е. провести дополнительные рекрутские кампании.

Неслучайно Зосим отмечает, что «вся Фракия уже была захвачена упомянутыми ранее народами, и сторожевые отряды городов и [располагавшихся] там крепостей не отваживались [даже] на короткое время выходить за пределы стен, чтобы не попасть в руки [врагов] на открытом месте» (Πάσης δέ τής Θράκης ύπό των είρημένων έθνών ήδη κατειλημμένης, καί των έπί τή φυλακή των πόλεων καί των αύτόθι φρουρίων ούδέ έπί βραχύ θαρρούντων εξω των τειχών προελθείν, μήτι γε καί έν τοίς ύπαίθροις εις χείρας έλθείν. — Zos. IV. 25. 2). Скорее всего, нерешительность воинов пограничных гарнизонов была связана с их малочисленностью: фактически после разгрома римских экспедиционных войск в битве при Адрианополе пограничные подразделения оставались единственной военной силой на территории Фракии, но без помощи экспедиционных войск пограничные отряды не могли полноценно и эффективно оборонять земли Фракии.

Тем не менее следует подчеркнуть, что даже в таких тяжелых обстоятельствах Феодосий не стал применять методы всеобщей рекрутской повинности, учрежденные Валентом в 375 г.: закон Феодосия, изданный 29 января 380 г. в Константинополе, отчетливо свидетельствует, что центральная администрация стремилась пополнить армию представителями далеко не всех социальных групп населения. Как сообщает император, «мы предписываем, чтобы в наилучшие отряды самых отборных воинов не поставляли кого-либо из числа рабов и не приводили кого-либо из трактира, из прислуги позорных харчевен, из поваров или из числа пекарей, а также из числа тех, кого позор послушания (т. е. статус прислуги. — Е. Μ.) исключает из военной службы, не привлекая [и] людей из [числа] каторжников» (Inter optimas lectissimorum militum turmas neminem e numero servorum dandum esse decernimus neve ex caupona ductum vel ex famosarum ministeriis tabernarum aut ex cocorum aut pistorum numero vel etiam eo, quem obsequii deformitas militia secernit, nec tracta de ergastulis nomina. — CTh. VII. 13. 8). Как видно из текста закона, Феодосий категорически запрещает зачислять на службу в войсковые подразделения рабов, поваров, пекарей, прислугу из харчевен и трактиров, а также каторжников, следовательно, император беспокоился о том, чтобы рекрутский набор проводился только среди свободных сельских и городских жителей, не нарушавших ранее законы.

Интерес Феодосия вполне понятен: преимущественно римское государство всегда делало ставку на юношей из крестьянских семей, именно выходцы из сельского населения традиционно считались наиболее подготовленными и «благонадежными», подходящими для условий военной службы; поэтому, очевидно, Феодосий стремился исключить или, по крайней мере, ограничить число рекрутов иного социального происхождения. По мнению Г. Леппина, Феодосий считал профессиональной основой армии сыновей ветеранов, соответственно, как полагает исследователь, император рассматривал наследственную воинскую службу как главный и наиболее надежный метод пополнения армии[808]. На наш взгляд, Феодосий, конечно же, мог поставить перед собой такую цель: в первую очередь зачислить на службу в армию сыновей ветеранов, при этом включить молодых людей в состав тех же самых подразделений, где служили их отцы, но в условиях поражения римских войск в битве при Адрианополе и постоянных грабежей, которые готы устраивали во Фракии, метод наследственной военной службы практически не функционировал. Точнее, он был малоэффективен по причине массового дезертирства молодых рекрутов, самовольно оставлявших свои войсковые подразделения и бежавших из армии.

Закон от 8 июля 380 г. свидетельствует, что в той тяжелой ситуации центральная администрация восточных провинций империи приняла решение принудительно зачислить в армию не только сыновей ветеранов, но и сыновей воинов действующей, активной службы, т. е. воинов, выполняющих свои обязанности: «Мы приказываем присоединить к военной службе не только тех, кто выполняет различные обязанности, но и сыновей ветеранов, а также [сыновей] воинов, не занятых своими обязанностями» (Non solum in diversis officiis militantes, sed etiam vacantes rebus propriis veteranorum ac militum filios armatae militiae volumus sociari. — CTh. VII. 22. 10). Ив то же время закон, изданный 15 июля того же года, т. е. буквально через несколько дней, четко предписывает, что «если кто-либо предоставит беглецу укрытие, он покарает-ся потерей имущества, в котором укроет [беглеца], вместе с тем, пусть [он] пребывает в страхе [и] перед более тяжелым наказанием» (Si quis latebram praebuerit desertori, possessionis, in qua latuerit, amissione multatus etiam graviorem sententiam pertimescat. — CTh. VII. 18. 4pr). Более того, тот же закон объявляет, что «если… беглеца выдаст раб, то пусть он (т. е. раб. — E. Μ.) получит свободу, а если [это] — свободный [житель] среднего достатка, пусть он получит освобождение от налогов» (At vero si desertorem servus prodiderit, libertate donetur si mediocris loci ingenuus, immunitate potiatur. — CTh. VII. 18. 4. 1).

Следовательно, новобранцы в массовом порядке незаконно покидали места своей службы, бегство же рекрутов, в свою очередь, не позволяло Феодосию полноценно восстановить армию и одержать победы над готами. Очевидно, осознав все трудности сложившегося положения, Феодосий принял решение изменить методы пополнения армии. По словам Зосима, «царь Феодосий, увидев, что войско сильно уменьшилось, позволил варварам, [живущим] за Петром (т. е. Дунаем. — E. Μ.) к желающим этого, перейти к нему, обещая зачислить перебежчиков в военные отряды. Они же, получив это обещание, прибыли к нему и перемешались с воинами, затаив замысел, что если их будет больше, они легче завладеют положением и всех победят. Царь же, увидев, что количество перебежчиков уже превосходит количество располагающихся здесь (т. е. во Фракии и в других нижнедунайских провинциях. — E. Μ.) воинов, осознал, что никто другой и ничто другое не удержит их от того, что они уже задумали совершить, [и] принял решение, что лучше часть этих [перебежчиков] смешать с теми, кто служит в Египте, а часть тех, кто служит в отрядах, располагающихся там (в Египте. — Е. Μ.), перевести к нему самому» (Ό δέ βασιλεύς Θεοδόσιος παρά πολύ έλαττωθέν τό στρατιωτικόν θεασάμενος, έφήκε των ύπέρ τον 'Ίστρον βαρβάρων τοίς βουλομένοις ώς αύτόν ίέναι, τούς αύτομόλους έντάττειν τοίς στρατιωτικούς τάγμασιν ύπισχνούμένος· οΐ δέ τό σύνθημα τούτο δεξάμενοι ήεσάν τε ώς αύτόν καί άνεμίγνυντο τοίς στρατιώταις, γνώμην έν έαυτοίς εχοντες, εί πλείους γένοιντο, ραον έπιθέσθαι τοίς πράγμασι καί κρατήσειν άπάντων. Ίδών δέ τό πλήθος των αύτομόλων ό βασιλεύς ήδη τό των αύτόθι στρατιωτών ύπεραίρον, έν νω τε βαλόμενος ώς ού καθέξει τις αύτούς έτερόν τι παρά τά συντεθειμένα φρονήσαντας, άμεινον ώήθη μέρος τι τούτων τοίς στρατευομένοις κατά τήν Αίγυπτον άναμίξαι, μέρος δέ των τά έκείσε τάγματα πληρούντων ώς έαυτόν άγαγείν. — Zos. IV. 30. 1–2).

Ранее, в пункте 3.7.2 главы I данной монографии, мы уже рассматривали этот сюжет в связи с теми мятежами, которые готы подняли в Каппадокии и в Понте Полемониакском в 378 г., теперь мы хотели бы обратить внимание на события, непосредственно относящиеся к военным мероприятиям Феодосия в балкано-дунайских регионах в 379–380 гг. Как сообщает Зосим, готы, направлявшиеся из Фракии в Египет, и римские воины, наоборот, направлявшиеся из Египта во Фракию, встретились в городе Филадельфия в Лидии, на западе Малой Азии, между ними произошел конфликт, в результате которого римские воины уничтожили готов, притеснявших местное гражданское население[809]. Соответственно, как пишет Зосим, «когда Египтяне прибыли в Македонию и присоединились к располагавшимся здесь отрядам, в войсках не было никакого порядка, не было различия между Римлянином и варваром, все размещались [здесь] вперемешку, список же тех, кто еще нес службу в военных отрядах, не был составлен. А перебежчикам, уже записанным в отряды, было разрешено вернуться в родную землю и вместо себя отправить других, а когда им будет угодно, снова служить среди Римлян» (Των δέ Αιγυπτίων εις Μακεδονίαν άφικομένων καί τοίς αύτόθι τάγμασι συναφθέντων, τάξις μέν ήν τοίς στρατεύ — μασιν ούδεμία, ούδέ 'Ρωμαίου διάκρισις ή βαρβάρου, πάντες δέ άναμίξ άνεστρέφοντο, μηδέ άπογραφής ετι των έν τοίς στρατιωτικοίς άριθμοίς άναφερομένων φυλαττο — μένης· έφείτο δέ τοίς αύτομόλοις, ήδη τοίς τάγμασιν έγγραφεΐσιν, εις τήν οίκείαν έπανιέναι καί έτέρους έκπέμπειν άνθ¹ έαυτών, καί όπηνίκα αν αύτοίς δοκοίη, πάλιν ύπό 'Ρωμαίους στρατεύεσθαι, — Zos. IV. 31. 1).

В результате всего этого «варвары, увидев, какой большой беспорядок царит в военных отрядах (ведь перебежчики и [сама] возможность смешения сообщили им обо всем), поняли, что настало время завладеть делами, пребывающими в таком расстройстве» (Τοιαύτην όρώντες οί βάρβαροι κρατούσαν έν τοίς στρατιωτικοίς τάγμασι ταραχήν (οϊ τε γάρ αύτόμολοι πάντα έσήμαινον αύτοίς καί ή τής έπιμιξίας εύρυχωρία) καιρόν εχειν ώήθησαν έπιθέσθαι τοίς πράγμασιν έν άμελεία τοσαύτη κειμένοις. — Zos. IV. 31. 2).

Согласно Зосиму, готы стремительно вторглись в Македонию, где размещались войска Феодосия, и напали на лагерь императора: к варварам присоединились их соплеменники-перебежчики, до этого зачисленные в римские экспедиционные войска («и вместе с перебежчиками, которые прибыли к ним» — άμα δέ καί παρά των προσιόντων αύτοίς αύτομόλων), так что «когда их (т. е. варваров. — Е. Μ) поддержали перебежчики, только Римляне и те Египтяне, которые находились [там], оказали сопротивление» (Συναραμένων δέ καί των αύτομόλων αύτοίς, μόνοι 'Ρωμαίοι, καί των Αιγυπτίων όσοι παρήσαν, άντέστησαν. — Zos. IV. 31. 3–4). С большим трудом Феодосию и его войскам удалось вырваться из окружения, тем не менее сведения Зосима позволяют сделать вывод, что Феодосий так и не смог пополнить свои экспедиционные войска с помощью готов-перебежчиков, поскольку в решающий момент битвы они бросили свои боевые позиции в римском лагере и перешли на сторону готов, вторгшихся в Македонию.

Сопоставление сведений Зосима и официального законодательства показывает, что ни один из методов пополнения армии (как пограничных, так и экспедиционных войсковых подразделений), которые Феодосий практиковал в первые три года своего правления, так и не достиг своей цели: рекрутские наборы среди местных жителей Фракии и Македонии оказались совершенно безрезультатными, поскольку рекруты бежали из своих войсковых подразделений, в то время как готы, ранее жившие за Дунаем и временно присоединившиеся к войскам Феодосия, быстро перешли на сторону своих соплеменников, находившихся в римских пределах, и вместе с ними начали грабить земли Фракии и Македонии.

Вместе с тем, поскольку методы пополнения армии с помощью местных граждан империи и варваров-перебежчиков показали свою неэффективность, к 381–382 гг. Феодосий так и не смог установить контроль над готами, поднявшими мятеж во Фракии в 376 г. По сути, к 381–382 гг. под командованием императора находились только те войсковые подразделения, которые уцелели в битве при Адрианополе и после её завершения переместились в Сирмий. Более того, к 381–382 гг. Феодосий воевал против готов в основном с помощью все тех же старых кадров, которые он принял под свою власть еще осенью 378 г., новые же воины в лице молодых рекрутов в массовом порядке бежали из армии.

Р. Шарф предположил, что в период правления Феодосия готы, расселившиеся во Фракии во второй половине 370-х гг., не формировали обособленных этнических подразделений, находившихся под командованием своих племенных вождей: как раз наоборот, по мнению Р. Шарфа, эти готы были зачислены в качестве рекрутов в регулярные, уже существующие подразделения римских экспедиционных войск comitatenses, которые располагались на территории Фракии и Македонии. Соответственно, по оценке исследователя, такие готы-рекруты находились под командованием не представителей своей внутренней племенной элиты, а римских военных чиновников, возглавлявших отдельные подразделения в ранге comitatenses[810].

Тем не менее, на наш взгляд, сведения Зосима полностью опровергают тезис Р. Шарфа. В самом деле, Зосим четко свидетельствует, что готы-перебежчики, добровольно поступившие на службу в римскую армию, через некоторое время самовольно оставили свои подразделения и присоединились к тем готам, которые расселились во Фракии еще в 376 г. Соответственно, крайне маловероятно, что в таких сложных условиях у Феодосия была возможность не просто включить юношей-готов в кадровый состав регулярных римских подразделений, но и удержать их в регулярных римских войсках: скорее наоборот, Феодосий так и не смог пополнить свои регулярные войска рекрутами-готами, поскольку они бежали из римской армии.

Как результат, к началу 381 г. Феодосий оказался в тяжелом положении: он осознавал, что не сможет решить готскую проблему военным путем, для этого его военных сил будет недостаточно. Поэтому совершенно неудивительно, что 11 января 381 г. (PRLE I, р. 121, sv. Athanaricus) Феодосий с готовностью принял в Константинополе одного из племенных вождей готов, Атанариха, который бежал вместе со своей дружиной в римские пределы и обратился к Феодосию с просьбой о помощи: Атанарих искал у императора защиты от другого вождя готов, Фритигерна, пытавшегося захватить владения Атанариха и лишить его самого полномочий племенного лидера. Зосим называет Атанариха «начальником всего царского рода Скифов» (Άθανάριχόν <τε> παντός του βασιλείου των Σκυθών άρχοντα γένους. — Zos. IV. 34. 3), тем не менее Атанарих все же возглавлял, скорее всего, только одну племенную группу готов, тогда как Фритигерн возглавлял другую: неслучайно еще в конце 360-х гг. между Атанарихом и Фритигерном произошла междоусобная война, в которую вмешался император Валент; в тот период он поддержал Фритигерна, который обратился к римлянам за помощью, и нанес поражение готам Атанариха. По иронии судьбы, уже через несколько лет, в 376 г., Фритигерн возглавил тех готов, которые перешли Дунай, расселились во Фракии и подняли там восстание против римлян, более того, именно Фритигерн в основном командовал силами готов в битве при Адрианополе (PRLE I, р. 374, sv. Fritigern).

Соответственно, как сообщает Зосим, когда всего через несколько дней после прибытия в Константинополь Атанарих умер и был торжественно похоронен в специально возведенной по этому случаю усыпальнице (25 января), одни «Скифы вернулись домой и больше не беспокоили Римлян» (τούς μέν Σκύθας έπανελθεΐν οϊκαδε καί μηκέτι 'Ρωμαίοις παρενοχλείν), а другие «Скифы», т. e. готы — по словам Зосима, «те, которые прибыли вместе с умершим» (т. е. вместе с Атанарихом. — Е. Μ.) (όσοι δέ άμα τφ τελευτήσαντι παρεγένοντο) — «стойко защищали берег [и] в течение долгого времени препятствовали нападениям на Римлян» (τη τής όχθης φυλακή προσεγκαρτερήσαντας έπί πολύ κωλΰσαι τάς κατά 'Ρωμαίων έφόδους. — Zos. IV. 34. 5).

На основании сведений Зосима мы можем заключить, что готы, подчинявшиеся Атанариху, не вошли в состав регулярных римских экспедиционных войск Феодосия: как раз наоборот, эти готы вернулись из Константинополя в провинции, располагавшиеся по нижнему течению Дуная (нижняя Мезия и Малая Скифия) и разместились там в качестве обособленных этнических отрядов, оборонявших римский берег Дуная от вторжений со стороны новых варваров. Фактически можно признать, что готы, ранее подчинявшиеся Атанариху, в начале 381 г. сами получили от Феодосия статус регулярных пограничных отрядов.

Скорее всего, готы начали выполнять регулярную военную службу на нижнем Дунае в соответствии с соглашением (договором), которое Феодосий заключил с Атанарихом: император принимает Атанариха и его дружину под свое покровительство, дает им земли для расселения в пределах империи, т. е. в нижнедунайских провинциях, а готы взамен берут на себя обязательство защищать тот участок берега, вблизи которого они получили земли для расселения. Естественно, в рамках такого соглашения Феодосий наделил племенные ополчения готов статусом регулярных боевых отрядов, т. е., по сути, преобразовал эти ополчения в пограничные войсковые гарнизоны.

Фактически можно признать, что Феодосий обратился к классической и проверенной римской дипломатической тактике «разделяй и властвуй»: благодаря договору, заключенному с Атанарихом, он привлек на свою сторону готов этого племенного вождя и противопоставил их готам Фритигерна. Скорее всего, Фритигерн осознал опасность сложившегося положения: теперь, в отличие от периода до 381 г., ему угрожали уже две армии, одна — императорская, располагавшаяся в Македонии и в Константинополе, другая — пограничная, состоявшая из готов и располагавшаяся в Нижней Мезии и в Малой Скифии. Другими словами, Фритигерн фактически оказался в окружении:

с севера на него могли напасть готы Атанариха, а с юга — экспедиционные войска Феодосия, сам же Фритигерн к тому времени реально и полноценно контролировал только земли Фракии.

Согласно сведениям готского историка Иордана, жившего в VI в., незадолго до прибытия Атанариха в Константинополь Фритигерн «направился в Фессалию, чтобы её разграбить, [а также] в Эпир и Ахайю» (т. е. в Грецию. — Е. Μ.) (Fritigernus ad Thessaliam praedandam, Epiros et Achaiam digressus est. — lord. Get. 140). Далее, как пишет Иордан, «после того как Атанарих умер, все его войско, продолжая находиться на службе у императора Феодосия, присоединилось к Римскому государству и составило вместе с [Римским] воином словно одно войско — так была возобновлена военная служба тех, с кем ранее, при правителе Константине, был заключен договор и кого [в то время] назвали федератами» (Defuncto ergo Aithanarico cunctus eius exercitus in servitio Theodosii imperatoris perdurans Romano se imperio subdens cum milite velut unum corpus effecit militiaque illa dudum sub Constantino principe foederatorum renovata et ipsi dicti sunt foederati. — lord. Get. 145). По словам же Павла Орозия, «после того как царь (т. е. Атанарих. — Е. Μ.) умер, все племена Готов, восхищаясь добродетелью и благосклонностью Феодосия, передали себя [под власть] Римского государства» (uniuersae Gothorum gentes rege defuncto aspicientes uirtutem benignitatemque Theodosii Romano sese imperio dediderunt. — Oros. VII. 34. 7).

Мы полагаем, что в 381–382 гг. Феодосий последовательно заключил два договора: в начале 381 г. он заключил договор с Атанарихом, и в результате готы, которые ему подчинялись, расселились в Нижней Мезии и в Малой Скифии, а в 382 г. Феодосий заключил договор с Фритигерном, в соответствии с условиями этого договора готы, подчинявшиеся Фритигерну, не только сохранили за собой земли во Фракии, где они фактически проживали с 376 г., но и получили новые земли — в Македонии и Фессалии, куда Фритигерн вторгся в конце 380 г. Неслучайно Зосим, рассказывая о нападении готов на лагерь Феодосия, находившийся в Македонии, утверждает, что в результате бегства Феодосия готы «стали владыками Македонии и Фессалии» (Μακεδονίας καί Θεσσαλίας έγένοντο κύριοι. — Zos. IV. 31. 5). С учетом сведений Иордана и Павла Орозия мы можем предположить, что готы, о которых говорит Зосим, подчинялись именно Фритигерну, соответственно, узнав о заключении соглашения Феодосия с Атанарихом, Фритигерн принял решение тоже заключить подобное соглашение с Феодосием, чтобы обезопасить свое собственное положение.

Среди современных исследователей (Ф. Аусбюттель, Μ. Чеза, Р. Шарф) распространен тезис о том, что готы, с которыми Феодосий I заключил договор в 382 г., представляли собой перебежчиков (dediticii), добровольно сдавшихся в плен и подчинившихся Феодосию. По мнению указанных исследователей, договор 382 г. можно рассматривать не как соглашение двух равноправных (суверенных) сторон, но как соглашение победителя и побежденного, когда готы сдались на милость победителя, т. е. римлян, и сами обратились к Феодосию с просьбой о мире. Согласно трактовке Ф. Аусбюттеля, Μ. Чезы и Р. Шарфа, единственной суверенной стороной в договоре были только римляне, в таком случае событие, послужившее причиной заключения договора, представляло собой добровольную сдачу в плен (deditio) большой племенной массы готов[811].

Как отмечает Г. Вирт, в римской правовой мысли внешний противник империи, добровольно сдавшийся в плен, никогда не рассматривался как равноправная сторона договора: сама сдача в плен подразумевала, что разгромленный противник лишается своих независимых государственных структур управления, отказывается от государственной самостоятельности и тем самым перестает существовать как субъект права. После завершения сдачи в плен и оформления соглашения победившая сторона могла поступить с побежденными по своему усмотрению: расселить их на территории империи, предоставив внутреннюю автономию, превратить их в рабов и с помощью продажи распределить по крупным частным домохозяйствам или даже полностью уничтожить. В соответствии с данными критериями Г. Вирт оценивает договор 382 г. исключительно как акт deditio, т. е. добровольной сдачи в плен[812].

Но проблема как раз и состоит в том, что готы, с которыми Феодосий заключил мирный договор в 382 г., т. е. готы Фритигерна, не были побежденной стороной, скорее наоборот, к 382 г. они были победителями: в период с 379 по 382 г. готы Фритигерна не только контролировали Фракию, но и захватили Македонию и Фессалию, где они одержали ряд крупных побед над войсками Феодосия. С определенными оговорками мы можем причислить к правовому статусу deditio тот договор, который Феодосий заключил с готами Атанариха в 3 81 г.: эти готы действительно сами обратились к императору с просьбой принять их в подданство, но, во-первых, ранее Феодосий не воевал с готами Атанариха, они жили за пределами империи, а во-вторых, сам Феодосий не относился к готам Атанариха как к побежденным. Скорее наоборот, ему был выгоден союз с Атанарихом, он вполне отчетливо осознавал преимущества данного союза: теперь император мог противопоставить готов Атанариха готам Фритигерна, к 381 г. находившимся во Фракии, Македонии и Фессалии. Следовательно, крайне маловероятно, что Феодосий воспринимал Атанариха как поверженного и порабощенного противника и планировал выстраивать дальнейшие отношения с его готами на основе таких морально-правовых принципов.

Как подчеркнул П. Хизер, греческие и латинские авторы, жившие в IV в., такие как Фемистий, Квинт Аврелий Симмах, Пакат, Аммиан Марцеллин, действительно стремились представить любой договор империи с варварами как акт deditio, а самих варваров — как внешних противников, добровольно сдавшихся в плен, но, как полагает исследователь, подобные рассуждения были продуктом официальной имперской пропаганды, объявлявшей, что император всегда и во всех случаях одерживает решительные победы над любыми внешними врагами римского государства[813].

Тем не менее для более подробного анализа взаимоотношений готов и восточной половины империи в 379–383 гг. мы хотели бы обратиться к сведениям Фемистия, который посвятил событиям 379–383 гг. несколько довольно обширных речей. Конечно же, следует учитывать, что политические (официальные) речи Фемистия, т. е. произносившиеся в присутствии императора, представляют собой панегирики, нацеленные на восхваление Феодосия, но для нас все же более важен тот факт, что Фемистий был не просто современником, а очевидцем войн Феодосия с готами в 379–383 гг.

Н. Ленски пришел к выводу, что в своих речах, посвященных Феодосию, Фемистий стремился внушить читателю мысль о скорой и неминуемой победе римлян над готами благодаря храбрости и решительности Феодосия: константинопольский ритор доказывал, что Феодосий неизбежно, в любом случае, одержит победу над готами и подчинит их римскому государству, поэтому не стоит сожалеть о поражении в битве при Адрианополе. Поскольку такая логика аргументации была выгодна императорской власти, Н. Ленски даже образно назвал речи Фемистия «церемониальным сообщением для прессы» (ceremonialized “press release”)[814].

Но мы хотели бы обратить внимание на другой аспект: поскольку Фемистий был очевидцем этих событий, именно его сведения, как ни парадоксально, позволяют наиболее точно и детально восстановить хронологическую последовательность военных кампаний Феодосия против готов, именно речи Фемистия позволяют наиболее точно проследить, как менялись взаимоотношения готов и восточной половины империи с 379 по 383 г. В свою очередь, точная хронология событий даст возможность более точно определить функции и особенности правового статуса готов, с которыми Феодосий заключил договоры в 381 и 382 гг.

Начнем с речи, которую Фемистий произнес непосредственно перед Феодосием в 379 г. в Фессалониках, где в тот период временно находилась резиденция императора[815]: в этой речи Фемистий, обращаясь к императору, подчеркивает: «Вместо всех к нам пришел ты [один] — единственный храбрый муж, вместо всех мы взираем на тебя [одного] — вместо Даков, вместо Фракийцев, вместо Иллирийцев, вместо гоплитов, вместо другого вооружения, которое столь велико, что в [его] тени [нечто] еще более обширное становится невидимым; и мы, до этого сами гонимые, [теперь] смело изгоняем [врагов]» (άνθ¹ άπάντων ήμίν γέγονας εις άνήρ, άντί πάντων εις σέ όρώμεν, άντί Δάκων, άντί Θρακών, άντί 'Ιλλυριών, άνθ' οπλιτών, άντί τής άλλης παρασκευής, όπόση σκιάς άθροώτερον ήφανίσθη, καί προτροπάδην έλαύνομεν οί τέως καί διωκόμενοι. — Them. Or. XIV. 181a).

Фемистий уверяет императора: «Благодаря надеждам, которые ты даешь нам, мы усилились, мы воодушевляемся, мы верим, что военный марш доблестного деяния устремится уже [и] к Скифам и погасит пламя, которое истребляет все [вокруг]: это [пламя] не сдержали ни Гемос (горный хребет на севере современной Болгарии, сегодня эта горная цепь носит название Стара-Планина, также известна под названием Балканы. — Е. Μ.), ни рубежи Фракийцев и Иллирийцев, труднопроходимые и для путника. Но сейчас он (военный марш. — Е. Μ.) возвращает мужество всадникам, возвращает [мужество] гоплитам. Ты уже делаешь крестьян и рудокопов страшными для варваров и приказываешь, чтобы они прекратили [добывать] золото и [стали] добывать железо» (διά τάς περί σου λειπομένας ήμίν έλπίδας έστήκαμεν, άναπνέομεν, τον δρόμον τής εύπραγίας έφέξειν ήδη Σκύθαις πιστεύομεν καί σβέσειν τήν νεμομένην τά πάντα πυρκαϊάν, ήν ούκ εστησεν Αίμος, ού Θρακών όρια, καί 'Ιλλυριών, δυσπόρευτα καί όδοιπόρφ· άλλα νυν έπανήκει μέν τοίς ίππεΰσιν, έπανήκει δέ τοίς όπλίταις τά φρονήματα, ποιείς δέ ήδη καί τούς γεωργούς φοβερούς τοίς βαρβάροις, καί τούς μεταλλέας, καί τον χρυσόν άφέντας κελεύεις τον σίδηρον μεταλλεύειν. — Them. Or. XIV. 181b).

Соответственно, как восторженно отмечает Фемистий, «и войско это, не изведавшее удовольствий, благодаря трудам обученное совершать подвиги, по своей воле уже собралось воедино. Это изречение не принадлежало поэту, оно (войско. — Е. Μ.) повергнет в страх и Ахилла, давшего знак варварам, которые побеждают только временно» (καί στρατός ούτος άγευστος ήδυπαθείας ήδη συνερρύηκεν έθελοντής έκ πόνων κτήσασθαι τά άγαθά πεπαιδευμένος, ούκ ήν μύθος ποιητικός, τάραχον έμβαλείν τον Άχιλλέα καί έμβοήσαντα μόνον τοίς βαρβάροις τέως νικώσιν. — Them. Or. XIV. 181b-c).

Из слов Фемистия вполне ясно, что к моменту, когда ритор произнес свою пространную речь в присутствии императора, т. е. в течение 379 г., готы и другие варварские племена, поднявшие мятеж во Фракии в 376 г., грабили земли не только этого региона, но и Дакии (скорее всего, Фемистий имеет в виду две провинции — Дакию Средиземноморскую и Дакию Береговую, располагавшиеся к западу и северо-западу от Фракии), а также регионы Иллирика, т. е. земли по среднему течению Дуная. Соответственно, как утверждает Фемистий, когда Феодосий стал императором, он принял решение пополнить римское войско новыми рекрутами из числа крестьян и рудокопов, и в скором времени, как уверяет Фемистий, это войско одержит блистательную победу над врагами. Примечательно, что если мы сопоставим сведения Фемистия и официального законодательства, то увидим, что мероприятия Феодосия, направленные на восстановление армии, не увенчались успехом: рекруты не только в массовом порядке бежали из армии, но и совершали различные преступления, занимались грабежом местного населения балкано-дунайских провинций.

На наш взгляд, совершенно неслучайно в одном из своих законов, который мы цитировали ранее, Феодосий запретил принимать на военную службу каторжников: скорее всего, те рудокопы, о которых столь красноречиво говорит Фемистий, представляли собой заключенных, отбывавших наказание на рудниках; соответственно, в 379 г. Феодосий, столкнувшись с нехваткой профессиональных воинских кадров, был вынужден зачислить в уцелевшие подразделения даже каторжников. Каторжники же начали нарушать правила военной дисциплины, а их действия, в свою очередь, ухудшили боеспособность армии, поэтому уже через год, в 380 г., Феодосий отчислил из войсковых подразделений всех заключенных и запретил им служить в армии.

Другой современник (но не очевидец) событий, антиохийский ритор Либаний, в своей речи, тоже написанной в 379 г.[816]., с сожалением отмечает:

«Итак, есть обвинители военачальников и есть обвинители воинов: одни [обвиняют военачальников в том], что [те] не обучили своих подчиненных, а другие [обвиняют воинов в том], что те трусливы по природе; мне же стыдно за их многочисленные сражения, стыдно за смерть, которой боятся [воины], поставленные в строй, стыдно за Фракию, немало окрашенную и кровью Македонии, [стыдно и] за обширную [землю] Иллирийцев» (Είσί μέν ούν οι κατηγοροΰσι των στρατηγών, έτεροι δέ των στρατιωτών, οί μέν έκείνων ώς ού πεπαιδευκότων τούς ύπ' αύτοίς, οί δέ τούτων, ώς φύσει δειλών, έγώ δέ αίσχύνομαι μέν τάς πολλάς αύτών μάχας, αίσχύνομαι δέ τον θάνατον ον τηροΰντες τήν τάξιν έδέξαντο, αίσχύνομαι δέ τήν αϊματι χρωσθείσαν Θράκην καί Μακεδονίας ού μικρόν καί τής 'Ιλλυριών τήν πολλήν. — Lib. Or. 24. 3).

Либаний четко и открыто заявляет, что главной причиной поражений римлян было массовое бегство воинов, в связи с этим антиохийский ритор обвиняет воинов в трусости и нерешительности: «Пусть никто не заявляет мне, что трусость, изнеженность или беспечность не сделали варваров сильнее — пусть он докажет это; но природные способности воинов и их начальников подобны [природным способностям] тех, кто жил раньше: я знаю, что по мастерству и навыкам [эти] не уступают тем, но у тех [было] такое стремление к славе, что, сражаясь, они считали смерть одновременно и от зноя, и от жажды, и от огня, и от железа более приятной, чем бегство» (Μή ούν μοι λεγέτω τις δειλίαν ή μαλακίαν ή άμελετησίαν μηδέ τό κρείττους γεγενήσθαι τούς βαρβάρους εις ταΰτα άναφερέτω, άλλ' αί μέν φύσεις τών στρατιωτών καί τών τούτοις έπιστα — τούντων ταΐς τών έμπροσθεν παραπλήσιαι, κατά δέ τήν τέχνην καί τήν έπιμέλειαν οϊδ' έκείνων ούχ ύστεροι, δόξης δέ τοσοΰτος αύτοίς ερως, ώστε όμοΰ καύματι καί δίψει καί πυρί καί σιδήρφ μαχόμενοι τήν τελευτήν ήδίω τής φυγής ένόμισαν. — Lib. Or. 24. 5).

Как и Фемистий, Либаний хорошо осведомлен о том, что Феодосий решил провести рекрутский набор среди крестьян и с их помощью пополнить свои войска, но, в отличие от своего константинопольского коллеги, Либаний не питает особых надежд по поводу боевых качеств новых рекрутов: «Вот так Скифы, всегда дрожащие перед славой военного мастерства Римлян, предались разгулу; но сколь много сражений они сейчас провели, столь [же] много побед они уже одержали, тогда как мы, как и подобает храбрым воинам, достойно умираем, но все же [нас] убивают. И сейчас мы призвали крестьян, тогда как те, кто прожил жизнь с оружием [в руках], умирают. Страшны предчувствия и нет [ничего] доброго в надеждах, за исключением [одного] — если бы ты поверил мне, о царь, и устранил то, что я считаю причиной бед» (τοιαΰτα έκώμασαν οί Σκύθαι φρίττοντες άεί προς τήν άκοήν τής 'Ρωμαίων περί τον πόλεμον τέχνης, άλλα νυν όσα έμαχέσαντο, τοσαΰτα νενικήκασι καλώς μέν ήμών καί ώς προσήκεν άνδρας άγαθούς, άποθνησκόντων, άναλουμένων δ¹ ούν. καί νυν έπί τούς γεωργούς ήκομεν τών έν τοίς όπλοις βεβιωκότων οίχομένων. αί προσδοκίαι δέ δειναί καί χρηστόν ούδέν έν έλπίσι, πλήν εί πεισθείης μοι, βασιλεύ, καί λύσαις ο φημι τήν αιτίαν εχειν τών κακών. — Lib. Or. 24. 16).

Другими словами, Либаний очень низко оценивает эффективность рекрутской кампании, проведенной по приказу Феодосия: как видно из текста, Либаний стремится предостеречь даже самого императора от излишнего воодушевления по поводу поступления в армию новых партий рекрутов из числа крестьян; по мнению антиохийского ритора, юноши из крестьянских семей, пусть и развитые физически, все равно не смогут полноценно противостоять готам, поскольку у большинства этих юношей нет смелости и решительности, они не готовы жертвовать собой на поле боя. Очевидно, такие безрадостные размышления привели Либания к выводу о бесполезности участия многих воинов в борьбе с готами и о бессмысленности самого их присутствия на полях сражений: «Но мы не полагаемся на воинов, размещающихся на границах, поскольку их самое лучшее [деяние] в войне [против] Скифов — это то, что они могут перемещаться (т. е. обращаться в бегство. — Е. Μ.)» (άλλ' ούδέ τοίς έπί τών όρων στρατιώταις ίδρυμένοις θαρροΰμεν, ών όσον άριστον έπί τον Σκυθών μετενήνεκταιπόλεμον. — Lib. Or. 24. 38,1. 9–11).

На основании рассуждений Либания мы можем заключить, что уже в 379 г. готы совершили вторжение в Македонию и разграбили её земли, при этом их не остановило даже присутствие в Македонии экспедиционных войск непосредственно во главе с самим императором. Массовое дезертирство новых рекрутов приводило к полной дезорганизации армии, Феодосий не мог проводить против готов широкомасштабные военные кампании. Ситуация осложнялась и тем, что к 379 г. пограничные гарнизоны, располагавшиеся во Фракии, фактически были уничтожены, на береговой линии Дуная, по нижнему течению реки, практически полностью отсутствовала какая-либо система обороны. На наш взгляд, именно поэтому Феодосий разместил готов Атанариха, с которыми он заключил военный союз в 381 г., на берегу реки в качестве пограничных гарнизонов, отрядов береговой стражи.

Соответственно, в январе 381 г., т. е. в том же месяце, когда Феодосий заключил договор с Атанарихом, Фемистий произнес в здании константинопольского Сената новую речь, прославляющую заключение договора и моральные добродетели самого Феодосия. Как восторженно отмечает ритор, адресуя свои рассуждения императору, «с её помощью (т. е. с помощью справедливости, благодаря справедливости. — Е. Μ.) тебе для защиты не нужны будут ни гоплиты, ни, клянусь Зевсом, пращники, ни лучники, ни илы Армян или Иверов, щитоносцев или копьеносцев, но тебе [будет] достаточно самого себя. Ведь только разум — владыка этого дела» (προς ταύτης δέ σοι τήν φυλακήν ούδέν οί όπλίται, ούδέ μά Δία οί σφενδονήται καί οί τοξόται ούδέ 'Αρμενίων ιλαι ούδέ Ίβήρων ούδέ τών ύπασπιστών ούδέ τών δορυφόρων δεήσει, άλλ' αύτάρκης σύ σεαυτφ· μόνη γάρ ή γνώμη τούτου τού έργου κυρία. — Them. XV. Or. 189d).

Й. Вандерспул предположил, что в этой и других речах, посвященных деяниям Феодосия, Фемистий стремился оправдать императора за мирные договоры с готами с помощью идеи, что варвары сами сдались императору без боя, убедившись в его миролюбии и великодушии, т. е., по сути, император победил врагов силой слова, а не оружия[817]. Мы бы хотели дополнить точку зрения исследователя еще одним аргументом: само стремление ритора оправдать Феодосия, настойчивое прославление именно мирных методов решения конфликта было связано с отсутствием у Феодосия сильной и боеспособной армии. В самом деле, если бы Феодосий уверенно и решительно разгромил готов, с какой целью Фемистий стал бы прославлять Феодосия за миролюбие, благоразумие, снисходительность и даже милость по отношению к варварам?

Тех военных сил, которые к январю 381 г. находились под командованием Феодосия, было недостаточно для полноценной борьбы с готами. Поэтому Фемистий предпочел сообщить, что Феодосий подчинил себе готов с помощью слова (разума, даже точнее — благоразумия, сдержанности, милосердия), а не оружия. Тем не менее в своей речи Фемистий упоминает «илы» (т. е. алы) Армян и Иберов, находившиеся под командованием Феодосия, но мы понимаем под этими илами не новые этнические подразделения, сформированные из армянского и грузинского (картвельского) населения Южного Кавказа, а исключительно старые римские подразделения, которые ранее, с 369 по 379 г., размещались в пределах царств Великая Армения и Картли (Иберия).

В пункте 3.6.2.2 главы I данной монографии мы уже рассматривали организационный состав и функции тех римских группировок, которые в 369–371 гг. прибыли на территорию Великой Армении и Картли с целью противостояния с персами. В 378 г. значительная часть этих группировок переместилась во Фракию для борьбы с готами, но, судя по всему, некоторые подразделения оставались в Великой Армении и в Картли даже в первые месяцы после битвы при Адрианополе. На наш взгляд, в 379 г., нуждаясь в серьезном пополнении своих экспедиционных войск, Феодосий решил переместить на нижний Дунай, в Македонию, не только отряды из Египта (мы рассматривали этот сюжет ранее), но и те подразделения, которые к 379 г. все еще размещались на территории Армянского нагорья и в землях Южного Кавказа.

Косвенным подтверждением нашего вывода служит речь того же Фемистия, произнесенная 1 января 383 г.[818], в ней константинопольский ритор уверяет читателя: «…подобно тому, как мы бескровно и бесслезно победили Скифов, таким же образом немного времени спустя мы подчиним [себе] и Персов, таким же образом вернем [себе] и Армян, таким же образом вернем [себе] и [землю] между реками, сколь бы много [там] ни захватили другие» (ώσπερ Σκυθών έκρατήσαμεν άναιμωτί καί άδακρυτί, ούτω καί Πέρσας ούκ εις μακράν προσαξόμεθα, ούτω καί 'Αρμενίους άναληψόμεθα, ούτω καί τής μέσης των ποταμών όπόσον άλλοι προήκαντο άνασώσομεν. — Them. Or. XVI. 212d — 213a).

Скорее всего, под армянами Фемистий имеет в виду царство Великая Армения, соответственно, неминуемое и неизбежное, по мысли Фемистия, возвращение армян под власть римлян — это восстановление прямого военно-политического контроля империи над землями Великой Армении. Другими словами, на основе рассуждений Фемистия можно заключить, что после полного отвода всех римских войск из Великой Армении и перемещения их на Балканы в 379 г. восточная половина империи утратила контроль над территорией Великой Армении и в результате персы вновь усилили свое влияние в землях этого царства. Не исключено, что после ухода римлян персы даже непосредственно вторглись в пределы Великой Армении и захватили часть её земель; тем не менее в рамках сюжета нашего исследования подчеркнем, что к началу 381 г. в распоряжении Феодосия находились остатки тех войск, которые ранее, до 379 г., располагались в Великой Армении и в Картли.

Μ. Чеза пришла к выводу, что отряды готов из дружины Атанариха, принятые на римскую военную службу и размещенные на береговой линии вдоль нижнего течения Дуная, получили ранг auxilia (вспомогательные подразделения) и по своим функциям представляли собой пограничные войсковые гарнизоны[819]. Мы согласны с выводом исследовательницы, в этом смысле вновь подчеркнем, что отряды, сформированные из готов Атанариха, фактически заменили собой те местные римские подразделения, которые размещались на нижнем Дунае до битвы при Адрианополе. После этой битвы система пограничной обороны Фракии была разрушена, вплоть до 381 г. рубежи данного региона оставались практически незащищенными от новых вторжений варваров.

Очевидно, мирный договор с Атанарихом позволил Феодосию увеличить численность своих экспедиционных войск. На наш взгляд, это увеличение произошло за счет тех группировок, которые к началу 381 г. располагались на римском Ближнем Востоке. Другими словами, воспользовавшись относительным умиротворением ситуации во Фракии, Феодосий переместил часть войск из ближневосточных провинций в балкано-дунайские провинции, тем самым император провел крупные структурные преобразования в той группировке, которая располагалась в Македонии и в Константинополе.

В подтверждение нашей точки зрения приведем сведения той речи Фемистия, которую он произнес 1 января 383 г., главная тема этой речи — прославление мирного договора с готами, подчинявшимися Фритигерну, этот договор был заключен в октябре 382 г., т. е. незадолго до написания самой речи. Рассказывая о победных деяниях Феодосия и его полководцев, Фемистий отмечает: «…но в итоге почти вся земля и [все] море собрались вместе против варваров; и со всех сторон их (варваров — Е.М) окружили Кельты, Ассирийцы, Армяне, Ливийцы, Иверы, переброшенные из [одного] края земли Римлян в [другой]; [и] когда все они окружили их (варваров. — Е. Μ.), мы поняли, что [война] завершается самым лучшим образом, ведь мы не испытывали [ничего] хуже [этой войны]» (άλλά καί συνελθούσης έπί τούς βαρβάρους τά τελευταία σχεδόν άπάσης γης καί θαλάττης καί περιστάντων αύτούς ενθεν καί ενθεν Κελτών, 'Ασσυριών, 'Αρμενίων, Λιβύων, Ίβήρων, όσοι 'Ρωμαίων προβέβληνται έξ έσχάτων εις έσχατα γης, τούτων άπάντων αύτούς περιστάντων τότε άριστα πράττειν έδόξαμεν οτε μηδέν προσπεπόνθαμεν χαλεπώτερον. — Them. Or. XVI. 206d — 207a).

Относительно кельтов, о которых говорит Фемистий, заметим, что, скорее всего, он имеет в виду войсковые подразделения, которые Грациан отправлял на помощь Феодосию из Галлии (мы рассмотрим галльские войска более подробно в отдельном пункте данного параграфа), тогда как под ассирийцами, армянами, ливийцами и иберами следует понимать войсковые подразделения, переведенные во Фракию и в Константинополь из Великой Армении, Картли, Египта и Сирии, т. е. из регионов Армянского нагорья, Южного Кавказа и римского Ближнего Востока. По мнению Г. Сартора, под этнонимом «ассирийцы» у Фемистия следует понимать арабов, с которыми римляне заключили договор еще при императоре Валенте, другими словами, как полагает Г. Сартор, речь идет об арабских племенах, в 375–378 гг. подчинявшихся царице Мавии. Исследователь пришел к выводу, что Феодосий либо заключил с арабами новый договор, либо продлил старый с целью использовать отряды союзной арабской конницы в борьбе с готами[820].

Мы не согласны с позицией Г. Сартора: на наш взгляд, Феодосий не нуждался в том, чтобы переводить с южных участков римско-персидской границы в Константинополь или во Фракию какие-либо новые отряды мобильной арабской кавалерии, поскольку такие отряды прибыли в Константинополь еще весной 378 г. вместе с императором Валентом (мы рассматривали этот сюжет в пункте 3.7.2 главы I данной монографии). Подразделения союзной арабской конницы, отправленные Мавией на помощь Валенту, не принимали участия в битве при Адрианополе, они остались в пределах Константинополя и в решающий момент отбили нападение готов на город. Следовательно, как мы полагаем, данные подразделения продолжали размещаться в черте города и позже, уже при Феодосии, скорее всего, они входили в состав регулярного городского гарнизона.

Поэтому, на наш взгляд, под термином «ассирийцы» в труде Фемистия следует понимать не союзные отряды, сформированные из представителей арабских кочевых племен, а регулярные римские подразделения, располагавшиеся в провинциях римского Ближнего Востока — в Сирии, Палестине и Аравии Петрейской. В самом деле, Фемистий четко говорит, что «ассирийцы» вместе с другими восточными народами были «переброшены из [одного] края земли в [другой]» (προβέβληνται έξ έσχάτων είς έσχατα γης), т. е. ранее, до перевода во Фракию и в Константинополь, эти народы (точнее, войсковые группы) располагались в других, довольно отдаленных регионах, а затем отправились на нижний Дунай. Но отряды союзной арабской конницы уже размещались в Константинополе к началу 379 г., когда Феодосий взошел на престол. Соответственно, к 381 г. Феодосий переправил в Константинополь и нижнедунайские провинции совершенно другие подразделения. Что собой представляли эти подразделения, какие функции они выполняли и к какой армии принадлежали до своего перемещения на Балканы — к пограничной или экспедиционной?

В речи, написанной в 384 г., Фемистий утверждает: «я вижу… что и отступившие Скифы пожелали подчиниться не двум нападающим войскам — восточному и западному, [и] не тем [войскам], которые собрались вместе из [земель] Тигра и Аравии, а одному лишь человеколюбию» (ϊδω… καί Σκύθας τουτουσί τοίς μέν δύο στρατοπέδοις ούκ εϊξαντας προσκαθημένοις, τφ τε έφφ καί τφ έσπερίφ, ούδέ τοίς έκ Τίγρητος όμοΰ καί Άραβίδος συνδραμοΰσιν, ύποκύπτειν δέ μόνη φιλανθρωπία βεβουλευμένους. — Them. Or. 34. 20, 1. 4–10). Сведения Фемистия наводят на мысль, что, скорее всего, войска, прибывшие на Балканы из регионов римского Ближнего Востока («земли Тигра и Аравии»), состояли из пограничных подразделений, поскольку в Аравии, т. е. в провинции Аравия Петрейская, размещались исключительно пограничные гарнизоны, там не было подразделений экспедиционной армии. В таком случае логично предположить, что после своего перемещения в нижнедунайские регионы подразделения, ранее оборонявшие римско-персидскую границу, вошли в состав экспедиционных войск Феодосия и приобрели ранг comitatenses или pseudocomitatenses.

Соответственно, мы можем признать, что к осени 382 г. Феодосий значительно пополнил численность своих экспедиционных войск за счет пограничных войсковых подразделений, переведенных на нижний Дунай из ближневосточных римских провинций. Очевидно, узнав о прибытии на Балканы новых войсковых групп, а также о заключении мирного договора между Феодосием и Атанарихом, Фритигерн, до этого уже продвинувшийся вместе со своими готами вплоть до Фессалии в Греции, тоже решил заключить мир с Феодосием и временно прекратить боевые действия. Фемистий очень оптимистично высказывается по поводу этого договора, выражая полное воодушевление и радостные эмоции: «Но посмотри (Фемистий обращается к Сатурнину, одному из полководцев Феодосия. — Е. Μ.), как самое ненавистное имя „Скифы“ сейчас [стало для нас] любимым, как оно сейчас приятно [нам], как оно сейчас общеупотребительно [среди нас]» ('Αλλ¹ ιδού τό εχθιστον όνομα Σκύθαι όπως νυν άγαπητόν, πώς νυν κεχαρισμένον, πώς νυν προσήγορον. — Them. Or. XVI. 210d — 211a).

Константинопольский ритор задает возможным критикам договора с готами весьма четкий и даже жесткий вопрос, отвергая любые сомнения в его пользе и эффективности: «В самом деле, достойно ли, когда Фракия наполнена мертвецами, а не крестьянами, [достойно ли] видеть, что она переполнена могилами, а не людьми? И [лучше ли] идти по диким [полям], чем по возделанным, [лучше ли] считать убитых, чем [считать] крестьян? И [лучше ли] переселять [сюда] Фригийцев и Вифинцев, если это потребуется, чем жить вместе с побежденными? Я слышу от тех, кто прибывает оттуда, что железо мечей и панцирей сейчас переделывают в кирки и серпы и что те, кто издавна любил Ареса, молятся [сейчас] Деметре и Дионису» (πότερον ούν βέλτιον νεκρών έμπλήσαι τήν Θράκην ή γεωργών; καί τάφων άποδείξαι μεστήν ή άνθρώπων; καί βαδίζειν δί άγριας ή δί είργασμένης; καί άριθμείν τούς πεφονευμένους ή τούς άροΰντας; καί μετοικίζειν, εί τύχοι, Φρύγας καί Βιθυνούς ή συνοικίζειν οΰς κεχειρώμεθα; άκούω παρά τών έκείθεν άφικνουμένων ότι μεταποιοΰσι τον σίδηρον έκ τών ξιφών καί τών θωράκων εις δικέλλας νυν καί δρεπάνας, καί τον 'Αρην πόρρωθεν άσπαζόμενοι προσεύχονται Δήμητρι καί Διονύσω. — Them. Or. XVI. 211a-b).

Убеждая читателя в правильности и обоснованности заключения мирного договора с готами Фритигерна, Фемистий отмечает: «Но посмотрите на тех самых Галатов, [что живут] у Понта. Конечно, в соответствии с обычаем войны они пришли в Азию и, разорив всю землю за Галисом, остались в той самой земле, где они живут сейчас; и их не выгнали ни Помпей, ни Лукулл [, хотя он вполне мог], ни Август, ни императоры после него; но они (Галаты. — Е. Μ.), отбросив прочь беззакония, стали частью государства. И сейчас никто не сможет назвать Галатов варварами, но с полным основанием [сможет назвать] их Римлянами. Ведь имя сохранилось у них с древности, а жизнь уже [стала] родственной [нам]. Они и налоги вносят те же, что и мы, и в войске служат так же, как мы, и чиновников получают на равных основаниях (έξ ίσου) с другими, и законам подчиняются тем же самым, [что и мы]. Немного времени спустя вот так мы посмотрим и на Скифов. Ведь сейчас мы еще [получаем] от них новые оскорбления, а немного времени спустя мы обретем в них союзников, сотрапезников, сослуживцев, выплачивающих повинности вместе [с нами]. Если же ранее они уже были полностью побеждены, то тогда, помимо Фракийцев, и мы понесли ущерб, и Скифы» (άλλ' όράτε τουτουσί Γαλάτας τούς έπί Πόντφ. ούτοι μέντοι πολέμου νόμφ διαβάντες εις τήν Άσίαν καί πάσαν τήν έντός "Αλυος άναστήσαντες έγκατέμειναν ταύτη τή χώρα, ήν νυν κατοικοΰσι, καί ούκ έξέτριψεν αύτούς Πομπήιος ούδέ Λούκουλλος, λίαν έξόν, ούδέ ό Σεβαστός ούδέ οί μετ' αύτόν αύτοκράτορες, άλλα άφέντες τά άδικήματα έν μέρει τής άρχής έποιήσαντο. καί νυν ούκέτι βαρβάρους Γαλάτας άν τις προσείποι, άλλα καί πάνυ 'Ρωμαίους· τοΰνομα γάρ αύτοίς τό πάλαι παραμεμένηκεν, ό βίος δέ σύμφυλος ήδη. καί είσφέρουσιν ας ήμείς εισφοράς καί στρατεύονται ας ήμείς στρατείας καί άρχοντας δέχονται έξ ίσου τοίς άλλοις καί νόμοις τοίς αύτοίς ύπακούουσιν. ούτω καί Σκύθας όψόμεθα ολίγου χρόνου· νυν μέν γάρ ετι τά προσκρούσματα αύτών νέα, ληψόμεθα δ' ούν ούκ εις μακράν όμοσπόνδους, όμοτραπέζους, όμοΰ στρατευομένους, όμοΰ λειτουργοΰντας. εί δέ άνήρηντο άρδην, προς Θραξί καί Σκύθας έζημιώθημεν. — Thera. Or. XVI. 21 lc — 212a).

Примечательно, что даже Фемистий вынужден был открыто признать, что и после заключения договора готы Фритигерна периодически продолжали грабить земли нижнедунайских провинций: об этом свидетельствует фраза Фемистия «сейчас мы еще [получаем] от них новые оскорбления» (νυν μέν γάρ ετι τά προσκρούσματα αύτών νέα). Но важность слов ритора заключается и в том, что они позволяют точнее определить правовой статус готов Фритигерна на римской военной службе: фраза Фемистия дает понять, что готы Фритигерна не находились в положении побежденных, они не были разгромлены и порабощены внешними врагами империи. Наоборот, Фритигерн и подчинявшиеся ему готы размещались внутри империи, более того, в отличие от Атанариха, не Феодосий расселил готов Фритигерна в нижнедунайских регионах, а сам Фритигерн захватил эти земли и контролировал их к моменту заключения договора. Мы имеем в виду Фракию, Македонию и Фессалию, соответственно, Феодосий не мог навязать Фритигерну своих условий мира, император мог только принять условия лидера готов, т. е., другими словами, посредством договора узаконить и закрепить сложившееся положение дел в нижнедунайских провинциях.

Т. Бернс предположил, что готы, принятые на службу в римскую армию и расселенные в империи после 376 г., либо зачислялись в уже существующие и регулярные римские войсковые соединения, либо формировали специальные этнические боевые отряды в ранге auxilia[821]. Мы полагаем, что вывод Т. Бернса выглядит убедительным только в отношении готов Атанариха: действительно, из сведений Зосима видно, что готы Атанариха разместились на берегу Дуная в качестве пограничных подразделений. Конечно же, данные пограничные гарнизоны представляли собой этнические отряды, они состояли только из готов.

Но готы Фритигерна обладали совершенно другим правовым статусом. Этот племенной вождь захватил те территории, где его соплеменники располагались к октябрю 382 г., соответственно, Феодосий вынужден был предоставить готам Фритигерна намного более обширную автономию, чем готам Атанариха. Фемистий неслучайно сравнивает положение готов с положением галатов (галлов), переселившихся в Малую Азию еще во времена Римской республики, но ко времени жизни самого Фемистия полностью ассимилировавшихся с греко-римским населением Малой Азии. Фемистий отмечает, что готы через некоторое время тоже будут выплачивать те же налоги, что и римляне, будут служить в армии на тех же условиях, что и римляне, и будут подчиняться тем же самым чиновникам, что и римляне[822]. Из слов Фемистия ясно, что к моменту, когда он написал и произнес свою речь, готы Фритигерна 1) не подчинялись римским чиновникам, 2) выполняли военную службу на совершенно иных условиях и 3) были свободны от налогов, которые выплачивались римлянами.

В современной историографии в лице Μ. Чезы, X. Вольфрама и П. Хизера утвердилась точка зрения, согласно которой готы Фритигерна разместились во Фракии, Македонии и Фессалии на основе принципа племенного расселения, т. е. они заняли значительные территории этих регионов целыми общинами, в которых действовало автономное племенное право. Согласно данной точке зрения, готы не подчинялись римским законам, они жили по своим внутренним племенным законам и находились под властью своих племенных вождей. В период боевых действий, когда римская администрация проводила ту или иную военную экспедицию, готы Фритигерна тоже подчинялись только своим племенным вождям, а не римским военным чиновникам, соответственно, эти готы участвовали в военных походах как строго обособленные этнические войсковые группы, распускавшиеся по домам после завершения боевых действий. Другими словами, центральная администрация восточной половины империи использовала готов Фритигерна в форме нерегулярных племенных ополчений, созывавшихся только в случае крупных военных кампаний и на время данных кампаний, соответственно, готы Фритигерна служили в римских экспедиционных войсках время от времени и за свою службу получали крупные денежные выплаты. По мнению указанных исследователей, поскольку сами готы были полностью освобождены от уплаты повинностей в римскую казну, их служба оплачивалась за счет городского населения тех территорий, где они расселились: городские жители выплачивали повинности для продовольственного и денежного снабжения готов Фритигерна[823].

Мы не оспариваем представленную позицию, она кажется нам полностью обоснованной, другой вопрос, что Фемистий все же надеялся на постепенное превращение готов из воинов в крестьян, он определенно полагал, что в скором времени они будут платить налоги в казну вместе с местными жителями Фракии и других нижнедунайских провинций. Фактически, по мысли Фемистия, готы не просто станут частью гражданского сельского населения Фракии, но восполнят потери среди этого населения: они заселят земли, где ранее жили крестьяне, будут обрабатывать пустующие и заброшенные участки, восстановят дома и тем самым вернут провинции её материальное благополучие. Скорее всего, слова Фемистия подразумевают, что договор, заключенный в октябре 382 г., просто в юридической, письменной форме закрепил готов за теми регионами, где они уже проживали фактически, точнее, за теми регионами, которые они захватили и контролировали к октябрю 382 г.

Феодосий не мог принудительно переселить готов в те пустующие земли, которые они сами же ранее и разграбили, поэтому Фемистий высказывал надежды, что в будущем Феодосий все же сможет осуществить такое переселение и готы тем самым пополнят число местных налогоплательщиков Фракии, Македонии и Фессалии, перемешаются и растворятся среди податного грекоримского населения данных регионов. Поэтому значительные сомнения вызывает тезис современной французской исследовательницы К. Делаплас, согласно которому одну часть готов Фритигерна Феодосий зачислил в регулярные соединения экспедиционной армии comitatenses, а другую часть расселил на нижнем Дунае в качестве крестьян-налогоплательщиков[824].

На наш взгляд, к октябрю 382 г. Феодосий все еще не располагал такими военными силами, чтобы выбить готов Фритигерна из Фракии, Македонии и Фессалии, поэтому у него не было возможности, во-первых, включить отдельные группы готов в состав регулярных римских подразделений, а во-вторых, переселить остальных готов в пустующие заброшенные земли нижнедунайских регионов. Еще один важный момент: как отмечает Ф. Бирбрауер, регионы расселения вестготов Фритигерна в основном соответствовали современной Северной Болгарии, но, по сравнению с захоронениями остготов, в данных землях археологи обнаружили крайне малое количество могильников, принадлежавших вестготам[825].

Соответственно, сложно ответить на вопрос: занимались ли вестготы, подчинявшиеся Фритигерну, земледелием, вели ли они оседлое хозяйство, либо источником их доходов были только грабежи местного населения и периодические денежные платежи, которые они получали за участие в крупных операциях римской экспедиционной армии?[826] Соответственно, на сегодня в распоряжении исследователей нет сведений источников (как письменных, так и археологических), четко подтверждающих, что готы Фритигерна обрабатывали земли Фракии, Македонии и Фессалии в качестве крестьян. К. Делаплас предположила, что сама военная служба готов в римской армии проходила в трех формах: 1) нерегулярные ополчения, созывавшиеся время от времени; 2) этнические боевые отряды, входившие в состав экспедиционных или пограничных войск; 3) зачисление отдельных рекрутов-готов в уже существующие регулярные римские войсковые подразделения[827].

Мы же хотели бы уточнить, что к концу 382 — началу 383 г. в балкано-дунайских провинциях, входивших в состав восточной половины империи, военная служба готов в римской армии осуществлялась только в двух формах: готы Атанариха размещались по нижнему течению Дуная в качестве регулярных пограничных подразделений, в то время как готы Фритигерна жили во внутренних землях Фракии, Македонии и Фессалии и периодически, время от времени, пополняли численность римских экспедиционных войск в форме нерегулярных ополчений.

В одной из своих речей, произнесенных в 384 г., Фемистий практически дословно повторяет фрагмент другой, более ранней речи, написанной в 379 г., и отмечает: «Вместо всех [войск] прибыл ты, единственный храбрый муж, — вместо Фракийцев, вместо Кельтов, вместо Иллирийцев, вместо оружия, вместо всадников, вместо другого вооружения, вместо труднопроходимых рек» (άνθ¹ άπάντων γέγονας εις άνήρ, άντί Θρακών, άντί Κελτών, άντί 'Ιλλυριών, άνθ' οπλών, άνθ' ίππων, άντί τής άλλης παρασκευής, άντί τών δυσβάτων ποταμών. — Thera. Or. 34. 21,1. 13–16). Примечательно, что в речи, произнесенной в 379 г., Фемистий не упоминает «Кельтов», т. е. войсковые подразделения, прибывшие на нижний Дунай из Галлии, и, на наш взгляд, указанные различия отражают те изменения, которые произошли в военно-политической ситуации на нижнем Дунае в период с 379 по 384 г., в ходе боевых действий римлян с готами и другими варварскими племенами.

Другими словами, мы полагаем, что в 379 г. Грациан не мог перевести во Фракию какие-либо экспедиционные войска из Галлии, поскольку эти войска были нужны ему для защиты рейнской границы от новых набегов со стороны аламаннов. Соответственно, в 379 г. галльские экспедиционные войска не присутствовали на территории нижнедунайских провинций и, как результат, Феодосий боролся с готами только своими силами. Но к 384 г. некоторые войсковые подразделения галльской экспедиционной армии переместились на территорию Фракии и Македонии и, судя по сведениям Фемистия, приняли там участие в боевых действиях против готов.

Сведения же Зосима подсказывают, что галльские экспедиционные войска переместились в нижнедунайские регионы незадолго до того, как Феодосий заключил соглашение с Атанарихом, т. е. незадолго до января 381 г., поскольку в структурно-композиционном плане византийский историк упоминает о прибытии во Фракию войск из Галлии перед рассказом о заключении мирного договора с Атанарихом. По словам Зосима, ближе к концу 380 г. (PRLE I, р. 159, sv. Flavius Bauio) Феодосий, осознав всю сложность своего положения, обратился за помощью к Грациану, который к тому времени находился уже в Галлии, на рейнской границе: «Царь же Гратиан, немало встревоженный [этими] известиями, отправил сильное войско, передав его [под командование] военачальника Баудона (Баутона. — Е. Μ.), вместе с которым он отправил и Арбогаста» (ό δέ βασιλεύς Γρατιανός ού μετρίως έπί τοίς άγγελθείσι συνταραχθείς στρατιάν άρκοΰσαν έξέπεμψεν, Βαύδωνι τώ στρατηγώ ταύτην παρα — δούς, ώ καί Άρβογάστην συνέπεμψεν. — Zos. IV. 33. 1).

Согласно Зосиму, первоначально Баутон и Арбогаст, которые по происхождению были франками, направились вместе со своими войсками в Фессалию и Македонию: «Когда они (т. е. Баудон и Арбогаст. — Е. Μ.) вместе с войском разместились в землях Македонии и Фессалии, Скифы, находившиеся в тех [землях] и изначально наслышанные о храбрости и решительности этих мужей, тотчас же покинули те места и вернулись во Фракию, которую ранее они же [и] разграбили» (τούτων άμα τη στρατιά τοίς κατά Μακεδονίαν καί Θεσσαλίαν έπιστάντων χωρίοις, οί τά τήδε νεμόμενοι Σκύθαι έκ προοιμίου του φρονήματος τών άνδρών καί τής προαιρέσεως συναισθόμενοι, παραχρήμα τών τόπων έκείνων έκστάντες έπί τήν Θράκην έπαλινδρόμουν πεπορθημένην ύπ' αύτών πρότερον. — Zos. IV. 33. 2).

Из слов Фемистия, очевидца событий, можно сделать вывод, что галльские войска, находившиеся под командованием Баутона и Арбогаста, продолжали размещаться в нижнедунайских провинциях империи и к 384 г.: по крайней мере, в речи, произнесенной в этом году, Фемистий говорит о «двух войсках» — «восточном и западном» (δύο στρατοπέδοις… τφ τε έώφ καί τφ έσπερίφ), которые «нападают» (προσκαθημένοις) на готов (Them. Or. 34. 20, 1. 7–8). В своем тексте константинопольский ритор использует причастие от глагола προσκάθημαι ('осаждать', 'окружать') в форме настоящего времени, соответственно, мы можем предположить, что к 384 г. войсковые подразделения, прибывшие на нижний Дунай из Галлии в конце 380 г., все еще находились на территории Фракии и соседних с ней регионов.

Μ. Чеза пришла к выводу о слабости системы обороны пограничных рейнских земель при Грациане, полагая, что из-за недостатка профессиональных войсковых гарнизонов Грациан был вынужден пополнять свою экспедиционную армию наемными отрядами варваров, живших за Рейном[828]. Учитывая сведения Зосима и Фемистия, мы вряд ли можем согласиться с такой точкой зрения: как раз наоборот, если у Грациана была даже возможность отправить часть своих войск во Фракию на помощь Феодосию, значит, он располагал достаточным количеством войск, под его командованием находились и пограничные гарнизоны Майнцского военного округа, учрежденного еще Валентинианом I, и региональная экспедиционная армия, размещавшаяся в Бельгике Первой.

Скорее всего, те войска, которые прибыли в нижнедунайские регионы из Галлии в конце 380 г., сформировали своеобразный южный фронт в борьбе с готами Фритигерна, в то время как с севера, непосредственно из Фракии, по ним могли нанести удар готы Атанариха, а с запада, со стороны Константинополя, им угрожали войска Феодосия. Вполне логично, что в такой весьма опасной ситуации Фритигерн поспешил заключить мир с Феодосием. Тем не менее мы полагаем, что вряд ли войска Баутона и Арбогаста смогли полностью выбить готов из Македонии и Фессалии: напомним, согласно сведениям Либания, готы захватили некоторые земли этих регионов даже в 379 г., т. е. еще за два года до отправки галльских войск в нижнедунайские провинции; соответственно, на наш взгляд, значительная часть готов все же осталась в пределах Македонии и Фессалии, к 381 г. германцы уже достаточно прочно обосновались в названных регионах.

Вместе с тем и положение войск, переведенных на нижний Дунай из Галлии, тоже было довольно шатким: дело в том, что к концу 380 г., когда они переместились в Македонию и Фессалию, в более северных регионах, т. е. в паннонских провинциях и в Верхней Мезии, находилась еще одна группа готов, подчинявшаяся двум вождям — Сафраку и Алафею. Как сообщает Зосим, часть готов, «подчиненная Аллофею и Сафраку… вынудила царя Гратиана позволить им… захватить Паннонию и Верхнюю Мезию» (ή δέ ύπό 'Αλλόθεον καί Σάφρακα τεταγμένη… κατέστησαν εις άνάγκην τον βασιλέα Γρατιανόν ένδοΰναι σφίσιν… Παιονίαν καί τήν άνω Μυσίαν καταλαβείν — Zos. IV. 34. 2). Рассказывая о том же сюжете, Иордан отмечает, что «Алафей же и Сафрак вместе с остальными войсками устремились в Паннонию» (Alatheus vero et Safrac cum residuis copiis Pannoniam petierunt. — lord. Gei. 140), соответственно, когда Грациан узнал об этом, «он сразу же собрал войско и прибыл[829] к ним (т. е. к готам. — Е. Μ.), полагаясь все же не на оружие, но намереваясь победить их с помощью милости и наград; и, предоставляя им продовольствие, он заключил с ними договор и достиг мира» (mox ad eos collecto venit exercitu, nec tamen fretus in armis, sed gratia eos muneribusque victurus, pacemque, victualia illis concedens, cum ipsis inito foedere fecit. — lord. Get. 141).

По мнению Μ. Чезы, Грациан отказался от боевых действий с готами и заключил с ними мир, поскольку на тот момент, к 380 г., в паннонских землях и в Верхней Мезии не было каких-либо регулярных экспедиционных или пограничных римских войск, чтобы защитить данные регионы от вторжений варваров. Как полагает Μ. Чеза, регулярные римские войска, ранее располагавшиеся в паннонских провинциях, еще в 379 г., по приказу самого же Грациана, присоединились к армии Феодосия и отправились во Фракию воевать с готами[830]. Мы согласны с позицией исследовательницы, она кажется нам аргументированной, соответственно, в ситуации почти полного отсутствия регулярных войсковых гарнизонов Грациан предпочел разместить готов, подчинявшихся Сафраку и Алафею, в паннонских провинциях, чтобы сформировать из этих племенных групп новые войсковые подразделения, этнические по своему составу. Возникает вопрос: к каким войскам относились подразделения, сформированные из готов Сафрака и Алафея, — к пограничным или экспедиционным, какой ранг они занимали, каким был механизм их территориального размещения и как именно они выполняли свои функции?

К. Делаплас пришла к выводу, что мирный договор, заключенный с готами Сафрака и Алафея в 380 г., стал своеобразной моделью, прообразом для договора Феодосия с готами Фритигерна в 382 г., поскольку и тот и другой договор предусматривали территориальное расселение готов в пределах империи, в её внутренних землях[831]. Тем не менее источники, сохранившиеся до нашего времени и созданные непосредственно современниками (даже очевидцами) событий (галльский ритор Пакат и Амвросий Медиоланский), позволяют установить четкие различия между готами, подчинявшимися Сафраку и Алафею, и готами, подчинявшимися Фритигерну.

Пакат в своем панегирике, произнесенном в 389 г., отмечает, что в 388 г., когда Феодосий выступил в военный поход против узурпатора Магна Максима, захватившего власть в Галлии и в Италии, он присоединил к своей армии подразделения варваров, располагавшиеся в паннонских провинциях империи; соответственно, как пишет ритор, «под командованием римских полководцев и под римскими знаменами шел прежний противник Рима: он… наполнял своими воинами города Паннонии, которые прежде опустошал своими безжалостными грабежами. Сам гот, и гунн, и алан откликались на зов и по очереди несли охрану, боясь показаться недостаточно усердными… Более того, если бы когда-нибудь случилась нехватка продовольствия, они бы мужественно переносили голод и растягивали скудную пищу, экономя её и требуя в качестве единственной награды и единственной платы, чтобы их считали твоими» (ibat sub ducibus vexillisque Romanis hostis aliquando Romanus… urbesque Pannoniae, quas inimica dudum populatione vacuaverat, miles impleverat. Gothus ille et Hunnus et Halanus respondebat ad nomen et alternabat excubias et notari infrequens verebatur… Quin, si quando difficilior frumentaria res fuisset, inopiam patienter ferebat et quam numero artarat annonam conparcendo laxabat, pro omni praemio omnique mercede id unum reposcens ut tuus diceretur. — Pan. Lat. XII (2). 32. 4–5, перевод И. Ю. Шабаги)[832].

На наш взгляд, часть сведений Паката из цитированного фрагмента отражает особенности правового статуса готов Сафрака и Алафея, приобретенного ими в 380 г., когда они расселились в паннонских провинциях в соответствии с мирным договором. Эти особенности заключались в том, что, во-первых, готы, и вместе с ними гунны и аланы, тоже разместившиеся в паннонских регионах, выполняли свою службу в городах, т. е. во внутренних землях паннонских провинций, а во-вторых, судя по всему, эти племенные группы, организованные в этнические боевые отряды, получали регулярное денежное жалованье и продовольствие, т. е., в отличие от готов, расселившихся во Фракии, готы Сафрака и Алафея представляли собой регулярные войсковые подразделения, существовавшие на постоянной основе. Точнее, они формировали такие подразделения, тогда как готы Фритигерна поставляли в римские экспедиционные войска только временные нерегулярные племенные ополчения.

На основе материалов археологических раскопок Ш. Шопрони пришел к выводу, что боевые отряды готов, гуннов и алан, находившиеся в паннонских провинциях, имели ранг limitanei, т. е. представляли собой пограничные войсковые подразделения, заменившие регулярные римские войска[833]. Но, на наш взгляд, из цитированного выше фрагмента речи Паката следует как раз обратный вывод: слово urbes, которое упоминает галльский ритор, указывает на полноценные города внутри провинций, но не на пограничные крепости и иные оборонительные сооружения, специально предназначенные только для военных гарнизонов. Мы полагаем, что латинский панегирист дает сведения о соединениях полевой (экспедиционной) армии comitatenses, которые, в соответствии с правилами позднеримской военной иерархии, всегда размещались только во внутренних землях той или иной провинции, как правило — в наиболее крупных городах.

В свое время Э. Демужо предположила, что готы, расселившиеся в паннонских провинциях, не вошли в состав местных экспедиционных или пограничных войск, а сформировали обособленные этнические подразделения[834], тем не менее мы хотели бы подчеркнуть, что, скорее всего, к 380 г. в паннонских провинциях не было каких-либо римских регулярных войск, ни экспедиционных, ни пограничных, поэтому готы, аланы и гунны не пополнили, а именно заменили собой отсутствующие в паннонских землях римские регулярные подразделения. По мнению Фр. Лоттера, готы, аланы и гунны, расселившиеся в паннонских провинциях, были организованы в мобильные кавалерийские подразделения, наделенные рангом comitatenses[835], и мы принимаем точку зрения исследователя: действительно, отряды маневренной кавалерии готов, алан и гуннов, во-первых, как нельзя лучше подходили для борьбы с мобильной кавалерией племенных групп, оставшихся за пределами римских территорий, а во-вторых, служили эффективной заменой вексилляциям далматской конницы, которые, скорее всего, в первую очередь были переведены из паннонских земель во Фракию в 379 г., чтобы помочь Феодосию.

Соответственно, рассмотрим сведения Амвросия Медиоланского, которые позволяют проследить, как паннонские готы, гунны и аланы совершали свои первые военные экспедиции в пользу римского государства и каким был маршрут их территориальных перемещений во время этих экспедиций. В письме к императору Валентиниану II, младшему брату Грациана, написанном в 387 г., т. е. уже после смерти Грациана, Амвросий подробно рассказывает о посольстве, которое он отправил ко двору узурпатора Магна Максима в Трир либо (по оценкам исследователей) осенью 384 г., либо в начале 385 г., либо в целом в период между 384 и 387 гг.[836]

Амвросий прибыл ко двору Магна Максима с целью получить от узурпатора и затем перевести в Италию останки убитого Грациана; как сообщает епископ Медиолана, между ним и узурпатором состоялся весьма напряженный разговор, в ходе которого Амвросий обвинил Магна Максима в убийстве Грациана и незаконном захвате власти. Магн Максим, со своей стороны, в качестве своеобразного оправдания тоже выдвинул Амвросию целый ряд претензий: «Потому что вы обманули меня! И тот Баутон, который на глазах у мальчика (т. е. юного Валентиниана. — E. Μ) пожелал присвоить себе государство, который также направил [против] меня варваров, словно у меня нет никого, кого я мог бы привести [с собой], тогда как столько тысяч варваров служат мне и получают от меня продовольствие!» (Quoniam те lusistis! Et ille Bauto, qui sibi regnum sub specie pueri vindicare voluit, qui etiam barbaros mihi inmisit, quasi ego non habeam quos possim adducere, cum mihi tot milia barbarorum militent et annonas a me accipiant! — Ambr. Ep. 30 (24). 4, p. 209, 1. 39–43)[837].

В ответ на упреки Магна Максима Амвросий подчеркнул: «Каких варваров отправил комит Баутон? И что удивительного в том, что Баутон, который родом из [земель] за Рейном, сделал это (т. е. отправил варваров против Магна Максима. — Е.М), когда ты угрожал Римскому государству вспомогательными отрядами варваров и заграничными отрядами, для пропитания которых жители провинций выплачивали налоги?.. Ты требовал себе [земли] Италии, поскольку ты вторгался, окруженный полчищами варваров, Валентиниан [же] вернул назад Гуннов и Алан, приближающихся к Галлии через земли Аламаннии. В чем его (Баутона. — E. Μ.) вероломство, если Баутон решил сражаться с варварами с помощью варваров? Ведь в то время как ты командуешь римским воином, в то время как он (римский воин. — E. Μ.) расположился против него (Валентиниана. — Е. Μ.) с двух сторон, в самом центре Римского государства Ютунги опустошали Реции; и поэтому против Ютунга был направлен Гунн. По этой же [причине], когда он (Валентиниан. — E. Μ.) изгонял Аламаннию из ближних [земель] и уже избавлял Галлии от близости бедствия, он был вынужден отказаться от своих побед, чтобы не устрашить тебя. Сравни оба события. Ты сделал так, чтобы Реции подверглись разорению, Валентиниан [же] купил для тебя мир с помощью своего золота» (Quos inmisit barbaros Bauto comes? Et quid mirum si hoc Bauto fecisset, transrhenanus genere, cum tu miniteris imperio Romano barbarorum auxilia et turmas translimitanas, quibus commeatus provincialium tributa solvebant?.. Tu flagitabas quod barbarorum stipatus agminibus Italiae te infunderes, Valentinianus Hunnos atque Alanos adpropinquantes Galliae per Alamanniae terras reflexit. Quid habet invidiae, si Bauto barbaros cum barbaris fecit decernere? Quoniam dum tu militem Romanum occupas, dum is adversum se utrimque praetendit, in medio Romani imperii sinu luthungi populabantur Retias, et ideo adversus luthungum Hunnus adscitus est. Idem tamen, quia de finitimo proterebat Alamanniam et iam de vicinia mali urgebat Gallias, coactus est triumphos suos deserere, ne tu timeres. Confer utriusque factum: Tu fecisti incursari Retias, Valentinianus suo tibi auro pacem redemit. — Ambr. Ep. 30 (24). 8, p. 212, 1. 85–88, 90–101).

Л. Ф. Пиццолато датировал экспедицию против ютунгов весной 384 г. и предположил, что само вторжение германцев в Рецию было спланировано и подготовлено Магном Максимом: по мнению исследователя, галльский узурпатор заключил договор с ютунгами, чтобы те вторглись в Рецию, а он, в свою очередь, вторгся бы в Италию под предлогом защиты от нападений ютунгов[838]. Мы согласны с позицией исследователя, на наш взгляд, его аргументы выглядят убедительными, соответственно, возникает вопрос, каким был правовой статус гуннов и алан, боровшихся с ютунгами, какую роль они играли в военной организации Западной половины империи в тот период?

Прежде всего подчеркнем, что, судя по всему, экспедиция гуннов и алан была успешной: они одержали победу над ютунгами, поскольку Амвросий говорит о гуннах и аланах, направлявшихся к Галлии через земли Аламаннии, т. e. через регионы проживания аламаннов. Соответственно, если гунны перемещались по территории проживания аламаннов, значит, они вышли за пределы Реции, а это подразумевает, что они выбили ютунгов из Рении и направились далее уже в земли Галлии. Очевидно, целью их продвижения к Галлии была борьба с Магном Максимом, который размещался в Трире, тем не менее, судя по словам Амвросия, Валентиниан II все же предпочел заключить с узурпатором временное соглашение о разделе сфер влияния.

Соответственно, мы можем заключить, что в 384 г., после того как Магн Максим убил Грациана, захватил власть в Галлии и подчинил себе подразделения галльской экспедиционной армии, Валентиниан II был вынужден обратиться за помощью к тем этническим отрядам, которые располагались в паннонских провинциях, особенно когда ютунги вторглись в Рецию и угрожали направиться дальше в Италию. Но мы хотели бы обратить внимание и на другой аспект: Валентиниан решил противопоставить ютунгам гуннов и алан, и они отразили набег германцев, как результат, ютунги и другие племенные группы аламаннов временно прекратили свои набеги на приальпийские территории и пограничные земли Галлии.

В самом деле, Зосим (мы цитировали его сведения ранее) сообщает, что в 379 г. Грациан покинул земли Иллирика и вернулся в Галлию именно из-за того, что рейнской границе вновь начали угрожать германские племена, т. е. аламанны. Сведения же Амвросия показывают, что различные племенные группы аламаннов периодически продолжали совершать грабительские нападения на пограничные с ними владения римлян вплоть до 384 г., когда гунны и аланы провели успешную экспедицию против ютунгов. Конечно же, Валентиниан II направил гуннов и алан против ютунгов в связи с тем, что регулярные римские войска галльской экспедиционной армии к 384 г. находились под контролем Магна Максима, о чем косвенно свидетельствует и фраза Амвросия «пока ты командуешь римским воином» (dum tu militem Romanum occupas), обращенная к Магну Максиму.

Тем не менее после того военного похода, который совершили гунны и аланы, аламанны больше не предпринимали новых нападений: после 384 г. и вплоть до 396 г., когда Стилихон, главнокомандующий западноримскими экспедиционными войсками, провел крупные боевые действия на Рейне, аламанны практически не упоминаются в каких-либо письменных источниках в качестве внешних врагов империи. Очевидно, потерпев поражение от гуннов и алан, ютунги и другие группы аламаннов временно приостановили свой натиск на пограничные римские территории: не исключено, что, опасаясь нового удара со стороны гуннов и алан, аламанны предпочли даже заключить мир с Валентинианом II. В самом деле, как свидетельствуют сведения Амвросия, в ходе боевых действий гунны и аланы показали, что они могут не только разгромить аламаннов в пределах римских владений, но и продвинуться глубоко во внутренние земли самих аламаннов, подвергая территорию их исконного проживания серьезным грабежам.

X. Грачанин предположил, что начальник воинов (magister militum) Баутон (PRLE I, р. 159, sv. Flavius Bauto), приказавший паннонским гуннам и аланам выступить против ютунгов и затем направиться в Галлию для борьбы с Магном Максимом, приостановил боевые действия после первых побед над ютунгами, поскольку численность гуннских и аланских войск была небольшой и значительно уступала численности войск Магна Максима[839]. Мы же полагаем, что, наоборот, гунны и аланы вернулись в паннонские регионы по приказу Валентиниана II, а не Баутона, поскольку Валентиниан, во-первых, стремился заключить мир с Магном Максимом, а во-вторых, он опасался переправлять паннонских гуннов и алан в галльские земли; император предпочел использовать гуннов и алан для боевых операций вблизи Италии и её при-альпийских рубежей.

Администрация Валентиниана, размещавшаяся в Медиолане, конечно же, в большей степени была заинтересована в том, чтобы паннонские этнические отряды в первую очередь защищали италийские и приальпийские владения империи от германцев, а не боролись с внутренним узурпатором в Галлии. Судя по всему, Валентиниан отозвал гуннов и алан обратно в паннонские регионы в том числе и по той причине, что он сомневался в верности паннонских отрядов: очевидно, император или его администрация опасались, что если гунны и аланы переместятся на территорию Галлии, они перейдут на сторону Магна Максима.

Вместе с тем мы хотели бы обратить внимание на еще один сюжет, затронутый в письме Амвросия: на наш взгляд, Баутон направил против ютунгов отряды паннонских гуннов и алан в связи с тем, что его собственные регулярные римские экспедиционные войска, подчинявшиеся ему с 380 г., к 384 г. находились в Македонии и в Фессалии, т. е. в нижнедунайских провинциях, а не в Италии. Сведения речей Фемистия, которые мы цитировали ранее, позволяют предположить, что к 384 г. Баутон вместе со своими войсками, переведенными из Галлии, все еще размещался на нижнем Дунае либо в целом в пределах восточной половины империи[840]. Соответственно, в связи с тем, что в 384 г. он отсутствовал в Италии, Баутон отдал приказ паннонским этническим отрядам выступить против ютунгов: на тот момент паннонские гунны и аланы намного ближе располагались к землям проживания ютунгов, чем Баутон и подчинявшиеся ему войсковые подразделения.

Возвращаясь же к решению Валентиниана прекратить дальнейшее продвижение гуннов и алан в Галлию и вернуть их обратно в паннонские провинции, мы можем заключить, что Валентиниан был заинтересован и в том, чтобы переместить подальше от Галлии и Италии некоторые группы алан, значительно возвысившиеся в самом начале 380-х гг. при Грациане. Источники, сохранившие сведения по данному сюжету, — анонимная «Эпитома о Цезарях» и труд Зосима — свидетельствуют, что Грациан предоставил аланам многочисленные привилегии в ущерб римским (= галльским) воинам и вследствие такой политики вызвал массовое недовольство среди регулярных римских подразделений. Как сообщает автор «Эпитомы», «ведь пока он пренебрегал войском, он привлек к себе небольшое количество Алан с помощью огромного количества золота, предпочел [их] старому Римскому воину и до такой степени воспринимал свиту из варваров чуть ли не в качестве друзей, что иногда он совершал прогулку в том же самом одеянии, [что и они]; [поэтому] он навлек на себя гнев воинов» {Nam dum exercitum negligeret et paucos ex Alanis, quos ingenti auro ad se transtulerat, anteferret veteri ac Romano militi, adeoque barbarorum comitatu et prope amicitia capi, ut nonnumquam eodem habitu iter faceret, odia contra se militum excitavit. — Epit. de Caes. 47. 6).

Зосим же отмечает, что Грациан «принял некоторых перебежчиков-алан, зачислил [их] в войска, почтил [их] обильными дарами и счел достойным полагаться [на них] как на самую необходимую [часть] во всем [войске], уменьшая число воинов» ('Αλανούς τινας αύτομόλους δεξάμενος καί στρατιαίς έγκαταλέξας δωρεαίς τε άδραίς έτίμα καί θαρρείν ήξίου τά πάντων άναγκαιότατα, στρατιωτών λόγον ολίγον ποιούμενος. — Zos. IV. 35. 2). Φ. фон Руммель пришел к выводу, что слова автора «Эпитомы» представляют собой риторическое преувеличение: по мнению исследователя, Грациан не носил одежду алан, соответственно, римские войска были недовольны уменьшением их жалованья и продовольствия, а не внешним обликом императора. Как заключил Ф. фон Руммель, аланы, которых возвысил и поддерживал Грациан, служили в его императорской гвардии, т. е. они вошли в состав элитных придворных войск, всегда находившихся вместе с императором в его резиденции[841].

Мы согласны с позицией исследователя — в таком случае необходимо подчеркнуть, что к 384 г., когда произошло вторжение ютунгов в земли двух Реций, те аланы, которые ранее подчинялись Грациану и входили в состав его придворной гвардии, находились уже в Италии, а не в Галлии. В самом деле, к июню или июлю 383 г., когда Магн Максим вторгся в Галлию[842], Грациан находился в Медиолане, где в тот момент размещалась его резиденция; соответственно, узнав о вторжении Магна Максима, Грациан направился вместе со своими войсками к Паризию (Парижу), чтобы сразиться с узурпатором, но вблизи Паризия император был предан армией, которая почти в полном составе перешла на сторону узурпатора. Лишившись поддержки римских регулярных войск, Грациан бежал в Лугдунум (Лион), где был убит одним из сторонников Магна Максима, военачальником Андрагафием[843].

С учетом территориальных перемещений Грациана мы можем предположить, что аланы, скорее всего, сопровождали императора в качестве группы его личных телохранителей, но после гибели императора они, спасаясь от Магна Максима, бежали обратно в пределы Италии, где были приняты на службу в гвардию Валентиниана II. Как результат, мы полагаем, что среди алан, направившихся в 384 г. в земли двух Реций против ютунгов, находились и аланы, ранее служившие в гвардии Грациана; судя по всему, Валентиниан присоединил алан покойного Грациана к аланам, переведенным в Первую и Вторую Реции из паннонских провинций.

На наш взгляд, цель Валентиниана состояла в том, чтобы затем, под предлогом дальнейшей борьбы с ютунгами, переправить алан, подчинявшихся Грациану, обратно в паннонские регионы: тем самым Валентиниан стремился, во-первых, усилить оборону паннонских территорий, а во-вторых, обезопасить собственное положение, удалив за пределы Италии этнический отряд весьма ненадежных и непредсказуемых воинов, которые не воспринимали его как своего лидера.

Но, судя по всему, существовала еще одна причина, вследствие которой Валентиниан II решил перенаправить алан и гуннов обратно в паннонские земли в 384 г.: как свидетельствует одно из писем Квинта Аврелия Симмаха, в 384 или 385 г. в пределы римских владений вторглись сарматы, и против них была проведена успешная боевая экспедиция. Как сообщает Симмах, «недавно Римский народ получил весть о похоронах убитых Сарматов, и сейчас радость послов была подтверждена триумфальным зрелищем» (dudum fando acceperat Romanus populus caesorum funera Sarmatarum, at nunc confirmata est nuntiorum laetitia spectaculo triumphali. — Symm. Ер. X. 47, p. 315). Ритор с восхищением отмечает, что во время этой триумфальной процессии по улицам города, т. е. Рима, «ведут закованную в цепи толпу побежденного племени» (catenatum agmen victae gentis induci), и благодаря смелому решению императора, т. е. Валентиниана, военачальник, командовавший римскими войсками и проводивший боевую экспедицию, «одних из числа врагов полностью уничтожил ради безопасности провинций, а других сохранил для ликования народа Марса» (т. е. привел в Рим в качестве пленников, чтобы их увидели жители Рима. — Е. Μ.) (ex hostium numero alios ad securitatem provinciarum penitus extinxit, alios ad laetitiam plebis Martiae reservavit. — Symm. Ер. X. 47, p. 316).

Мы полагаем, что победоносная военная кампания против сарматов, о которой говорит Симмах, была проведена паннонскими гуннами и аланами: очевидно, через некоторое время после того, как ютунги вторглись в две Ре-ции, сарматы вторглись в паннонские провинции, воспользовавшись отсутствием гуннов и алан, переместившихся на приальпийский фронт. Поэтому, когда гунны и аланы одержали первые победы над ютунгами и выбили их из земель Реций, Валентиниан поспешил перевести эти отряды обратно в паннонские провинции для противостояния с сарматами. Согласно сведениям Симмаха, в результате военной экспедиции сарматы были не только разгромлены и выбиты из паннонских земель, но и захвачены в плен и доставлены в Италию. На основе слов Симмаха мы можем заключить, что, скорее всего, после завершения триумфальной процессии в Риме администрация Валентиниана принудительно расселила пленных сарматов в Италии в качестве военных колонистов, наделив этих поселенцев правовым статусом летов.

Выше мы уже цитировали Зосима, который утверждает, что Грациан «уменьшил число воинов» (στρατιωτών λόγον ολίγον ποιούμενος. — Zos. IV. 35. 2). Конечно же, под словом στρατιώται ('воины') Зосим имеет в виду местные римские войска, т. е. подразделения галльской экспедиционной армии, которые он противопоставляет аланам — воинам неримского, варварского происхождения, регулярно получавшим от Грациана многочисленные привилегии.

При сопоставлении сведений Зосима с цитированной ранее «Эпитомой» можно заключить, что набор привилегий, предоставленных аланам, намного превышал привилегии местных римских войск; тем не менее, на наш взгляд, галльские экспедиционные войска поддержали Магна Максима не только в силу ненависти к аланам, получавшим более высокое жалованье.

Мы полагаем, что еще одной причиной было явное намерение Грациана сократить численность самой галльской экспедиционной армии, о чем недвусмысленно говорит Зосим. Судя по всему, заключив мир с готами Алафея и Сафрака в 380 г. и расселив их вместе с гуннами и аланами в паннонских регионах, Грациан, во-первых, принял решение перевести к себе в Северную Италию (к тому времени резиденция императора находилась уже в Медиолане) алан, чтобы они пополнили его придворную гвардию, и, во-вторых, расформировать некоторые подразделения галльских экспедиционных войск, чтобы за счет такой экономии средств перенаправить денежные и продовольственные ресурсы на снабжение паннонских этнических отрядов. Результат такой политики не заставил себя ждать: галльские войска перешли на сторону Магна Максима и присоединились к его британским войскам.

В этой связи, на наш взгляд, необходимо обратить внимание на сведения жившего в V в. латинского хрониста Проспера Аквитанского, который в своей хронике сообщает, что «в Британии вследствие мятежа воинов Максим был провозглашен императором. Вскоре после того, как он (т. е. Максим. — E. Μ) переправился в Галлию, Грациан, побежденный вблизи Паризия из-за предательства Меробавда, начальника воинов, бежал в Лугдун, [где] он был схвачен и убит» (In Brittania per seditionem militum Maximus imperator est factus, quo mox ad Gallias transfretante Gratianus Parisiis Merobaudis magistri militum proditione superatus et fugiens Lugduni captus atque occisus est. — Prosperi Tironis Chron. 1183, MGH. AA IX, ed. Th. Mommsen, p. 461).

Б. Роджерс предположила, что Меробавд не проводил с Магном Максимом каких-либо предварительных переговоров до того, как узурпатор прибыл в Галлию: по мнению исследовательницы, Меробавд решил перейти на сторону Магна Максима по своей инициативе, после того как большинство галльских экспедиционных войск поддержали узурпатора. Б. Роджерс пришла к выводу, что впоследствии, после убийства Грациана, Магн Максим включил Меробавда в состав своего ближайшего окружения и даже отправил его с посольской миссией к Феодосию для заключения мирного соглашения; как отметила исследовательница, в течение определенного времени Меробавд находился в пределах восточной половины империи и даже занимал там должность дукса Египта, но к 387 г. вернулся в Италию, которую к тому времени успел захватить Магн Максим. Поскольку, как заключает Б. Роджерс, Магн Максим испытывал сомнения в верности и благонадежности Меробавда, он принудил франкского военачальника совершить самоубийство[844].

Принимая с определенными оговорками точку зрения Б. Роджерс, мы можем подчеркнуть, что Меробавд определенно не был заинтересован в том, чтобы Грациан оставался у власти: франкский военачальник прекрасно понимал, что Грациан и далее продолжит курс на сокращение численности галльских войск, а значит, неизбежно отправит в отставку и его самого. Соответственно, логика действий Меробавда не вызывает удивления: в сложившейся ситуации, когда в Галлию вторгся Маги Максим, Меробавд предпочел перейти на его сторону, последовав тем самым решению своих войск.

Сложно сказать, насколько узурпатор доверял Меробавду, но теперь, после присоединения к своей армии галльских экспедиционных подразделений, Магн Максим установил полный и неоспоримый контроль над территорией Галлии. Как новая внутриполитическая обстановка, сложившаяся в западной половине империи, изменила организационную структуру галльской экспедиционной армии и соотношение сил между войсками Галлии и Италии? В равной мере возникает вопрос, какую роль в противостоянии Магна Максима и Валентиниана II играли готы, расселившиеся в паннонских провинциях империи в соответствии с договором 380 г.? Ранее мы рассмотрели сведения по паннонским гуннам и аланам, в этом же пункте мы хотели бы обратиться к вопросу о положении и службе паннонских готов.

Для ответа на поставленные вопросы рассмотрим сведения «Истории франков» Григория Турского — практически единственного источника, содержащего более или менее подробные сведения о военной политике Магна Максима на рейнской границе империи. Как сообщает Григорий Турский (ссылаясь при этом на «Историю» Сульпиция Александра, не сохранившуюся до наших дней), в тот год, когда Феодосий I выступил в Италию против Магна Максима, а сам Максим размещался уже в Аквилее, «Франки вторглись в Германию» (в германские провинции империи. — Е. Μ.), разорили многие пограничные территории, и в том числе «повергли в страх и [жителей] Колонии Агриппины», т. е. земли современного Кёльна (Franci in Germaniam prorupere… Agrippinensi etiam Coloniae metum incusserunt. — Greg. Tur. HF. II. 9, p. 52, 1. 14–15). В ответ, «как только [весть) об этом дошла до Тревир (т. е. Трира. — Е. Μ.), военачальники Наннин и Квинтин, которым Максим доверил несовершеннолетнего сына и защиту Галлий, собрав войско, прибыли к Агриппине» (Quod ubi Treverus perlatum est, Nanninus et Quintinus militaris magistri, quibus infantiam filii et defensionem Galliarum Maximus conmiserat, collecto exercitu, apudAgripinam convenerunt. — Greg. Tur. HF. II. 9, p. 52, 1. 16–17 – 53,1. 1).

Выступив из Колонии Агриппины, римские войска провели успешную экспедицию и выбили франков за пределы империи. Согласно Григорию Турскому, после первых побед над франками среди римских командующих возникли разногласия: Квинтин настаивал на продолжении боевых действий уже в зарейнской Германии, в то время как Наннин предлагал завершить военную операцию и вернуться в Трир. В итоге, по словам Григория Турского, так и не достигнув соглашения, «Наннин вернулся в Могонтиак, [а] Квинтин вместе с войском перешел Рен вблизи крепости Нивизий» (Nanneno Mogontiacum reverso, Quintinus cum exercitu circa Nivisium castellum Rhenum transgressus. — Greg. Tur. HF. II. 9, p. 53, 1. 6–8). Как результат, лишившись поддержки Наинина, Квинтин попал в засаду в болотистой местности и потерпел от франков сокрушительное поражение: по сведениям Григория, в битве «были убиты Ге-раклий, трибун Иовинианов, и почти все, кто возглавлял воинов» (Heraclio 1о-vinianorum tribuno ас paene omnibus qui militibus praeerant. — Greg. Tur. HF. II. 9,p. 53, 1. 4–5).

Соответственно, из слов Григория Турского мы можем заключить, что 1)к 388 г. в Тревирах, т. е. в Трире, на территории провинции Бельгика Первая, продолжала размещаться та экспедиционная армия, которая находилась в данном регионе и ранее, при Валентиниане I; 2) в то же время в Могонтиаке, т. е. в Майнце, и вдоль всего верхнего течения Рейна продолжала размещаться пограничная армия, созданная, опять же, в период правления Валентиниана I. В самом деле, Григорий четко говорит о крепостях, располагавшихся на берегу верхнего Рейна, упоминает он и сам Могонтиак; следовательно, сведения, сохранившиеся в труде франкского историка, прямо подтверждают, что пограничный военный округ с центром в Могонтиаке, учрежденный Валентинианом I, продолжал существовать и при Магне Максиме, более того, войсковые гарнизоны, располагавшиеся в пределах названного округа, все еще играли активную роль в обороне римских земель по верхнему течению Рейна.

Но сведения Григория Турского позволяют проследить и определенные изменения в организационной структуре галльской экспедиционной армии: по словам историка эпохи Меровингов, в тот момент, когда Магн Максим узнал о вторжении франков в римские владения, сам он «находился в Аквилее словно в безумии, потеряв всякую надежду на [сохранение] власти» (intra Aquileiam, amissam omnem spem imperii, quasi amentem residere. — Greg. Tur. HF. II. 9, p. 52, 1. 12–13). Сведения Григория Турского позволяют заключить, что в 387 г., когда Магн Максим вторгся из Галлии в Италию и захватил италийские провинции империи, он перевел в Италию часть экспедиционной армии, располагавшейся в Бельгике Первой, в Трире. После перемещения части галльских экспедиционных войск в Италию Магн Максим разместил эти подразделения в своей резиденции в Аквилее, на севере Италии; соответственно, к 388 г. галльская экспедиционная армия была разделена на две группировки — одна располагалась в Бельгике Первой и продолжала оборонять земли Галлии от набегов германских племен, а вторая последовала за Магном Максимом в Италию и разместилась в Аквилее.

Но мы хотели бы выделить еще один важный сюжет, затронутый в рассказе Григория Турского: несмотря на незаконный захват императорской власти, Магн Максим развернул активную деятельность по усилению защиты римских земель в Галлии от нападений франков и других германских племен; фактически он сохранил и поддерживал в нормальном, вполне стабильном состоянии ту систему обороны рейнской границы, которую на рубеже 360-х и 370-х гг. создал Валентиниан I. В этом смысле сведения Григория Турского вступают в противоречие со сведениями Амвросия Медиоланского, который сообщает, что Магн Максим привлек к себе на службу большие группы варваров, пополнил варварами свои войска и даже принудил местных жителей Галлии выплачивать налоги для содержания отрядов наемных германцев.

На наш взгляд, сюжетные различия в повествовании Григория и Амвросия связаны прежде всего с идеологическими предпочтениями и настроениями двух авторов. Как подчеркнул X. Рашле, Амвросий стремился представить смерть Грациана как мученическую жертву Христа: так же как и Христос, Грациан был предан своим верным и приближенным соратником, Меробавдом, так же как и Христос, Грациан претерпел страдания и умер смертью праведника[845]. С учетом выводов X. Рашле мы можем предположить, что для Амвросия Магн Максим был не просто узурпатором, а убийцей, который пролил кровь невинного человека — законного императора. Конечно же, в рамках таких рассуждений Амвросий причислил к деяниям галльского узурпатора все мыслимые для того времени преступления, включая и снисходительное, даже покровительственное отношение к варварам.

В целом рассуждения позднеримских греко-латинских авторов об узурпаторах и оценка самого феномена узурпации зависели от многих факторов, не только правовых, но и морально-этических, религиозных и даже структурнокомпозиционных, т. е. художественных задач того или иного автора. Как показали В. Нери, Б. Поттье, Э. Калделлис, X. Краузе и Т. Барнс, термины «узурпатор» и «тиран» в позднеримской греко-латинской политической мысли обладали разным значением и включали в себя разный смысл, в зависимости от идейных настроений того или иного автора они подразумевали: 1) правителя, получившего власть на законном основании (по наследству от отца либо по решению придворной знати), но выполняющего свои функции с многочисленными злоупотреблениями; 2) гонителя христианской религии и церкви; 3) императора, притесняющего сенаторскую аристократию; 4) предводителя любой банды грабителей; 5) наконец (классический случай), представителя политической элиты, не имеющего прав на престол, но вознамерившегося захватить его и организовавшего для этого государственный переворот[846].

С учетом критериев, предложенных в исследовательской литературе, мы можем заключить, что в своих рассуждениях Амвросий, скорее всего, исходил из правового понимания терминов «тиран» и «узурпатор»: епископ Медиолана оценивал всю деятельность Магна Максима исключительно и только как незаконный захват власти насильственным путем; по сути, Амвросий сводил все мероприятия Магна Максима в Галлии только к государственному мятежу и человекоубийству, т. е. к физическому устранению законного императора — Грациана.

Возникает вполне закономерный вопрос, почему все же Григорий Турский, точнее, галльский историк Сульпиций Александр, труд которого цитирует Григорий, высказывает в целом положительную (если не нейтральную) оценку действий Магна Максима, даже отдельно упоминает о том, что узурпатор заботился об усилении рейнской границы и продолжал проводить военные кампании против франков? Прежде всего отметим, что, скорее всего, значительную роль сыграл религиозный фактор: как известно, Магн Максим был приверженцем ортодоксального христианства, т. е. почитал Никейский символ веры, а не арианство, широко распространенное в тот период как в западных, так и в восточных провинциях империи[847].

Соответственно, как предположил К. Гирарде, Магн Максим активно стремился получить поддержку ортодоксально настроенного галльского духовенства, в первую очередь — епископов крупных городов; по мнению К. Гирарде, именно в угоду ортодоксальным галльским епископам в 385 г. узурпатор провел в Трире, в своей резиденции, судебный процесс и приказал казнить христианского богослова-еретика Присциллиана[848]. Очевидно, Григорий Турский, который и сам был сторонником Никейского символа веры, с одобрением относился к религиозным предпочтениям и религиозной политике Магна Максима, поэтому он вполне высоко оценивал и военно-административные мероприятия узурпатора.

Тем не менее, на наш взгляд, на позицию Григория Турского повлияли и другие факторы, а именно — его отношение к истории самой Галлии как римской провинции, особенности его восприятия роли и положения Галлии в составе Римской империи. Как проследил Д. Н. Старостин, уже к середине 350-х гг. среди образованных слоев местного населения Галлии (интеллектуалы как светского, так и духовного происхождения) постепенно сложилась целая система представлений о Галлии как об отдельном, обособленном и самодостаточном, регионе империи, в пределах которого функционируют свои собственные структуры управления и значительную роль играет местная политическая элита. Д. Н. Старостин условно назвал этот процесс регионализацией политического мышления жителей Галлии, особенно — её епископата, поскольку, как отмечает исследователь, с середины 350-х гг. в Галлии начинают активно развиваться культы местных святых (таких как Мартин Турский или Иларий Пиктавийский); галльская христианская церковь все больше и больше воспринимала себя как единую, замкнутую и (самое главное) территориальнорегиональную общность, которая отстаивала свои собственные интересы и вступала в соперничество с церквями других диоцезов[849].

Мы согласны с позицией исследователя: например, как отметила А. Пьер-ре-Кап, еще в начале 350-х гг. другой галльский узурпатор, Магненций, опирался преимущественно на войсковые подразделения и гражданских чиновников (бюрократический аппарат), располагавшихся в Галлии, в то время как связи Магненция с италийской сенаторской аристократией были относительно слабыми; узурпатор пытался заручиться их поддержкой, особенно когда он установил контроль над Италией, но многие италийские сенаторы отказались от сотрудничества с узурпатором и бежали на территорию паннонских провинций, которые подчинялись законному императору Констанцию II[850].

В таком случае мы можем предположить, что к 380-м гг., ко времени мятежа Магна Максима, среди представителей светской и духовной элиты Галлии уже четко оформились представления о Галлии как об особой территории империи; Галлию воспринимали как обособленный, самостоятельный регион со своими интересами, значительно отличающимися от интересов центральной администрации, находившейся к тому времени в Италии. Как подчеркнули Б. Поттье и Р. Дельмэр, местные административные структуры Галлии, а также войска, располагавшиеся на её территории, считали Магна Максима более сильным лидером, чем Грациан, который к 383 г. уже в течение долгого времени отсутствовал в землях Галлии; и наоборот, италийская сенаторская знать осталась совершенно равнодушной к мероприятиям Магна Максима. Когда он захватил земли Италии, сенаторы не выразили узурпатору никакой поддержки, среди чиновников Магна Максима практически не было представителей италийской сенаторской аристократии[851].

С учетом выводов исследователей мы можем предположить, что в своем рассказе о правлении Магна Максима в Галлии Григорий Турский, скорее всего, воспринял идеологию галльского регионализма и в определенной мере распространил её представления на личность и деятельность Магна Максима.

Соответственно, когда Магн Максим установил свой контроль над территорией Галлии и подчинил себе галльские экспедиционные войска, а Валентиниан II был вынужден вернуть из Реции в паннонские провинции отряды гуннов и алан, другие варварские племена (готы), расселившиеся в паннонских территориях, заменили собой воинов-алан в качестве личных телохранителей императора; судя по всему, к середине 380-х гг. готы стали основным элементом кадрового состава императорской гвардии, располагавшейся в Медиолане.

В пользу нашего вывода говорит письмо Амвросия, написанное в 385 г.[852]: епископ направил письмо на имя своей сестры Марцеллины, в этом документе Амвросий рассказывает о столкновении, которое произошло в здании базилики в Медиолане, когда богослов отказался передать церковь в распоряжение ариан и при поддержке горожан не впустил в здание воинов императорской гвардии.

Как сообщает Амвросий, в составе отряда императорской гвардии «находились Готы-трибуны» (Aderant Gothi tribuni), епископ обратился к ним с открытым и весьма гневным порицанием: «Для того ли вас приняла Римская власть, чтобы вы давали пособников для беспорядков в государстве?» (Propterea vos possessio Romana suscepit ut perturbationis publicae vos praebeatis ministros? — АшЬг. Ep. 76 (20). 9, p. 113, 1. 61–64). Комментируя присутствие у дверей базилики воинов-готов, Амвросий с сожалением отмечает, что «Готы-язычники — [это] большая сила для торговцев (т. е. для грешников. — E. Μ.) [и] наказание для праведников (букв.: «для святых». — Е.М.)» (Gothi arma gentiles multa mercatorum poena sanctorum. — АшЬг. Ep. 76 (20). 16, p. 117, 1. 130–131). Высказывая свое возмущение, епископ Медиолана отмечает, что «действительно, [сюда] прибыли Готы и мужи различных племен, они прибыли с оружием и, расположившись вокруг, захватили базилику» (venerunt enim Gothi et diversarum nationum viri, venerunt cum armis et circumfusi occupaverunt basilicam. — Ambr. Ep. 76 (20). 20, p. 120, 1. 182–184).

Как показали Дж. Чеккони, Дж. Визона и А. Марконе, в своих трудах Амвросий оценивал готов, расселившихся в паннонских провинциях в 380 г. и позже зачисленных на службу в императорскую гвардию в Медиолане, не только как варваров, т. е. иноземцев, но и как еретиков, т. е. ариан: по мнению названных исследователей, именно арианские верования воинов-готов вызывали у Амвросия наибольшее отторжение и негодование[853].

Вместе с тем эмоциональная риторика Амвросия отразила некоторые реалии позднеримской военной организации того времени: епископ четко называет некоторых воинов-готов трибунами, тем самым подразумевая, что они занимали официальные римские командные должности. Скорее всего, готы-трибуны командовали дворцовыми схолами, располагавшимися в Медиолане[854], соответственно, возникает вопрос, в каких именно схолах служили эти готы, точнее, какие схолы они возглавляли, а значит, какие схолы в основном пополнялись воинами-готами к середине 380-х гг.?

На наш взгляд, преимущественно воины готского происхождения поступали на службу в схолу гентилов, по крайней мере, дошедшие до нас источники четко фиксируют и подтверждают присутствие этой схолы в пределах Италии во второй половине IV в., после 366 г. В письме двух пресвитеров, Марцеллина и Фаустина, направленном на имя Валентиниана II и Аркадия, старшего сына Феодосия I, в 383 или в 384 г., содержатся сведения о церковно-административной политике римского папы Дамаса, занимавшего свою кафедру с 366 по 384 г. Согласно тексту документа, «Дамас, получив власть, [подобную] царской, подверг преследованиям и отправил в изгнание других правоверных пресвитеров и мирян, оглашая сам этот [приговор] с помощью [воинов] схолы гентилов [и с помощью] судей, поддерживающих его» (Damasus accepta auctoritate regali etiam alios catholicos presbyteros nec non et laicos insecutus misit in exilium perorans hoc ipsum per gentiles scolasticos faventibus sibi iudicibus. — Coli. Avell. Ep. 2. 83, p. 30, 1. 5–8)[855].

Соответственно, мы можем заключить, что, скорее всего, к середине 380-х гг. центральная администрация западных провинций империи, располагавшаяся в Медиолане, в первую очередь зачисляла воинов-готов в схолу гентилов, они пополняли кадровый состав этой схолы и проходили там свою военную службу. Сведения Амвросия позволяют предположить, что после удаления воинов-алан из Италии в паннонские провинции Валентиниан II принял решение перевести из паннонских земель в Италию часть воинов-готов и включить их в состав своей придворной гвардии. Очевидно, теперь именно паннонские готы пополняли численность западных дворцовых схол, в связи с этим представители племенной элиты паннонских готов стали играть более заметную роль в придворных военно-административных структурах.

Для сравнения подчеркнем, что примерно в тот же период в кадровом составе дворцовых схол восточной половины империи сложилась несколько иная ситуация; в первую очередь обратимся к латинской надписи (эпитафии) из города Стоби (провинция Македония Вторая), опубликованной в 1990 г.[856]:

В письме к Феодосию I, написанном в 388 г., т. е. в тот самый год, когда Феодосий провел победоносную кампанию против Магна Максима и в результате уничтожил узурпатора, Амвросий Медиоланский высказал несколько своих идей относительно причин победы Феодосия. В данном письме Амвросий пытается доказать Феодосию, что именно ортодоксальная христианская церковь, придерживающаяся Никейского символа веры, помогла императору одержать победу над Магном Максимом. Вместе с тем, помимо религиознобогословской проблематики, письмо Амвросия содержит несколько сюжетов, непосредственно относящихся к военной организации как западных, так и восточных провинций империи к 388 г., в своих рассуждениях епископ Медиолана сообщает и о некоторых особенностях проведения военного похода Феодосия против Магна Максима.

Амвросий обращается к Феодосию с речью от имени Иисуса Христа, т. е. богослов вкладывает в уста Иисуса некоторые свои собственные размышления: «Я подчинил тебе варварские племена, я дал тебе мир, я привел под твою власть твоего врага в качестве пленника. У тебя не было пропитания [и] хлеба для войска — я открыл тебе ворота рукой самих врагов, я открыл амбары. Твои враги отдали тебе свое продовольствие, которое они подготовили для себя… Я так победил самого захватчика власти и так сковал его разум, что он, все еще имея возможность к бегству, все же сам себя окружил вместе со всеми своими [войсками], словно он беспокоился о том, чтобы никто из твоего [войска] не умер. Я привел его приспешника и войско из другой части земли, [где] Я их ранее рассеял, не для того, чтобы они приняли участие в войне, [а] чтобы они были орудием твоей победы. Я собрал твое войско из многочисленных диких народов и приказал, чтобы они, словно один народ, охраняли веру, мир и согласие. [Это] Я во время величайшей опасности, чтобы через Альпы не проникли коварные замыслы варваров, принес тебе победу непосредственно под защитой Альп, чтобы ты победил без ущерба [для себя]. Поэтому Я сделал так, чтобы ты одержал победу над твоим врагом, и с помощью моего народа [сейчас] ты празднуешь триумф над моими врагами!» (Ego tibi subieci nationes barbaras, ego tibi pacem dedi, ego tibi inimicum tuum in potestatem tuam captivum deduxi. Frumentum non habebas ad exercitum alimoniam, ipsorum hostium manu patefeci tibi portas, aperui horrea; dederunt tibi hostes tui commeatus suos quos sibi paraverant… Ego ipsum usurpatorem imperii ita vinxi ac mentem eius ligavi, ut cum haberet adhuc fugiendi copiam tamen cum omnibus suis tamquam metuens ne quis tibi periret ipse se clauderet. Ego comitem eius atque exercitum ex altera parte naturae quos ante disperseram ne ad belli societatem coirent ad supplementum tibi victoriae congregavi. Ego exercitum tuum ex multis indomitis convenam nationibus quasi unius gentis fidem et tranquillitatem et concordiam servare praecepi. Ego cum periculum summum esset ne Alpes infida barbarorum penetrarent consilia, intra ipsum Alpium vallum victoriam tibi contuli, ut sine damno vinceres. Ego ergo te triumphare feci de inimico tuo et tu de plebe mea das meis inimicis triumphum! — Ambros. Ep. 74 (40). 22, p. 67, 1.241–247 – 68, 1. 248–260)[860].

Как видно из текста, Амвросий настойчиво уверяет Феодосия, что христианский Бог подчинил ему бесчисленные племена варваров и включил их в состав императорского войска, со всеми этими войсками Феодосий отправился в Италию, совершил решительный и быстрый переход через Альпы и вторгся во владения Магна Максима. Соответственно, с учетом сведений Амвросия, мы можем поставить первый вопрос, касающийся деталей военного похода Феодосия против Магна Максима: какую роль этнические боевые отряды, сформированные из различных варварских племен, сыграли в военной экспедиции Феодосия?

Выше мы уже отметили, что к 384 г., когда Феодосий заключил мир с готами Фритигерна и завершил наиболее тяжелый этап боевых действий в балкано-дунайских регионах, его регулярные римские войска в основном состояли из трех группировок: 1) уцелевшие остатки тех подразделений, которые приняли участие в битве при Адрианополе в 378 г.; 2) подразделения галльской экспедиционной армии, переведенные в Македонию и в Фессалию в 380 г.; 3) те отряды пограничной армии, которые переместились на нижний Дунай и в Константинополь из римских ближневосточных провинций.

Вопреки мнению, распространенному в предшествующей историографии, Μ. Эррингтон предположил, что еще весной 378 г., т. е. даже в тот период, когда был жив император Валент, за несколько месяцев до битвы при Адрианополе, Грациан вызвал Феодосия-младшего из Испании и назначил его на должность дукса Верхней Мезии, т. е. на ту самую должность, которую Феодосий-младший занимал ранее, в 374–376 гг. Как полагает Μ. Эррингтон, впоследствии, уже после битвы при Адрианополе, осенью 378 г., Грациан наделил Феодосия-младшего более высокой должностью начальника конницы, а затем, в январе 379 г., предоставил полководцу титул императора[861]. Если принимать точку зрения исследователя, можно заключить, что первоначальные войска, которые Феодосий-младший получил под свое командование сразу после возвращения из испанской ссылки, представляли собой подразделения пограничной армии Верхней Мезии; в таком случае не исключено, что позже эти подразделения присоединились к тем войскам, которые уцелели в ходе битвы при Адрианополе и бежали в Сирмий к Грациану.

Вместе с тем, даже увеличив к 384 г. свои экспедиционные войска за счет подразделений, переведенных из Галлии и ближневосточных римских провинций, Феодосий так и не смог выбить готов Фритигерна из Фракии, Македонии и Фессалии, соответственно, он неизбежно вынужден был оставить готов в пределах данных регионов. Феодосий позволил готам расселиться на территории нижнедунайских провинций, точнее, император просто юридически закрепил их за этими землями, поскольку фактически они захватили значительные части указанных территорий еще раньше, и к 384 г. готы уже давно контролировали те земли, в пределах которых они размещались.

Соответственно, в силу таких обстоятельств Феодосий, конечно же, привлекал готов на римскую военную службу, и Амвросий неслучайно говорит о том, что христианский Бог подчинил Феодосию все варварские племена и направил их под командованием императора в Италию против Магна Максима. В тексте своего письма Амвросий определенно пытался показать, что варвары не только зависят от Феодосия, повинуются ему, но и составляют основу его армии: подобная логика рассуждений, на наш взгляд, была выгодна епископу Медиолана, поскольку тем самым он подчеркивал, что варвары, ранее воевавшие против Феодосия, теперь воюют за него, и более того — именно бывшие противники императора теперь, с помощью Бога, нанесли решающий удар по войскам Магна Максима, именно они разгромили узурпатора, именно они представляли собой главную ударную силу армии императора.

Вполне очевидно, что Феодосий, который сам был римлянином по происхождению[862], прекрасно понимал, что варвары-наемники — весьма ненадежный войсковой контингент, склонный к изменам и мятежам, соответственно, в такой ситуации император осознавал необходимость наладить четкое взаимодействие варваров и местных римских войск, более или менее уравнять силы этнических боевых отрядов и римских регулярных подразделений. Тем не менее из дошедших до нас сведений о жизни Далмата, ученика монаха-отшельника Исаакия, следует, что в первые годы правления Феодосия, вплоть до середины 380-х гг., всеобщие и обязательные ежегодные рекрутские наборы среди местного населения восточных провинций фактически не проводились. Феодосий, судя по всему, не применял всеобщую ежегодную рекрутскую повинность для пополнения своей армии юношами из местного населения восточных провинций.

Исаакий, построивший при поддержке влиятельного придворного чиновника Сатурнина небольшой монастырь в окрестностях Константинополя, умер в мае 383 г., и новым игуменом монастыря был избран Далмат, который перестроил монастырь, значительно расширил его площадь и привлек в обитель много новых послушников, в честь Далмата этот монастырь получил название «Далматий»[863]. Согласно всем дошедшим до нас версиям текста, до того, как Далмат прибыл в монастырь и стал учеником Исаакия, он состоял на службе в одной из дворцовых схол императорской гвардии: 1) «зачисленный в войско, он [был] схоларием во второй схоле» (έν στρατεία καταλεγόμενος, σχολάριος έν τη δευτέρα σχολή); 2) «он был зачислен во второе войско схолариев» (έν τη των σχολαρίων στρατια καταλεγόμενος τη δευτέρα); 3) «он служил во второй схоле» (δς έν τη δευτέρα σχολή στρατευόμενος)[864].

Учитывая, что Исаакий основал свой монастырь в конце 380 г., а умер в 383 г.[865], можно предположить, что Далмат стал послушником монастыря Исаакия в период между 380 и 383 гг., следовательно, Далмат поступил на службу в императорскую гвардию до 380 г. Поскольку все сохранившиеся версии жития упоминают, что Далмат служил во второй схоле, мы можем сделать вывод, что это подразделение представляло собой вторую схолу скутариев, соответственно, Далмат принадлежал к тому поколению рекрутов, которые были зачислены в кадровый состав второй схолы скутариев еще до 380 г.

Ранее, в пункте 3.7.2 главы I данной монографии, на основании сведений Аммиана Марцеллина мы показали, что еще в 377 г., даже за год до битвы при Адрианополе, схолы скутариев потерпели тяжелое поражение от готов в одном из регионов Фракии; следовательно, с учетом сведений «Жития Далмата» мы можем признать, что Далмат, скорее всего, относился к тем скутариям, которые выжили в ходе столкновения с готами и продолжили свою службу в дворцовой гвардии и после 377 г. Очевидно, Далмат служил во второй схоле скутариев вплоть до начала 380-х гг., когда он прибыл в монастырь Исаакия, соответственно, логично предположить, что Далмат поступил на службу во вторую схолу скутариев до 377 г. А это наблюдение, в свою очередь, позволяет заключить, что Феодосий не пополнял вторую партию скутариев новыми партиями рекрутов вплоть до середины 380-х гг.: очевидно, массовое дезертирство рекрутов и дефицит профессиональных военных кадров в армии достигли таких масштабов, что Феодосий не мог полноценно обновить кадровый состав даже в своей собственной дворцовой гвардии.

Если же Феодосий испытывал острый дефицит с поступлением в армию новых рекрутов из местного населения восточных провинций, не вызывает удивления, что Амвросий подчеркивает взаимосвязь Феодосия и варваров: в понимании Амвросия именно войсковые контингенты варваров послужили основой армии Феодосия в борьбе с Магном Максимом, именно отряды варваров, по мысли Амвросия, одержали победу над узурпатором.

Вместе с тем следует учитывать, что в своих трудах Амвросий довольно четко и последовательно высказывал идеи об особой системе взаимоотношений между епископом (священником) и императором, и, на наш взгляд, именно эти идеи повлияли на рассуждения Амвросия о варварах в армии Феодосия.

Как показали Ф. Шульц, Т. Моро и С. Ланн-Роклифф, в своих речах и письмах Амвросий развивал идею священника-советника, т. е. епископа (духовного лица), который постоянно общается с императором, входит в состав его ближайшего придворного окружения и наставляет императора на путь истинный: епископ может давать советы императору, епископ может критиковать императора за отклонение от добродетели и благочестия, епископ может призвать императора к ответственности. По мнению данных исследователей, в своих произведениях Амвросий фактически представлял себя в роли своеобразного духовного наставника императора, брал на себя функции посредника во взаимоотношениях церкви и государства. По мысли Ф. Шульца, Т. Моро и С. Ланн-Роклифф, тем самым Амвросий заявлял о том, что император, равно как и все верующие, — подданный церкви, а значит, не император стоит над церковью, а наоборот, церковь в лице любого епископа — над императором, следовательно, он должен повиноваться наставлениям епископа, прислушиваться к его советам и критике[866].

Соответственно, на наш взгляд, представления Амвросия об общественной роли епископа, о его функциях в системе государственного управления повлияли на рассуждения богослова о варварах в армии Феодосия. Согласно рассуждениям Амвросия, именно он как епископ привел под власть Феодосия множество варварских племен, и он сделал это в награду за добродетели и благочестие Феодосия. Амвросий настаивал, что именно он подчинил эти племена римскому государству и именно он направил их в Италию воевать против Магна Максима.

Μ. Паван пришел к выводу, что в письме к Феодосию, написанном в 388 г., Амвросий оценивает варваров исключительно положительно, в отличие от более ранних писем, где его оценка крайне враждебна; более того, как отметил Μ. Паван, в письме, составленном в 388 г., практически не прослеживается традиционного для Амвросия противопоставления варваров-язычников/ариан и Римской империи: в тексте этого письма варвары представлены не врагами, а союзниками империи[867]. Тем не менее, как подчеркнул Μ. П. Бальбо, Амвросий считал, что готы станут полноправной частью римского общества, полноценно войдут в состав Римской империи и перемешаются с римлянами только при условии, если они откажутся от язычества или ереси (арианства) и обратятся в ортодоксальную (Никейскую) христианскую веру[868].

С учетом позиции Μ. П. Бальбо мы могли бы уточнить тезис Μ. Павана: Амвросий пишет о варварах скорее не как о союзниках империи, а как о союзниках Феодосия, т. е. отдельного императора-христианина; соответственно, в понимании Амвросия Феодосий как император не просто подчинил себе диких и необразованных варваров, но и присоединил их к ортодоксальной христианской церкви.

Тем не менее следует подчеркнуть, что Феодосий не отказался от проведения реформ в римской регулярной армии, он не полагался только на варваров-наемников. Сведения Зосима подсказывают, что Феодосий стремился преобразовать систему распределения экспедиционных войск и изменить механизм формирования высшего командования; с помощью этих реформ император намеревался быстро сосредоточить войска римского происхождения в единую ударную группировку.

Согласно Зосиму, «Царь же Феодосий, все еще располагаясь в Фессалонике, в какой-то мере казался доступным для просителей; [но], посчитав началами государственной власти удовольствие и беззаботность, он привел в беспорядок командные должности: он учредил еще больше начальников воинов, чем раньше. Ведь [раньше] один [начальник] командовал конницей, а другой — пехотой, он [же] разделил эти должности более чем на пять [должностей] и в результате обременил казну более многочисленными расходами на продовольствие (ведь уже не одним лишь двум военачальникам, а пяти и более выдавалось то [продовольствие], которое ранее получал каждый из двух); и он передал воинов под власть столь большого количества жадных начальников» (ό δέ βασιλεύς Θεοδόσιος ένδιαιτώμενος ετι τη Θεσσαλονίκη τοίς μέν έντυγχάνουσιν έδόκει πως εύπρόσιτος είναι, τρυφήν δέ καί έκμέλειαν τής βασιλείας προοίμια ποιησάμενος τάς μέν προεστώσας άρχάς συνετάραξε, τούς δέ τών στρατιωτικών ήγουμένους πλείονας ή πρότερον είργάσατο. Ενός γάρ όντος ιππάρχου καί έπί τών πεζών ένός τεταγμένου, πλείοσιν ή πέντε ταύτας διένειμε τάς άρχάς, τούτφ τε καί τό δημόσιον σιτήσεσιν έβάρυνε πλείοσιν (ούκέτι γάρ δύο στρατηγούς μόνοις άλλά πέντε καί πλείοσιν, όσην έκαστος τών δύο πρότερον είχεν, έχορηγοΰντο) καί τούς στρατιώτας τοσούτων άρχόντων έκδέδωκε πλεονεξία. — Zos. IV. 27. 1–2).

По словам Зосима, «и (он [Феодосий. — Е. Μ.] сотворил) не только это: ведь илархов, лохагов и таксиархов он так увеличил в числе, что оставил [после себя) вдвое больше [начальников], чем [было] раньше, а воины не получали ничего из того, что ранее выдавалось им из казны» (καί ού τούτο μόνον, άλλά καί ίλάρχας καί λοχαγούς καί ταξιάρχους εις πλήθος ήγαγε τοσοΰτον ώστε διπλάσιους ή πρότερον είχε λελείφθαι, τούς δέ στρατιώτας τών έκ τοΰ δημοσίου δεδομένων αύτοίς εχειν ούδέν. — Zos. IV. 27. 3). В хронологическом плане Зосим связывает военные мероприятия Феодосия с первыми двумя годами правления императора, когда с лета 379 г. по ноябрь 380 г. Феодосий находился в Фессалониках. На основании этого факта А. Демандг датировал реорганизацию командного состава экспедиционных войск Феодосия периодом 379–380 гг., тем не менее еще в начале 1930-х гг., задолго до выхода в свет исследования А. Демандта[869], В. Энсслин предположил, что военную реформу Феодосия следует поместить в период между осенью 387 г. и апрелем 388 г.: в тот период Феодосий вновь размещался в Фессалониках, где он готовился к предстоящему походу против Магна Максима[870].

Мы считаем аргументы В. Энсслина убедительными, поскольку исследователь сделал свой вывод на основании сведений не просто современника, но и очевидца событий — Амвросия Медиоланского; богослов лично знал не только Феодосия, но и многих его военачальников (полководцев), соответственно, Амвросий знал и названия их должностей.

Соответственно, мы можем предположить, что Феодосий провел реформу военного командования в восточной половине империи не только с целью территориальной реорганизации экспедиционных войск: в равной мере он стремился улучшить порядок взаимодействия регулярных римских подразделений и этнических отрядов, сформированных из варваров. По мнению В. Энсслина, реальный смысл реформы Феодосия, вопреки словам Зосима, заключался в том, что Феодосий официально учредил четыре высшие командные должности в восточноримской армии, точнее — добавил к трем уже существующим должностям одну новую. Как полагает исследователь, Феодосий создал новую должность начальника воинов Фракии (magister militum per Thracias], т. e. чиновника, командовавшего всеми экспедиционными войсками диоцеза Фракия. Сопоставив сведения Аммиана Марцеллина и Зосима, В. Энсслин пришел к выводу, что пост комита Фракии, существовавший ранее, до 387–388 гг. и совершенно точно учрежденный к 376 г., в 387–388 гг. был упразднен и вместо него была введена должность начальника воинов Фракии. Тем самым, как заключил В. Энсслин, Феодосий учредил на территории фракийского диоцеза новую самостоятельную региональную экспедиционную армию[871].

По мнению В. Энсслина, первым военным чиновником, который занял должность начальника воинов Фракии, был Промот, неоднократно упоминаемый в трудах Зосима и Филосторгия, в 386–388 гг. он находился на территории Фракии и командовал там войсками. В тот период Промот провел несколько успешных операций против остготов, живших за Дунаем (PRLE I, р. 750, sv. Flavius Promotus)[872]. А. Демандт же, наоборот, предположил, что Промот не занимал должность начальника воинов Фракии, поскольку в 386–388 гг. такой должности еще не существовало. По мнению исследователя, Промот занимал должность придворного начальника воинов, т. е. командовал экспедиционными войсками, располагавшимися в Константинополе, но с 386 по 388 гг. он временно находился во Фракии, выполняя там функции регионального военного командования. Другими словами, как полагает А. Демандт, в 386 г. по приказу Феодосия Промот и подчинявшиеся ему войска переместились во Фракию для отражения новых набегов варваров, и Промот оставался во Фракии вплоть до весны 388 г., когда Феодосий отправился в поход против Магна Максима[873].

Применительно к событиям 386 г., когда остготы начали нападать на дунайскую границу, Зосим сообщает, что Промот вместе со своими войсками выступил против германцев: Зосим называет Промота «командующим пешими воинами во Фракии» (Πρόμωτος δέ ό στρατηγός των κατά Θράκην πεζών. — Zos. IV. 35. 1). По словам Зосима, в течение того же года Промот отразил нападение еще одного племени — неких грофтингов (скорее всего, гревтингов), и, полностью разгромив варваров, «Промот продолжал возглавлять защиту Фракии» (ό μέν ούν Πρόμωτος έπέμενε τη τής Θράκης έφεστώς φυλακή. — Zos. IV. 39. 5).

На наш взгляд, сведения Зосима о борьбе Промота с различными германскими племенами в 386 г. свидетельствуют о том, что Промот командовал не просто войсками во Фракии, но именно местными войсками Фракии, т. е. подразделениями, располагавшимися во Фракии на постоянной основе. Другими словами, мы полагаем, что Промот возглавлял пограничные войска Фракии, т. е. эти подразделения не прибыли во Фракию из Константинополя в 386 г., а наоборот, размещались в землях фракийского диоцеза и ранее, до 386 г. В таком случае возникает закономерный вопрос: что представляли собой пограничные гарнизоны Фракии, какие именно подразделения пограничной армии располагались в её землях?

В самом деле, как мы показали ранее, в пункте 1.1 данной главы, практически вся пограничная система обороны Фракии была уничтожена еще в 376–378 гг. в ходе первого этапа мятежа готов и в результате поражения римских войск в битве при Адрианополе. В ходе же последующих тяжелых боевых действий с готами эта система обороны так и не была восстановлена: в 378–382 гг. готы продолжали свои грабежи, а местные уцелевшие пограничные гарнизоны не могли эффективно противостоять набегам варваров из-за массового дезертирства рекрутов. Поскольку юноши из местного населения Фракии не желали служить в пограничных гарнизонах и самовольно бросали свои войсковые подразделения, пограничные войска Фракии испытывали серьезный дефицит профессиональных военных кадров.

Феодосий более или менее решил возникшую проблему в 381 г.: он зачислил в пограничную армию Фракии готов Атанариха, сформировал из этих готов новые регулярные боевые отряды и разместил их во Фракии. Соответственно, мы полагаем, что основу военных сил Промота составляли пограничные войсковые отряды, сформированные из готов Атанариха, и, как результат, сам Промот занимал должность комита Фракии: в таком случае можно признать, что Промот, обладая должностью, связанной с экспедиционными войсками, в реальности командовал пограничными войсками, поскольку из-за катастрофических последствий битвы при Адрианополе с 378 г. во Фракии фактически не было каких-либо экспедиционных войск.

Зосим сообщает, что в 388 г., непосредственно перед походом в Италию против Магна Максима, Феодосий «назначил [начальников] над воинами: Промота — во главе всадников, а Тимасия — во главе пеших воинов» (τοίς δέ στρατιώταις, ίππεΰσι μέν Πρόμωτον, πεζοίς δέ Τιμάσιον έπέστησεν. — Zos. IV. 45. 2). Вопреки мнению Μ. Ланделла, полагающего, что должность magister equitum ('начальник конницы') подразумевала военное командование только силами конницы[874], мы полагаем, что наименование magister equitum было всего лишь сокращенным обозначением полного и официального наименования magister equitum et peditum, т. e. 'начальник конницы и пехоты', другими словами, на наш взгляд, должность magister equitum в реальности подразумевала сдвоенное военное командование — и конницей, и пехотой. Тем самым мы присоединяемся к точке зрения А. Хеффнера, сформулированной еще в 1930-е гг. и впоследствии поддержанной в фундаментальном исследовании А. Демандга[875].

Мы можем предположить, что в 388 г. Промот получил должность придворного начальника войск, т. е. он возглавил одну из двух экспедиционных армий (группировок), находившихся в Константинополе, под его командованием находились и конные и пехотные войсковые подразделения. Следовательно, в связи с перемещением Промота из Фракии в Константинополь Феодосий принял решение учредить для фракийского диоцеза новую региональную командную должность начальника воинов Фракии, эта должность заменила собой упраздненную должность комита Фракии. Т. Бернс предположил, что готы Атанариха, из которых были сформированы пограничные войсковые подразделения в ранге limitanei, продолжали входить в состав пограничных войск и в 388 г., когда Феодосий отправился в поход против Магна Максима. По мнению исследователя, во время экспедиции Феодосия готы Атанариха оставались во Фракии, они защищали её территорию от нападений других германских племен и, соответственно, не участвовали в боевых действиях против Магна Максима. Как полагает Т. Бернс, боевые этнические отряды, сформированные из готов Атанариха, и в 388 г. все еще занимали ранг limitanei и, следовательно, принадлежали к местной пограничной армии Фракии[876].

Но, на наш взгляд, учредив должность начальника воинов Фракии, Феодосий повысил ранг тех войск, которые подчинялись новому военному чиновнику: мы полагаем, что в 388 г. Феодосий наделил пограничные отряды Фракии рангом comitatenses', другими словами, он причислил подразделения пограничной армии Фракии к экспедиционным войскам, преобразовал эти подразделения в новую региональную экспедиционную армию. Данный вывод логично подводит к вопросу о том, почему Феодосий отправился в поход против Магна Максима только в 388 г., т. е. через пять лет после того, как узурпатор сверг Грациана и захватил власть в Галлии?

По мнению Дж. Мэттьюса, Феодосий не мог выступить против Магна Максима вплоть до 388 г., поскольку только за год до военной кампании, в 387 г., император наконец-то заключил мирный договор с персами и полностью разгромил все племена, нападавшие на дунайскую границу[877].

На наш взгляд, подобная трактовка справедлива лишь частично: несомненно, персидская угроза на ближневосточном фронте и постоянные нападения германских племен на земли Фракии серьезно беспокоили Феодосия и препятствовали проведению быстрой военной экспедиции против Магна Максима, тем не менее тяжелой проблемой для Феодосия были и внутренние беспорядки, возникшие в пограничной армии Фракии, точнее, конфликты между римскими подразделениями и готами Атанариха.

Согласно Зосиму, в период между 384 и 387 гг. (PRLE I, р. 393, sv. Gerontius 4) в окрестностях города Томи (современная Констанца в Румынии), входившего в состав провинции Малая Скифия, произошли столкновения между отрядом готов и регулярным римским войсковым гарнизоном: «Во Фракии, в Скифии, есть город под названием Томи. Воинов, которые там размещались, возглавлял Геронтий… перед этим городом находились варвары, которые по достоинству ценились царем, [поскольку] они обладали хорошим телосложением и отличались от других большей смелостью» (Πόλις εστιν έν τη κατά Θράκην Σκυθία Τομεύς όνομαζομένη· τών ένιδρυμένων ταύτη στρατιωτών ήγείτο Γερόντιος… ήσαν δέ προ ταύτης τής πόλεως ύπό βασιλέως άριστίνδην καταστάντες βάρβαροι, τη τε τών σωμάτων άνατρέχοντες εύφυΐα καί άνδρεία πολύ τών άλλων διαφέροντες. — Zos. IV. 40. 1).

Как отмечает Зосим, «они (варвары. — Е.М) получали от царя больше пищи [и] других даров, чем воины, [но] они задумали отплатить за почести, [оказанные] им, не верностью, а пренебрежением к начальнику и презрением к воинам» (Ούτοι καί σιτήσεων ύπέρ τούς στρατιώτας καί άλλων παρά βασιλέως ήξιωμένοι δωρεών ούκ εύνοια τάς εις αύτούς άμείβεσθαι διενοοΰντο τιμάς άλλά τη εις τον άρχοντα ύπεροψία καί τη περί τούς στρατιώτας καταφρονήσει· — Zos. IV. 40.2).

Соответственно, в результате нарастающего напряжения в отношениях между готами и римскими воинами в городе начались беспорядки, которые завершились победой Геронтия и его римских войск: они разгромили отряд готов и полностью его уничтожили. По мнению О. Шмитта, готы, располагавшиеся в окрестностях города Томи, служили в дворцовой гвардии Феодосия, т. е. были воинами дворцовых схол и временно, для выполнения ряда боевых задач, размещались вблизи города Томи; основным же местом службы этих готов был дворец самого императора в Константинополе[878].

Мы же полагаем, что отряд готов, размещавшийся в окрестностях Томи, представлял собой подразделение пограничной армии, т. е. этот отряд входил в состав местной региональной пограничной армии Фракии. Готы, находившиеся вблизи Томи, служили не в дворцовой гвардии императора, а в пограничных войсках, и, как результат, они располагались в пределах Малой Скифии на постоянной основе. На наш взгляд, готы, подчинявшиеся Геронтию, происходили из племенной группы Атанариха, в начале 381 г. они разместились вдоль берега нижнего Дуная.

Римские же воины, которые подавили мятеж готов, тоже принадлежали к пограничным войскам Фракии, но из сообщений Зосима видно, что эти воины получали меньше продовольствия и денег, чем их сослуживцы готского происхождения. Скорее всего, разместив готов на берегу Дуная, Феодосий решил заручиться их поддержкой в ущерб воинам римского происхождения. Мы полагаем, что в результате такой политики в пограничных гарнизонах фракийского диоцеза начались внутренние беспорядки, эти волнения затронули не только тот гарнизон, который располагался в городе Томи. Очевидно, римские воины, недовольные привилегиями готов, стали нападать на готов, отбирая у тех имущество и продовольствие.

Судя по всему, Феодосий осознал опасность сложившегося положения и в 388 г., перед походом в Италию, принял решение наделить все пограничные войсковые подразделения фракийского диоцеза, вне зависимости от этнического происхождения, рангом экспедиционных войск comitatenses, учредив тем самым новую региональную экспедиционную армию.

В свое время на основании сведений официального законодательства Д. Вера пришла к выводу, что в 384 г. Феодосий I прибыл в Италию, в Верону, где он встретился с послами Магна Максима и по итогам дипломатических переговоров заключил с узурпатором соглашение о территориальном разделении империи и сфер влияния: восточные провинции оставались под властью Феодосия, в западной же половине империи Галлия и Британия официально переходили под власть Магна Максима, а Италия с Северной Африкой сохранялись во власти Валентиниана II. Тем самым, по мнению Д. Веры, Феодосий учредил своеобразный триумвират высшей императорской власти, создал коллегию трех Августов[879].

Мы не оспариваем вывод исследовательницы, он кажется нам убедительным, но в таком случае возникает вопрос, почему все же Феодосий решил выступить против Магна Максима именно в 388 г., что заставило Феодосия расторгнуть договор, заключенный в 384 г., и объявить Магну Максиму войну? Как сообщает Зосим, когда в 387 г. Магн Максим вторгся в Италию (и тем самым нарушил условия соглашения 384 г.), Валентиниан II и его мать Юстина бежали в Константинополь и обратились к Феодосию с просьбой о помощи. По словам Зосима, «Феодосий, придя в негодование из-за этих [вестей], не решался [вступать] в войну вследствие врожденной изнеженности и беспечности укоренившегося образа жизни» (Τούτοις δυσαρεστήσας ό Θεοδόσιος διά τε τήν έμφυτον μαλακίαν καί τήν τής προλαβούσης διαίτης έκμέλειαν ώκνει προς τον πόλεμον. — Zos. IV. 44. 1).

Но в таком случае возникает вопрос, какая причина заставила Феодосия преодолеть его «врожденную изнеженность», т. е., по сути, нерешительность, медлительность и вялость (слабость), за которые Зосим так порицает императора? Как рассказывает Зосим, причиной стала договоренность с Юстиной о том, что если Феодосий совершит поход в Италию, Юстина выдаст замуж за Феодосия свою дочь Галлу (PRLE I, р. 382, sv. Galla 2). Тем не менее, оставляя в стороне матримониальные сюжеты, мы могли бы уточнить свой вопрос: какие геополитические причины побудили Феодосия начать военную кампанию именно в 388 г.?

В письме к Валентиниану II, цитированном ранее, Амвросий сообщает, что основу войск Магна Максима составляли варвары-наемники, епископ называет группы этих наемников «вспомогательными отрядами варваров и заграничными отрядами» (barbarorum auxilia et turmas translimitanas). Мы полагаем, что под варварами, о которых говорит Амвросий, следует понимать аламаннов: в самом деле, в том же письме Амвросий утверждает, что именно Магн Максим направил ютунгов, одну из племенных групп аламаннов, в Рецию для захвата территорий и грабежа; соответственно, скорее всего, другие группы аламаннов в значительной мере пополнили войска самого Магна Максима.

Вместе с тем, как мы и показывали ранее, Григорий Турский достаточно четко сообщает, что к лету 388 г., незадолго до похода Феодосия в Италию, Магн Максим оставил в Галлии, в Трире, значительную войсковую группировку для защиты галльских рубежей от нападений германцев. Сам же Магн Максим вместе с другой войсковой группировкой к тому времени размещался в Аквилее, соответственно, возникает вопрос: какие войска прибыли вместе с Магном Максимом в Аквилею? Поскольку Григорий Турский упоминает среди подразделений, находившихся на рейнской границе, легион Иовианов, мы можем предположить, что войска, оставшиеся в Галлии, представляли собой регулярные легионы римского происхождения, в то время как войска, переместившиеся вместе с Магном Максимом в Италию, представляли собой наемные отряды варваров, т. е. аламаннов. Другими словами, в 387 г., перед вторжением в Италию, Магн Максим оставил в Галлии регулярные римские легионы, а с собой в Италию взял наемные отряды, сформированные из аламаннов.

Неслучайно Зосим отмечает, что после того, как подразделения армии Феодосия ворвались во дворец Максима в Аквилее, «Максим был сброшен с царского трона, в тот момент он приступил к раздаче денег воинам, которые ему подчинялись» (Μάξιμος μέν έκτου βασιλείου κατήγετο θρόνου [ού], χρήματα διανέμειν τοίς ύπ' αύτόν στρατιώταις άρξάμενος. — Zos. IV. 46. 2). На наш взгляд, воины, находившиеся у трона Магна Максима, были наемниками-ала-маннами, они служили во вспомогательных этнических отрядах.

Скорее всего, Феодосий был хорошо осведомлен о внутренней структуре войск Магна Максима: Феодосий знал, что узурпатор оставил в Галлии наиболее боеспособные легионы галльской экспедиционной армии, тогда как в Италию направил не столь сильные наемные отряды аламаннов. Тем не менее вторжение Магна Максима в Италию состоялось в 387 г., тогда как Феодосий совершил экспедицию против Магна Максима только в августе 388 г.[880], поэтому вряд ли Феодосий затягивал отправку своих войск в Италию по причине структурных особенностей армии Магна Максима.

Зосим отмечает, что в 387 г., незадолго до вторжения Магна Максима в Италию, Домнин, один из придворных чиновников Валентиниана II, «отправил часть находившегося у него войска, чтобы она пришла на помощь царю (Валентиниану II. — E. Μ) для борьбы с варварами, нападающими на подвластную ему (Валентиниану II. — E. Μ.) Паннонию» (μέρος ής είχε στρατιάς συμπαραπέμψαι, συνοίσον εις έπικουρίαν τω βασιλεί κατά των έπικειμένων τοίς ύπ' αύτόν Παίοσι βαρβάρων. — Zos. IV. 42. 5). Конечно же, отвод группы войск Валентиниана II из Италии в паннонские провинции значительно облегчил Магну Максиму захват Италии; но, сопоставляя сведения Зосима и Амвросия, мы можем предположить, что, как и в случае с ютунгами, Магн Максим подкупил располагавшихся в паннонских провинциях с 380 г. варваров-федератов, т. е. отряды гуннов, готов и алан. Скорее всего, с помощью подкупа Магн Максим убедил паннонских федератов поднять мятеж и ограбить земли Иллирика, и план узурпатора оказался удачным: в результате отвода войск из Италии Магн Максим смог быстро захватить территорию этого региона.

Но сведения Зосима позволяют заключить, что в 388 г., незадолго до похода Феодосия в Италию, Магн Максим попытался таким же образом привлечь на свою сторону тех готов, которые с 379–380 гг. размещались в Македонии, т. е. на нижнем Дунае. По словам Зосима, «когда казалось, что нет недостатка в чем-либо, что [необходимо] для войны» (Έπεί δέ προς τήν έξοδον ούδέν έλλείπειν έδόκει), Феодосий узнал, что «варвары, зачисленные в Римские отряды, решились на предательство из-за обещаний Максима о больших дарах» (ώς οί τοίς 'Ρωμαϊκοίς τέλεσιν άναμεμιγμένοι βάρβαροι δωρεών ύποσχέσει μεγάλων παρά Μαξίμου περί προδοσίας έδέξαντο λόγους. — Zos. IV. 45. 3). В ответ, как пишет Зосим, Феодосий быстро направил часть своих войск против варваров, и они, осознав опасность своего положения, «бежали в болота и озера Македонии, укрывшись в лесах, которые там [росли]» (περί τά τέλματα καί τάς έν Μακεδονία λίμνας συνέφυγον, <έν> τοίς αύτόθι δάσεσιν έαυτούς άποκρύπτοντες. — Zos. IV. 45. 3).

Мы полагаем, что готы, которые, по словам Зосима, бежали в Македонию, в реальности изначально находились в пределах этого диоцеза, поскольку они захватили многие земли Македонии еще в 379 г.; соответственно, попытка Магна Максима подкупить готов, проживавших в Македонии, как раз и стала причиной, побудившей Феодосия отправиться в поход против Магна Максима.

Соответственно, узнав о дипломатических интригах и маневрах Магна Максима на нижнем Дунае, Феодосий решил как можно скорее отправиться в поход. Следовательно, возникает вопрос, какие экспедиционные войска приняли участие в походе против Магна Максима? По мнению Л. Варади, Феодосий отправил против узурпатора три войсковые группировки: 1) отряды паннонских готов, гуннов и алан, поставленные под командование римских чиновников; 2) подразделения экспедиционной армии Фракии; 3) подразделения экспедиционной армии Востока, т. е. легионы и вексилляции, переведенные из римских ближневосточных провинций, в основном из Сирии[881].

Мы же полагаем, что Феодосий направил в Италию две экспедиционные армии, размещавшиеся в Константинополе (мы могли бы назвать их придворными войсковыми группировками), но не подразделения экспедиционных армий Фракии и Востока. В самом деле, в пункте 1.1 данной главы мы рассмотрели сведения речи Фемистия, в которой константинопольский ритор утверждает, что к 383 г. (год создания текста речи) под властью Феодосия находились «Кельты, Ассирийцы, Армяне, Ливийцы, Иберы, переброшенные с [одного] края земли Римлян в [другой]» (Κελτών, 'Ασσυριών, 'Αρμενίων, Λιβύων, Ίβήρων, όσοι 'Ρωμαίων προβέβληνται έξ έσχάτων είς έσχατα γης). На наш взгляд, Фемистий имеет в виду регулярные римские войсковые подразделения, переведенные на Балканы из ближневосточных провинций, т. е. из Сирии, Аравии Петрейской, земель Армянского нагорья и Египта.

Мы полагаем, что к 387 г. Феодосий сформировал из всей массы этих войсковых подразделений две новые экспедиционные армии, разместив их непосредственно в Константинополе; когда же осенью 387 г. Феодосий отправился в Фессалоники для подготовки к военному походу против Магна Максима, он переместил многие подразделения двух этих придворных армий в Фессалоники, а уже в следующем, 388 г. переправил их в Италию. Зосим говорит, что Феодосий передал верховное командование над войсками двум полководцам — Тимасию и Промоту (мы цитировали сведения Зосима ранее), современник же событий, Амвросий Медиоланский, в своем письме, написанном в 388 г., четко называет Тимасия начальником конницы и пехоты: Типе Timasius magister equitum et peditum (Ambr. Ep. extra collectionem. Ер. 1 (41). 27, p. 160, 1. 347–161,1. 348)[882].

Слова Амвросия подсказывают, что каждый из двух военачальников командовал и конницей и пехотой, следовательно, подобные полномочия, на наш взгляд, были связаны с той военной ситуацией, в рамках которой действовали Тимасий и Промот. Поскольку Феодосий отправился в Италию, значительно удаленную от Фессалоник, военная кампания предполагала перемещение войск в регион, отдаленный от нижнедунайских провинций и резиденции самого Феодосия. Соответственно, чтобы сделать перемещение более удобным и эффективным, Феодосий сосредоточил в руках каждого из двух придворных военачальников власть и над конницей, и над пехотой.

Соответственно, мы полагаем, что экспедиционные войска Фракии и Востока не участвовали в экспедиции Феодосия против Магна Максима: у Феодосия не было необходимости переводить эти войска в Италию, так как в его распоряжении находились две армии, располагавшиеся непосредственно в Константинополе.

Галльский ритор Пакат, обращаясь в своей речи к Феодосию, отмечает: «Затем ты делишь свои войска на три части» (Тит copias tuas trifariam dividis. — Pan. Lat. XII (2). 32. 3, перевод И. Ю. Шабаги)[883], и мы полагаем, что две части из этих трех определенно представляли собой придворные экспедиционные группировки, располагавшиеся в Константинополе. Пакат подтверждает сведения Фемистия о наличии в войсках Феодосия значительных контингентов, переведенных из ближневосточных регионов и регионов Армянского нагорья: «этих (т. е. войска. — Е. Μ.) послал грозный Кавказ, и застывший от холода Тавр», вместе с тем, Пакат добавляет, что под командованием Феодосия находились и войска, отправленные в Италию «закаляющий исполинские тела Гистр», т. е. Дунай (hos minax Caucasus et rigens Taurus et ingentium corporum durator Hister effuderat. — Pan. Lat. XII (2). 33. 4, перевод И. Ю. Шабаги)[884].

На наш взгляд, под воинами, которых предоставил Феодосию Истр, т. е. Дунай, следует понимать племенные группы и отдельные этнические отряды готов: племенные группы (ополчения) были собраны на территории Фракии, тогда как отдельные боевые отряды (подразделения) присоединились к войскам Феодосия в паннонских провинциях, когда император прибыл в паннон-ские земли. Как пишет Пакат, вновь обращаясь к Феодосию, «наконец варварским народам, желающим оказать тебе добровольную помощь, ты милостиво разрешаешь сражаться в одном строю с тобою… Все скифские (т. е. готские. — E. Μ.) племена… стали стекаться к тебе в таком количестве, что казалось, будто ты приказал варварам произвести рекрутский набор, от которого освободил своих подданных» (Postremo populis barbarorum ultroneam tibi operam ferre voventibus commilitii munus indulges… omnes Scythicae nationes tantis examinibus confluebant ut quem remiseras tuis barbaris videreris imperasse dilectum. — Pan. Lat. XII (2). 32. 3, перевод И. Ю. Шабаги)[885].

В другой главе своего панегирика Пакат уточняет, что «готы, которым было разрешено служить нам, в изобилии поставляют солдат для твоих войск и земледельцев для полей» (receptos servitum Gothos castris tuis militem, terris sufficere cultorem. — Pan. Lat. XII (2). 22. 3, перевод И. Ю. Шабаги)[886]. На наш взгляд, к войскам Феодосия, перемещавшимся через Иллирик в Италию, присоединились отряды паннонских федератов-готов, и, скорее всего, Феодосий привлек их на свою сторону с помощью денег, т. е. тем же способом, что и Магн Максим. Вряд ли паннонские этнические отряды присоединились к Феодосию добровольно, просто из страха перед его военной силой, как утверждает Пакат.

Следовательно, возникает вопрос: что представляла собой война между Феодосием и Магном Максимом, как мы можем оценить характер боевых действий? Зосим и Пакат, труды которых дают наиболее подробное изложение событий этой военной кампании, однозначно характеризуют конфликт как внутреннюю междоусобицу, принесшую империи бедствия и разорения, т. е., по сути, как гражданскую войну. По словам Зосима, когда Валентиниан II и его мать Юстина обратились к Феодосию с просьбой выступить против Магна Максима, император пребывал в тяжелых сомнениях, поскольку «он приводил в качестве главного [аргумента] беды от междоусобных войн» (τά έκ των έμφυλίων κακά φέρων εις μέσον. — Zos. IV. 44. 1).

Современник же событий, галльский ритор Пакат, в своем панегирике пишет, что Магн Максим «поднял знамя гражданской войны» (vexillum latrocinii civilis attolleret. — Pan. Lat. XII (2). 30. 2, перевод И. Ю. Шабаги)[887]. Тем не менее вопреки позиции переводчика, И. Ю. Шабаги, мы можем перевести фразу latrocinium civile как 'внутренний разбой' или 'внутренний грабеж', другими словами, на наш взгляд, Пакат характеризует действия Магна Максима скорее как разбойное нападение на владения добропорядочных и мирных римских граждан, а самого узурпатора — как предводителя банды грабителей, вознамерившегося захватить чужую собственность.

По мнению А. Ли, под гражданской войной применительно к позднеримскому периоду следует понимать военный конфликт, в котором одна часть римской армии, находившаяся под командованием законного императора, противостояла другой части римской армии (Roman forces fighting against Roman forces)[888], находившейся под командованием узурпатора, соответственно, по критерию А. Ли, в качестве противоборствующих сторон выступают отдельные группировки римской армии, но не римская армия и армия другого государства.

Тем не менее важно подчеркнуть, что сами позднеримские авторы так и не выработали четких критериев разграничения власти законного императора и узурпатора: как проследил А. Омисси, позднеримские авторы (историки, публицисты, хронисты, панегиристы) называли узурпатором любого претендента на высшую власть, который проиграл другому претенденту и был уничтожен, соответственно, законным императором автоматически становился победитель. По наблюдению А. Омисси, рассуждения позднеримских авторов представляли собой «не разработанную теорию законности, а только подсчет победителей и проигравших» (no developed theory of legitimacy, only a tally of winners and losers)[889].

Э. Флайг пришел к выводу, что в Римской империи эпохи Принципата законность власти императора зависела исключительно от признания его полномочий и деятельности со стороны армии, Сената и рядового населения города Рима; соответственно, если эти три группы не поддерживали императора, он терял права на престол. Фактически, по мнению Э. Флайга, любой претендент на престол приобретал статус законного правителя, если его притязания поддерживала какая-либо из указанных выше групп, соответственно, ровно до тех пор, пока император пользовался поддержкой этих групп, он сохранял законность своего положения, при утрате же такой поддержки лишался и законного правового статуса[890].

С учетом позиций А. Омисси и Э. Флайга мы можем признать, что еще одной отличительной особенностью позднеримских узурпаторов было активное использование наемных контингентов варваров в борьбе за императорский престол. Обе стороны конфликта — и Феодосий и Магн Максим — включили в состав своих войск наемные группы варваров, с той лишь разницей, что Феодосий привлек к участию в кампании внутренних варваров, т. е. готов, к 388 г. уже давно живших в пределах империи, а Магн Максим привлек многочисленные дружины аламаннов, располагавшихся за Рейном, т. е. за пределами римских владений.

Фактически, пользуясь терминологией Э. Флайга, можно даже подчеркнуть, что к концу IV в. варвары-наемники стали одной из важных групп признания, т. е. от их позиции зависел исход всего противостояния, судьба того или иного претендента на престол. Судя по всему, Феодосия вполне устраивал географический раздел власти и сфер влияния, проведенный в соответствии с договором 384 г., и только нарушение условий этого договора со стороны Магна Максима заставило Феодосия выступить в военный поход против узурпатора. При этом само вторжение Магна Максима в Италию не послужило для Феодосия непосредственной причиной для начала боевых действий: только тогда, когда Магн Максим попытался подкупить готов, живших в Македонии, Феодосий решил действовать.

Магн Максим вторгся в сферу владений Феодосия, по сути, попытался установить контроль над чужой «группой признания», т. е. над готами, которые подчинялись Феодосию. Вместе с тем, на наш взгляд, именно наличие в войске Магна Максима наемных варваров позволило Пакату оценить действия Магна Максима как «внутренний разбой». X. Берм и Μ. Хааке пришли к выводу, что римские авторы называли войной боевые действия, развернувшиеся внутри империи, только в том случае, когда одна группа граждан выступала против другой, т. е. когда в боевых действиях участвовали только римские граждане. В тех же случаях, когда в военном конфликте участвовали внешние силы, т. е. племена варваров, римские авторы называли такой конфликт либо разбойным нападением варваров, либо мятежом банды местных грабителей, к которым примкнули варвары[891].

Следовательно, мы можем предположить, что современники кампании Феодосия против Магна Максима не воспринимали конфликт двух правителей как гражданскую войну: поскольку в войсках узурпатора было множество наемных варваров, боевые действия между Феодосием и Магном Максимом оценивались скорее как борьба Феодосия с бандой варваров-грабителей, которых возглавил Магн Максим. В понимании Паката, Феодосий провел успешную военную экспедицию и быстро разгромил этих грабителей, тем самым восстановив стабильность и мирное положение дел в римском государстве. Конечно же, при таком наборе аргументов Пакат сознательно не придавал особого значения тем варварам, которые служили самому Феодосию: галльскому ритору было необходимо принизить статус и роль Магна Максима и, наоборот, всемерно возвеличить действия Феодосия.

На примере деятельности другого галльского узурпатора, Магненция, Р. Умберто пришел к выводу, что германские племена, такие как франки, саксы, аламанны, были удобной военной силой для обеих сторон конфликта: и Магненций, и законный император Констанций II активно использовали отряды варваров в борьбе друг с другом, каждая из двух сторон интенсивно привлекала на свою сторону многочисленные отряды варваров. В таком противостоянии, как полагает исследователь, позиция варварских вождей зависела от количества денег, которыми обладал тот или иной правитель, и просто от случайного поворота событий, другими словами, от удачи, которая сопутствовала или, наоборот, не сопутствовала действиям Констанция или Магненция[892].

Соответственно, сравнивая противостояние Магненция и Констанция с конфликтом между Феодосием и Магном Максимом, мы можем подчеркнуть, что Феодосий не мог подкупать варваров и привлекать их на свою сторону в тех же объемах и в том же количестве, что и Магн Максим: на территории Галлии, которая составляла основу владений Магна Максима, в 383–388 гг. не было варварских племен — в тот период во внутренних землях Галлии еще не было каких-либо многочисленных автономных и сильных племенных групп германцев. Наоборот, в восточной половине империи, т. е. в пределах владений Феодосия, располагались крупные племенные группы готов, которые захватили, силой присвоили себе значительные территории Фракии, Македонии и Фессалии. Соответственно, Феодосий был вынужден тратить немалые деньги на содержание всех этих внутренних варваров, не отличавшихся особой лояльностью к римским государственным институтам. В подобной ситуации Феодосий не располагал таким же объемом денежных ресурсов, как Магн Максим, финансовые возможности Феодосия были весьма ограниченными. Магн Максим, наоборот, управлял богатой, благополучной и (самое главное!) неразоренной Галлией, которая давала ему значительные финансовые ресурсы; узурпатор мог свободно тратить эти ресурсы и на оплату своих наемных варваров, и на подкуп внешних германских племен, проживавших за Рейном и Дунаем.

Прославляя победу Феодосия над Магном Максимом, галльский ритор Пакат отмечает, что «армии объединяются, и враждовавшие прежде силы государства сливаются воедино. Оба войска испытывают одинаковую радость» (Junguntur socia agmina et sub uno capite diversa rei publicae membra coalescunt. Ambo pari gaudio ferentur exercitus. — Pan. Lat. XII (2). 36. 4, перевод И. Ю. Шабаги)[893]. Конечно же, Пакат имеет в виду победоносную армию Феодосия и поверженную армию Магна Максима, в таком случае из слов самого же Паката вполне ясно, что объединение двух враждовавших ранее армий под властью Феодосия произошло в Аквилее, где был схвачен и обезглавлен Магн Максим: «Войско (т. е. армия Феодосия. — E. M.)… в течение одного дня прошло расстояние из Иллирика в Аквилею» (spatio lucis unius Illyrico continuavit Aqui-leiam. — Pan. Lat. XII (2). 39. 2, перевод И. Ю. Шабаги)[894].

Следовательно, как сообщает Пакат, те войска, которые ранее прибыли вместе с Магном Максимом в Северную Италию и выступили против Феодосия, впоследствии, после своего поражения, получили от Феодосия прощение и присоединились к его войскам. Выше мы уже отмечали, что основную часть войск узурпатора, размещавшихся в Аквилее, составляли наемные отряды аламаннов, эти отряды переместились вместе с Магном Максимом из Галлии в Северную Италию. Зосим утверждает, что в 391 г., когда Феодосий решил вернуться из Италии в Константинополь, он «взял с собой вместе со своими [войсками] лучшую часть тех [войск], которые служили под командованием Максима» (τών δέ ύπό Μαξίμφ στρατευσαμένων όσον ήν έπίλεκτον μετά τών οικείων άναλαβών. — Zos. IV. 47. 2).

Следовательно, вполне логично предположить, что большую часть тех войск узурпатора, которые присоединились к армии Феодосия в Аквилее и последовали за ним в Константинополь, составляли наемные отряды аламаннов. На сегодня во многих регионах и крупных городах Северной Италии обнаружены римские милевые столбы, упоминающие Магна Максима в качестве императора и тем самым свидетельствующие, что территория Северной Италии в целом признавала власть галльского узурпатора и подчинялась ему[895]; тем не менее источники, рассказывающие о войне Феодосия с Магном Максимом, не упоминают о наличии в войсках узурпатора каких-либо боевых отрядов, сформированных из местного населения Италии.

Единственная группа войсковых подразделений Магна Максима, этническое происхождение которой уточняют наши источники, — это отряды, сформированные из мавров. Согласно Пакату, отряды, состоявшие из мавров, в 388 г. находились в Аквилее и входили в состав дворцовой гвардии телохранителей узурпатора: «За исключением небольшого числа врагов-мавров, которыми он (т. е. Магн Максим. — Е.М), идя на смерть, окружил себя словно отрядом мертвецов…» (PaucisMaurorum hostium, quos secum velut agmen inferum morituros incluserat. — Pan. Lat. XII (2). 45. 5, пер. И. Ю. Шабаги)[896]. Судя по всему, отряды мавров, подчинявшиеся Магну Максиму, одними из первых перешли на его сторону и признали его власть: как сообщает Зосим, когда Магн Максим вторгся в Галлию и прибыл к Паризию (Парижу), «Гратиан увидел, что сначала вся Мавританская конница покинула [его] и провозгласила Максима Августом, а затем и другие [войска] быстро примкнули к стороне Максима» (θεασάμενος δέ ό Γρατιανός πρότερον μέν τήν Μαυρουσίαν άπασαν ίππον άποχωρήσασαν καί Μάξιμον άναβοήσαντας Αύγουστον, είτα καί τούς άλλους κατά βραχύ τή μερίδι Μαξίμου θεμένους. — Zos. IV. 35. 5).

Соответственно, если остальные войска Магна Максима, в 388 г. подчинившиеся Феодосию и присоединившиеся к его армии, представляли собой отряды аламаннов, возникает вопрос, можем ли мы считать период 388–391 гг., когда Феодосий находился в Италии, временем начала интенсивной варваризации восточноримской экспедиционной армии? Поскольку источники по последним годам правления Феодосия не сохранили каких-либо сведений о положении и функциях аламаннских наемных отрядов, вошедших в состав армии Феодосия в 388 г. и переместившихся вместе с ним в Константинополь в 391 г., мы не можем ответить на этот вопрос в количественном отношении. Другими словами, мы не можем проследить, сколько таких подразделений было в армии Феодосия, какой ранг они занимали и где именно они разместились после возвращения Феодосия в Константинополь.

Тем не менее мы можем сформулировать вопрос иначе: как авторы, жившие в тот период, воспринимали наличие представителей германской племенной элиты в военных бюрократических структурах империи? Другими словами, как позднеримские интеллектуалы оценивали сам факт участия знатных германцев в процессе управления империей?

Мы неслучайно задаем этот вопрос: не так давно П. Руссель пришел к выводу, что сам по себе термин «варваризация», широко применявшийся в предшествующей историографии для характеристики процессов этнополитического и административно-территориального развития поздней Римской империи в IV–V вв., нуждается в серьезном пересмотре с позиций как содержания, так и методологии.

По мнению исследователя, идея предшествующей историографии — варваризация как вторжение одной этнической группы в пределы проживания другой, когда захватчики навязывают побежденным свои формы жизни, языка и культуры, — не соответствует государственным реалиям поздней Римской империи. П. Руссель отмечает, что поздняя Римская империя сама по себе была многонациональным государством, поэтому вряд ли одно германское племя (или даже несколько) могло серьезно изменить структуры политической и повседневной жизни всех народов, населявших империю[897]. Латинская культура, как подчеркивает П. Руссель, была весьма подвижной и изменчивой, она активно вбирала в себя элементы культуры других, внешних, народов, живших за пределами империи; этот процесс, по мнению исследователя, особенно ярко проявился в том, что римляне усваивали боевую тактику, одежду (снаряжение) и вооружение воинов внешних племен[898].

Соответственно, по мысли П. Русселя, договоры Грациана и Феодосия с германскими племенами, заключенные в 380 и 382 гг., не привели к варваризации римской армии: эти германцы не зачислялись во внутренний состав регулярных римских легионов и ауксилий, они служили в римской армии в виде либо обособленных подразделений, либо нерегулярных ополчений, которые созывались время от времени, на период крупных военных кампаний, и после завершения боевых действий распускались по домам[899].

В отличие от П. Русселя, мы полагаем, что не многонациональный характер поздней Римской империи, а источники по истории поздней Римской империи противоречат тезису о варваризации армии и административных структур империи, точнее — не позволяют с точностью и убедительностью доказать этот тезис. Проблема состоит в том, что источники, сообщающие о событиях позднеримской военной истории в период с 378 по 395 г., т. е. в эпоху Феодосия I, и созданные современниками этих событий, в содержательном и стилистическом плане представляют собой панегирики и письма, другими словами — риторические произведения, авторы которых не ставили перед собой цель достоверно и точно отобразить хронологическую последовательность событий. Цель Фемистия, Либания, Паката и Амвросия Медиоланского, неочевидные различия в их идеологии и общественном положении, была примерно одной и той же — выразить с помощью риторических фигур свои собственные эмоции, рассуждения, размышления, другими словами — свои оценки некоторых действий императора Феодосия, при этом выразить их либо в хвалебной тональности (Пакат, Фемистий), либо в отстраненно-сдержанной, настороженной (Либаний), либо даже в весьма критичной и поучительно-наставительной (Амвросий).

Соответственно, жанровые особенности текстов влияли и на форму изложения событий: рассказывая о военной деятельности Феодосия I, Фемистий, Пакат, Либаний и Амвросий стремились показать, что варвары либо уже находятся под жестким контролем императора (более того, они сами, добровольно, без принуждения подчинились Феодосию), либо (при выполнении определенных условий) в будущем, через некоторое время, перейдут под этот контроль (опять же добровольно) и превратятся в покорных подданных; и наконец третий вариант их представлений: готы настолько растворились в римлянах, что они уже стали частью римлян, вошли в состав полноправных граждан империи.

В рамках подобных рассуждений Фемистий, Амвросий, Пакат и Либаний не ставили перед собой цель сообщить о численности варваров на римской военной службе, о внутренней структуре их этнических боевых групп или отрядов, другими словами, авторы-современники событий 378–395 гг. не стремились представить племенные сообщества варваров как отдельный элемент политического управления, отдельный политический институт внутри империи, эти авторы отказывались видеть во внутренних варварах отдельную бюрократическую структуру империи.

В связи с жанровыми особенностями текстов, созданных современниками событий, на наш взгляд, практически невозможно детально проследить, сколько боевых подразделений, сформированных из варваров, находились на службе в экспедиционных войсках западной и восточной половин империи в период 378–395 гг. Более того, тексты, написанные современниками событий, своим содержанием показывают, что позднеримские интеллектуалы оценивали таким же образом и отдельных представителей германской племенной элиты, возвысившихся на римской военной службе в течение 378–395 гг. и занимавших в тот период крупные командные должности. В качестве примера мы хотели бы рассмотреть письма Квинта Аврелия Симмаха и Либания к Рихоме-ру — начальнику воинов Востока (magister militum per Orientem), занимавшему свой пост в 383–388 гг., а в 388 г. получившему от Феодосия более высокую должность начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae)', для нас важно, что Рихомер был франком по происхождению (PRLE I, р. 765–766, sv. Flavius Ricliomcrcs).

На наш взгляд, пример Рихомера показателен в том отношении, что он в течение длительного времени пребывал и в западных, и в восточных провинциях империи: еще в 378 г., занимая должность комита, по поручению Грациана он прибыл во Фракию воевать против готов, а затем, при Феодосии, сделал внушительную военную карьеру в пределах восточной половины империи, размещаясь в Антиохии; с 388 по 391 гг. Рихомер располагался на территории Италии, продолжая подчиняться Феодосию. Но в течение своего пребывания и на западе, и на востоке империи Рихомер активно контактировал с представителями римской интеллектуальной (и политической) элиты, на западе он состоял в переписке с Квинтом Аврелием Симмахом, а на востоке — с Либанием. Соответственно, сопоставив письма Симмаха и Либания, мы можем выделить ту общую логику рассуждений, с помощью которой и западноримские, и восточноримские интеллектуалы оценивали представителей германской племенной элиты, находившихся на римской военной службе.

Начнем с писем Симмаха: в одном из писем прославленный сенатор и ритор отмечает: «Мой обычай — всегда обращаться к твоему превосходству. Каков [же] твой? Воздерживаться от писем. Мы делаем то, что нам привычно: я пишу, ты — хранишь молчание. Но я знаю, что твои добродетели больше ценят верность любимых друзей, а не любезность писем, оставленных без внимания» (Meus mos est semper adloqui praestantiam tuam, qui tuus? litteris abstinere. facimus, quod solemus: ego scribo, tu retices, sed scio in amandis amicis maiorem virtutibus tuis inesse constantiam quam in neglegendis epistulis voluntatem. — Symm. Ер. III. 54, p. 87). В другом письме Симмах продолжает тему молчания Рихомера — сожалеет о том, что Рихомер не отвечает на его письма, в связи с этим сенатор высказывает свои опасения относительно здоровья полководца: «Я мог бы стойко перенести твое молчание, зная твою привычку, если бы недавно вестник не сообщил мне о болезни, от которой ты страдаешь. Поэтому я беспокоюсь о том, не мешает ли затягивание, скорее тревожное, чем привычное, милости твоей речи. Вот почему я прошу, чтобы с помощью писем или распоряжений ты оказал честь освободить меня от забот, рожденных братской любовью» (Possem silentium tuum ferre patienter morem tuum cogitans, nisi me aegritudinis, qua laboras, dudum nuntius perculisset, metuo igitur, ne sollicita magis quam consueta cessatio sermonis tui munus impediat, atque ideo quaeso, ut curas meas fraterno amore susceptas scriptis aut mandatis digneris absolvere. — Symm. Ер. III. 56, p. 88).

Симмах сохраняет учтивость и любезность в формах обращения к Рихо-меру, он особенно подчеркивает высокое положение Рихомера в обществе и политической структуре империи, его напряженную занятость тяжелыми и многочисленными делами государственного управления: «Но я одновременно избегаю греха бездействия и равным образом отказываюсь от пространности в письме. Ведь пусть я [и] знаю, что душа твоя никоим образом не подвластна высокомерию, но вследствие состояния твоих забот я обращаюсь [к тебе так], чтобы установить для слов границу: ведь насколько многословие любезно праздному человеку, настолько краткость угодна занятому» (sed idem, qui peccatum vito desidiae, aeque in scribendo longus esse desino, nam licet sciam, animum tuum nequaquam obnoxium esse fastidio, adverto tamen pro condicione curarum tuarum ponendum verbis modum: quia ut desidenti prolixitas grata est, ita displicere non poterit brevitas occupato. — Symm. Ер. III. 57, p. 88).

Μ. Сальзман пришла к выводу, что столь учтивые формы обращения Симмаха к Рихомеру и другим военачальникам германского происхождения представляли собой скрытую критику этих военачальников, точнее, скрытое пренебрежение образованного римского аристократа по отношению к необразованным и грубым варварам, которые не знают правил вежливости, учтивости и такта, принятых в обращении римских интеллектуалов друг к другу. По мнению Μ. Сальзман, Симмах брал на себя функции своеобразного учителя и наставника Рихомера в вопросах поведения и культуры: сенатор в мягкой форме намекал германцу, что правила вежливого тона все-таки требуют своевременного ответа на письма друзей, нельзя оставлять друзей без ответа, поскольку они беспокоятся об адресате своих писем[900].

Конечно же, мы не отрицаем, что в идеологическом плане Симмах противопоставлял стандарты поведения и мировоззрения римлян и варваров, поскольку (с позиций идеологии Симмаха) римляне получили высокое латинское образование и воспитание, они усвоили совершенно другую систему духовных, морально-этических ценностей, в то время как варвары не получили никакого образования просто в силу своего этнического происхождения и факта территориального проживания за пределами империи. Но, рассматривая письма Симмаха в политическом аспекте, мы можем подчеркнуть, что Симмах воспринимал Рихомера как представителя римской политической элиты, т. е. именно как римского чиновника; в связи с этим Симмах избегал любых прямых упоминаний о варварском происхождении Рихомера.

Другими словами, Симмах умалчивал о самой принадлежности Рихомера к германской племенной элите, но, на наш взгляд, тактика столь вежливого умолчания была связана с нежеланием сенатора признавать в группе военачальников германского происхождения отдельную и (самое главное!) самодостаточную, независимую часть римской политической элиты. Судя по всему, Симмах отказывался признавать, что военачальники германского происхождения, занимавшие крупные командные должности, проводят какую-либо собственную, самостоятельную политику, преследуют свои собственные, клановые, интересы. Скорее наоборот, Симмах полагал, что поскольку Рихомер и другие его соплеменники служат в римской армии, командуют римскими войсками и занимают официальные римские военные должности, значит, они все представляют собой внутреннюю часть высшего государственного аппарата империи, они — римские чиновники в римских органах власти, в римских бюрократических структурах.

Примерно те же взгляды разделял и восточноримский автор-интеллектуал — антиохийский ритор Либаний, лично знавший Рихомера, поддерживавший с ним длительную переписку и часто обращавшийся к Рихомеру для решения своих личных проблем. В письме, составленном в 390 г., когда Рихомер еще находился в Италии[901], Либаний прославляет полководца за участие в экспедиции против Магна Максима и за победы, одержанные в ходе боевых действий: «Твои же [подвиги] знамениты, прославлены и величественны: военные походы, битвы, победы, а также тот факт, что ни тиран, ни раб не стал свободным (т. е. благодаря подвигам Рихомера тиран, т. е. раб, не стал императором, т. е. свободным. — Е. Μ.); [и] всегда, когда достойные [дела] царя и твои [достойные дела] быстро сменяют [друг друга], пусть одни [дела] получают успех благодаря мудрости, а другие — благодаря сражениям» (τά σά δέ λαμπρά τε καί σεμνά καί μεγάλα, στρατηγίαι τε καί μάχαι καί νίκαι καί τό μή είναι τύραννον μηδέ δοΰλον τον έλεύθερον θεόντων έφ' άπαν τών καλών βασιλέως τε καί σου καί τά μέν σοφία, τά δέ χερσίν αίρούντων. — Lib. Ερ. 972. 2,1. 4–7). Сам Либаний прямо и недвусмысленно сравнивает силу своих хвалебных слов, высказанных в честь Рихомера, с поэтическим талантом Гомера, прославившего героев своей «Илиады»: «И награда эта, [предназначенная] для тех, кто одержал победу, подобна тем [наградам], которые Гомер добавил к деяниям Агамемнона» (καί μισθός τοίς κατωρθωκόσιν ούτος ώσπερ τοίς μετ' Άγαμέμνονος ά τοίς εργοις προσέθηκεν "Ομηρος. — Lib. Ερ. 972. 3,1. 2–3).

Соответственно, подчеркивая свою роль (пусть и косвенную) в подвигах Рихомера, Либаний пишет: «Мы просим и у богов, и у вас о том, чтобы вы встретились с нами, наполнив нас радостью и получив Дафну (лавровый венок. — Е. Μ.), красотой своей превосходящую [Дафну] царя» (αίτοΰμεν δέ παρά των θεών τε καί ύμών έλθείν τε ύμάς ώς ήμας καί τήν έπιθυμίαν ήμίν έμπλήσαι καί καλλίω ποιήσαι τήν Δάφνην τφ του βασιλέως κάλλει. — Lib. Ερ. 972. 4,1. 1–3). Конечно же, Либаний отдельно упоминает и о тех почестях, которые Рихомеру готовы оказать жители Антиохии — города, где полководец пребывал долгое время: «Ведь, в самом деле, пусть мы и не Рим, не мать и не сын, но, в самом деле, город, радующийся благородным деяниям победителя и еще не опечаленный тем, что он уже увидел подобие божества, достоин именно такого дара» (καί γάρ εί μή 'Ρώμη γε ήμείς, μήθ' ή μήτηρ μήθ' ή παίς, άλλ' ούκ άναξία γε τής τοιαύτης δωρεάς χαίρουσα πόλις έν ταίς του κρατοΰντος εύπραξίαις καίτφ μήπω τεθεάσθαιτόν θεοειδή λυπουμένη. — Lib. Ερ. 972. 5,1. Μ).

А. Пеллиццари предположил, что Либаний стремился не только восхвалить Рихомера за его военные подвиги и достижения, но и представить полководца как поклонника и ценителя древнегреческой классической риторики: по мнению А. Пеллиццари, Либаний обращался к Рихомеру так, словно этот военачальник и сам писал речи, разбирался в правилах риторики и владел ораторским мастерством в той же мере, что и Либаний. В такой форме, как отмечает исследователь, Либаний прославлял Рихомера за то, что военачальник освоил правила эллинского воспитания и программу эллинского образования[902]. Соглашаясь с позицией А. Пеллиццари, мы могли бы поставить вопрос: почему Либаний стремился представить Рихомера носителем классической эллинской культуры, эллинской системы ценностей и мировоззрения?

Как проследили Ф. Брюжисер, Дж. Маклафлин, А. Пеллиццари и Μ. Сальз-ман, позднеримские интеллектуалы знатного происхождения воспринимали себя как некую единую общность, т. е. группу лиц, которые разделяют примерно одни и те же культурные ценности. По мнению данных исследователей, письма, которые позднеримские-интеллектуалы отправляли друг другу, были не только обменом любезностями, но и подтверждением самого факта принадлежности к сообществу знатных, прославленных и образованных ценителей греко-римской словесности[903].

Но в таком случае возникает вполне закономерный вопрос, почему и Либаний и Симмах считали Рихомера членом круга их общения? На наш взгляд, ответ очевиден: оба автора хотели внушить Рихомеру мысль о том, что он — римлянин, и, как результат, он разделяет с ними все их литературные интересы и предпочтения, другими словами — культурные ценности. Но в своих письмах Либаний и Симмах изображали Рихомера как образованного римлянина в связи с тем, что этот персонаж занимал официальную римскую командную должность, т. е. входил в состав бюрократического аппарата империи, был частью административных структур империи, принадлежал к политической элите государства. Тем не менее в понимании Либания и Симмаха, равно как и других авторов-интеллектуалов, принадлежность Рихомера к римским государственным органам власти противоречила его германскому происхождению, соответственно, оба автора настойчиво избегали любых упоминаний об этническом происхождении военачальника.

Неслучайно Симмах, поздравляя Рихомера с получением титула консула за 384 г., четко называет полномочия Рихомера словом «должность» {magistratus или officia): «Ведь тот, кто сразу приступает к исполнению [обязанностей], в известной мере побуждается самими фасциями своей должности; тот же, кто исполняет должность спустя период [времени], доказывает, что он отличается от тех, кто желал её больше: [ведь] их бесславие не смогла бы преодолеть [и] более долгая эпоха» (пат qui statim munificus est, ipsis quodammodo magistratus sui fascibus admonetur; qui ex intervallo reddit officia, testatur eos se maluisse differre, quorum oblivionem dies longior non posset obducere. — Symm. Ep. III. 59, p. 89). На наш взгляд, совершенно очевидно, что Симмах не принимает во внимание факт этнического происхождения Рихомера: Симмах не только воспринимает Рихомера именно как римского чиновника, но и полагает, что Рихомер даже больше достоин своей должности (точнее, титула), чем другие римляне.

Следовательно, если позднеримские авторы, как показывает пример Либания и Симмаха, не воспринимали (точнее, принципиально отказывались воспринимать) военачальников германского происхождения как отдельную, самостоятельную группу политической элиты, а наоборот, стремились представить их как римлян, т. е. как римских чиновников, вряд ли мы можем ставить вопрос о степени варваризации не только командного, но и рядового состава позднеримской армии. По сути, на основании произведений позднеримских авторов (писем, панегириков, историй и хроник) крайне сложно проследить развитие процесса варваризации военных структур империи в конце IV в.: сама стилистика этих трудов не позволяет детально и точно изучить данный сюжет.

Еще один аргумент, заставляющий поставить под сомнение тезис о варваризации позднеримской армии в конце IV в., — сведения трактата Вегеция «Эпитома военного дела», точнее, той главы трактата, где он говорит о борьбе римских пехотных легионов с готами и другими варварами. По словам Вегеция, «если допустить, что оружие всадников улучшилось по примеру готов и аланской и гуннской конницы, то пехотинцы, как известно, оказались незащищенными. От основания города до времени божественного Грациана пешее войско было вооружено и панцирями и шлемами. Но когда с появлением небрежности и стремления к безделью начало прекращаться упражнение в поле, стали считать, что оружие очень тяжело, так как воины стали редко его надевать. Поэтому воины стали требовать от императора сначала относительно панцирей, а затем и шлемов… отказаться. Но в столкновении с готами, когда наши воины шли с незащищенной грудью и [открытой] головой, они не раз погибали, истребляемые множеством вражеских стрелков; и даже после стольких поражений, которые привели к разрушению столь больших городов, никто не позаботился вернуть пехотинцам их панцири или их шлемы» (пат licet exemplo Gothorum et Alanorum Hunnorumque equitum arma profecerint, pedites constat esse nudatos. Ab urbe enim condita usque ad tempus diui Gratiani et catafractis et galeis muniebatur pedestris exercitus. Sed cum campestris exercitatio interueniente neglegentia desidiaque cessaret, grauia uideri arma coeperunt, quae raro milites induebant; itaque ab imperatore postulant primo catafractas, deinde cassides… sedere refundere. Sic detectis pectoribus et capitibus congressi contra Gothos milites nostri multitudine sagittariorum saepe deleti sunt; nec post tot clades, quae usque ad tantarum urbium excidia peruenerunt, cuiquam curae fuit uel catafractas uel galeas pedestribus reddere. — Veget. Epitoma rei militaris I. 20, ed. C. Lang, p. 22, 1. 1–13, перевод C. П. Кондратьева).

В современной историографии до сих пор ведутся оживленные дискуссии о датировке трактата Вегеция, исследователи высказывают самые разные оценки и мнения, рассматривая те или иные сюжеты данного трактата. С. Джуффрида предположила, что трактат был написан на западе империи в период после 406 г. и до 450 г., по мнению исследовательницы, рассуждения Вегеция о готах подразумевали вторжение готов Алариха в Италию и присутствие их на территории италийских земель. Соответственно, как полагает К. Джуффрида, вероятнее всего, Вегеций составил свой трактат во времена правления Гонория, сына Феодосия I, в западных провинциях империи (395–423), т. е., с учетом хронологических подсчетов исследовательницы, между 406 и 423 гг.[904]

К. Цукерман пришел к выводу, что Вегеций написал свой трактат (по крайней мере, книгу I трактата) между 384 и 387 гг. на западе империи, соответственно, по мнению К. Цукермана, императором, которому Вегеций адресовал «Эпитому», был Валентиниан II, формально правивший в западных провинциях империи с 375 по 392 г.[905] Μ. Чарльз представил аргументы в пользу времени правления Валентиниана III (423–455), другого западноримского императора, сына Галлы Плацидии (и внука Феодосия I): тем не менее, как считает Μ. Чарльз, в своем произведении Вегеций рассуждал о столкновениях римлян с готами, которые произошли еще до Валентиниана III, т. е. о битве при Адрианополе (378 г.) и о захвате Рима готами Алариха (410 г.)[906].

В 2012 г. Μ. Коломбо высказал идею, что Вегеций составил свой трактат около 435 г., но не в западной, а в восточной половине империи, и адресатом трактата был император Феодосий II, правивший в восточных провинциях империи с 408 по 450 г.[907] Совсем недавно, в 2012 г., Μ. Коломбо датировал «Эпитому» Вегеция более ранним периодом — около 425 г., по мнению исследователя, Вегеций написал свой текст примерно через три года после войны Восточной Римской империи с Персией, состоявшейся как раз в 421–422 гг.[908]

Оценивая эту дискуссию, мы могли бы подчеркнуть, что текст «Эпитомы» в любом случае был написан после смерти Грациана, т. е. после 383 г., поскольку Вегеций определенно говорит о Грациане в прошедшем времени, называя императора «божественным»: такой эпитет в официальной римской пропаганде получали только те императоры, которые уже ушли в мир иной. Вегеций упоминает конные отряды гуннов, готов и алан, утверждая, что по образцу конницы этих народов римляне стали перестраивать и тактику своей конницы. Следовательно, на наш взгляд, Вегеций имеет в виду те отряды гуннов, готов и алан, которые 1) размещались в пределах империи, внутри её территории; 2) выполняли военную службу в пользу римского государства. Но этнические отряды готов, гуннов и алан впервые разместились в империи на постоянной основе и в качестве союзных военных сил только в 380–382 гг.: в соответствии с договорами, заключенными в эти годы, готы Фритигерна и Атанариха расселились и были приняты на римскую военную службу в нижнедунайских провинциях, в то время готы Алавива и Сафрака вместе с группами гуннов и алан получили земли в паннонских провинциях.

Следовательно, безотносительно к вопросам датировки «Эпитомы» мы можем заключить, что Вегеций воспринимал готов, гуннов и алан, разместившихся в империи в 380–382 гг., как обособленные конные этнические подразделения, т. е. он противопоставлял их собственно римским пехотным легионам, сформированным из местных жителей. Другими словами, Вегеций, написавший свой текст уже после 383 г., достаточно четко оценивал этнические группы варваров, расселившиеся в империи, как отдельные вспомогательные отряды, которые служили вместе с римскими пехотными легионами, но не в составе этих легионов. Даже после 383 г. позднеримские авторы, критиковавшие центральную администрацию империи за военную слабость и поражения от варваров, все равно воспринимали пехотные легионы, сформированные из местных граждан империи, как основу римской армии, предлагали провести организационно-тактические реформы именно с целью усиления римских пехотных легионов, а не конницы, созданной из представителей варварских племен.

В этом смысле вряд ли мы можем согласиться с позицией Μ. Коломбо, который на основании сведений Вегеция пришел к выводу, что начиная с эпохи Феодосия I в римской армии падает значение пехоты и резко повышается значение конных войсковых подразделений: по мнению исследователя, Феодосий I существенно увеличил численность конных вексилляций, среди которых преобладали отряды тяжеловооруженной кавалерии (катафрактарии и клибанарии), и сосредоточил эту войсковую группировку на нижнем Дунае для борьбы с готами. Как отмечает Μ. Коломбо, в период правления Феодосия I именно конница в лице вексилляций играла ведущую роль в борьбе с конными отрядами готов на нижнем Дунае[909].

Тезис Μ. Коломбо вызывает у нас значительные сомнения: во-первых, как мы показали в пункте 3.7.2 главы I данной монографии, еще в 378 г., в ходе битвы при Адрианополе, римская тяжелая кавалерия понесла серьезные потери и была практически полностью уничтожена, Феодосий же не располагал возможностями и временем, чтобы восстановить кадровый состав отрядов тяжеловооруженной конницы и восполнить понесенные ею потери. На наш взгляд, крайне маловероятно, что в той ситуации Феодосий сделал ставку на отряды тяжелой конницы в борьбе с легкой кавалерией готов: зная об особенностях развертывания римских войск в битве при Адрианополе, Феодосий прекрасно понимал, что неповоротливая и малоподвижная тяжелая римская кавалерия не сможет эффективно противостоять быстрым атакам маневренной летучей кавалерии готов.

Во-вторых, сам Вегеций в своем трактате четко рассуждает о силах пехоты, а не конницы: он сожалеет об упадке воинской дисциплины и боевого мастерства, а также об ухудшении качества защитного вооружения именно среди войск пехоты, а не конницы. Другими словами, Вегеций предлагает реформировать и усилить пехоту, с пехотными войсковыми подразделениями он связывает задачи дальнейшей борьбы с варварами и на пехотные легионы возлагает надежды по восстановлению величия и славы империи.

Как проследил С. Жаньяр, рассуждения Вегеция о правилах построения войска сводились к тому, что в первых рядах войска непременно должна располагаться тяжелая пехота, именно она должна принимать на себя основной удар противника и выдерживать его до тех пор, пока на помощь тяжелой пехоте не придет конница и легкая пехота, стоявшая в задних рядах[910]. С учетом позиции исследователя мы можем заключить, что Вегеций, написавший свой труд уже после расселения варваров в империи в 380–382 гг., рассматривал группы готов, гуннов и алан как вспомогательные конные подразделения внутри римской армии, но он не считал, что вся римская армия состоит только из варварских этнических контингентов. В понимании Вегеция, даже после 383 г. римская армия представляла собой совокупность пехотных легионов, сформированных из местного населения империи, эти легионы, по оценке Вегеция, были наиболее боеспособной и эффективной частью римской военной организации.

На наш взгляд, сведения Вегеция дополнительно подтверждают тот факт, что в конце IV в., после 383 г., военные структуры империи еще не подверглись процессу варваризации, другими словами — в конце IV в. основу римской армии составляли легионы, сформированные из местных граждан империи, тогда как варвары были зачислены в римскую армию в виде обособленных этнических подразделений, преимущественно конных по своим функциям и виду службы. Эти обособленные подразделения входили в состав римской армии, но они не заменяли собой собственно римские легионы, ауксилии и вексилляции, не доминировали численно во внутренней структуре римской армии: как раз наоборот, этнические отряды, сформированные из готов, алан и гуннов, в любом случае выполняли только вспомогательные функции, они служили своеобразным дополнением к основному составу армии.

Скорее всего, отряды готов, алан и гуннов, располагавшиеся в паннонских провинциях, с 386 по 388 г. вообще не подчинялись центральной администрации в Италии и, соответственно, не входили в состав экспедиционных войск законного императора Валентиниана II. В законе, изданном в Медиолане 29 июля 386 г., Валентиниан II упоминает об угрозе со стороны неких врагов империи, которые беспокоили своими набегами сразу несколько регионов — Македонию, Дакию Средиземноморскую, Мезию и Дарданию: «Поскольку управляющие рудниками в Македонии, Дакии Средиземноморской, Мезии и Дардании, благодаря которым взимается ежегодный налог, по обыкновению назначаются из куриалов, [и поскольку] под предлогом вражеской угрозы они освободили себя от этой обязанности, пусть они вернутся к исполнению службы и впредь не пользуются никаким освобождением; [и] пусть не добиваются неподобающих [им] званий до тех пор, пока они не завершат возложенную [на них] службу надежным и обильным налогом» (Сит procuratores metallorum intra Macedoniam Daciam Mediterraneam Moesiam seu Dardaniam soliti ex curialibus ordinari, per quos sollemnis profligetur exactio, simulato hostili metu huic se necessitati subtraxerint, ad implendum munus retrahantur ac nulli deinceps licentia laxetur prius indebitas expetere dignitates, quam subeundam procurationem fldeli sollertique exactione compleverint. — CTh. I. 32. 5). Другими словами, как видно из текста закона, некие враги империи несколько раз нападали на земли балкано-дунайских регионов, и в результате вражеских вторжений начальники рудников, располагавшихся в пределах указанных регионов, бросали места своей службы и бежали в другие земли. Естественно, это приводило к запустению рудников и прекращению добычи драгоценных металлов, столь необходимых для выплаты жалованья воинам регулярных армий.

В свое время Дж. Мэтьюз пришел к выводу, что в 386 г. Магн Максим предложил Валентиниану II помощь в борьбе с варварами, напавшими на земли паннонских провинций[911], тем не менее, как мы доказывали ранее на основании сведений Зосима и Амвросия Медиоланского, в 386 г. Магн Максим, как раз наоборот, подкупил этнические отряды готов, гуннов и алан, находившиеся в паннонских провинциях, чтобы они подняли мятеж в пределах данных территорий, разграбили земли Иллирика и заставили Валентиниана перевести на средний Дунай из Италии дополнительные войска. План Магна Максима оказался удачным: из-за отвода войск на средний Дунай Италия практически осталась без защиты, и Магн Максим, воспользовавшись этим, смог быстро захватить её территорию.

Вместе с тем мы полагаем, что враги империи, упомянутые в законе 386 г., представляли собой именно те отряды готов, гуннов и алан, которые подняли мятеж в паннонских провинциях; в этом смысле мы можем предположить, что грабительские набеги паннонских федератов охватили довольно крупную территорию: помимо паннонских провинций, они затронули также Дакию, Македонию, Дарданию и Мезию. Скорее всего, готы, располагавшиеся в Македонии, подняли мятеж против Феодосия I как раз в связи с тем, что их паннонские соплеменники достигли рубежей Македонии и частично разграбили земли этого диоцеза. Подтверждением нашей точки зрения служат сведения трактата Иеронима Стридонского «О знаменитых мужах» (De viris illustribus), в котором богослов сообщает и о своем родном городе, Стридоне: «Иероним, рожденный отцом Евсевием в городе Стридоне, разоренном Готами; ранее, вплоть до нынешнего года, т. е. до четырнадцатого [года] правления Феодосия, он (город Стридон. — E. Μ.) был границей Далмации и Паннонии» (Hieronymus, patre Eusebio natus, oppido Stridonis, quod, a Gothis eversum, Dalmatiae quondam Pannoniaeque confinium fuit, usque in praesentem annum, id est, Theodosii principis decimum quartum. — Hieronymus, De viris illustribus 125, PL. Vol. 23, Col. 755В).

Из слов Иеронима ясно, что он говорит о 393 г., поскольку Феодосий I взошел на престол в 379 г. и, следовательно, четырнадцатый год его правления падает как раз на 393 г. Соответственно, на наш взгляд, готы, которых упоминает Иероним, представляли собой племенные группы, располагавшиеся в паннонских провинциях: территориально только эти готы ближе всего располагались к городу Стридону и именно им легче всего было разграбить земли Далмации. Как результат, мы можем предположить, что в 386 г. первоначально паннонские готы-федераты вторглись во внутренние земли паннонских провинций и Далмации, а затем они отправились дальше и напали уже на соседние регионы, т. е. на земли Мезии (судя по всему, Верхней), Дардании, Македонии и Дакии Средиземноморской. Поскольку грабительские набеги паннонских готов достигли даже Македонии, находившейся под контролем Феодосия I, и готы, размещавшиеся в Македонии, попытались поднять мятеж и присоединиться к своим соплеменникам из паннонских регионов, Феодосий принял решение выступить в поход против Магна Максима, который уже успел подкупить готов, проживавших и на среднем, и на нижнем Дунае.

Д. Вера пришла к выводу, что еще в 379 г. Грациан, испытывавший серьезные трудности в борьбе с готами, передал под управление Феодосия I два диоцеза, ранее входивших в состав центральной италийской префектуры, — Македонию и Дакию. По мнению исследовательницы, Феодосий объединил эти диоцезы в одну новую региональную префектуру — Восточный Иллирик с центром в Фессалониках. Как предположила Д. Вера, Феодосий учредил префектуру Восточный Иллирик с целью более эффективной защиты нижнедунайских регионов от вторжений готов и других племен. Тем не менее, по оценке исследовательницы, отдельная восточно-иллирийская префектура, подчинявшаяся Феодосию I, просуществовала недолго — уже в 384 г. в рамках соглашения, заключенного с Магном Максимом и Валентинианом II, Феодосий вернул под управление Валентиниана Македонию и Дакию, тем самым восстановив старую обширную италийскую префектуру, которая включала в себя практически все земли по среднему и нижнему течению Дуная, за исключением Фракии, Нижней Мезии и Малой Скифии. Но и после 384 г., как проследила Д. Вера, Феодосий фактически продолжал контролировать Дакию и Македонию, эти диоцезы в реальности подчинялись именно ему и снабжали именно его войска. Д. Вера отметила, что вплоть до 394 г., т. е. до второй военной экспедиции в Италию, Феодосий официально не восстанавливал префектуру Восточный Иллирик, диоцезы Македония и Дакия продолжали входать в состав центральной италийской префектуры, которая простиралась вплоть до нижнего течения Дуная[912].

А. Джошкун, В. Байни и Μ. Эррингтон пришли к несколько иным выводам: по их мнению, в период с 384 по 387 г. Дакия и Македония находились под властью Валентиниана II, т. е. в 384 г. (или в 382 г.) Феодосий вернул эти диоцезы в состав италийской префектуры, но в 387 г., в обмен на свою помощь в борьбе против Магна Максима, Феодосий официально присоединил к своим владениям Дакию и Македонию и вновь, как и в 379 г., преобразовал их в отдельную самостоятельную префектуру Восточный Иллирик[913].

В связи с представленной дискуссией подчеркнем, что незадолго до похода в Италию Феодосий, как свидетельствует Зосим (мы рассматривали его сведения ранее, в пункте 2.2), узнал о мятеже готов, располагавшихся в Македонии, и отправил в данный регион свои войска, которые подавили восстание. Мятеж нижнедунайских готов был спровоцирован Магном Максимом, подкупившим их племенную элиту, но в контексте указанного сюжета для нас важен тот факт, что Феодосий переместил в Македонию подразделения своих экспедиционных армий, следовательно, в 388 г., когда произошел мятеж, диоцез Македония в реальности находился под контролем Феодосия I, а не Валентиниана II. Номинально, т. е. на бумаге, Македония подчинялась Валентиниану и входила в состав центральной италийской префектуры, как об этом свидетельствует закон 386 г., цитированный выше, но фактически Македонией управлял именно Феодосий: он назначал чиновников в этот регион, Фессалоника служила местом его резиденции и штаб-квартирой его войск.

Возвращаясь к готам, находившимся в Македонии, отметим, что Феодосий, очевидно, не стал проводить против них жесткие репрессивные меры, а наоборот, пошел по пути компромисса, поскольку в ситуации противостояния с Магном Максимом Феодосию нужен был крепкий и надежный тыл в нижнедунайских регионах.

Созомен в своей «Церковной истории» сообщает, что в 390 г. (PRLE I, р. 166, sv. Butherichus) в Фессалонике вспыхнуло мощное восстание местного городского населения, в ходе которого горожане убили военачальника по имени Бутерих, этот военачальник размещался именно в Фессалонике: «Бутерих, в то время командовавший воинами в Иллирике, узнав, что возничий колесницы непристойным образом совратил виночерпия, арестовал и посадил того (возничего. — Е. Μ.) в тюрьму. [В то время] должны были пройти знаменитые конские скачки, [и] народ Фессалоники требовал отпустить его (т. е. возничего. — Е. Μ.), поскольку тот был нужен для [проведения] состязаний. Ничего не добившись, он (народ. — Е. Μ.) пришел в сильное негодование и в итоге убил Бутериха» (Βουθερίχου του ήγουμένου τότε των παρ' Ίλλυριοϊς στρατιωτών ήνίοχος τον οίνοχόον αίσχρώς ίδών έπείρασε, καί συλληφθείς έν φρουρά ήν. έπισήμου δέ ιπποδρομίας έπιτελείσθαι μελλούσης ώς άναγκαίον εις τήν άγωνίαν ό Θεσσαλονικέων δήμος έξήτει άφίεσθατ ώς δέ ούδέν ήνυεν, εις χαλεπήν κατέστη στάσιν καίτελευταίον τον Βουθερίχαν άνείλε. — Soz. VII. 25. 3–4).

Авторы-составители справочника PRLE I (p. 166, sv. Butherichus) предположили, что, во-первых, Бутерих занимал должность начальника воинов Иллирика (magister militum per Illyricum), точнее, Восточного Иллирика, т. е. этот чиновник командовал экспедиционными войсками, располагавшимися в пределах префектуры Восточный Иллирик, а во-вторых, по своему этническому происхождению он был германцем. Действительно, как в свое время проследил Э. Ферстеманн, корень — rich был чрезвычайно широко распространен в древнегерманских языках, как отдельное слово он подразумевал короля (любого племенного вождя), а как часть личного имени обозначал сам королевский титул[914].

Соответственно, мы можем предположить, что Бутерих принадлежал к племенной элите той группы готов, которая размещалась в Македонии, и для урегулирования конфликта с этими готами Феодосий решил назначить Бутериха на римскую официальную командную должность. Косвенные свидетельства в пользу вывода о том, что Бутерих получил должность начальника воинов (Восточного) Иллирика, содержит труд ранневизантийского церковного историка Феодора Чтеца (Анагноста), известный в рукописной традиции под названием «Трехчастная история»: сам Феодор был чтецом (один из младших церковных рангов) в церкви Святой Софии в Константинополе, он умер после 518 г., его же «Трехчастная история» представляет собой компиляцию трудов трех других церковных историков — Сократа Схоластика, Созомена Гермия и Феодорита Киррского[915].

В одной из глав «Трехчастной истории», рассказывая о подавлении мятежа, вспыхнувшего в Фессалонике, Феодорит Чтец сообщает, что «по причине убийств, произошедших в Фессалонике из-за возничего и сына префекта, а также из-за гнева царя по поводу смерти префекта — вследствие чего убийства и произошли открыто — Амвросий в течение восьми месяцев не позволял Феодосию, находившемуся в Медиолане, входить в церковь» (Διά τούς γενομένους φόνους έν τή Θεσσαλονίκη προφάσει τού ήνιόχου καί τού παιδός τού έπάρχου καί τής διά τον θάνατον τού έπάρχου όργής τού βασιλέως, έξ ής καί άνέδην οί φόνοι γεγόνασιν, Αμβρόσιος γενόμενον έν Μεδιολάνφ Θεοδόσιον είσελθείν εις τήν έκκλησίαν ούκ εϊασεν εως τέλους μηνών όκτώ)[916].

В. Байни, первой обратившая внимание на этот фрагмент труда Феодора Чтеца, пришла к выводу, что префект (έπαρχος), о котором говорит Феодор, — не кто иной, как префект Восточного Иллирика, соответственно, по мнению В. Байни, к 390 г. префектура Восточный Иллирик вновь существовала как отдельная административно-территориальная единица восточной половины империи, к 390 г., она, как и раньше, в 379–384 гг., подчинялась Феодосию I[917].

Мы согласны с позицией исследовательницы и, как результат, можем заключить, что если к 390 г. префектура Восточный Иллирик входила в состав владений Феодосия, значит, и Бутерих как военный чиновник возглавлял те войсковые экспедиционные подразделения, которые размещались в пределах этой префектуры, следовательно, он занимал должность начальника воинов (Восточного) Иллирика. В таком случае, с учетом этнического происхождения Бутериха, мы можем поставить вопрос о том, из кого преимущественно состояли войска, подчинявшиеся Бутериху, кто в основном служил в экспедиционных войсках Восточного Иллирика — готы или римляне, другими словами, кем командовал Бутерих — готами или римлянами?

У. Роберто предположил, что волнения в Фессалонике представляли собой мятеж городского населения против войск Бутериха, полностью состоявших из германцев (готов); сам же мятеж, по мнению исследователя, произошел из-за недовольства горожан прогерманской политикой Феодосия I: как полагает У. Роберто, Феодосий I оказывал покровительство готам, находившимся в Македонии, активно зачислял их в армию, на регулярную военную службу, назначал на крупные командные должности в ущерб представителям местного, римского населения диоцеза[918].

Тем не менее, как подчеркнул С. Долежал, сведения Созомена — единственного автора, называющего имя командующего войсками Иллирика — не позволяют ответить на вопрос, кто служил в войсках Бутериха, готы или римляне. Поэтому, как полагает С. Долежал, весьма затруднительно говорить о каких-либо антигерманских настроениях жителей Фессалоники, подобные выводы не подтверждаются источниками[919].

На наш взгляд, поскольку Бутерих занимал официальную римскую командную должность, под его властью находились все же регулярные войсковые подразделения смешанного состава, включавшие в себя и готов, и римлян; другими словами, в 388 г., перед походом в Италию, Феодосий включил многих готов в кадровый состав регулярных войсковых подразделений, располагавшихся в Македонии, тем самым Феодосий пополнил численность этих подразделений.

Сведения Феодора Чтеца позволяют заключить, что, скорее всего, реальной причиной мятежа горожан Фессалоники были разногласия между Бутерихом и префектом Восточного Иллирика, т. е. главой гражданской администрации в данном регионе, по сути — конфликт между военной и гражданской властью. Фактически можно признать, что между Бутерихом и префектом возник конфликт, вызванный вмешательством Бутериха в дела гражданского управления, которые относились к полномочиям префекта. Феодор Чтец говорит о возничем и сыне префекта, но, на наш взгляд, несмотря на соединительный союз καί ('и') в греческом тексте, византийский историк имел в виду одного и того же человека: возничий колесницы, домогавшийся некоего виночерпия, был сыном префекта Восточного Иллирика. Как результат, когда Бутерих арестовал возничего и посадил его в тюрьму, префект Восточного Иллирика организовал массовые волнения среди жителей Фессалоники с целью освободить своего сына.

Тем не менее, как утверждает Феодор Чтец, в ходе волнений и беспорядков префект умер, и смерть префекта вызвала гнев у императора Феодосия. Мы полагаем, что Феодор Чтец допустил фактическую ошибку, т. е. непосредственной причиной мятежа послужила смерть не префекта, а его сына, возничего колесницы, который был посажен в тюрьму и отбывал там наказание. Узнав о смерти возничего, жители Фессалоники пришли в негодование, убили Бутериха и подняли мятеж против городского гарнизона, в результате в городе произошли уличные столкновения и беспорядки. Но эти беспорядки приобрели массовый характер при поддержке и по инициативе префекта, который был заинтересован в том, чтобы устранить Бутериха, так явно вмешивавшегося в дела гражданской администрации.

Д. Мотта подчеркнула, что в целом рассуждения Созомена о варварах и любых внешних народах, живших за пределами империи, не демонстрируют какого-либо негативного отношения к варварам, в рассуждениях Созомена нет ярко выраженной критики образа жизни варваров, нет и сожалений по поводу самого факта присутствия германцев в пределах империи. Как показала Д. Мотта, варвары интересовали Созомена в связи с тремя сюжетами: 1) христианизация внешних языческих племен, увеличение количества верующих-христиан за счет варваров; 2) критика тех императоров, которые придерживались арианства и боролись со своими противниками с помощью варваров, в данном случае — критика Констанция II; 3) критика узурпаторов, использовавших варваров-наемников для борьбы с законной императорской властью; как проследила исследовательница, здесь критика церковного историка была направлена не на варваров, а именно на узурпаторов[920].

С учетом наблюдений Д. Мотты мы можем признать, что труд Созомена вряд ли позволяет выявить у широких масс местного населения империи какие-либо антигерманские настроения[921]: судя по всему, Созомен, как и другие церковные историки, рассказал о волнениях в Фессалонике просто с целью сообщить о причине конфликта между Феодосием и Амвросием Медиоланским, поскольку, как известно, когда Феодосий казнил многих горожан, участвовавших в беспорядках, Амвросий в ответ отлучил Феодосия от церкви вплоть до публичного покаяния императора, а отменил отлучение только через восемь месяцев, когда Феодосий все же покаялся перед епископом за свою излишнюю жестокость.

У. Стевенсон пришел к выводу, что интерес Созомена к жизни других народов, располагавшихся за пределами империи, был скорее научно-этнографическим, чем эмоционально-риторическим, т. е. Созомен не высказывал каких-либо негативных оценок применительно к варварам, а просто перечислял их обычаи и нравы. Как полагает У. Стевенсон, тем самым Созомен стремился показать читателю роль и влияние монахов-проповедников, распространявших христианскую веру среди внешних народов-язычников. По оценке У. Стевенсона, Созомен ставил перед собой цель не столько рассказать о внешних народах, сколько показать важность монахов в деле христианизации этих народов, побудить императоров оказывать монахам финансовую поддержку[922].

Соответственно, если Созомен не рассматривал присутствие варваров на территории империи как главную проблему римского государства, вряд ли упоминание Бутериха — германца по происхождению — служит доказательством в пользу каких-либо антиварварских (антигерманских) настроений Созомена и широких городских масс населения империи в конце IV в. Другими словами, Созомен вряд ли мог приписать антигерманские настроения горожанам Фессалоники, поскольку и сам он не придерживался таких взглядов.

Вместе с тем, как проследил У. Роберто, другой церковный историк — Сократ Схоластик — более негативно оценивал взаимоотношения восточной половины империи и готов, но критика готов в труде Сократа носила ретроспективный характер: он стремился показать читателю, что поражение римлян в битве при Адрианополе впоследствии, в период 423–435 гг., привело к возвышению готов в составе византийской придворной элиты. По мнению У. Роберто, Сократ придерживался антигерманских взглядов, поскольку его возмущало присутствие готов в командных структурах армии и в составе рядовых войск; Сократ обвинял таких императоров, как Валент, Феодосий I и Феодосий II, в покровительственной политике по отношению к варварам, моральная же основа рассуждений Сократа заключалась в том, что он стремился опровергнуть идею о военном превосходстве готов над римлянами.

Как полагает У. Роберто, Созомен стремился показать, что местное население восточных провинций испытывало ненависть к варварам, тем самым Сократ в завуалированной форме обвинял восточноримского императора Феодосия II (408–450) в покровительственной политике по отношению к знатным готам[923].

Но, как нам кажется, наблюдения У. Роберто подсказывают еще один вывод: если Сократ ставил перед собой цель, во-первых, опровергнуть идею о военном превосходстве готов над римлянами, а во-вторых, обвинить Феодосия II в покровительстве к готам, то в таком случае Сократ намеренно преувеличивал масштабы угрозы со стороны готов. Точнее, Сократ преувеличивал не столько количество готов, сколько степень недовольства по отношению к ним. Ненависть жителей империи к готам, о которой говорил Сократ, в реальности служила средством обвинения в адрес Феодосия II за его покровительственную политику по отношению к готам.

Следовательно, на наш взгляд, труд Сократа, равно как и труд Созомена, вряд ли позволяет с точностью ответить на вопрос о степени варваризации римской армии в конце IV в. Но если одни источники (Симмах, Либаний, Сократ и Созомен) не позволяют восстановить хронологическую последовательность процесса варваризации, а другие источники (Вегеций) прямо опровергают сам факт этого процесса, возникает вопрос, можем ли мы вообще говорить о варваризации военных структур империи в конце IV в. и насколько справедлива такая постановка вопроса? В самом деле, даже труды современников событий не позволяют проследить, как количество германцев увеличивалось в армии во время правления Феодосия I. Наоборот, сведения современников показывают, что германцы служили в римской армии в качестве либо обособленных этнических отрядов, либо нерегулярных племенных ополчений; другими словами, варвары входили в состав позднеримской военной организации, но не заменяли собой подразделения, сформированные из местных римских граждан, не доминировали численно над представителями местного населения.

А. Шово отметил, что вплоть до начала V в. племена варваров не были для западной половины империи «созидающими меньшинствами» (minorités créatrices), т. е. этническими группами, которые не только находятся внутри империи, но и доминируют в её политических структурах, постепенно становятся единственной политической элитой империи. По мнению исследователя, германские племена, в массовом порядке вторгшиеся в западные провинции империи в начале V в., захватили не только военные, но и гражданские структуры управления. В этом смысле, как подчеркивает А. Шово, с начала V в. центральная администрация западной половины империи уже не могла романизировать столь обширные и многочисленные племена, центральные органы власти не обладали силой для принудительной романизации германских племен, поэтому на смену римскому государству постепенно пришли племенные государства германцев. И наоборот, по оценке А. Шово, до начала V в. центральная власть западных провинций располагала средствами для принудительной интеграции варваров в административные структуры империи[924].

Но, как мы полагаем, выводы А. Шово применимы и к восточным провинциям империи: в самом деле, поскольку готы Фритигерна расселились в Македонии и во Фракии отдельными замкнутыми анклавами, а готы Атанариха разместились вдоль нижнего Дуная в качестве регулярных пограничных отрядов, мы можем заключить, что войска готов, располагавшиеся на территории восточной половины империи, выполняли свою службу вместе с легионами и вексилляциями, сформированными из римских граждан, но не вместо данных легионов и вексилляций.

Другими словами, в период правления Феодосия этнические боевые группы, сформированные из готов, входили в состав экспедиционных и пограничных войск восточной половины империи, но готы Фритигерна и Атанариха не заменяли собой войсковые подразделения римского происхождения, они служили совместно с римскими подразделениями и активно взаимодействовали с римскими подразделениями. Экспедиционные и пограничные армии восточной половины империи в эпоху Феодосия I не сводились только к этническим отрядам варваров, эти армии не состояли только из этнических групп варваров (готов, алан и гуннов), более того, пользуясь словами А. Шово, сами этнические группы в период Феодосия I не были «созидающими меньшинствами», т. е. они не доминировали в процессах политического управления империей.

Ни готы Фритигерна, ни готы Атанариха не занимали доминирующих позиций в гражданских бюрократических структурах восточной половины империи: представители племенной знати готов не получали каких-либо должностей гражданского управления, в период Феодосия I готы полностью отсутствовали в центральной придворной администрации и в органах власти тех провинций, где размещались их племенные группы. Другими словами, в гражданских институтах власти Фракии и Македонии доминировали только представители местного римского населения.

Но готы, расселившиеся в указанных диоцезах, не обладали численным преимуществом и в военных структурах, поэтому, на наш взгляд, термин «варваризация» неприменим к эпохе Феодосия I.

Как в свое время установил К. Ольбрих, после того как в августе 388 г. Феодосий I уничтожил Магна Максима в Аквилее, Галлия, в отличие от Италии, не сразу вернулась под власть Валентиниана II: на основании нумизматических данных исследователь пришел к выводу, что Валентиниан II установил свой контроль над Галлией не ранее января 389 г., поскольку только в октябре 388 г. Феодосий отправил в Галлию одного из своих военачальников, комита Арбогаста, франка по происхождению, с целью восстановить власть Валентиниана II над галльскими провинциями. Как предположил К. Ольбрих, главными противниками Арбогаста в Галлии были те римские регулярные экспедиционные и пограничные войска, которые размещались в Майнце (Могонтиаке) и в Трире, т. е. в Германии Верхней и Бельгике Первой, ранее эти войска подчинялись Магну Максиму и находились под командованием Нанниена, одного из военачальников узурпатора. Соответственно, по мнению К. Ольбриха, к январю 389 г. Арбогаст подавил сопротивление мятежных войск и присоединил Галлию к владениям Валентиниана II[925].

Тем не менее власть Валентиниана II в Галлии была только формальной: после января 389 г. (если принимать датировку, предложенную К. Оль-брихом) войска, ранее поддерживавшие Магна Максима, подчинялись уже Арбогасту, а через него — Феодосию I, следовательно, реальная власть над землями Галлии находилась в руках Феодосия, именно он осуществлял полноценный административный контроль над территорией Галлии. Судя по всему, после января 389 г. штаб-квартирами войск, которые подчинялись Арбогасту, продолжали оставаться Трир и Могонтиак; фактически можно признать, что с начала 389 г. под командованием Арбогаста находились даже две группировки войск — собственно те подразделения, которые прибыли вместе с ним из Италии по приказу Феодосия, и те подразделения, которые ранее размещались в галльских землях, на рейнском фронте, и поддерживали Магна Максима. Естественно, после уничтожения Магна Максима группировка, располагавшаяся в землях по верхнему течению Рейна, перешла на сторону Арбогаста, а значит, и Феодосия.

Неслучайно Д. Вигг проследил, что серия монет Валентиниана II с легендой GLORIA ROMANORVM («Слава римлян»), подчеркивающей независимый и самостоятельный статус его власти, чеканилась только в монетном дворе Трира, где находилась резиденция самого Валентиниана, тогда как в других крупных городах Галлии, например, в Лионе (Лугдунум) или в Арле (Арелат) такая денежная эмиссия не зафиксирована. По мнению Д. Вигга, наличие указанной монетной серии только в Трире было связано с тем, что Валентиниан II реально контролировал только сам город Трир и его окрестности, другие территории галльской префектуры ему не подчинялись. Д. Вигг датирует эмиссию Валентиниана 389–390 гг.[926], соответственно, мы можем признать, что практически все галльские провинции, за исключением Бельгики Первой, где находился Трир, подчинялись Феодосию I и Арбогасту, более того, даже в самой Бельгике Первой Валентиниан полноценно управлял только самим Триром, в то время как земли, располагавшиеся за пределами города, находились под контролем администрации Феодосия.

Тем не менее после того, как в ноябре 391 г. Феодосий покинул Италию и вернулся в Константинополь[927], Валентиниан II так и не смог (или, точнее, не успел) самостоятельно распорядиться своей властью ни в Галлии, ни в Италии: 15 мая 392 г. (PLRE I, р. 935, sv. Flavius Valentinianus 8) он был обнаружен мертвым в своем дворце в городе Виенн (современный Вьен) в Южной Галлии. Как проследили Б. Кроук и И. Сцидат, латиноязычные авторы, жившие в пределах западной половины империи и написавшие свои труды на рубеже IV и V вв. или в первой половине V в., либо откровенно признают, что они ничего не знают о причинах смерти Валентиниана II, либо в большей степени склоняются к версии о самоубийстве императора. И в то же время, как подчеркнули Б. Кроук и И. Сцидат, грекоязычные авторы (особенно церковные историки), проживавшие в восточных провинциях, считают, что Валентиниан был убит по приказу Арбогаста: как полагают исследователи, такая версия была разработана при дворе Феодосия I через несколько месяцев после смерти Валентиниана. Феодосию I было выгодно обвинить военачальника-франка в смерти юного императора, чтобы затем на законном основании провести новую военную кампанию в Италии и уничтожить Арбогаста, а также его ставленника Евгения, который в конце августа 392 г. получил от Арбогаста титул императора[928].

Тем не менее, признавая определенную тенденциозность грекоязычных церковных историй, мы все же хотели бы обратить внимание на сведения «Церковной истории» Филосторгия, посвященные данному сюжету. На наш взгляд, сведения Филосторгия о сложных взаимоотношениях Арбогаста и Валентиниана II позволяют уточнить роль и положение военачальников германского происхождения в командных структурах западноримской армии в конце IV в.

По словам Филосторгия, «убив Валентиниана, Арбогаст, в связи с тем, что происхождение не позволяло ему [получить] царскую власть (ведь он был варваром по рождению), поставил царем над Римлянами некоего Евгения, магистра по должности, Эллина (т. е. язычника. — Е. Μ) по вере. Узнав об этом, Феодосий передает царский венок другому из сыновей, Гонорию, [а] сам в течение всей зимы готовится к войне» ('Ότι Αρβαγάστης τον Ούαλεντινιανόν άνελών, έπεί τό γένος αύτόν <τής> βασιλείας άπεκώλυσεν (βάρβαρος γάρ ήν αύτόν ό φυσάμενος), Εύγένιόν τινα, μάγιστρον τήν άξίαν, 'Έλληνα δέ τό σέβας, βασιλέα 'Ρωμαίων καθίστησι. μαθών δέ ταΰτα Θεοδόσιος θατέρφ μέν τών παίδων Όνωρίφ τον βασίλειον παρατίθησι στέφανον, έν όλφ δέ τφ χειμώνι τά προς τον πόλεμον αύτός έξαρτύεται. — Philostorg. XI. 2).

По мнению Τ. Штиклера, Филосторгий стремился представить военный поход Феодосия I в Италию против Евгения и Арбогаста как акт возмездия за убийство Валентиниана II: Т. Штиклер полагает, что Филосторгий рассматривал победу Феодосия над узурпаторами как восстановление законной императорской власти на западе империи, но, в отличие от других церковных историков, Филосторгий не считал боевые действия в Италии религиозной войной, т. е. противостоянием между язычниками в лице Евгения и Арбогаста и ортодоксальными христианами в лице Феодосия I[929]. Вполне возможно, что Филосторгий не придавал особого значения языческим верованиям Евгения и Арбогаста, а также борьбе язычества и ортодоксального христианства, поскольку церковный историк и сам не придерживался ортодоксального христианского вероучения: как известно, Филосторгий был сторонником секты евномиан, полагавших, что Бог Сын не обладает такой же сущностью, как Бог Отец, но выполняет ту же деятельность и руководствуется в Своих действиях той же волей, что и Бог Отец[930].

Поскольку секта евномиан была осуждена на II Вселенском соборе в Константинополе в 381 г., Филосторгий не испытывал симпатии к Никейскому символу веры и был настроен враждебно по отношению к официальной ортодоксальной церкви; тем не менее мы хотели бы задать другой вопрос и одновременно обратить внимание на другой сюжет сведений Филосторгия: почему церковный историк упомянул о тайных, но неосуществимых намерениях Арбогаста получить императорский титул и в какой мере это упоминание связано с идеей возмездия за смерть Валентиниана II? По мнению А. Гольтца, в своем изложении событий Филосторгий, в отличие от других церковных историков, сознательно выводил на первый план фигуру Арбогаста: Филосторгий стремился представить военачальника-франка как влиятельного «творца императоров» (Kaisermacher), т. е. придворного чиновника, который по своей воле смещает и назначает императоров, не считаясь с какими-либо другими органами государственной власти. А. Гольтц полагает, что на страницах своего труда Филосторгий часто использовал образ слабых императоров-марионеток, находившихся в полной зависимости от военачальников-варваров, чтобы ярче и нагляднее показать читателю процесс упадка империи[931].

Исследователь проследил, что другие церковные авторы (Сократ, Созомен, Руфин Аквилейский) уделяли преимущественное внимание Евгению, а не Арбогасту, именно Евгения они считали главным инициатором мятежа против Валентиниана II. А. Гольтц заключает, что Сократа, Созомена и Руфина в первую очередь интересовала религиозная политика Евгения: его покровительство по отношению к язычникам вызывало у церковных историков намного больше возмущения, чем военные или административно-территориальные мероприятия Арбогаста; Сократ, Созомен и Руфин не считали деятельность Арбогаста произволом[932].

Но вряд ли мы можем признать, что история о тайных намерениях Арбогаста была всего лишь художественным вымыслом Филосторгия, который с помощью такого сюжета стремился драматизировать или преувеличить процесс упадка империи. На наш взгляд, при изложении подобных сведений Филосторгий не ставил себе целью всего лишь впечатлить читателя: как раз наоборот, за словами Филосторгия скрывались вполне реальные факты и процессы. Дело в том, что Евгений, бывший преподаватель риторики и латинской грамматики, к 392 г. занимавший при дворе Валентиниана II должность начальника хранилищ для писем (magister scriniorum), т. е. заведовавший архивом императорских писем и указов, был провозглашен Августом именно по решению Арбогаста (PRLE I, р. 293, sv. Fl. Eugenius 6), другими словами, военачальник-франк официально наделил представителя местного населения империи (скорее всего, грека по происхождению) титулом императора.

Конечно же, Филосторгий мог воспринимать этот факт болезненно и с отторжением, другой вопрос, что Филосторгий мог приписать Арбогасту намерение захватить императорскую власть, т. е. церковный историк мог добавить к образу Арбогаста некоторые дополнительные черты; тем не менее особенности художественного образа не отменяют самого исторического факта — именно Арбогаст возвел на престол учителя риторики и придворного архивариуса Евгения.

Следовательно, возникает вопрос: почему все же Арбогаст не решился сам взять в свои руки императорскую власть? Ответ на поставленный вопрос содержится в словах самого же Филосторгия, но этот ответ будет виден и понятен только при условии, если мы попытаемся определить, какие реальные факты и процессы отражены в словах Филосторгия о том, что варварское происхождение мешало Арбогасту занять императорский престол. Мы полагаем, что намного более серьезным препятствием для Арбогаста было незначительное количество представителей германской племенной элиты в командных структурах западноримской армии в конце IV в., даже, если говорить точнее, — полное отсутствие группировки знатных франков в составе высших военных органов власти западной половины империи.

На наш взгляд, у Арбогаста не было весомой поддержки в лице других представителей племенной знати франков, находившихся на римской военной службе; другими словами, к 392 г. Арбогаст был, по сути, единственным военачальником франкского происхождения, который занимал центральную (придворную) военную командную должность в пределах западной половины империи.

Фактически к 392 г. все остальные представители племенной аристократии франков находились за пределами империи, т. е. размещались за Рейном, другими словами — в тех землях, где не было римских владений. Подтверждением нашей точки зрения служат сведения биографии Амвросия Медиоланского, написанной его секретарем, Паулином Медиоланским. По оценкам исследователей, Паулин написал свой текст либо в 412–413 гг., либо в 422 г.[933], ценность сведений Паулина заключается, во-первых, в том, что он лично знал Амвросия, а во-вторых, в том, что Паулин и сам был очевидцем многих событий, о которых он рассказал в биографии Амвросия.

В одной из глав своего труда Паулин сообщает: «В то же время комит Арбогаст совершил военный поход против своего народа, т. е. против Франков, и во время войны немалое [их) количество силой обратил в бегство, с остальными же заключил мир. Но когда во время пира цари его народа спросили [его], знает ли он Амвросия, он ответил, что знает [этого] мужа, и [сказал], что он (Амвросий. — Е. Μ.) ценит его и часто по обыкновению участвует вместе с ним в пиршествах» (Per idem tempus Arbogastes comes adversum gentem suam, hoc est Francorum, bellum paravit, atque pugnando non parvam multitudinem manu fudit, cum residuis vero pacem firmavit. Sed cum in convivio a regibus gentis suae interrogaretur utrum sciret Ambrosium; et respondisset nosse se virum, et diligi ab eo, atque frequenter cum illo convivari solitum. — Vita S. Ambrosii 30, PL. Vol. 20, Col. 39D).

Μ. Навони предположил, что в рассказе о дружеских отношениях Амвросия и Арбогаста Паулин прежде всего хотел подчеркнуть авторитет, которым Амвросий обладал среди варваров (в данном случае — франков)[934], соответственно, с учетом позиции исследователя мы можем признать, что Паулин стремился показать силу христианской религии во взаимоотношениях Амвросия и знатных варваров-язычников. Согласно логике рассуждений Паулина, нравственная чистота и стойкость Амвросия внушали уважение даже представителям племенной знати франков: один из знатных франков, Арбогаст, настолько почитал Амвросия, что активно сообщал другим знатным франкам о своем знакомстве с епископом и тем самым повышал свой собственный авторитет в глазах сородичей-соплеменников.

Тем не менее в рамках темы нашей статьи мы хотели бы обратить внимание на другой сюжет: согласно Паулину, Арбогаст, во-первых, заключил мирные договоры с франками, жившими вблизи рейнской границы империи, а во-вторых, даже занимая официальную римскую командную должность, он все равно поддерживал связи и вполне дружеские отношения с теми племенными вождями франков, которые, в отличие от Арбогаста, не занимали официальных римских должностей.

Мы полагаем, что представители племенной элиты франков, с которыми общался Арбогаст, как раз и возглавляли племенные группы, с которыми военачальник заключил мирные соглашения; следовательно, влиятельные франки, лично знавшие Арбогаста, жили за пределами римских земель, т. е. за Рейном, в свободной Германии. Регионы проживания этих племенных вождей не входили в состав империи, т. е. франки, общавшиеся с Арбогастом, не располагались на территории галльских провинций.

Вместе с тем на основании эпиграфических данных Т. Грюневальд показал, что в период между зимой 392/93 гг. и летом 393 г. Арбогаст воевал против франков на том участке рейнской границы, который размещался вблизи Кёльна[935]. Соответственно, мы можем предположить, что тогда же, в первой половине 393 г., Арбогаст заключил союзные договоры с несколькими вождями франков, проживавших вблизи Кёльна, чтобы частично умиротворить ситуацию на рейнской границе.

Как сообщает Григорий Турский (точнее, галльский историк Сульпиций Александр, труд которого цитирует Григорий), «в самую стужу Арбогаст устремился в главный [город] Агриппину… против Суннона и Маркомера, царьков у Франков» (Arbogastis Sunnonem etMarcomere subregolus Francorum… Agre-pinam regentem maxime hieme petiit. — Greg. Tur. LF. IL 9, ed. B. Krusch, p. 55, 1. 4–5). По словам Григория = Сульпиция, «поэтому, собрав войско, он (Арбогаст. — E. Μ.) перешел Рен и опустошил [земли] Бруктеров, ближайшие к берегу, а также область, которую населяют Хамавы, ни разу не встретив сопротивления, за исключением немногочисленных Ампсивариев и Хаттов, которые под властью вождя Маркомера показались на вершинах более отдаленных гор» (Collicto ergo exercitu, transgressus Rhenum, Bricteros ripae proximos, pagum etiam quem Chamavi incolunt depopulatus est, nullo umquam occursante, nisi quod pauci ex Ampsivariis et Catthis Marcomere duce in ulterioribus collium iugis apparuere. — Greg. Tur. LF. II. 9, p. 55, 1. 7–10). В итоге, как утверждает Григорий = Сульпиций, благодаря победам, которые Арбогаст одержал над франками, император (точнее, узурпатор) Евгений уже лично «отправился на границу Рена, чтобы по обычаю возобновить старые договоры с царями Аламаннов и Франков» (Rheni limitem petit, ut, cum Alamannorum et Francorum regibus vetustis foederibus ex more initis. — Greg. Tur. LF. II. 9, p. 55, 1. 12–13).

Следовательно, на основании сведений Григория Турского и биографии Амвросия Медиоланского мы можем сделать вывод, что Арбогаст заключил договоры именно с теми группами франков, которые жили за пределами римских владений, т. е. эти франки не размещались на территории римской Галлии. Соответственно, и племенные вожди тех франков, с которыми воевал Арбогаст, тоже жили за пределами римских земель, поэтому Арбогаст вряд ли мог заручиться их поддержкой в том случае, если бы он сам захватил императорскую власть. Племенные группы франков, проживавшие за Рейном вблизи Кёльна, состояли из свободных воинов, они не были пленниками, расселенными в Галлии на правах летов-колонистов, поэтому Арбогаст часто был вынужден проводить против таких франков военные кампании, отбивая их многочисленные нападения на рейнскую границу.

Конечно же, в такой весьма нестабильной ситуации любые договоры, которые Арбогаст заключал с племенными вождями зарейнских франков, носили только формальный и временный характер: франки в любой момент могли нарушить хрупкое перемирие и совершить новое вторжение в земли Галлии. Как результат, взаимодействие Арбогаста с франками развивалось скорее по принципу маятника — от карательных экспедиций к мирным договорам и вновь к карательным экспедициям. Следовательно, Арбогаст в большей степени зависел не от племенной элиты зарейнских франков, а от римских экспедиционных войск, которые ему подчинялись, т. е. от тех подразделений, которые были сформированы из местного населения западных провинций империи. Поскольку именно галльские экспедиционные войска воевали против франков, Арбогаст должен был учитывать их позицию: он не мог произвольно присвоить себе императорский титул, галльские легионы и вексилляции ни при каких обстоятельствах не приняли бы такое развитие событий.

Μ. Чеза пришла к выводу, что значительную долю войск, переведенных Арбогастом с рейнской границы в Италию в 393 г. для противостояния с Феодосием I, составляли франкские и аламаннские наемники. По мнению Μ. Чезы, благодаря наемным отрядам франков и аламаннов Арбогаст смог оставить на рейнской границе собственно римские пехотные легионы и вексилляции, поскольку он переправил в Италию именно франков и аламаннов. В результате, как полагает Μ. Чеза, война между Арбогастом и Феодосием в Италии не ослабила защиту границ Галлии: регулярные пограничные и экспедиционные римские войска в основной своей массе продолжали размещаться вдоль всего течения Рейна и оборонять береговую линию от нападений различных германских племен[936].

Тем не менее у нас возникают серьезные сомнения в обоснованности подобных выводов: в самом деле, если Арбогаст постоянно воевал с франками и другими германскими племенами и проводил против них карательные экспедиции, каким образом он мог привлечь в свою армию столь большое количество франков и аламаннов, чтобы с их помощью выступить уже против Феодосия I? В ситуации весьма шаткого и переменчивого противостояния с германцами на Рейне Арбогаст вряд ли мог серьезно доверять столь ненадежным союзникам: конечно же, он успел заключить со многими группами франков мирные договоры, но Арбогаст отчетливо понимал, что эти договоры будут действовать только в том случае, если, во-первых, на Рейне будет присутствовать мощная группировка римских войск, а во-вторых, если племена варваров-союзников будут все же размещаться за пределами Галлии.

Как результат, скорее всего, Арбогаст перевел в Италию ту часть галльских экспедиционных войск, которая размещалась в Бельгике Первой, т. е. не на самой рейнской границе, а во внутренних землях Галлии, в то время как экспедиционные войска, охранявшие береговую линию Рейна (особенно по верхнему течению реки), оставались в своих гарнизонах и, соответственно, не участвовали в боевых действиях в Италии. Павел Орозий сообщает, что для предстоящей борьбы с Феодосием I Арбогаст «собрал отовсюду бесчисленные и непобедимые войска — как из гарнизонов Римлян, так и из вспомогательных отрядов варваров» (contraxit undique innumeras inuictasque copias, uel Romanorum praesidiis uel auxiliis barbarorum. — Oros. VII. 35. 11). В другом фрагменте своего труда Павел Орозий уточняет, что Арбогаст, «собрав воинов из Галлов и Франков, выступил против Феодосия, намеревавшегося отправиться [в поход]» {сит aduersus eundem Theodosium collectis Gallorum Fran-corumque uiribus exundauit. — Oros. VII. 35. 12).

На наш взгляд, под «Галлами» и «гарнизонами Римлян», о которых говорит Орозий, следует понимать войсковые подразделения, первоначально размещавшиеся в Бельгике Первой: вполне логично, что Арбогаст не стал перемещать в Италию пограничные и экспедиционные войска, располагавшиеся в районе Могонтиака (Майнца) и в целом по всему верхнему течению Рейна. Скорее всего, только благодаря присутствию регулярной римской армии на верхнем Рейне франки, проживавшие вблизи Кёльна, вынуждены были соблюдать условия договоров, заключенных с Арбогастом.

Соответственно, как мы полагаем, вспомогательные отряды франкских и других германских наемников не доминировали численно в армии Арбогаста: основу его войск составляли регулярные римские подразделения, первоначально находившиеся в Бельгике Первой. Арбогаст привлек в свою армию дружины некоторых франкских племенных вождей, но тем не менее, согласно сведениям Паулина Медиоланского, значительная часть вождей франков осталась вне территории империи.

Возникает закономерный вопрос, какие войсковые подразделения галльской экспедиционной армии выступили против Феодосия и какие подразделения находились под командованием самого Феодосия, когда он вторгся в Италию для уничтожения Арбогаста и Евгения? 5 или 6 сентября[937] 394 г. на севере Италии, вблизи Аквилеи, на берегу реки Фригид, между войсками противников произошла тяжелая битва, в результате которой Феодосий одержал решительную победу над Евгением и Арбогастом и установил полный контроль над всеми западными провинциями империи. На наш взгляд, важнейшие сведения о внутренней структуре армий Арбогаста и Феодосия содержат надписи из Конкордии — небольшого города на севере Италии, который располагался на территории современного итальянского города Портогруаро, сам же город Портогруаро, в свою очередь, находится в округе Венеции, входит в состав её административной (муниципальной) территории.

Надписи из Конкордии представляют собой эпитафии, выбитые на могильных каменных плитах (саркофагах), в большинстве своем они упоминают воинов различных позднеримских войсковых подразделений, т. е. могильные плиты были воздвигнуты на территории обширного воинского кладбища. Эпиграфические документы из Конкордии были обнаружены в 1870-х гг. в ходе археологических раскопок на территории нескольких кварталов Портогруаро, впервые они были введены в научный оборот в различных итальянских антиковедческих журналах, а затем собраны вместе и опубликованы в V томе монументального классического собрания Corpus inscriptionum latinarum; впоследствии группа воинских эпитафий из Конкордии пополнялась новыми образцами, обнаруженными в результате дальнейших археологических раскопок на территории Портогруаро.

С различными дополнениями и исправлениями тексты надписей из Конкордии перепечатывались в таких важнейших собраниях, как Inscriptiones latinae selectae и Inscriptiones latinae christianae veteres, а в 1963 г. швейцарский антиковед Д. Хоффманн, специалист по позднеримской военной организации, заново опубликовал все обнаруженные на тот момент воинские эпитафии из Конкордии в журнале Museum Helveticum[938], соответственно, именно по изданию Д. Хоффманна мы и будем цитировать тексты указанных документов.

Д. Хоффманн датировал надписи из Конкордии 394 г. и связал эти документы с битвой при реке Фригид, которая в территориальном плане произошла как раз недалеко от территории современного Портогруаро. По мнению Д. Хоффманна, своим содержанием надписи из Конкордии отражают участие в битве целой группы войсковых подразделений, входивших в состав армий Арбогаста и Феодосия, эти надписи упоминают воинов, погибших в ходе сражения. Таким образом, по оценке исследователя, кладбище в Конкордии представляло собой своеобразную братскую могилу — общее воинское захоронение, в землях которого покоились воины обеих противоборствующих армий, и Арбогаста и Феодосия[939].

Главным аргументом для Д. Хоффманна послужила надпись CIL V 8771 = D 1962= ILCV 509 (№ 38 в публикации Д. Хоффманна), в которой упоминается Сатурнин, центенарий из канцелярии префекта Иллирика, непосредственным регионом его службы была провинция Дакия Береговая (Dacia Ripensis)[940]: