Когда моя тетя оставила брата бабушке и дедушке, ее называли кукушкой. Когда мои одноклассницы болтали на уроке, их называли кукушками. Когда моя знакомая легла в ПНД[1], ее называли «поехавшей кукухой».

Я думаю о том, почему категории человеческого так часто переносят на нечеловеческое. Это форма некой лингвистической эксплуатации. Эксплуатация уже не животных, но животных-в-языке. Зооэпитеты, анималистические метафоры и фразеологизмы, антропоморфные практики одушевления.

Корову эксплуатируют, отнимая ее грудное молоко. Корову-в-языке эксплуатируют, отнимая ее терминологическую самость. Мою одноклассницу сравнивали с коровой. Другой говорили что-то про ее «дойки». Корова-в-языке не равна корове.

Корова-в-языке замещает собой другие термины, невыраженные и несказанные. Становясь фразеологизмом, корова как таковая перестает существовать. Она становится коровой-в-языке, и у нее появляются перед ним некие лингвистические обязанности. Говоря «корова на льду» или «священная корова», люди доят корову-в-языке.

Я думаю, правильно ли это. Наш язык со сложившимся «коровьим корпусом» вряд ли можно считать подходящим для говорения о реальной корове. Я имею в виду, можем ли мы в эпоху антропоцена продолжать эксплуатировать не только животных, но и животных-в-языке? Нужны ли нам новые стратегии для письма о природе и что это могут быть за стратегии?

На Руси девушки проводили обряд похорон и крестин кукушки. Это был тайный магический ритуал, на который не допускались мужчины. Там девушки «кумились» – договаривались о дружбе и заключали парные посестримства: «Побранимся, грешны будем, кукушечке тошно станет».

Филологиня Алла Владимировна Никитина в эссе «Зачем крестить кукушку?»[2] описывает этот обряд как один из самых печальных. На нем девушки рассказывали друг другу о мужниных побоях, нежелании выходить замуж и смерти «любезной сестрицы от родильной горячки». В этот момент они сооружали «трупик кукушки» из веточек и травок («кукушкиных слезок»), наряжали его в платье из лоскутков, ложили в гробик и закапывали в секретном месте[3].

Похоронить кукушку нужно было для того, чтобы она не обратилась в хищную птицу и не навлекла бед. А окрестить – для того, чтобы поделилась своим плодородием. Кукушку часто сравнивали с богиней Живой, затем и с кумой Богородицы – покровительницей женщин, – поэтому неудивительно, что таким хтоническим способом девушки обращались именно к ней.

Они спрашивали:

– Сестрица дорогая, кукушка, скажи, скоро ли замуж?

Я думаю о причинно-следственной связи двух мышлений: мне кажется, что магическое не могло появиться без метафорического. Славянские мифологические структуры часто используют зооэпитеты. Это и есть та самая лингвистическая эксплуатация. Возможно, именно заговоры стали причиной стирания животных из языка и заменой их животными-в-языке. Кукушка тут – животное-ярлык, животное-дискурс.

Дискурсивная кукушка – предвестница смерти, плохая матушка, болтушка, поехавшая башка, деревянная игрушка в бабушкиных часах, песня Цоя, финский снайпер, тотемка амазонок, богиня Жива, кума Богородицы.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, долго ли мне жить осталось?

Кукушка-предвестница-смерти ответила бы:

– Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку…

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, как маменьке с папенькой рассказать, что ребеночка заводить не желаю?

Кукушка-плохая-матушка ответила бы:

– Cook. Cook.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, как мне не стать болтуньей да не выдать секрет?

Кукушка-болтушка ответила бы:

– …

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, долго ли я буду мучиться-томиться от душевных бед?

Кукушка-поехавшая-башка ответила бы:

– Ку-ку.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, долго ли я буду по бабушке горевать?

Кукушка-деревянная-игрушка-в-бабушкиных часах ответила бы:

– Уку. Уку.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, пропой, как мне жить-поживать?

Кукушка-песня-Цоя ответила бы:

– В городе или на выселках.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, когда царь-батюшка престол покинет?

Кукушка-финский-снайпер ответила бы:

– Ку!

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, долго ли мужья жен своих избивать да наказывать будут?

Кукушка-тотемка-амазонок ответила бы:

– УКРФ. УКРФ. УКРФ.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, как природу-матушку защитить?

Кукушка-богиня-Жива ответила бы:

– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у.

Я бы спросила у дискурсивной кукушки:

– Сестрица дорогая, дискурсивная кукушка, скажи, во что кому верить?

Кукушка-кума-Богородицы ответила бы:

– Ко-ко.

Но я уже не спрошу. Потому что дискурсивная кукушка – в гробу и я ее закапываю. Я делаю это тайно. Никто не знает, куда я закопала дискурсивную кукушку, кукушку-в-языке.

Вместо нее воскреснет новая кукушка. Маленькая птица, отдаленно напоминающая голубя и ястреба. Мы окрестим ее новым языком. А она нам прокукует как тут.

Услышали плач в моторе грузовика

Маленький котенок, вес 850 граммов, 2–3 месяца

Подошел владелец автомобиля

Удалось котенка достать

Не оставлять же на улице

Что делать

Пухля рано лишилась матери

Сама просится, чтобы ее взяли на ручки

А когда оказывается в объятиях

Сразу начинает мурлыкать и сосать свой кончик хвоста

Была вскормлена искусственно

Поэтому человек для нее такой же родной

Как мама

Очень добрый ласковый кот в связи с переездом

Не можем с собой взять, поэтому отдаем в хорошие добрые руки

Поэтому не можем в хорошие добрые руки

Поэтому отдаем с собой

Пациент Черныш, кот, 3 года 6 месяцев, беспородный

Владелец (Ф. И. О.) зачеркнуто, приют (название)

Диагноз перелом челюсти слева, множественные повреждения

Нашли на улице возле жилого дома

Гематома на левом глазном яблоке передняя лапа слева рассечена

С момента поступления дефекации и диуреза не было

Неправильный прикус, нижняя челюсть нестабильна, в ротовой полости

Гематомы, отсутствуют три зуба

Отток мочи не нарушен, кишечник пустой

Аппетит отсутствует, вялый, не ухаживает за собой

Гематомы

Предположительно были нанесены механические повреждения тупым тяжелым предметом

Гематомы

Маруся была когда-то домашней и перестала ей быть

Но Маруся боец и поэтому выжила

У нее пуля в спине от воздушки

Маруся боец и поэтому выжила

Она достойна спокойной жизни

Пациент Бергамот, кот, 4 года 5 месяцев, сибирский

Владелец (Ф. И. О.) зачеркнуто, приют (название)

Диагноз перелом

Застарелый перелом левого бедра

Обширные фиброзно-хрящевые наросты на конце перелома

В позвоночнике рентген выявил резиновую пулю

Признаки гниения пулевого канала

Повреждения внутренних органов не обнаружено

Высокая степень обезвоживания

От пищи отказывается, вялый

Рефлексы слабые

Пуля неоперабельна, вросла в ткани

Прогноз осторожный

Мама скончалась от рака 4-й стадии

Осталось 5 кошек: 4 девочки и 1 кот (черный)

Все спокойные и ласковые

Ищут доброго и понимающего хозяина, который восполнит им любовь и ласку

Они остались совсем одни, помогите, пожалуйста

Ласковые ищут хозяина

Спокойные ищут любовь и ласку

Помогите, пожалуйста

Пациент Рыжик, кот, 2 года, беспородный

Владелец (Ф. И. О.) зачеркнуто, приют (название)

Диагноз ЧМТ

Нашли в тяжелейшем состоянии на Елагинском пруду

На коте был серый ошейник

Повреждение нижнечелюстного сустава с левой стороны

Один глаз поврежден, выбит

Чулком снята шкура с нижней челюсти

Раны несвежие, подозрение на черепно-мозговую травму

Рекомендация усыпить

Альф попал в приют из кошкоквартиры

Людей мало знает, но не боится

Идет к ним с открытой душой

Мягкий и добрый котик

Э. В. живет с десятками кошек

Их количество варьировалось от двух до семи десятков

Говорят соседи

Вода у Э. В. отключена уже несколько лет, квартира захламлена

Из окон квартиры летом часто падают кошки

Кто-то разбивается, кто-то выживает

Видели, как дворник убирал пару трупов

А летом ребятишки на детской площадке увидели падение двух котов

Они потом несколько вечеров дежурили под окном с растянутым одеялом

Чтобы спасти тех, кто выпадет

Порода шотландская вислоухая, без документов

Кот очень ласковый, мягкий, нежный, тихий и спокойный

Очень понимающий: всегда реагирует на слова и на обстановку вокруг

Если его хвалить за что-то, то сразу идет ластиться

А если ругать – то он как обиженный ребенок забивается в угол

Однако быстро «расцветает» стоит его только пару раз погладить

Отдаем Ушастика, так как разъезжаемся и не можем его взять с собой

Кот будет отличным подарком

Пациент Марк, кот, 5–6 лет, шотландский вислоухий

Владелец (Ф. И. О.) зачеркнуто, приют (название)

Диагноз перелом челюсти, отрыв хвоста

Нашли ночью возле улицы Октябрьская

Передвигался на передних лапах

Мочевой пузырь чувствует, отток мочи не нарушен

Пытается опираться на лапы

Признаки истощения

Перелом челюсти по симфизу

Отрыв хвоста, задние лапы не чувствует

Пытается опираться на лапы

Предположительно поврежден спинной мозг

Перелом челюсти, отрыв хвоста

Департамент налоговой политики

Рассмотрев обращение

Благодарит за внимание

Одновременно сообщает

Что в соответствии с подп. 2 п. 2 ст. 149 главы 21

Освобождается от налогообложения

Стоимость реализации медицинских услуг

За исключением косметических, ветеринарных и санитарно-эпидемиологических услуг

Кроме того

Считаем необходимым отметить

Что

Как следует из обращения

Статья 16 ФЗ от 27.12.2018 г. № 498-ФЗ (ред. от 11.06.2021 г.) «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации».

Приюты для животных создаются в целях осуществления деятельности по содержанию животных, в том числе животных без владельцев, животных, от права собственности на которых владельцы отказались

Животных без владельцев

От права собственности на которых владельцы отказались

Собственности на которых владельцы отказались

Владельцы отказались

Отказались

Отказались

Без владельцев

Пока жители Земли сжигают ископаемые топлива, которые, выделяясь в углекислый газ, раскаляют планету, будущее становится все более непредсказуемым. Вместе с поднятием уровня океана изменяется все: пространство, где мы живем, одежда, которую мы носим, еда, которую потребляем. И если изменяется мир, изменится и то, как мы его описываем, каким мы его сами себе представляем и изображаем.

Можно ли, если не предвосхитив эту трансформацию, то хотя бы ее обогнав в воображении, начать описывать этот изменившийся мир? Может ли письмо будущего изменить настоящее, тем самым предотвратив наступление неизбежной катастрофы?

И каким тогда должно быть это письмо?

История европейской мысли и литературы слишком долго относилась к природе, к окружающему миру как к фону, на котором под стерильным светом софитов происходит появление человеческой субъективности. Классическая литература смотрела на природу сквозь идиллическую линзу пасторали и видела в ней декорацию безыскусной жизни пастушек и козопасов, противопоставленную городской среде с ее обездушенностью и суматошностью. Противопоставление было не только пространственным, но и временны́м: пастушеская идиллия принадлежала прошлому, разлагающий и развращающий город – настоящему. Таким образом, природа отрицалась дважды и существовала только в воображении человека как пристанище для уставшей мысли. Христианская теология привнесла еще и телеологическую аксиому, согласно которой у природы нет иной причины для существования, кроме как служение человеку. Просвещение сделало природу прозрачной и голой: она могла существовать только как объект исследования человеческого разума, рожденного умопостигать и объяснять явления природы, которые неизбежно будут ему подчинены. Романтиков гораздо больше интересовало собственное отражение в силах природы, чем природа сама по себе и ради самой себя. Индустриальная революция окончательно исказила и мистифицировала социальную и экологическую историю, в то же время образовав подкрепленный традицией локус для чувства утраты и отчуждения от природы.

Сегодня, когда мы говорим об окружающей среде, речь идет о капиталистической экономике, растущем планетном населении, обезлесении в тропиках, обнищании, неоколониализме, об уровне метана в сибирской тундре, о скорости, с которой деградируют почвы в Африке, о патриархальных и антропоцентрических фантазиях о контроле и суверенитете.

Но экологический кризис – это еще и кризис воображения. Нам остро нужны новые способы воображения и понимания природы и ее отношений с человеком. Литература и искусство могут быть в авангарде такой новой мысли.

Новая литература будет говорить о новых нечеловеческих субъектностях. Но каким будет голос этой литературы? Как вообще можно говорить о нечеловеческих субъектностях?

И такой ли уж новый этот вопрос?

На протяжении истории европейской культуры и мысли некоторые группы живых существ, концепты и идеи оказывались по ту сторону человеческого – Другими по отношению к европейцу, который являлся человеком в настоящем смысле слова. Другой оказывался монстром, чужаком, дикарем; важной его чертой являлось то, что он угрожает цивилизованному обществу, его ценностям или самой стабильности рационального человеческого разума. В структуре западной мысли Другому отводится место за пределами того, что считается «нормальным» и «цивилизованным». Но именно в этот основополагающий момент вытеснения Другого за границы субъектности и конституируется суверенитет «Я».

Практика исключения нелюдей, тех, кто получает статус нелюдей, – неотъемлемая часть истории европейской субъектности. Сегодня нам кажется, что граница между человеческим и нечеловеческим, например между человеком и животным, между видами, ясна и однозначна, но история показывает, что эта граница всегда была размытой, что колониализм, расизм, массовое уничтожение людей основаны на постоянном смещении этой границы. Ведь в разные эпохи Другими, нелюдьми, оказывались (и продолжают оказываться) и те, кого маркировали «безумными», и чернокожие, и гомосексуалы, и женщины.

Западная субъектность, зацементировавшись в эпоху Просвещения, оказалась следствием практики исключения, которая базируется на иерархии бинарных оппозиций. Разум противопоставляется чувствам, культура – природе, человек – животному, мужчина – женщине. Первый член этих дихотомий всегда обладает большей ценностью и весом. Получается, что по одну сторону оказывается мужской человеческий разум, утверждающий экспансию культуры и цивилизации, а по другую – все женское, чувственное, животное, дикое, необузданное.

Как следствие, такие явления, как империализм, антропоцентризм, патриархат и колониализм, оказываются связанными между собой практиками исключения Другого и утверждения господства европейской субъектности. Сегодня, решив дать голос нечеловеческой субъектности, нам нужно оставаться настороже, чтобы не воспроизвести при этом старый дискурс доминирования.

Итак, вопрос о том, как говорить о нечеловеческой субъектности, остается центральным для новой литературы.

Как дать говорить Другому, не подавляя его, не иерархиезируя наши с ним отношения, не редуцируя его к одномерному типажу, отдавая отчет тому, что мы либо причиняли, либо продолжаем причинять ему вред (в том числе с помощью письма)? Это вопросы этики и морали.

Как правило, европейская философия старалась базировать этику на твердых принципах разума и рациональности. Именно через беспристрастный, нейтральный и логический анализ можно понять, как мы должны действовать и оценивать свои действия. Чтобы конструировать ценности и нормы, нужно оторваться от живой реальности, смотреть на нее немного издалека и – руководствоваться правилами логики. В основе этого этоса лежат многие классические фигуры европейской философии.

Рене Декарт, как известно, считал животных просто «механизмами» или «автоматами», то есть сложными устройствами без субъективного опыта. Для него они были такими же вещами, как, например, менее сложные механизмы вроде часов с кукушкой. Декарт приходил к такому выводу, потому что считал мысли и разум атрибутами нематериальной души; а поскольку только люди обладают нематериальной душой, то и субъективный опыт может обнаружится только у них. Животные же, рассуждал Декарт, не выказывают никаких признаков того, что в них обитают разумные души: они не умеют говорить и философствовать, и поэтому (насколько мы можем судить) у них нет ни души, ни разума. Декарт говорил, что животные лишь механические объекты, а не живые существа.

Такой эпистемологический скептицизм, конечно, подвергался критике (и даже осмеянию) не только в философии, но и в литературе. Через сто лет после того, как Декарт опубликовал «Рассуждение о методе», Джонатан Свифт отправил своего литературного героя в путешествие на остров Лапуту, жители которого хоть и вооружены знанием математики, астрономии и новейших технологий, но беспомощны, когда дело касается практического применения своего разума. В стране гуигнгнмов Гулливер знакомится с разумными и добродетельными лошадьми, далеко превосходящими людей в умственном и культурном развитии. Таким образом Свифт критикует и насмехается над двумя важными идеями Просвещения: превосходства разума и уникальности человека в его обладании этим разумом. Животные Свифта ниспровергают и лишают легитимности саму «гуманность» и «человечность» как просвещенческую концепцию.

К концу эпохи Просвещения Иммануил Кант пытался синтезировать рационализм и эмпиризм. И все же для Канта единственный путь к морали лежал через пользование автономным разумом. Эмоции, такие как сочувствие или эмпатия, даже если они иногда кажутся добродетельными, неуместны.

Рационализм таит в себе много опасностей. Рационализм игнорирует жизненный опыт Другого, его субъективность, пряча ценность этой субъективности за утилитарным расчетом, что в конечном счете приводит к формам систематического и институционализированного насилия. Распространенным утверждением является то, что холокост, вместе с его механической и бюрократической эффективностью, оказался продуктом современности, которая превращает рационализацию и моральное безразличие в основное руководство к действию.

Диссоциация и некоторое оцепенение чувств, моральная апатия присутствуют и в современной культуре. Они и приводят к утилитарному отношению к субъективности Другого, к объективации Другого, рационализируя тем самым насилие и отношения подчинения.

Философии этического рационализма можно противопоставить философию этического сентиментализма, одним из представителей которого является британский мыслитель XVIII века Дэвид Юм. Юм, хотя и был фигурой просвещенческой, утверждал, что именно эмоции помогают нам воспринимать что-то как «хорошее» или «плохое» и именно они составляют основу добродетели. По мнению Юма, этическое знание берет свое начало не в априорном и рациональном мышлении с его логикой и непредвзятостью, а из впечатлений и ощущений, из эмпирического взаимодействия с миром, из нашей способности со– и переживать.

Если вернуться к письму и литературе, то первым шагом борьбы против отчужденного отношения к Другому должно стать такое письмо, которое фундируется на процессе эмоционального подключения к Другому и эмпатии.

Остановимся на понятии эмпатии. Каков ее механизм? Эмпатию можно понимать как такой эмоциональный процесс, который проистекает из нашей способности помещать себя на место другого человека и существа, в ту ситуацию, в которой он(а) находится. Это позволяет нам представлять, что он(а) должен чувствовать. Мы проецируем себя на позицию другого существа и спрашиваем себя, что бы мы чувствовали на его/ее месте.

Впрочем, такая проективная эмпатия сопряжена с риском: все может закончиться тем, что мы начнем обращать внимание только на себя, на собственные чувства (пусть и возбуждаемые Другим) и, по сути, перестанем сочувствовать Другому.

Ставить себя на место Другого – значит ли это проецировать наши собственные эмоции, способности, желания, намерения на Другого? Не является ли это ошибочным приписыванием человеческих качеств нечеловеческим существам? И не оказываемся ли мы в эпистемологической ловушке: с одной стороны, навязывая человеческие особенности тем, кто ими не обладает, лишаем их собственной субъектности; с другой стороны, отрицая в них обладание человеческими качествами, не вытесняем ли мы их из самой парадигмы субъектности? Не возвращает ли нас такое отношение к эмпатии к тому пониманию субъектности, которое описывалось выше (эгоцентрированное, мужское, человеческое, рациональное, цивилизованное) со всеми последствиями в виде институализированного насилия? Эмпатия, основанная на антропоморфизме, предполагает искать человечность там, где ее не существует, и наказывать тех, кто по умолчанию не соответствует стандартам человечества. Антропоморфизм оказывается политически нагруженным термином, который усиливает дихотомию видов и преуменьшает значение субъективности нечеловеческих существ – животных.

В письме антропоморфизм проявляется таким образом, что зачастую животные становятся пустыми холстами, на которых можно рисовать человеческие характеристики и чья нечеловеческая уникальность игнорируется. Так, животные легко превращаются в карикатуры, которые не в состоянии отдать должное тому, что, например, значит быть мышью или пчелой: само существо, которому предназначались наше сочувствие и эмпатия, теряется под слоями человеческой фантазии.

Невозможно не вспомнить в этом месте наших рассуждений о Нагеле и его знаменитом эссе «Как можно быть летучей мышью?»[5]. Мы, говорит Нагель, можем представить себе, «каково это – вести ночной образ жизни, иметь перепонки на руках, уметь летать, иметь плохое зрение и воспринимать мир с помощью высокочастотных звуковых сигналов, а также проводить время, вися вниз головой». Но даже если мы можем представить все эти вещи, это только говорит нам о том, каково мне быть летучей мышью или вести себя как летучая мышь. Такая способность к воображению ничего не говорит нам о том, каково летучей мыши быть летучей мышью.

В романе «Все, способные дышать дыхание» (далее – ВСДД) Линор Горалик, кажется, можно найти попытку размышления над проблемами, связанными с эмпатией к Другому. Во вселенной романа происходит катастрофа, одним из последствий которой оказывается способность животных говорить человеческим языком.

На первый взгляд может показаться, что роман пытается ответить на вопрос «Каковы границы моей эмпатии?». На самом же деле текст отвечает на вопрос постколониальной исследовательницы Гаятри Спивак «Могут ли угнетенные говорить?» (Can the subaltern speak?) и печально иллюстрирует собой проблематику, обсуждаемую в одноименной статье Спивак.

В русском переводе статьи subaltern переводится как «угнетенные», и это не совсем удачный перевод. Subaltern состоит из двух корней sub и altern. Sub означает «под», altern – «другой», «непохожий», то есть subaltern – это тот, кто еще ниже Другого, некто, кто даже до статуса Другого недотягивает. Критикуя западный дискурс интеллектуального субъекта (а именно то, каким его выстраивают Жиль Делёз и Мишель Фуко), Спивак указывает на то, что этот интеллектуальный субъект обладает свойством флюидности и способностью постоянно видоизменяться. Это очень привилегированная позиция, которая гомогенизирует субъект, не выделяя его специфические географическо-политические характеристики. Но существуют субъекты, которые так маркированы своими расой, классом, этничностью, цветом кожи, разрезом глаз, что они не могут как по волшебству стать флюидными, вытолкнуть из себя этот маркер. Следуя логике Делёза и Фуко, такой ригидный субъект не может противопоставить себя режиму власти.

Любопытно, что в ВСДД есть такой флюидный субъект – это нарратор, который мерцает в сносках, заигрывает с читателем, то появляется, то исчезает, как Чеширский Кот. Но это приводит к тому, что Другой в романе не переживается субъектом как радикально иное сознание, отличное от меня, – такая радикальная эмпатия потребовала бы, хотя бы ненадолго, остановить собственное мерцание и попытаться буквально побыть в шкуре Другого. Вместо этого Другой лишается своей субъектности и не только нещадно антропоморфируется (животные в романе сжимаются до карикатурных образов и зачастую не сильно отличаются от басенных ролей: так, например, павлин олицетворяет хвастовство и самодовольство, а поведение некоторых других животных сводится к какой-то одной характерной, но человеческой черте: глупость, тупоумие или сообразительность, находчивость, меланхолия или флегматичность и т. д.), но и стирается как таковой. Формально в романе такое стирание выражается в том, что зачастую невозможно определить, кому принадлежит голос – животному или человеку. Это ведет к тому, что исчезает не столько граница между субъектом и Другим, сколько истощается, истончается сам Другой.

Горалик судит о поведении животных на основании того, как мы сами проявляем умственные способности. Возможность нечеловеческого мышления и нечеловеческой субъектности полностью отрицается. Вместо того чтобы спросить: «Как конкретное животное проявит когнитивные способности, принимая во внимание его/ее физиологический, эволюционный и экологический контекст?», Горалик задает вопрос проективной эмпатии: «Если бы я был грустным слоном или умным енотом, как бы я как человек проявил это?»

Характерным явлением оказывается то, что в ВСДД не предпринимается попытка объяснить, каким образом технически возможно животным заговорить на человеческом языке. Попытка понять, разобраться, как на физиологическом уровне возможно говорение у особей, которые к этому не приспособлены, – это попытка на телесном уровне пережить это событие так, как пережил бы его Другой. Отсутствие такой попытки оборачивается отнятием у Другого его тела, его телесной морфологии, его материальности и нахождении в здесь-бытии. У Ганса Христиана Андерсена нечеловеческая Русалочка платит за обладание человеческими ногами тем, что каждый ее шаг сопровождается болью. Чем платят нечеловеческие герои ВСДД за обретение дара речи, мы не знаем. Характерен и тот факт, что после катастрофы именно животные заговаривают на языке людей, а не люди на языке животных (как и то, что это событие обозначается как «катастрофа»), – это Другой теряет один за другим свои черты, лишается собственной морфологии, а вместе с ней и собственной истории. Но и субъект лишается важного – самой возможности радикальной эмпатии, ощущаемой на телесном уровне, переживаемой телесно.

Именно поэтому ВСДД как фантазия о том, что животные могут заговорить на человеческом языке, оказывается совсем не размышлением о границах человеческой эмпатии. Такая постановка вопроса скрывает внутренний Angst человеческого субъекта, страх потерять свое привилегированное место в мире. И как следствие такого страха происходит элиминирование Другого. Настоящая эмпатия потребовала бы ответа на вопрос: каково это – быть Другим? Это потребовало бы такого феноменологического исследования, которое привело в конце концов к преобразованию субъекта, его кардинальному переосмыслению, а возможно, и настоящей ломке, перестройке. Но для этого надо было написать совсем другой роман.

Важным фактом является то, что у катастрофы в ВСДД есть специфическая географическая локация: это территория современного Израиля. И это придает факту деления на тех, кто обладает человеческой субъективностью, и тех, кто ею не обладает, дополнительную нагрузку: кто же на самом деле оказывается в роли Другого в этом романе? Похоже, тот, чье отсутствие бросается в глаза любому, кто хотя бы поверхностно знаком с историей палестино-израильского конфликта: в романе нет палестинцев. В романе представлены герои разных культурных, социальных и этнических бэкграундов. В одном герое угадывается суданский беженец. Но нет ни одного говорящего на арабском языке персонажа или персонажа, идентифицирующего себя как «палестинца» или «араба» (при этом важно помнить, что палестинцы/арабы – неотъемлемая часть израильского общества: среди них врачи, медсестры и медбратья, таксисты, водители автобусов, художники, строители, юристы, учителя, аптекари и т. д.). В романе, в котором главной проблемой оказывается приобретение речи Другим, палестинская речь отсутствует, как отсутствует и тот, кто мог бы быть ее носителем.

Единственным напоминанием о существовании палестинцев/арабов служат надписи/граффити на арабском. Примечательно, что, читая эти надписи, складывается ощущение гомогенности арабского субъекта: «мы тоже умеем говорить», «мы лежим по команде “сидеть”», «назовем это дезинсекцией», «живая собака лучше мертвых нас» (курсив наш). Таким образом описывается некая гомогенная группа, которая постоянно произносит «мы», «нас». Настоящий Другой так, конечно, не говорит, потому что нет никакого гомогенного Другого. Это следствие колониального и империального дискурса, не различающего «просветы», «бреши» и «зазоры» в якобы бесструктурном, однородном и полом Другом. Кто оставляет эти надписи? Кто скрывается под этими «мы» и «нас»? Явно, что не сложно устроенное общество, в котором часть идентифицирует себя как «палестинцы», а часть как «арабы»; общество, в котором есть не только мужчины, но и женщины, дети и старики; общество, внутри которого существует своя иерархия власти и в котором есть свои меньшинства (женщины, ЛГБТК); общество, в котором нет единой религии и этничности (есть арабы-мусульмане, арабы-христиане, друзы, бедуины, феллахи, светские палестинцы или арабы и др.), а вместо единого языка – диалекты; общество, в котором люди имеют неодинаковый доход и гражданский статус (есть обладатели синего паспорта – граждане Израиля, а есть беженцы; есть те, кто не обладает никакими правами, а есть те, кто обладает полуправами)… Полный охват того, какое это на самом деле общество, потребует отдельной диссертации. «Мы» в ВСДД – это очень плохо замаскированное «они» правонационалистского дискурса (вспомним печально знаменитое высказывание Голды Меир «они любят убивать наших детей больше, чем любят своих детей», а также другие высказывания, существующие в публичном дискурсе современного Израиля «они не понимают мирного языка», «они – террористы» и т. д.).

Тот факт, что надписи появляются на арабском языке и внутри вселенной самого романа, и в качестве метатекста на страницах книги с переводом в сносках, не менее проблематичен. Ведь таким способом подчеркивается, что арабский язык оказывается чужеродным и по отношению к героям романа, и по отношению к читателям. Самое же главное – это язык, который никакому человеческому или нечеловеческому субъекту не принадлежит. Животные – этот прирученный антропоморфированный и безопасный Другой – начинают говорить и на русском, и на иврите, вернее, русский и иврит преобразовываются в некий общий язык, на котором говорят герои. Но арабский здесь торчит ненужной занозой, как что-то одновременно экзотическое и вражеское – не «наше». Вот тут и становится понятным, кто оказывается настоящим угнетенным, subaltern, в иерархии власти оказывающийся на ступени ниже животного, кто здесь тот, кто даже до статуса настоящего Другого недотягивает.

Причудливая смесь иврита и русского довольно любопытна, чтобы на ней задержаться. В каком-то смысле это попытка противопоставить язык провинции/доминиона языку метрополии, и ВСДД мог бы быть удачной попыткой деколонизировать русский язык по отношению к русскоязычной литературной метрополии. Но эта попытка спотыкается об арабский язык, который не только не морфирует в «общий» язык романа, но и не принадлежит никому – на нем никто не говорит! Недаром это язык стен – эти немые надписи и граффити как будто скрывают страшную тайну о том, куда делись носители арабского языка… Арабский язык в ВСДД молчит, и это очень страшное молчание.

Таким образом, животные романа Горалик оказываются всего лишь тем инструментом, с помощью которого выстраиваются иерархии в универсуме ВСДД. Обретение голоса сущностями, у которых нет референта в реальном мире, происходит за счет исчезновения целой группы, предметом референции которой является коренное населения Палестины. Этот текст хорошо иллюстрирует проблемы пересечения различных систем угнетения, о которых мы говорили выше. И конечно, неизбежно обладает всеми недостатками системы, которая не предполагает саморефлексии и способности к трансформации.

Итак, проективная эмпатия в том, что касается решения проблемы отчужденного отношения к Другому, не может помочь нам в создании нового письма и нового вида литературы. Есть ли другой выход?

Аалтола[6] предлагает воплощенную (embodied) эмпатию в качестве альтернативы проекционной эмпатии и по-новому задает нагелевский вопрос: каково это – быть животным? Каково это – обладать уникальными способностями ящериц и китов? Летать, плавать, бегать, жить в стае, хотеть, иметь намерение, чувствовать, думать и ощущать себя нечеловеческим существом? Что значит быть этим конкретным животным с его/ее воспоминаниями о прошлом и как оно понимает собственное состояние и среду, в которой находится?

Животные (не являющиеся человеком), по мнению Аалтолы, действительно пытаются говорить с нами: они сообщают нам о собственном состоянии, они коммуницируют с нами через язык телесности и проявляют таким образом свою субъектность. Другие – доступные существа, постоянно выражающие свое мышление с помощью жестов, движений, тона голоса и т. д. Наша субъектность постоянно проявляется через наши тела. Нам надо лишь обращать внимание на поведение Другого, при этом принимая во внимание, что полностью «нейтральный» доступ к личности другого существа невозможен. Другой может быть доступным для коммуникации, но сам всегда сохраняет непрозрачность. И это осознание разницы между мной и Другим, готовность принять дистанцию между мной и Другим, несмотря на все попытки сближения, – залог того, что Другой не будет поглощен моей субъектностью, не исчезнет под светом медицинского светильника, который я на него направляю.

Аалтола также приводит в пример феноменологическую исследовательницу Штейн, которая предлагает следующую стратегию по применению воплощенной эмпатии. Она советует сосредоточиться именно на различии между мной и другим существом, чтобы эмпатия не превратилась в состояние эмоционального заражения (contagion). Эмпатия – это постоянное движение, происходящее между мной и Другим. Сначала я пытаюсь понять Другого, затем я возвращаюсь к взгляду из собственной перспективы, потом снова пытаюсь получить доступ к сознанию Другого. Чередуя таким образом перспективы, каждый из нас остается самим собой и в собственных границах, а между нами образуется интерсубъективная связь. Последствием этой связи оказывается реструктуризация и реконфигурация эмпатирующего субъекта, который постоянно отзывается на соматическое поведение другого существа. Иными словами, мы оба воздействуем на ментальные миры друг друга через наше телесное взаимодействие, при этом оставаясь отдельными, суверенными субъектами.

Как изменит литературу воплощенная эмпатия? Ведь речь пойдет не только о том, что в ней должны появиться новые персонажи и герои, но и о том, что измениться должны сам язык и способ описания мира. Если мое сознание изменяется под действием интерсубъективной коммуникации с другим сознанием и если эта связь – связь равных субъектов, возможно ли повествование с точки зрения всезнающего и вездесущего нарратора (omniscient and omnipresent narrator)? Голос такого нарратора воспринимается нами (читателями) как объективный и непредвзятый; чужая субъективность оказывается абсолютно обнаженной перед этим голосом, как бы просвечиваемой насквозь, легко считываемой. Но такая абсолютная доступность у человека есть только к одному сознанию – своему собственному. Если же в процессе коммуникации субъективность Другого оказывается однозначной и ясной, то происходящее лишь иллюзия контакта с Другим; на самом деле мы проецируем собственное понимание себя на Другого, так и не приблизившись к нему.

К тому же коммуникация, основанная на эмпатии, как было сказано выше, предполагает готовность субъекта к преображению, перерождению. В случае же вездесущего и всезнающего нарратора обнаруживается парадокс. С одной стороны, он проникает в любое сознание или явление литературного универсума. С другой, он внеположен этому универсуму, а значит, он никак не может влиять на этот мир, но и мир не может на него воздействовать. Эта потусторонность нарратора противопоставлена вовлеченности эмпатирующего субъекта, ищущего контакта с Другим.

Проблематичным для литературы будет и нарратив, делающий акцент на индивидуальной судьбе в ее социальном контексте. Литература, предотвращающая катастрофу, – это литература, которая осознает планетарный масштаб катастрофы. Ее время – это геологическое время планеты. Толщина пермафроста[7] в Сибири для такой литературы не менее важна, чем отношения индивидуума с его окружением; судьба и жизнь леса не менее знаменательна, чем судьба и жизнь человека.

Наконец, стоит признать, что эмпатия не является панацеей для решения задач той литературы, которая обращена к Другому и к будущему. Обращенность к Другому, вслушивание в речь Другого – это то, что должно помочь нам проснуться, отрезвиться, стряхнуть иллюзию всезнания и вездесущности, недоступности и потусторонности и обратить эмпатию в прямое действие. Прочитав такой литературный текст, мы не сможем продолжать есть мясо, пользоваться пластиком, загрязнять воздух выхлопными газами, поощрять экономику, которая основана на империализме и колониализме и угнетении Другого. Прочитав литературный текст будущего, мы обязаны закрыть страницу, выйти на улицу и встретить настоящее лицом к лицу.

были только тела. текли, перетекали вместе, сжимали тебя. ты не знала точно, начинаешься ли где-то и есть ли где-то твой центр, потому что у тел вместе нет края, есть только перетекание в

спереди ты уткнулась в чье-то мягкое, влажное, пахнущее. вокруг тоже пахло, разбухало.

еще то перетекало, накатывало волнами, но тебя пока не касалось. рядом чувствовались другие, до которых то доставало. где-то рядом: крик! вырывался! распластывал многих, тебя. длился, кусал, жирел соседними телами. но тобой пока не жирел. было близко, но еще не здесь

то, что разбухало спереди, укачивало, успокаивало, истомляло. но вокруг – двигались медленно и тряслись тела, прижатые к телам. притиснутые. подымалось и опускалось: дыхание, тело, тела. телу было слабо, но не упасть. зыбкое, шаткое: не заканчивалось, не начиналось. не видно: невозможно. пар. холод покрывался телами; грелся, раскачиваясь.

внизу наплывало совсем другое, другим недоступное – мутило, тянуло нудно, позывало на рвоту. и тогда ты понимала, что это – твое. это – ты. центр – твой. ось! и опять: нудно, мутно. темнело, терялась ось, перетекала. перетекали вместе, другие сжимали. ты одновременно сужалась до тошноты и разбухала телами других. оси не существовало.

то, что разбухало спереди, утешало. знакомое запахами, теплом. думалось: еда, сено, свое. забивалось в ноздри: помет, моча, пот. гладило, укачивало, качало. давало забыть, забыться. немного: помнить было немного, но свое, осевое. радостно, сладко, немного. расширяло в качке, сливалось с телами, тобой. перетекало. все – во всех. ты – во всех. другими не начиналось и не кончалось. перетекало.

внезапно хлестнуло. порезало спину (ось?). вырвался: вой. снова сузилась; сжалась до пореза. почему? кто? откуда? за что? оказалось: этот вой – твой. или? хлестало без перерыва, вокруг выло, сжималось, разбухало. хлыст, хлёст. вой: за что? твой, других. подкосило бедро, копыто споткнулось о. хлыст – тебя, других. за что?

постепенно затихало. успокаивались. тела качались, перетекали. то сжимали, то ты разбухала другими. потом другие – тобой: сжатие. наконец-то, выгибалась ось: рвало. прямо на то, что спереди: теплое, знакомое. легчало. саднило раной. качало. разбухало.

и снова качание, колебание телами. растворение в других через сжатие, разбухание, сжатие. саднило. пахло: рвота, помет, пот, моча, кровь. других, твоя. ожидание. качка. ожидание.

направление: туда! внезапно осью ощутила: у качки есть направление: туда! качает, перетекает. тела, телами. но ясно: туда! там: что-то!

и теперь ты поняла, откуда. и даже уловила момент, когда началось. то – криком! распластать! жирел! и ты знала, что на этот раз дотянет и до тебя. и близко. сжатие, разбухание. качаются: тела, телами. крик: ближе. крик: здесь. крик: твой!

страх – страсть! за что? не может быть. только не меня. ось! только не меня. крик! не хочу. мама. мама. не может быть. неужели и меня? ось! неужели можно так: раз – и нет. раз – и конец. раз – и

качание, сужение. но теперь не разбухнуть другими. не спрячешься во многом, большом, большем. мокрое, знакомое спереди – не утешает. конец! ось! не может быть! то заражало всех: тела, тебя.

спереди – не было. все поменялось и осталось прежним. только нет больше знакомого, утешающего. обжигало: саднило. холод: обнимался.

ее крик. ее – нет. крик – ось. думалось: тепло, овес… конец. бешеная. безудержная. но не так. не как она. впереди – то.

впереди то – но тебя больше не трогало. облизывалось, но не касалось. не смело. мутное, нудное прекратилось. отдало пространство: ярость. ось бешено вертелась. ты была – ты. центр. тела – позади тебя. их – качает, сжимает, разжимает. ты – вершина волны.

ты обрушиваешься на: хлыст, хлёст. передними копытами в: хлёст, хлыст. удар – добила хлыст. хлёст – больше никогда. ярость – острие. распалось, разорвалось: свет! бежать к. лететь на. ноги – сила. нутро – ось. острие – ярость. свобода. свет. ты.

Из стандарта Королевского общества защиты животных от жестокого обращения:

Основная цель стандарта – обеспечение безопасности пищевых продуктов, однако в стандарт также входят правила по защите животных от увечий, травм и страданий.

За 24 часа до убоя животные проверяются инспектором по безопасности мяса, который должен убедиться, что животные здоровы и, следовательно, их мясо может быть пригодным для употребления в пищу человеком.

Незадолго до убоя животных поднимают по дорожке на бойню. В ее конце – специальный бокс, куда по очереди загоняют животных. Этот бокс отделяет животное от остальных животных на дорожке. Через несколько секунд после входа в бокс оператор оглушает животное. В случае овец или свиней оглушителем служит электрический ток. Для крупного рогатого скота используется пневматический пистолет с выдвигающимся ударным стержнем. Устройство целят в голову животного. Свиней также можно оглушить углекислым газом. Этот процесс оглушения необходим для того, чтобы сделать животное бессознательным и нечувствительным к боли, прежде чем оно истечет кровью.

Как только животное оглушают, его задние ноги фиксируют кандалами, а затем перерезают крупные кровеносные сосуды, чтобы вызвать кровотечение. Поскольку животное было оглушено, оно находится без сознания и не ощущает, как его заковывают в кандалы и режут. Животное обычно так и не приходит в сознание перед смертью из-за потери крови. Что касается домашней птицы, включая кур, уток, индеек и гусей, их могут привезти накануне вечером или в день убоя и оглушить с помощью электрического шока или углекислого газа. После того как птица потеряет сознание, ей перерезают горло, чтобы кровотечение могло вызвать смерть.

После убоя инспектор по безопасности мяса осматривает тушу, чтобы определить, подходит ли она для употребления в пищу или ее лучше всего использовать в качестве корма для домашних животных, производства фармацевтических материалов, или же ее забраковывают.

В течение нескольких часов после забоя туша помещается в холодильник для охлаждения или замораживания. Процесс убоя и дальнейшей обработки предназначен либо для уничтожения болезнетворных микроорганизмов, либо для предотвращения их появления и получения мяса, безопасного для употребления в пищу человеком.

«мало людей вообще бывают на скотобойнях. это не очень-то приветливое место, знаешь. воняет коровьим дерьмом и кишками с кровью. ими же покрыт весь пол. очень грязно. потом приходишь домой – и вся воняешь этими же кишками. сколько ни стирай, ни мой – себя, одежду, – все равно вонь.

я-то попала сюда, потому что работала в мясной индустрии – в основном с бумажками. потом перевели в отдел типа менеджером по контролю за качеством. в первый день мне все показали, где что, – экскурсия. и все время спрашивали: you ok? так многозначительно: you sure? говорят, на экскурсии много людей в обморок падает. меня, конечно, подташнивало, но, думаю, ничего, привыкну.

короче, это, конечно, пиздец. и работа опасная. корова же огромная. ты ее оглушишь – она забьется в спазмах и по груди тебе – херак огромной ляжкой. это когда ее в бокс ведут. ты рядом с коровой стояла когда-нибудь? ты знаешь, что они пиздец какие огромные? короче, ты вроде все делаешь правильно, а они все равно чувствуют, паникуют. сам боишься. снесут ограждения – и все.

в общем, я целые дни проводила в этом боксе. там ни света, ни окон, ничего. голова в тумане к концу дня. ночью кошмары снятся.

и, короче, ты делаешь все, чтобы выжить. диссоциация, знаешь, что такое? ну вот. ты как бы немеешь. не воспринимаешь их. корову видишь не как целую корову, а как бы разделяешь ее на части, расчленяешь, думаешь: вот это можно продать, вот это – выбросить. но самый пиздец – это когда я увидела отдельные головы кучей. верещагин – только 3D, воняет и с эффектами. и смотрят на тебя. глазами этими выпученными. то ли зовут на помощь, то ли обвиняют. отвратительно и страшно. я не знаю, как я не сблеванула прямо там. добежала до туалета.

а однажды была эпидемия, туберкулез, и нам их целыми семьями приходилось закалывать. и быков, и коров, и телят. я особенно помню пятерых телят. они такие маленькие, тщедушные, на своих ноженьках тоненьких новорожденных, едва еще окрепли. они нас, как щеночки, обнюхивали, пальцы лизали, ничего не понимали, интересовались, любопытные. пятеро мальчиков. мы их потом в один бокс запихнули. бокс же он для одной коровы, но они тонну весят. а эти нежные, тоненькие. так пятерых их вместе и забили.

и на других это тоже действовало. ко мне в кабинет приходили в истерике мужики. мне приходилось их успокаивать. понимаешь, огромные такие, мускулистые мужики. ведь это работа физическая. а вижу – плачет.

не каждый пойдет сюда мясником. тут в основном мигранты, местных не было. ну они и языком в общем-то и не владели, чтобы прям выразить, что чувствуешь, как на тебя это влияет, помощь попросить там. поэтому топили все. часто подойдешь к одному – а от него алкоголем воняет. каждый справлялся кто как мог. а у многих потом ПТСР, депрессия. у меня тоже была. уже думала о самоубийстве серьезно.

короче, и я не могла ни с кем поговорить об этом. и чувство вины, и ужас. а один у нас мясник, который туши обдирал, так и покончил с собой.

тут я поняла, что мне самой нужна помощь. я ушла из скотобойни. теперь занимаюсь во всяких charities, помогаю тем, кто там работает. душевно, в смысле.

кошмары иногда все еще снятся, что я там. вроде живу и нормально, но как-нибудь среди ночи попадаешь во сне в тот бокс – и просыпаешься в поту. а тут на днях мне приснилось, что я сама корова, прикинь? как будто бы я по дороге к боксу, только с той, с другой стороны – среди этих всех коровьих тел. все жмутся друг к другу, дышать нечем. качает нас, как в трансе. и вроде нас хлестают, а одну мою соседку забили до смерти прямо передо мной. я сначала пиздец как испугалась. а потом разъярилась. херак – и встала на дыбы, и копытами на тех. всею своей тушей. всей мощью. и бегу, бегу галопом. за все ограды и заборы. дальше от этой мясорубки. и впереди только сила, свет, свобода».

Папина дача была в «Чернобыле». В детстве это слово для меня ничего не значило. Оно было как черная быль. Что-то эфемерное, немного сказочное.

Дачный участок в восемь соток был миром коричневых торфяных лужиц со мхами на дне, жуков, осиновых и березовых листьев, я жарила их на костре вместо хлеба. Лужицы я ворошила палкой. Дачный участок в восемь соток был для меня огромным. Я слонялась туда-сюда в бороздках между грядками, у канавы, подходила к краю елового леса на соседнем участке.

В «Чернобыле» под Сыктывкаром дали участки всем, кто, как и папа, ездил сразу после аварии брать на анализ почву. Папа был радиобиологом, он не мог не поехать, это была его миссия. Изучать радиацию было его работой, прямо как у Марии Кюри и ее мужа. Я не знаю, боялся ли он радиации.

Но знаю: тяжелый ящик, набитый зараженной землей, он тащил вдвоем с коллегой через границу пешком, чтобы не фонил автобус. Эту землю они вырезали ножом большими кусками, как режут торт, коричневые и черные пласты.

Эта земля прилетела в Сыктывкар и осталась фонить где-то там, в одном из кабинетов института. Земля связала всех этих людей-ученых дважды: зараженная и та, которая теперь была чистой и своей. На которой можно было вырастить овощи для своих семей.

Папа любил дачу. Это была его земля, его личное место. Там он был дома, хотя дома там не было. В семейном архиве есть цветная фотография: мне лет пять, я с закатанными рукавами и в огромных варежках из грубой болотного цвета мешковины сдираю шкуру со спиленного дерева. Я помню этот момент. Мне нравилась работа, которая была не совсем по силам. Мне нравилась идея будущего дома, я мечтала, как летом мы сможем жить на даче, ходить каждый день в лес, пить чай из кружек с цветочками, которые привезем из городской квартиры.

На участке папа хотел все делать сам. Деревья он сначала спиливал зубастой ручной пилой и валил на землю, потом мы вместе распиливали каждое на несколько частей, рубили мелкие сучки топором, сдирали грубую кору, под которой оставался нежный молочный ствол, гладкий, как кожа ребенка. Его хотелось обнимать, прислоняться к нему щекой. Деревья недолго были такими. Они быстро серели, седели. После смерти папы все срубленные стволы подгнили и растрескались. Несколько бревен украли с участка соседи для своих домов и сараев.

Папа успел заложить квадратный фундамент: вбил сваи и положил горизонтально несколько бревен: обозначил место для будущего дома. Внутри этого квадрата потом вырос новый лес.

Папа заболел и не мог дальше строить дом. Но продолжал ездить туда, а потом стал ходить пешком. Несколько часов в одну сторону по плохой дороге – я не знаю, как он проходил из раза в раз этот маршрут с заплетающимися ногами, трясущимися руками. Его часто принимали за пьяного, потому что так выглядела его болезнь.

На даче не было дома, но всегда был сарай. Сарай служил временным убежищем, штабом, в сарае хранились инструменты, одежда, семена и бутылки с водой. Один раз папа не пришел ночевать домой. Была поздняя осень. Мама позвонила сестре. Уже в темноте они поехали на дачу. Он был там, в своем убежище, в своем логове. Лежал в сарае прямо на полу, укрывшись штормовкой. Дача – его бегство от болезни, от семейных ссор, от себя, форма забытья.

Каждый раз, когда я иду в лес, попадаю в воронку воспоминаний. Джоан Дидион в книге «Год магического мышления» после смерти мужа старается избегать всех мест, где она бывала вместе с ним, потому что эти места выбивают почву из-под ног, в этих местах проваливаешься так глубоко в воспоминания, что никак не можешь выбраться назад. Воронка тебя затягивает, ее края скользкие, не за что зацепиться. В середине воронки дырка, скользишь вниз по спирали и проваливаешься в эту дырку, как в открытый космос. Воспоминания летят, как астероиды, хочешь увернуться, но не можешь – и вот уже от тебя откололся кусок. Воронка – маленькая черная дыра.

Когда я первый раз приехала после смерти папы на дачу, я пошла в лес одна. Пробравшись через чащу, я вышла на просеку. По ней мы всегда долго шли вперед, искали красноголовики и землянику. Мне хотелось кричать, но крик застрял галькой в гортани, и я молча плакала. Откуда-то с дач пахло костром, а лес пах мокрыми хвощами и листьями. Лес – моя самая сильная ностальгия. Я грущу в нем и не могу жить без него. Лес как хорошая песня. Ее переслушиваешь тысячи раз.

Я вспомнила, как мы с папой заблудились в этом лесу. Папа не говорил мне, что мы потерялись. Я просто почувствовала, что мы ходим слишком долго и что я голодна. Тогда он достал бутерброд с холодной котлетой. Любая холодная котлета – моя воронка. Я ем их только горячими.

На нашей даче все же появился дом. Мама заказала его у строителей, и, когда был готов каркас, уже можно было сидеть внутри рядом с печкой, выпить чаю за столом у окна и полежать на раскладушке. Она привезла туда отца на такси, сам он уже не выходил из дома. Он кое-как выбрался сам из машины, ступил на необлагороженный участок, тут же запнулся о корень дерева и упал. Он сильно разодрал руки и ноги и не сразу поднялся. Зайти в дом он так и не смог.

Мама продала дачу вместе с участком через несколько лет после смерти отца. Она никогда не хотела заниматься ни домом, ни огородом. Она хотела построить этот дом для нас, для семьи и в первую очередь для папы.

Когда я приехала на похороны, нашла в его комнате «Книгу садовода», всю в белых бумажках-закладках. Это были его недавние планы по высаживанию растений. Как-то он сказал мне, что хотел бы вырастить грядку с арбузами на крыше нашей девятиэтажки в Сыктывкаре. Думаю, он правда верил, что это возможно. У себя дома я ращу из косточек мушмулу и авокадо. В этом мы с ним похожи.

Вдох.

Выдох.

Наблюдай за дыханием.

Ощути, как воздух входит в твои легкие на вдохе.

На вдохе в мои легкие входят:

кислород

азот

аргон

углекислый газ

неон

метан

гелий

криптон

водород

ксенон

А также:

изопропилбензол

хлороформ

изобутанол

сероводород

оксид азота

оксид углерода

этилбензол

ксилол

формальдегид

Но я стараюсь не думать об этом.

Если тебя уносит в ментальный процесс, заметь это и мягко верни свое внимание к процессу дыхания.

Вдох. Выдох. Вдох-выдох. Вдохвыдохвдох. вдохвдохвдохвдохвд

Из петиции на Change.org «Перестаньте травить Уфу».

Илья Петров создал(а) эту петицию, адресованную Анна Юрьевна Попова (Главный государственный санитарный врач Российской Федерации) и еще 4 адресатам

«Уже 3 месяца задыхаются жители Уфы!

Жалобы на химический запах в Уфе поступают в различные инстанции как минимум с мая. За это время проводились разнообразные брифинги, совещания, где представители надзорных и природоохранных ведомств оправдывали свое бессилие против загрязнителей, найти и наказать которых мешают несовершенное законодательство и недостаток полномочий.

Ночью 16 июля зафиксировано существенное превышение (более 14 ПДК) по сероводороду на станции наблюдения на ул. Новочеркасской в Черниковке. На автоматизированной станции контроля загрязнений воздуха в парке Нефтехимиков 12 июля выявлено максимальное превышение по сероводороду более 19 ПДК. Всего здесь зафиксирован 221 случай превышения ПДК только по этому газу. Оказывается, что при концентрации свыше 10 ПДК человек просто перестает чувствовать его запах. Среди других загрязнителей оксид азота, углекислый газ и другие вещества.

Жители северного района просто не могут дышать, сообщениями переполнены все местные паблики, в службе 112 говорят, что поступает огромное количество звонков.

Необходимо Росприроднадзору, Роспотребнадзору РФ обратить внимание и в случае необходимости закрыть предприятия до устранения проблем».

Предполагается, что медитация должна снижать тревожность. На практике пока получается наоборот.

Вдох.

Выдох.

Если что-то мне и подконтрольно – так это текст. И сейчас я попробую писать такплотночтобывоздухнепробралсясюда.

В сентябре вместе с воздухом в тело моей бабушки проник вирус. 23 сентября у нее поднялась температура.

Еще не зная об этом, в тот же день я купила билет из Москвы в Уфу (1188 км и 114,1 кг углерода на человека в один конец). Я собиралась привезти ей кипу «целительных буклетов» доктора К., которого бабушка называла «новым мессией». Его «энергетически заряженные» портреты лежали под трехлитровыми банками с водой (несмотря на встроенный фильтр, без доктора воду было пить нельзя), на подоконнике, на тумбочке у кровати, под простыней, под халатом, подвязанным шалью на пояснице, висели на прищепках в теплице (чтобы бодрее росли огурцы). Мы все посмеивались над ее верой в доктора, но не перечили. Это было бессмысленно.

Во что верила я сама?

За две недели до того, как она заболела, мне приснился сон о смерти дедушки. Я все лето откладывала поездку в Уфу, и вот мне снится, что он умер и мы так и не успели увидеться. Но когда я наконец приезжаю и звоню в дверь, открывает мне почему-то дедушка, а бабушки нет.

25 сентября на пути в поликлинику я споткнулась о птицу – размером с синицу, но серо-зелено-желтую. Я всматривалась в нее в поисках движения и дыхания и не находила. Она была мертвая. Я вспомнила «Рану» Оксаны Васякиной: «Они [птицы] чувствовали смерть и предупреждали меня о ней и о том пути, который мне предстоит проделать […] Я знала язык птиц, а птицы знали, что я могу прочитать их сообщения»[11].

Я не хотела читать это сообщение. Я оставила птицу в траве и пошла сдавать ПЦР-тест. Если бы она была жива, мне пришлось бы договариваться с совестью, гуглить ветеринарки, принимавшие птиц, тратить время и деньги. А тут я даже не опоздала.

Сообщение было таким: с мертвыми удобнее, чем с живыми.

30 сентября у бабушки упала сатурация, и ее увезли в больницу.

2 октября ее перевели в реанимацию.

4 октября она умерла.

Многие ученые предполагают, что загрязнение воздуха может быть связано с риском осложнений и смерти от коронавирусной инфекции. Предварительные результаты анализа, проведенного исследователями из Гарвардского университета на группах населения США, показывают, что даже небольшой рост долгосрочного воздействия загрязненного воздуха на людей значимо коррелирует с ростом смертности от COVID-19.

Я задерживаю дыхание.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не дышу.

Не ды

шу

Что связывает этот текст, кроме моего дыхания?

Разрозненные куски информации, которые мозг пытается обработать и выстроить в цепочки причинно-следственных или просто смысловых связей. Я дышу воздухом, полным выхлопных газов, заводских выбросов, бактерий и вирусов. Я дышу, смотря статистику по коронавирусу, дышу во сне, дышу, записывая эти слова. Дыхание меняет меня каждую секунду. Загрязненный воздух увеличивает вероятность физических заболеваний и психических расстройств. Иногда мне кажется, что у меня депрессия. Я хотела бы, как Клариси Лиспектор, просто позволить себе происходить.

Я открываю глаза. Подписываю петицию против загрязнения воздуха в Уфе. Надеваю маску. Сажусь в такси. Еду в аэропорт. Вылетаю в Москву. Делаю вдох. Душно и кисло. Выдыхаю и делаю еще один.

Агата познакомилась с Настей и Колей в конце четвертого класса, когда им всем было по десять лет. Город, где жили Агата, Настя и Коля, вытягивался сосиской между двумя горами и вмещал в себя четыре школы, одну поликлинику, один рынок и двадцать два санатория. Город-сосиска не имел в себе торгового центра, парка с аттракционами, большого батута и стадиона, зато был со всех сторон сдавлен лесом. Дети в городе-сосиске всегда скучали и после школы проваливались в компьютеры до тех пор, пока с работы не придут родители.

В конце мая Агатин компьютер закашлял и умер. Тогда она открыла дверь своего большого дома и пошла наверх по улице Змейской. Улица ползла от единственной площади с плешивым памятником, прогрызалась через Агатин сытый квартал, где все дома были большими и краснокирпичными, ныряла в кусок леса, из него прыгала почти вертикально и стелилась на предгорье между серыми старыми домами. Оттуда навстречу Агате вышли Настя и Коля, они искали что-нибудь съедобное и майское в чужих огородах. Агата, Настя и Коля встретились посередине их общей улицы, поназывали свои имена и стали дружить. Их дружба началась возле заброшенного ларька у леса. Агата назвала это место Средиземьем, потому что однажды смотрела с папой «Властелина колец», и коленастя согласились, хотя про «Властелина колец» ничего не знали.

На второй день дружбы с коленастей Агата прикатила к Средиземью свой велосипед и взяла две пачки чипсов. Коленастя не заметили велосипед, пока не съели чипсы. Мы не умеем ездить, сказала Настя, дохрустев чипсовыми крошками со дна пакета. У нас нет велосипеда, сказал Коля и высыпал чипсовую пыль в рот. Коленастя были непохожими друг на друга двойняшками и часто говорили «мы». Агата больше ничего к Средиземью не прикатывала.

Средиземье было застелено побитым бетоном, между его осколками иногда выпрыгивала лава, а иногда осколки становились льдинами. Вокруг Средиземья пушилась и путалась трава, мрачный лес, зеленый водопад, водоросли и ядовитые черви, которых нельзя касаться. Но чаще всего трава становилась супермаркетом, какого в городе-сосиске никогда не было. В траве Агата, Коля и Настя находили бутылки, стеклышки, упаковки, блестящие фантики, резинки, шины, провода. Сначала в Средиземье были только пень-стол и шины-стулья, но когда на городские школы навалилось лето, застройка Средиземья пошла быстрее. Теперь там были навес-полиэтилен, полки-деревяшки, гирлянды-упаковки и главная площадь с бутылочным фонтаном.

Коленастя стали первыми близкими друзьями Агаты. Она вся была дергающийся проводок, трепещущая мишура. Агата ела быстрее всех в школьной столовой и за прошлый сентябрь разбила там же четыре тарелки – за это ее заставили неделю дежурить после обеда. Агата налепляла свою энергию на всех вокруг и могла придумать игру из одного лишь камня. Но как только начиналось распределение ролей, пересчитывание, иерархирование и признание Агаты главной, она убегала. Из-за этого ее считали странной и недостойной места в дружбе. Однажды учительница природоведения показывала всякие необычные камни: колючий кварц, карамельный сердолик, черный и по-жучиному блестящий оникс. Потом учительница достала из лотка ржаво-огненный, тигристый, самый красивый, что видела Агата, камень и сказала: «Смотрите, это агат, легко запомнить, потому что он рыжий, как наша Агата». На Агату вдруг посмотрели все глаза, что были в кабинете, в ее сторону повернулись все головы. Агата поулыбалась, подпрыгнула, содрала с подбородка болячку и выбежала из класса. В Средиземье, к счастью, не было центров и предводительств, так что проблем с Агатиными сбеганиями тоже не было.

В бетонных трещинах Средиземья все время ползали жуки, оранжево-черные, просто черные, слегка зеленые, муравьиные. Это жучиная магистраль, сказала Агата, и Настя с Колей согласились. В один день они провели два часа, всматриваясь в межбетонные передвижения и пытаясь отыскать жучиные пункты А и Б. Ой, бедненький, сказала Настя, и все посмотрели в щель, над которой она нависала. Там не двигался жук-пожарный, и его все обползали стороной. Надо его лечить, сказал Коля. Агата нашла пробку от пластиковой бутылки, Настя сорвала одуванчик, Коля положил жука в пробку и заткнул цветистой частью одуванчика. Через несколько минут одуванчик убрали, и тогда Настя заверещала, Коля запрыгал, а Агата оббежала их три раза. Красно-черный жук дергал лапками. Агата сказала, что ему нужна кислородная маска, и подула в пробку. Затем жука выпустили, и он похромал в свою магистраль. Так в Средиземье открылся жучиный госпиталь, в нем было десять коек-крышек и много разных лекарств для разных случаев: мелкоцветных, крупнотравных, душистых и без запаха. А еще морг из двух спичечных коробок.

О том, что случается вечер, Агата, Коля и Настя узнавали по золочению бледного утеса, который торчал напротив их горы. Потом золотилась вся противоположная гора, и только когда начинал рыжеть загнутый кончик средиземского тополя, Агата собиралась домой и шла вниз: иногда улица Змейская опадала так резко, что пальцы сплющивались в сандалиях. Возле дома Агата выкапывала из горшка ключи, раскрывала дверь и каждый раз замирала перед домовыми внутренностями. До того как стать уличной, Агата не замечала, каким гладким и глянцевым было ее жилище, придуманное мамой, утвержденное папой, обставленное ими обоими и натираемое приходящей раз в три дня тетей Лидой. Агата сразу же на пальцах проскакивала в ванную и смывала с себя приключения. Потом грела ужин, мыла за собой тарелку, иногда ее разбивала и садилась ждать маму или папу. Вместе в неночное время они приходили редко, чаще по очереди.

Мама и папа Агаты занимались зарабатыванием денег и больше ничем. Они вели списки всего на свете, потому что ни одно домашнее дело не влезало в их головы, затопленные работой. Некоторые списки, например с продуктами, иногда отдавались тете Лиде, чтобы она готовила, если мама не может. Однажды мама пришла домой, обняла Агату, поцеловала, принюхалась к волосам и сказала: «Тетя Лида жаловалась, что ты все время где-то гуляешь. Я беспокоюсь, ты же раньше была домашней». Тогда Агата зажмурилась и выплюнула, что теперь у нее есть лучшие друзья коленастя, они двойняшки и живут почти на горе. Мама помолчала, похмурилась. «Я же знаю их маму! – Вдруг Агатина мама улыбнулась. – Мы делали поставки на их завод и однажды ходили с папой к ним в гости, но потом появились дети, и мы просто потерялись в декретах». Мама добавила, что надо бы им с коленастиной мамой снова приятельствовать, раз дети так дружат.

Про родителей коленасти Агата почти ничего не знала, но как-то поняла, что мама коленасти не работает, в их доме никакие пожилые женщины вроде тети Лиды не убирают. А еще Агата два раза видела их папу, взбирающегося по Змейской улице в серые нагорные дома. Руки коленастиного папы были большие и в кровавую сеточку, ногти черные, лицо в серых каплях, а брови жирные и лохматые. Он махал коленасте, они махали в ответ, никто ничего не говорил, и все продолжали заниматься своим. Через три дня, то есть через два вечера после встречи с папой коленасти, мама пришла домой и сказала, что у нее не получается приятельствовать с мамой коленасти. «Странновата она стала, – сказала мама. – Не от мира сего». Но мама все равно решила, что лучше пусть Агата играет во дворе коленасти, потому что их мама не работает и сможет за ними присмотреть. «Только ни в коем случае не ходи в уличный туалет, если он у них остался, – сказала мама. – Там могут быть осы и прогнивший пол, провалишься».

На следующий день Агата, Коля и Настя уплыли из Средиземья на эльфийской ладье, прихватив с собой несколько самых красивых бутылок. У нас полно всякой всячины, сказал Коля. А трава еще выше, сказала Настя. Они тоже жили в большом доме, он был немного меньше Агатиного и походил на него двухэтажностью. В остальном все было противоположным. Коля и Настя провели экскурсию: первый этаж был непричесанный, весь разлохмаченный, на полу кухни стояла коробка с мультиваркой, нераспакованная, но с паутиной в три слоя. В комнате Коли и Насти толпилось много игрушек, дорогих и поблескивающих, но тоже в основном нераспакованных. Бери, если что-то нужно, сказала Настя. На лестницу Агату не повели, потому что проход на второй этаж был затянут пыльным полиэтиленом. Наверху нет ремонта, сказал Коля. Но нам и тут места хватает, сказала Настя. Агате также показали туалет и разрешили заходить туда в любое время. Мама коленасти была в своей комнате, к ней стучаться не стали. После экскурсии Агата, Коля и Настя вышли наружу. Вместо двора или огорода там был луг, разрезанный каменной дорожкой и примятый в нескольких местах уличным туалетом, мангальной площадкой, досками, строительным мусором и горой из огромных колес.

К концу июня, когда случился переезд, Агата начала читать «Гарри Поттера» между смыванием с себя приключений и приходом мамы или папы. Раскладывая вокруг колес бутылки из Средиземья, Агата сказала, что теперь они живут в Дырявом Котле. Но Настя и Коля не читали и не смотрели «Гарри Поттера», они даже не знали, что такое котел. Это как кастрюля, только круче, сказала Агата. Тогда пусть наша крепость и называется кастрюлей, сказал Коля. Пусть будет Старая Кастрюля, котел мы не запомним, сказала Настя.

Мама коленасти действительно все время была дома, но совсем не смотрела за детьми и занималась какими-то своими бесшумными делами, в основном в компьютере. Однажды Агата спросила, почему их мама такая тихая. Она на больничном, но раньше работала на заводе и была там важной, сказал Коля. Правда, мы этого не помним, потому что завод испортил маму, когда мы были маленькие, сказала Настя. Папа говорит, что раньше мама была веселая и пела в грузинском хоре, сказал Коля. Ну а теперь невеселая и даже заразила папу невеселостью, сказала Настя.

Коля и Настя проживали на улице все свои дни. Еще до Агаты коленастя сделали крепкий шалаш из досок и металлических листов, уложили там фанерный пол, закрыли его одеялом и сложили внутри все фонари, что нашли, – правда, ни один из них не работал. Настя и Коля ходили только в уличный туалет и мыли руки без мыла под дергающимся огородным краном. Агата, как и обещала маме, делала свои дела только в доме. Раз в несколько дней она видела коленастину маму, худую и голубоватую, иногда та говорила «здравствуй», но чаще не видела Агату. Однажды вечером, перед уходом домой, Агата снова забежала по-маленькому и заметила, что дверь в комнату коленастиной мамы открыта. Агата, конечно, заглянула – перед пестрым экраном неподвижно сидела коленастина мама в ночнушке и двигала только одной рукой. Под ее кистью щелкала мышка, с каждым щелчком изо рта экранной лягушки вылетал шарик и лопал другие шарики такого же цвета.

Агата сделалась всегда голодной, потому что от Старой Кастрюли до ее дома было сильно дальше, чем от Средиземья, и она совсем не забегала на обед или перекус. Коленастя не голодали, они просто вставали посреди дня и шли на заброшенные дачи, а когда в июле появились абрикосы и яблоки, им стало совсем сыто. Но Агата к такому не привыкла и спросила, почему их никогда не зовут на обед. Мы только завтракаем и ужинаем, обед мама не готовит, сказал Коля. Просто папа завтракает и ужинает дома, сказала Настя. Мама Агаты раз в неделю привозила в Старую Кастрюлю всякие продукты, но из них ничего не нарезали, не жарили и не варили. Дома Агата врала, что питается хорошо и за одним большим столом с коленастей и их мамой.

В середине лета обитатели Старой Кастрюли учредили Клуб Любителей Ящериц. Ящерицы часто прошмыгивали по каменной дорожке придомового луга, иногда наскакивали на пупырчатые от комаров ноги, бывало, усаживались на тракторные колеса и смотрели в солнце. Агата, Настя и Коля решили полюбить пока одну ящерицу, обложить ее заботой и с помощью волшебных трав сделать сильнее и, может быть, даже умнее. В тот же день Агата поймала ящерицу и назвала ее Гермионой, а коленастя сунули ее в двухлитровую бутылку, которую заранее выстелили изнутри мхом, травой и камешками. Закрутили продырявленную крышку. Сели писать кодекс в новой тетрадке. Любить, охранять и уважать ящериц. Не вредить ящерицам, даже если это будет стоить нам жизни. Стараться сделать ящерицу сильнее и умнее любыми способами. После этого в бутылку пихнули несколько волшебных цветков, налили немного воды, чтобы мох был влажным, и снова закрутили крышкой. Когда вся противоположная гора зазолотилась, Настя спросила, а что получится, если ящерица станет огромной. Наверное, динозавр, сказала Агата. Главное, успеть пересадить ее в пятилитровку, сказал Коля. Бутылку с тихой, чуть ползающей туда-обратно ящерицей положили в штаб, то есть в шалаш, и разошлись по домам.

Когда утром Агата пришла в Старую кастрюлю, лица Коли и Насти, особенно в окологлазье, розовели и поблескивали. Агата все сразу поняла и тоже заплакала, они втроем обнялись, а после сели на колеса и решили, что Гермиону нужно похоронить в красивом месте и, наверное, прямо в ее пластиковом доме. Агата вылезла из штаба с бутылкой, прижатой к тому месту, под которым сердце, а Коля и Настя встали по бокам. Всей похоронной процессией они пошли наверх, за оборванный конец улицы Змейской, туда, где уже не было никаких улиц и где никто из них пока не бывал.

Над Агатой, Колей и Настей навис лес, он становился темнее и понемногу стирал тропинку, которая, отползая от больших камней, все время подпрыгивала вверх. Не заблудиться бы, сказала Настя. Давайте кидать листья, чтобы по ним выйти обратно, сказала Агата. Остановились. Агата держала пластиковый гроб, а коленастя ощипывали подрагивающее дерево. Потом пошли дальше, добавляя свежую листву в тропиночную, засохшую. Пахло цветочной душностью, грязной водой и грибами. Настя и Коля сделались совсем тихими, Агата тоже молчала, но шумела всем телом, потому что дергалась больше обычного, спотыкалась и делала шаги разной длины. Тропинка прыгнула вверх, на платформу, за которой был свет. Агата, Коля и Настя, хватая друг друга за ладони, вытянулись к свету и еще через десяток шагов нашли себя на утесе.

Верхушка утеса, на которой оказались Агата, Настя и Коля, была вся травянистая и бездеревная, утес взвинчивался над городом и воротил от него подбородок. Противоположную гору было видно всю, а еще было видно, как в ее древесно-пушистое тело врезается белый поясок из зданий. Это даже не сосиска, а кишка, сказал Коля, и все засмеялись, будто не были похоронной процессией. Смотрите, сказала Агата и показала свободной рукой чуть правее. Все перестали смеяться, потому что увидели драконью спину, горный хребет, высоченный и колючий. Никто из жильцов Старой Кастрюли не бывал там, хотя в школе только и говорили о поэте, который как раз там бывал, а потом умер за их маленькой горой. Вау, сказала Настя. Вау, сказал Коля. Ни фига себе, подтвердила Агата.

Ящерицу закопали уже совсем без слез. Вряд ли бы Гермиона сюда добралась, сказала Настя. А теперь будет смотреть в такое небо, сказал Коля. Бутылку с ящерицей пропихнули в землю и засыпали горкой, и тогда Агата, Коля и Настя легли на траву. Небо было и правда такое. Синее, как жвачка-тянучка, от которой язык красится на весь день. Как лист цветной бумаги. Как одинокая рыбка-петушок в Агатином аквариуме и как мамины топазовые серьги, которые однажды вставляла в свои уши Агата. Надо будет поставить ей крест, сказала Настя. А она крещеная, спросил Коля. Ну, наверняка крещеная, сказала Агата. В тот момент все поняли, что Клуб Любителей Ящериц закрылся навсегда.

Агата, Настя и Коля то сидели, то лежали в короткой нагорной траве, из которой ветер целыми днями плел косы. Им не хотелось уходить с утеса, хотя утес был точно не для детских тел. Хорошо, что нас никто не ищет, сказала Настя. Хорошо, сказала Агата. Они смотрели то в хребет, то в город, много молчали, а иногда говорили. А что, если весь мир обвалится и останутся только наш город и наши горы? Как будем жить? Хватит ли нам двух речек и двух гор? Наверное, мои мама и папа перестанут работать за горой и тогда вы сможете играть в нашем дворе. И наш папа не будет работать, а мама, может быть, повеселеет. А ящерицы убегут? Куда им бежать, они останутся тут.

Спуск с утеса решили начать до золочения противоположной горы, хотя всем очень хотелось посмотреть на затемнение неба и дотянуть до появления на нем искорок. В другой раз, сказала Настя. Когда возьмем фонарики, сказал Коля. Идти в Старую Кастрюлю было легче, потому что тропинка то падала, то сползала. Настя теперь шла впереди, и, когда она вдруг встала, в нее вплющился Коля. Возле Настиного сандалия лежал серый растормошенный комок. Он шевелился и имел клюв, потому Настя и остановилась. Бедненький, сказала она. Нельзя его здесь бросать, сказал Коля. Совсем маленький, сказала Агата. Птенца назвали Бубльгумом, положили в лопушиный лист и понесли в Старую Кастрюлю.

Бубльгума посадили в обувную коробку, лечили молоком, водой и травами, кормили пауками, червями и хлебом до золочения всей противоположной горы, почти до темноты, до писка из Агатиного телефона, который постучал ей в голову и приказал идти домой. Ее будильник звонил минут за двадцать до прихода родителя, чтобы она успела сунуть «Гарри Поттера» в ряд других «Гарри Поттеров», помыть посуду, потереть какую-нибудь глянцевую внутренность дома и причесаться. Агата прибежала домой и успела только смыть с себя приключения. Она обрадовалась, что пришел папа, а не мама: папа не ковырял холодильник, чтобы проверить, поела ли Агата.

На следующее утро птенчик умер. Настя и Коля рассказали Агате, которая то выпускала, то всасывала обратно нижнюю губу, что им даже помогала мама. А потом, когда Бубльгум высоко вытянул лапы и перестал моргать, мама поводила мышкой, почитала в интернете и сказала, что настолько новенькие птички почти всегда умирают у людей дома. В этот раз никто не рыдал, слез было чуть-чуть. Агата отыскала в придомовом лугу консервную банку, а Коля и Настя положили внутрь птичку, перевязали банку веревкой и подсунули под нее штук десять маленьких букетиков. На утес шли так же молча, но коленастя уже не разбрасывали листья, а Агата шагала равномерно. Консервную банку закопали почти на самом краю, чтобы Бубльгум мог смотреть на лес.

После похорон, прямо на кладбище, Агата, Настя и Коля провели совещание. Решили, что лечить животных, а также помогать им стать сильнее у них не получается, поэтому надо с этим закончить. Снова то лежали, то сидели, то говорили, то молчали, в основном смотрели в топазовое небо. Животные умирают каждый день, сказала Настя. Хорошо, если в лесу, здесь им спокойно, сказал Коля. А если в городе, куда их потом, спросила Агата. На помойку, сказали коленастя хором. В Агатину голову стали острыми осколками вползать городские помойки, раскуроченные и страшные, застеленные трупами. Мокрый котенок с открытым ртом. Клубок из собаки. Несколько рваных крыс. Из Агаты стали вырываться звуки, звуки нарастали, всхлипывали, а лицо совсем намокло. Коля и Настя навалились на Агату и стали гладить ей спину, голову и плечи. Когда Агатины рыдания прекратились, она объявила, что будет приносить трупы городских животных на утес и хоронить их тут. Вы со мной, спросила Агата, размазав прозрачные сопли по ладони. Коленастя встали и запрыгали, закричали, что это суперская идея, что как же они сами не додумались, что это то, в чем они точно не налажают. Потом все снова улеглись и теперь все время не замолкали, совещались, продумывали. Решили называться Похоронным Отрядом Бездомных Животных. Перед самым золочением противоположной горы Агата, Коля и Настя встали, чтобы еще раз взглянуть на драконову спину. Интересно, а на Кавказском хребте может быть настоящее Средиземье, спросил Коля. Я думаю, там оно и находится, сказала Агата.

Мертвые животные сами по себе не попадались, и Агата, Коля и Настя стали искать их на улице Змейской. К третьему дню они нашли первый труп. Это был блин из ежа, раскатанный по асфальту, где ездили машины. Но пока Агата, Коля и Настя добежали до Старой кастрюли, отыскали в придомовом лугу лопату, вытянули из кухонных куч пакеты и вернулись обратно, ежовый блин уже куда-то делся. Члены Похоронного Отряда решили, что такого допускать больше нельзя и запихивать животных в какой попало мусор тоже нельзя. Вечером в Агатин глянцевый дом пришла мама, и Агата сказала, что к продуктам надо добавить мусорные пакеты, потому что у коленастиной мамы они закончились. «Блин, они же не нищие, совсем уже, – ответила мама. – Ладно, возьми в кладовке наши». Агата задергалась, даже подпрыгнула, и спросила, а вдруг есть еще и резиновые перчатки, это уже им с коленастей надо для огорода. «Бери, раз для огорода, – сказала мама. – Только внеси все это в список покупок, пожалуйста, и положи на тумбочку для Лиды».

На следующий день Агата, Коля и Настя положили все нужное в школьный рюкзак и впервые сошли все вместе с улицы Змейской. Сначала уходили ненадолго, границы поисковой операции расширяли медленно, чтобы не заблудиться и не попасться родительским знакомым. В первый же день нашли дохлую мышь, раздутую, а чтобы больше не вдыхать сладко-трупное, не стали ее вкладывать в гроб и закопали прямо в пакете. Потом отыскался голубь, целый, сухой, ему подобрали гроб из трехлитровой банки. Третий день был очень грустным, потому что Агата, Коля и Настя набрели на заброшку и нашли там двух мертвых котят, малюсеньких. Настя все-таки поплакала, так что всеми траурными приготовлениями занимались Агата и Коля. Котят похоронили вместе в обувной коробке, цветы положили и внутрь, и сверху гроба, а для украшения могильного холма Агата украла соседскую розу, продырявив шипом палец.

Поиск мертвых животных и похороны выедали целые дни, полностью. Одна ходьба по новым улицам, к Старой Кастрюле и на утес занимала несколько часов. Агата так уставала к вечеру, что иногда даже не читала «Гарри Поттера», хотя там происходил Святочный бал. А во время вечерних бесед с родителем, которые проводились с ней виновато и потому в обязательном порядке, напрягала все глазные мышцы, чтобы веки не слиплись. В один позднеиюльский день члены Похоронного Отряда провели совещание и решили, что будут работать в графике один-три. Коленастя объяснили, что так когда-то работал их папа и что это, кажется, значит, что три дня они будут искать и хоронить животных, а один день ко всему этому готовиться. В первый непоисковый день Коля сразу же принялся чертить кресты, потому что они до сих пор ни один не воткнули, хотя обещали это еще Гермионе. Коля выдумывал способ делать кресты быстро и красиво и к концу дня почти выдумал. Настя села сочинять отпевания: она иногда писала стихи, а еще слышала, что отпевания на похоронах необходимы. Агата шелестела в придомовом лугу, трава которого уже закрывала ее всю, даже прямо стоящую, и искала что-нибудь для гробов и крестов. Вечером Агата утвердила почти готовые Колины чертежи и размазала слезу от некоторых Настиных отпеваний. Одно из них пригодилось уже назавтра. Его, как положено, пели – все втроем и наизусть.

К середине августа Агата, Коля и Настя похоронили еще восемь голубей, двух ворон, одну сойку, семь мышей, трех крыс, одного ежа, одного котенка, трех взрослых кошек и одну взрослую собаку. Иногда поисковая операция приносила по два-три трупа, и это радовало Агату, Колю и Настю. К середине августа Коля сделал сорок один крест из дощечек, палок, веревок, иногда гвоздей. Настя написала чуть больше двадцати отпеваний (поэтому иногда приходилось их повторять). Агата нашла сама все гробы и всегда участвовала в их украшении. Самым любимым был предзолоченный час на утесе, когда можно было лежать, смеяться, есть ягоды, болтать про все на свете, мечтать, как вместе поедем на хребет, отыщем Средиземье, а когда вырастем, сделаем корабль и уплывем в Москву или Лондон и будем там жить. Два раза предзолоченные часы портились, когда вдруг прибегал сильный, выдергивающий кресты ветер и приходилось сползать с утеса раньше времени. В такие разы из-за противоположной горы, над левым холмом, начинало размазываться рыже-красное облако. Коленастя сказали, что это от завода, который испортил их маму.

В августе у Агаты случился вечер с мамой и папой сразу. Они решили поговорить о скорой школе и о том, что стоит вернуться в художку, которую Агата бросила еще в мае. «Осталось три недели, с ума сойти, – сказала мама. – Мы ведь даже не составили список к школе». Агата ненавидела тяжелые мольберты, кнопки для листов, об которые все время колола пальцы, неразминаемый пластилин для художников и гуашевую вонь, так что попросила родителей не возвращать ее в художку. «И чем же ты будешь заниматься после школы? Может, отдадим тебя в музыкалку?» – спросил папа. Агата ответила, что они с коленастей придумают, чем заняться, дел на самом деле много. «Эти дети хороши для игр», – папин голос похолодел. «Тебе нужно иметь более приличный круг общения, чтобы стать достойной взрослой», – разрезала глянцевый воздух мама.

В день выпиливания крестов, поиска гробов и сочинения отпеваний Коля сказал, что нужно расписать план на осень, учитывая скорую школу. Агата сказала, что пойдет в художку и времени у нее почти не будет. Ты собираешься стать художницей, спросил Коля. Не-а, не стану, у меня плохо получается, сказала Агата. Тогда зачем тебе туда ходить, спросила Настя. Мне незачем, просто в художке пятидневка, сказала Агата. А мы никуда не ходим, после школы гуляем, сказал Коля. Зимой играем в компьютер, у нас есть свой отдельный, сказала Настя. Агате вдруг стало тесно внутри своего тела, она встала и пошла в траву. Когда Агата вышла к штабу с консервной банкой, то попросила коленастю узнать у родителей, могут ли их перевести в ее школу. На следующий день коленастя объявили, что их никуда не переведут: в Агатиной школе поборы.

В сентябре Агата и коленастя разорвались и осели в разных школах. Агате пришлось влезть в темно-синюю форму, которую носили все ее одношкольники, а еще сутулиться, чтобы учебники в рюкзаке не так сильно сталкивали ее лопатки. Учителя были улыбающиеся и иногда показывали опыты, но Агате было вязко. Вся эта школа, звонки по минутам, жесткие парты и физкультурные мячи, летящие только в голову, налипали на Агату вместе с формой, вталкивались внутрь вместе со столовскими котлетами и тащились следом в художку вместе со стучащим по асфальту тубусом. В художке было не так режимно. В классе учились даже пятнадцатилетние, совсем взрослые, они часто отпрашивались к репетиторам и куда-нибудь еще. Агата была самая маленькая, но тоже отпрашивалась, чтобы скорее зажить своей настоящей жизнью.

Сентябрь пробегал быстро, он был совсем не дождливый, даже греющий и не требующий курток. Коленастя ждали Агату возле художки, иногда подолгу, при встрече все втроем обнимались, хотя летом обнимания происходили только в грустные моменты, и сначала шли за едой. Агата теперь обедала в школе, но вместе с коленастей все равно воровала груши, яблоки и виноград. За весь месяц они нашли и похоронили несколько разных птиц и одну небольшую собаку, школа откусывала от жизни слишком большие куски.

С Агатой случился пятый класс, теперь она могла ходить по всей школе и бывать в разных учительских пещерах, где из разных взрослых голов выходили разные слова-уроки. Агата не заметила, как все ее одноклассники повзрослели и начали обновлять младшешкольную дружбу, сбиваться в девичьи или мальчишечьи комки. Агата так ни к кому и не примкнула. Она заметила, что пропустила ревизию дружбы, только когда на нее озлобилась самая большая группа самых рослых девочек. В ней предводительствовала Марина, она была особенно крепкая и большая, как холодильник. Однажды Марина назвала Агату ржавой, и остальные рослые девочки повыпускали из своих ртов хохот и взвизгивания. Агата промолчала и не заметила, что это было оскорбление.

Первого октября у Агаты был день рождения. Родители заплатили взрослому кафе с детским уголком, чтобы там веселили и кормили сладким Агату с ее друзьями. Заказали восемь мест, но пришли только коленастя и еще одна девочка, у которой тоже не получилось приклеиться к группе. Одиночка принесла Агате три новых пазла и неновую «Таню Гроттер», которую Агата сразу решила никогда не читать. Коленастя подарили робота на батарейках, совсем нового и яркого, дорогого, – правда, Агата видела его в коленастиной комнате еще в июне. После праздника мама забрала Агату и заодно развезла по домам сразу всех ее гостей. «Тебе надо больше общаться с ребятами в школе, – сказала вечером мама. – Ты же раньше со многими по крайней мере приятельствовала». Агате исполнилось одиннадцать лет, и она специально не спала до полуночи, чтобы дождаться совы из Хогвартса. Сова не прилетела ночью и утром, но Агата не сильно расстроилась, потому что, во-первых, изначально сомневалась в том, что сова прилетит, а во-вторых, ей теперь не надо было беспокоиться, как упросить Дамблдора взять в Хогвартс коленастю, если окажется, что они маглы.

В октябре случился дождливый день, и Агатин класс остался в зале на физкультуре. Тренер сказал, что все будут учиться залезать на канат, и выстроил очередь. Агата не заметила очередь и, хотя стояла в середине, подошла к канату первой и проелозила своим телом до самого верха, съехала вниз, споткнулась о чью-то ногу и упала на четвереньки. Весь ее класс задребезжал и начал смеяться. Агата поднялась и нашла возле своего лица лицо Марины, которая стала орать, что Агата обезьяна, ржавая сковородка и красножопая макака. Класс еще сильнее задребезжал. Ты еще пожалеешь, что влезла без очереди, почти прошептала Марина. После урока физрук отвел в сторону Агату и стал говорить ей что-то про скромность и гордыню, которая смертный грех. Агата ничего не поняла, а когда зашла в раздевалку, где уже никого не было, увидела, что ее вещи разбросали по всей комнате так, будто Агатин пакет с синей формой и всем остальным взорвался, а майка вообще висела на люстре. Агата решила не просить физрука доставать майку, надела блузку и форму на голое тело, пообедала в столовой и пошла под моросью сразу к коленасте.

Коленастя нашлись в Старой Кастрюле: уроки закончились, а идти к Агатиной художке было еще рано. Они ничего не спросили, просто Коля взял Агатин рюкзак и отнес в дом, а Настя дала перчатки и мусорные пакеты. И дождь, и морось уже закончились, так что Агата, Настя и Коля пошли сразу к большой улице, самой нижней и самой центральной, и почти сразу нашли мертвого, чуть грязного, но в целом белого кота. Агата решила поднять его сама. Одну ладонь подсунула под котячью голову, другую повернула так, чтобы она была параллельна телу, и втиснула ее посередине. Коля держал пакет раскрытым, Настя ему помогала, чтобы пакет не надулся и не вывернулся. Агата вложила труп кота в полиэтилен и дернула головой вверх. Прямо перед ней, за коленастей, стояла Марина-холодильник, она не обзывалась, не улыбалась и не смеялась. Посмотрела и просто ушла.

Со следующего дня Агату стали называть труповозкой, моргодевкой, ржавым катафалком и просто чокнутой. Сначала Агата специально молчала, но когда обзывания стали выползать даже из мальчиков, в Агатином животе, а может, в голове, треснул бетон. Она закричала, что вы все гадкие, вам никого не жалко, а мне животных жалко, их же выбросят на помойку, а мы с коленастей их хороним, чтобы им было спокойно. Сами вы дураки, сами вы чокнутые, ненавижу вас всех! Марина подняла себя из-за парты, подошла к вскочившей, дергающейся Агате и просто ее толкнула. Агата ударилась попой об угол парты, вскрикнула, подпрыгнула к Марине и тоже ее толкнула. Агата никогда в жизни никого не толкала, поэтому ее толчок особенно разозлил Марину и других рослых девочек, они вместе повалили Агату на линолеум и стали ее бить ладонями, шлеп-хлобысь-бах, по голове, животу, рукам, коленкам, в основном по голове и животу. Когда Марина пнула Агату, сначала чуть-чуть, будто проверяя на упругость, а потом подняла над ней ногу, ее и еще двух девочек оттащили мальчики, остальные девочки разлетелись сами. Мальчики помогли Агате подняться и сесть на стул, но сразу после этого отошли и больше на нее не смотрели.

Вечером был папа, и Агата сказала ему, что больше не хочет ходить в свою школу, а хочет ходить в коленастину. Обычно папа был подсушенный, безмышечный и бескровный, он напоминал Агате живую ель в конце марта, которую так и не вытащили из дома. Папа, как и мама, уставал и поэтому никогда не кричал. А тут закричал. Я знаю, что ты прогуливаешь художку, ругался папа. А еще классная сказала, что ты взяла труп кота и куда-то его понесла, ругался папа. Вместе со своими дебильными друзьями! Папа почти орал. Вы там что, чучела делаете? Опыты проводите? Может, сами убиваете?

Папа навсегда, совершенно, бесповоротно запретил Агате ходить к коленасте, а еще сказал, что со следующей недели у Агаты будет няня, хотя она и с трудом втискивается в бюджет. «Твое будущее почти загублено, – папа говорил уже тихо. – Без гувернантки нам никак». Тогда внутри Агаты осыпался весь бетон, до песчинки. Она начала швырять по сторонам, не в папу, а просто, пульт от телевизора, стеклянную вазу, «Гарри Поттера», «Таню Гроттер», вилку, учебник по математике, ручку – все подряд, и швыряла до тех пор, пока все ее тело не обнял папа. Агата успокоилась, и тогда папа вложил ее, неумытую, в гостевую кровать на первом этаже. Через несколько минут Агата услышала, как он кому-то звонит. «Я больше не разрешаю своей дочери ходить к вам в гости и дружить с вашими детьми, – говорил папа. – Прошу понять, что у нее другие интересы и цели в жизни». Потом папа вошел в комнату, где лежала Агата, и спросил, хочет ли она в свою кровать. Агата ничего не ответила, и папа ушел.

Агата не спала, но и не двигалась, не свое одеяло давило сверху, не свой матрас давил снизу, она вся была как ежиный блин, только с вытекающей из глаз водой. Пришла мама, и Агата услышала, как папа сказал, что вложил ее в гостевую кровать, чтобы скорее успокоить и не тащить на второй этаж. Четыре родительские ноги застучали по лестнице, тогда Агата смогла выкрутиться из давления и сползти на пол. Она открыла окно, выковыряла комариную сетку, встала на подоконник и прыгнула в траву. В их огороде не росло ничего съедобного, а земля была каменно-твердой, так что ногам сделалось больно. Агата решила специально замерзнуть, чтобы заболеть и не идти завтра в школу, а может быть, даже умереть. Она легла в подмоченную траву и увидела небо. Такое небо. Ониксовое, как камень на уроке природоведения, высоченное, как миллион гор, и живое, шевелящееся, подмигивающее Агате всеми звездами, кучками и полосками звезд. А что, если это не звезды, а самый светлый свет, такой сильный, что проделывает дырки в ониксовом небе. Что, если небо окажется просто решетом. Вдруг небо когда-нибудь совсем продырявится, и я увижу самый светлый свет. Агата заулыбалась этой фантазии, подумала, что надо не забыть рассказать про нее коленасте, и снова заплакала. От слез мерзли щеки, ступни уже болели и, наверное, собирались отколоться, спина насовсем прилипла к земле. Агата поняла, что очень хочет попи́сать. Она еле-еле оторвала спину от земли и села. В Агатином кармане вдруг дрогнул телефон.

Агата вскочила вся, резко, подпрыгнув. Отыскала уличную табуретку, приставила к стене и влезла обратно в окно. Разделась до трусов, скользнула под мягкое, большое одеяло, провалилась в матрас и уснула. Лишь бы теперь не заболеть, успела подумать Агата.

Утром ни одного родителя в доме уже не было. Зато была рисовая каша с бананами, шоколадка, нарезанный батон и малиновое варенье, а рядом – записка. «Хорошего дня, доченька. Угощайся. Люблю, мама». Агата никогда не получала таких записок и не поверила, что эта настоящая. Она выбросила бумажку, съела кашу и положила в рюкзак шоколадку. Агата вышла во двор и сразу же посмотрела на новое для нее, рассекреченное, очень любимое теперь небо. Но небо вдруг сделалось желтоватым и мутным, как безмясные куски холодца. Это было не дождливое и не преддождливое небо, а совсем чужое. А что, если его заменили, потому что я раскрыла секрет, испугалась Агата, но тут же сказала себе, что это полная ерунда.

В класс Агата зашла совсем согнувшись, прибито, специально перед самым звонком. Но когда начался урок, стало понятно, что никто не собирается ее обзывать или бить. Даже учительница едва вертела слова на языке и роняла их невнятными ошметками. Половина одноклассников положили головы на парты и спали. Марина моргала медленно и даже не смотрела по сторонам. Урок еле катился, но все никак не докатывался. На тридцать третьей минуте кабинет вдруг порыжел, заоранжевел, как будто в него стали светить через пивную бутылку. Звонок зазвенел как будто тоже медленнее, либо так казалось Агате; Агата вдруг тоже сильно захотела спать. С концом урока все проснулись и посмотрели в окно. Там стало еще оранжевее. Весь класс и даже учительница вышли на улицу.

Небо вилось спиралями, красно-рыжими, коричневыми и желтыми, все вокруг, каждый предмет и каждое дерево, поржавело. Машины, асфальт, баскетбольное кольцо. Это пыль или так свет падает, услышала Агата старшеклассницу. Всё вместе, мне кажется, ответил старшеклассник. Дети и уже почти выросшие дети, учителя и другие взрослые стали выдавливаться из здания, тянуться наружу, липко и долго, как жвачка. Все теснили всех, и скоро вся школа толпилась на улице.

Агата была первой, кто посмотрел не в небо, а, как она привыкла, вниз, на асфальт. Весь школьный двор, до самых ворот, а также за воротами, до дороги, все было в объемном, жутком узоре. Агата услышала, как кто-то верещит. Потом еще кто-то. И еще. Это же мертвые птицы! Мертвые птицы! Птицы! Мертвые! Теперь все смотрели на асфальт, многие кричали, кто-то уже начал плакать. Агата почувствовала, что на нее навалились, обняли, что вокруг нее сомкнулись. В середину школьного двора прыгнула черная кошка и стала играть с дохлой вороной. Интересно, а кошка умрет, спросил Коля в Агатино левое ухо. Не знаю, посмотрим, ответила Настя в Агатино правое ухо.

Первой от школьной кучи отсоединилась Марина, она спустила себя с крыльца и сделала три шага вперед. Ее тело-холодильник качнулось, и дальше шагать Марина не стала. Она села на корточки, взяла раньше белого, а теперь рыжего голубя и повернулась к Агате всем телом, своим и голубиным.

– Куда нести?

Папа собирает грибы. Мы разговариваем. Вокруг нас – лес. Я тоже собираю грибы. Мы собираем подосиновики, подберезовики, белые, моховики, волнушки и грузди, другие не собираем. Волнушки и грузди папа замочит, а потом засолит, а остальные грибы тоже замочит, а потом сварит, а потом пожарит с вареной картошкой, но вначале, конечно, все эти грибы надо помыть и почистить. Папа солит волнушки и грузди только с солью, больше ничего не добавляет – складывает грибные шапочки друг на друга, пересыпает солью, заливает водой, сверху кладет перевернутой широкую тарелку, а на нее – камень. И на полу в темном уголке грибы стоят, солятся. Ужасно вкусные получаются (их надо есть с вареной картошкой и подсолнечным маслом). Я только не знаю, заливает он горячей водой или холодной.

– Папа, ты холодной водой заливаешь грибы, когда солишь, или горячей?

– Да я никакой не заливаю.

Тогда я отредактирую предложение про засолку, уберу «заливает водой». Вот так правильно: «Папа солит волнушки и грузди только с солью, больше ничего не добавляет – складывает грибные шапочки друг на друга, пересыпает солью, сверху кладет перевернутой широкую тарелку, а на нее – камень».

Когда папа был жив, мы очень мало разговаривали. Папа вообще мало разговаривал. Он становился разговорчивей, когда был пьяный, но тогда он просто шутил, ни о чем серьезном не хотел говорить. Но я хочу, чтобы он со мной сейчас разговаривал.

Мы идем по лесу, и меня снова поражает его нереальность – лес всегда поражает меня нереальностью, он кажется мне театральными декорациями, я не могу поверить, что это все вот здесь само по себе выросло и сорганизовалось: коричневая шершавая кожа из сухих иголок и листьев под ногами, вокруг – стволы, сухие, покрытые мхом, – сосны, елки, кедры, – листья, дрожащие над головой и сверкающие солнечным светом, шумящие над головой, листья осин… Однажды, когда мы возвращались с дачи на так называемом рейсовом автобусе – мне было лет десять, – мы ехали обратно в Петрозаводск на этом автобусе, мы проехали только пять километров – а он шел медленно, потому что дорога была песчаная, еще не заасфальтированная, и уже темнело, был сентябрь, белые ночи давно кончились, и вдруг автобус остановился, дверь открылась, все смотрели на эту дверь, маленький автобус, одна дверь в середине, и в эту дверь медленно вошла женщина – я запомнила цвет ее одежды, ее куртки – лиловый, красивый, она была красивая, ее лицо светилось счастьем, она тихо кому-то что-то сказала, и люди в автобусе начали повторять: собирала грибы, потерялась, провела всю ночь в лесу, только что вышла на дорогу… Провела всю ночь в лесу! Я представила этот шум деревьев над головой в полной темноте – как страшно. Невозможно страшно. Но почему? Почему именно шум деревьев над головой и невидимое небо (пасмурное, без звезд, без луны) мне казалось самым страшным в детстве и долго потом, когда я вспоминала эту женщину? Но я знала, как выжить одной в лесу. Я знала про маленьких братьев, которые заблудились рядом с дачами, одному восемь, другому шесть, их искали несколько дней, потом они сами вышли на дорогу, они ели молодые ростки на еловых ветках, бледно-зеленые мягкие иголочки, так говорили, что они питались этими нежными иголочками. Когда их искали, нашли два скелета, но скелеты были очень старые, детские, там рядом с дачами раньше была деревня Ольгино, совсем рядом, мы ходили смотреть на руины, заросшие иван-чаем, и, наверное, эти двое детей-скелетов были из Ольгино, ушли из Ольгино, давным-давно, и вот их нашли, когда Ольгино было уже пустым… Папа один раз тоже заблудился.

– Ты один раз заблудился, я помню.

– Да какой там заблудился, немного заплутал. Вышел к воинской части, меня там задержали как шпиона, но потом отпустили, отвезли даже к автобусной остановке.

– Папа, а ты писал бы мне имейлы, если был бы сейчас жив?

Я не представляю письма от папы, даже бумажные. Я не помню ни одной поздравительной открытки от папы. Я не знаю его почерка. Я помню дедушкино письмо, которое я однажды нашла в красивой кораллового цвета книге – томе собрания сочинений Жорж Санд. Закладка? Почему оно там было? Почему я положила его обратно? Где сейчас эта книга? Дедушкино письмо, написанное таким мелким, аккуратным почерком (карандашом? чернилами? ручкой? я помню, что буквы были бледные, нежные), очень разборчивым – читалась каждая буковка. Он специально писал разборчиво, заботясь о том, чтобы сын понял его каждое слово? Это как говорить четко, и медленно, и тихо… И все, что было в том письме, на трех страницах, аккуратно – не выдранных, нет, стальные скрепочки терпеливо выпрямлены, ножичком для открывания писем или дедушкиным ногтем, который, может быть, до сих пор сохранился: дедушка похоронен в сухой земле на пригорке, и его могила официально охраняется государством (что осталось? что есть? что там?), – на трех тетрадных страницах, в клеточку, мягких – поучения, все, что было в том письме-плоде: семена мудрости. Семена мудрости, concealed in Consuelo.

– Первое предложение «Консуэло» – как обращение литературных мужчин, (не)дающих литературные премии, к женщинам-писательницам.

А что, если с папой можно говорить обо всем?

– Ты книги пишешь?

– Да.

– Как дедушка твой.

– Да. А ты читал дедушкины книги?

– Читал. Давно. Когда вышли они, я прочитал. Отец дарил мне.

– Мне кажутся они очень скучными. Зачем он их писал? Почему он не написал про историю, частью которой он сам был? Про наших предков. Про свою историю. Почему он не написал про свою историю? Про твою, про мою. Про нашу историю. Я только сейчас узнала, что мы карелы. Почему мы притворялись русскими? Как дедушка мог стать депутатом Верховного Совета СССР, если у него брат репрессирован и расстрелян? Дедушка официально отрекся от брата?

– Ох, не знаю, отрекся, не отрекся… Да, расстреляли дядю Мишу… Я помню его, веселый был.

– Зачем ты переехал в Петрозаводск? Ведь ты любишь лес, любишь рыбалку, природу. Ты был бы намного счастливее в Шуерецке, с бабушкой, я ее помню…

Я называю ее бабушкой, хотя она на самом деле моя прабабушка – бабушка папы, мама его мамы.

– Хотел с отцом жить.

– Но зачем тогда ты надолго уезжал в Якутию?

– Ненадолго, на четыре года. Искал алмазы.

– И чуть не утонул там в реке Оленёк.

– Было дело.

– Тебе нравилось в Якутии?

– Нравилось, но зубы стали выпадать.

– Вы, наверное, неправильно питались.

– Наверное.

– Тебе мама понравилась, потому что она напоминала тебе Якутию?

– Может быть.

– Мама говорила, что ты ходил за ней и плакал, уговаривал выйти за тебя замуж.

– Да не плакал я.

– Наверное, ты был пьяный, не помнишь.

– Ха-ха, ну, может, пьяный.

– Мама говорила, что замуж за тебя ее уговорили выйти сестры, потому что ты сын профессора и красавчик.

– Ну раз говорила…

– Я видела твой член за несколько дней до того, как ты умер.

– А как это случилось?

– Что? Как я увидела твой член или как ты умер?

– Как умер.

– Мама сказала, что приходили в гости тетя Зоя и Ира, и вы вспоминали Шуерецк и родственников, и ты все помнил, а потом, ночью, ты пошел в туалет и там упал, и мама вызвала скорую помощь, а ты ничего не понимал, что происходит, хотел куда-то уйти, и потом тебя увезли в больницу, но ты так и не вернулся из этого состояния непонимания, что вокруг тебя и что происходит.

– А ты где была?

– В Канаде. Но я сразу приехала.

– А почему сейчас я все понимаю?

– Папа, главное, что мы сейчас с тобой в лесу и мы делаем то, что ты любишь больше всего, мы на природе, мы собираем грибы, у тебя даже есть водка в рюкзаке.

– А что это за лес-то?

– Это просто лес.

– Где он?

– Здесь. Он вокруг нас. Больше его нигде нет.

– Ничего не понимаю.

– Весь лес уже уничтожили. Леса нет. Лес умер.

– А ты-то жива?

– Жива. Я записываю сейчас наш разговор. Я хочу написать про тебя книгу. При жизни ты никогда со мной не разговаривал.

– Да разговаривал.

– Знаешь, какое у меня самое-самое первое воспоминание? А может, одно из самых первых?

– Про меня?

– Да. Но я тебя не любила в этом воспоминании. Кстати, папа, а ты меня любишь?

Воспоминание такое. Яркий белесый свет дня (все, что я помню из раннего детства, происходило в ярком свете дня, и этот свет был будто подернут белесой пеленой – цвета пленочки с обратной стороны скорлупы яйца, такой нежной, тончайшей пленочки, – может быть, это особенность зрения маленького ребенка? – но белесой пленочки нет в воспоминаниях о ночном мире и вообще о темноте, то есть не все, что я помню из раннего детства, происходило в ярком свете дня, есть воспоминания и о тьме, и есть даже одно воспоминание о кромешной тьме, когда я подумала, что ослепла, и стала таращить и таращить глаза – пытаясь раскрыть их шире – в полной темноте, это когда меня засунули, поставили в какой-то шкафчик желто-розового цвета, для рентгена) и твое лицо рядом, но не совсем напротив моего лица, а чуть выше – наверное, ты присел, а я еще совсем маленькая, я стою у дивана, его край на уровне моих глаз (белесый свет!), и твое лицо, и твои волосы (светлые и густые), и ты смеешься, а я злюсь на тебя, потому что ты меня дразнишь, ты говоришь «скажи “сахар”», я говорю «сахар», я четко произношу «х» и «р», я слышу себя, я повторяю за тобой очень четко и правильно «сахар», а ты смеешься и говоришь «сасал!», я говорю «сахар!», ты смеешься «сасал!», я снова, раздраженно, говорю «сахар!», ты смеешься «сасал!»; я чувствую, что это очень несправедливо, потому что это неправда, я говорю «сахар», а не «сасал», как ты пытаешься меня убедить, и этот протест во мне и чувство несправедливости и гнев впечатывают это воспоминание в мою память на всю жизнь. И твое лицо. Молодое, светлое, но чужое – рядом надо мной. И свет. Комнаты, которая казалась мне большой. А на самом деле была десять квадратных метров. В дедушкиной квартире, где вы тогда жили с мамой. Сейчас на стене дома – гранитная доска с надписью, что здесь жил дедушка, профессор, почетный гражданин.

– Любил, конечно.

– Я помню, что любила тебя в пять лет, когда ты уехал в командировку на десять дней и я тогда впервые узнала, что такое десять дней, какое это долгое время – наверное, я тогда впервые узнала, что такое долгое время, и что такое ждать, и что такое скучать, и как считать дни; я считала дни, я чувствовала одиночество, сестра еще тогда не родилась, это была осень, мы уже жили в другой комнате, огромнейшей, свет уже был не белесый, а поярче, чуть золотистый, я помню, как я скучала по тебе, но я не помню, как ты приехал, вернее, что-то такое – приближение темного силуэта – возникает как будто в приложении к этому воспоминанию, но склеено с воспоминанием об ожидании – воспоминание о том, как мы потеряли младенца, мою сестру, когда она закатилась, запеленутая, за диван, диван был разложен, она упала в ущелье между диваном (бордовым, я помню его цвет) и стеной (с бордовым ковром на ней) и продолжала безмолвно спать, но до того как мы ее нашли – или ты ее нашел, или мама, я не помню, кто ее нашел, но я помню, что ты сказал, что, может быть, мама забрала ее, и сказал, чтобы я сбегала к маме, а мама была на кухне, и я побежала на кухню, коридор был широким, это была коммунальная квартира, наша комната слева от входа в квартиру, а напротив нас комната поменьше, в которой жил грустный, тонкий, темноволосый мужчина, единственный, у кого был телевизор, и я иногда ходила к нему смотреть мультфильмы по этому телевизору, телевизор стоял прямо у двери, слева, мне не надо было даже куда-то дальше проходить в его комнату, я молча садилась на стул и смотрела телевизор (или я смотрела на узкую черную вазу – у нас была точно такая же – с сухим цветком, стоявшую у телевизора, на тумбочке); а рядом с нашей комнатой была комната красивой высокой женщины, носившей ярко-зеленые короткие платья и красные бусы с огромными бусинами, и всегда улыбающейся, ее волосы были рыжие и уложены так, что окружали ее румяное молодое лицо, как лепестки пиона, мама потом мне говорила, что тот мужчина и эта женщина поженились и остались жить в той квартире, когда мы переехали с улицы Карла Маркса, где она находилась, обратно на проспект Ленина, дедушкин дом был на проспекте Ленина, и дом, в который мы потом переехали, тоже был на проспекте Ленина, но повыше, то есть подальше от озера; по широкому коридору я должна была вначале бежать влево, а потом повернуть направо, напротив комнаты красивой женщины я повернула направо, к кухне, и там мама стояла у газовой плиты, плита справа, а напротив меня – узкое окно, и свет в кухне тоже золотистый, а мама улыбается, что меня шокирует, я говорю маме, что папа спрашивает, забрала ли она сестру, а мама продолжает улыбаться и помешивает что-то в кастрюльке, мама говорит, что не забирала, и я бегу обратно и говорю тебе, что мама не забирала, и тут мы находим сестру, мама появляется в комнате, а мы уже нашли сестру, да, мы ее уже нашли, когда мама приходит с кухни, – мы находим ее, когда мама движется по широкому коридору, вначале идет по направлению к комнате красивой женщины, потом поворачивает налево и оказывается между дверей комнаты черноволосого молчаливого мужчины и нашей комнаты, и поворачивает направо, и открывает одну из створок (их две, белых, широких – наша комната самая большая в этой квартире) двери; мама стоит посреди комнаты, сестра лежит на диване и продолжает тихо спать, мы с папой смеемся и рассказываем, что она закатилась за диван, и к этому воспоминанию сразу приклеивается воспоминание, как ты оставил меня стоять на другой стороне улицы Карла Маркса, напротив того самого дома, а мы уже жили на проспекте Ленина, и ты пошел со мной гулять, мне уже семь лет, зима, я в неудобной шубе, я должна стоять у Ямки и ждать тебя, ты пошел покупать пиво, ты заходишь в дверь магазина и не выходишь, там, наверное, очередь, ты долго не выходишь, какие-то мужчины в темных пальто выходят, и выходят, и входят, и выходят, а ты не выходишь, я на тебя злюсь, я уже так долго жду, я знаю, что, если я сейчас пойду домой и скажу маме, что ты пошел в магазин за пивом и оставил меня одну, мама будет на тебя ругаться, и я сама иду домой, я перехожу дорогу и иду домой по белой зимней морозной улице, я еще надеюсь, переходя дорогу, что ты сейчас появишься из дверей, я смотрю на дверь, но не забываю смотреть по сторонам, потому что я знаю, что надо быть осторожной, чтоб меня не задавила машина, но ты не выходишь из дверей, и я иду по улице, связывающей улицу Карла Маркса и проспект Ленина, я иду мимо почты, сизой, как голубь, с башенкой, на которой часы, мимо «Детского мира», магазина, в котором мама мне однажды купила красное платье цвета сырого мяса, и я так любила его, но потом она сказала мне, что этот цвет пошлый, я знаю, кто сказал ей, что цвет пошлый, какой-то художник, с которым она разговаривала, встретила его на улице, рядом с «Детским миром» как раз, а я в красном платье прыгала рядом, и мама повела меня на второй этаж «Детского мира» менять красное платье на нежно-голубое, это было кримпленовое платье с рельефным рисунком, и я плакала, я говорила, что мне нравится красное, а мама говорила, что это пошлый цвет и нежно-голубой лучше, продавщица тревожно посмотрела мне в глаза и послушно забрала у мамы красное платье, мы стояли у низких металлических конструкций, на которых на деревянных вешалках висели разные платья, я чувствовала себя такой несчастной, мне до сих пор очень жалко это красное платье, я его до сих пор люблю, нежно-голубое платье я надела только один раз, и потом оно лежало в шкафу, я помню его лежащим в шкафу, на полке, холодное, ледяное, нелюбимое, причинявшее мне боль; потом я шла мимо аккуратного кирпичного здания с крыльцом, мне оно всегда нравилось, оно было выкрашено яркой краской цвета желтка сваренного вкрутую яйца, и потом мимо деревянного дома, в котором жили цыганские семьи (я знаю, что правильно говорить «рома», но тогда я этого не знала), и однажды один маленький мальчик рядом с этим домом, он жил в нем, меня поцеловал, обнял и поцеловал, утешая, он был таким теплым, он обнял меня, и тепло пронзило меня, тепло залило мою душу, он поцеловал меня в щеку, утешая, потому что я потеряла три рубля в магазине, куда послала меня мама что-то купить, а эта зеленая бумажка, три рубля были тогда одной бумажкой, зеленая, как листок дерева, и эта бумажка не оказалась в моем кармане, когда я пришла в магазин, я держала ее рукой в кармане всю дорогу до магазина, я вытащила руку из кармана, только когда пришла в магазин, и бумажка исчезла, и я шла домой и плакала, потому что я знала, что мама будет меня бить – и она била, да, она повалила меня на кровать и била, а я кричала, я боялась, что она меня убьет, – я плакала и шла, и у дома, у поворота во двор дома, как раз у этого деревянного дома, его называли бараком, двухэтажного, некрашеного, темные стены, запах земли, меня нагнал этот мальчик и спросил, почему я плачу, я ответила, что потеряла три рубля и теперь мама будет меня бить, и он обнял меня и поцеловал в щеку, утешая, и меня до него никогда никто с такой любовью не обнимал и не целовал. А мама посмотрела на меня с беспокойством, когда я пришла, и, когда ты пришел, взъерошенный, испуганный, она на тебя не ругалась, и ты на меня не ругался, все были тихие, осторожные, виноватые, я до сих пор чувствую себя виноватой перед тобой, что я не дождалась тебя тогда. Да, а самое первое воспоминание, это когда – еще когда мы жили в квартире дедушки – ты говорил мне «скажи “сахар”», я говорила «сахар», а ты смеялся «сасал! сасал!», и это повторилось раз десять, «скажи “сахар” – “сахар” – “сасал!”», снова и снова, я тебя тогда так ненавидела, я, серьезно, очень ненавидела тебя, ты не представлял силы ненависти в этом маленьком ребенке, над которым ты смеялся, я могла тебя убить, я хотела тебя убить, во мне было столько гнева. Но сейчас я думаю, я все-таки тебя всегда любила, но не знала об этом.

– Ты уже говорила про сахар.

Будущего нет, есть только воспоминания о лесе. Все, что можно было сделать, чтобы спасти лес, все, что еще можно было сделать, когда я сейчас пишу это, не делается, все, что можно было сделать – когда я пишу это уже из будущего (относительно того сейчас), – не было сделано. Воспоминания – корни, сплетающиеся под землей, невидимые вместе, и если я залезу руками в лесную землю, в лесную грязь и потяну за один корешок, невидимые корни потянут его обратно, и когда я вытяну этот корешок, вместе с ним я вытяну и разноцветные провода других воспоминаний – и, может быть, я вытяну и твои воспоминания, папа, и воспоминания твоей мамы, и твоего папы, и их родителей, и родителей их родителей, и дальше, и дальше – вдруг как-то генетически они вросли в меня, проросли сквозь меня, питают меня, поддерживают во мне жизнь?

Еще я думаю о том, что планету убил патриархат. Я думаю о том, как мужская власть тысячелетиями держалась на насилии и насилие над природой – ее главное насилие. Мужская власть как власть самоуничтожения. Победа мужской власти как победа над жизнью вообще. Я пытаюсь соединить эти две вещи – вернее, разорвать это сплетение: патриархат как причину гибели природы – и тебя, папа, как часть этой природы, часть леса, тебя, всегда любившего лес и все живое, родившегося в культуре, жившей рядом, вместе с природой – карельской, поморской культуре – на берегу Белого моря, у леса, – культуре любви к морю и лесу.

Но и в той культуре гармоничной жизни с природой властвовал патриархат, папа. Твоя мама родила твою сестру, потом тебя, и когда тебе не было и года, и когда она болела туберкулезом, она была вынуждена тяжело физически работать, на сенокосе, и у нее пошла горлом кровь, и она умерла, умерла прямо там, на сенокосе, ей было всего двадцать четыре года. А где был твой папа? В год твоего рождения он вступил в Коммунистическую партию, стал представителем власти своего села – членом сельского совета, поступил в Коммунистический политико-просветительный институт (имени Крупской! один из трех высших учебных заведений в России, носивших имена женщин, всего три вуза во всей истории России носили имена женщин; другие имена: Ваганова, сестры Гнесины – Академия балета имени Вагановой и Академия музыки имени Гнесиных), в год смерти твоей мамы он «переведен в город Кемь, где проработал четыре года инструктором-пропагандистом районного комитета ВКП(б)». Это цитата из «Википедии»; конечно, в «Википедии», как и во всех его биографиях, нет ни слова о твоей маме. И в автобиографии, написанной мелким, аккуратным почерком – голубыми чернилами, бледно-голубыми, цвета его глаз, – на маленьких линованных листках бумаги – сверху «шапка»: АКАДЕМИЯ НАУК СОЮЗА ССР – тоже ни слова о ней, ни слова о ее смерти – она умерла в июле 1931 года: «В 1930–31 гг. был избачем [sic] и методистом, а с мая 1931 г. пропагандистом райкома ВКП(б) в г. Кеми. Все время учился заочно…»

Твоя мама родила двоих детей, почти одного за другим, вернее, одного за другой, заболела туберкулезом, твой папа тоже заболел туберкулезом, но он выжил, он не косил сено, а твоей маме надо было косить сено, все лето, и поднимать вилами тяжелые тучи этой скошенной высохшей травы, резко, и еще раз, и кровь хлынула из горла, на эту сухую траву, которой надо было запастись на долгую зиму, чтобы кормить домашних животных, корову, лошадь, овец, это было необходимо, это роль твоей мамы, рожать и работать на земле, это роль поморских женщин – рожать и работать, работать и работать, роды тоже работа, работать, работать. Чтобы выжить, надо не чувствовать. Чтобы выжить, надо не выражать чувств, и тогда их как будто и нет. И это делает лица такими спокойными и красивыми на фотографиях. Сдержанные северянки. Они никогда не кокетничают с мужчинами. Они не торопятся выйти замуж. Они знают, что им надо выйти замуж, потому что женщинам надо рожать детей. Чтобы было больше работников и работниц и рожениц работников и работниц и рожениц. Рожать, рожать, работать, работать. Все живут так, потому что так устроено, потому что так жили всегда. Все живут в одном селе пятьсот лет. Все друг другу родственники. Это огромное село на тысячу человек, поэтому родственные линии могут быть такими запутанными, что в этом переплетении, за переплетенными линиями, ясность связей теряется. Моя тетя, твоя двоюродная сестра, дочь сестры твоей мамы, написала мне, что твоя мама родила еще двух девочек между рождением твоей сестры и тебя, то есть еще двух ваших сестер, одну звали, как меня, Лида, а другую – Паня, но они обе умерли во младенчестве – ты мне никогда про них не рассказывал, поэтому я не уверена, родились ли эти сестрички у твоей мамы или у одной из ее сестер, было так много родов и много детских смертей, что можно было перепутать, но вдруг это так и было, Лида и Паня, две твои сестры, твои старшие сестры-младенцы, мои тети-младенцы. У мамы твоего папы была сестра-близнец, но она умерла во младенчестве, так много девочек умерло во младенчестве. Я не знаю, были ли Лида и Паня близнецами, но в селе рождалось много близнецов – редкий ген двойняшек превратился в нередкий в изолированном сообществе. Двойни рождались и у твоих пра…бабушек со стороны мамы, и у твоих пра…бабушек со стороны папы. Я как-то смотрела ревизские сказки на одном сайте, записи о рождениях, бракосочетаниях, смертях, кажется, в Кеми, а это город, намного больше твоего села, но там за несколько лет родилась только одна двойня, и отцом этих близнецов записан уроженец твоего села.

Я вижу нашу планету женщиной, умершей от тяжелой жизни. Как твоя мама. Женщиной, которая должна была терпеть и молчать и продолжать рожать, работать, дышать, истекать кровью, пока она не могла больше дышать и жить.

Я не хочу писать о женщинах как о пассивных жертвах. Я хочу написать, что женщины боролись за свои права и побеждали патриархат. И я напишу: женщины боролись за свои права и победили патриархат. Но я напишу также и что было уже поздно. Земля уже была смертельно больна, Земля уже умирала, когда женщины победили мужскую власть. Было уже поздно, папа.

– У нас рядом там было месторождение граната. Гранат красный – везде. Идешь по тропинке, и красные камешки как кровь. Камни никогда не умирают.

Проснувшись утром раньше всех, Гордей выбегает во двор ловить свет в маленькую, размером с ладонь, секцию солнечной батареи, найденную на свалке вчера вечером. Алекс сказал, что это бесполезно, но Гордей скотчем приклеивает к батарее припаянные провода, вставляет зарядку в слот и не отрываясь смотрит на смартфон: мигнет ли экран, загорится ли индикатор зарядки? Он перебирается с поленницы на крышу туалета, липкий, горячий рубероид жжет ноги, и Гордей понимает, что забыл обуться. Он кладет квадратик батареи повыше, к птичьему гнезду, и упирается ногами в стену соседского дома, чтобы не так жарило пятки. Гордей так сосредоточен на экране, что не замечает ни проснувшихся соседей, которые заходят в туалет – косясь на него, они закрываются на щеколду, – ни Эмму, которая в последнее время возвращается под утро и тихо поднимается по лестнице, стараясь никого не разбудить. Он мог бы заглянуть в окно над крышей туалета и напугать ее – постучать или окликнуть, – пока она раздевается и забирается под одеяло, но захватанный экран переливается на солнце и дразнит его: мигнул или показалось?

Завтрак готовит Юймин: когда она была младше, то много болела, поэтому мама научила ее вести хозяйство, чтобы от нее была хоть какая-то польза. Стоя на табуретке-лестнице, придвинутой поближе к плите, Юймин разбивает яйца в сковороду и поливает их сырным соусом: он кислый, непохож на настоящий сыр, хоть на нем и нарисован желтый дырчатый кусок и написано Che-e-e-e-ese. С хлюпаньем тюбик выплевывает последние капли, яйца шкворчат и белеют, и Юймин кричит, как звал к столу папа: «Жрать подано!» Алекс наливает в чашку кофе из гейзерки с трещиной, макает в желток на сковородке кусок серого хлеба и стоя ест, капая себе на футболку. Юймин садится завтракать с учебником и заводит склеенный изолентой таймер с цыпленком, чтобы не опоздать в школу.

Под уличным рукомойником Эмма намыливает лицо, размазывает тушь по щекам, ногтями соскребает блестки, которые попадают в глаза и больно колются, растирает лицо до красноты. Вода кончается, она заглядывает в умывальник – на дне лежит мертвая птица. С одним закрытым намыленным глазом она вытряхивает рукомойник в кусты и зачерпывает еще дождевой воды из бочки. Гордей спускается с крыши на запах еды и, зайдя в кухню, кидает телефон в мусорное ведро. Усмехнувшись, Алекс давится хлебом и закашливается. Таймер Юймин звонит и подпрыгивает.

Первыми выходят из дома старшие: Алекс в синем комбинезоне, с незастегнутой до конца молнией, так что видно белую футболку, а Эмма – в сером, волосы убраны под платок, лицо опухшее и в красных пятнах. По дороге они не разговаривают, на пропускном пункте промплощадки расходятся в разные стороны. В обед Эмма сидит в столовой с товарками: едят тушеную капусту с рисом, от острой пищи она еще больше хочет пить, но брать уже третий стакан крапивного компота не желает: как только она отойдет, ее помятый вид и похмелье начнут обсуждать и смеяться. Алекс курит на улице с шофера́ми: он мечтает перейти из ремонтного цеха в транспортный. Они кажутся ему добрыми: угощают сигаретами, травят байки, рассказывают, что дорога в последнее время все опаснее, и советуют идти в администрацию, вот где можно с утра до ночи кофе пить под вентилятором. Алекс поднимает глаза на окна начальства и думает: «Интересно, что там за жалюзи?» До вечера он простукивает, смазывает, проверяет и подгоняет детали, выправляет вмятины. Начальник – в сотый на его памяти раз – говорит: «Да я эту залупу с закрытыми глазами могу разобрать и собрать заново, че ты меня лечишь, ее починить – и еще сто лет прослужит. Это вы из поколения “сломалось – выброси”, а я своей головой привык думать. Сашок, иди сюда, учись, пока я жив», – это уже ему.

Гордей изо всех сил старается не заснуть на уроке, делает вид, что склонился над учебником, упершись лбом в ладонь. Сестра окликает его: «Как медуза, там выбросился и гниет, ну-ка вышел к доске!» Стихи Гордей только пару раз прочитал и теперь мнется на глазах у всего отряда и мямлит: «Мы плетемся в обозе… будем как все… он как ты, ты как все…» Поощряемый Сестрой, отряд дружно смеется. Гордей, игнорируя хохот и тычки, понуро возвращается на свое место: ему почти одиннадцать, и если он будет плохо учиться, то его распределят на завод или в шахты, как Алекса и Эмму. Они вкалывают уже пятый год, но после смерти родителей денег едва хватает на еду и оплату образования младших. Юймин усидчивая – наверняка перейдет на следующую ступень, а про себя Гордей знает, что языки ему не даются, химию и биологию он терпеть не может, а список вымерших животных страны к экзаменам на перевод точно не выучит, и завидует младшей сестре: ей всего восемь, у нее еще столько времени в запасе. Отряд хором читает новые стихи, а он провожает взглядом грузовики на трассе и думает о побеге из дома. «Пока учеба не убивает вас, вы должны учиться до последнего вздоха» – гласит плакат на стене.

Вечером Алекс ждет Эмму у проходной и наблюдает, как из ворот один за другим выруливают грузовики, забитые мешками с рудой. Они будут гнать в аэропорт всю ночь, чтобы сдать груз к утреннему рейсу. С чем, интересно, самолет летит сюда – не порожняком же? В государственных магазинах выбор становится все меньше и ничего нового не появляется: ни вещей, ни техники, ни еды. Зайдя в продуктовый, Алекс видит, что на полках остались только макароны, хлеб, тушенка, подгнивший лук и черная морковь. «Сварю-ка я на ужин макароны, – думает он, – обжарю в масле, как дают в столовой, – вкуснее будет». Эмма после него покупает рис и яйца по акции и, замечает Алекс, прячет в карман пачку сигарет. Она наклоняется и гладит беременную кошку, лежащую в коробке на полу. Кассирша говорит ей: «Берите котят, или мы их утопим». Эмма отвечает: «А кормить их на что? Меня бы кто взял». Они выходят из магазина, и Алекс толкает ее в бок: «Зажидила, да? Давай делись». Эмма нехотя достает пачку с фотографией разложившихся легких, вскрывает зубами целлофан и вытягивает одну Алексу. «Охренеть, “Мальборо”! Откуда бабло?» – удивляется Алекс.

В день свадьбы родители жениха приводят купленную на базаре козу – Эмма готова расплакаться, так ей хочется мяса. Будущая свекровь поджимает губы и цедит: «Дорого»; ее муж отмахивается: «Не жалко, свадьба один раз ведь». Он проверяет остроту ножа и отдает его сыну. Рёидэнши коленом прижимает козу к жертвенным камням, перерезает ей горло, и она долго трясется в агонии. Все завороженно смотрят, как шаман вспарывает ей живот, чтобы предсказать судьбу брака; Эмма тянет жениха за рукав и называет его «домашним» именем: «Жень, я пи́сать хочу». Крепко схватив Эмму под локоть, он говорит ей на ухо: «Выжрала уже с утра, что ли? Веди себя прилично при моих родителях». – «Ну, Же-е-ень», – плаксиво повторяет Эмма. «Поссать пойдешь после даров, поняла?» Родители жениха вручают горсть камней Алексу как старшему мужчине. У пятнадцатилетнего Алекса ломается голос и только-только пробивается борода, он надел все самое лучшее: любимую белую футболку, рваные джинсы, ремень с бляшкой-орлом и найденные на помойке белые кроссовки, зашитые и отмытые так, что они выглядят почти как новые. Он высыпает из мешочка в ладонь серые, похожие на гальку сапфиры, рассматривает их на просвет – они переливаются от василькового до розового – и говорит: «Светловаты». Повисает пауза, Алекс улыбается, Рёидэнши бьет Эмму локтем в бок так, что она сдавленно охает. Родители опускают глаза, отец жениха достает из тканевого пояса и протягивает Алексу еще один камень – крупнее, чем все остальные, вместе взятые. Толпа соседей, родственников и подруг Эммы ахает. Алекс берет сапфир, показывает его Эмме, и она замечает, что его пальцы дрожат. Эмма кивает.

Свадебная процессия движется по улице, собирая людей, которые присоединяются к песням и танцам в надежде, что их пригласят к столу. Угощение выставили в школьной столовой. «Домой к себе решили никого не звать, значит», – ухмыляется Алекс. Родители Рёидэнши работают в шахте на добыче сапфиров, так что камни ворованные – продать их не получится, вывезти тем более. Он кивает друзьям – с работы, из школы, из уличной футбольной команды, которых позвал на случай, если начнется махач. Пока жених вносит Эмму через порог, Алекс за шкирку выхватывает младшего брата и заводит его за школу, тот вырывается и больно пинается, но Алекс сует ему под нос сапфиры, и Гордей замирает. «Спрячь за щеку, – говорит Алекс, – отнеси на наше место и закопай». Гордей проскальзывает между прутьями забора и несется к их тайнику в Старой стене. Когда-то «Шанхай», их район, был меньше, а детей рождалось все больше, хотя денег, которые давали за каждого ребенка, уже не хватало даже на материалы для пристройки к дому. Однажды приехали экскаваторы и снесли Старую стену, а в нескольких километрах от нее уже стояла Новая, тогда еще сетка с колючей проволокой, позже замененная бетонным забором. Куски Старой стены кое-где сохранились – рядом с ними, прячась от ветра, взрослые разжигают костры, пьют, танцуют и знакомятся – Гордей не раз с завистью подглядывал за ними. Почти добежав до тайника, он замечает необычные автомобили, падает и прячется в кустах. Такие он видел всего несколько раз: длинные, как грузовики, но с большими окнами, чистые и белые. Они останавливаются, Гордей подползает ближе и понимает, что чужаки рассматривают их кусок стены. Двери машин открываются, из них выходят люди, по виду гораздо старше родителей Гордея, какими он их помнит, а за ними, робко оглядываясь, – дети возраста Юймин. Им раздают респираторы из багажников и, выстроив цепочкой, ведут к стене. Один из сапфиров впивается Гордею в десну, он закрывает рот рукой, чтобы не издать ни звука и не выдать себя. Прикидывает, сможет ли добраться незамеченным до ближайшей машины, пошариться там и стырить что-нибудь ценное. Пригнувшись, подбегает поближе, видит, что багажник одной из машин не закрыт, и у него возникает другая идея. Чужаки расхаживают вокруг кострища, рассматривают рисунки и надписи на стене, в его сторону никто не смотрит, и он забирается внутрь, скрючивается и накрывается костюмом химзащиты, лежащим рядом с грудой респираторов. Почти сразу кто-то с силой захлопывает крышку багажника, и Гордей слышит: «Рассаживаемся быстрее, надо успеть до дождя». Больше никто и никогда Гордея в «Шанхае» не увидит.

На столе заветриваются соевая колбаса, хлеб и лук, нарезанный тонкими кольцами, – закуски заметно меньше, чем выпивки, с досадой замечает Эмма. Она представляет, как сейчас поджарила бы стейк из козлятины и впилась в него, а не в картонную колбасу, но коза священна, и есть ее нельзя. Сестра, стоящая во главе стола рядом с Эммой, бросает презрительный взгляд на ее живот, вторая смотрит на Рёидэнши, они переглядываются с его родителями, те кивают. Сестры говорят в унисон: «Властью, данной нам Семейным кодексом… ваше взаимное согласие дает нам основание зарегистрировать… в присутствии свидетелей…» Гости поднимают стопки, уже сглатывая, и кричат: «Горько! Аминь! За кодекс!» – «Россия для русских!» – орет друг Алекса по футбольной команде, но его голос тонет в общем гомоне. Рёидэнши целует Эмму, чуть касаясь ее губ своими.

Первую стопку выпивают не закусывая, после второй и третьей колбаса на столе редеет. Один из гостей, сидящий напротив окна, громко говорит: «Гля, центровые пожаловали». – «Эмка, это за тобой приехали», – подхватывает другой, и все смеются. Мимо школы очень медленно едут несколько машин, люди внутри них рассматривают дома и показывают пальцами на детей из класса Юймин, играющих во дворе школы. Гости выходят на улицу и обступают автомобили. Кто-то плюет в лобовое стекло первой машины, и, как по команде, в экскурсионный кортеж летят камни и грязь, бутылки и старые ботинки с каменными подошвами. Друг Алекса несколько раз бьет булыжником по стеклу пассажирской двери той же первой машины, и водитель резко газует, заставляя всех отпрянуть. Эмма тоже размахивается и бросает камень, целясь в лицо светловолосой и голубоглазой девочки, в ужасе уставившейся на нее, – тот отскакивает, не оставив на пуленепробиваемом стекле и следа. Эмму толкают, прижимают к горячему металлу машины, от резкой боли в животе она падает на колени и на четвереньках ползет через толпу, с трудом переставляя ноги и чувствуя, как по ним стекает кровь.

В глубь шахты идти больше километра, Юймин светит фонарем попеременно то себе под ноги, то вперед, чтобы не столкнуться с мешками, которые на тросе едут наверх. Ее одежда, волосы и незакрытые участки кожи в первые же минуты покрываются пылью. Самодельный респиратор из нескольких слоев марли и ветхого пододеяльника не спасает. Навстречу поднимается предыдущая смена, раньше по школьной привычке Юймин кивала каждому, потом перестала и сейчас просто скользит взглядом мимо, лишь бы ни с кем не столкнуться. Силы надо беречь, да и отпихивать тех, кто мешает, нельзя: за агрессию заколют седативными и отправят обратно в шахту, но под успокоительными работается гораздо медленнее, а за невыполнение плана, как и за воровство, отрубают руки. Школу закрыли два года назад, Юймин успела окончить только три класса первой ступени – ее могли перевести в центральный район как отличницу, но не стали. Табели с оценками сожгли во дворе школы – лучше бы раздали на отопление, но Партия потребовала уничтожить все документы под надзором. Юймин спускается по отвесной лестнице, цепляясь ногами и руками за мокрые ступени, и в отсутствие очередной она долго и аккуратно нащупывает носком следующую, хотя с пролета под ней уже кричат: «Давай, давай, чего копаешься, всем домой надо!» Она старается не слушать, иначе ошибется; с детства боится высоты, у нее дрожат колени и соскальзывают пальцы. По слухам, то ли забои станут вдвое глубже, то ли половину шахт закроют – а если истощится месторождение, Юймин некуда будет податься: на заводе мест нет, другой работы тоже нет, а за стену выезжать нельзя.

Эмма берет из кастрюли с маринадом тушки воробьев и насаживает их на маленький шампур. В центре комнаты тлеют угли в переносной печке хибачи, стоящей на кирпичах. Эмма переворачивает мясо и следит, как воробьиные головы, поджариваясь, становятся похожи на лысых, больных и старых мужчин. До замужества она почти не умела готовить, но пришлось научиться. Циновка больно впивается в голые икры и оставляет красноватые борозды, ноги затекают: она не привыкла долго сидеть на полу, как принято в семье мужа. Эмма заваривает чай и, как учил ее Рёидэнши, со-зер-цает, как меняется цвет чаинок, как они раскрываются, проводит по сколу на крышке чайника, нажимает на острую грань, пока не выступит кровь, несколько секунд рассматривает ранку и слизывает кровь с пальца. Вдруг чувствует, как ножка ребенка бьет в ребра, гладит живот и снова опускается на пятки: «Терпи, – говорит она себе, – скоро родится маленький и будет кого любить». Отвечая на вопрос Сестры «Какая беременность?», Эмма каждый раз сбивается со счета, называя беременности от мужа; о предыдущих не упоминает. Их она прерывала сама: по совету подруги пила отвар из горькой травы, растущей около свалки, и, разбежавшись, прыгала с обрыва в пруд, куда сливают химические отходы. Она так долго сопротивлялась беременностям, что теперь дети больше не хотят расти в ней, внутренности ее отравлены. Она наливает чай в пиалу, дует и по глоточку отпивает. Родители мужа фильтруют воду с помощью установки в подвале, которая занимает столько же места, сколько их с Рёидэнши комната.

Гордею приносят вино, он бросает взгляд на этикетку, кивает, и официант наполняет бокал. «Мраморную говядину привезли утром из Южной Америки, – наклонившись, говорит он вполголоса. – Рыбу не советую, там микропластик, – он кривится, – местные поставляют». Гордей задумчиво крутит бокал в пальцах – так долго, что официант начинает нервничать: вдруг вино нагреется и вкус будет уже не тот? «Мясо – окей, и вели к нему салат полегче сделать, не хочу разжираться». – «Как прикажете, Гордей-сама», – ласково отвечает официант и растворяется. Раз в год, в один и тот же день, Гордей приезжает в город детства по делам. Его конкуренты гадают, что значит эта дата: его биография никому не известна. В панорамное окно с девяностого этажа видны облепляющие финансовый центр города районы: они уже не считаются безопасными – сюда, на Остров, его везли с автоматчиками, – но в ресторане все как обычно, только цены поднимаются. Он смотрит дальше: где-то там дымит печка в доме его детства, Юймин растапливала ее по утрам, чтобы в кухне на полу оттаял лед. Гордей улыбается, поднимает бокал в ее честь и делает глоток. Каждый год он, как крупный акционер, запрашивает полную отчетность по всем городам, но интересует его только один из них и одна папка с личными делами жителей. Он удивляется, когда видит еще живых соседей, гонявших его палкой за воровство яблок, и одноклассников, которые год от года жиреют на дешевой жратве. Натыкаясь на фотографии детей Эммы, Гордей подолгу вглядывается в их лица, пытаясь найти сходство. Алексу улыбается и всегда останавливается на портретах Юймин: она худеет, теряет зубы – это видно по провалам щек – и волосы: на биометрии заставляют снять головной убор, и на очередном ежегодном снимке платок в ее руках неизменно скомкан, а взгляд все более растерян. Средняя продолжительность жизни шахтеров – тридцать лет, но Гордей понимает, что Юймин до этого возраста не дотянет. Он отпивает еще глоток, на горизонте дым от горящих свалок смешивается с выбросами заводов. В первые годы было трудно: он жил без документов, всего боялся, не знал, кому можно продать сапфиры, искал работу на Восточном рынке, но потом ему объяснили, что работа для лохов, а заниматься нужно действительно серьезными вещами. Помогал контрабандистам, потом сам перевозил сапфиры, рубины и алмазы из других шахт, несколько раз попадался – иногда отмазывали, иногда откупался сам, – однажды все-таки сел в тюрьму, но свои вытащили в самый нужный момент, перед тем как Партия закрутила гайки. Накопил уже не жалкую горстку сапфиров, а достаточно, чтобы стереть криминальную историю и изменить данные в базе биометрии, сделал новый паспорт, но сохранил свое имя. Купил членский билет Партии, вложился в акции компании, дававшей работу еще родителям его родителей, добился встречи с руководством, рассказал, как бороться с воровством в шахтах, объяснил, как прикрыть контрабанду, – заслужил доверие, получил работу, через несколько лет стал самым молодым членом совета директоров. Пока в Конго идет очередная война за колтановые шахты, думает Гордей с гордостью, у нас все под контролем: несмотря на эмбарго, наш владимит только растет в цене и – под другим названием по спецификациям и накладным – используется при производстве каждого четвертого смартфона и половины электромобилей. Он мог бы легко вывезти Юймин, но опасается, что конкуренты вычислят, кто она, а значит, кто он, и тогда его карьере конец. На парковке Гордея ждет автомобиль сопровождения с тремя автоматчиками. Он садится в корпоративный электрокар, говорит: «В аэропорт», – и беспилотник мягко трогается с места.

Алекс выезжает за ворота, кивнув охране, его выпускают, даже не проверив сопроводительные документы. В его грузовике установлен старый навигатор, и администрация только делает вид, что может следить за машинами: ходят слухи, что все спутники уже сбили или они сами вышли из строя. Путь в аэропорт занимает пять с половиной часов – за графиком жестко следят, так что Алекс ускоряется, чтобы сделать крюк. На старой объездной дороге он забирает из тайника – одного из последних оставшихся нераскрытым за минувшие пять лет – несколько мешков с владимитом, накопанным ночами в закрытых шахтах. Загружая их, начинает кашлять, упирает руки в колени и пытается отдышаться. Откуда-то издалека доносится вой – неужели где-то еще есть волки? Он был уверен, что их вместе с другими дикими животными давно перебили и съели. В аэропорту груз взвешивают, сверяются с курсом в Лондоне – ждут, пока часы покажут новый день и котировки обновятся, – и выдают ему стремительно обесценивающиеся деньги. Основная часть пойдет в кассу, несколько стопок он оставит смотрящему, по чьей наводке забрал мешки, тоненькую пачку спрячет дома. Деньги пахнут соляркой, как и его одежда, кожа, волосы и даже – порой кажется ему – дыхание. Когда он убирает бумажки в подпол, то обычно берет щепоть квашеной капусты из огромного ведра – и сейчас, высматривая в свете фар, нет ли на дороге препятствий и стрелков по обочинам, сглатывает слюну, вспоминая ее вкус.

Юймин лежит на высокой кровати: Алекс положил все подушки и одеяла, которые смог найти, чтобы ей было мягче. Вокруг нее собрались Сестры, шахтеры из ее бригады, соседки, оставшиеся подруги и товарищ по отряду в школе, провожавший ее в детстве домой. У Юймин на лысой голове повязан шелковый платок, из-за ампутации груди она выглядит в этих подушках как мальчик-подросток. В комнату заходит партийная сотрудница в отглаженной форме и начищенных ботинках на толстых каблуках, ее завистливо рассматривают. Она кивает Сестрам и встает, несмотря на примету, в изножье кровати – школьные подруги и соседки охают. «Партия соболезнует потере… – зачитывает она. – Талон на кремацию получат родственники, и в отсутствие оных… – Она отрывается от бумажки и оглядывает собравшихся, но все прячут глаза. – С уважением и всех благ, искренне ваш, Главнокомандующий армией и флотом…» – Она ищет в комнате портрет, чтобы отдать ему честь, но не находит и скомканно произносит имя. Юймин слабо стонет и приоткрывает глаза. На тумбочку рядом с ней кладут серый талон на кремацию, он проштампован на слове «Разрешено», и осталось только пробить на втором, в черной рамке: «Выполнено».

Алекс курит на крыльце и не может заставить себя зайти в дом. Чтобы отвлечься, приподнимается на цыпочки, обводит взглядом их «Шанхай»: больница, бывшая школа, а теперь тюрьма, кладбище на холме. Построенные из мебельного щита и разномастных досок дома лепятся друг к другу для безопасности; из щелей в палец толщиной торчит утеплитель, шифер кое-как положен на рубероид, окна перекашивает, двери не закрываются. Участки изрыты еще родителями его родителей в поисках владимита. Он спускается к грядкам картошки и капусты – как у всех, для себя, на продажу не хватает – и собирает в баночку жирных слизней с широких листьев – Юймин была бы довольна. В больнице сказали: «Дольше держать не положено». Когда Алекс забирал Юймин, ему пришлось пройти через все здание: в каждой палате хирургического отделения было где шесть, а где и восемь увечных-калечных из шахт, в онкологии ему навстречу по коридору шаркали скрюченные, с торчащими из живота трубками, на кроватях мычали в кляп безглазые, бились в агонии безъязыкие. Юймин показалась ему самой спокойной и здоровой из них – вновь ребенком, спящей под одеялом девочкой, какой он ее и помнил. Обезболивающие ему не выдали, но Алекс уже договорился через своих, деньги есть. Сестры освободили Юймин от трубок и уже привезли на ее место следующего. Алекс присел к ней на койку, аккуратно разбудил и, взяв на руки, пересадил в кресло-каталку. Он докуривает, откашливается, сплевывает желтую мокроту, тушит бычок в банке, куда собирал слизней, и относит их на костер за домом.

Бивис и Баттхед родились в Лос-Анджелесе. В нормальном русском Лос-Анджелесе. Лос-Анджелес – около моря, и Тольятти тоже на море – Жигулевском водохранилище. Там синие волны стучат о белые горы, приносят с собой аммиак, рыбы морщатся и уплывают. Они приплыли и не могут уплыть, бьются в плотину и погибают в турбинах.

Тольятти – молодой парень, которому сильно по жизни не повезло. Ему немного за тридцать, что сущий пустяк. Как и Лос-Анджелес, он был задуман городом мечты с широкими трассами, заводами и умно построенными кварталами. Сейчас его бетонные руки упираются в море, они крошатся и уплывают в турбины вместе с мусором, рыбами и гандонами. И железнодорожная ветка тут тупиковая. Такое вот тупиковое место – Тольятти. «Живи быстро, умри молодым» здесь застыло в железобетоне.

– Тут остались одни психи, – говорил Бивис.

– Сам ебанутый, – отвечал Баттхед и изображал эпилепсию.

До великого одичания, когда город был богатым и сильным, местные часто тусили на пляже. Они валялись на берегу, вдыхая запах пива, кукурузы и моря. Но Бивис и Баттхед тогда были маленькими и ничего не помнят.

Недавно в их доме отключили питьевую воду и дали техническую. Бивис кипятил ее в кастрюле, она воняла канализацией, но в ней можно было заваривать чай, и запах не чувствовался. Он заваривал кастрюлю чая и половником разливал по стаканам, как в школьной столовой. Ему казалась, что так чай вкуснее. Сырая вода была желтая, а нормальную отключили, потому что у дома долги. И у города долги. И все уезжают в какую-то другую жизнь и бросают квартиры, потому что время великих строек прошло и живите вы как хотите. Но тут все еще есть Бивис и Баттхед. Они гоняют по трассе на скейтах, а потом скучают, как в фильмах Ван Сента, под трескучие ЛЭПы, колу и сигареты, и все становится лучше, пока не вернешься домой.

За домом есть пустырь. Дикая прерия русского Среднего Запада, о которой еще Татищев писал «дикое поле», стелется на километры и перемежается лесом. Там только несколько новостроек, в которых люди не прижились, за ними кладбище и огромная степь. Бивис долго сидел в этой вековой плеши, как одинокий ковбой, и чувствовал, как трава под ним становится старше.

Вообще-то это был дом Бивиса и его мамы, но мама больше не приезжает, и поэтому они тусили вдвоем с Баттхедом. Мама Бивиса нашла работу на юге и, как сообщают, хорошо зарабатывает, присылает ему пять тысяч в месяц. Еще у Бивиса есть бабушка, она живет в Комсомольском районе и в выходные зовет на блины, а с собой дает пирожки и щи в трехлитровой банке. У Бивиса бабушка не гостит – ей далеко ехать в Подстепки. К Бивису вообще никто не приезжает. Он часами ходит с Баттхедом по двору и мечтает, как уже скоро, окончив одиннадцатый класс, они выиграют Green Card и улетят в Штаты, потом угонят пикап и будут грабить пьяных реднеков в гей-барах, отстреливаясь от федералов. Они будут мчаться по прериям, и сине-красный ветер со звездочками будет долбасить по носу. В общем, найдут свое место в жизни. А потом они поселятся где-нибудь на осколках Нью-Йорка, как в «Полуночном ковбое», только никто не умрет. Баттхед будет целыми днями играть кантри или какой-нибудь гранж и выкладывать на ютуб, а Бивис – смотреть на статую Свободы и писать книгу про анархизм.

Бивис все же скучал по маме, особенно когда был дождь, холодно и степь давила, становилась неопровержимо русской. Тогда он включал телевизор и смотрел «Великолепный век» по «Домашнему». На сальной кухне – османское золото. Шейхи засели в шелках и рубинах. Баттхед не понимал, уходил в гостиную и играл на гитаре, а Бивис сидел, смотрел в маленький телевизор и становился похож на маму.

«Русская бедность – это “Великолепный век” по телеканалу “Домашний”» – эту фразу Бивис считал очень удачной. Достаточно клевой, чтобы начать ею роман. Любой парень хочет написать роман. Или снять блокбастер. Или, не знаю, забраться на Эверест. Может, не каждый, но Бивис точно хотел. Но больше всего он хотел трахать Баттхеда.

Ночью они валялись на узкой одноместной кровати, дрались и угарали, трахались и спали, трясли бошками и потом вытаскивали друг у друга длинные немытые волосы изо рта. Иногда они зависали в чат-рулетке, и извращенцы предлагали им секс, а парни по-английски их материли. На стенах – обои под белый кирпич из «Строймастера», постеры AC/DC, I want to believe и ковбой из рекламы Marlboro, которым Бивис так хотел стать. И еще там была Мадонна. Она пела песни из ноута. Мадонна добрая и тоже похожа на маму. Им было семнадцать.

Однажды они пытались начать новую жизнь. Сели на попутку до Сызрани и вышли на первой же заправке, потому что не поняли, что дальше. Они шли до города пешком и угарали, писали смешные надписи ручками на картонках и показывали водителям – типа «сосу за еду» и «подайте на смену пола», но очень быстро бомжами быть надоело, и парни решили, что единственный способ начать новую жизнь в семнадцать – куда-нибудь поступить. И они поступили. Бивис – в Самару на железнодорожника, а Баттхед – в армию. Бивис позвонил маме, чтобы сообщить новость и попросить денег на первое время. Она прислала пять тысяч.

Баттхед сказал, что лучше убьет себя, чем пойдет в армию. Что он ненавидит все это. А если пойдет, то точно всех расстреляет, потому что не терпит насилие. Они смотрели на поле и представляли себя на Среднем Западе, но начался дождь, и степь стала просто степью. Через несколько дней они попрощались на автовокзале, а потом Баттхеда забрали в армию, и он оттуда не вернулся.

В Самаре Бивиса заселили в общагу. Сосед Антонио, студент по обмену, заселился первым и привез с собой половину родины. Он родом из Мексики, говорил по-испански и не говорил по-русски. В целом прикольно и вроде экзотика, но ни хрена непонятно. Бивис смотрел на него как на идиота: «Зачем добровольно уезжать в Самару из Мексики?» – думал он, но не мог сказать по-английски, потому что знал только ругательства.

На стенах их комнаты – постеры мексиканских ужастиков, на столе – большой игровой комп со светящимся системником, на первом этаже – качалка, и после тренировок, которые Бивис очень полюбил, потому что они приближают его к какому-то своеобразному эстетическому переживанию, к той движухе, которая когда-то была в нем, он рассматривал свое тело, пытаясь обнаружить в себе кого-то нового, и находил прыщи. Он забирался на верхний ярус кровати и чувствовал себя героем молодежной комедии про колледж типа «Американского пирога». Недолго. Скоро выяснилось, что пить тут нельзя, и гостей, и смеяться после одиннадцати тоже. Ему дали матрас, подушку и казенный войлочный плед, как в казарме. Он снова сел со всем этим скарбом на ярус и почувствовал себя в фильме про беженцев. Теперь он европейский неблагополучный дружбан главного героя-мигранта, который качается и пытается быть сильным в новой стране, в которой все друг другу чужие. Бивис очень много мечтал и думал, что все это как бы не с ним и он кто-то другой, потому что все непонятно.

За общагой железнодорожного института обнаружилось железнодорожное полотно. Бивис просыпался от грохота составов на своей верхней полке, потирал стояк и думал о Баттхеде. Он вставал, дрочил в туалете, плакал и шел поесть.

Вахрушка в общаге ковыряла ногти, ее лицо слипалось с подбородком и становилось как размокший пельмень. Она смотрела на Бивиса с подозрением, как на потенциального преступника, и говорила, что пишет на него акт, потому что турникет сильно дергает или маску не до конца надевает, а у Бивиса – вьетнамские фантомы из детства, семейной общаги, и вот уже однорукий охранник шманает его на наркотики и водку, потому что в Тольятти все были наркоманы, а Бивис стоит и думает, лишь бы он сам не нажрался и ночью не заебал. Он повесил постер с Лос-Анджелесом. Бестолковые загорелые серферы прыгали в море с голливудских холмов. А потом пришла коменда и заставила его снять. Не положено приклеивать на обои. Качалку бессрочно закрыли на карантин, потом всю общагу. Это был грустный год – все скучали дома и умирали.

Однажды Бивис спросил мексиканца, бывал ли тот в США – в Лос-Анджелесе или Нью-Йорке. Мексиканец зачерпнул ложку консервированной фасоли, проглотил и смачно, широко открыв рот, протянул:

– Yeah.

– Cool?

– Fuck. A lot of psychos on the street.

– Точно Тольятти.

Пошел снег. Бивис подумал, что будет круто, если приедет грузовик Coca-Cola под песню из новогодней рекламы. Тридцатого числа Бивис понял, что он не станет железнодорожником, потому что не понимает зачем, а еще что ему не с кем праздновать Новый год. Он купил в ларьке водку. Бивис пил, а Антонио ел фасоль. Они не разговаривали, потому что тоже неясно зачем. Тогда Бивис решил в раз пятидесятый написать Баттхеду во «ВКонтакте». Он знал, что ему не ответят, но почему-то хотелось.

«Дорогой Баттхед, пошел ты на хуй. Я очень скучаю. Качалку закрыли на карантин. Идти некуда. Встретимся в Лос-Анджелесе».

Он написал это, вышел на улицу и пошел в сторону ботанического сада. Когда он зашел достаточно далеко, он снял шапку, кроссовки – зимних сапог по размеру у него не было – и куртку. Он допил, взял бутылку, как сверток с ребенком, лег в мягкий уютный сугроб и уснул, поджав ноги.

Утром он проснулся, а на улице было тепло, только сопли и руки дубовые, красные. Он отряхнулся, сильно себя поругал и пошел в общагу, чтобы переодеться из грязного в чистое. У него был план сбежать домой.

Заходя в общагу, он приготовился, что вахтерша начнет орать, но она ничего не сказала. Антонио спал. Бивис тихо переоделся и пошел к шоссе. Он долго голосовал, пока не приехал маленький ГАЗ.

– Куда едешь?

– Лос-Анджелес.

– Я тоже. Садись.

На грузовичке было написано Coca-Cola.

– Бывал я в этом Лос-Анджелесе. Там одни психи и море. Люблю его.

– Я тоже.

Бивис пришел, а дома были все: бабушка, Баттхед и мама. Она приехала на Новый год в отпуск. Они много ели и смотрели «Великолепный век». Баттхеду нравилось. Он вытаскивал длинные немытые волосы из своего рта и ел вкусные фрукты. Пальмы засыпало снегом.

Я увидел мусорную гору к югу от Рязани, когда ехал на поезде. Мне она сразу показалась удивительно хорошей. Вскоре я поехал в те места на машине и купил у местного дачника участок земли всего за пятнадцать тысяч рублей. Вот лох. Это невероятно дешево. Оправдывает его только то, что землю никто больше покупать не хотел: запах в этих местах стоял ужасающий.

Для меня запах не был помехой. Респираторы с хорошей степенью защиты сейчас доступны, как никогда. А после окончания пандемии их явно будут отдавать за копейки. Я смогу найти их хоть на той мусорной горе. И ничего не буду чувствовать.

Дома на участке не было, и я начал думать, как его возводить. За регистрацию сделки я отдал последние остатки последней зарплаты, и денег у меня совсем не осталось. Дома неподалеку стояли заброшенными. «Стояли» – не то слово: от многих даже стен не осталось, только фундаменты. Все остальное давно разобрали и вывезли. Я нашел один из более или менее целых домов и начал его восстанавливать. Он не находился на моей земле, но вряд ли кто-то станет меня отсюда выселять.

Вскоре я познакомился с людьми, которые работают на свалке. Света давно не носила защиту, зловония она уже не замечала. Она управляла бульдозером и разравнивала верхнюю часть свалки, куда привозили свежий мусор. Ее подруга Алена и несколько мужчин – Саид, Саня и Андрей Павлович – управляли экскаваторами и другой техникой. Всех их рано утром привозил из пригорода маленький автобус. Работа на свалке велась все время, пока было светло.

Я иногда поднимался к ним на самую гору: надо было только надеть одежду, похожую на костюм чистильщика, – найти фрагменты такого костюма у свалки было нетрудно – и пройти по дороге наверх. Охранники первое время ругали меня, они считали, что я ищу на свалке ценности, отнимаю их хлеб. Но потом они увидели, что я возвращаюсь ни с чем, и отстали от меня.

Мы с моими новыми друзьями иногда подолгу тусили вместе, я приглашал их к себе домой. Мы пили чай и смотрели новости.

Сама же свалка подбиралась к моему участку все ближе. В какой-то момент я понял, что мои огурцы больше не плодятся: мусор загородил солнце. Все чаще в ветреные, дождливые ночи на крышу дома падал дождь из кусков пластика. Я находил во дворе мертвых ворон и чаек. Было ясно, что занятый мной дом свалка захватит уже следующей весной.

Из пленок и оконных рам я соорудил вокруг дома утепленный ковчег, чтобы пережить зиму вместе с моими растениями. Машина сломалась, починить ее я не сумел. За водой я ходил почти за четыре километра – к ручью, который впадал в Оку. Пробовал фильтровать воду из прудика, который растянулся прямо под свалкой. Пить ее не стоило. А с едой проблем не возникало: когда кончались овощи, Света приносила мне водку, тушенку, курицу и другие продукты.

Свалка тем временем ширилась, и весной, когда я снимал утепление, я увидел, что от склона свалки до моего дома осталась всего пара метров. Из северного окна я видел уходящую ввысь гору – из южного же расстилался пейзаж с пролеском и железной дорогой, который многие из вас назвали бы безмятежным.

Я запасся водой и консервами на несколько месяцев. К сожалению, это было все, что я мог сделать. Света предлагала перебраться к ней, и я несколько раз отказывался. Я не хочу брать чужое. Если только что уже совсем не нужно, как этот дом. Он служил мне верой и правдой почти год, и я с нежностью похлопывал его по доскам, когда ночью просыпался от треска. Оконные стекла начали проседать под мусорным весом.

Еще через месяц мой дом полностью накрыло мусором. Я укрепил крышу, забил досками окна, сделал из дымовой трубы что-то вроде мачты для подачи воздуха. Не знаю, каким чудом тогда работало электричество: я давно за него не платил. Но начались перепады напряжения, мои лампы быстро перегорали. Сгорели холодильник и магнитофон. Уцелели только зарядка от смартфона и танцующий цветок – светящаяся игрушка, которую мне когда-то подарили. Я сидел в темноте, вместо мытья протирался влажными салфетками и читал рассказы. Дышать становилось сложно, и дышал я тихо.

Я ждал. Месяца через два после того, как мусор завалил все двери и окна, произошло то, чего я не мог ожидать. Однажды днем – день еще можно было определять по смартфону, который уже не мог подключаться к сети, но время показывал, – я услышал, как в мою дверь постучали.

Это было невозможно: дверь и все подступы к ней были заполнены слоями свалки, вероятно, высотой метров в пять или десять. Тем не менее кто-то пробрался ко мне. Света? Кто-то из ее друзей? Я просил их меня не тревожить.

Я приоткрыл дверь и увидел человека в джинсовой куртке с фонариком на лбу. За человеком стояли еще двое – в серых костюмах, с огромными лопатами. За ними в мусоре виднелся проем. Мусоропроходцы, подумал я.

– Я Ник, – сказал человек с фонариком. – Мы не ждали, что здесь будет кто-то живой.

Люди, которые пробились к дому, приметили его давно: некоторые из них выходили по ночам наружу и наблюдали за тем, что происходит вокруг горы. Гора, в конце концов, была их домом; все, что ей угрожало, угрожало и им.

Город в горе появился уже давно, хотя точного года мне не назвали. Первопроходцем считали тувинского бизнесмена Бараха Юн-оола, который сбежал из России из-за уголовного дела и открыл в Казахстане предприятие по утилизации старых баллистических ракет Р-14. Предприятие закрыли за нарушение норм безопасности, Барах нелегально вернулся в Россию и даже вывез часть ракет. Он собрал друзей и ради шутки предложил прорыть внутри ближайшей свалки ходы и укрепить их деталями ракет, чтобы скрываться от полиции. Кто-то отнесся к шутке всерьез. Барах обладал неуемной энергией, и деньги быстро нашлись. Потом он пропал: то ли эмигрировал в Панаму, то ли погиб на проходочных работах внутри первого свалочного города.

Слухи о поселениях на свалках множились, инвесторов становилось больше, и к делу подключились профессиональные инженеры. Если первые, любительские поселения залегали на небольшой глубине и строились энтузиастами по ночам из подручного мусора, то затем процесс пошел серьезнее: внутри свалок пробивали целые штольни, превращали их в многоэтажные обитаемые залы, соединенные узкими, тесными переходами. Проходы укрепляли металлическими обручами – иногда это и правда были распиленные куски ракет – и прессованным пластиком. Пластиковые секции прижигали к мусору специальными машинами, и сквозь прозрачные стенки люди видели отходы, среди которых жили.

Снабжение электричеством и водой было сложной задачей: внутри свалки часто случались обвалы и смещения грунта, и если проходы можно было расчистить, то починить водопроводную трубу и кабели было не так просто. С воздухом, как ни странно, особых проблем не возникало. Люди довольно быстро привыкали к зловонию внутри свалки и переставали его замечать. Респираторов, которые я носил во время жизни около свалки, им вообще не требовалось. Электричество и тепло вырабатывали из свалочного газа.

В поселении под Рязанью жили больше двух сотен человек. Горожан стало столько, что многие друг друга не знали. Для заселения требовалось заплатить взнос – он был очень велик – и согласиться соблюдать городские правила. Поселенцами были женщины и мужчины со всей страны.

В России каждый год безвозвратно пропадает пятнадцать – двадцать тысяч человек. Часть пропавших селится в свалочных городах. Люди бегут от детей и родителей, от алиментов, от начальников и подчиненных, от суда и налоговой. Люди бегут от шумных соседей и соседских собак. Люди бегут от уголовных дел. Людям надоедают квартиры и деревенские дома. В свалочном городе я встречал бывших полицейских и сотрудников ФСБ, которые случайно узнали про город и пытались помешать его работе, но затем увлеклись и переехали на свалку сами.

Город в свалке не был уникальным. Таких городов вокруг Москвы уже появилось как минимум пятнадцать, и рязанский был далеко не самым крупным. Кто-то уже думал о том, чтобы создать подземное транспортное кольцо, соединить все города-свалки в мусорную сеть. Говорили даже о подземной железной дороге. Но до осуществления такого проекта было еще далеко. Зато радиостанции мусорных гор уже появились, и появились компании, которые помогали доставлять внутрь свалок технику и продукты. Свалочные курьеры маскировались под бездомных и доставляли сюда самые разные вещи – от дорогого шампанского до ноутбуков и смартфонов.

Это я узнал от своего нового знакомого, Ника Гуляева. Он руководил рабочими, которые рыли ко мне тоннель, он же вывел меня к общине: поглощение свалкой целого дома все же было редкостью, и я оказался в необычной ситуации. Жилая площадь у меня уже имелась, другим на зависть. Пожалуй, это было лучшее помещение во всем городе. Но городской совет решил меня не выселять и взнос с меня не брать. Все же это был мой дом и взять с меня было особенно нечего.

Ник сказал, что за право стать горожанином мне придется поработать. Все-таки копать проход до меня пришлось долго: сотня метров отделяла мой заваленный мусором дом от ближайшего городского тоннеля.

Меня снабдили хорошим респиратором и дали воды. Я удивился, до чего вкусна эта вода. Затем начался осмотр города. Кто не видел мусорных городов! Блеклые светильники разных цветов, которые ярко горели днем и тускло – ночью. Круговые шахты, укрепленные металлом и полупрозрачным грубым пластиком. Повсюду – трубы для отвода воды и подачи воздуха. Фрагменты мусора сами становятся частями города, создают особый интерьер. Это сочетание случайности и сознательного труда – почти как программирование или засовывание одеяла в пододеяльник.

Увлеченный, я не заметил, как вернулся домой и заснул.

На шестой день мне сообщили, что домом я больше не владею. Когда я был в столовой, ко мне подошла женщина по имени Катя Дубинина и сообщила, что ходить туда мне теперь запрещается, а мои вещи рассортируют и перенесут в новое помещение.

– Но ведь это мой дом.

– Я не советую возражать. Общине нужно помещение для больницы, она должна быть хорошо изолирована от жилых отсеков. Началась эпидемия. Дом как раз подходит.

– Я буду там жить. Я хотел там жить, и я не буду жить где-то еще.

– Что же. Мы выяснили, что это на самом деле не ваш дом. Свалка уже довольно скоро поглотит ваш настоящий участок, и если вы сможете к нему пробуриться, то будет справедливо, если там вы сделаете себе жилище. Но работать вам придется самостоятельно.

– Все это какая-то ерунда. Как я туда доберусь?

– Ход внутри свалки может проделать и один человек. Конечно, вы этого не умеете, но если вы найдете друзей, готовых вас учить…

– Всё так просто, да? Вы уже всё решили?

– Я вижу, что вы недовольны. Так бывает, но у нас совсем молодое сообщество. Мы уважаем индивидуальность, но общественное благо первично. Потом свободы станет больше.

– Вы можете уйти? Я хотел бы побыть один, – я посмотрел на Катю суровым взглядом, но она продолжала что-то говорить.

Я сидел в столовой и смотрел под ноги. Передо мной стоял поднос с едой: я почти все съел, кроме сладких батончиков, которые собирался оставить на вечер. Со мной был маленький пакет с вещами, которые полагалось всегда носить с собой: респиратор, свисток на случай завала, небольшая рация, фонарь и брошюра-презентация города, где описывались преимущества жизни внутри свалки и правила общины.

Следующим вечером после выселения меня позвали на собрание клуба новичков, где прибывшим в город рассказывали о жизни в нем. Собрание проходило в зале для бесед – самом крупном помещении города из тех, что были мне известны. Это помещение состояло из шести глубоких чаш, в каждой из которых могли разместиться десять – двадцать человек. Над чашами нависали шесть полусфер-потолков.

Ник, автор брошюры про город и один из администраторов, спросил меня, доволен ли я новой комнатой.

– Да, – сказал я, хотя комната была довольно тесная, неприятная. Спорить не хотелось.

– Тогда позволь представить тебя другим новым жителям. – Он представил мне нескольких женщин и мужчин. – Многие здесь берут новые имена. Ты будешь?

Я назвал старое имя.

– Интересно, что он попал сюда не по своей воле, не так, как вы, – сказал Ник остальным. – Его дом забрала свалка. Он ничего не знал о существовании города.

– А зачем вы поселились у свалки? Чтобы мусор далеко не носить? – спросил один из мужчин.

– Далеко? – удивился я.

– Да. Вы могли просто выкидывать мусор в окно – и вот он уже на свалке.

Я вдруг понял. Это была шутка. Кто-то засмеялся.

– Дурак, – ответила ему женщина в целлофановом капюшоне, чьего лица я прежде не разглядел. – Он хотел умереть.

– Света? – удивленно спросил я. Я узнал ее голос.

Света мне давно нравилась. Я был удивлен, что встретил ее здесь.

– Уже не та Света, которую ты знал. Мне бы хотелось уточнить, собираешься ли ты умереть сейчас.

– У вас запрещено умирать? – спросил я.

– Ну, об этом не говорят, – успокоил нас Ник. – Но если вы подвергнете опасности себя, велик риск для всего поселения. Мы этого допустить не можем.

– Может, мне лучше просто уйти?

– А ты хочешь уйти? – спросил кто-то. – Мы заплатили нехилые деньги за эту жизнь, а ты хочешь от нее отказаться? Я бы тогда хотел позвать кого-то из своих детей, они уже достаточно взрослые, мы займем его комнату!

– А тут можно с детьми? Я хотел быть подальше от детей, – сказал шутник. Он взял себе имя Георгий, он был специалистом по NFT, невзаимозаменяемым токенам, и заработал на них большие деньги.

– Нет, но скоро, очень скоро появятся первые дети, рожденные в мусорных городах, – начал объяснять Ник, которому, видимо, не терпелось приступить к своей речи. – Видите ли, община – это пробный шар для новой жизни. Многие боятся глобального потепления, исчезновения видов, деградации почв, вырубки лесов. Все это важно, но это ничто в сравнении с мусором.

Он говорил долго и показывал собравшимся журналы и графики. Я перескажу часть его слов.

Компания, название которой вы наверняка слышали, сейчас создает тралы, которые очистят от мусора огромные площади на поверхности мирового океана – и даже дно, чего никто прежде не умел. Мусора в океане невероятное количество. Куда попадет этот мусор? Не выкинут же его в космос. Часть мусора переработают. А все остальное? Конечно, все попадет на наземные свалки. Свалки будут только расти, и Россия со своей большой территорией сможет использовать необъятную землю для строительства свалок. Сейчас их принято называть полигонами, но смысл происходящего от этого не меняется.

Мне показалось, что жильцы уже про все это знают. Редкие вопросы, смешки и шепот жильцов не мешали Нику довести речь до конца.

– Это звучит устрашающе, но в реальности свалки – вполне приемлемая плата за недорогую цивилизованную жизнь. Поэтому мы – компания единомышленников, я только один из сотрудников, основателей вы едва ли узнаете, даже если встретите, – решили создать жилье внутри свалок.

– Я поселился у свалки, чтобы меня никто не трогал, – сказал я.

– Стоило селиться дальше, – отозвалась Света.

– Но ведь свалки окружены заборами. Как вы вообще туда проходили? – спросил меня Матвей, который в прошлом был заместителем министра в Нижегородской области. – Вас должны были выселить.

– Я просто сломал забор. А кто меня выселит? Никому не было дела до домов у свалки.

Нику явно не нравилось, что я перетягиваю внимание на себя.

– У вас есть вопросы по брошюре? По законам, по которым вам предстоит жить? – спросил Ник.

– Мы уже подписали все документы, что еще вам нужно? – спросил Матвей.

– Отдайте нам ваши телефоны и смартфоны. Они все равно не работают, но на всякий случай… – сказал Ник. – Средства связи у нас запрещены. Интернет мы на всякий случай глушим, врачи у нас свои. Для особо тяжелых случаев есть бригада эвакуации в больницу…

– А как тут люди работают? Как зарабатывают? – спросил Матвей. – Нам что, нельзя иметь компьютер? Даже на МКС у космонавтов есть ноутбуки в спальных отсеках.

– Какая работа? Вы знаете, в прошлом, во времена, которые мы все почитали, – Античность, время рождения Христа – работа не так уж высоко ценилась. Работа – это бремя недостойных людей. Впрочем, никто не запрещает. Портативными компьютерами можете пользоваться. Но никакого интернета.

Я впервые слышал, чтобы мы когда-то почитали античные времена.

– Откуда тогда брать деньги? – спросила одна из женщин.

– А вам не нужны деньги. У вас уже есть самое ценное. Представьте, что место на свалке – это новый биткоин. Свалка будет расти. Она не может уменьшиться. А что может быть лучше для жилья, чем постоянно растущая территория, которую никто никогда не отнимет? Со временем мы научимся строить внутри свалок целые многоэтажные дома. Например, в нашу гору уместится пятнадцатиэтажный дом. Да еще много места останется!

– И вы все, значит, вкладываете в будущее? Как если бы вы купили сотню биткоинов в 2013 году? – спросил я.

– Что-то в этом роде. Тут главное – блюсти границы свалки и сохранять скрытность. Поэтому главное в наших поселениях – полная изоляция. Мы запрещаем связываться с внешним миром. У нас есть простейшие средства чтения новостей, каждый может получать электронную почту. Но отправлять ничего нельзя. Мы луддиты-мусорщики.

Кажется, Ник не шутил и говорил очень серьезно.

Ник начал рассказывать байки про люркеров, которые рыли в их жилища нелегальные ходы, про токсичных женщин, которые похищали законных жильцов и занимали их места. Но я уже не слушал, я думал о своем.

Ночью я долго не мог заснуть. Когда я провалился в сон, я увидел, как крыша моего дома проседает под тяжестью мусора. Наверное, то же могло происходить в самом деле.

Я вылез из-под одеяла и взял из коробки фонарь. Это был обычный фонарь с батарейками: Света говорила, что батарейки попадают сюда прямо со свалки, потому что многие выбрасывают батареи с зарядом. Я в это не очень верил. Слишком уж новыми они выглядели.

На случай, если батареи садились, у фонарей был рычаг с динамо-машинкой для ручной зарядки.

Мое новое помещение пока было голым, неустроенным: только полупрозрачные панели из грубого пластика отделяли его от свалочной массы. По тонкому круглому проходу, окруженному таким же пластиком, я попал к основной городской улице, которая находилась чуть выше. Вместо двери у меня пока была занавеска из старых пакетов. Когда я наберусь опыта, я заменю ее на что-то более красивое.

Ночной свет в свалочных коридорах был совсем тусклым. Красные фонарики горели через каждые пять – семь метров, более яркие лампы включались только на некоторых уличных поворотах и на центральном перекрестке. Людей совсем не было. Но это не значит, что было тихо. Шумели вентиляторы подачи воздуха. Постоянно слышались шорохи, что-то капало, скреблось. Снаружи стен или внутри? Я не мог понять.

Мне хотелось найти мой старый дом. Что с ним? Там правда устроили медпункт? Я неспешно двигался по коридорам. Перед моим носом при каждом выдохе слегка надувался респиратор, а потом, на вдохе, уменьшался.

Так я шел довольно долго – мимо дверей в квартиры и отсеки, мимо больших проходов в другие тоннели, мимо лестниц на верхние ярусы. Во многих из этих мест я еще не бывал. Схему свалки забыл. Я уже не знал, как вернуться в дом, который я прежде занимал.

На одном из поворотов мне показалось, что кто-то смотрит на меня издали. Я вгляделся во тьму. Глаза, наверное, обманывали меня. Я видел то ли силуэт животного, то ли полосы тусклого света. Я закрыл на секунду глаза, а когда открыл – ничего не было.

Мне хотелось узнать, что я видел. Может быть, кошка бродила по тоннелям? Я пошел вперед, туда, где увидел существо. За поворотом коридор делился надвое. В одном из путей проход несколько сужался, но свет был ярче. Его я и выбрал.

Я набрел на большой зал, где размещалось что-то вроде насосной станции – не знаю, для воды или для воздуха. Несколько цистерн с множеством труб стояли в углублении, к ним вели лестницы. На цистернах горели яркие красные огни, но в глубине они тонули в темноте. Я прошел по железному мостику и продолжил путь по коридору. Вдруг я услышал позади себя жуткий скрежет.

Я побежал назад, но за изгибом коридора было темно: видимо, на входе в насосную станцию закрылась дверь. Я подошел к ней, попробовал открыть. Безрезультатно. Я прислушался: вроде бы все было в порядке. Это какая-то ловушка?

Свет около двери погас, и я включил фонарь. У стены лежала мертвая ворона. Интересно, давно ли она тут? Некоторые держали в городе питомцев. Возможно, чья-то птица улетела и погибла.

Страх и любопытство занимали меня без остатка, и страх с каждой минутой пересиливал. Я пытался найти что-то новое, что можно исследовать, но однообразие становилось невыносимым. Будь я в игре, этот эпизод сочли бы слишком затянутым. Но я вспомнил, как я жил в городе, ходил мимо бесконечных заборов на работу: каждый день, каждое раннее утро, в солнце и в темную слякоть. И я понял, что здесь, внутри мусорного города, жить было гораздо лучше. Я понял тех, кто все отдавал, чтобы только сюда попасть.

Я пошел по коридору в другую сторону. Коридор плавно изгибался и шел вниз, и я решил, что нахожусь где-то на окраине свалки. Возможно, по одному из этих коридоров сюда попадали новые жильцы.

За темным изгибом коридора я оступился и едва не упал с лестницы, которая шла вбок от основной ветки. Я спустился и оказался в еще более темном месте. Я почувствовал, как что-то прикоснулось к моей ноге, как будто об меня терлась кошка. Я выхватил фонарь, но никого не увидел. Существо – если оно было – исчезло.

Под ногами у меня была узкоколейка. Рельсы уходили вдаль насколько хватало света фонаря. Потолки здесь были сделаны не из пластика, а выложены деревянными щитами. Тоннель был похож на старую шахту. Зловоние усилилось, проникало даже через респиратор. Я прошел немного вдоль путей и увидел крюк от крана: веревка уходила вверх, в темноту. Затем я попал в просторную пещеру. Сквозь потолок в зал прорывались толстые корни деревьев, как если бы над нами была не свалка, а лес. Но я едва ли мог зайти настолько далеко. Наверное, это были остатки деревьев, которые свалка поглотила много лет назад.

Кто строил эти тоннели? Бригады рабочих прибывали сюда из внешнего мира. Они рыли новые ходы, укрепляли их плавильными машинами. Ник говорил, что подключит к одной из бригад и меня. Но этого так и не случилось. Работу мне так и не поручили. Видимо, обучать меня было дольше, чем привлечь людей со стороны.

Рабочие наверняка получали достаточно, в том числе за молчание. Обслуживание города давало им возможность хорошо жить в обычном мире. Иногда эти рабочие – все они были мужчинами, все носили серые костюмы – ходили по нашим коридорам, переговаривались. Однажды я услышал, как кто-то из рабочих сказал другому: «Это мусорные люди, держись от них подальше, к ним липнет всякая зараза». Они нас ненавидели.

В темноте я брел по бесконечным путям, кое-где освещенным маленькими бурыми лампочками. Затем я нашел лестницу и поднялся наверх. Я думал о том, насколько быстро мы привыкаем ко всему дикому и странному. Еще недавно мысли об окончании существования меня привлекали. И вот я в середине места, где все завершает свой путь. Глупо говорить о том, что у неживых предметов есть душа, но в этих тоннелях действительно казалось, что меня окружает что-то живое, одушевленное.

Так я отвлекался от страха, который проник в разные уголки моего разума. Я боялся, что кто-то выскочит на меня из-за угла, что крыса или кошка напугают меня до полусмерти, а то и вцепятся в ногу: на мне была только тонкая лиловая пижама.

Я вспоминал о людях, которые пытались бороться за чистую природу, за переработку мусора. Я никогда не занимался раздельным сбором и прочей ерундой, мне казалось, что это капля в море. Теперь я видел море изнутри, и мое мнение совсем не изменилось. Просто людей стало очень много, мы были огромной биомассой, которая оставляла в местах своего проживания отходы. Чем нас больше – тем больше и отходов. Это логично.

Но расчет обитателей свалки на то, что она будет бесконечно расти, тоже меня озадачивал. Если свалка будет расти, то куда деться тем, кто остается снаружи? Конечно, земли еще полно, но не каждый захочет жить в норе и ходить в респираторе.

Я продолжал свой путь и оказался в длинном узком тоннеле, который шел очень далеко в обе стороны. Я пошел налево – и через пятнадцать или двадцать минут увидел ворону Мелоди.

Я сразу узнал ее: у нее были массивные когти, которые блестели металлическим блеском. У еще одной вороны, Басгуль, когти были тоньше, и в целом она была изящнее, стройнее.

Мелоди была серой вороной, очень крупной и умной. У нее не было одного хозяина: ее принесла в город Лена Михайлова, но она гостила у разных жителей. Почти все горожане любили Мелоди, хотя она отличалась непростым нравом, иногда нападала на людей, когда ее пытались отгонять от еды в столовой.

Наружу Мелоди никогда не вылетала. Вороны над свалкой были особой породой: тощие, ловкие, особенно отчаянные. Лена, одна из первых свалочных жительниц, говорила мне, что у этих ворон особые отношения со всем живым миром, да и вообще они могут возвращаться из мертвых, оживать спустя много дней после смерти, стряхивать с перьев ошметки полиэтилена и лететь дальше.

Мелоди посмотрела на меня и повела меня к людям. Теперь я в безопасности.

Я остановился в зале для бесед. На доску объявлений обычно вешали известия о жизни нашего города, но тут попалась весть из внешнего мира. На свалочный город под Кубинкой пытались проникнуть полицейские. Восемь сотрудников зашли через один из подземных ходов. Еще один стоял снаружи, он услышал странный шум, тоже зашел внутрь – и не вернулся. Жильцы заделали вход изнутри. Больше полиция не возвращалась.

Мы не были совсем изолированы от внешнего мира. Многим жильцам друзья из внешнего мира отправляли длинные электронные письма со сводками новостей. Иногда мы коллективно читали их и удивлялись: как же такие события могут происходить? Мы следили за маленькими войнами, за санкциями и падением акций, за изменением визовых режимов.

Иногда я отвлекался от своих мыслей и смотрел на других горожан. Я встречал их в столовой, в зале для бесед, в веревочном зале на верхнем уровне. Они толковали о подарках на дни рождения, о неправильном поведении родственников, о еде. Самые обычные разговоры. От бесед, которые вы слышите в торговых центрах крупных городов, их отличала разве что сдержанность. Редко где я встречал таких спокойных людей и такие спокойные слова.

Но это не значит, что в городе было спокойно. Пропала Света. Это случилось спустя месяц после нашей встречи в клубе новичков. Света избегала встреч со мной, но однажды, за пару дней до пропажи, сама подсела ко мне в столовой. Она извинилась и сказала, что была очень занята: обустраивала жилище. Теперь она жила с мужем. Я и не знал, что у нее есть муж.

– Кто он? – спросил я.

– Он из местного тепличного хозяйства.

Вот и разгадка, как она попала на свалку без многомиллионного взноса.

– Он хозяин? – спросил я, надеясь на разгадку.

– Нет, простой рабочий…

Я постеснялся спрашивать, как они расплатились за доступ в город.

– Я ни разу его не видел.

– А он не выходит из комнаты. Он не любит новые места. Еще он пристрастился к воздуху.

– Воздуху?

– Свалочному воздуху. Он выбил разрешение вскрыть стенку города и копать прямо в мусоре. Хочет вырастить там растения. Огурцы. Знаешь, сколько есть книг про огурцы?

– Наверное, это может пригодиться.

– Да, но мне тяжело возвращаться домой. Там невозможно дышать. Он не один такой. Многие полюбили свалочный запах. Портят стены.

Я задумался. Неужели люди правда это делают? Она продолжила:

– Он говорит, что он устал и ему нужно время. Я стараюсь не мешать. Вдруг он правда что-нибудь придумает.

– А где ты бываешь, кроме дома?

Света рассказала про то, как исследовала город и находила необычные места: брошенные залы, остатки проходов, которые были завалены. Это были несчастные случаи? Пластик не выдерживал? Остались ли там люди? Или администраторы делали так специально? Она не знала.

Она передала мне схемы дальних коридоров города – и ушла. Я вложил листы с ее схемами и описаниями в книгу, которую тогда читал, и забыл о них. Потом я оставил книгу на полке обмена, и ее кто-то забрал.

Я не сразу узнал про то, что Света пропала. Я мог и вовсе не узнать, но услышал, как Ник говорил об этом с Лизой Дорошевич, которая была соседкой Светы. Лиза хорошо знала и Свету, и ее мужа.

Они говорили что-то про исчезновение Светы. Только тогда я понял, что случилось. Я подошел к ним и сказал, что подслушивал за углом. Ник поделился подробностями: утром муж не нашел Свету на месте, постучал к Лизе и попросил ее отыскать Свету. Лиза не сразу взялась за дело, она думала, что Света опять отправилась на поиски каких-то свалочных чудес. Но к ночи было ясно, что Света не просто вышла на прогулку.

Света могла выйти наружу: никто не запрещал жильцам покидать город, правда, вернуться потом было непросто. Ник и его помощники так и не нашли ее следов во внешнем мире. Лиза вызвалась поухаживать за мужем Светы, пока жена не вернется. Что за странный тип, почему он не выходит?

Затем была история с Георгием.

Георгий был программистом и создавал генеративное искусство. Настя шутила, что это было на самом деле дегенеративное искусство. К его работам многие относились с пренебрежением, но меня они радовали. Это были движущиеся изображения. Движения, изменения форм придавали происходящему смысл. Думаю, он был талантливым человеком. До города, во всяком случае.

Для Георгия смысл жизни состоял в работе. Он спал по пять часов в день, а все остальное время уделял своему главному увлечению – стремлению к упорядоченной красоте. В начале прошлого года он начал торговать NFT на нескольких площадках. Однажды вечером в апреле – он часто рассказывал про этот день – его токен перекупили за несколько миллионов долларов. Он получил десять процентов и сразу стал богатым человеком.

Георгий сразу же прервал и без того зыбкие связи с друзьями и семьей. Он уехал из России и купил дом на побережье Балтийского моря в Литве и основал проект по созданию генеративного искусства. Он продолжал работать без остановки. Его работы продавались за баснословные суммы, и с каждой продажи он получал комиссию. В какой-то момент им заинтересовалась литовская полиция: он не мог доказать происхождение своих доходов, его заподозрили в отмывании денег наркомафии. Во всяком случае, сам Георгий говорил, что дело было именно так.

Георгий переселился на Кипр, но там его задержали за хранение наркотиков. Обвинение было, по его словам, ложным: завистники из NFT-тусовки наняли обычных бандитов, чтобы добраться до него и до его денег. Организованная преступность почти сразу занялась владельцами прибыльных NFT со всего мира, и основными инструментами, если верить Георгию, оставался не взлом кошельков, а взятки, кулаки и паяльник. От кипрской полиции Георгию удалось откупиться, и он переехал в Грецию. Но и там ему не давали житья.

Георгий в итоге вернулся в Россию и стал одним из основных инвесторов рязанского города на свалке. Переселяться он долго не решался: хотел оставить свои проекты в надежных руках, ведь изнутри города он уже не сможет за ними следить. Вскоре после прибытия он повздорил с Леной и ее партнером, Абрамом. Однажды ночью, когда я уже несколько месяцев жил в городе, пьяный Абрам проник в дом Георгия. У Георгия на свалке был большой многоквартирный дом, где располагались компьютеры и фермы для особой еды. Абрам зашел в дом по ошибке, но Георгий не мог этого простить, потому что визит Абрама отвлек его от работы.

После этого Георгий стал подходить ко всем жителям, которые разговаривали с Абрамом – неважно, о чем, – и спрашивал, не стыдно ли им общаться с типом, который вваливается пьяным в чужие дома. Жителям и правда было неловко. Абрам был в ярости. Он установил плавильную машину во вход в дом Георгия и расплавил вход в его дом так, что целый отсек обрушился под тяжестью мусора. Но оказалось, что Георгий уже сделал себе запасной тоннель. Смекалка Георгия впечатлила Абрама. Вскоре они помирились.

После одной из ночных прогулок я обнаружил, что на улицах в центральной части города началась вечеринка. Это была вечеринка смерти: в тот день умерла Лена Михайлова.

Свалка росла, рос и город. Смена зимы и лета почти не влияла на жизнь нашего поселения, и я свыкся с однообразием местной жизни. Я редко узнавал что-то новое о жильцах. Со мной предпочитали не разговаривать о прошлом. Но в тот день, в день смерти, люди, которые обычно избегали расспросов, начали делиться друг с другом самым ценным.

Софья Михайлова, дочь Лены, поделилась историей о том, как она познакомилась с Абрамом.

– Я сидела на детской площадке, был час ночи в январе. Кто-то насыпал на крышку над мусорным ведром тыквенных семечек. Вероятно, чтобы покормить птиц. Но птицы их не брали.

Настроение у меня было паршивое. Я ушла с вечеринки у подруги – Лена не любила эту подругу, и я старалась скрывать, что бываю у нее, – там ко мне подлизывался длинный мужик с кудрявыми волосами. Неприятный тип. Я выпила вина и подсела к нему, начала слушать его речи про книги о поведении животных, которые он написал. Он рассказывал, что животные – удивительно небрежные, неэффективные строители. Если бы люди строили как они, мы бы давно завалили отходами весь мир – с учетом нашей немалой биомассы. Потом я молча ушла, а он увязался за мной. И так мы ходили по всей квартире, а он говорил, и говорил, и говорил. Он не трогал меня, ничего такого, но я не знала, куда деваться.

В общем, я ушла, и он не успел за мной выйти, потому что был в туалете. Я доехала на метро до своей станции, а там села на детской площадке. Заметила эти тыквенные семечки и начала их грызть. Они были замерзшими. Это было мерзко, зубы по ним скользили. Но что-то успокаивающее было в этом скольжении.

В машине, припаркованной у дома, горели фары. Из машины вышел мужчина. Он подсел ко мне и тоже попробовал семечки. Сказал, что это отвратительно. Потом предложил купить пива и сухариков, я сказала, что поздно, а он ответил, что знает место. Тогда я сказала, что такое не употребляю. Ну он мне и рассказал про свалочный город.

– Так сразу рассказал?

– Да, сразу. Ему показалось, что я хорошо подхожу для роли жительницы. Я познакомила его с моей мамой спустя пару дней. Мне показалось, что они хорошо сойдутся. Много общих интересов. Они оба любили насмехаться над людьми и хотели обкрадывать их.

– Правда?

– Так и было, да. Думаю, такие вещи очень хорошо роднят людей. Хотя не знаю. У вас есть те, кто вам дорог?

– Я думаю, что все они здесь. Ник, Гера, Настя, Света.

– Вы думаете, Света найдется?

– Надеюсь, что с ней всё в порядке, – сказал я. – И вы тоже дороги мне, Софья.

– Спасибо, я рада это слышать.

– Я очень переживаю за вас. Вам сложно?

– Не беспокойтесь. Лена была для меня лучшей подругой, и мы много обсуждали ее смерть. Люди редко говорят о смерти, хотя это должна быть основная тема.

– Смерть и любовь?

– Нет, только смерть. О любви не стоит говорить, она перед глазами. А смерть всегда где-то за углом. Ее сложно разглядеть.

Такие фразы звучали громко, но ничего не значили. Я задумался о другом: смерть за углом, а где этот угол? Здесь, в городе, похожем на шахту, приспособленную для богатых людей, углы всегда были рядом. Неслучайно Мелоди и Басгуль казались мне предвестницами смерти. Что сейчас над нами: день или ночь? И днем и ночью над свалкой витают вороны смерти. Или чайки смерти, но это было бы не так символично.

Тихий гул динамиков давил мне на уши. Танцы здесь были рассинхронизированы, чтобы не создавать резонанса, от которого мусор вокруг стенок мог осыпаться. Синхронные движения тут вообще не использовались, и все делали разные вещи. Когда никто не работает, оказывается, что очень мало кто готов объединяться, а делать одно и то же и вовсе не хочет никто. Если не надо вместе спасаться или добывать пищу, все в основном сидят дома и не делают ничего, что стоило бы обсуждать. Возможно, это обусловлено особенностями свалки. Но если мы так быстро подстраиваемся к условиям вокруг нас, есть ли для нас что-то невозможное? Есть ли что-то изнутри нас, что нас определяет?

Погруженный в эти пустые мысли, я вышел на перекресток и засмотрелся на горожан. Они танцевали, их освещали разноцветные лампы. Матвей играл в ладошки с Катей, которая когда-то выселила меня из дома. Матвей носил светящиеся перчатки, которые вспыхивали ярче каждый раз, когда Катя их касалась. Музыка стала громче. Я вышел в боковой коридор с жилыми отсеками и неожиданно наткнулся на проход, из которого попал сюда, – этот проход вел в мой прежний дом. Туда я и свернул.

В доме действительно размещалась койка, похожая на больничную, а в шкафах стояли лекарства. В моей бывшей спальне лежали несколько мертвых тел. Все они были мужчинами, один был в полицейской форме; Лены среди них не оказалось. Окна дома были проломлены, и мусор рвался вниз, охватывал ноги умерших.

Так не должно было быть. Если воздух в городе будет отравлен, то уже ничего нельзя будет поделать. Я взял кусок пленки и закрыл проход с веранды в спальню. Возможно, это даст нам еще несколько дней.

Не спеша, осторожно ступая по поверхности тоннеля, который когда-то спас меня от смерти, я вернулся к танцующим. Кем были эти мертвые? Я начал шагать в такт музыке. В один из тактов. Я двигался не так, как другие, но все же объединялся с ними в неповторимый единый организм.

Упрощение ли это? Или я на самом деле слился в едином порыве с вещью, которую не мог до конца понять? Огни выхватывали яркие вещи в стенках тоннеля. Это были остатки веревок, колеса от чемоданов, пластиковые контейнеры, металлические уголки и много мелких, разорванных в клочья вещиц. Некоторые выглядели настолько инопланетно, что я не мог даже определить, из чего они. Можно ли отличить эти вещи от тех, которые еще не выброшены? Я не совсем понимал разницу между собой и телами в моем прежнем доме. Да, я еще дышал, да…

В зале для солнечного отдыха были расставлены пластиковые лежаки. Я занял один из них, взял открытую бутылку пива с неровного пола и выпил. Пиво было безалкогольным, но я чувствовал себя пьяным. Голову кружил праздник, напротив меня остановилась девушка в куртке с капюшоном и танцевала для меня. Кажется, это была Настя, дочь одного из нижегородских чиновников. Я хорошо знал ее старшую подругу, тоже Настю, которая любила газировку со льдом и иногда составляла мне компанию в настольных играх.

Я не заметил, как заснул. Не знаю, сколько прошло времени, но когда я проснулся, девушки уже не было. Музыка стала тише, танцы переместились ближе к столовой.

Среди танцующих пар, троек, одиночек я набрел на Ника, который сердечно приветствовал меня. Затем я встретил Свету. Она обняла меня и поцеловала в обе щеки. Она предложила мне воды, и мы выпили по кружке. Огромная биомасса нашей любви и радости наполнила пространство вокруг нас. Но это пространство не замечало нас. Каждый наполнял его всем, чем хотел. Или не хотел. Чувствами многих из нас было не так легко управлять. Были те, кто не участвовал в празднике, не хотели его повторения. Позже я столкнусь с ними.

В конце той ночи мы отправились в длинный восточный коридор и дошли до шлюзов. Они были скрыты снаружи, но легко открывались изнутри. Мы вышли на поверхность и надели респираторы. Снаружи воздух был хуже, чем внутри.

– Ты хочешь спросить, где я была?

– Раз ты не сказала, то не стоило и спрашивать, – ответил я.

– Не хотела говорить при них.

– Там происходит что-то плохое, да? Я заметил, что еду привозить стали реже.

– Совсем перестали. Вы живете на старых запасах.

– Что там?

– Я не очень поняла. Люди уходят.

– Уходят?

– На юг. Были поезда, автобусы. Теперь идут пешком. Иногда пытаются прорваться к нам.

– Но что это? Радиация?

– Да, мутанты, – она говорила безразличным голосом. – Ты… впечатлительный, я сразу поняла. Нет, просто проблемы с электричеством. Ночью отключают весь свет в городах.

– А почему так? Ты ни у кого не спрашивала?

– Я старалась не высовываться.

– Есть ведь радиопередачи. Есть интернет.

– Да. Иди и спроси у Ника про этот интернет. В общем, мусора явно станет меньше.

Мы обогнули свалку и подошли к дороге. Около ворот горел слабый огонь. Они были распахнуты. Свет в сторожке не горел. Охранники, видимо, тоже ушли.

– А куда все идут?

– В Сочи.

– В Сочи?

– Да откуда я знаю, куда все идут. Я же говорю: на юг.

– И Москва тоже? Там никого нет? Можно пойти туда жить?

– Ну, во-первых, уходят не все. Лучшие места уже заняты. А жить там не стоит. Не стали бы люди уходить просто так.

– Многие погибли?

– Погибли, – после недолгого молчания откликнулась Света. – Но ты должен молчать, понятно? Люди внутри – они должны думать, что снаружи всё в порядке.

– Они все равно узнают. Еда…

– Над этим мы сейчас работаем.

Мы поднимались по дороге на вершину свалки. Было удивительно тихо и темно. Там, где должны были быть ярко освещенные железнодорожные пути, стояла темнота.

На вершине лежали два строительных контейнера. Видимо, водители их сгрузили, когда решили бросить работу. Мусор давно не разравнивали, и ветер возил по вершине свалки пустые коробки, пакеты и всякую дрянь. Большой плюшевый медведь с грязными ногами валялся у одного из контейнеров. Я сел рядом с ним.

Наверху каркали редкие вороны. Чаек, похоже, не было. Я обратил внимание Светы на то, что птиц слишком мало.

– Люди уходят, а животные? Птицы?

– Сам у них спросишь, – раздраженно сказала Света.

Она села напротив меня на остов стиральной машины и сняла со спины рюкзак.

– Те люди в моем старом доме, – вспомнил я. – Кто это?

– Я не видела. Наверное, кто-то из тех, кто пытался прорваться в город.

– Их было трое.

Она рассмеялась.

– Их куда больше. Иногда приходят люди, роют норы в поселение. Дом – это своего рода ловушка. На склоне свалки в этом месте – фальшивый вход. Поэтому там все роют.

– А что в доме?

– Там от гостей избавляются. И складируют их. Вообще изнутри туда нельзя. Тем более тебе. На праздник забыли скрыть проход.

– Тем более?

– Ну, ты не самый стабильный.

Тут она бросила рюкзак мне.

– Это теперь твое. Открой.

Я удивился, но подчинился. В рюкзаке лежали карта, несколько бумаг, портативные рации, фляга и несколько свертков.

– Там карта мест, куда тебе надо будет дойти. Идти лучше по ночам, понял?

Света поднялась и попятилась назад.

– Почему я должен куда-то идти? – спросил я.

– Потому что я устала. Не возвращайся внутрь. Тебя все равно не пустят.

Она прыгнула в дальний контейнер и исчезла.

Я бросился за ней. На дне контейнера лежали доски и раскрытые мешки с опилками, я отбрасывал их в стороны, но дно контейнера казалось сплошным. Если здесь и был люк, то теперь он был закрыт.

Хотелось жаловаться. Меня вытащили. Я не хочу. Это неправильно, но я не сдаюсь. Я зарываюсь в мешки и ищу проход. Если я не найду его, то вырою его сам.

В ночь с четверга на пятницу старая русалка сидела на руинах затопленного храма. Длинные груди расползлись в разные стороны. Живот пустым мешком лежал на ногах. Волосы тянулись по воде пепельными водорослями и выпускали из себя серо-зеленых рыб: лещей, налимов и щук. Русалка качала их на руках, заворачивала в пеленку, совала грудь в разинутые рты. Когда рыбы засыпали, не закрывая глаз, она вешала их на крючки рыбаков и дергала за леску.

Анна барахталась на поверхности воды лицом вниз и кричала русалке: «Мама, накинь платок! Ты же в храме». Дергала руками, извивалась в негнущемся туловище, но не могла приблизиться к матери. Вода не пускала ее внутрь. Руки и ноги не слушались, постепенно склеиваясь плавниками где-то за головой. Анна выпучила глаза и закричала. Губы разомкнулись и затвердели пустым круглым ртом. Крик застрял где-то внутри и вышел наружу пузырями через лопасти жабр. Кожу разрезала пробивающаяся чешуя. Устав дергать плавниками, Анна завалилась на бок и затихла. Одним глазом она видела затопленный мир, руины храма и свою мать – старую и некрасивую русалку. Второй глаз смотрел на небо и гигантских чаек с растопыренными крыльями. Одна из птиц разинула клюв, упала на Анну, сжала когтями и на ходу проглотила.

В темноте чайки Анна увидела луч света, пробившийся из-за неплотно закрытых штор, и всплыла на поверхность сна лицом в потолок. Ноги дрожали от усталости. Руки сложились на груди, как у прибранного покойника. Простыня и ночнушка, холодные и мокрые, прилипли к телу.

В комнату через приоткрытую дверь проструилась Вера.

– Мамочка, ты опять была в Мологе?

Анна вздрогнула и убрала руки с груди.

– Надень колготки. Пол холодный.

Свекровь сидела на кухонной табуретке расплывшимся оракулом и слушала сон Анны, не отрываясь от просмотра программы «Малахов+». Смешивала в воде две ложки кофе с двумя ложками сахара. Вставляла комментарии, не сверяясь с сонником.

– Все, что снится с четверга на пятницу, всегда сбывается.

Рыба – к плохому.

Вода – к слезам.

Нинка-утопленница – к болезни. Она с непокрытой головой там сидит. Плохо ей. Вот и снится тебе. Пока не успокоишь ее, сама будешь мучиться и болеть.

Анна нашла в шкафу платок матери, который та носила до последнего дня. В крупных розах. Запах пота и духов еще не выветрился. Оставив Веру со свекровью, Анна вышла из дома и села на маршрутку до поселка Судоверфь. Знакомый рыбак ждал ее на берегу Рыбинского моря и за три тысячи рублей одолжил моторную лодку. Двигатель завелся с первого раза.

– Помнишь дорогу? – спросил рыбак, – бакен «М1».

Помню, – кивнула, – бакен «М1».

Пока лодка, разгоняясь, отходила от пристани, Нина оттолкнулась ногами от руин затопленного храма и пошла навстречу дочери. Анна была еще далеко, но Нина никуда не спешила. Она шла медленно, часто останавливалась, что-то бормотала себе под нос, выпуская наружу беззвучные пузыри своих воспоминаний.

В ночь с четверга на пятницу из поймы ушли зайцы, лисы и волки. Жаворонки, тетерева, соловьи, кукушки и дятлы улетели за Мологу и Шексну. Все онемело, слушая, как в дубраве топоры продирались через кору и плоть древних деревьев. Нина слышала хруст, скрип, гортанные всхлипы дубов, падающих замертво на землю. Этот звук напоминал ей клокотание глухонемых, которым мама иногда выносила черпак воды.

– Батя, зачем они рубят наши деревья?

– Чтобы лодки и баржи не застревали в их кронах.

Топор впился в дерево, оставив глубокий разрез. Дуб всхлипнул и оторвался от корней. Земля мелко задрожала под ногами, и Нина упала. Лежа на траве, она хватала ртом воздух и смотрела, как в небе над поймой одна за другой медленно плыли чьи-то лодки и баржи.

В ночь с четверга на пятницу матери Нины снились покойники. Они просили забрать их собой. Мать долго плакала и в субботу собралась на кладбище. Отец пойти отказался.

– Грех выкапывать мертвых! – кричал он на мать.

Мать заскулила, как будто он ударил ее вожжами по спине, и побежала со двора. Нина с сестрами бросились за ней.

Утренняя земля, тяжелая и влажная, не хотела отдавать мертвецов. Мать скребла почву и выла. Куски травы застревали у нее под ногтями. Нина ползала рядом на четвереньках, щипала пальцами землю, часто крестилась и повторяла: «Лоб, живот, плечо, плечо. Лоб, живот, плечо, плечо…»

Отец сдался и пришел на кладбище к полудню. Отогнал всех в сторону и к вечеру нашел под могильными плитами два гнилых гроба. Доски от прикосновений рассыпались в труху, роняя в землю кости. Отец собрал их в один мешок и понес домой. Нина заглянула в ямы. Бабушки с дедушкой нигде не было. Земля беззубо улыбалась ей черными дырами.

Домой возвращались молча. Нина, не моргая, смотрела на мешок с костями. Бабушку с дедушкой она никогда не видела и представляла себе совсем другими. Мать положила руку ей на плечо. Из-под ногтей торчали пучки вялой травы.

– Ничего, Ниночка, мы сколотим им новый гроб. Еще лучше прежнего. Положим в другую землю. Пустим корни. Ничего, Ниночка.

В ночь с четверга на пятницу отец закончил разбирать дом. Дома больше не было. Спали во дворе на соломе. Нина смотрела на луну. Скоро река упрется в стену, остановится и станет морем. Море проглотит двор, церковь, колодцы и кладбище. Проглотит школу, в которую Нина так и не успела пойти. Проглотит ромашки, шиповник и мальвы. Проглотит кузнечиков, улиток и гусениц. Проглотит клюквенное болото и Свято-озеро с осоковыми берегами. Море вырастет до неба и намочит луну. Кусок луны разбухнет и упадет в море, как размоченный сухарь в кружку. Звезды утонут и станут рыбами: лещами, налимами и щуками.

Нина лежала и представляла, как будет вытаскивать из воды утонувшие звезды, сажать их на рыболовные крючки и поднимать обратно на небо.

К утру стало накрапывать. Началось, – подумала Нина и закрыла глаза.

В ночь с четверга на пятницу плот, связанный из бревен разобранного дома, плыл по Волге вдоль темных берегов. На плоту были отец, мать, Нина с тремя сестрами, лошадь, корова, четыре овцы, семь куриц и петух. В мешках лежали тряпки, посуда, мука, иконы и кости бабушки с дедушкой.

Большое тело парохода вылезло из тугого тумана, как теленок из коровы, и раздавило кусок плота, на котором сидел отец.

Тело отца вытащили из воды. Причалили к берегу. Отец еще был жив. Он дышал и хватался за землю пальцами, боясь скатиться с нее. А потом дыхание вылетело из отца. Он опустел и застыл, удивленно глядя мимо всего, что было на этом свете. Вдалеке загудел пароход. Мать и сестры упали на отца и завыли. А Нина смотрела по сторонам, пытаясь увидеть то, что вылетело из отца. Вглядывалась, вслушивалась, внюхивалась. Но ничего не находила. Она стояла на месте, почти не шевелясь. Ее тело затекло, стало большим и тяжелым, как дерево. Тогда Нина крепко уснула, не закрывая глаз.

Подул ветер. Солнце поднялось и село. Нина спала, и мимо нее проплывали сновидения. Она видела, как из красного сердца отца вырос новый дом. Из его рук, испачканных кровью и грязью, выросли яблони, вишни, березы и сосна. Из его глаз выросли мальва, сирень и шиповник. Из волос выросли крапива, лопух и подорожник. Нина спала и видела, как отец растворялся вслед за своим дыханием в Новом Мире, выраставшем перед ее глазами.

Солнце все вставало и садилось. Нина выросла. Из нее выросла Анна, а из Анны – Вера. Прошло семьдесят лет. Семьдесят осеней. Семьдесят зим. Потом начался дождь. Нина проснулась, закрыла глаза и, шаркая комнатными тапками, пошла в сторону Рыбинского моря. Она устала и хотела домой.

Прежде чем войти в воду, Нина замерла на берегу. Над морем метался злой ветер. Желая добраться до дна, он царапал воду когтями, оставляя на ее поверхности рябые отметины. Виндсерферы скользили по воде, как огромные водомерки. Рыбаки скучной смертью нависли над рыбами, опустив в воду блестящие крючки.

Где-то там, под водой, как сердце под ребрами, билась Старая Жизнь Нины. Она не поместилась на плот, сколоченный из родительского дома. Ее не смогли вытащить на сушу, как не смогли вытащить из-под могильных плит бабушку с дедушкой. Невидимая, неосязаемая Старая Жизнь затерялась среди сотен затопленных сел, деревень, улиц, дубрав, болот и лугов. Нина вошла в воду, чтобы найти ее. Через несколько шагов она оказалась по другую сторону моря. Над ее головой скользили виндсерферы и лодки катеров. Навстречу ей плыли сверкающие рыбы: лещи, налимы и щуки. Они смотрели ей в глаза и плыли дальше. Нина шагала нетвердо, повисая в воде на середине движения, как будто во сне. Вдалеке показались руины затопленного храма. Нина приблизилась к ним, хотела войти, но вспомнила, что забыла платок. Тогда она развернулась и пошла в сторону берега.

Анна заглушила мотор, и лодка остановилась. В тот год было много дождей и слез, поэтому море стояло высоко. Молога не выходила на поверхность. Анна достала из сумки платок и бросила его за борт. Розы на нем набухли и распустились, как будто ждали, когда их опустят в воду. Из Анны потекли слезы. Она затряслась, завыла, а когда пришла в себя, платка уже не было. Она завела мотор и повернула обратно к берегу, тревожно оглядываясь, как бы кто-нибудь не позвал ее по имени.

Нина остановилась, подняла глаза и увидела, как над ней покачивалась лодка. Сверху опустился платок с розами. Она покрыла им голову, вернулась к храму и, прежде чем войти в него, перекрестилась, прошептав себе под нос: «Лоб, живот, плечо, плечо».

– Мама, посмотри, рыбы плывут!

Вера вскарабкалась на подоконник, раскрыла окно, и в комнату большими мыльными пузырями влетели полупрозрачные лещи, налимы и щуки. Вера хохотала, тянула к ним руки, хватала за хвосты. Пойманные рыбы лопались, оставляя на полу радужные мокрые пятна. Анна легла на кровать не раздеваясь и отвернулась к стене.

– Закрой окно, Вера. Простудишься.

В ночь с пятницы на субботу Анне снилась Нина. Она шла по улицам Мологи. На ее голове цвели розы. Вдруг Нина посмотрела вверх и увидела Анну, лежащую на спине моря лицом вниз.

– Доча, ты не плачь по мне. Здесь так много воды. Слезы затопили всю землю. Не плачь по мне, доча. Не надо, родненькая.

Она поправила платок и пошла в сторону дома. Фигура ее становилась все прозрачнее. Цветы на голове тускнели. Только сердце Нины еще долго светилось в мутной воде, пробиваясь в комнату новым днем через неплотно закрытые шторы.

Сначала был вонючий плацкарт с двумя звенящими стаканами в металлической броне. Мы с попутчиком перелили коньяк в термос и всю дорогу добавляли его в чай, потягивая.

Утром голова трещала. На вокзале ждал дежурку. Визжали бабы с синими панцирями. В белых и серых платках они метались по перрону, орали на пугливых мужиков.

Потом ехал в общем вагоне. Слушал окающие перекаты разговоров. Быстро устал от всяких «ейный» и «поди».

Добрался до станции. Меня встретил хмурый начальник охраны. С ним в буханке долго и молча ехали до деревни. В конце он сказал, что ночевать мне придется у местного на отшибе, он был глуховат и почти ни с кем не общался. Начальник приказал не пить с хозяином дома, не бродить одному в лесу и не давать тому в долг – все равно не вернет. Денег у меня не было, как и работы: синие крестики на костяшках пальцев не спрятать.

Тут пообещали зарплату, кормить три раза в день. А работа – охранять стройку мусорного полигона.

Местный был странный. Жил в деревяшке, все время свистел, напевал что-то под нос и криво улыбался. Когда выходил утром пить с ним чай, спрашивал одно и то же: где я родился и давно ли ходил по лесу.

Деревня была окружена некрасивыми, будто пьяными, деревьями. Возле нее уже полгода строили полигон для отходов. Железка недалеко, можно было возить мусор вагонами. Местных осталось немного. В основном чудилы. От них мы и охраняли стройку. Придут с утра в зеленых жилетах и снимают нас на телефон. При них я ходил в балаклаве, чтобы не опознали и не опозорили в своих соцсетях. Начальник охраны жил почти за сорок километров. Его в комментариях называли «Коля-погань», раньше он работал в местном отделении полиции. Но чего-то там недосмотрел и попал под сокращение.

Вечером пить не хотелось, после работы ложился на чердаке и смотрел в маленькое квадратное окошко, как надуваются и падают забродившие листья.

В выходной Коля позвал меня за грибами. Мы взяли бутылку у соседской старухи, закуски, два перочинных ножика. Коля выдал мне синий кузов и сапоги.

Долго шли по лесу. Деревья вокруг казались кривыми и черными.

Под корявыми стволами выросли только поганки. Коля ходил, пинал упавшие ветки, наступал сырым сапогом на морщинистые шляпки, пока не нашел один добротный.

– Срезай под ножку: вот так, видишь, какой хороший.

Я наклонился над бордовым слизнем, схватился за серую пятнистую лапу, подтянул его к себе ножичком; он не сопротивлялся. Вдруг услышал свист. Птица или ветер, подумал я.

Огляделся. Возле черного дерева в нескольких метрах от нас стоял высокий мужик в красном пуховике. Я откинул кузов и пошел к нему.

Но тот сразу зашел за дерево и пропал.

Коля замер. Потом встал на колени и начал медленно открывать рот. Я сначала подумал, что оглох. Потер уши, услышал шершавость леса. Решил, что Коля задыхается – сердечный приступ.

А он все зевал, его лицо покраснело, глаза, полные слез, распухли.

Я схватил Колю за плечи и хорошенько тряхнул, но он открывал рот, как глупая рыба, и издал протяжный охающий звук. Его пасть, полная гнилых зубов, будто набитая землей, потрескивала.

Я поднял Колю. Он послушно пошел за мной. Шел спокойно, но продолжал зевать, и через какое-то время его толстые щеки покрылись серыми кляксами. Сухие губы выводили еле слышимое «ох».

Мы всё блуждали по влажному лесу. Кое-как вылезли из болотины, уже к сумеркам. Деревни все не было видно.

Я бросил маслянистый подарок на землю. Захотелось перекреститься, посмотрел на бледные костяшки. Мы шли, Коля и я, по темному пространству, которое отвечало на Колины «охи» занудным шуршанием.

В темноте я ударился ногой обо что-то звенящее. На пупырчатой земле лежал поблескивающий синий кузов. Коля упал у черного дерева, обнял его сухое тело и прикрыл глаза. Он перестал зевать. Я закричал от ужаса или усталости. Сел в мягкое зеленое дно леса.

Чорт, чорт, поиграй да отдай,

Чорт, чорт, поиграл да отдай.

Черт-те что. Прокрутил это трижды в голове. Закрыл глаза и провалился.

Утром меня разбудил Коля. Смотрел пустыми, заспанными глазами. Мы допили водку. Молча пошли из леса.

Спокойно нашли тропу и скоро увидели деревню. В этот же день я взял билет и уехал домой. Коля с приютившим меня соседом не пошли провожать.

– Костик, ёб твою мать, хули оно глохнет-то?

– Да хуй его знает, всю неделю ебота какая-то. Сначала генератор выключался, теперь пила хуёвничает.

На холоде руки у Костика уже давно не краснели и не мерзли, но было жалко времени, платили ему не за смену, а за результат, и назавтра он уже договорился ехать на подводную рыбалку: приезжали столичные гости, нужен был провожатый, так что кончать сегодня надо край.

Костик недавно вернулся из армии, тут же женился и суетился семь дней в неделю, чтобы отбить свадебный кредит: шабашил на разных подрядах, вечером таксовал, а по выходным рыбачил для души: летом, срезав ивовый прут, делал себе удочку и уходил на весь день к пруду, а зимой в гидрокостюме выглядывал в глубине речки страшных сомов, похожих на огромные бревна.

– Ебашь, Костян, грузовик на понедельник заказали уже, а у нас еще ни хуя не сделано, хули ты сиськи мнешь?

– Да в рот я ебал этот грузовик, видишь, блядь, не заводится пила. Дома проверяю – все работает, чуть палец себе два раза не хуйнул, только на площадку приезжаю – хуёвничает. А топором мы его месяц рубить будем.

Костик подошел к бытовке, попробовал завести пилу заново, но она молчала. Надо было ехать в город, чтобы одолжить у шурина другую и успеть вернуться засветло.

Лесочек рубили третий день и очень спешили: площадку под торговый центр выкупили недавно, выкупили нечестно, но, пока шли суды, собственник сказал расчищать пространство, чтобы ко времени местным активистам защищать было уже нечего.

Других проблем с участком не было: втихую его перевели из охраняемой зоны в земли промышленности, общественные слушания провели в пятницу в обед в офисном здании, куда всем несогласованным желающим вход запретили из-за ковидных ограничений. Поприсутствовали кто надо, мэр на камеру сказал напутственную речь про рабочие места и новый торговый центр и ретировался, остальные быстро проголосовали: после надо успеть кому к семье, кому в кабак.

– Деревьев в округе много, хули они к этим прицепились, непонятно, – говорил мэр своему водителю, – а я, как клоун, еблом торгую и выслушиваю потом.

Сам мэр был приезжий, из гастролеров – полгода там, полгода здесь, – готовился к высокому федеральному посту, набирался опыта. На лесочек ему было плевать, а за активистский шум могло прилететь по шапке от начальства, вот он и старался сгладить ситуацию как мог: пожимал общественникам руки, насупливал брови на встрече с новым собственником участка, давал проникновенные интервью местной газете. Водитель зыркнул на мэра в зеркало: малым он в этом лесочке искал гильзы, строил штаб с дружками, а однажды заблудился, встретил волка, но тот его не тронул. Зато с тех пор он про этого волка всем рассказывал, добавляя каждый раз все новые подробности. Лесочек сделал из него мужчину.

Торговых центров в округе уже было достаточно, летом от стеклянных поверхностей шел жар, и осоловелые жители пытались найти прохладу внутри, запивая безлимитной колой с мерзавчиком[15] свои тревоги. Но тревоги все не унимались, воздуха как будто не хватало, и мерзавчиков нужно было все больше – это каждую ночь торговые центры по миллиметру захватывали себе городское пространство, окружая город, заступая за выделенные им границы. Новый торговый центр замкнул бы кольцо.

На прошлой неделе активисты дошли до прокуратуры, получили предписание о нарушении порядка торгов, но когда поняли, что площадку все равно будут ровнять и предписаниями прокурорскими они могут утереться, пошли к бабе Анюте.

Бабка та всю жизнь прожила в деревне, а к старости дети перевезли ее в маленькую однушку, хоть она сопротивлялась и бросать хозяйство не хотела, а хотела умереть в своем доме и лежать в родной земле. Получив заверения, что похоронят ее на деревенском кладбище, смирилась, но раз в несколько месяцев уходила до леска – подышать. А когда ей рассказали, что тот лесок хотят в ТЦ превращать, она такой трансформации не обрадовалась.

– Ни железо, ни огонь лесочек не тронут, – сказала, – пока я жива.

Активисты захотели гарантий, баба Анюта, покряхтев, откуда-то из-под грудей достала булавку, проткнула большой палец и крепко приложила его прямо к прокурорскому предписанию. Кровь у нее была яркая, мухоморного цвета – почему-то общественников это сразу успокоило.

– Моя кровушка текет по дороге на порог, с порога в сени, из сеней в избу, из избы в окно, мое слово – одно. Кто его забудет, тот лихо разбудит, кто его найдет – беду отведет.

Кровь на бумаге как будто зашевелилась, и пятно собралось в маленькую печать, внутри которой можно было разглядеть грибочек.

Костик очень удивился, когда на трассе, ведущей в город, пила на заднем сиденье завелась сама собой. Он даже успел представить, что он большой сом, похожий на корягу, к которому подбирается рыбак с гарпуном. Время замедлилось, секунды, движимые течением мутной воды у илистого дна, остановились: Костик ловил их словно пузыри воздуха под водой, глотая их как наживку, как ложки манной каши с комочками – за маму, за папу, за деда, за бабу, он не мог их подвести, он их всех так любил. Как арбузный ивовый запах, как автомат в зазубринах, который ему сделал из полена дед, как родимое пятно у жены за ушком.

Почти сдавшись, Костик вдруг выкрикнул слово, которому его научила в детстве бабушка. И тут время починилось, он вынырнул из затягивающего потока, из последних сил вырулил на обочину и резко затормозил боком, как учили в армейке. Пила вылетела из салона и выпала на снег, не примяв под собой выглядывавшие из-под снега травинки. Костика зубья задели по касательной, выдрав перья из пуховика и слегка царапнув по плечу. От его крови пила как будто успокоилась и снова замолчала. Костик, прежде старавшийся не курить в машине, достал сигарету из пачки, вырвал фильтр и с третьего раза прикурил. Редкие деревья вдоль трассы осуждающе шумели: огонь всегда вызывал у них тревогу.

Докурив, Костик набрал бригадира, отодвинул орущую трубку от уха и поехал в город с концами.

Пахло горячим тестом и маслом – кто-то оставил пакет с пирожками открытым. Баскунчак сбивал запах солью, это мешалось с пылью степи. Гудело.

– Твоя скорлупа была женской из-за горячего вздоха неба. Самое прохладное лето было восемнадцать линек назад. Я думала, что ни одна скорлупа в той кучке, которая досталась мне, уже не треснет. Ваши матери ушли. А мы сторожили и ждали. Но перед самым моментом раскола мои кости почувствовали, что стало слегка теплее.

– А лучше б не стало.

– Я знала, что будет непросто.

– Дай сдохнуть!

– Ирта, твой нос не освоил зрения, ты очень слепа и теперь без хвоста, но ярости тут нечего сжечь. Твои подружки Т’ра, Лац…

– Уродка!

– Почти все на горке теряли хвосты. Кто раньше, кто позже, все от людей. Но бледным хвостом отрастет твое тело, станет полегче…

– Почему это нужно терпеть?

– Нет, такое лето, как то, редко бывает. Здесь никогда. Вы вышли из кладки, все вышли.

– Зачем эта горка? Мы тут последние. Кругом одна соль, и жизнь тут короткая.

– Когда-то мы были в Азии…

– Старая сказка. Хотели б – вернулись.

– А что вспоминать, если уйдешь?

Стали мелькать красные пятна. Глазную сетчатку будто растопили на солнце. В тени первые пару минут не было света, поэтому Сабина различала только бутылки популярной в Астрахани питьевой воды «Кубай». Да, с красной этикеткой. Кто-то достал пирожки.

Их группе дали отмашку на отдых. Сабина прижала набитый рюкзак к склону горы Богдо, уперлась ногами в складку в земле и повисла над маленькой пропастью.

– Не рушьте породу! – громко сказал ей гид.

Кудрявый пацан ровно в этот момент запустил свой коптер в полет над рельефом, и сверлящий звук сбил слова, но Сабина услышала, правда, не поняла, что нужно сделать. Мама Оксана учила Сабину русскому. Дома было принято обсуждать Россию, российских родственников и успеваемость в школе на родном языке. Хотя что тут было родного? Этнически Оксану с детства считали немкой.

Фамилия Майер по деду и прадеду в Астрахани сбивала с толку, взывала к корням и магнитила маму к Мюнхену. Она и уехала. Списалась, как только пришли 90-е, с братом-кузеном, окончила школу и дала деру. Немецкий учила быстро, Сабину родила, когда получила гражданство.

Оксана попала с ковидом в больницу, когда Мюнхен снова задвигался по старым шаблонам. Вот-вот открывали вакцину, но новая пневмония все равно оказалась сильнее. Сабина кремировала маму, выдержала карантин, первая привилась и вернулась в свой детский сад на работу. Решила держаться и заказала на группу новеньких кукол бибабо[17]. Дети нянчили и жалели бибабо, веря в то, что это не продолжение их собственных рук. С Сабиной они ставили сценки на разные темы. Все было супер до спонтанного акта на тему смерти: куклы Лисичка, Зайчонок и Линда вырыли Деду могилу, а потом с песнями посыпали тряпичную куклу и ладошку четырехлетнего Хёльгера разноцветными горстками кинетического песка. Хёльгер не мог оторвать свою руку от пола и плакал так громко, что на следующий день Сабина оформила отпуск и купила билеты в Россию.

Пещера в горе, в ней ниша, еще в нише арка. А горы здесь вообще не должно было быть. Как может быть корень у того, что выталкивает земля? Какая возможна жизнь в месте, из которого все бегут? И в чем правило/правильность возвращения?

В общем, мысли гуляли. Такую жару Сабина не знала никогда в своей жизни. Ей надо было бы, как всем остальным, тоже выпить воды, сесть, подышать и расслабиться. Воздух здесь охлаждал. А Сабина стояла.

– Можно карабкаться? – плохо спросила Сабина.

– Да, лезьте уже. – Соленое тело гида дышало так тяжело, когда они только пришли, что сейчас абсолютно мокрое ему было сладко.

Коптер кудрявого мальчика отдалялся. В кадре от камеры плыли карнизы горы Богдо. Это были огромные рты, искаженные криком экспрессионизма. Внутри этих ртов тоже что-то дышало. Поющие гроты. Сабина полезла на третий ярус, чтобы послушать пещерный саундскейп. Хотя гул не был глубоким и звук не вел далеко, Сабина сделала пару шагов. У подошвы что-то скользнуло, застыло и круто рвануло вперед. Сабина прижала колено к животу и обхватила его. Металлическая волна цыкающего звука резала грот пополам. Балансируя на ноге, Сабина секунду смотрела на черепичный хвост (не больше двух сантиметров).

Свет резко померк. Белые точки вреза́лись в ослепший зрачок. Сабина выставила от себя руку и поняла, что падает на рюкзак. Кудрявый, стоя спиной к каменным нишам, заорал во всю глотку: «Сзади!»

Группа развернула все лица вверх, гид задрожал. Сабина толкнула затылком землю.

Из туристического автобуса Сабину переложили сразу на носилки скорой помощи. Там ей поставили капельницу и начали задавать вопросы. Сабина довольно быстро пришла в себя, но ответственный гид безумно боялся тюрьмы и сделал все как полагается в таких случаях. Кудрявый пацан успел спросить номер Сабины, чтобы скинуть в «телегу» видео, как она падает.

До Мюнхена было еще три недели. Сабина закрылась в съемной квартире на Эллинге и под сплит-системой читала про эти места на немецком. «Путешествiе по Россiи для изслѣдованiя трехъ царствъ природы» – XVIII век, Самуил Гмелин. Темп текста давал отдохнуть.

Летняя изотерма Астрахани в итоге создала для Сабины такую дневную рамку: она просыпалась к часу, читала, смотрела в окно, по совету психолога писала в дневник эмоций и вечером под закат ходила смотреть на гэдээровский Старый мост, построенный сразу после войны. Наверное, им очень гордились ее астраханские предки. А может, наоборот – от вида моста их только тошнило.

Сабина могла не ходить дальше этого маршрута, никто бы не стал проверять. У нее было одно дело – доехать сюда и какое-то время пожить. Папа ей предлагал написать троюродной маминой тете. Та ее почти воспитала. Сабина не стала этого делать.

Сабина гуляла. Ей часто мерещился тот самый звук из пещеры. На время отложив электронный репринт Гмелина, она начала изучать фауну области. Пискливый геккончик, а может, геккониха – вот что нарушило Сабинино равновесие. Эндемик горы Богдо, последний в Европе геккончик этого типа. Поднять кроссовок на миллиметр и раздавить ящерку было бы очень легко.

Режущий треск у гекконов, тоже по-своему уникальный, был языком спасения. Сабина смотрела на фото рептилий, и лязг из пещеры мешался с фантазией диалога между ней и той троюродной бабушкой. И что-то не стыковалось. Выходило совсем другое. Сабина не стала себя тормозить. Как дети из сада с куклами бибабо, она пошла дальше в темное и растворилась в вопросе, зачем ее мама покинула родину ради фантомных корней.

Кроме неловкости Сабина чувствовала, как из-под груди на живот катились капли. Она отпила из бутылки и снова вдавила кнопку дверного звонка. Никто не открывал. Сабина отошла к периле и свесилась телом во двор, отводя от лица ветки плюща. Астраханское душное патио, с выгоревшей землей и валявшимися по углам шинами, тряпками и металлом. Старая Астрахань в центре была чем-то даже уютной. На другой стороне двора, там, где была уже тень, рос тутник – земля под ним была красная от раздавленных ягод, ствол, по традиции, крашенный белой краской.

Из арки, прям из-под ног Сабины, вышла старушка. Бабушка Катя задрала голову и помахала Сабине прозрачным кульком с голубыми брикетами мороженого пломбир. Внутри была темная комната, вся занавешенная от жары, слева – дверь в спальную и арка на кухню. Бабушка Катя учила детей математике в лучшей гимназии города. Как у любого учителя, сладкого в доме было навалом, но мороженого всегда не хватало.

– Стареешь сидишь, ученики и внучки растут. Сейчас наварю нам кофе.

За кофе сразу же появилась огромная стопка альбомов, все с фотографиями. Начали постепенно и аккуратно, держали страницы за уголки, чтобы не ляпать пломбиром фотобумагу. Потом разобрали стол и сели на диван. На фотографиях мама Оксана была очень маленькой с собственной матерью Машей. Потом Маша пропала то ли от онкологии, то ли чего другого. Ее не лечили. С двенадцати лет Оксана только у Кати. Потом был альбом, где мама Оксана держала за руку парня. Потом фото беременной мамы-подростка и парня на фоне памятника солдату. Потом у мамы на фото исчез живот, в кадре больше не было парня, Оксана выпускалась из школы. В новых альбомах Оксана мешалась с другими людьми: Катиными учениками, маленькими и взрослыми.

Монтаж фотографий ясно рассказывал, как Оксана осиротела, переехала к трудоголичке Кате, потом лет в пятнадцать стала беременной, потом потеряла ребенка на позднем сроке. Эмиграция стала спасением. Что было между – не очень-то важно теперь, многое прояснилось.

В квартиру на Эллинге Сабина вернулась и представила разговор, тот самый, который ей не давался. Оставалась одна проблема: опыта мамы у Сабины не было, поэтому она оставляла свой голос. Бибабо геккончиков заговорили так, как Сабина могла представить. Она на их месте, ей оторвали хвост, ей хочется быть подальше от места, где люди калечат.

Здесь было море. Оно высохло и сместилось к экватору. После моря в земле оставались жители моря. Они каменели, врастали в почву, менялись. В земле сохранилась морская соль. Она стала основой горы – рельефа, несвойственного этим местам, – и озера, слишком соленого, чтобы вокруг него жили люди. Вокруг была степь, и пространство не понимало высокого и не вникало в потустороннее, мертвое, поэтому все оставалось как есть.

Из жизни здесь были рептилии. Пискливые геккончики. Только им нравилось здесь обитать. Их не давила жара, не съедала соленость, им было очень комфортно купаться в пыли. Питались геккончики много, много ладили с жесткими травами, ползали по горе Богдо, не нарушая порядка.

Неуправляемый коптер двигался в небе. Из поющей пещеры падала девушка, маленький слабый геккон полз без хвоста в убежище внутрь горы. Соль внутри таяла и проступала кругами. Богдо сверху в кадре казалась расчерченной мелом белыми обручами.

Геккониха Ирта рвалась в степные норы, там были все свои. Нет, все свои давно уже были в Азии. «Пара минут для земли, и мы тоже пробьемся, вырвемся из людей».

Богдо услышала крик младшей Ирты и промолчала. Оттяпали хвостик, ну вырастет, повлиять на точку нельзя. Больше не хочется думать о том, что можно уехать. Горы врастают, копятся, и их разрушают, но двигают – никогда.

Это была зима такого жалкого отчаяния и такой легкой свободы, что на окнах расцветали ледяные розы, как будто к ним прижималась лицом завистливая, прелестная, любопытная Снежная королева. Я тоже подходила к окнам, но ничего, кроме огромной окончательной зимы, увидеть не могла. Как всегда в зимы своей жизни, казавшиеся мне ядерными, я свела свое чтение к Великой Туве:

Поскользнувшись, он скатился с крыши и, беспомощно барахтаясь, въехал в новый, опасный для него мир и впервые в жизни глубоко окунулся в снежный сугроб. Что-то неприятно кольнуло его бархатную шкурку, а нос его тут же почуял какой-то новый запах. Запах был более резкий, нежели все знакомые ему прежние запахи, и чуть-чуть отпугивающий. Но именно он заставил его окончательно проснуться и пробудил интерес к окружающему.

Благодаря своему вполне отчаянному характеру, я завела себя в тот самый снежный сугроб, в сумрачный лес. Он весь дышал невозможностью, отсутствием, его питала тьма.

По ночам кричали совы, и время остановилось. В такие зимы жизни время всегда останавливается, невозможно себе представить, что что-то может измениться, сдвинуться. Ты оказываешься в этом замерзшем времени, среди маленьких неживых зверей и птиц по краям дороги. Однажды я увидела мертвую белку, у которой заледеневший мертвый хвост стоял торчком, как белый факел, и это показалось мне идеальной аллегорией зимней смерти и зимней жизни.

В очередной раз она осталась наедине с собой. Этот поединок был неизбежен, как бы она ни бежала его: она встречалась с собой посередине зимнего леса.

Чтобы не сгореть от боли, она превращалась в натуралиста, записывающего каждый скрип, каждый вскрик. Она училась вообще не смотреть в себя, а только вне.

Как водится, когда от тебя отламывается огромный дозревший, сгнивший кусок жизни, начинается пустота, а с ней и пора охоты: охоты до впечатлений.

Но какая охота в пустом зимнем лесу. Именно о такой охоте, безнадежной, бессмысленной и потому волшебной, и пойдет у нас речь.

Я решила изобрести себе некоторые, хоть какие приключения, свидания, могущие отвлечь меня от сосредоточенного разглядывания своей жизни, ушедшей под лед. Первое свидание переносит нас в мизансцену оранжереи колледжа. Именно здесь тебе назначил встречу выпрыгнувший из интернета румяный, лохматый, печальный толстяк. Вы пьете кофе среди соцветий, и, пока он рассказывает тебе свою повесть печальнее на свете, ты рассматриваешь, как падает зимний ядовитый свет на хоботки нарциссов и жирные загривки гиацинтов. Вокруг вашего неловкого разговора выстроились: нарцисс астурийский, или маленький (его желтые цветки по форме напоминают трубчатые нарциссы), нарцисс брандушковидный (с узкими желтыми лепестками и желтой коронкой в форме воронки), нарцисс желобчатый (с белыми цветками и желтой коронкой, как у тацетов), нарцисс окутанный (с мелкими трубчатыми цветками золотистой окраски).

Толстяк, окутанный семью покрывалами сумерек, которые струятся через все эти лепестки, оказывается сказочным персонажем. В волшебном лесу все персонажи сказочные. Он жалобно рассказывает, что его жена умерла родами и он ищет мачеху своему сыну, сам же он аккордеонист и играет на деревенских танцах. Он смотрит на тебя с надеждой: вы любите танцевать? вы любите чужих сыновей?

За его плечом стоит прозрачная озабоченная женщина, его мертвая жена, и нервно прислушивается к моему нервному мычанию. Я ненавижу танцевать, я боюсь чужих сыновей, я рождена, чтобы всех разочаровывать.

Мертвая жена облегченно вздыхает и отворачивается.

Немедленно и вполне поняв, насколько я чужда развертывающемуся здесь сюжету, начинаю еще внимательнее смотреть на цветы и думать о само́м существе оранжереи, противоестественном, утешительном, опасном. Как в брюхе, среди ее мертвых ледяных кишок начинают шевелиться дивные паразиты, все эти лжеподснежники.

Прекрасный толстяк смотрит на меня с ожиданием, его лицо потеет от надежды, но я знаю, что мне пора идти. «Пора идти» – очень важные слова, главное сказочное заклинание. Однажды я придумала себя персонажем сказки о путешествии через сумеречный, полный непонятной тебе жизни лес.

Идя «куда глаза глядят», герой или героиня попадает в темный, дремучий лес. Герой сказки, будь то царевич, или изгнанная падчерица, или беглый солдат, неизменно оказывается в лесу. Именно здесь начинаются его приключения. Этот лес никогда ближе не описывается. Он дремучий, темный, таинственный, несколько условный, не вполне правдоподобный.

Второе свидание, в радикальном различии от первого, нежно-оранжерейного, состоялось именно в лесу, то есть на жгуче-ледяной горе. Искатель (или это я выискала его?) оказался весельчаком с хитрыми зелеными глазами, несколько смахивающим на уютную, уверенную в себе лесную нечисть. Волшебные, совершенно особенные его навыки стали показываться немедленно.

Во-первых, он принес с собой фляжку коньяку. Во-вторых, он притащил с собой две пары санок. Чего уж, это было и будет самое головокружительное свидание в моей жизни.

Мы слетали с горы в облаке ледяного крошева, малознакомые, пьяноватые и счастливо предававшиеся полетам одинокие люди. Небо розовело, лес темнел, снег твердел, больно и весело ударяя в лицо. Снег давал тебе пощечину.

В промежутках между неистовыми спусками, чтобы перевести дух, мы болтали о жизни и кино. В жизни мой подельник по санному бегу оказался санитаром, работавшим в сумасшедшем доме. О работе своей отзывался с уважением. В кино, чему я уже не очень удивилась, он предпочитал Фассбиндера. Даже и смахивал он, пожалуй, на Фассбиндера широким скуластым лицом и узкими глазками.

Леший любитель Фассбиндера ухал и хихикал.

Перед тем как разойтись, почти уже заросшие льдом, мы еще выпили на посошок и еще раз поздравили друг друга с тем, что от Фассбиндера нам осталось так много сокровищ. Праздничный санитар поцеловал меня в пламенеющую холодную щеку и навсегда растаял во мгле с двумя парами саночек; я же продолжила свой особенный зимний путь, слегка улыбаясь и покачиваясь.

Лео хотела эволюционировать, как эти осы. Учиться, учиться и еще раз учиться выживать в невыносимых условиях и вдруг обнаружить свежий источник и пищи, и новой жизни – так вагон-ресторан разворачивается, словно зимняя палатка, в снежную парусную колыбель, а диетическая столовая (диегетическая столовая, поправила она себя в режиме несмешной шутки), переехавшая из детской нарезки воспоминаний во взрослые сны-восьмиминутки, покромсанные мясницким маятником айфонного будильника, переезжает на этот раз уже в магазин кроватей, идеальная сомнологическая конструкция – и от некоторых алюминиевых спинок уже тянутся электрические чернильно-синие, как пуповина, провода помощи будущим роженицам. Где поел, там и деточек вывел. Вот же, смотри – паровые котлетки в припотевшем, запыхавшемся целлофановом пакетике, хоть руки согрей, если не голодная.

Махала все утро лопатой, и руки так и не согрелись – онемевший кончик большого пальца неслышно скребет по шероховатому стеклу, будто немая ветка стучит в окно. Лео сама себе была такая ветка – она все время словно отчитывалась кому-то мысленно, – это все потому, что она перестала вести дневники, понимала она: после тридцати ей это казалось стыдной практикой. Когда она все же передумала и реабилитировала практику, выяснилось, что язык для доверительной беседы с самой собой выдается женщине только единожды. Отказавшись от него в первый (и последний) раз, сдаешь его, как книгу, обратно в библиотеку, и взять повторно уже нельзя. Поэтому так: смотришь будто сверху, с вечно зависшего над головой диссоциативного дрона отчаяния, на свои спортивные снежные усилия. А что она чувствует? А сверху не видно, что кто чувствует. Желание эволюционировать – это не чувство. Ничего уже не чувство, если смотришь на себя сверху, как рекурсивно зависшая над трехтомником Маркса оса-труженица.

В спальне Лео снова столкнулась с укоризненной конструкцией шатко прислоненных к стене книг – их нужно было перелистать до конца недели, чтобы ни в одной не нашлось следов ос. Иначе дело дрянь, если хоть одна пробралась.

Иногда казалось, что осы пришли к человечеству, чтобы отнять у него книжную культуру, исключительно из-за нее, Леокадии Л., – иначе никак нельзя было объяснить, почему еще за несколько лет до этого всего она стала регулярно наблюдать в комнате смущенно вьющуюся вдоль книжных стеллажей, странно вытянутую, как адмиралтейская игла, тонкоталую, тонкопалую осу, сложенную будто из дрожащих нитей и точек. Это не была обычная арбузная дачная оса из тех, которых случайно смахиваешь ножом с чужой липкой улыбки, – те возвращают нож мгновенно, всаживая его в спину, как только ложишься на закапанное арбузными поцелуями июльское полотенце, не спросив разрешения. Эта оса была похожа на заглавную букву какой-то угрожающей ксенописьменности – с нее, безусловно, начинается новая, бесконечно темная книга, подумала Лео, – и, действительно, началась.

Через некоторое время, решив осторожно перебрать книги (она вспомнила название – бумажная оса! – и решила перепроверить библиотеку, испугавшись, что осы едят бумагу), она нашла на единственном сохранившемся экземпляре собственной книги, маленького сборника стихов, вышедшего тысячелетия назад в микроиздательстве «Цефалопод», что-то вроде крошечной глиняной колбаски-кувшинчика. Гнездо! Как и почему оса выбрала именно ее книгу из трех сотен других? Лео задала этот вопрос вслух, благо было кому: чертова оса была уже тут как тут – тревожно дребезжа, она шаталась в воздухе вокруг сборничка стихов, как над кувшином сливовой наливки, настоянной на тревоге и ужасе потери. Оса была болезненно тонкая, как две капли рыжего меда, насаженного на палочку, – казалось, ее брюшко плавает в пространстве отдельно от головы. Да, потеря, но что поделать. Лео не убивала осу, та была слишком медленная и жалкая, – она убежала в ванную и там расковыряла кувшинчик над раковиной. Внутри обнаружилось около десятка медленно-молочных зеленых паучков. При чем тут оса?

– При чем тут ты? – строго спросила Лео у осы, ожидавшей ее под дверью.

Оса кинулась к останкам кувшинчика и начала жужжать-причитать, ощупывая паучков, как слепая. Тогда Лео схватила этот сборник стихов, осторожно придавила им осу-страдалицу и прижала книгу к раковине почти вплотную, пока оса не хрустнула. К сожалению, она ощутила хруст пальцами – сборничек был совсем тоненький. Может, второй будет потолще?

Но второго она так и не написала – после того вечера Лео прекратила писать стихи навсегда. Видимо, оса в обмен на то, что Лео навсегда прекратила ее род, прекратила род Лео, рассудив, что та могла производить лишь поэзию, да и ту уже, получается, больше не могла. Механизм, которым оса пользовалась, для Лео как бывшего поэта был метафорически ясен, как смерть: вступив в симбиотическую связь с произведенным Лео текстом в виде объекта, оса получила возможность влиять на текст и в его дообъектной форме – как в прошлом, так и в будущем. Лео потом поняла, зачем паучки, но ей это не помогло.

А год назад все стали писать о библиотечных осах. Некоторые осы-сцелифроны – именно эти, тонкие тревожные вторженцы – вместо того чтобы лепить свои гнезда-кувшинчики из грязи и глины, в отсутствие в городах грязи и глины обратили внимание на книжные шкафы. Они и раньше все чаще оставляли свои нежные керамические амфоры в книжках (когда Лео выложила в «Фейсбук»[18] фото своего сборника с приклеенным кувшинчиком – ну конечно, вначале сфотографировала, а потом помчала в ванну отковыривать! – выяснилось, что подобное было у многих), чтобы спасти будущих деточек от именного шторма, неперелетной птицы, ветреной мглы – человеческое жилище мало того, что комфортно с точки зрения перепада температур, в нем еще и имеется тихая заводь, неприкосновенная гладь в виде необъятных высоток книг. Но потом сообразили, что можно обходиться и без паучков, книги сами по себе неплохой ресторанчик.

Осы научились пользоваться книгами как укрытием, пищей и материалом одновременно – осваивая их, как внезапный подарочный лес или новую неожиданную природную зону. Осторожно проев тонкий ход в самую сердцевину книги – ее коллеги по цеху проделывали подобное с фиговыми плодами, – оса выедала внутри страниц компактную камеру, объемом в точности повторяющую ее прежние глиняные комнатушки, и оставляла там деточкину личинку. Через неделю личинка вылуплялась, начинала елозить между страниц в поисках той самой диегетической столовой – и вот сюрприз, оказывается, бумажку можно есть! Раньше бумажка была только кирпичами для строительства, а теперь вот стала питательной, не хуже белкового паучка.

Как правило, одна личинка выедает с треть книги – потом уже окукливается в полноценную осу и вылетает через проделанную матерью дырочку в поисках уже новых книг для своих новых детей: как же детям без книг, теперь уже никак. В одну книгу, как правило, можно отложить три-четыре личинки; если больше – им уже неуютно или голодно. Четырехличиночные книги, конечно, даже с полки не взять после вылета из гнезда: обложка схлопывается под пальцами, как муляж, – внутри, если открыть такую, труха и пустота, обрамленная, как хлебной корочкой, аккуратным прямоугольником полей, но подъедают так чистенько, что даже нумерации страниц не найти, просто пустая белая рамка. Улетела нумерация. Другую библиотеку ищет.

Вначале об этом писали как о серии природных курьезов, но потом кто-то выяснил, что чертовы сцелифроны – до этого вымирающий, между прочим, вид – и правда научились питаться книжной бумагой и что это самая удобная среда, в которой их личинки могут безбоязненно и безболезненно (именно так, кстати, назывался сборничек стихов Лео, но это она уже никак не пыталась трактовать) вывестись, не боясь природных катаклизмов. Кто-то вдруг решил перечитать Достоевского – вот и весь катаклизм. И то, пока дочитает до сто десятой страницы, которой мама-оса кропотливо маркировала стену защитной камеры, скорее всего, малыш уже успеет окрепнуть. Безусловно, ты вряд ли вырастешь бойким и полным сил на борьбу с жестоким миром, когда кто-то читает утробу твою, пока ты в ней формируешься. Но мало кто дочитывает толстостенную утробу, поэтому многие личные библиотеки оказывались безнадежно утраченными.

Помимо роста и краха бизнесов по производству безуспешных инсектицидов для книжных шкафов, появление библиотечных ос привело к ряду травматичных выводов о взаимодействии живой природы с человечеством. Выяснилось, что осы таким образом якобы эволюционировали (во всяком случае, в медиа писали именно так). Такая вот эволюция эпохи антропоцена – насекомые приспособились (тут бы Лео заранее смутиться от слова «приспособились») к городским условиям и вынужденно, чтобы не вымереть, включили в свою пищевую цепь один из наиболее часто реплицируемых объектов, производимых человеком.

Боже, подумала Лео, когда читала это, почему книги, почему не пластик?

Но природа не думает, выбирая между книгами и пластиком. Птицы жрут пластик, рыбы жрут пластик, даже дети иногда жрут пластик, все жрут пластик и умирают, а мудрая оса стала жрать книгу и торжественно вышла из книги мертвых, как из шкафа, – вся нарядная, бронебойная, в оранжевых оборочках и с песней удалой. Вы все умрете, а библиотечная оса эволюционировала в бессмертную – пока человечество печатает книги, она не умрет.

Пока все спорили, это мутация или эволюция и является ли мутация, в отличие от естественного отбора, инструментом эволюции, выяснилось, что избавиться от библиотечных ос невозможно: они неубиваемы, пуленепробиваемы, вездесущи, не агрессивны (это было страшнее всего – они даже не жалили, просто скорбно и укоряюще вились рядом с книгой, в которой читателем обнаруживались ее бойкие личинки, проевшие тоннель с пятой строчки второго абзаца тридцатой страницы до второй строчки пятого четыреста второй страницы, – и если это гадание по книге, то почему предсказание съедено предсказателем?) и отлично умели скрываться, завидев человека, то есть если в квартиру попадала хотя бы одна оса, то уже через месяц-два от домашней библиотеки ничего не оставалось. Производство специальных чехлов для книг не помогло: они как-то проедали чехлы. Карбоновые футляры для книг помогали – книги даже стали продавать прямо в футлярах, – но как быть с архивами, библиотеками, книжными хранилищами?

– Я не могу больше, – сказала однажды Лео, сама не веря в то, что и правда это говорит. – Давай на время уедем из города. За городом их нет, им там жрать нечего. Они урбанистические зверюшки.

– А мне уволиться, да? – гадким голосом, который Лео знала слишком хорошо, предложил Вадим.

Лео объяснила, что ей необходимо разобрать несколько ящиков с личными архивами, преимущественно дневниками, – все оцифровать, привести в порядок, возможно, написать какой-то большой книжный текст вроде мемуаров.

– О, и я тогда мемуары напишу, – пообещал Вадим. – И живые позавидуют мертвым. А есть мы будем землю и глину. Как эти твои зверюшки до того, как эволюционировали, да?

– Попросись поработать дистанционно, – пожала плечами Лео, удивившись собственной беспечной смелости. – Ты два года работал из дома, когда «корона» была. Скажи, что семейные обстоятельства.

– Жена несколько лет не может написать сраные мемуары о своем травматичном никчемном детстве – это обстоятельства? – Вадим закатил глаза. – Ой, только вот травмы никому не интересны сейчас, травмы в прошлом, это такие две тысячи десятые, буэ, давай, напиши новую «Маленькую жизнь», только еще более маленькую. Милипиздрическую жизнь напиши! Я так и скажу начальству – я беру отпуск по семейным экзистенциальным обстоятельствам: жена пишет милипиздрическую жизнь. Господи, какое хорошее слово, милипиздрический, как приятно, что я его вспомнил.

– У меня не было травм в детстве, – напомнила Лео.

– Тогда ничего не пиши, – сказал Вадим. – Я понимаю, тебе тяжело, у тебя с момента нашего знакомства творческий кризис и тебе кажется, что ты через него должна родить какую-то великую книгу. Но это нормально – ничего не писать. Миллионы людей ничего не пишут – и это хорошие люди. Вот твои родители ничего не написали – они разве плохие? Родили тебя, воспитали.

– Если я хотя бы на неделю забуду про архив, осы его съедят, – напомнила Лео. – Ты же видел, что происходит в других городах. Это лучшая мотивация наконец-то сесть и закончить.

– Что, блять, закончить? – заорал Вадим, который, разумеется, уже устал от этого всего, его невозможно обвинить, как его вообще можно обвинить. – Ты ничего не начинала даже! Твоя жизнь никому не интересна! А единственного человека, которому она реально интересна, ты держишь за идиота! О чем ты будешь там писать, о своих мертвых любовниках? Работу лучше найди!

– Не начинай, ладно? – тихо, как на похоронах, проговорила Лео одними губами, почти не набирая в легкие воздуха.

– Это ты начала! Это ты хочешь разрушить мою жизнь, чтобы насекомые не сожрали твои воспоминания о мертвых любовниках! Может, они для этого и эволюционировали? Чтобы сожрать наконец-то этот мой позор?

– Вот сейчас ты меня переоценил, а обычно недооцениваешь, – обрадовалась Лео.

У Лео действительно не было работы. Но ей она не то чтобы была сильно необходима: зарплаты Вадима им более чем хватало, а Лео хотела заниматься важным и творческим или же как минимум спасающим мир – а не отдавать свое время неприятным людям взамен на ненужные ей деньги. Вадим об этом прекрасно знал и был вроде как не против, что не мешало ему выдвигать священный и неоспоримый аргумент работы как минимум раз в неделю.

Лео уже не говорила ему, как раньше, что пишет книгу: это вызывало у него ярость, причем даже не потому, что книгу она не писала; скорее, это была ярость невыносимого стыда за нее, именно так она это трактовала. Вадиму было стыдно, что он связал жизнь с человеком, который мало того, что мечтает заниматься какими-то наивными практиками, так еще и страдает оттого, что практики не даются, не идут в сети серебристыми покорными рыбками!

То ли дело трудолюбивая оса-книгоедица – каждый божий день, страничка за страничкой, абзац за абзацем, сорок авторских листов за полтора часа, вот и готова новая маленькая жизнь. Возможно, даже не такая уж и трагичная – если, конечно, в ближайшую неделю никто не вздумает перечитать «Бесконечную шутку». Но кто и когда ее перечитывал? Все, что выберется из бесконечных дыр «Бесконечной шутки», в течение месяца разберется с прижизненным изданием «Поминок по Финнегану». Да, возможно, в постпартум-версии «Поминки» станут более переводимыми: там, где человек бессилен, природа справится на раз-два. Но все-таки надо делать что-то с этим бессилием.

Лео и сделала: пусть Вадим никак не уговаривался, она сняла на три осенних месяца домик в горах буквально в лесу (рядом был горнолыжный курорт, и в осенний несезон домики стоили не то чтобы целое состояние, впрочем, это все равно было не ее состояние, гадко отметил Вадим) и сообщила, что поедет туда одна, – и он после пары скандалов, в ходе которых то ли в шутку (Лео надеялась, что в шутку, но дверь в спальню он таки вынес, раскрошив ее в щепу как последний аргумент), то ли всерьез пытался выяснить, с кем Лео намылилась мчать в безответность лесной манящей чащи, решил поехать с ней, пусть и был против.

Три месяца, повторяла Лео, – это мелочь, мизер, она за это время успеет разобраться с дневниками, а за три месяца, между прочим, в мире насекомых может вызреть новая порода осы-мечтоубийцы, которая будет покушаться именно на то, чем занимается Вадим, точнее, на материальный аспект того, что он производит, например на полупроводники или опять же пластик. Это было бы даже хорошо, сказала Лео, набивая карбоновый кофр сверхценными дневниками в дешевых псевдокожаных обложках, если бы уже появились какие-

нибудь хорошенькие маленькие зеленые жуки ювелирного дизайна, которые кушают пластик и выводят малюток в пластике, и, пока малютки окукливаются, они пьют пластиковое молоко и играют в пластиковых куколок (личинки играют в куколки, умилилась Лео, представь только такую картину, и Вадим тут же скривился: о, жена – поэт, да ты ебанись, я и забыл).

Вадим договорился с офисом, чтобы ездить туда хотя бы три дня в неделю на чуть растянутые смены с продленкой. Каждое утро из этих трех он просыпался в пять утра и расталкивал Лео: давай, ну, чего ты валяешься, ты же обещала мне помогать, ну! Я тебе помог, я приехал в эти ебеня – давай теперь ты тоже участвуй, да?

Лео, как призрачная вода, текла в кухню, не касаясь стен и пола, и мягкими полуавтоматическими движениями, словно детеныш большого копытного животного, ворочающегося в утробе, сооружала Вадиму яичницу-трясунью. Одно время она просто выставляла ему на стол вместе с кофе всенощные овсы, как она их называла (overnight oats), но когда Вадим выяснил, что всенощные овсы буквально выстаиваются, вызревают ночью в сверхтолерантном к медленной еде холодильнике, а не ткутся из утренних жертвенных паутинок небытия онемевшими остеохондрозными пальцами Лео, он тут же разлюбил их мокрую осеннюю клейкость и показательно вывалил овсы прямо в унитаз.

– Ты обещала горячий завтрак каждое утро, когда я еду на работу! – прокричал он, пытаясь перекричать шумный горний исход овсов. – И я тебя не просил, кстати! Ты сама сказала – соглашусь ехать, будешь помогать! Для тебя даже это сложно, да?

– Я помогаю, – сонно кивала Лео. – Прости, я до ночи сидела с текстами.

– Текстами кому? – мрачно спросил Вадим.

Лео растерялась.

– Никому. Своими текстами.

– Я тебе не верю, – сказал Вадим. – Никаких твоих текстов нет, ты сама знаешь.

– Я сейчас. – Лео открыла холодильник, виновато достала оттуда коробку с бледными, будто осиными, яйцами куриного животного и застыла, пытаясь вспомнить, что люди обычно делают с этими изъятыми объектами. Объектами. Объектами.

Вадим нежно, как ребенка, взял у нее яичный короб и сказал:

– Если ты сейчас не уйдешь куда-нибудь, я их у тебя на голове разобью.

– Это же не больно, – удивилась Лео.

– А я и не хочу, чтобы было больно, – сказал Вадим. – Когда больно – это рукоприкладство. Пусть больно в этом доме будет только мне.

Лео благоразумно ушла в спальню, завернулась в одеяло и сразу же отключилась.

Когда она проснулась, Вадима не было – причем как-то особенно прекрасно не было, так, словно его не было никогда вообще; она разожгла камин, распаковала одну из коробок с дневниками и, торопливо пролистав зажатые между цветасто-золотым переплетом исписанные кружева страниц – все волшебно-нетронутое, не родившее осу-уничтожительницу! – села за компьютер, чтобы что. Чтобы что.

И правда, чтобы что. Должен же быть какой-то механизм, какая-то спасительная траектория. Ведь Лео прекрасно помнила и понимала, какого рода яйцо она собиралась оставить наливаться смыслами в мягком гнездышке мелированных страничек.

Ничего. Наверное, Лео стоило бы найти работу переписчика – за небольшие деньги оцифровывать чужие бумажные архивы: именно это она поначалу делала с собственными записями, и у нее это дело получалось бойко, как у робота. Вначале деловитое щелк-щелк фото во всех ракурсах, затем набрать страницу в «Ворде», потом переименовать файл и прикрепить его тегами к странице, затем поставить зеленым маркером точку на полях тетрадки. Если в домик даже и долетят самые плодовитые, вскормленные прижизненными финнеганами библиотечные осы, до маркера им не добраться – по нему хотя бы будет понятно, какая часть из съеденного уцелела.

Вообще, бумажные рукописи, существующие в единственном бумажном экземпляре, – это какой-то эволюционный атавизм. Хорошо, что прогрессивные осы с ним сражаются. Пусть осы съедят с концами все, что существует в единственном экземпляре, и накажут человечество за неумение создавать бекапы. Таким образом все тексты, которых не больше одной штуки, перейдут в насекомое состояние и улетят с ветром прочь, чтобы однажды осыпаться хитином и дождем. И хоть кто-то да вырастет на моих текстах, грустно подумала Лео, пусть даже это будут всего лишь толстенькие молочные личинки, зато это будет буквально: выросли на моих текстах.

Когда Вадим вернулся с работы, выяснилось, что Лео не успела приготовить ужин, хотя накануне он забил продуктами весь чертов холодильник.

– Что ты тут делаешь днями? – спросил он. – Вот только честно скажи. Реально сидишь и разбираешь свои писульки? Ради этого мы сюда приехали?

Лео решила обидеться на писульки и не отвечать ничего.

– Обиделась, нормально! А ведь, по идее, это я обиделся, – сказал Вадим. – Я приехал уставший пиздец, а дома жрать нечего. А, ну? Что ты только что хотела сказать – закажем доставку? Ха-ха-ха, и правда доставку! До города полтора часа ехать! На оленях доставку! Зайчики с белочками корзиночку принесут! Костный бульон, может, закажем? Там chinese food, там леший бродит! Там ступа с тайскою едой идет-бредет сама собой!

Лео знала, что такие периоды лучше переждать – обычно у Вадима быстро заканчивался набор искрометных шуток и он снова становился скучным даже сам для себя. Лео принялась молча крошить салат из наспех нахватанных из холодильника мокрых круглых предметов различного цвета; в немного взвинченном состоянии она мыслила спасительными геометрическими формами, и они никогда еще ее не подводили. В большую стальную тарелку ровными рядами мчало зеленое, гладкое, верное и желто-красное овальное, и Лео даже залюбовалась тем, как ловко она выпрыгнула из унижающего плена категорий.

– Хозяюшка, – умилилось все самое циничное в Вадиме. – Ты все это накрошишь, а я потом пойду на улицу и выброшу это свиньям.

– Каким таким свиньям? – не поняла Лео.

– Твоим свиньям, – укоризненно ответил Вадим. – Свиньям, с которыми ты часами переписываешься, пока я работаю.

– Тут плохая связь, Вадичек, – удивленно сказала Лео (она удивилась сочувственности своего тона), разрезая на блестящие четвертинки крошечную, с кошачий глаз, помидорку черри. – Какое переписываешься. Ты вот по работе не можешь переписываться, у тебя еле-еле тянет все, сам же говорил.

– Тогда что мы здесь, на хуй, делаем? – заорал Вадим, выхватывая у нее тарелку. Лео зажмурилась. – Зачем ты, блять, жмуришься, как будто я тебя сейчас ударю? Я тебя что, избиваю, что ли? Ну давай, иди, расскажи соседям, что тебя тут избивают. А, не можешь?

Через полтора месяца этой лесной арт-резиденции, которая, признаемся себе честно, далеко не лучшая в вашей творческой биографии (сочувственно думает рефлексирующий дрон, рассматривая предательские седые пружинки на плохо прокрашенной макушке Лео), стало понятно, что дело дрянь. Лео все дольше и безысходнее зависала над и впрямь стыдными и безмозглыми блокнотами своей глупости. Кто все это писал и зачем? Как вышло, что Лео когда-то была этим человеком, и почему она, больше им не являясь, должна его обслуживать, как некую ценность? Почему мыши украли ватные диски из ванной комнаты? Что такое – небольшое, мохнатое и босое – металось вчера по чердаку?

Лео ничего не понимала. Еще она не понимала, почему Вадим все чаще заводит разговоры о ее неверности, как будто именно сейчас и здесь, вдали от города, Лео вдруг решила отчаянно впрыгнуть в уходящий поезд свистящей юности и зазвать в домик толпу раскрасневшихся лыжников, пока муж отрабатывает двенадцатичасовую смену: работать из дома из-за плохого интернета было действительно невозможно, поэтому сорокачасовую рабочую неделю Вадиму попытались разбить на гигантские, изнурительные трудовые глыбы, переложенные выходными через раз, как каменный бутерброд. В пустохлебные периоды бутерброда Вадим сидел дома, смотрел сериалы по кабельному ТВ и тихо ненавидел Лео, которая, сгорбившись, неслышно бегала туда-сюда толстой белой цаплей с болотно-серыми стопками бумаг и делала вид, что занимается чем-то важным.

– Мы как в фильме «Сияние», – понял он однажды. – Только Джек Торранс, дорогая, – это ты. Ты стала скучным парнем, Лео.

Все сыпалось и сыпалось, будто снег, и все совсем рассыпалось, когда и правда выпал первый снег – ранний, злой, в ничего не подозревающем ноябре.

Именно тогда Вадим, маясь от недосыпа и скуки в свой пустой выходной, обнаружил в одной из карбоновых коробок книгу Фила.

– О, вот это ты, конечно, забрала. Это ты сохранила, – заявил он, внося книгу Фила в гостиную на вытянутых пальцах, будто флаг чужого государства, покусившегося на его границы.

– Дай сюда, – вдруг рассердилась Лео. – Что ты к нему прицепился?

– У вас же было тогда что-то, да?

– Господи! – Лео наконец-то почувствовала, что сейчас начнет злиться по-настоящему и вот-вот ужалит. – Мы же про это все давно поговорили и все разобрали!

– Да, да, разобрали, я помню. Я еще тогда сказал, я помню: Филатов, если ты будешь около нее крутиться, я тебя убью. Я ему сразу сказал! Но не убил же?

– Так, мне это неприятно слышать, – сказала Лео. – Отдай книгу.

– Ты же спала с Филатовым, когда мы познакомились, правда? У вас же что-то было, ну скажи? Это все тогда знали, кроме меня, идиота, да?

– Отдай книгу, – повторила Лео. – Ты не будешь ее читать.

– Да я давно уже прочитал, – сказал Вадим. – Но зачем? Зачем я должен был это читать? Почему я должен это видеть в своем доме? Почему я должен на это натыкаться?

– Я ее куда-нибудь спрячу, – пообещала Лео. – Извини, я не думала, что она тебя расстраивает.

– Не ду-у-у-у-умала, – протянул Вадим. – Давай я сейчас всюду расклею фотографии Хмельницкой, а? И тоже буду такой: я и не ду-у-у-умал, что она тебя расстраивает.

– А она меня уже не расстраивает, – вдруг радостно поняла Лео. – Можешь развесить. Я ничего не почувствую. Оно все было уже как будто не со мной. Хмельницкая произошла не со мной. Вау. Наконец-то я в этой точке. Это даже было бы интересно, если бы Хмельницкая…

Вадим вдруг совершенно слетел с катушек и начал стучать кулаком в стену, повторяя:

– Ты можешь перестать?! Ты можешь перестать?! Ты можешь перестать называть ее фамилию, дура ты бесчувственная?!

Лео закивала, подбегая к Вадиму, чтобы забрать у него книгу Фила.

– Только посмей ее спрятать! – пригрозил Вадим. – Тогда я точно буду считать, что ты прячешь свидетельства! Просто сделай, чтобы она не мозолила мне глаза.

Книга Фила тоже была небольшим сборником стихов. Лео с Филом ходили на одни и те же курсы молодых поэтов, и оба выиграли крошечные гранты на издание книжечек. И вот оказалось, что книжечка Фила реально мозолит глаза Вадиму. Каждый раз, возвращаясь с работы, Вадим ее вспоминал: куда ты ее положила, покажи? Ты ее спрятала от меня, потому что я сраный псих, да? Не спрятала? Тогда где она, покажи мне, куда ты ее сунула? Почему сюда – чтобы я не нашел и не прочитал? Зачем она здесь – ты ее перечитываешь по ночам и слезами обливаешься? Так шла бы в монастырь еще тогда и оплакивала его до сих пор – но если ты выбрала жизнь, замужество, это вот все, зачем тебе эти гробы за собой таскать? Ты вечно потому и ходишь такая сутулая, потому что у тебя чужие гробы на плечах! Ну, куда ты ее спрятала? Что ты с ней делала, опять перечитывала о том, как вы там где-то гуляли в мае и там раньше ездили трамваи, ах?

– Давай вместе перечитаем, – миролюбиво сказала Лео. – Там нет ничего про меня.

– Я не буду это читать! – заорал Вадим. – У тебя вообще никакого уважения ко мне не осталось! На хера я поехал с тобой в этот сраный лес? Зачем я на это повелся? Сидеть тут среди призраков твоего прошлого, среди твоих сверхценных пустых воспоминаний – а, нравится тебе, как я в твоем духе формулирую! Это потому, что я тебя хорошо знаю, в отличие от этих твоих мудаков. Сижу тут и вожусь с твоими сладкими мертвецами – я за порог, а ты с ними целоваться, да? Ой, Ванечка, Ванечка, приди, приди из могилы и положи мне в рот земли мятной, свежей, холодненькой, ляжем с тобой на трамвайные рельсы, как лисы, пусть трамваи помогут нам сбросить шкуры и стать голыми-голыми, как дети! А, похоже? Господь святой издатель, приди и забери меня в свой небесный издательский дом, это творчество не может просто сгореть!

– Пожалуйста, прекрати, – попросила Лео. – Мы через две недели вернемся домой. Я закончу все через две недели, я обещаю. Мне жаль, что мы сюда поехали. И я тебе очень благодарна за то, что ты внимательно отнесся к моей просьбе, что…

– Я не могу больше это слышать, заткнись, пожалуйста, – попросил Вадим. – Ты наполовину разрушила мою жизнь и продолжаешь ее разрушать, полуразрушенную.

Лео посмотрела в окно. Лес полон полунамеков, недометафор, полуразрушенностей. Каждая тварь вот-вот эволюционирует. Олень почесывает рога о пористый фундамент сарая, чтобы не зарасти зелеными мхами забвения. Взрезанный грозой ясень-пень льнет к бензопиле, чтобы вырасти вокруг нее новым зубчатым стволом. Стеклянная жаба лежит дирижаблем в подвальной хрустальной воде. Сова шурудит, как пьяный техник, под капотом, чтобы выудить оттуда пригревшуюся полевку.

– Ты мне жена или кто? – заорал Вадим. – Это нормально – такое с собой брать?

– Он же умер, – как бы прочитала Лео за окном эту фразу, словно ночная природа-суфлер сложила ее из снежинок. – Зачем ты о нем постоянно говоришь.

– Он умер, и поэтому я должен тут сидеть в доме, который ты превратила в мемориал своих мертвых любовников! Я, блять, даже спать с тобой уже не могу – это как на кладбище спать! Вдруг они из тебя начнут вылезать, как из земли?

– Я, кстати, поняла про ос, – тихо сказала Лео, продолжая смотреть в окно и следуя невидимому снежному суфлеру. – Это не божья кара. Ну, было бы глупо считать, что ос наслали, чтобы уничтожить книги, а потом нашлют еще какую-нибудь саранчу, которая сожрет айфоны. Мы просто встроились в их пищевую цепочку благодаря реплицируемым объектам, которые мы производим, понимаешь? Хотя все-таки странно, что они начали с книг. Было бы и правда здорово, если бы они начали с пластика. Мне еще кажется, что это такие натренированные recycling-осы, их специально вывели в лаборатории и тренировали на пластик, но что-то пошло не так, и они полетели жрать книги.

– Я привезу из города осу, – горячечно заулыбался Вадим, хлопая себя по бедрам. – У нас есть в офисе, в бухгалтерии. Я специально поймаю, останусь на ночь, все архивы перерою, я знаю, они прячутся, но я найду. Найду и выпущу здесь.

– А представь, если бы они, например, ели только нейлон или еще какую-то ткань? Были бы как моль. Или, например, из лаборатории вырываются кузнечики, которые едят только фетровые шляпы.

– Короче, так, – сказал Вадим. – Если ты не выбросишь эту книгу, я возьму все эти твои сраные коробки с дерьмом и просто сожгу их. Я хуже и страшнее этих твоих ос, на которых ты прибилась. Представь, что я персонаж новой, будущей книги Стивена Кинга: страшный мужик в зимнем лесу, раскладывающий костер из твоих воспоминаний там, куда даже полиция не сможет добраться на снегоходах. Этот мужик гораздо страшнее тебя, дорогой Джек. Потому что выбор оказаться тут – не мой, а твой. А я за тобой потащился. Чтобы сидеть тут с тобой, твоим безразличием, твоей депрессией и твоими бездарными ебливыми мертвецами.

Тогда Лео наконец-то заплакала. Класс, думала она, рассматривая кончики своих ушей сверху, я плачу.

– Назови так свою следующую книгу, – перед тем как хлопнуть дверью гостиной, посоветовал ей Вадим. – «Ебливый мертвец»! А хотя нет, у тебя не будет следующей книги. Как жаль!

Лео вначале плакала в гостиной, потом пошла плакать в ванную. Ей не хотелось выбрасывать книгу Фила – действительно, от Фила ей на память остались только книга да несколько совместных фотографий: она тогда ненавидела фотографироваться, потому что считала себя жирной и некрасивой, а теперь, когда она видит, что была-то, оказывается, стройной и хорошенькой, фотографий уже нет, и ничем это не восполнить, теперь она по-настоящему жирная и некрасивая. Все как ей мама рассказывала! Вот она и повторяет жизнь своих родителей!

С другой стороны, Вадим прав: он зарабатывает деньги, а что делает Леокадия Л.? Ах да, она пишет книги, которые она не пишет. В мире будущего, в который они оба оказались беспощадно заброшены осиным десантом, книгам места нет, книги исчезнут. Причем исчезнут в режиме эволюции, самым справедливым образом – вымрут, как динозавры. Странно, почему об этом никто не писал – что какой-то созданный человечеством объект как категория может буквально вымереть вследствие эволюции.

– Это Ламарк, а не Дарвин, – сказала Лео, когда, наплакавшись, вышла из ванной. – Я поняла. Это Ламарк. Он был прав. Ты спишь? Я не сразу врубилась. Эволюция не такая. Она не избавляется от всех, кто делает что-то неправильно. Она вооружает всех, кто долго делает все правильно в невыносимых условиях.

– Зачем ты выходила за меня замуж, если ты меня не любишь? – спросил Вадим. Судя по голосу, он тоже плакал.

Следующим вечером, впрочем, он увидел на полке книгу Фила, спросил, почему она еще здесь, после чего схватил со стола стопку бумаг Лео и положил их в камин. Тут, конечно, началось: ожоги, кочерга, слезы. Лео, захлебываясь рыданиями, брызгала на ладони пантенолом, отмечая, что ей даже не больно, просто страшно; Вадим повторял, что она уничтожает его, вынуждая чувствовать себя монстром, чудовищем, нелюдем, и он ей этого никогда не простит.

Наутро, когда Вадим совершенно молча уехал на работу, Лео почистила двор от снега, долго-долго махая лопатой, как во сне, а потом вернулась в дом, взяла занемевшими пальцами книгу Фила и стала ее медленно-медленно читать. Книга прочиталась за час. Лео решила не фотографировать страницы, раз уж она пообещала избавиться от книги навсегда и окончательно, – в противном случае Вадим бы где-нибудь наткнулся на фотографии и снова началось бы.

Лео снова накинула пальто, взяла с каминной полки флягу с жидкостью для зажигалки, сунула книгу под мышку и вышла в лес. Если уж ей и суждено попрощаться с памятью о Филе таким образом – во всяком случае, она сделает из этого ритуал. Денек был как раз подходящий для ритуала – мороз и солнце, зимняя сказка, белощекий дятел строчит свое «не влезай» на мокрой коре замерзшего мозга, стоп, почему мозга.

Лео разрыла в снегу ямку до самой земли – из нее проклевывались какие-то проклятые ноябрьские травинки, видимо спровоцированные мнимой теплотой снежного покрывала, – положила в нее книгу, облила ее жидкостью для зажигалки и подожгла, включив в телефоне одну из любимых похоронных песен Фила: «Лестницу в небо» группы «Свинцовый дирижабль».

Книга сгорела довольно быстро – с последними аккордами песни от нее осталась только кучка теплого, приветливого пепла.

Вдруг Лео стало ужасно стыдно. Так стыдно, как не было вообще никогда. Надо похоронить останки книги, поняла она, так будет как бы еще один ритуал, которым как бы можно утешить свою боль предательства, но как ее утешишь?

Лео шла по лесу и разбрасывала по нему книжный пепел – так книга смешается с природой, солнцем и смертью, рассудила она, как будто поучаствовав в похоронах Фила еще раз, но как-то точнее и честнее. Но что-то она не чувствовала себя ни точнее, ни честнее. Скажем честно, Лео чувствовала себя как дерьмо.

Дрон диссоциации, зависший над ее левым плечом, как дополнительное вихляющееся сердце, взмыл к верхушке сосны, чтобы показать ей этот кошмар как панораму, которую стоило бы запомнить навсегда, если бы она жила всегда, – вот она, предательница, уничтожила память о своем лучшем друге, заботясь о своих призрачных жалких архивах. Чем она лучше библиотечной осы?

Лео вернулась в дом, села на пол и окончательно поняла, что это предательство она себе никогда не простит. Лучше бы она сожгла себя саму! Фил был самым талантливым, самым тонким в их студенческой компании: он умел ушептывать чужих злых собак (вечно лезли, сглатывая ненужную уже слюну злобы, к нему в лицо, норовя лизнуть прямо в синий сияющий глаз), лечил котов от кошачьего СПИДа наложением пьяных рук, на трезвую руку работал курьером в кровяной ветеринарной лаборатории, печатался там, куда ни Лео, ни ее подружек бы в жизни не взяли с их птичьими причитаниями, ненавидел своего деревянного отца-истукана и так много пил, что однажды упал с балкона, как все. (Лео это помнила очень хорошо; когда она встретила в той сентябрьской электричке басиста Грабовского, тот первым делом с оживленным интересом поинтересовался, что стряслось с Филом и как именно он умер, и Лео вдруг пожала плечами и безразлично ответила:

– Ну как, как. Как все.

– Это как? – не понял Грабовский.

– Упал с балкона, как все.

Грабовский сразу все понял. Он тоже был как все.)

Теперь у Лео ничего не осталось, только воспоминания, причем какие-то обрывочные. Она помнила, как они с Филом придумывали самый смешной в мире определитель птиц (потом оказалось, что кто-то издал точно такой же – там птички изощренно матерятся), помнила, как он снял с ее уха крошечного молочно-зеленого паучка и, улыбнувшись всеми своими зубами, как чужая собака, посадил его себе на мизинец и одним ловким движением опустил на землю на тонкой, вовремя выпущенной паутинке, как самого ценного в мире парашютиста. Лео даже почему-то помнила его домашний телефон наизусть.

Дома она подошла к стационарному телефону, висящему в прихожей, и набрала этот номер, чтобы послушать гудки, будут ли они как тогда.

– Слухаю, – сказал Фил.

Лео почувствовала, как у нее расширяются зрачки: глаза словно надулись изнутри.

Никто другой, кроме Фила, не мог так отзываться.

– Фил? – совершенно по-дурацки спросила она, хотя, конечно же, это был, наверное, его брат.

– Лео? – спросил Фил. – Это чё, ты? Не молчи! Это точно ты! Только ты меня так называла! Не клади трубку! Это ты?

Лео поняла: она сошла с ума. Ей часто такое снилось: вот она звонит Филу, и он берет трубку как ни в чем не бывало, и вдруг выясняется, что он на самом деле не умер, просто куда-то на время исчез или уехал и сейчас вернулся, но не особенно горит желанием с ней встречаться. В этих снах Лео обычно возвращалась к проработке темы похорон, пытаясь выяснить у Фила, кого же они в таком случае хоронили тогда в сентябре, но Фил как-то огибал тему, уходил, отвечал невпопад и становился невменяемо чужим. Наверное, это сон.

– Так ты не умер? – спросила Лео, решив следовать логике сна.

– А что случилось? – спросил Фил, это точно был Фил, это был его, его голос. – Как ты сюда вообще решила позвонить, кто тебе сказал, что я тут?

– Просто решила набрать, – честно ответила Лео, решив, что в такой ситуации нужно отвечать правду. – Подумала, надо же, я помню твой телефон до сих пор, – и позвонила.

– Офигеть! – сказал Фил. – Я тут давно не живу. Мы с братом продаем квартиру, вот недавно ее разгребли после отца наконец-то, приехали разобраться с электричеством. Почему ты позвонила именно сейчас? Как такое возможно?

– Ты живой? – снова спросила Лео. – Как так?

Это все было невозможно и невыносимо и слишком походило на те до неприличия типичные сны Лео о том, как Фил неловко и неуместно воскрес кем-то получужим с этим бесконечно родным голосом.

– А ты думала, твой муж меня так и убил, как обещал? – заржал Фил.

– Но где ты был? – совершенно отупев от непонимания, спросила Лео. – Сколько лет прошло, где ты был все это время.

– Как где? – удивился Фил голосом удивленного Фила. – Ты вышла замуж за этого своего и сама прервала со мной контакты. Этого своего! Помнишь, как я его называл, ха-ха. Слушай, я чудовищно рад, что ты позвонила! Ты развелась, да?

– Где ты был? – строго повторила Лео. – Если ты живой, то почему тебя не было в социальных сетях все это время?

– Я против соцсетей, ты же помнишь, – сказал Фил. – Мы же это с тобой вместе придумали. Не оставлять цифровой след – это значит никогда не умереть.

– Но, Фил, – всхлипнула Лео. – Миленький. Я же была на твоих похоронах.

– Это был фейк. Я специально все подстроил.

Лео начала плакать.

– Бля, прости, я пошутил. Я думал, ты тоже шутишь про похороны, ну прости, пожалуйста, – Фил стал говорить голосом очень встревоженного Фила. – Успокойся, пожалуйста, все со мной хорошо, я всюду есть, и в соцсетях тоже есть, конечно, невозможен никакой детокс с моей работой. Ты меня, наверное, просто всюду сама забанила! Но неужели ты меня никогда не гуглила?

– Я была на похоронах! – прошептала Лео, всхлипывая. – Я все помню, к сожалению.

– Ты сказала, что муж запрещает нам общаться, – и все, и пропала на десять лет. Теперь он умер – и ты мне звонишь? – вдруг Фил испугался и заговорил голосом испуганного Фила. – Черт, прости, если это правда, я не знал. Ты мужа похоронила, да? Ты где? Давай я приеду!

– Тебя, – продолжая всхлипывать, повторяла Лео, сползая на пол с трубкой в руках, как в плохом сериале. – Я хоронила тебя!

– Я понял, понял, – согласился Фил. – И что? Теперь он разрешает нам общаться, да? Потому что понял, что я уже все, слишком старый и безопасный и не заинтересую тебя уже?

– Ты правда умер! – закричала Лео. – Что я вообще сейчас делаю?

Фил посерьезнел, помолчал.

– Может, ты мужу сказала, что я умер, и сама в это поверила?

– Такого не бывает. Это какой-то сон ужасный, – захныкала Лео.

– Давай я приеду, – повторил Фил.

– Приезжай, – тут же согласилась Лео, рассудив, что все происходящее, скорее всего, и правда сон или психоз и в такой ситуации надо позволить сну или психозу произойти до конца. – Только от города ехать больше часа, и там снег. У тебя резина зимняя? Я сейчас адрес продиктую, есть куда записать?

Через полтора часа ровно Лео услышала, как машина паркуется на заднем дворе – как раз там, где она два часа расчищала снег. Скорее всего, это Вадим вернулся с работы пораньше – может, там кто-то заболел и всех отправили в карантин.

Когда она выбежала во двор, она увидела Фила.

Так, поняла Лео, если бы я об этом писала, я бы первым делом написала какую-то каноническую чушь вроде «он совсем не изменился» или «он очень изменился», поэтому мне нужно как-то переключить фокус с изменения и проанализировать что-то другое, например собственные чувства.

Чувств в ней не было вообще – вероятно, от шока. Последнее, что Лео чувствовала в этот день, – это стыд от своего предательства, а потом уже было не до чувствования. Она вытянула перед собой руку, как на какой-то старой репродукции, и сказала:

– Стой. Не иди сразу в дом. Давай погуляем, я тебе покажу, как тут все.

Фил кивнул. Он даже не подошел к ней, не приблизился, не стал ее целовать – все было ровно как в тех снах, где она находит его воскресшего, а он неловкий, опустошенный и чужой, как прочитанный кем-то текст, и нет к нему доступа, а самой прикасаться неловко.

Они пошли в лес, и Лео всю дорогу болтала, чтобы не дать Филу прозвучать чем-нибудь окончательно безумным, погружающим ее в осознание неизлечимой мозговой катастрофы: вот тут нора барсука, тут мои собственные следы, а здесь, вот смотри, зайчик прострочил морзяночку дважды два, а вот тут твоя книга в яме, посмотри-ка, сказала она и вдруг вспомнила, что книги нет, что она разбросала тут повсюду по лесу ее пепел и поэтому тут всюду ее следы сквозь морзяночного зайчика эс-оу-эс to the world. Пепел, будто перец, жег и без того обожженные пальцы.

– Пока тебя не было, у нас тут появились такие осы, – стала она рассказывать. – Вообще, пока тебя не было, мир так изменился, ты не представляешь. Во-первых, вначале была эпидемия. Потом…

– Я всегда был, успокойся, – перебил ее Фил. – Пожалуйста, посмотри на меня. Я так хочу, чтобы ты меня увидела!

– Плохая примета тебя видеть, – огрызнулась Лео, пиная ногой серый пепел в своем подзастывшем утреннем следочке.

– Вот теперь я тебя узнал, – обрадовался Фил. – Давай, хочу ос в твоем пересказе. Я читал, как они свили гнездо в твоей книге, кто-то твой блог перепостил. Очень в твоем духе история!

– Я думаю, следующим шагом со стороны леса будут волки, которые питаются только пропавшими людьми, исчезнувшими в лесу. Это будет своего рода приветствие, плюс зеленое экологичное погребение.

– Точно, – обрадовался Фил. – Мы придумывали бестиарий погребальных животных, я помню. Коты, которые объедают лицо одиноким людям, – специальный биологический вид, одиноким бабушкам разрешают продавать только их, чтобы не создавать локальных квартирных экокризисов.

– Да, – улыбнулась Лео. – Звери для одиноких людей – лучшие друзья и лучший способ захоронения, помнишь?

– У нас еще был такой проект экотермитников: утилизируют мертвого подчистую, плюс его вещи тоже, и потом в квартире все сразу чисто и хорошо, можно ремонт набело делать.

– Рыбки еще! – вспомнила Лео. – Погребальные рыбки! Кладешь человека в ванную – ну, мертвого – и запускаешь рыбок. Это если одинокая пара старичков. Потом второй остается жить один с рыбками – и рыбки это как бы могилка. Рыбок покормил – на могилку сходил, и не надо куда-то ехать полтора часа на автобусе с пластмассовым венком и саперной лопаткой и сорняки полдня дергать.

– Да, да, да! Помнишь, мы еще делали такую презентацию, где описывали жизнь одиноких старичков с такими рыбками. Еще у нас там был бальзамирующий хомячок, помнишь?

Лео расхохоталась – она вспомнила бальзамирующего хомячка. Бальзамирующий хомячок возник из ее детского страха: была городская легенда о мальчике, который достал из клетки хомячка и стал дуть ему в мордочку, а хомячок прыгнул мальчику в рот и забил ему горло, и мальчик умер.

– Да, я страшно боялась в детстве хомячков!

– Ты пишешь об этом что-то?

– Я ничего не пишу! – продолжая хохотать, ответила Лео. – Я сюда приехала пережидать кризис!

– Переждала?

Лео буквально сложило пополам от смеха:

– Ты что, не видишь? Я прямо гуру выхода из кризиса! А ты сам? Ты пишешь что-то? Ха-ха, дурацкий вопрос.

– Я бросил, – Фил тут же стал каким-то скучным.

– Конечно бросил! – хихикнула Лео.

– Не потому, что умер! Блять, я не умер!

– Умер-умер, – Лео похлопала его по плечу, чтобы убедиться, что он материален. – Зачем ты делаешь вид, что не умирал?

– Это ты делаешь какой-то вид! – Фил смотрел на руку, которой она его хлопала, как на анаконду. – Ты даже ничего у меня не спрашиваешь! Ты не поинтересовалась даже, как я живу.

– Вот и Вадим меня в этом постоянно обвиняет. – Лео похлопала его по другому плечу другой рукой. Совершенно материален.

Фил внезапно помрачнел и, смотря куда-то в снег, как в конспект, довольно-таки неинтересно рассказал о себе какую-то посмертную чушь: не женат, но есть двое детей, но и не был женат никогда, дети-подростки, взрослые почти девочки; уезжал работать в Прагу на семилетний контракт, но вот вернулся, иногда приезжает к девочкам их навестить, помогает им, сложный возраст, четырнадцать и семнадцать лет.

– Какое семнадцать, – пробормотала Лео. – У тебя вообще нарратив поехал.

– А я им не родной, – сказал Фил. – Я их как бы условно удочерил, когда жил с их мамой, потом мы с ней расстались, но я им как отец.

– Как зовут их маму? – быстро, чтобы он не успел ничего придумать, спросила Лео.

– Алиса, – так же быстро ответил Фил.

– Сейчас Алиса замужем?

– Да.

– Что-то я ничего не понимаю, – задумалась Лео. – Ты стал ангелом, да?

– А ты стала сумасшедшей? – поинтересовался Фил.

– И это ты тоже за ним повторяешь. Вы какие-то одинаковые.

Лео, не оглядываясь, быстро пошла к дому, сиявшему электрическим уютом из-за ветвистых синих сумерек. Фил побежал за ней.

Дома, не раздеваясь, Лео первым делом выудила из холодильника бутылку неприятно холодного красного вина и налила себе и Филу по бокалу.

– Они запаковывают туда пауков, в эти глиняные кувшинчики, – рассказывала она ему про осу-сцелифрона уже чуть позже, когда они уже валялись на диване и она даже попробовала его обнять, вдруг осознав, что он ужасно холодный, снова как в этих мертвецких снах, где она к нему льнет, а он ее отталкивает, потому что ему как бы неловко за то, что умер. – А до этого она их парализует. То есть они не мертвые, они живые там лежат, как в саркофаге, – лежат и ждут, пока их съедят, и все это время не умирают. Такой кувшинчик бессмертия, прикинь. Да что с тобой не так? – разозлилась она, когда Фил выскользнул из ее поцелуя, будто птица, которой сворачивают шею.

– Я не понимаю, что происходит, – жалобно сказал Фил, снимая с себя потоки ее рук какими-то суетливо-банными, очистительными движениями. – Ты мне позвонила после десяти лет полного игнора. Ты позвала меня в домик в лесу. Ты хочешь бесконечно говорить со мной про животных и про то, что я умер. При этом ты вообще ничего о себе не рассказываешь и вообще ничего не хочешь знать про меня! Конечно, я напряжен!

– То есть тебя нельзя целовать, раз ты напряжен? – спросила Лео, наконец-то зажав голову Фила между запястий, которые удачно пришлись на его немножко вдавленные виски. Лео вспомнила, что, когда Фил лежал в гробу, один из висков был вдавлен как-то очень несимметрично – а теперь, надо же, все ровненько, череп реконструировали, что ли.

– Хорошо, хорошо, – Фил положил свои уже потеплевшие – живые! – руки поверх ее. – Давай целоваться. Потом разберемся, что там с кем произошло и кто куда умер. Давай пить вино и целоваться, ты права.

За окном зашумела машина, и по полумраку гостиной поползли мягкие масляные полосы зимних туманных фар.

– Это Вадим, – мертвым, похоронным голосом сказала Лео. – Пиздец. Он обычно не возвращается до девяти.

– Ты тут с мужем? – Фил смотрел на полосу фар как на призрака.

– Вставай! – закричала Лео. – Быстро, быстро, где куртка твоя?

Она заметалась по гостиной, хватая какие-то запчасти Фила: шапку, куртку, рукавицы, что там еще у него было, господи, скорее же, он сейчас войдет, и надо свет включить, чтобы он не спрашивал, чего она там сидит в романтичном полумраке при свечах.

– В подвал, – быстро скомандовала Лео и, наблюдая, как Фил возится в полумраке со всей этой зимней параферналией, забормотала: господи, это какой-то фильм, это вообще на жизнь непохоже. Я бы даже решила, что нас пишет какой-то пьяный сценарист, но я точно знаю, что в этой стране даже пьяный сценарист такое не напишет, потому что это продать невозможно: где твоя арка, брат!

В предбаннике у входной двери что-то загрохотало: это Вадим отряхивал с ботинок снег.

– В подвал, быстро! – шепотом закричала Лео, подталкивая Фила к подвальной двери.

– А как я там…

– Быстро! – Лео казалось, что ее сердце сейчас выскочит через горло; такой кошмарный сон в ее арсенале тоже имелся, и ее бедный мозг, видимо, решил сейчас проиграть, так сказать, весь плейлист. Она затолкала Фила в подвал и швырнула ему вслед куртку и запчасти.

– Ночью он заснет, и ты тихонько выйдешь! Он спит как убитый! – срывающимся шепотом проорала она в глиняный зев подвала и захлопнула его как раз в тот момент, когда дверь прихожей распахнулась и там, окутанный клубами снега и тумана, воссиял ясным соколом вечерний Вадим, тут же сообщивший ей, что его отпустили с работы пораньше.

– А у тебя, наверное, гости какие-то! – полушутя объявил он. – Вот сейчас и посмотрим, кто к тебе ездит-катается, пока муж денежки-то зарабатывает! Смотри, сидит тут такая барыня в полумраке при свечах, вино пьет из двух бокалов, да, из двух же!

Вадим подошел к журнальному столику и глазам своим не поверил.

– В смысле, тут реально два бокала?

– Это был ритуал, – беспечным скорым голосом, стараясь не давиться выпадающими из горла мясными толчками сердца, сказала Лео. – Я сожгла-таки ту книгу, ритуально разбросала пепел в лесу, а теперь ритуально отмечаю это вместе с призраком, у меня традиция такая. Каждый год я жгу книгу какого-нибудь мертвого любовника в лесу – и потом вот так вот отмечаем с ним. Тра-ди-ци-я!

На секунду ей показалось, что все случившееся ей и правда привиделось – травма, стресс, попытка сознания как-то оправдать предательство.

– Ты охренела, – восторженно, с уважением сказал Вадим, выглядывая на задний двор. – Там, что ли, серьезно машина стоит? Ты реально, бля?

– Машина? – Лео погрустнела и побрела к окну, медленно, будто привидение. Она надеялась, что это все-таки сон. Неужели там и правда машина?

– Чья это машина? – закричал Вадим. – Кто у тебя был?! Где он?! Это он?!

– Это не он! – затрясла головой Лео. – Клянусь, не он! Он умер!

– Кто, блять, умер?! – закричал Вадим.

– Он умер, честное слово! – Лео вытянула перед собой руки, как будто ее сейчас начнут убивать. – Правда, он умер, я клянусь!

– Еще не умер, – уверенно сообщил Вадим, включая всю кухонную иллюминацию и шаря в дощатом ящичке для ножей, чтобы достать наверняка подходящий шефский. – Сейчас умрет, сука, наконец-то. Возьму грех на душу, а что делать. Ты сама виновата.

Дальше все еще более походило на типичный страшный сон, поэтому Лео плакала и тряслась как будто по инерции, ничего уже толком не чувствуя, кроме какой-то тряской сердечной скуки, толкающейся в горло, как нерожденное дитя. Вадим метался по дому с ножом, заглядывая в стенные шкафы, и даже пару раз ударил ножом по застеленной кровати – не столько для того, чтобы кого-то там обнаружить, сколько для обозначения ясности своих намерений. Лео послушно бегала за ним и выла, чтобы все смотрелось однозначно и с ее стороны. Ей казалось, что она играет какую-то плаксивую жертвенную роль, и она изо всех сил пыталась вызвать в себе ненависть хотя бы к этому пьяному сценаристу, но ненависть, как и любовь, в этот день в ней не вызывалась совершенно и, вероятно, обслуживала в этом районе какого-то другого человека, не ее.

– Ты думаешь, что я пойду в подвал? – вдруг заорал Вадим, постукивая рукой с ножом по подвальному косяку.

Только в этот момент Лео вдруг поняла, что он в натуральной истерике, в страшном, неконтролируемом аффекте. Стоит ли ей уже начать бояться? Может быть, ей вызвать полицию?

– Я не пойду в подвал! – заявил Вадим. – Потому что вы, сволочи, думаете, что я первым делом спущусь в подвал, да? И вы меня там закроете, конечно! И я там умру, потому что оттуда нет выхода! Вы все специально подстроили!

Лео кинула быстрый взгляд на дверь подвала – действительно, она закрывается снаружи, Вадим технически прав.

– Не надо, – кивнула она. У нее стучали зубы. – Не иди. З-закроем.

– Я тебя ненавижу, – сказал Вадим и, распахнув дверь, начал спускаться по ступенькам в подвал: раз, два, три, четыре, пять, семь, девять.

На счет «десять» Лео метнулась к подвальной двери и заперла ее на засов.

Все. Тут ее отпустило – она оплыла на пол, как пустой кожаный дирижабль, из которого школьные чужие дети выпустили весь воздух. Неужели она в безопасности? Была ли она, впрочем, в небезопасности? Как понять?

Она подползла к дивану, медленно, как невод, забросила себя на его клетчатые берега. Налила себе вина в оба бокала, выпила один из них залпом, стараясь не слышать, что кто-то колотит в подвальную дверь.

– Выпусти! – бубнил Вадим из-за двери. – Выпусти меня немедленно! Я тебя убью, если ты меня не выпустишь!

Лео усмехнулась, взяла второй бокал. Вино как раз успело потеплеть до комнатной температуры и было вполне себе неплохой калифорнийский пино-нуарчик.

Дверь немного шаталась, Вадим продолжал угрожающе бубнить: выпусти, выпусти, только посмей, я тебе ничего не сделаю, клянусь, пальцем не трону, я тебя хоть раз пальцем трогал, выпусти.

Лео посмотрела на свои пальцы. На некоторых были маленькие пузырчатые ожоги от вчерашней кочерги.

Вадим продолжал выть и скрестись в дверь.

Лео допила вино, открыла входную дверь и впрыгнула в угги. Ее обожгло бодрым морозцем – эффект калифорнийского пино-нуарчика мгновенно выветрился, синие тени на снегу стали четче. Она обошла дом по кругу – машины Фила нигде не было. На стоянке была только машина Вадима.

Там, где Фил парковался, снег был тщательно расчищен лопатой – это она с утра поработала.

Был ли там отпечаток шин? Это был важный вопрос, поэтому Лео решила не проверять.

Она вернулась в дом, поднялась в спальню, принесла в один титанический присест – и откуда взялись силы? – все свои ящики с дневниками и вывалила их сверхценное уникальное содержимое на пол гостиной. Взяла с каминной полки жидкость для зажигалки, аккуратно облила дневники, стараясь делать это внимательно и уважительно, не отвлекаясь на отвлекающие крики и шум из подвала, достала из кармана пальто зажигалку, оставшуюся с утреннего ритуала, и, тщательно ею почиркав, как в кино – надо же отдать дань уважения пьяному сценаристу, растратившему в винном угаре все арки, – четким чеканным шажком отпрыгнула от вспыхнувшего, вспухнувшего пламени.

За те десять секунд, пока дым не стал невыносимым, Лео успела нашарить в кармане Вадимовой куртки, почему-то аккуратно повешенной им в прихожей перед всем этим (сам Вадим продолжал методично выбивать дверь), ключи от машины, накинуть пальто и шапку, выйти из дома и аккуратно закрыть дверь.

Она села в машину, завела ее. Посидела немного в тепле, чтобы прогреть двигатель или – что более логично – согреться самой.

Потом немножко отъехала, остановилась, выключила зажигание и обернулась, чтобы посмотреть, что вышло в итоге: дом уже вовсю горел, и можно было отъехать даже дальше, все равно все было бы видно.

Если Фил все-таки не умирал, подумала Лео, из подвала, получается, есть запасной выход – он вышел, сел в машину и уехал домой, где бы ни был его дом.

В таком случае Вадим тоже как-то додумается этот выход найти и выйдет из подвала живой и невредимый – дым всегда идет вверх.

Если все-таки Фил умер и машины его там не было…

Тут Лео поняла, что не знает, как продолжить фразу, поэтому она решила ее не продолжать.

Из леса, привлеченные светом фар и нестерпимым сиянием дома, стали выходить новые, порожденные ею лесные животные: мурзатые пуховые беляки, питающиеся корой горелых деревьев; благородные олени-пеплоеды; лисички-сестрички всех уничтоженных рукописей, лесные сестры по бессмертию; не до конца проспавшаяся медведица-шатунка, грузно беременная белокожими медвежатами, которых лучше всего родить прямо в натужившееся жаром пепелище, чтобы росли крепкими, как космические сосны.

Лео поняла, что как-то прогрызла этот тоннель: можно выбираться.

Она завела машину, чтобы уехать навсегда, посмотрела в зеркало, чтобы запомнить себя в тот момент, когда она уезжает навсегда, включила радио, чтобы запомнить, под какую музыку она уезжала навсегда, – и уехала навсегда.

Женщины дошли до речки, что за большой лесной дорогой, в которую упиралась тропинка от их дома. Речка журчала, разливалась, да и Красный ручей как будто стал больше, полноводней, чем раньше. День клонился к вечеру, косое солнце сквозило в пространствах между ветвями елей, подсвечивало кучки нерастаявшего снега, болота-разливы талой ледяной воды.

«Смотри!» – в снегу, в глубине леса Инна нашла кусочек ствола небольшой березы. Внутри он был странного сине-зеленого цвета.

Сегодня утром Инна видела за окном их дома уток и селезней на Красном ручье. У него слишком сильное течение, и птицам приходилось бороться, чтобы их не засосало в трубы, проходящие под дорогой. Потом Инна подняла глаза и увидела в небе рядом с домом несколько летящих уток. Те утки, что видела Инна, на ручье и в небе, – кажется, у них были вот такие же необычные сине-зеленые перья. Раньше в этом поселении таких уток не видели.

«Прелая березовая древесина такая бывает и светится в темноте, – сказала Анна про деревяшку, – раньше из прелых березовых поленьев варили кашу – что-то вроде густого киселя. Наверное, древесина бывает такого цвета, если обсеменена соответствующими микроорганизмами. Роман говорил, что видел здесь сине-зеленую, а в Средней Сибири – фиолетовую и черную труху. Наверное, в прелой древесине может содержаться много люциферина». – «Люциферина?» – удивилась Инна. «Да, это светоизлучающее соединение. Оно вызывает биолюминесценцию». – «Все местные деревья полны люциферином, потому что это лес Люцифера!» – сказала не то в шутку, не то всерьез Инна. «Болотистый лес вблизи Ладоги – это лес Люцифера», – подтвердила Анна.

Женщины вернулись в поселение, взяв с собой этот кусочек березового ствола. Всю ночь был мощный снегопад, и утром за окнами снова оказалась зима, и даже лапы елей снова обсыпало снегом. Но за несколько часов все это растаяло. Надо было пополнить запасы, у женщин был автомобиль, большая проходимая машина, способная преодолевать приличное расстояние по пересеченной местности в любую погоду. Топливо тоже еще оставалось. Нужно было поехать в ближайшее более крупное поселение, пополнить запасы еды и снаряжения. Предупредили охрану и выехали за стену.

По дороге Анна и Инна видели за полями смерч. Инну это очень удивило. «Это территория бывшей Ленобласти, я здесь выросла. Я никогда не видела смерчей в Ленобласти, думала, что здесь их и не бывает». Он был темный, вертикальный, поднимался и сливался со свинцовыми тучами вдали. Пока женщины пополняли запасы в соседнем поселении, небо постоянно менялось: то оно было темным, свинцовым, то из-за туч вдруг начинало сквозить яркое солнце, озаряя небесный сумрак. В один из таких моментов, когда все вдруг залило светом, с неба посыпался град. Другая женщина, Ольга, которая продавала им снаряжение, сказала: «А мне приснилось сегодня, что вначале волна в полдома, а потом черный смерч ко мне приближаются». Анна и Инна переглянулись. Когда они вернулись на машине обратно в свое поселение, выпал ледяной дождь.

А на следующий день на Инну упала ель. Она обходила поселение по кругу, был ее черед дежурить, как вдруг из ровной стены елей и берез, обрамляющих западный край поселения, одна ель выдвинулась вперед, резко качнулась и упала прямо на Инну. Все это было странно, слишком странно. Так деревья не падают. Такого вообще-то не бывает, что ты идешь – и вдруг дерево падает тебе на голову. Но так здесь происходит постоянно: природа забирает то одного, то другого.

Роман сказал Анне вечером у старой бобровой запруды: «За той упавшей на Инну елью мог стоять неговорящий. И тот смерч за полями мог создать неговорящий». – «Ты напрасно их во всем обвиняешь, – ответила Анна, – они просто иные». – «Ну-ну, – Роман усмехнулся, – раньше мы их изолировали, а теперь вон сами за стенами от них прячемся…» Анна промолчала. «Древние, немые, молчаливые боги вернулись, – глухим голосом продолжил Роман, – и их предводитель – безголовый бог». – «Почему безголовый?» Роман в ответ захохотал: «Все просто: А ЗАЧЕМ ЕМУ ГОЛОВА?»

Анна ночью сидит на кухне одна. Она знает, что где-то там, за забором, бродит ее неговорящая двенадцатилетняя дочь. Светится подобранный в лесу прелый кусок березы, и все вокруг тоже становится сине-зеленым и светится, как будто все вещи сделаны из гнилушек и пропитаны люциферином. За окном темнота мерцает и переливается, как море. И сама Анна светится сине-зеленым и начинает меняться, утрачивать человеческий облик, превращается во что-то похожее не то на какой-то странный гриб, не то на кольчатого червя.

Она обретает могущество, истинное, огромное могущество, место которого там, вне времени и пространства. А здесь, в пространстве-времени, кто-то из немногих оставшихся обнаружит Анну в ее новой форме во время обхода домов. Кажется, завтра дежурит как раз Роман. Интересно, видел он такое в своей Сибири? Обычно он про все отвечает: я видел там и не такое. А дальше гриб-червя Анну вынесут за пределы поселения, повздыхают, дескать, опять кого-то забрала природа, скоро уже никого не останется. Ну а что поделаешь, надо меняться.

Социалка не хотела уезжать. Она смирилась с городом, как со своим телом за сорок восемь лет. Отлучалась на семь лет в город-гигант и город-герой, училась, работала по получаемой специальности и нет. Ела, пила, преодолевала расстояния, худела, толстела, занималась сексом, но словно переживала-пережидала, а потом вернулась. Дома работала только тем, кто у нее был указан в дипломе. Бегала корреспонденткой, затем стала редакторкой, не главной, но помогающей Главному взрослому мужчине в газете. Социалка не ленилась и писала про избиваемых мужчинами женщин и детей, про больных ВИЧ без лекарств, про утонувших в деревянных туалетах детей, про матерей-одиночек, про местных торгующих собой девушек и юношей, про бездомных людей, про уличных собак, атакующих людей, бездомных и с домами. Ее довольно скоро прозвали Социалкой, сначала в редакции, потом слово расползлось по городу. Не сказать, что прежде никто в городе не писал про социальное, но Социалка словно родилась и выросла, чтобы видеть людей в аду, ходить в него к ним и писать о нем. Изначально на нее просто спихивали людей с адом. Коллега побоялась брать интервью у ВИЧ-плюс горожан, думала, что может заразиться. Отдала Социалке. Другой испугался, что наркоманы его ограбят, отправил Социалку с небольшим беременным животом. Социалка ходила на эти встречи, как другие шли писать репортажи на выставки и концерты. Она пыталась объяснять читающим их газету и коллегам, что жизнь в аду мало чем отличается от жизни не-в-аду, кроме самого ада. Который надо попытаться убрать или сделать менее адовым. Социалка была по-театральному красивая и необычная, высокая, худая, с руками– и ногами-ветками, смуглая, с высоким лбом, каштановыми волосами и глазами доброй кинозвезды. Ее любили приглашать на местное и областное телевидение, помещать ее фотки в газетах и онлайн. Не сразу, но через несколько лет, когда Социалкина дочь пошла в садик, Социалка прославилась в городе и округе как главная по социалке. Уже накопилось много человеческих историй, некоторые из которых продолжились благополучно именно благодаря Социалкиной работе. И тогда же после материала про медицину в больницу пришли с проверкой, а после материала про мэрию пришли в редакцию.

У Социалки на всех хватало времени и для всего логично работала сердечная мышца. Она сокращалась достаточно для судьбы каждого героя и каждой героини текста, но не разгонялась до предела. Социалка сохраняла функционирующую себя для семьи. Работа-призвание не жрала ее полностью. Социалка сделала все, что с детства приказывало ей общество. Вышла замуж за местного человека, который не пил и много работал с юности. Родила дочь. Сама предложила мужу не копить, а взять ипотеку. В то время многие ипотеку боялись, считали ее чудовищем. Социалка жонглировала материнством, женством, работой. Мама и муж помогали. В те времена муж Социалки был как ипотека: редкое сказочное существо – мужчина, на которого можно оставить ребенка.

Много текстов спустя дочь выросла. Начала огрызаться. Социалкины высокий лоб и углы глаз расчесали морщины. Ее кожа посветлела. Муж набрал вес и построил средний бизнес.

Городу поплохело, особенно бедной ее части. Количество людей с адом сокращалось. Они уезжали или умирали. Количество историй с адом, про которые можно было писать, тоже уменьшалось. Главный, седой зимний заяц, умел прыгать в администрацию и договариваться, поэтому и еще по ряду причин их ресурс пока не закрывали. Работа Главного давно заключалась только в том, чтобы утешать администрацию и умолять Социалку молчать на определенную тему. Социалка огрызалась и курила.

Кроме тем-мальков и тем-медведей, была одна тема-

годзилла, которая виднелась из любой точки города. Близь-государственный бизнесмен захотел срубить лес и построить на его месте жилой комплекс в треть города. Не уродливый, современный, из коричневатых панелей, с окнами в пол, парковками за-вне-двора, кофейнями и медицинскими лабораториями на первых этажах. Неожиданно собрались люди-активисты. Новый вид. Молодые, дотридцатипятилетние, наивные, диковатые, думающие, что от них что-то зависит. Та самая аудитория, на которую рассчитывался ЖК вместо леса. С молодыми выходили и люди старше, женщины, мужчины. Иногда совсем давние. Обнадеженные, осмеленные энергией младших. Из других городов, соседних мелких и гигантов, поштучно приезжали активисты. И жили в палатках или у местных.

Защитники леса быстро организовывались – маленький город, чат в Telegram. Их войско собиралось на главной площади у администрации, в лесу, у всегда закрытого офиса продаж квартир в будущем строительном комплексе. Их войско окружало экскаваторы и людей с электропилами. Их войско ложилось под экскаваторы. Обстреливало администрацию жалобами на «Госуслугах». Постило в экопабликах страны. Войско пыталось вызвать в суд администрацию и бизнесмена. Суд отклонял иски. Отдельных активистов возили из леса в ментовку на пазике и говорили с ними в отделении.

Лес был в ДНК Социалки. Мама возила ее там в коляске. Ребенком Социалка проделывала в нем тропы на лыжах и санках. Увидела там свою первую змею, первую мышь и первого крота. Впервые дралась, впервые напилась, впервые занималась сексом. В лес Социалка шла сразу, как только приезжала из города-героя навестить маму. В лесу муж позвал Социалку жениться. Социалка и муж водили с младенчества дочь туда гулять, катались там с ней на лыжах, на санках, собирали грибы. Во взрослом возрасте Социалка бегала в лесу одна. Среди его разносортных, мультикультурных деревьев Социалка чувствовала себя настоящим человеком.

Когда лес атаковали, она сразу начала писать про лесное дело, ходила на собрания активистов, освещала их дела, бессмысленные переговоры войска с администрацией, брала у защитников и защитниц интервью. Пыталась договориться о комментарии с мэром, заммэра, бизнесменом, его помощниками, судьями. Все они отказывались или не отвечали вовсе. Лесное дело прочно засело в Социалкиной сердечной мышце, регулярно давило на нее. Лесное дело сделалось главным и самым многостраничным во всем Социалкином письме. К ее прозвищу добавилось Лешиха.

Случилась эпидемия, и все приутихло. Уехали экскаваторы, от лагеря рубителей остались пустые коробки, сами люди в оранжевом исчезли, нездешние активисты уехали на карантин, местные заперлись по домам и принялись болеть. Социалка-Лешиха чувствовала, что это просто пауза. Главный умолял ее переключиться на эпидемию. Она и так переключилась. Писала репортажи из больницы, делала материалы о неспящих врачах. Защитники леса волонтерили, развозили населению маски и санитайзеры. Социалка-Лешиха не могла помогать им, боялась принести вирус. Но координировала закупки. Муж Социалки-Лешихи готовил с коллегами в своем кафе бесплатные обеды и ужины для медработников. Все вместе они собрали деньги и закупили врачам защитные комбинезоны, маски-щиты, подгузники, тряпичные маски, даже два аппарата ИВЛ. Администрация оскорбилась, что в ее ад вмешались. Она требовала перестать. Угрожала административками, врачам – выговорами. Мужу Социалки-Лешихи выписали штраф как за полноценно работающее кафе во время карантина. Дары администрация хотела забрать, но маски и комбинезоны врачи спрятали в красной зоне, а ИВЛ подключили к людям.

Социалка-Лешиха жила в гостинице подруги на границе леса и города, чтобы не заразить дочь и мужа и не толпиться с ними в квартире. Дочь и муж карантинили дома. Муж занимался бухгалтериями трех своих закрытых кафе, дочь училась по зуму. Социалка-Лешиха переписывалась с ними в чатах, дочь отвечала односложно и не отвечала вообще, муж ставил бодрые стикеры.

Социалка-Лешиха парковалась под балконом мамы и переговаривалась с ней через три этажа. Просила ее не выходить из дома и ни с кем не говорить лично. Заказывала ей доставку продуктов, которая вдруг объявилась в городе. Мама слушалась, сидела дома, скучала по ученикам, которые раньше ходили к ней заниматься английским. На второй год эпидемии зашла соседка за чесноком, и через четыре дня маму Социалки подключили к ИВЛ, через восемь она умерла.

На пустых похоронах на расстоянии полутора метров муж попросил жену вернуться домой. Социалка ответила, что пока рано и опасно. Дочь рявкнула на расстоянии двух с половиной метров, что мать может никогда и не приезжать. У нее было много причин грубить, например, что мать любила, кажется, лес больше, чем ее. Позвонил Главный, еще раз выразил соболезнования, предложил Социалке взять недолгий отпуск. Когда закрытый гроб закопали, Социалка вспомнила о лесе. Она не вернулась домой и не пошла в отпуск.

Через несколько дней после похорон муж позвонил и скучным голосом хорошего человека предложил Социалке-Лешихе переехать в город-гигант. Там дешевела аренда: все, наоборот, возвращались в свои домашние провинции. Дочь все равно училась по зуму. Кафе его не работали. Он накопил кое-что за годы. Хватит на первое время и даже на второе. Общепит он продаст. Нужно думать о будущем дочери. Они даже смогут отдать ее учиться в университете платно. Социалка-Лешиха удивилась. Муж никогда не выезжал из их города больше чем на две недели. Здесь учился в кулинарном техникуме. Здесь даже любил проводить отпуск. Муж понял по ее молчанию, что ведет себя необычно, объяснил, что он устал и здесь ничего не будет. В городе-гиганте будет мало что, но чуть больше, чем тут. Для Социалки-Лешихи там найдется много социалки. Оставаться теперь незачем, без друзей они проживут, его родители еще семь лет назад переехали на потный казачий юг. Социалка-Лешиха обещала перезвонить. Она сидела в машине на обочине и смотрела, как в сторону леса возвращаются экскаваторы. Социалка-Лешиха не хотела уезжать. Она смирилась с городом, как со своим телом за сорок восемь лет. Она чувствовала себя родственницей леса, старого, беззащитного. Как его оставить.

Дочь не любила лес совсем. В первую очередь потому, что его любила мать. А во-вторых, потому что не хотела живой жизни, опасной, агрессивной, назойливой и совсем необязательной, а хотела жизнь переработанную, осмысленную, приготовленную – в первую очередь искусство. Как Социалка-Лешиха была хороша в своем письменно-человеческом деле, так дочь разбиралась в искусстве-классике и совриске, делала в школе доклады о Луиз Буржуа и Жанне Кадыровой. Отец интересовался или изображал, что интересуется дочериной страстью; для Социалки-Лешихи все эти текстильные, рисованные или выстроенные миры казались чуждыми и ненужными, как раз необязательными. В городе и по всему миру женщины гибли от рук своих сожителей, какая разница, что кто-то делал работу про это из тряпок. Социалка-Лешиха не говорила такого дочери, но ребенок понимал, что мать так думает. Дочь стала папина почти с рождения, в течение лет это укрепилось материным частым отсутствием или пропаданием в компьютере. Дочери говорили: у тебя такая крутая мама. Ее показали по телевизору, ее вызвали в суд, ее перепостил знаменитый блогер. Дочь на такое злилась. Она была кругловата, невысока, похожа на отца, с возрастом она принялась вытягиваться, худеть, хорошеть, походить на мать, создавать базу поклонников и поклонниц, и это ее расстраивало, будто и тут она интересовала людей не сама собой, а матерью.

Общаться огрызаниями с матерью дочь начала тогда, когда пошли слухи о Менте. Они были правдой. С начала лесного дела у Социалки-Лешихи горела с Ментом сексуальная связь. Из-за этого горения Социалка-Лешиха отчасти не хотела возвращаться домой. Но себе не признавалась, она даже не признавалась себе в том, что эта связь существовала. Мент был на семнадцать лет младше Социалки-Лешихи, свежий, новый, романтичный, идеалистичный, пока не коррумпированный. Они познакомились, когда ее с другими активистами привезли в отделение. Ее брать не хотели, но она сама влезла в пазик. Мент был тут вроде шерифа, чей-то сын, поэтому его назначили крупно таким молодым. Он отпустил всех без протоколов и делал так часто. Социалка-Лешиха ценила его не за это, а за член, похожий на молодой июльский гриб. Мент любил ее, ждал, когда вырастет дочь Социалки-Лешихи, чтобы сделать Социалке-Лешихе предложение. Город знал. Социалка-Лешиха уговаривала себя, что никто не знает. Отказывалась разговаривать об этом с подругами. Смущалась этой связи, особенно мучилась, знает ли, а потом уже знала ли мама, все-таки Мент – это стыдно. А горожане за Мента еще больше зауважали Социалку-Лешиху, во-первых, ощущали ее благотворное влияние на него, во-вторых, молодец, женщина: молодой, влиятельный, высокий, а ей уже почти пятьдесят. Дочь бесилась, что матери сходит такое с рук и, наоборот, добавляет популярности. Она подралась в школе с девочкой, которая, почти не издеваясь, упомянула Мента в разговоре отчимом дочери Социалки-Лешихи. Мужа горожане не презирали, а уважали и жалели. Он все знал, но изображал, что не знает. Возможно, из-за Мента он хотел уезжать.

Когда в лесу появились рубильщики, Социалка-Лешиха первая написала в чат лесозащитников. Люди были слабые после карантина и болезней, некоторые умерли, некоторые устали. Однако собрались – меньше, чем прежде, но пришли. Все началось заново. Защитники собирались в лесу, окружали машины и оранжевых людей, постили в экопабликах, писали в администрацию, пытались подать коллективный иск. Социалка-Лешиха про все это писала.

Близь-государственный бизнесмен тоже устал и озлобился сильнее. Он потерял в эпидемии брата и очень много денег от своих ТЦ из-за карантина. Удаленщики с зарплатой города-героя возвращались в их регион, им нужно было современное жилье. Близь-государственный бизнесмен не желал упускать момент. Главного вызвали в администрацию. Ему объяснили, и он объяснил Социалке-Лешихе, что он не может публиковать материалы про экобитву. Только рекламу будущего ЖК. Тогда Социалка-Лешиха взяла вечный отпуск за свой счет и принялась издавать «Лесной листок» онлайн. С DDoS-атаками помогали справляться айти-волонтеры из Москвы. Мэр попросил уже чуть покрывшегося мхом коррупции Мента поговорить с Социалкой-Лешихой. Тот поговорил, после секса. Она даже не собиралась его слушать. Зачем слушать член.

Муж звонил и писал, просил быть аккуратнее и умнее и есть горячую пищу. Они жили в одном маленьком городе, но не виделись неделями. К словам мужа Социалка-Лешиха придумывалась, но тут в лесу появилось круглоголовое официальное войско с дубинками, оно принялось избивать лесозащитников. Социалка-Лешиха вызвала Мента, потому что на граждан напали. Мент приехал с другими ментами. Они не знали ничего об этой спецоперации. Ею руководил московский генерал. Увидев местных полицейских, он приказал им жестко затаскивать особенно буйных в пазики и делать им административку или даже уголовку. Мент и менты топтали лесную почву, не понимали, как это все делать. Генерал матно пригрозил начальством и обозвал их по-тюремному. Менты с маленькой буквы послушались без команды Мента. Он не стал препятствовать. Социалка-Лешиха кричала на круглоголовых, генерала, Мента, ментов, ее тоже увезли в пазике. Продержали сутки и, в отличие от других лесозащитников, отпустили без суда и десяти-пятнадцати суток. Социалка-Лешиха из пазика опубликовала видео атаки на лесозащитников. Многие тоже опубликовали. Им казалось, люди города, области, страны должны обалдеть от такого ужаса и встать на защиту леса и леса защитников. В комментариях многие повозмущались и продолжили жить дальше.

Мента Социалка-Лешиха заблокировала, на звонки мужа, Главного и подруг не отвечала. Она работала без остановки. Писала о судах над экоактивистами, на которые ее пока еще пускали. Раздала интервью некоторым крупным региональным и даже общероссийским медиа. Съездила в Москву и выступила в студии телеканала с погодным названием.

После разгона лесозащитников почти не осталось. Они остались как люди в городе, но перестали быть войском. В местных пабликах нанятые мэрией писали, что Социалка-Лешиха делает все это для своего пиара. Почему-то после эфира телеканала с погодным названием многие в городе, даже прошлые и еще держащиеся лесозащитники, в это поверили. Социалка-Лешиха все выпускала свой «Листок». Ей помогали волонтеры из Москвы и взрослый местный фотограф, последние двадцать два года крепко поддерживающий президента и его партию. Подруга попросила съехать из отеля, потому что его пригрозили поджечь.

Социалка-Лешиха поселилась в маминой квартире, куда не могла зайти со времен похорон. Туда прислали повестку в суд: Социалку-Лешиху обвиняли в оскорблении должностного лица и в нарушении установленного порядка организации митинга. Независимый правозащитный медиапроект пообещал прислать адвоката: предыдущий местный давно уехал. Главный звонил и рассказывал, что для Социалки-Лешихи накопилось много социалки и про нее надо и можно писать, больше некому, просил вернуться на работу. Муж привозил контейнеры с горячей едой. Он уговаривал Социалку-Лешиху выйти из этой войны. Она говорила, что не может, и плакала от усталости и оттого, что скучала по маме.

Близь-государственный бизнесмен пришел к Менту прямо в отделение и велел ему в последний предупредительный раз поговорить с Социалкой-Лешихой, иначе всё. Мент понял, что сейчас действительно какое-то всё. Социалка-Лешиха ему не открывала. Через дверь Мент объяснял ей про всё, плакал. Она его не слушала. Зачем слушать предателя.

За день до выхода нового «Листка» машину Социалки-Лешихи прижал к обочине джип. Незнакомые молодые мужчины вытащили ее с водительского места, связали руки, всунули кляп в рот, завязали глаза, посадили в свой большой автомобиль. Он проехал минут двенадцать вперед. Потом Социалку-Лешиху долго вели между деревьев. Она думала о маме, вдыхала запахи и слушала птиц. Перестало пахнуть хвоей, идти стало сложнее. Значит, начался смешанный – лиственный лес гуще. Они остановились. Молодой мужчина пониже задушил Социалку-Лешиху, Близь-государственный бизнесмен просил почище. Второй вырыл яму. Тело Социалки-Лелиши закопали в ее лесу.

Новый «Листок» не был опубликован, коллеги-волонтеры не могли дозвониться. Муж принес горячую еду, она остыла. Социалка-Лешиха не возвращалась домой. У мужа дышала надежда. Он обратился в «ЛизаАлерт». Мент услышал, что Социалку-Лешиху ищут, и понял, что «всё» наступило. Он плакал и пил. Решил найти тело и дальше сделать собственное «всё». Волонтеры, как раз все из лесозащитников, нашли машину Социалки-Лешихи и отправились прочесывать свой лес. Люди в оранжевом попытались пилить этот лес, поисковики сказали, что шум мешает их операции. Рубильщики не послушали. Приехал Мент с ментами и сказал, что лес – место возможного преступления и пилить нельзя. Рубильщики послушались.

Волонтеры и менты искали Социалку-Лешиху, сталкивались, говорили друг другу, что мешают. Дочь впервые пришла в лес с двенадцати своих лет. Она попросилась у отца искать вместе. Лес был всем, что она ненавидела: холодным, темным, диким, кусающим, жужжащим, скрипучим, хрустящим. А еще он заграбастал маму окончательно. Все понимали, что Социалка-Лешиха мертвая, и искали тело. Муж под утро встретились с Ментом на опушке. Они подрались от горя.

Социалку-Лешиху искали еще восемь дней. Мент даже выписал собак с кинологами. Дочь ходила не с отрядом волонтеров, а одна гулять. Она и искала мать, и пыталась понять, почему Социалка-Лешиха так любила лес. Дочь ненавидела его по-прежнему, но ходила, отец просил ее не выпускать телефон и звонил ей раз в десять минут. Близь-государственный бизнесмен попросил мэра велеть ментам закругляться с поисками, а рубильщикам начинать. Была объявлена дата презентации проекта ЖК. Мент не мог понять, почему даже собаки не могут найти тело.

А это все был лес. Он быстро нарастил над Социалкой-Лешихой траву, и следы могилы скрылись. Лес принялся программировать свое царство на то, что делать дальше. За первые сутки соки леса, его червяки, подземные жучки разъели кожу, мышцы, мясо, даже кости Социалки-Лешихи, выпили ее лимфу и частично перемололи одежду. Дальше подключился распространенный, как морской октопус, гриб. Своими подземными щупальцами он поел останки Социалки-Лешихи, уже переработанные или прямо с жуками и червяками. На поверхности на стволе осины принялась набухать грибница с бледными плодами, похожими на сырые пельмени. Через неделю она сильно разрослась, вверх, вширь, и по кругу обняла дерево. Грибы пожелтели, на десятый день почернели и принялись отпадать, показывая грязную человеческую кожу. Социалка-Лешиха, обернутая вокруг дерева зародышем, распрямилась, с нее попадали оставшиеся шляпки. Она принялась вдыхать наземный лесной воздух, поползла змеей по траве и голым корням, потом пошла на четвереньках и, держась за березовый ствол, встала на ноги.

На лесной поляне Социалку-Лешиху встретил дачник-собачник. Его собака поджала уши и заскулила. Дачник-собачник выругался матом удивления и надел на плечи Социалки-Лешихи свою ветровку. Он был не местный и про Социалку-Лешиху, может быть, знал, но не помнил. Социалка-Лешиха спросила у мужика хриплым от долгого неговорения голосом, что это. Он лениво ответил, что это, кажется, сносят лес. На опушке они встретили дочь Социалки-Лешихи, которая пришла снова пытаться любить лес и искать мать. И нашла. Дачник-собачник передал найденку девочке-подростку, забрал ветровку, правда в руки, надевать побрезговал, и дальше отправился гулять с собакой. Дочь, плача, купила у торгующих на станции у леса «кенгурушку», спортивки, шарф, кеды, воды в «Пятерочке» рядом, напоила, нарядила мать. Заставила ее не снимать капюшон и обернуть пол-лица шарфом, пока добирались. Социалка-Лешиха аж вспарилась.

Дома она приняла душ. Муж приехал сразу и наговорил много еды. Она съела пасту, суп, салат, котлеты, просила грибов и рыбы – чем сырее, тем лучше. Дочь заказала суши. Социалка-Лешиха ничего не помнила с тех пор, как ее провели в лес, а потом начали душить. Муж попросил дочь выйти. К врачу Социалка-Лешиха ехать отказалась. Она чувствовала себя хорошо. Муж заметил про себя, что у нее снова смуглая кожа, нет морщин и глаза крупные, как лет десять назад. У мужа был план: никуда не отпускать жену и увезти ее в город-гигант.

Через два дня Социалка-Лешиха, свежая, как после отпуска, появилась на презентации ЖК в мэрии. От шока ей позволили пройти без аккредитации. Она задала вопрос из зала, почему лес рубят, ЖК презентуют без согласия горожан. Близ-государственный бизнесмен поаловел, мэр стал улыбаться, подсобрался и напомнил Социалке-Лешихе про ее судебные дела. Начальница пресс-службы объявила, что пресс-конференция всё. Главный обнимал Социалку-Лешиху, тер слезы и просил ее валить.

Мент, сам как из леса, грязный, бородатый и худой, ломился в дверь семейной квартиры Социалки-Лешихи. Муж, который привез из мэрии ее домой, открыл дверь. Мент трясся и плакал. Муж – не зверь, а человек – впустил любовника жены, тот упал Социалке-Лешихе в ноги.

Новый «Лесной листок» вышел через сутки. Социалка-Лешиха рассказывала о начале вырубки леса, о презентации ЖК и о своем похищении, после которого ей удалось спастись. Она писала напрямую, что ее киднеппинг был связан с лесным делом.

Люди, снова войско, вышли на улицы города и двинулись в лес, окружили экскаваторы и людей в оранжевом. Социалка-Лешиха была здесь. Как и ее муж, дочь и Мент. Ему лесозащитники кричали: звони в Москву, зови своих космонавтов. Люди снова начали дежурить в лесу посменно. Про Социалку-Лешиху приехал делать материал телеканал с погодным названием. Звонил адвокат из независимого правозащитного медиапроекта, поздравлял с воскрешением, говорил, что приедет за несколько дней до суда через пару недель.

Социалка-Лешиха много спала, много ела, много работала. Муж назначил себе замену в главное свое кафе и готовил жене блюда из разных видов грибов и делал домашние суши. Социалка-Лешиха после своего произрастания многократно трахалась. Она занималась сексом с мужем и с Ментом. Тот просто приехал за ней и забрал ее поговорить. Муж отпустил, но попросил вернуть ее обратно до двери. Социалка-Лешиха и Мент трахнулись прямо в его машине. Потом у него дома. Потом снова в машине. Он плакал и просил уехать с ним, но она не слушала. Лес махал ей верхушками. Муж заметил, что кроме общего омоложения у Социалки-Лешихи пропали все шрамы, в том числе самый крупный – от кесарева. Муж не сказал ни слова и сам решил про это не думать. В том числе и про то, что он нее пахнет не только лесом, но и Ментом.

Социалка-Лешиха решила наладить отношения с дочерью и, например, поговорить с ней впервые о сексе, удовольствии, клиторе, оргазме. Дочь сказала «фу» и вышла из комнаты.

Лесозащитники охраняли лес, муж и Мент попеременно охраняли Социалку-Лешиху. Одним днем Мент исчез. Снова приехало войско круглоголовых из города-героя. Оно опять избивало людей, теперь жестче и не различая пола-возраста. Мента и ментов не было. Людей кидали в пригнанные московские автозаки. Мужа запихнули тоже, отлепив от Социалки-Лешихи. Он принялся звонить Менту, но его избили ногами и дубинками и забрали телефон, как и у всех задержанных.

На Социалку-Лешиху надели наручники, посадили в отдельную невзрачную машину с заклеенными номерами и снова увезли по дороге дальше в лес. Муж бился в автозаке. Социалку-Лешиху опять завели в лес и выстрелили ей в затылок с глушителем. Пуля прошла сквозь. Близь-государственный бизнесмен попросил, чтобы наверняка. Работали профессионалы из силовых структур города-гиганта. Они закопали Социалку-Лешиху глубже, чем предыдущие.

Искать ее было некому. Всех лесозащитников и мужа Социалки-Лешихи продержали в областном центре двадцать пять суток. Мента и почти всех его подчиненных отправили на учения. Поговаривали о будущей войне. Война уже шла в городе Мента. Он пытался уволиться, сказаться больным, просил своего не последнего человека отца помочь, но ничего не помогало. Младшие по званию боялись, что их отправят на войну. Мент говорил, что войны не будет, потому что они там сверху все не такие тупые, и все равно ментов на нее отправить не могут. Через двадцать дней после похищения Социалки-Лешихи он узнал, что она снова исчезла. Мент решил не плакать, а принялся ждать ее возвращения.

Главный и дочь Социалки-Лешихи совершали лесные прогулки и поездки с передачками в областной изолятор. Дочь уже привыкала к лесу, лучше понимала его воздух, его звуки, его цвета и просила его вернуть мать. На ежедневный поход в лес дочь брала материны одежду и обувь.

Социалка-Лешиха в этот раз прорастала месяц. Лес начали сносить и огородили пластиковой лентой и кордоном срочников. Внутрь никого не пускали. Ни мам с колясками, ни спортивные секции, ни шашлычников. Социалка-Лешиха проснулась от воя пилы на другом рубеже леса. Была поздняя осень. Социалка-Лешиха колотила зубами и выбиралась в сторону города. Заметила срочников с оружием. Она знала свой лес даже лучше, чем свой город. Пришлось сделать крюк: влезть в овраг, выбраться из оврага, пройти поле. В овраге она нашла выброшенную строительную упаковку. Завернула себя в целлофан, в том числе ноги. Стало не теплее, но суше. Все были дома. Муж не ходил в свои кафе, дочь забросила школу. Но уехать они не могли. Они ждали. И дождались. Социалка-Лешиха позвонила в дверь, опять голодная и молодая.

Социалка-Лешиха согрелась, отоспалась, отъелась за сутки, трахнула мужа и написала в лесозащитный чат: привет, это я, давайте снова защитим наш лес. Но люди только что вышли из изолятора. Им угрожали увольнением с работы, лишением родительских прав, замораживанием счетов в банках. Лесозащитникам было стыдно, но они не могли больше продолжать. Они просили прощения. Они понимали, что она уже умерла пару раз ради леса, а они просто сильно пугались за него, но их страх был сильнее. Некоторые ставили грустные смайлы. Многие вышли из чата.

Главный тоже состоял в том чате и сразу позвонил Социалке-Лешихе. Оставшихся трех человек в редакции он отправил на пенсию и решил, что нечего терять. Предложил опубликовать новый «Листок» самому и дать возможность Социалке-Лешихе уехать из города. Она говорила с мужем ночь и уговорила его увезти дочь. Обещала, что приедет к ним. Объяснила, что не может иначе. Дочь плакала, спрашивала, кто тогда встретит мать, когда она выйдет из леса. Ведь ни их не будет, ни Мента. Социалка-Лешиха сказала, что ее встретит Главный. И объяснила дочери, что это нормально – не любить лес, а любить что-то другое, например картину с изображением леса. Это просто разный взгляд на одну и ту же жизнь.

«Лесной листок» вышел через два дня на сайте городского издания. Социалка-Лешиха описывала незаконность всех осуществляемых на территории леса действий, в том числе кордоны. Упомянула упаковку, выброшенную рубильщиками прямо в экосистему. И свое похищение, попытку убийства из-за профессиональной деятельности и спасение, которое пришлось додумать. Айти-волонтеры уже приготовились, но администрация не ожидала публикации «Листка» на сайте городского СМИ, поэтому он провисел там почти весь день без блокировки. Новость о выходе «Листка» с новыми текстами Социалки-Лешихи быстро дошла до Мента через третьи руки. Он учился атаковать врага, а тут улыбнулся от счастья. И думал, что, кажется, переносится его «всё».

Вечером в редакцию ворвались люди в камуфляже. Главного оставили. Социалку-Лешиху забрали. Главному приказали писать опровержение всего, объяснили, что иначе он никогда не увидит свою корреспондентку. Главный сел писать и верстать опровержение с рекламой ЖК. Но Социалку-Лешиху с мешком на голове и кляпом во рту уже увезли за двести километров на заброшенный завод, передали там каким-то совсем специальным и больным людям. Те убили ее ударом ножа в живот, потом порезали на довольно мелкие куски, раскидали их по разным корпусам и этажам завода. Близь-государственный бизнесмен предупредил, чтобы не закапывали в лесу и вообще на природе, он чувствовал, что в этом причина постоянных выживаний Социалки-Лешихи.

Но лес знал, что делать. Разные его звери, седые от наступившей зимы, несколько дней бежали, летели через лес, соседний лес, еще один, пересекали дороги, промзоны, пролезали через дыры в заборе или прогрызали их заново. На заводе-заброшке они разыскали и съели все уже подмороженные куски Социалки-Лешихи. Дальше все эти мыши, зайцы, лисы, кроты, белки, вороны, синицы, воробьи, дрозды добежали и долетели в родной лес, разрыли когтями или проклевали ямы в подмерзшей земле и оставили там переработанные части Социалки-Лешихи. К весне она снова проросла на стволе дерева в уцелевшей пока половине леса.

Социалка-Лешиха шла слабая, очень худая, бледная после зимы, но лес кормил ее прошлогодней лещиной, подмерзшими ягодами, новой, свежей зеленью и сладкими почками. Солнце грело, как печка. Социалка-Лешиха решила, что ничего не будет страшного, если она войдет в свой город голой.

Я не могу заснуть: как только закрываю глаза, приходят слова, которые кажутся правильными, теми самыми, подходящими для начала, первые слова. Я стараюсь запомнить их, уговариваю себя, что все нужное запомнится, а лишнее отпадет само, и вроде бы засыпаю, а на следующий день не могу вспомнить ни строчки. Встаю в семь проводить дочь в школу, бездельничаю – не хожу на работу – и страшно мучаюсь: у нас ипотека, психолог для дочери и Новый год через десять дней, и деньги не помешали бы. Начинаю разные тексты по несколько раз, в разных файлах, пробую писать стихи, открываю книги, оставленные на середине, ищу силы в текстах других. Тело сопротивляется. Я не высыпаюсь, ложусь поздно, поднимаюсь рано, не могу поспать днем, пью кофе, ложусь, дремлю в тревоге и резко просыпаюсь от снов. Внутри растет и комкуется ужас. Я хочу писать про экологию смерти и всего посмертного, что окружает нас в связи (ударение на первый слог) с этим событием в больших городах, о смертных пространствах – кладбищах, моргах – и теле: тех, кто умирает, кто провожает и сопровождает уход, кто распоряжается умершими после. И тело, мое тело, тело судебно-медицинского эксперта, работающего в системе уже семнадцать лет, бунтует. Я постоянно хочу в туалет, мочеизнурение изнуряет меня, сопровождаемое жаждой. Кофе я запиваю минеральной водой, наливаю по две кружки чая подряд, за три дня выпила шесть литров молока и непрестанно хочу писать. Пищевое поведение тоже скачет: то я жажду овощей и поглощаю гречку с помидорами, перцем, грибами и кабачками на гриле, то жарю стейки красной рыбы и ем без соли и соусов. Стейки я выбираю намеренно, части обезличивают целое, и я даже помыслить не могу всей рыбы целиком, куски одинаковой толщины не образуют при составлении друг с другом тело, которое дышало, плавало, производило потомство, пряталось, жило. Тревога мечется внутри, где-то в переходе от груди к шее, заталкиваемая обратно, ниже, вглубь. Так я начинаю рассказывать историю, в которой объединились пространства, тела – цельные, с мясом – и их части, морги, кладбища, крысы, аквариумные рыбки, собаки и одежда.

Красный кирпич, метро «Спортивная», четыре этажа, электронная очередь, бесплатное мороженое, бесплатная маршрутка.

Женщина в шубе возвращается, поднимается на два пролета:

– А разве нам не положено мороженое покушать, когда мы всё получили?

Так и говорит – положено и покушать.

Посеревшие панели, бирюзовая крыша, воздушный переход между корпусами на третьем. Скажи мне, что вокруг, и я скажу – я ничего не скажу. Мусороперерабатывающий завод и снегоплавильня. Над всем по насыпи железная дорога, составы в окнах каждые полчаса или чаще. Электронная очередь в регистратуру: посетитель номер восемьдесят четыре, приходите завтра.

У Дмитрия Данилова есть рассказ про самое ужасное место, он так и называется, и там написано: «Это очень странные здания. Хотя они могут показаться и обычными. Но, как мне кажется, они очень странные. Девятиэтажные здания, облицованные чем-то светлым. Верхний, девятый этаж закрывает скошенная крыша из голубоватой металлочерепицы. На фасадах, на верхних этажах – уродливые остроугольные эркеры. Здания почти одинаковые. Одно длинное, другое покороче. Здания связаны крытым переходом. Окна, окна, окна, много окон. Они какие-то очень бодрые и страшные в этой своей бодрости. Это немного трудно объяснить, но, в принципе, можно приехать, посмотреть и убедиться. В этой их светлости и современности, в этих эркерах и скошенной крыше из металлочерепицы есть что-то такое… Вот как у Кафки в “Замке”»[20]. Это мои здания. Самый большой морг в Европе. Проект разрабатывался с 1960 года, когда деревня Котляково вошла в состав Москвы при ее расширении. Деревню снесли, жителей расселили в пятиэтажные дома окрест, место деревни заняли промышленными объектами. «Странные здания» достроили через сорок девять лет. Для большой Москвы, в которой судебно-медицинские морги расселены по округам, придумали один, большой, в котором соберутся все лаборатории разом, администрация, амбулатория для освидетельствования живых лиц – два «а» – и танатологическое отделение, то есть морг, самое нужное место для полиции и жителей. Транспортная доступность еще не беспокоила москвичей.

Красные, хочется сказать, ставни – красные рамы, черные неповоротливые ручки, окна от колена до потолка. Из моего окна – пустырь. Корпуса раскорячились углами, выступами, отростками. В присыпанном снегом овраге копошится чудовище. Костистый неповоротливый великан. То ли руки загребают, то ли ногой, одной почему-то, во все стороны сразу вышагивает. Дальше короткий и узкий лес, а тут забор, фонари, бестолковая ЛЭП и нога экскаватора, выныривающая из оврага. Еще там лестница, в этот самый овраг, ходят люди. Поэтика.

Сложно представить, как выглядели окружающие площади в середине предыдущего века, деревянные дома, дворы, колхоз, вместо которых теперь распахнулась промзона. Данилов что-то пишет про этимологию названия улицы: Тарный проезд от слова «тара», завод по изготовлению разных тар, гроб тоже тара, пусть и своеобразная. В нежной близости от морга мусороперерабатывающий и снегоплавильный заводы, они видны из окон кабинетов, смотрят на морг, повернуты к нему и не нуждаются в нем, они самостоятельны и самодостаточны, и, несмотря на то что снегоплавильню устроили уже точно на моей памяти, то есть на памяти уже работающего морга, кажется, что именно морг здесь не прижился и лишний.

Женщине в шубе объясняют, что надо вернуться к входу, там стоит раскрашенный холодильник «ГУМ МОРОЖЕНОЕ МЕДИКАМ». Она пристраивается ко мне слева, берет под руку, приглашая пройти вместе:

– А ведь если бы я не спросила, никто б и не сказал.

Я не хочу мороженое, я не люблю бесплатное. Мороженое.

На каждом этаже мужчины и женщины в трехцветных форменных костюмах. Белый, синий, красный. Триколор Bosco. Форма для олимпийской сборной и воспитанников лагеря «Артек». Автоматы с напитками и снеками, туалет, зоны ожидания, примерочные, у каждой сотрудник для подбора размеров. Принеси-подай, тяни-толкай – продолжи цепочку. Это экипировочный центр, уже само название обращает внимание, заставляет споткнуться, остановиться. Здесь выдают медицинскую одежду, одинакового кроя, состава, различающуюся только по цветам для старшего, среднего и младшего медперсонала и по вставкам в детских/взрослых поликлиниках/больницах.

Я ненавижу форму. Я ненавижу одинаковую форму. «По решению мэра Москвы Сергея Собянина в столице перейдут на единую форму одежды для медицинских работников. При этом, конечно, сохранят историческую традицию – белый халат».

Каждый приходящий в присутственное место имеет нужду видеть человеков в форме, организующих работу и пространство. Есть в этом элемент насилия – необходимый и достаточный, необходимый и превышающий, случайный, лишний, унизительный, скрепляющий, неоправданный. Любая форма организует приходящих и работающих, разделяет их, разграфляет, как сказала бы моя бабушка, но вряд ли скажет моя дочь. Разграфите листочек – легко: пространство, где ожидают родные и близкие умерших, ломаными линиями, клетками, окнами распадается на медицинских и гражданских. Гражданским все равно боязно и неловко, жарко в верхней одежде, если зимой, медицинским страшно ступить белыми тапками в солевые лужи с оплывшим грязным снегом, и отовсюду задувают сквозняки.

«Историческая традиция»: застиранная, посеревшая, когда-то глухо-зеленая роба и темный халат с завязками на спине и рукавах. Выдали в пользование. Для вскрытия клеенчатые многоразовые фартуки, висели у раковин, здесь же длинные полосы из ткани, разорванная на полотенца ветошь – вытирать помытые фартуки. Пользованность сообщает предмету – хоть одежде, хоть дому – уникальность, наделяя вещь прожитой историей, одновременно похожей на другие и все равно индивидуальной. Внося новое в линейку, уникальность памяти заменяешь непохожестью приобретения. Ризома усложняется, запутывается, растет во все стороны сразу, выходя из-под контроля. Личные добавления ослабляют ризому для надзирающих. Казалось бы, при чем здесь форма, с наличием которой многие из нас, обращаясь в учреждения, будь то больница, школа, налоговая инспекция, служба судебных приставов, опорный пункт или склад забытых вещей в метро и касса на железной дороге, легко согласятся, когда эта форма надета не на нас, а на представителей тех учреждений и легко маркирует и отличает нас от них. Учреждения, казенные дома – язык бюрократии мало развит, тяготеет к архаизмам, подчиняя и мои высказывания и описания ритму и выбору определенной лексики; казенные дома показательно ризоматичны на всех уровнях, складывая ризомы уровней в иерархию и представляя этим удобную форму для управления и подчинения, хотя, если не разобраться, кажется иначе. У Мишеля Фуко написано так – еще один привет от тела, поверхность панели макбука становится как будто липкой, как будто на нее налипает грязь и от этого приклеиваются руки, кожа на ладонях сохнет и покрывается пылью и налетом, образующимся от пота и пыли, я часто хожу мыть руки, пока печатаю, – так вот, Мишель Фуко: «Вместо того чтобы насильственно превращать все подчиненное ей в однородную массу, она [дисциплинарная власть] разделяет, анализирует, различает и доводит процессы подразделения до необходимых и достаточных единиц»[21]. Иерархия воздействует на ризому коллектива.

Кажется, я сплю, но и не сплю одновременно. Я занята обдумыванием того, как я не сплю. Ложусь на бок, слегка припадаю на живот, руки, ноги согнуты, руки собраны у груди, верхняя нога выкинута немного вперед. Начинаю задыхаться. Между туловищем и руками в пространстве, которое я обнимаю, накапливается жар, он просачивается внутрь меня, спускается между ног, занимает все свободное место между кожей и одеждой, между кожей, одеждой и пледом. Кажется, я хочу встать. Или хотя бы перевернуться. На тазовые кости давит мочевой пузырь, я снова чувствую его переполненным, он прижимается к передней стенке живота. По-прежнему не сплю. Теперь я в туалете больницы. Не могу найти женский, нахожусь внутри большой общей комнаты, где ходят мужчины и женщины, все в основном старые, на переднем плане унитаз, я загораживаюсь больничным халатом, оборачиваю его вокруг себя и унитаза. Встаю. Передо мной расступаются люди, и за ними открывается низкая, по грудь, перегородка, обложенная белой крупной кафельной плиткой, а за ней женская площадка, и тоже унитазы в мнимом уединении. Все-таки сплю. Просыпаюсь на кухне: пью молоко из бутылки, запивая горячий магазинный беляш, – сочетание теста, мяса и холодного молока из детства, сама я не пеку беляши.

– А вы что же, не будете мороженое? Ешьте, берите, всем же дают, бесплатно, что же от бесплатного отказываться! Точно не хотите? Тогда возьмите, а мне отдайте, там в одни руки только одно выдают.

На первом, втором этажах и в подвале здания с бирюзовой крышей секционные залы. На один, два, четыре, шесть столов. Залы смотрят на три стороны, в подвале окна узкими прорезями под потолком, я теряю ориентацию, как будто со мной играют в жмурки и я вожу. Для распила черепа над головой трупа устанавливают защитный пластиковый гнутый экран. Брызги, костная крошка покрывают его ровной полосой с максимальной интенсивностью в центре. Нормальное распределение Гаусса. На белом халате хаос долетевших крупинок и капель. Сохраним историческую традицию.

Самое ужасное место у Данилова о девяти этажах, хотя их восемь, разница восприятия, там ключи-карточки для всех дверей, ежедневно несколько пролетов вниз и вверх, на секцию и обратно. Лестницы и коридоры складываются в километры и тысячи пройденных шагов, в человеко-минуты и человеко-часы. Человеко-капли и человеко-крошки застилают белые халаты, вкручиваясь между основой и утком, цепляясь за торчащие волокна.

Сообщить государству, зарегистрироваться, поставить себя на учет. Снять с учета в реестре живых. Контроль над личными событиями синхронен контролю в осуществляющих его учреждениях. Контролирующие – фиксирующие вашу смерть, жизнь, перемены гражданского состояния – производят свои функции, включенные в систему контроля их производства. Конститутивные категории системы: облигатность, разветвленность, доходящая до ризоматичности, непрерывность и тотальность. Ризоме для большей устойчивости и такой жесткой конфигурации необходимы общности, сопрягающие всех со всеми. «Википедия», ссылаясь на Делёза и Гваттари, использует составной компонент сложных слов «морфность», «морфный», то есть обозначающий форму или структуру, относящийся к форме, виду, образу, некую степень подобия. Определению «ризоморфный» предпочитаю менее ответственное «ризоматичный», где суффикс – ичн– добавляет значение характерного свойства лица или предмета, названного мотивирующим словом. Контролирующие копошатся в учреждениях, представляя для приходящего народонаселения запутанную систему без начала, конца, центра и продолжения: когда попадаешь в поликлинику или ЗАГС, все от охранника и уборщицы / охранницы и уборщика до заместителя и самого главного врача представляют слепленный ком. С началом взаимодействий, после вступления в контакт, шевелящееся множество в униформах из серой массы, сплетенной вплоть до неразличенности, как описывают Делёз и Гваттари, вдруг проявляет свою иерархизацию, противоположную горизонтальным связям ризомы. «Слепленный» и «сплетенный» рифмуются и одинаково применимы к телам, нематериальным объектам и их фрагментам.

Мой номер в экипировочном центре департамента здравоохранения 213, машина распределяет на третий этаж. Индивидуальная помощница приносит брюки – белые, двое, топы белые, два, халаты белые, три. Надеваю – и не могу поднять руки, чтобы сделать разрез, чтобы просто открыть окно. Край новой проймы врезается в подмышку, цепляет, тянет кожу за собой. У меня теневая сторона, кондиционеров нет. У соседей напротив через коридор солнце нагревает жалюзи, серо-красные всполохи составов заставляют регулярно прерывать разговор, создавая ритм расписания пригородных электричек и поездов дальнего следования. У меня под окном отдельное строение для прощания с ритуальными залами, плачи, стоны, людские речитативы постоянны, привычны, но иногда древней силой заставляют высунуться в окно и подключиться. Обычно нескольких минут активного наблюдения хватает.

На выдаче получаю неповоротливую, тяжелую сумку с обувью, тоже белой, и новой форменной одеждой, одинаковой для всех. Тело чешется. Образцы для примерки растянуты, захватаны, с мазками помады и пудры, черными следами изнутри на воротниках. Апофеоз унификации – от трусов до стен. Организованность контроля и надзирания проникает на все уровни. Тела приспосабливаются, подлаживаются под работу, контролируются работой. У женщин есть повод проявить бунт – беременность. Моя состоялась пятнадцать лет назад. В первом триместре она требовала, чтобы я спала: есть фотография, где я сплю, положив голову на подушку на рабочем столе в кабинете. Подушка была набита опилками, мне принесли ее агенты из ритуальных услуг, когда увидели, как я складываю куртку, это подушка для гроба. Они выбрали натуральную ткань наволочки, узкие кружева, чтобы не натирали кожу и не было раздражения, подушка помогала мне. Сейчас беременных переводят на легкий труд – в отдел статистики, в архив, – а я работала до последнего, вскрывала. Как-то у стола у меня закружилась голова, тело только начали вскрывать, я ощутила тошноту, частые сердцебиения, задышала часто, чтобы прогнать тошноту, но, наоборот, сделала хуже, голова закружилась сильнее, руки перестали удерживать инструменты, я успела сесть, не упала. На работу вернулась через три месяца, с животом, который все рос. Живот выступал вперед и с боков, приходилось тянуться до секционного стола. Когда живот случайно прикасался к металлическому бортику, было холодно, немного страшно, и дочь начинала активнее шевелиться. Приученное тело на запахи на работе не реагировало, я еще как будто не была вполне матерью, а просто сосудом, переноской, но переноской животного типа: у меня обострился нюх на запахи еды и человеческих тел, палатки с курицей гриль я угадывала за квартал, различала поднявшихся до меня по лестнице коллег. Меня вырвало в первый день, когда я вернулась на работу после родов и декрета. Это был сигнал, что трансформация совершилась.

К самому большому моргу в Европе ведет однополосная дорога, которая заканчивается тупиком, хотя тупик называется проездом. В тупике толпятся оранжевые мусоровозы, растерявшие свою оранжевость, и серые самосвалы, груженные слежавшимся, комковатым снегом. Катафалки теряются между ними, если смотреть сверху, кажется, их завалит потоком отходов или намертво придавит снежной лавиной, хотя куда мертвее. Даже в гнилой секционной в подвале, где вскрывают гнилых, мумий и скелетированных, воняет слабее, чем в кабинетах выше, где сосредоточивается поднимающийся с мусороперерабатывающего завода запах. Мишель Фуко пишет о дисциплине, как средствами муштры становятся разные способы ее выражения на разных уровнях организации учреждений, коллективов, институций – в том числе и архитектура. В ряды военных лагерей, тюрем, казарм, где проявление механизмов власти кажется более или менее органичным, включаются школы и больницы. Это простая, очевидная и безусловная мысль, что скопления людей должны быть управляемы даже из самых лучших побуждений, но как же страшно становится каждый раз, когда ее думаешь. Про больницу Фуко говорит, что она «инструмент медицинского воздействия»[22] и должна действовать «терапевтически самой своей материальностью», ведь «муштровать тела – императив здоровья»[23]. То же утверждение можно адресовать и моргу как месту последнего упокоения людей в современном мире, в больших городах, разве что императив меняет знак. Моргу с замкнутым циклом обращения с телом, где процесс запускается с конца: трупоперевозка, вскрытие или просто хранение, подготовка тела, прощание, транспортировка к месту погребения (или кремации).

Архитектурная и интерьерная материальность действует одинаково в противоположные стороны – на граждан, хоронящих родных и близких, и работников, обслуживающих конструкцию. В полусне-полуяви больничного туалета с перегородками, где все вместе, женщины, мужчины, молодые, старые, где-то на уровне голов натянуты веревки, на них одежда, белье, какие-то растянутые кофты, застиранные простыни, удлиненные под тяжестью стремящейся книзу воды хлопковые трикотажные колготы, желтоватые от времени лифчики и прямоугольные шерстяные одеяла, зеленые и синие, больничные, даже в перекошенном состоянии хранящие очертания, все они мешают идти, приходится их раздвигать, откидывать, искать тоннели между ними. В детских садиках когда-то были такие же перегородки, а в туалете в начальной школе не было дверей у кабинок. Продуманные мелочи для всеохватного контроля тел с помощью неочевидного надзора, который попадает в серую зону нашего восприятия с самого младенчества и должен подготовить к усилению и усложнению себя в будущем.

Все передвижения по монструозному зданию надежно зафиксированы в системе, куда поступают сигналы с ключей-карточек, разные уровни и отсеки разделены дверями с электронными замками. Заходя за контур, отграничивающий внешнее пространство, попадаешь в зону тотальной видимости, которая парадоксально оборачивается возможностями скрываться бесконечно долго и не быть обнаруженным. Строгость и безликость внутренних помещений отражает наружную светлость стен, многооконность здания и нежный оттенок крыши. Низкие потолки, составленные из квадратов, панели, двери по обеим сторонам коридора, бесконечные лестницы, лифты, которых долго ждать. Сложность планировки подавляет, умение ориентироваться в поворотах, переходах требует времени и даже сопровождающих поначалу, что фрустрирует ежедневно. Чтобы встроиться в технологический процесс и производить продукт, требуется освоить последовательность действий, слиться с бесконечно повторяющей саму себя механистичностью. Изматывает.

Белесая шершавость стен одинока, одинакова и бесприютна – в замке смерти с крышей, отчетливо различимой в ясную погоду с Братеевского моста, запрещены рамки, постеры, плакаты, напоминалки, листочки с таблицами, которые нужны перед глазами, и телефонами кабинетов на соседних этажах. Ни гвоздя, ни шурупа. Цветы поливает уборщица, она выгоняет всех, чтобы помыть пол, и запрещает заходить, пока вода не высохнет. Можно гулять по коридору, попить чаю, сходить в гости к коллегам, даже если тебе не хочется. Карательность устройства давно и безусловно заложена в своды инструкций для участников, расположенных на разных ступенях медицинской иерархии – медицинские учреждения давно организованы по принципу пирамиды: в правила внутреннего распорядка, в федеральные, региональные законы, приказы и внутренние распоряжения. И усиленно подкрепляется самими участниками процесса как по вертикали, и не только сверху вниз, но и наоборот, в отношении младших чинов к старшим, так и по горизонтали. Этот механизм власти над телами давно и исправно работает. Чувствуешь, как тело расчленяется, чтобы присутствовать сразу в нескольких воплощениях одновременно, поскольку одно цельное воплощение рискует потерять себя в требуемой всеобщей нормализации, то есть приведении всех к чему-то среднему.

Всем надлежит здороваться друг с другом по утрам и при встречах, так что к середине дня и к вечеру, понукаемые страхом, работники, которых априори много в двух корпусах, здороваются по второму и третьему разу, забывая, что виделись, или здороваются и тут же прощаются, уходя и встретившись впервые; в комнате для приема пищи убирать за собой грязное, выбрасывать объедки, пользоваться только своей посудой, своими приборами и своими запасенными продуктами; разговаривать вполголоса, работать в тишине, смывать за собой в унитазе, женщинам использованные тампоны заворачивать в несколько слоев туалетной бумаги и только потом выбрасывать. Требования, призванные облегчить совместное общее житье, вдруг открывают второе и последующее дно. Неслышащая уборщица каждое утро собирает вокруг себя облако претензий, что не ответила на приветствия. Ее обсуждают на первом утреннем перекуре и во время первого утреннего чаепития: чужое тело в другой шкале координат – хроническая светская новость.

От раздаточной медицинской одежды нельзя отказаться, только получить и носить. Все белые элементы просвечивают. Санитары выстроились в коридоре и делятся предпочтениями цветов нижнего белья. У них серая форма. Кружки́, полоски и всякие загогулины на мужских трусах не вызывают ажитации (сильное эмоциональное возбуждение – устар.). Принудительный подиум, дефиле (узкий проход между возвышенностями – геогр., воен.). Объективация с уровня власти распространяется в ризому, горизонтально поддерживая себя. Предметом для нее традиционно являются женщины, чьи тела в закрытых коллективных системах наиболее беззащитны. Новая медицинская форма, одинаковая для всех органов системы московского здравоохранения, скроена по одной модели. Во время месячных меня накрывает гиперестезией: мое тело разбухает, задерживает жидкость, увеличивается в объеме, не входит, по ощущениям, ни в одну одежду, одежда сжимает меня, обхватывает, душит, задерживает испаряющееся тепло и пот между кожей и внутренней поверхностью, накапливает ядовитую прослойку и вдавливает обратно. Приталенный силуэт халатов и блуз, плотно лежащие на бедрах брюки увеличивают мучения. В месячные в раздевалке, где из «чистой» одежды, одежды для чистой зоны, я переодеваюсь в хирургический костюм, чтобы идти на вскрытие, я каждый раз переношусь в кресло гинеколога или кабинет маммографии, где медсестра по одной вертит и раскладывает мои (и здесь я не могу исключить притяжательное местоимение, хотя и так ясно чьи) груди и зажимает между пластинами томографа. В месячные я будто голая под взглядами мужчин даже в двух слоях одежды, когда костюм покрыт одноразовым халатом и еще фартуком.

Мертвые тела тоже голые. Маленький сын знакомой на медосмотре перед школой отказывался раздеваться, стоя на кушетке, пытаясь объяснить доктору, что не может так сразу и смущен, а доктор бесцеремонно стянул с него брюки и трусы. Врачи соблюдают некий формальный протокол и просят вас раздеться на приеме, хотя просьбы эти давно уже больше приказы. Мертвых без спроса раздевают врачи и санитары, что симметрично отражает наше голое явление в мир в условиях современной медикализации естественных физиологических процессов. Ваше рождение хотя бы сопровождает мать, в смерть вас провожают чужие люди. Они отнимают ваше тело у вас. Производят с вашим телом разные действия по протоколу, о которых вы, возможно – даже скорее всего, – не просили. Я тоже участница этого протокола, я делаю это с вами, я раздеваю и вскрываю вас. Я вижу ваше голое тело, ваши разные голые тела, похожие и непохожие друг на друга. Соски сморщились от холода, на груди и животе гусиная кожа, волосы спутаны в хвосте и перевязаны резинкой, старый шрам извилистой линией прошел через бровь и разломил надвое плоскую родинку. Правая большая половая губа чуть больше левой, а левое яичко висит ниже правого. Я не трогаю вас, не обнимаю, не прикасаюсь в утешение – а ощупываю, исследую, рассекаю, извлекаю, обмеряю, взвешиваю. Ряды голых тел, столы заняты, на каталках везут валетом, полки в кассетных холодильниках одна над другой, кожа едва заметно краснеет от холода. Ряды столов, секционные, секционные, комнаты с холодильниками по стенам, промышленные масштабы, длинные коридоры, каталки оббили штукатурку по углам, разветвленная система комнат и их соединений не имеет окон, вечно горящие яркие лампы подчеркивают темноту.

А на улице ждут собаки. Две большие, с большими головами, толстыми хвостами, похожи на кавказских овчарок, если пропустить их появление, могут сшибить, уронить от радости и в поисках ласки. А еще одна низкая, коротколапая, трехцветная, с рыжими подпалинами, местные зовут Лисичкой. Кидается под ноги, в прыжке переворачиваясь на спину и подставляя брюхо, чтобы чесали. Работники несут им еду, кости, остатки со столов, вываливают прямо тут же, на газоне, из полиэтиленовых пакетов, заботливые ставят миски с водой. В окрестностях несколько свор бродячих; большие – их зовут Мишка и Машка – чужих близко не подпускают, но границы их территории проходят где-то сразу за шлагбаумом, куда заезжают машины сотрудников; дальше хозяйничают дикие, приблудные, плодятся, приносят щенков каждое лето, выживают не все.

Электронная очередь за справками о смерти движется неровными толчками. Талон № 5 может выпасть самым последним, после талона № 34. Кажется, это какое-то соблюдение жизненного порядка: умираем мы тоже не в той последовательности, как родились, а вразнобой. Пока тебя не вызвали к окошку, чтобы вручить белый лист формата А4 с напечатанными мелкими черными русскими и латинскими буквами и цифрами, еще остается какая-то связь с умершим. Связь рвется порциями, рывками: как перестал дышать, как увезла трупоперевозка, как получили справку, а потом как оформили похороны, переспали ночь до похорон, попрощались, заколотили гроб, приехали на кладбище. Эти отрезки можно дробить бесконечно, искусственно увеличивая время до последней, конечной точки – возвращения домой. Ожидание на скамье в холле у регистратуры затягивает: если не вызвали самым первым, думаешь, что пронесет, как в школе.

У каждого есть шанс примерить на себя по очереди карательные механизмы учреждений: роддомов, больниц, школ, заводов и моргов. Несколько лет назад умер мой дядя, и я помогала его брату оформлять похороны: вместе получали свидетельство о смерти, вместе потом пошли в МФЦ, вместе заказывали и оплачивали ритуальные услуги, транспорт. Я зашла через другую дверь, стала элементом конвейера с другой стороны. Мое тело вытянулось в тонкую линию, в плоскую и узкую доску, которая встала в очередь из многих подобных. Ожидание справки о смерти как ожидание оценки на экзамене, которую должны во всеуслышание сообщить после совещания высокой экзаменационной комиссии. Ожидание приговора, когда тело твое подчинено чужой воле: стоять, сидеть в заданных границах, прохаживаться там же; даже если отойти на время, невидимый поводок притянет обратно. Тело в ожидании теряет вес и объем, которые потом, при переходе на следующую ступень бюрократического процесса, возвращаются, придавливают его, добавляют еще внутренней массы к имеющейся, утяжеляют тебя, одновременно подчеркивая бесплотность. Горе выставляется на обозрение, принуждается к публичности среди других ожидающих и вместе с ними.

Данилов назвал табло с электронной очередью похожим на «вокзальное расписание поездов»[24]. У вас есть шанс родиться неожиданно, а вот похоронят вас согласно распорядку и по прейскуранту. Предъявите купленные билеты.

От «Кантемировской» в тупик к самому большому моргу в Европе едет один рейсовый автобус, на остановке – расписание. Путь проложен сквозь промзону, тусклую, молчаливую, едкую. Во время снегопада или дождя на однополосной дороге, ведущей сразу к трем организациям, требующим транспортной доступности, образуются пробки. Без осадков образуются тоже. Автобус стоит, зажатый в своей колее, не доезжая метров пятьсот, а то и двести до пункта назначения, до конечной. Конечность жизни подчеркивается даже здесь – в конечности остановки, где расположен морг. Из пробки не сбежишь. Тротуаров нет, обочин тоже, за бордюрами неухоженная земля, вероятно, предполагавшихся газонов, на которых ничего не растет. Зимой вязнешь в снежных отвалах, в дожди поскальзываешься в грязи. Восемь этажей мертвецов, четыре – стандартизованной экипировки.

Среда, в которую вписан замок смерти, нарочито подчеркивает и заглубляет его отчужденность, работающую на отчужденность каждого в смерти, здесь все гармонично между собой, подогнано под общую модальность и метод – власть над телами продолжается и продолжает проявляться на уровне самой механики осуществления: «“физика” власти – господство над телом – осуществляется по законам оптики и механики, по правилам игры пространств, линий, экранов, пучков, степеней»[25]. Законы физики продолжают успешно работать и после смерти в хранении тел в моргах, практически облигатных вскрытиях, в организации похорон, принципах посмертной работы с телами, лишенных интимности прощаниях в казенных ритуальных залах, пронумерованных, расположенных по периметру с холлом в центре. Публичность и зрелищность отмененных пыток и казней как будто нашла выражение в наглядности похорон, выставленных напоказ в целых комбинатах и фабриках смерти, где мертвое тело объективируется на нескольких уровнях до записей в журналах регистрации и графиках выдачи и прощаний, выставленных в холле перед множественными ритуальными залами. Мертвое тело передают по цепочке чужих рук, подчиненных той же власти, что не отпускает тела после смерти.

Некоторые инициативы, призванные разнообразить заведенный уклад, наоборот, подчеркивают его исключительную заведенность. «Ко Дню России департамент культуры решил удивить своих сотрудниц и объявил конкурс красоты “Мисс культура”. Чтобы конкурс состоялся, каждый отдел обязали предоставить по одной конкурсантке»[26]. В замке смерти ежегодно проводят конкурсы «Лучший эксперт года». Однажды меня обязали участвовать, я подготовила эссе, остроумную презентацию, надела шпильки, чтобы выглядывать из-за трибуны, и получила стакан в металлическом подстаканнике с выгравированной символикой принадлежности к замку за третье место.

«Когда на большом экране показали светлоглазую и светловолосую победительницу, я увидела ее увеличенные пиксельные слезы:

– Это слезы счастья. Я благодарна своей маме, благодарна своей стране, моя мечта сбылась! Я уверена, что все вместе мы сможем сохранить Россию прекрасной, самобытной и свободной!»[27]

Свобода требует смелости – работники медицинских учреждений, как подростки в школах, не чужды татуировкам, окрашиванию волос в яркие цвета, выбору медицинской одежды, соответствующей протоколу по форме, но отличающейся по духу: например, разноцветные хирургические костюмы с рисунками, косынки с надписями, даже в выборе цепочки и брелока, на который крепится магнитная карточка-ключ от всех дверей, можно попробовать быть самостоятельным. Чрезмерная телесность медицинских практик наполняет тела работников и ищет выхода в условиях обязательного и оправдываемого для труда насилия, которое проявляется на всех ступенях конструкции. И это рождает странные формы подчинения, приспособления и наслаждения.

В этой части текста я испытываю сопротивление тела, накопившего, как безразмерная емкость, как пластичный сосуд, стенки которого колышутся при каждом наполнении, волны опыта, бессознательно трансформированного в физические, физиологические переживания. Нужный фрагмент уже написан, но я не могу встроить его в общее пространство – не потому, что он сопротивляется непохожей стилистикой или чуждой темой, а, видимо, потому, что сопротивляюсь я. Пальцы липнут к клавиатуре, я часто бегаю мыть руки, долго тру их, вспоминая настенные инструкции в морге по мытью и обработке рук, останавливаюсь, засыпаю, сидя у стола. Я раздвигаю навешанные простыни, между которыми гуляют люди, как на променаде, откуда-то лезет пар, как будто здесь, в этом бесконечном, растягивающемся помещении, еще и ванна и душ. Пар жаркий, но я мерзну от него, пальцы на ногах холодные, холодно под халатом. Перегородки ведут меня лабиринтом, старухи в операционных халатах на голые тела направляют меня. Сегодня день стирки. Я забираю вправо, как по навигатору, по правую руку – квадратная комната, в которую мне сразу и безраздельно хочется зарыться, когда никого не будет. До потолка, а потолок четыре метра, если не больше, равномерным периметром прикреплены по стенам полки, все через равные промежутки, с симметрично глядящими перегородками на равных расстояниях. Полки заняты ветошью, старой, списанной одеждой и новыми выданными, но ненадеванными костюмами. Понизу стоят ровные ряды черных галош, на быстрый взгляд одного размера.

Медицинские костюмы россыпью прикрывают все свободное пространство между стен и полок, я чувствую зуд под одеждой, подходя ближе. Зуд начинается с подмышек, теперь залезает под рукава, волосы на руках приподнимаются и упираются в тяжелую халатную ткань изнутри – так я обычно чувствую свой мозг, когда много выпью, когда он разбухает от отека, увеличивается, касается изнутри своих оболочек, а потом вместе с ними костей черепа. Волоски и кора мозга замыкаются в единую цепь, в которую они и так соединены, но тут слияние происходит напрямую, без длинной цепочки синапсов и выработки нейромедиаторов.

Тянет к одежде для стирки. Утонуть в запахах. Впитать порами и волосками, растереть подмышками, заглушить дезодорант. У наших тел есть любови и предпочтения на работе. Мое ждет запах брыжейки на свежем теле молодого мужчины. Я не могу описать, но точно знаю, как это пахнет. Унимает зуд, дрожь, успокаивает мозг. «Брыжейка» – польское, немецкое «брыжи», кайма. Складчатое жабо в брюшной полости, с помощью которого полые органы, то есть кишки, прикреплены к стенке живота. Я нюхаю брошенные в стирку рабочие робы и брыжейки вскрытых тел. Брыжейки, как переваливающиеся бурдюки, наполнены содержимым, но не вином, а жиром. Превращаюсь в зверя, идущего по следу, настигшего добычу. Как пахнет мясо, которое никто не ест.

Метафора замкнутой пищевой цепочки с включенным в нее царственным человеческим видом в качестве еды неожиданно реализовалась в животном мире моргов, как будто восстанавливая баланс. В недавние «первобытные» времена, куда были погружены дома скорби без пристального интереса к ним со стороны надзирающих органов и куда остаются погружены многие учреждения, расположенные за МКАДом, сотрудники моргов, по рассказам старожилов, держали мелкую домашнюю живность внутри – аквариумы, и это, пожалуй, единственное, что прижилось и осталось в кабинетах, грызунов. Откормленные пасюки не хуже цирковых исполняли номера за лакомство, а пираньи вырастали крупнее обычного. Говорили – местный апокриф, наверное, – что питались они человечиной, но мне почему-то кажется, что так и было. Можно было бы подумать, что это ответ спесишизму, но, конечно же, нет. Это всего лишь еще одно, извращенное, его проявление, где животные по-прежнему остались собственностью хозяев. Животные в морге. Пафос поможет сбить Кейтлин Даути в книжке «Съест ли меня моя кошка?», когда пытается убедить читателей, что для домашних животных, которые, по сути, хищники, обглодать тело мертвого хозяина вполне приемлемо: «Еда – это еда, а вы мертвы. Так позвольте питомцам насладиться своим обедом»[28].

Боль по шее поднимается к затылку, по кратчайшей прямой лезет в глазные яблоки, выдавливая их сзади, сильный позыв к мочеиспусканию, аккумулированный в такое же сильное сексуальное желание, будит меня. В конце сна я переместилась на теплоход, со мной были люди, я рассматривала всё и всех в самых мелких подробностях в допустимом разрешении. Мы причалили, и вдруг я решила сойти, как в эту минуту заработали двигатели. Молодой черноволосый капитан сидел почему-то в обзорном баре на носу, откинувшись в угол дивана, я видела его густые ресницы, одну по одной, и черную подводку вокруг глаз. Я умоляла подождать и позволить мне сойти на берег, дать пять минут на сборы. Он кивал и соглашался, но двигатели продолжали шуметь, теплоход отходил от причала, и я во сне решила перестать смотреть сон, выйти из него, пусть даже мне пришлось бы прыгнуть, а я не умею плавать. И проснулась. И осталась здесь. Текст был написан.

Я лежу под капельницей, позволяю втекать в мою кровь неизвестным растворам. За окном движутся машины и люди, и я представлю, как в моих венах плывут красные лепешки-эритроциты (в школе их называли «кровяные тельца») и желтовато-прозрачные прочие тельца. Самые яркие из них – золотистые стафилококки (на фотографии в «Википедии» они похожи на песочное печенье).

Невидимые вещества из бутылки, закрепленной на штативе, спускаются по трубке и через иглу попадают ко мне в кровь. Плавающие в ней крошки-кокки от этого дохнут. Все они кажутся мне одинаковыми, поэтому их не жалко.

Несколько лет назад я ехала на велосипеде по северу Испании, много-много километров в день, а на остановках ела осьминогов – выбирала места, где готовят pulpo á feira. Если было вкусно (а это было каждый раз), оставляла хороший отзыв в Гугле. Однажды мне сказали, что в больших океанариумах работают люди, которые придумывают для осьминогов игры, иначе те грустят. После этого я стала проверять, нет ли осьминогов в составе «морских коктейлей». А каракатиц я ем, у них просто чернила.

Золотистый стафилококк, Staphylococcus aureus, – единственное число для множества существ, защищающие нас латы латыни. В биологии бактерии – проще простейших, и я упростила их, решив, что каждая из них не отличает себя лично. Нет индивидуальности, нет осознания собственной смертности, нет «человечности» – так привычно объяснять убийства как необходимые.

В вену моей левой руки введена игла, в правой я держу айфон и пролистываю новостную ленту. Выделяю взглядом заметку о бактериях – оказывается, они способны обмениваться генами. А если бы люди так могли?

Пусть она будет человеком с таким свойством.

Пусть ее тело и сознание во всем остальном будут как у людей.

Пусть обмен генами происходит в момент эмоционального контакта.

Например, поселю ее в доме в снегах. Там застряло несколько друзей. У нее близорукость, аллергия на арахис, рыжие волосы. Однажды утром один из друзей становится женщиной, а она мужчиной, брюнетка порыжела, третий друг съел арахис и умер от анафилактического шока. Виновница попалась, и ее убили, чтобы она никого не заразила близорукостью.

В других типичных сюжетах тоже никто ее долго не выдерживал. Придется устроить везение, чтобы успеть ответить хотя бы на несколько вопросов:

Есть ли у нее кариес?

Захотела бы она кочевать?

Понравилось бы ей петь в хоре?

Какая роль – лисы, пингвина или зайца – доставалась ей в детском саду?

Красит ли она волосы?

Прыгала ли по сваям на соседней стройке?

Пусть она родится здоровой, пусть ее любят родители, пусть она будет умной и доброй. Пусть она вырастет и поживет сама по себе.

Потом ее поймают и обвинят (без этого никак), так что начну со сцены в суде. Она слушает свой приговор. Посмотрим, как она из этого выйдет. Напишу от первого лица.

[первый факт: две бактерии, встретившись друг с другом, могут обменяться частями своего генома, при этом они не размножаются, а просто живут дальше, немного другими]

Я вижу зал суда на экране, а из зала видно меня. Судья раскрыла большую папку, смотрит в нее и произносит слова. Я не могу их понять, но слышу и слышу.

поражение искажение жение жжение

Я знаю, что мне сделают инъекцию, но вижу костер. Ноздри забило дымом, дышать не получается. Кожу стянуло, как от солнечного ожога. Очень нужен кефир, чтобы всю себя намазать.

показание построение

Я построила скамью подсудимых сама – они прислали мне всё для «оборудования помещения по месту слушания дела». Помещения по месту мщения. Я виноватая, я опасная.

В три года я пошла в детский сад. Мне там нравилось громко петь, прыгать по дощатой веранде, слякать по грязи и смотреть, какие все мы, дети, разноцветные. Только воспитательницы меня теряли: опять Исееву не вижу, ты разве Исеева? Это же Яшина рыжая у нас, а где тогда Яшина? Родители всегда меня узнавали, когда приходили забирать, потому что я еще с утра была рыжая.

поручение учение положение пола жжение

Она продолжает читать, а мне не страшно – тело не выдает ни дрожи, ни сердцебиения. Оно делает что-то новое. Похожее на то, как начинает расти грудь, как увеличиваются и твердеют ареолы: они болят, и все их задевают. Сейчас подобное набухает в ступнях, а сесть нельзя. Ну и ладно, а то стало бы больно жопе.

Мне повезло с телом, в котором они меня застали и заставили остаться. Я ни разу не болела здесь. Может быть, потому, что вела здоровый образ (прообраз) жизни? Мне присылали хорошую еду, следили за соблюдением режима. Следили за всеми моими следами.

дозор надзор зор зазор

Целый год я прожила одна. Мой дом – изолятор, сюда всегда отселяли заразных (разных). Весь санаторий оградили колючей проволокой. Дали (мне?) объявления: условия содержания после задержания в целях поддержания стабильности организма. В первый же месяц я нашла все видеокамеры и каждый день обходила их. Тренировалась показаться и не показываться.

подозрение протокол

За номером кол, call.

Весь год меня расспрашивали: расскажите о себе. Ф. И. О., дата рождения – случайности, годятся для вызывания. Больше мне нечего сказать. У других хотя бы тело – личное: они находят себя на фотографиях по лицу (а я себя по их лицам и обстоятельствам). Правда, в последний год мое тело не менялось, я тут живу одна, ни с кем не сопереживаю, и мы с ним почти срослись. А раньше я просыпалась и осваивалась: как на меня подействует кофе? есть ли у меня аллергия на кошку или арахис? можно ли мне глютен? справлюсь ли я с работой?

за номером от числа

Я работала крупье (внимательность и быстрота достались мне от знакомой брокерки), моделью (когда бывала красивой), поваром в китайском ресторане. Меня увольняли из официанток, когда я не могла запомнить заказ, из курьерок (и курьеров, много раз по разным причинам), из поваров, когда пришла к ним светловолосой девушкой вместо мужчины-китайца. Меня не взяли в машинисты электропоезда (требовалось много документов).

от числа от числа

Однажды к нам в детский сад пришла девочка. Она не играла, не бегала, а вдруг упала на пол и задергалась. Только для меня и для нее это было не вдруг: что-то случилось в ее глазах, и я это тоже ощутила. Какое-то чувство, когда тело затихло и ждет, не знаю чего. Вот и сейчас я испытываю похожее, только одна, ни с кем не разделяя (то есть не вместе).

После этого случая, на следующее утро, меня увезли в больницу, там измеряли и рассматривали. Мама стала очень много работать ради денег на мое лечение, а папа сидел со мной, рассказывал сказки и играл. От этого я выздоровела, а он заболел. Его болезнь оказалась такая же, как моя, но неизлечимая.

отчисла отчисла

Привыкать к телу не сложно, если оно не навсегда. Это как переехать. Уехать и всеми забыться. Забыться – перестать быться (автокорректор: мыться, биться). Люблю опечатки и их исправления.

Еще люблю: базилик и розмарин; балконы; фотографии как коллаж (но не коллаж); начинать учить новый язык; отбирать у слова буквы (или добавлять).

Интересуюсь: рисованием воды; причинами рвоты (кроме отравлений); побегами (растений, из тюрьмы, просто побегать), как довезти пиццу хрустящей (горячей нетрудно); снами.

отчисла отчисла

А ведь бывает: снится знакомый, но выглядит он не как наяву. Во сне любой может переходить в другое тело, и это не мешает узнаванию. Во сне у людей непостоянная внешность. Вот и мое тело всегда подменялось только во время сна. Сначала я пыталась проснуться и захватить изменение, но этого ни разу не получилось (я просыпалась или прежней, или уже другой). Впрочем, все люди растут, стареют, лысеют, толстеют, не видя, как это происходит.

отчисла отчисла

Но они обычно узнают друг друга, а вот меня – нет. Наверное, им мешает научное мышление: привычка наблюдать и отмечать совпадения.

Однажды я сидела в кафе на подоконнике. За окном были расставлены желтые жестяные бочки, для привлечения внимания. Одна бочка привлекла внимание прохожего, и он по ней стукнул. Я начала считать, сколько прохожих стукнет по бочке. Прошло тридцать человек. Потом еще один. Никто из них не стукнул. Я расстроилась, потому что единичный результат не годился для обобщения.

отчисла отчисла

Кстати, девочка, от которой я переняла готовность к припадку, выздоровела – моя мама прочитала об этом в районном чате.

После того как умер отец, я осталась дома с мамой. Мне нравилось сортировать мусор, и она выпускала меня из дома до помойки. Однажды я принесла волнистые картонки, а один мальчик – разноцветные пластиковые крышечки. Мы обрадовались: я рассказала, где столько набрала, и он рассказал, где столько набрал. На следующее утро я обнаружила у себя член. Мама всполошилась и повела меня к врачам. Меня лечили, я убегала и все меньше походила на маму.

Судья вдруг перестала читать и закрыла папку. Она и еще двое сидевших по бокам от нее встали и вышли. А мне что делать? Сесть можно? (Прослушала.) Я всегда была рассеянной (запишу в список постоянных качеств, чтобы отвечать на «расскажите о себе»). Хотя нет, не всегда, я же работала крупье.

Интересно, а я правда умру? Можно перейти в другой мир или превратиться. Больше не знаю вариантов. А может, я уже превратилась? Материнских генов во мне не осталось, это проверили.

Они снова вошли в зал, сейчас зачтут. Вот оно, настойчивое настоящее: все стало так видно, что даже зашаталось. Белый потолок, стены в цветочек, голубые занавески, коричневая скамья, похожая на старинную школьную парту. И я на ней, какая-то широкая и, кажется, четвероногая.

В ее теле не оказалось ничего супергеройского, ничего полезного для борьбы с монстрами (она могла бы случайно кого-нибудь размонстрировать, но сразу бы перевымонстрировалась).

Кстати, кроме американской (или европейской, потому что мифы и кентавры) линии человекоживотных есть еще японская, в ней человековещи: «Человек-ящик», «Человек-комбини». У них тела как у людей, но они находятся внутри объекта-метафоры (ящика, магазина) и выражают его суть в своем характере.

Моя героиня изолирована как человек-ящик и перенимает чужие свойства как человек-комбини. Но у нее и тело не вполне нормальное, и если бы не его бактериальные свойства, то не было бы второй части истории. Правда, я не точно знаю, о ком в ней рассказывается.

Однажды решили воссоздать динозавра по его ДНК, но спорили, будет ли это воскрешением того же самого или вырастет новый. На всякий случай клонировали сразу двух. Все согласились, что появились два разных динозавра, хотя геномы у них одинаковые. Однако относительно того, который давно умер, у многих остались сомнения.

В любом случае напишу от первого лица.

[второй факт: бактерии размножаются делением: ДНК бактерии удваивается, вокруг каждой копии формируется оболочка, и вместо одной бактерии получается две, с одинаковыми геномом]

Каждый год я возвращаюсь сюда и перехожу из зала прилета в зал вылета ждать обратный рейс. Смотрю, как к самолетам придвигаются трапы, и вспоминаю день, когда здесь случайно осталась в живых. Помню, как бежала по рукаву, а мне кричали про билет и конец посадки. Потом дорожка наклонилась, и я по ней поехала.

Меня привезли в больницу без сознания и без документов. Никто меня не искал, и я не смогла назвать родных или знакомых. Получалось, что я утратила память из-за шока. На самом деле я помнила, как мое тело растянуло вширь и больно прострочило по центру, сверху донизу. Потом я располовинилась, и в середине меня оказался воздух.

Я рассказала об этом терапевту, хотя и боялась, что он отправит меня в психушку.

Но он читал о похожих галлюцинациях у выживших после другого теракта.

Но это со мной было еще до того, как я прибежала в аэропорт.

Но это типичная спутанность порядка воспоминаний.

Потом мы с ним пересказали мое прошлое. Он показывал мне карточки, а я говорила, что вижу и чувствую. Он наблюдал на аппаратах активность моего мозга и называл часть моих слов реальностью.

Проявилась одна странность: программа смоделировала мое лицо во всех возрастах, и я ни разу не узнала в нем свое. В остальном все примерно объяснилось. Выяснилось, что у меня было нормальное детство, пока я не заболела. Эта болезнь находилась в нервах и в мозге, от нее остались видимые следы. Я выздоровела, но отец заболел и умер. Я чувствовала себя виноватой. Мать заперла меня дома. Я приняла это как правильное наказание. В тринадцать лет мне захотелось секса, и я стала убегать из дома. Потом у меня было психическое расстройство, из-за которого я год провела в закрытой лечебнице: путала себя с другими, во мне смешивались мои и не мои чувства.

Кто мои родители – узнать не удалось. Зато определили мой биологический возраст, а точную дату рождения разрешили выбрать самой.

У меня все нормально. Только привязалась одна фантазия, типа грезы: в комнате с цветочными обоями стоит школьная парта; девушки-двойняшки смотрят на экран, на котором показывают суд; потом одна из них (как бы я) смотрит в угол, где висит видеокамера, и уходит, а оставшаяся (тоже как бы я) слушает, что скажут в суде.

Сейчас я в самолете. Все пристегнулись и пережидают показ: проводницы надевают желтые жилеты поверх синей формы, потом как бы дуют в клапан. Я всегда смотрю не отвлекаясь, но никак не могу запомнить, что же надо делать.

Мне нравится, что их две и они делают все синхронно.

Тем летом я в одиночку отправилась на остров в Финском заливе, собираясь писать книгу о природе. Я уже давно чувствовала, что живу слишком далеко от нее, слишком защищенно. Я знала, что я животное, но прирученное и беспомощное. Я осознавала, что мой образ жизни губит климат планеты, и, что самое ужасное, ничего не предпринимала, чтобы начать жить иначе. Обо всем этом я и собиралась писать, опираясь на собственный опыт.

Меня тянуло в глушь.

Тем летом нам с братом удалось снять домик на острове, почти даром. Там я и решила начать. Домик был маленький и ветхий, но в кухонном шкафу теснились дорогие чашки фирмы «Арабия», как у бабушки. Куда ни глянь, всюду простирались море, черничники, старые ели. Управлять старой, неповоротливой моторкой было трудно, хоть брат и учил меня. Но я хорошо запомнила маршрут: высокий остров по правую руку, по левую – стая пришвартованных лодок, узкий пролив, огромная ель, опасная мель. Приехала! Я хорошая морячка, но плохой капитан. В моторке лежал полный запас провианта, четыре больших канистры воды и три важных книги. Мне было сорок шесть. На термометре – плюс тридцать пять.

Мое отношение к природе: я человек городской, но родилась и выросла в Финляндии, так что, возможно, не так уж и отдалена от природы.

Мне не в диковинку ходить в сортир на дворе, гулять босиком, пи́сать в кустиках и без стеснения сидеть голой в бане.

В детстве и юности я была скаутом. Так и не научилась завязывать все узлы и ориентироваться на местности. Числилась в отряде художественной самодеятельности. Но мне нравилось таскать тяжелый рюкзак, а еще я умею готовить на походной кухне. Люблю спать в палатке и погружаться в стихию.

На острове было прохладнее, чем в городе. Я немедленно занялась организацией времени, расчерчивая день на клеточки. По утрам я решила спать сколько захочется: весна выдалась тяжелая. Проснувшись около десяти, без будильника, я долго лежала и размышляла. Далее: йога, утреннее купание, завтрак – медленный и основательный. Все это означало, что к основным занятиям: чтению сложных книг о природе, изменениях климата и разных радикальных подходах к этой проблеме, я приступала не раньше часа-двух пополудни. Это меня не тревожило, но я отдавала себе отчет в том, что этот размеренный темп жизни – неслыханная роскошь.

Взяв книги, я спускалась к террасе, расположенной на солнцепеке у воды, метрах в двадцати от дома. Мама, когда приезжала навестить брата, видела здесь выдру. «Выдра плыла мимо, спокойная и довольная жизнью, – рассказывала она, – и вдруг посмотрела прямо мне в глаза». Я же не видела ни животных (кроме самых обычных пташек, мух и муравьев), ни людей, хотя остров большой и там много дач. Покидая жилище, пусть даже на минутку, я закрывала дверь и все окна, чтобы, вернувшись, не обнаружить в доме какое-нибудь животное. Насекомых, пауков и клещей я не боюсь, а вот найти там крупную птицу или змею совсем не хотелось. В один из дней от пирса, расположенного в паре сотен метров от моего, отчалила лодка, в которой сидели мужчина, женщина и двое детей, но я забыла помахать им в знак приветствия.

Вот книги, которые я намеревалась прочесть:

«Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо,

«Индустриальное общество и его будущее» Теодора Качински,

«Дикий человек и другие заметки о природе» Риикки Кайховаара.

Я ела только полезные растительные блюда, привезенные из города в пластиковых упаковках. Быть веганом – удивительно легко, если живешь одна на острове. Я почти ничего не готовила (в основном чтобы не мыть потом посуду), так что, можно сказать, перешла на сыроедение. Я вообще довольно мало ела, у меня бывают периоды аскетизма. И еще, когда я совсем одна, легко забываю о базовых потребностях тела. Я все время пила чай и один раз в день двойной эспрессо, пока не обнаружила, что воды в канистрах маловато. Это произошло вечером второго дня. Я не хотела возвращаться и пополнять запасы: вдруг с лодкой что-нибудь пойдет не так. Кончись у меня бензин, я и вовсе не знала бы, что делать. Пришлось бы, наверное, грести слишком короткими для меня веслами.

Два-три раза в день я плавала в море, спасаясь от жары и еще чистоты ради. Нагишом и всякий раз по одному и тому же маршруту: до буйка, вокруг него и обратно. Топить баню ради себя одной не было сил. Я хорошо плаваю, но все время боялась, что в воде у меня случится приступ какой-нибудь болезни. Пойти ко дну в полном одиночестве. Какая трагедия. Но такое случается. Вода уже цвела, хотя был еще только конец июня. Искупавшись, я быстро ополаскивалась ледяной водой из колодца. Она текла через шланг, вмонтированный в сложную водопроводную систему домика. Я не хотела пить ее даже кипяченой: вдруг живот заболит. Или скрутит так, что и на помощь позвать не успеешь, а просто тихо умрешь от дегидрации. Я ввела режим экономии воды, и это тоже было частью приключения.

Вечерами я смотрела «Нормальных людей» на ноутбуке и думала о сексе.

Закаты были как на китчевых открытках.

Ночью, честное слово, кто-то ходил вокруг домика, скребся в стены и окна. Я лежала не шевелясь, а потом опять засыпала и спала глубоко и спокойно. Во сне знала: это медведь. Утром: ни следа.

Пишу, будто пробираясь к косточке большого плода,

вокруг нее непостижимо много лишней материи,

всякий раз.

Сначала долго сопротивляешься тому, что вот оно – то, что я хочу сказать, – это оно и есть, ничего больше. Только это и есть я, больше ничего не могу дать – так думаю, блуждая в невыносимой пустоте. Может быть, простыми словами я окутываю то, что боюсь выпустить наружу.

Но если некоторое, неопределенное время терпеть хаотичность текста, не зная, каков будет исход, то в конце концов возникает то, что невозможно спланировать. Происходит какой-то сдвиг. Что-то, чего не знала.

Пространство.

То же самое происходит иногда во время чтения. Даже с большей силой. Встреча? Не в самих словах, но в их расположении по отношению друг к другу. В том, как они несут свое значение. В том, что между. И это меняет мир.

Итак, я приступила к чтению. Дело продвигалось очень медленно. Мне хотелось просто валяться на солнцепеке и любоваться загаром на животе. Начала я с «Уолдена», настоящей классики литературы о жизни в глуши. Автор, Генри Дэвид Торо, родился в 1817 году, а в 1854-м написал эту книгу, ставшую, если не иначе, интересным историческим документом. Торо склонен к морализаторству и философии («анархопримитивист и трансценденталист»). Он считает, что, наследуя землю, крестьяне попадают в беличье колесо, где невозможно наслаждаться жизнью как таковой, временем и природой. Торо проповедует дауншифтинг и следует собственному учению. Вместо того чтобы зарабатывать на жизнь (что к тому же было непросто из-за подозрительности соседей, которые ничего не покупали у Торо и почти не звали подработать), Торо выстроил избушку в миле (1,6 км!) от деревни. Там он на протяжении двух лет созерцал звезды и наблюдал за животными, трудясь лишь ради прокорма и гневно комментируя тупость человечества. Торо подробно документирует расход пищи и строительных материалов. Он записывает, сколько сбережений имел на момент начала эксперимента, и вычитает израсходованное. Торо пишет, что питался преимущественно рисом, что неудивительно для адепта индийской философии. Однако случался и кусок-другой salt pork. Торо цитирует слова поэтов и философов о чудесах природы и пагубности цивилизации, а также перечисляет свои занятия: I got up early and bathed in the pond; that was a religious exercise, and one of the best things which I did.

Amen to that!

Тон его заметок теплый и прямо-таки сибаритский. Торо встречается со знакомыми, беседует с ними о жизни и своих ожиданиях. Один юноша говорит, что поступил бы в точности как Торо, если бы только располагал достаточными средствами. Глупости, отвечает Торо, у каждого свой путь.

Современники, должно быть, считали его чудаком. Суть его слов многим стала ясна лишь спустя много лет. Стиль изложения обстоятельный и даже напыщенный, и речь в книге идет исключительно о мужчинах. В какой-то момент по бумаге и по моим ногам поползли крупные муравьи, и на сорок девятой странице меня стало клонить в сон. Очнулась я, когда солнце перебралось на другую сторону небосклона, и сразу взялась за «Манифест Унабомбера» – книгу, написанную старым знакомцем.

Теодор Качински, на данный момент семидесятидевятилетний заключенный американской тюрьмы, с 1995 года отбывающий пожизненное наказание, двадцать шесть лет прожил в избушке без электричества и водопровода неподалеку от города Линкольн в штате Монтана. Он был гениальным математиком, преподавал в университете, но никак не мог приспособиться к обычной жизни. Со временем он становился все чудаковатее, страдал расстройством под названием «параноидальная шизофрения» и в конце концов стал отшельником, поселившись в лесной хижине. Со стороны казалось, что он всего лишь охотится на зайцев, выращивает овощи и иногда сидит в читальном зале линкольнской библиотеки. Никто и не догадывался, что его хижина была фабрикой взрывных устройств. С 1978 по 1995 год он разослал по почте шестнадцать самодельных бомб, убив троих человек и покалечив двадцать. Жертв «Унабомбер» выбирал, исходя из своей философии отрицания технического прогресса. Он был воинствующим противником новых технологий. Индустриальную революцию он называл катастрофой, которая погубит Землю, и был уверен, что именно современные технологии являются причиной наших мук – от депрессий и «сексуальных расстройств» до нищеты и изменений климата. Бомбы он отправлял начальникам авиакомпаний, сотрудникам университетов, а также одному генетику и председателю общества лесных промышленников. В 1995 году газета The Washington Post опубликовала манифест «Унабомбера» с изложением основных мотивов его деятельности в обмен на обещание тогда еще анонимного террориста перестать рассылать бомбы. Публикация привела к тому, что брат и невестка Качински узнали его стиль и заявили в полицию.

Безумец. Конечно. Эмоционально неустойчивый отшельник, критикующий цивилизацию, в которой неспособен найти свое место. Превозносящий какую-то мифическую древность и высмеивающий неких «левых» за то, что те защищают слабых («потому что у самих нет хребта») и всегда действуют коллективно («потому что не выносят сильных индивидов»). Все черно-белое, везде крайности, множество важных аспектов просто проигнорировано (как, например, то, что и до индустриальной революции жизнь у многих была не сахар). Но есть в этом тексте нечто притягательное. Нечто знакомое мне. «Унабомбер» пишет, что индустриализм и капитализм лишили нас связи с природой и способности к выживанию в естественной среде – оттуда и депрессии, и фрустрации. Он хочет подорвать основы индустриального общества, не гнушаясь террористическими методами. Все занятия, кроме необходимых для выживания, он называет «суррогатной деятельностью». Я быстро прикидываю: примерно девяносто девять процентов моих занятий – суррогатная деятельность. И мне не кажется однозначно дурным, что моя жизнь по большей части комфортна и стабильна. Но что же делать с капитализмом, который высасывает из нас все соки и разрушает планету? Что делать с тошнотой и одиночеством? «Унабомбер» пишет неряшливо и шовинистски, ему очевидно психически нехорошо. Но позже, читая социолога и исследователя трендов Хартмута Роза, я замечаю некоторое сходство. Современному человеку плохо, потому что он утратил связь с природой и, следовательно, свободу. Почти все части мира – и в географическом, и в ментальном смысле – уже освоены, но контролировать жизнь как таковую человек так и не научился. Приключения для нас – это путевки типа «все включено». Чем больше у нас времени, свободного от чисто практических, жизненно необходимых занятий, тем больше мы спешим. Мы тратим огромные ресурсы на поддержание того темпа, той эффективности и комфорта, к которым приучили себя. Мы слепо несемся вперед, утратив связь с планетой, временем и друг другом, то есть со всем, что дает нам ощущение осмысленности.

Меня (и наверняка Хартмута Роза) интересует экологическая революция, которая учитывает интересы самых слабых членов общества, которая высоко ценит так называемые женские качества и видит в женщине не меньший источник силы, чем в мужчине. Которая верит в женщину и в то, что всеобщая защищенность и благополучие возможны. Еще меня привлекает мысль о снижении темпов – вместо войны, которую проповедует «Унабомбер». И все-таки я посмотрела большинство сериалов, документальных фильмов и клипов о нем на YouTube, прочла почти все написанное об этом человеке – и хочу еще.

Я сделала перерыв, чтобы растянуть затекшие конечности. Потом вернулась в домик, залезла в интернет и зафолловила в «Фейсбуке»[32] группу Off Grid Living. Там американцы, одетые во фланелевые рубашки, выкладывают фото «хижин», похожих на обычные финляндские дачи.

Это было в тот же день или позже?

Оставалась еще одна книга, ее я оставила на сладкое. Десерт из мха, микробов и зарослей.

Дикая природа существует где-то там, вдалеке. Доступ к ней есть лишь у немногих. Там, вдали, она сказочно расцветает иной реальностью – более величественной, более красивой, более удивительной, чем наша. (Риикка Кайховаара, «Дикий человек»)

Стопка книг была не особо внушительной, но так я устроена: если с самого начала завышу планку, то в итоге вообще ничего не сделаю. В сборнике эссе, выпущенном в 2019 году, финляндская журналистка Риикка Кайховаара – ей сейчас около сорока – проблематизирует само понятие природы. Ее главный тезис: все есть природа. Мы же чаще всего используем это слово для обозначения ностальгической иллюзии. Говоря о нашем отношении к природе, мы ошибочно отделяем себя от нее. Страх смерти мешает нам принять то, что грязное и больное, непродуктивное и нечистое – тоже природа. Что на задворках мегаполисов порой обитает больше биологических видов, чем в заповедных лесах. Что наши тела кишат бактериями и грибами, и это тоже жизнь. Что природа всегда восстанавливается после вырубок, лесных пожаров, уничтожающих биологическое разнообразие, и прочих катастроф, вызванных деятельностью человека (который есть часть природы, да, но весьма похож на инвазионный вид). Просто природа не всегда восстанавливается в соответствии с ожиданиями и желаниями человека. «Для других животных природы не существует. Они неспособны видеть и понимать ее. Они и есть природа». «Почему человек должен быть важнее других видов?» – пишет Кайховаара. Мы, несомненно, обладаем сознанием и чудесно устроенным мозгом. Но прежде всего, подобно всем остальным организмам на земле, мы – это плоть, кровь, нервы, внутренности и все наши бактерии и грибы. Приближаясь к осознанию этого, мы наконец-то сможем расслабиться. Мы не в состоянии контролировать процесс. Все, что есть в мире, рано или поздно прекратит существование (и ты тоже!). Но мертвые деревья, мертвые тела питают другие виды, становясь почвой для их роста.

Что еще важно: мы тоже имеем право на существование. Ненависть к себе лишь усиливает отчаяние и подталкивает к принятию неизбежности климатической катастрофы, сопровождаемому какой-то деструктивной эйфорией. Нам бы лучше оставить высокомерие и слиться, смешаться с природой. В самом конкретном смысле: готовить компост-бокаши, возиться в дерьме. Это освободит нас от тоски и страхов, истязающих современного человека. «Даже если человек уничтожит самое себя и жизнь на Земле прекратится, – пишет Кайховаара, – это будет означать победу природы, так как смерть есть часть жизни». Может быть, раньше, когда у нас были религиозные нарративы, нам легче было принимать это? Может быть, скоро наступит время новых, столь же всеохватных нарративов?

Размышления Кайховаара напрямую связаны с трендом rewilding, очевидно давно уже шагающим по миру, но ранее мне незнакомым. Сторонники идеи rewilding считают, что, вместо того чтобы разрушать, а затем восстанавливать в желаемых пределах природу, нам следует просто оставить ее в покое. Только взгляните на заповедники: мы тратим огромные ресурсы на то, чтобы поддерживать их в том виде, какой нам кажется правильным. Лучше довериться природе, она справится – так или иначе. Эта мысль обладает огромным потенциалом, она могла бы составить альтернативу нашему нынешнему образу существования, стоит нам лишь позволить ей понемногу войти в нашу жизнь. Разумеется, все не так просто. Но как приятно читать эти четкие формулировки! Ментальный сдвиг: мы преувеличиваем собственное значение. Что-то растет, прорастает. Все находится в постоянном движении.

К вечеру похолодало. Я пошла в дом за кофтой. Мне нравится мерзнуть, и жару я тоже люблю. Люблю искать прохладу в тени деревьев, в воде. Моя жизнь на острове подходила к концу. Вот-вот придет время убрать в домике, погрузить вещи в моторку и отправиться на материк, отсчитывая ели, мели, пришвартованные лодки. Втащить моторку на сушу, напрягая все силы, навесить цепь и запереть замок. Я захлопнула последнюю книгу. Вдруг совсем рядом что-то промелькнуло, я заметила это боковым зрением. Цапля! Я никогда раньше не видела цапель и даже не задумывалась об их существовании, но сразу поняла: это она. Цапля металась над заливом – безвольно-длинные лапы касались воды то тут, то там – и кричала, хрипло и атонально. Поразительная, невероятная птица, будто и не финляндская вовсе. Что ей было нужно? Я не могла оторвать глаз от нее.

Я не прочла все, что собиралась прочесть. Но следует ли заставлять себя читать на оранжевом медленном закате, когда облака будто живут своей жизнью? Мне хотелось rewild саму себя. Я помыла посуду, последний раз искупалась в синей от цветения воде у пирса, проверила электронную почту. Я очистила сушилку для посуды, все время стоявшую во дворе и посеревшую от пыльцы, хвои и какой-то пыли, чтобы брату и его семье меньше пришлось убирать по прибытии. Доела квашеную капусту и пописала на дорожку. «Я тоже брожу во сне, человек среди людей. Я, человек, пишу о людском веке. Мне не сбросить человечью шкуру».

Мы жили в маленькой комнатушке на 2-й Восточной улице. Это тесное пространство было прямоугольным: два на четыре максимум. Но можно было разместить кровать и диван в длину и пару книжных полок. Все стены были обшиты тонкой деревяшкой, на полу – затертый ворсистый ковер коричневого цвета.

Мебель Саша нашел на помойке и тщательно обработал ее аэрозолем «Лизол». Запах лимонного бензина у химиката с первого вдоха в голове у Саши обозначал не только чистоту, но и возможность уничтожить что-то на 99,99 %. Так было написано на банке, и он этому верил.

Окно выходило на задний дворик синагоги напротив. Религиозные праздники были волшебными ритуалами, которые меня очень пугали. Мужчины, одетые во все черное, ходили туда и обратно, шепча, ревя, вопя и скуля.

У нас было много тараканов. Иногда я ходила на кухню ночью, включала свет и смотрела, как море их маленьких тел распадается передо мной. Иногда я наблюдала, как они едят нашу еду. Иногда я смотрела, как они дерутся или умываются. Это была одна из причин, почему мы ели в своей комнате. Подальше от трех сожителей за стенкой. Все мы нелегалы, все в ожидании… прав и документов.

В первую ночь, когда я прилетела в Нью-Йорк, я спала на диване, а он на кровати рядом со мной. Я проснулась посреди ночи и увидела его на коленях передо мной. Он плакал, мычал, целовал меня и облизывал, как собака, повсюду. Повторяя:

– Родная моя, как я тебя ждал. Ты приехала, ты спасла меня… родненькая ты моя…

Вскоре я перебралась в его постель, где чувствовала себя в безопасности, потому что я была не одна, и в страхе, потому что он был рядом.

– Папа, покажи мне, – спросила я однажды, – что было таким твердым и теплым на моих ягодицах.

Сначала он отказал мне, но спустя пару дней показал свой возбужденный пенис, вылупившийся из черного гнезда.

Мне всегда хотелось есть. Поэтому тянуться за ним казалось чем-то естественным и положить его без слов себе в рот, как молча потребовал папа, было небольно. Поначалу.

Ребенком меня не хвалили. Ни за поступки, ни за отметки, ни за внешность. Папин восторг наконец-то разбудил во мне чувство пользы. Его благодарность показала мне, что он ко мне неравнодушен. Мне нравилось, каким хрупким он казался у меня во рту, в моей руке и снова во рту.

«И как он может быть плохим, если он мой папа и я его люблю».

Были дни, когда я чувствовала себя заключенной в этой комнате. И дни, когда я чувствовала себя просто его любовницей. Были дни, когда мне было одиннадцать лет и я играла с куклами и смотрела мультфильмы. А были дни, когда я мечтала, что кто-то придет и спасет меня. И дни, когда я чувствовала себя как его жена, в ожидании, когда он вернется домой – поесть.

Я думала, он любил меня. Но не все так просто. Достаточно было посмотреть на наш стол, на то, как он меня откармливал. Я приехала в Америку, зная, что такое настоящий голод. Голод, который тебя ест изнутри. Голод, который не умолкает. Голод, который каждый день увеличивается.

Американские магазины мне казались сном наяву. Здесь было много, очень много «ножек Буша». И они были свежие, а не замороженные, как на прилавках дома. Полкило стоило 99 центов в гастрономе CTown на авеню P. Часто папа жарил их с картошкой, и мы всю сковородку ярко украшали кетчупом и пихали жирную массу себе в рот, а потом заливали ее двухлитровыми бутылками кока-колы.

Уплетая искусственно размноженную курятину, умытую хлором, я превратилась в женщину за шесть месяцев. У меня появились большие груди и белый пушок под мышками и между ног. Потом все как бы раздулось: мое лицо, моя шея, руки, ноги, живот и жопа наполнились водой, солью и жиром, а рот – слюной.

Он любил кожу, особенно когда она была очень хрустящей. У него во рту таял и капал с подбородка растопленный жир. С каждым укусом он испытывал восторг и удовольствие, рассматривая сочную, нежную мякоть белого цвета у себя в руках.

В двенадцать у меня начались месячные. Папа испугался, но потом решил заснять мой первый тампон на видео. Я много раз читала инструкцию, чтобы подготовиться. Он заранее заставил меня принять душ, как будто какое-то количество воды в мире могло отмыть меня. Он направил объектив на картонный аппликатор. В кадре я вставляю себе в отверстие длинную трубочку. Мой указательный палец проталкивает ее глубоко и до конца.

Я часто крала его чаевые: доллар тут и там. На «Кингс-Хайвей» была хорошая кошерная пиццерия, где можно было купить кусок за 99 центов. В Америке все хорошее стоило 99 центов. Когда он уходил на работу, я выбегала, покупала два куска и бежала обратно домой, чтобы проглотить перед телевизором.

У папы было отменное чувство юмора. Он был мастером матерщины. Он смаковал каждую букву, каждое слово, каждый звук и их сочетание. У него всегда была масса анекдотов и неправдоподобные истории, разукрашенные сувенирами его приключений: открытками, фотографиями, рисунками, пластинками, пустыми бутылками и фантиками от импортных конфет. Его «телки», «бабы», «девки», «курвы», «биксы», «сучки» и даже «шмоньки» украшали нам всю нашу жизнь.

Однажды под матрасом он нашел письмо, которое я написала маме. Он разозлился. Очень сильно разозлился. В ту же ночь он выпил бутылку «Манишевица». И плакал. Спрашивал меня, почему я пишу о нем такие вещи. И сказал мне, что любит меня, очень сильно. Где-то через час, когда меня потянуло уже в сон, он разбудил меня и объявил, что если я хочу увидеть свою мать, то забуду про письмо. Затем он сунул пустую бутылку «Манишевица» между щек моей задницы и прошептал:

– Я люблю тебя, я люблю тебя… так сильно.

Ураган стих, но я не спала. В ту ночь я молилась, чтобы земля проглотила меня целиком. Чтобы черви съели меня заживо, чтобы мои кости превратились в камень, зарытый глубоко-глубоко, где никто никогда не сможет добраться до меня и прикоснуться.

Когда я родилась, у мамы образовался мастит. Ее груди так разбухали, что ей было больно дышать. Как будто кто-то положил тонну кирпичей прямо ей на грудь. Мой отец выжимал молоко обеими руками, словно доил корову. В роддоме говорили, что если молоко не сцеживать, то оно застоится еще больше и инфекция распространится по всему телу. Отец тянул мать за вымя, как будто якорь за канат. Через несколько дней она не могла меня даже видеть, и меня отвезли к ее подруге, тете Инне, у которой было здоровое молоко. Мне понравилось. Сегодня мама не любит это вспоминать.

Говорят, что еда нужна для выживания… что это наше топливо, наша энергия. Но вскоре моя нужда превратилась в ненасытную жажду, в голод, который невозможно утолить. Если у меня не было причины выходить из дома, я ела все подряд: соленое, сладкое, горькое, кислое. Вкус не волновал меня так, как объем. После обжираловки я выкладывала все огрызки и упаковки на кухонный стол, писала список и шла в магазин. Все съеденное было возмещено до возвращения папы с работы. Все заработанные мною деньги всегда уходили на жратву. Клетки моего тела поедали синтетические клетки обработанных продуктов. В пещере, слепленной из выработанного жира, я скрывалась от одиночества и страха.

Мама наконец приехала, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Она каким-то образом знала, что мне больше не мать, и учуяла, как любое другое животное, что в этом стаде для нее нет места. Как любое дикое животное, я хотела растерзать ее, если она приближалась слишком близко ко мне и к моей боли.

Когда я рассказала ей, какими были последние три года моей жизни, она задала только один вопрос: «Ты любишь его?» Ей было тридцать четыре года, она была моложе меня сегодня. Мы шли под навесной линией метро F на Макдоналдс-авеню, и я разрешила ее словам ускользнуть, когда на рельсах громко пронеслись тяжелые колеса.

Когда ты живешь в аду, но у тебя есть еще небольшая надежда, которая охлаждает твою горящую кожу, есть место для какого-то продолжения. Когда моя мать смотрела на меня, я не видела никакого будущего. Она часто старалась не смотреть в мою сторону.

Когда я видела своего отца в последний раз, мне было пятнадцать лет. Через две недели после нашего побега в Лос-Анджелес, организованного маминой подругой.

В Лос-Анджелесе мало кто пользуется автобусом, кроме эмигрантов, пьянчуг, наркоманов и бездомных. Я добиралась домой на автобусе по бульвару Санта-Моника. Дорога домой была с пересадкой. Переходя через перекресток, я увидела обрушенное лицо своего отца с синяками под глазами. Он узнал, где мы.

Мое тело, не я, упало в рядом растущие кусты. Прочные ветки обняли меня, и лишь осталось закрыть глаза и представить, что я невидимка.

Папа не заметил меня. Меня никто не заметил. Сидя в клумбе, полной окурков и плевков, я схватилась за колени, не решаясь сдвинуться с места. Не представляю, сколько времени я там просидела, но ноги так свело, что было сложно подняться. Почва под юбкой оказалась влажной, и я поняла, что я обоссалась. В автобусе по пути домой на меня никто не смотрел и никто не нюхал.

Многие бы согласились с тем, что я так и осталась той обоссанной, напуганной девчонкой. Я начала преодолевать этот страх, когда решила стать матерью; взяв ответственность за жизнь, какой бы она ни была.

Когда мне подтвердили беременность на сроке девять недель, мне сразу выдали список запрещенного. Нельзя было есть устрицы, колбасу, суши, сыр. Ну и пить кофе и вино. Я ела, и пила, и долго готовилась к родам. Чтобы быть в «полном сознании» и без наркоты, я брала курсы медитации, самогипноза и специальные уроки дыхания.

Сидя дома в старом, рваном кожаном кресле, я вдруг почувствовала, как будто лопнул шарик с водой под задницей и все потекло на пол.

«Это точно не выведешь», – подумала я, пялясь на пятно между ног.

Я быстро в душ. Стою и жду, пока все выльется. Потом набрала полную ванну воды и посидела в ней. Позвонила Уилли, моему акушеру. Он велел ждать. Думала лечь. Полежала. Волна боли нахлынула сначала как прилив, а потом как цунами. Особенно ударило в спину. Ужасное давление прямо рядом с копчиком. Стоило прильнуть плотно спиной к стенке, у меня отпускало. Потом ложусь. Качаю себя, как в детстве. Опять к стене. И так часа четыре.

Промежутки между схваток укорачивались (я об этом читала). Надо ехать. Сесть в машину не могу. Встала на колени в промежуток между передним сиденьем и бардачком. Ослепла от боли. Закрыла глаза и стону, стону, как подстреленная собака.

Тормозит. Нет парковки. Едем на лифте на четвертый этаж. Там Уилли. Он сажает меня в ванну с ментоловым маслом. Ведут в комнату мерить сердцебиение. Меня тошнит. Нечем блевать. Только желчь.

Невозможно лечь. Боль.

Невозможно сесть. Боль.

Где Уилли?

Где мои медитации?

Где массаж?

Подставляют какие-то бумажные тарелочки в форме почек. Я такие уже видела, кажется, у зубного.

– Присядь на корточки, – указывает Уилли. – Давай! Еще разок попробуй!

– Ты охуел, блядь?

Я голая. А на хуй халат? Жара. Два шага вперед. Два влево. Три назад. Положили под капельницу после четырнадцати часов ходьбы на одном месте.

Пришел чувак. Посадил на койку.

Не двигайся, мол, ща всажу иголку, чтобы мозги отключить.

Отключили боль. Хорошо. Положили. Я уснула. Разбудили. Будем резать.

– Как это? – Я в слезах. – Можно я еще попробую?

– Она не хочет спускаться в родовой канал, надо ее доставать, – говорит подонок Уилли. – Воды отошли слишком давно…

– Я с ней поговорю, – обещаю я. Уговаривала. Умоляла.

Пришел другой чувак, этот «гинеколог».

Засунул руку.

До локтя?

– Будем резать, – говорит он Уилли, а не мне. – Ваш ребенок не хочет спускаться. Он, наоборот, вверх карабкается, – говорит он теперь мне.

«Почему? – думаю я про себя. – Что там? Так страшно?»

– Готовьтесь? – говорит Уилли «гинеколог».

Меня бреют. Мажут йодом. Везут. Там куча людей. Опять чувак с наркотой:

– Давайте, садитесь.

– Она не может, – говорит Уилли.

– Посадите, – отвечает он.

Мое тело не мое. Громадный кулек с жидкостью переливается из стороны в сторону. Потом все окостенело. Положили на другой стол вместе с простынями.

– Вы это чувствуете? – спрашивает чувак-«гинеколог».

Он водит по животу чем-то острым.

– Да!

– Давай, добавь дозу, – указывает «гинеколог» дилеру.

– Сядь.

Меня посадили.

Я чувствую, что у меня что-то ледяное крадется по спине. «Ой, это уже нехорошо», – думаю я.

– Ты что? – я кричу, а он не слышит.

Я тону! Я не могу дышать!

– Я не могу дышать!!!! – но это лишь шепот.

– Это нормальное ощущение, – скрипит дилер. – Успокойтесь.

Меня распяли, как Христа. Я не могу даже и пальцами шевелить. Я не могу кричать! Меня не слышат. Они обсуждают вчерашний футбольный матч! Мама!

Повесили синюю клеенку передо мной. Никого не вижу. Кто-то насадил маску с кислородом. Легче.

Они что-то делают со мной. Сколько их тут? О чем они говорят? Что это за запах? Паленые волосы? Они меня паяют. Разорвали мне брюхо и паяют обратно.

Что это за звук? Кто это плачет? Это мое? Это мне?

– Вот ваша дочка. У вас девочка, – какая-то баба протягивает мне маленького звереныша.

«Девочка!» – я про себя.

Я не могу обнять ее, прижать к себе, бежать отсюда. Какая она хорошенькая. Маленький комочек мяса. Ручки, ножки: пять и пять; и пять, и пять.

– Положите ее хотя бы!

Положили.

Я только могу лизать ее свернувшуюся кровь. Мою кровь. Нашу кровь.

Унесли. Я теперь не могу и шевелить языком, но мне больше не страшно. Пошли все на хуй.

Когда нас выпустили из больницы, мы сразу пошли в ресторан. Я заказала:

Когда я лежу рядом с дочерью, мне все еще хочется ее съесть. Откусить чуть-чуть пухлую ручку, щечку, попку. Страсть ненамного отличается от той, какую я испытывала к ее отцу, когда мы только познакомились.

Часто мечтая в постели, кто какой на вкус, мы даже купили скальпель в интернете, чтобы попробовать карпаччо моих интимных органов. Хорошо наелись и напились в подготовке к операции, но дело так и не дошло до скальпеля, мне было слишком страшно. В конце концов он меня съел… но по-другому.

Когда у нас появился сын, мы уехали жить на остров Груа в Бретани. Говоря себе и друг другу, что это все для детей, для нашей семейной идиллии. Мне нравится эта версия.

Но на самом деле мы уехали туда потому, что во Франции назначили режим санитарного ЧП в связи со всплеском эпидемии COVID-19. Мы покинули тесную квартиру в Париже и поехали к воде.

На острове мы находились все вместе и на одном месте – без всяческих скитаний, перемен, обязательств, работы, суеты, родни и друзей.

Здесь было спокойно. Постепенно нашли свой ритм. Антоха ходил в город за покупками. Я готовила завтрак. Он – обед и ужин. Рисовали, гуляли, ели, ели, спали, очень много спали.

Между нами не было никакой ругани. Удивительно, но и не было никаких переживаний по поводу «конца света», как будто мы были готовы к пандемии, как будто мы этого и ждали: разрешения уединиться, разрешения сбежать от всех и от всего.

Дом, который мы сняли, находился в двух шагах от моря. Садя в рюкзак за спину двухлетнюю дочь, я могла и новорожденного сына разместить в специальном шарфе у себя на груди. Втроем мы ходили в походы вдоль скалистого берега, играли в песке, купались голышом, ловили крабиков при отливе и отмахивались от мошек.

Возвращаясь, папа нам включал дурацкую музыку, мы танцевали и смеялись все вместе. Я смотрела на себя со стороны и боялась нашего счастья.

В новом доме был один сортир на три этажа и семь комнат – как в коммуналке, но без соседей. Тут я любила расположиться под предлогом «посрать». Но на самом деле хотелось опять бежать от самой себя.

Спрятавшись за дверью, закрытой на крючок, я пыталась читать книги из хозяйской библиотеки, которые пахли плесенью. Чаще всего я смотрела на обои. Тут была масса всяких интересных сюжетов – от охоты на кабанов до виноградного урожая и полуголых девок на пляже 1970-х. Всё очень ярко и расплывчато.

Запоры у меня с детства. Но в этот день я впервые решилась на то, чтобы засунуть себе палец в жопу для ускорения процесса эвакуации. Где-то давно читала, что у Мао были специальные люди, которые выполняли именно эту функцию. И потом… сколько мне совали пальцы, члены, бутылки, швабры в жопу – что тут такого? Подумаешь, палец.

Выбрала левую руку, правой держусь за унитаз. Указательным пальцем открываю отверстие. Если слишком сухо, необходимо добавить плевок. Потом легче. Внутри себя слизко и тепло. Стенки отверстия сужаются и расслабляются. Здесь скользко и уютно. Можно идти глубже, но тут присоединяется средний палец, чтобы раскрыть масштаб и дотянуться до стенки, где прячется богатство. Иногда оно твердое как камень, и это очень больно. Но не так чтобы невыносимо. А иногда мягкое, как тесто или манная каша. Чем больше выходит, тем легче себя чувствуешь, но в башке му́ка.

Чем ты занимаешься? Совсем уже? До чего ты докатилась? У тебя сейчас кишка вылезет или пизда выпадет, как у бабушки. Иногда ничего не выходит, и от зла и фрустрации крутишь свои два пальца по трубе из вен и тканей все глубже и сильнее. Ощущение – как будто сейчас вывернешься наизнанку. Что выпадет все: и легкие, и печень, и сердце – не только говно.

К жизни на острове привыкаешь, это лишь требует времени. Местные меня предупреждали, что если выживу две зимы подряд, то смогу остаться. Действительно, зимы на острове суровые. Холода пронзительные и много влажности. Ну и конечно, много одиночества. Понять, сумею ли я, заняло два года, как мне и обещали. И я осталась.

Здесь я окружена водой: глубокой, порой тихой, порой буйной водой, которая движется вокруг и укачивает в сон каждый вечер. Два раза в сутки время прилива и отлива диктуют многим жителям, чем заниматься. Нельзя просто так решиться поплыть на лодке или искупнуться, необходимо согласовать с графиком, который меняется ежедневно. Иначе унесет в открытое море или очень далеко уйдешь в поисках воды, чтобы она тебе лишь лизнула пятки. Солнце и Луна притягивают к себе и отталкивают океан, а я остаюсь на берегу. Меня притягивает и отталкивает вода.

Вода не только у берега и на горизонте, она выпадает из неба и осаждается из воздуха. Дождь, морось, град, роса, туман, иней и изморозь измеряются в тысячу миллиметров осадков в год. Эта бесконечная влага меня укутывает в теплый и холодный пот изо дня в день. Летом температуры достигают свыше +30 градусов и последнее время даже за +40. Зимой не меньше +6. В прошлую зиму выпал снег – первый, спустя тридцать шесть лет. Со временем я больше не замечаю влагу, она стала частью моего тела, она в моем доме, в машине, на окошке – когда я встаю, в моей одежде – когда я одеваюсь.

Говорят, что остров Груа – геологический архив начала времен. Эта местность – одна из редчайших, где скалы сохранили память о деформациях, которые произошли более четырехсот миллионов лет назад. Что лежало глубоко на дне океана сотни тысяч лет назад, теперь шевелится под моими ногами в форме необычных камней, минералов, почвы и песка.

Песок, так же как и дождь, въедается в меня, в мой быт, в мою повседневку. Песок у меня на пороге, как и в моей постели. Я бесконечно стряхиваю его, пылесошу, отмываю, мету. Он мне не так близок и естествен, как вода, он колется, трет и ранит.

В теплые месяцы берег Груа набухает тоннами водорослей. Они греются на солнце, тухнут и воняют помоями. Эти же берега раньше были местной свалкой. Сюда сбрасывали всё – от кофейников до стиральных машин. Сегодня на острове существует организованная свалка, куда можно привезти свои отходы, например строительные материалы, срубленные деревья, ненужную мебель. Туда без спецпропуска не попасть.

У меня три высоких бака на колесиках для мусора, выданные местным управлением. Зеленый – для органических отходов (еды, листвы и так далее); черный – для искусственной помойки и желтый – для более конкретной: пластика, картона, бумаги, пленки и также полистирола. Стекло я вожу в город, там находятся специальные контейнеры, закопанные в земле. Их вывозят баржей два раза в неделю. Летом намного чаще. Летом очень много мусора в связи с присутствием восьми тысяч туристов.

Все, что еще может услужить кому-то, всегда можно сдать в Modern Strouilh, дословно на бретонском «Современная грязь». Но этот притон больше похож на винтажный магазин, целью которого является сокращение отходов на острове. Здесь я отовариваюсь, когда детям нужна одежда, когда разбилась посуда, когда некуда сесть. Чье-то говно – мое добро.

На бретонских островах нехватка воды, это по-прежнему является ключевой проблемой в отношении водных ресурсов и их использования. До Второй мировой войны в Груа единственными пунктами водоснабжения были коммунальные фонтаны и «прачечные», по одной на деревню. Сегодня сохранились 28 питьевых фонтанов и 27 «прачечных», причем в почти неизмененном виде. Сюда женщины приходили стирать и полоскать белье, заодно и пообсуждать все деревенские новости.

У каждой «прачечной» своя легенда и секрет. Раньше исключительно женские места, сегодня они считаются достопримечательностями, за которыми ухаживают местные жители.

Потребность в домашнем комфорте привела к созданию первых сетей питьевого водоснабжения. На острове три участка для очищения воды. Во время туристического разгара существует и мобильное очистное сооружение для очистки сточных вод и дождевой воды, которая находится на плотине Порт-Мелин. Регулярно раздают листовки, призывающие избегать долгого душа и частого использования бытовой техники, например посудомоечной машины.

Каждый день на острове начинается с пронзительных гудков трехэтажного катера, который соединяет наш «булыжник» размером два на восемь километров с «континентом» Франции. Два гудка – к прибытию в порт; три – к отчаливанию из порта Туди.

Находясь в изоляции от ветвей любого другого транспорта, быстро осознаешь присутствие и отсутствие инертных материй и объектов, плотно вплетенных в ежедневную жизнь.

Все или буквально все появляется на острове паромной переправой между островом и ближайшим городом Лорьяном. Батарейки в игрушке сына, сыр в брюхе мужа, мыло на руках у дочери, кокаин в носу у соседа и кирпичи за моей спиной. На острове, кроме камней, деревьев, растений, птиц, животных, естественно появляются только пища… и дети, которые успевают родиться здесь, а не в роддоме Лорьяна.

В Груа пять местных фермеров, которые выращивают фрукты и овощи без индустриальных пестицидов; одна ферма мидий на северном побережье; одна рыбная коптильня в порту; один рыбный консервный завод в индустриальной зоне; одна улиточная ферма рядом с домом; четыре пшеничных поля на западе и одна пивоварня; много яблонь и сидра. Три раза в неделю открыт местный рынок на центральной площади, там я покупаю все, кроме крупы, риса, сыра, мяса и химикатов для стирки, мойки посуды и тела.

Невидимые материи, которые иногда пропадают, намного чувствительнее на отрывке земли. Пропадает и телефонная связь после бури или сильного дождя. Меня эти дни успокаивают, других – напрягают. Не думать об электромагнитных сигналах в теле, еде и воде является для меня большим плюсом жизни на острове. Цифровые деньги, фотки, лайки, письма, сериалы, новости… как влага и песок, обволакивают и разъедают оболочку моей повседневной жизни и, самое главное, мои мысли – и этот осадок неизмерим. Все это как бы есть, но как бы и нет. Хочется зацепиться, потрогать, понюхать – и нельзя. Их присутствие настолько неорганично, что я теряюсь в самоуспокоении. Смотря на радугу, я уверяю себя, что и у вайфая есть свой особенный цвет и его пока не видно.

Самый большой менгир на острове Груа – это Menhir de Clavezic, в высоту шесть метров. Длинный, худой камень вертикально установлен человеком здесь, казалось бы, с начала времен. До недавнего времени менгиры относили к культуре раннего бронзового века. Однако последние исследования бретонских менгиров свидетельствуют о гораздо более древнем их происхождении. Судя по всему, Menhir de Clavezic отмечал могильное поле. Теперь тропинка, на которой он стоит, насыщена высокими папоротниками и другой плотно растущей флорой. Пространство вокруг него довольно ограниченно, за счет чего камень еще больше завораживает и даже устрашает. Это, наверное, самая древняя видимая структура, созданная человеком, которая находится на острове.

Сегодня много другой стройки совсем рядом. Недавний прилив новых жителей, а также ремонт уже существующих объектов дает возможность выживать круглый год многим семьям. В основном португальским иммигрантам, которых раньше сюда привозили за дешевый труд и которые остались и основали собственные строительные компании. Есть и хозяйственный магазин, и заправка, аптека, рестораны, четыре церкви и две сети гастрономов.

На острове свои законы о форме и материалах архитектурных проектов под лозунгом «Запланированный урбанизм». Они выходят за рамки устойчивости окружающей среды и входят в рамки некой ностальгии о прошлом. О бретонских деревушках на берегу моря, где дома бедных рыбаков были нелепо слеплены в одну плоть, впритык друг к другу – с крошечными окошками и плохой изоляцией. Городские власти настаивают на конструкции подобного бытия и на использовании цементного фундамента. Временные структуры, как караваны или юрты, строго запрещены.

Все это можно объяснить бизнесом, как и сильной идентичностью бретонцев и их традиций. Бретань раньше была заселена кельтами, чей язык все еще преподают в местных школах. Музыка и песни бретонцев меня часто завораживают в летние месяцы, особенно по ночам. Местные пляски или хороводы называются Fest Noz[34]. Собираются здесь все и всех возрастов. Мы держимся за мизинчики и топчемся в трансе туда-сюда по кругу под лунным светом. Рядом на billig[35] жарят блины или galettes из гречневой муки и щедро смазывают их сливочным маслом. Луна, хоровод и блины… все как-то правильно.

Раньше на остров приезжали те, кто хотел избежать правил общества и обязанностей. Жить на халяву в новостройке в двух шагах от моря было очень привлекательно. Теперь очередь на два года, чтобы попасть в учет на «социальное жилье». Здесь живут и те, кто сюда приехали умирать. Много пенсионеров, у кого забиты дни разными функциями, кружками, волонтерством. Хор по вторникам в 14:30. Книжный клуб по пятницам. Шитье по четвергам. Ежедневные посиделки с соседями и доставка еды на дом для пенсионеров. Пенсионный дом. Кинотеатр и так далее. Юные семьи, которые раньше сюда приезжали в отпуск, теперь решили заселиться на круглый год. Всех нас где-то около двух с половиной тысяч.

На острове нет хищников, и моя подруга Наоми меня уверяет, что открыть куриную ферму было бы выгодно. Я ей говорю, что не люблю есть курицу. И потом, хищников полно, посмотри только на соседа, который управляет местным клубом охотников. Охотятся в основном на фазанов и зайцев.

Наоми и ее муж Матьё купили землю на острове, чтобы посадить виноградники сортов «шенен», «пино д’Они» и «гролло». Они одни из первых, кто завели плантации в Бретани в связи с переменой климата. Для виноградников, как и для детей, первые три года имеют решающее значение. Если невнимательно следить и ухаживать и не полоть сорняки ежедневно, создается конкуренция в экосистеме, и растение может не дать плод. Пересаживать все заново – значит терять еще три года.

Наоми и Матьё не пользуются химическими удобрениями, пестицидами и гербицидами при выращивании. Почти всё они делают собственными руками, без особой техники.

Сажать виноградники на «капельницы» или систему ирригации, они тоже не хотят. Подобные инструменты гарантируют неестественную зависимость растения. А приучать растение зависеть от искусственных ресурсов воды означает, что корни останутся на поверхности и не будут углубляться в поиске натуральных источников. Виноград остается однообразным, а не насыщенным минералами почвы.

Геологический состав почвы Груа, соленый воздух, черные пчелы-опылители – все является идеальными ингредиентами для интересного вина.

Особый подход к виноделию и выращиванию винограда Наоми и Матьё называется изготовлением натурального вина, или vin naturel[36]. Принципом подобного винодельческого ремесла является уважение к виноградной лозе, так же как и к почве. Результат – живое вино, а не его промышленная противоположность.

Многие даже не задумываются, но вино является одним из продуктов, у которого на этикетке не указываются ингредиенты. А на самом деле промышленное вино с сотнями добавок закреплено поразительным количеством индустриальных сульфитов, или двуокиси серы (SO₂). Добавки используются при изготовлении даже «органического» вина. Разрешается использовать промышленные дрожжи, кислоты, красители, искусственные ароматизаторы, например «Банан» или «Ваниль». Разрешается также и добавка древесной стружки или опилок для придания «вкуса» и ощущения дубовой бочки, в которой якобы «вызревало» вино.

Вкус – это некий стандарт, к которому стремится изготовитель индустриального вина, вина, которое не меняется из года в год. Этими процессами индустрия старается исправлять дефекты винограда, обеспечивать стабильность и «заморозить» вино, чтобы сохранить и увеличить доходы.

В пьяной памяти вино – это то, что сблизило меня с моим мужем у барной стойки. Но и с другими людьми – на фестивалях, в салонах, в гостях и на сборе урожая… Вино – это то, что дало мне дом и радость, когда у меня их не было. И это также является одной из причин, почему я живу именно на этом острове.

Вино – это не только вкусный виноградный сок, который меня расслабляет и веселит. Это не только выражение микробиологии почвы или характерности terroir, в которой была выращена ягода. Вино – это люди, которые его делают. Каждый из них, со своим характером, со своими причудами и убеждениями. Это объект, столь же разнообразный и личный, как ДНК. Я смиренно знаю этих людей и имею возможность смеяться, пить и есть за их столом хотя бы два раза в неделю.

Типичное блюдо, сервированное за этим столом на острове Груа, – суп с мидиями и копченой пикшей. Готовится он следующим образом. На 6–8 человек понадобится: 1,5 кг мидий, 500 г копченой пикши, 250 г картофеля, 550 г сельдерея, 50 г лука-шалота, 1 л пахты, 500 мл жидкого крема.

Открыть мидии в 100 мл кипящей воды (2–3 минуты, пока не откроются). Тут же вынуть, но воду не выливать, а отложить в сторону. Если мидии свежие (и это, конечно, оптимально), то вынуть из ракушек и оставить 8 штук в ракушке – на сервировку тарелок. Если мидии замороженные, заранее разморозить в холодильнике перед готовкой.

Потом в ту воду, где были приготовлены мидии, добавить крупно нарезанный лук-шалот и поставить на медленный огонь на 6 минут, чтобы лук «сварился». Выключить. После чего добавить пахту и 250 мл жидкого крема. Все перемешать и держать на огне где-то 5 минут. Ни в коем случае не кипятить!

Одновременно нарезать рыбу на кубики размером в 1 см. Сварить картофель и нарезать на кубики в 1 см. Осторожно, не переварите картошку! Порезать сельдерей на дольки шириной в 5 мм. Отложить всё в сторону.

Отфильтровать пахту и крем от лука в ситечке. Выбросить лук.

В отдельной миске взбить 250 мл жидкого крема до густой массы. Осторожно перемешать эту массу и отфильтрованную пахту вместе. Потом тщательно взбить всё миксером.

Добавить мидии, пикшу, картофель и сельдерей. Подогреть, но не кипятить. Разлить по глубоким тарелкам. Положить 1–2 мидии (в ракушке) для красоты. И сразу же подать суп к столу! Bonne appétit!

На протяжении десятилетий французская и британская армии сбрасывали тысячи тонн взрывчатых веществ в океан. Эти бомбы, мины, гранаты и другие боеприпасы разлагаются вокруг острова Груа с конца Второй мировой войны. В 2014 году погиб один молодой человек, который развел костер у разбитого лагеря на пляже Sable Rouge. Его разорвало от нагревшейся гранаты, зарытой волнами в песке.

Я вижу волны как подвижные границы, входы и выходы из времени и стихии. Под ними можно скрыться, но не навсегда. Рано или поздно все всплывает на поверхность. Даже то, что спрятано под толщей воды. Вода проникает через мельчайшие щели, ее терпение точит камни, ее масса и сила уничтожают миры.

Из газет я узнала, что мой отец жил на острове. Он переехал на Статен-Айленд после рождения новой дочери в тихий район Мидленд-Бич. Недалеко от моста Веррацано, куда мы часто ездили гулять вдвоем, когда я сама была ребенком.

Новую семью он завел очень быстро после того, как мы с мамой уехали. Мать его дочери – телеведущая на русскоязычном американском кабеле. Она ведет новости. У нее не было предыдущих браков и детей. Девочку назвали Лерой.

В 2012 году ураган «Сэнди» убил сорок три человека в Нью-Йорке, одним из них оказался папа.

На этом «забытом острове», известном самой большой свалкой в мире, улица моего отца стала пустым пространством, где когда-то стоял его дом и где когда-то он жил.

До урагана никто не говорил о том, что необходимо покинуть остров. Примерно в 15:30 отключили электричество. В репортажах начали призывать к эвакуации, но многие все равно решили подождать. В 17:45 вода поднялась очень быстро и высоко. В домах, как и на улицах, было совершенно темно.

Я живу на острове и часто сравниваю свой остров с островом моего отца. Чем они похожи и чем настолько разные. Когда сильный дождь бьет по крыше, я представляю набухшее тело своего отца в воде, как зародыш в животе у матери.

Я живу на острове, но в день его смерти я была совсем рядом, напротив, в Бруклине. Я была рядом, когда он сидел в темноте и вода хлынула к нему в дом, снесла ему стены и вытащила его на улицу, чтобы его утопить.

Он выплыл на середину дороги, пытаясь добраться до возвышенности, но течение и волны унесли его в другом направлении. По его лицу ударяли обломки разных предметов, навстречу плыли лодки, газовые плиты и холодильники.

Я живу на острове и вижу последний удар. Его немощное тело, арестованное водой.

В похлебке из холодной черной воды он медленно готовился и разлагался. Его сосуды лезли и шли гулять по поверхности кожи сплошным синяком желтых, красных и фиолетовых разводов.

На мелководье прилива и отлива руки, колени, туловище, ступни и лоб моего отца волочились по неровному дну. Кожа тянулась с тела кусками, как у змея, которому стал больше не по размеру его старый облик.

Внутренние газы перли из него и тянули к поверхности. Он наконец-то всплыл – уныло смотря в глубину.

Его лицо покачивалось из стороны в сторону, словно его несли в гробу на похороны. Здесь мелкие рыбки и крабы охотились на его мягкие ткани. Все, что не было закутано в одежду, шторы и простынь, агрессивно было оторвано и съедено чайками и воронами.

Камни оторвали ему ногти, ветки зацепили его локти, и он долго висел в грязной воронке, полной окурков, бутылок, одежды и пластмассы.

Внутри дерева его дыхательной системы накопились сырая земля, глина, соль, трава и бензин. Медленно внутреннее кровотечение выжимало его органы и мозг.

Ветви молча отпустили его и вернули на землю для новой жизни, для той, что лепит кору на дереве, кормит червяка и птицу.

Разрушенную форму моего отца нашел незнакомец за чьей-то лодкой в лесистой местности несколько дней спустя. Недалеко – его машину с ключами в замке зажигания.

Его пережили жена и две дочери.

Найденные останки кремировали. Где теперь найти эту пыль, мне неизвестно.

Палачом оказалась Природа, но мне вышло этого недостаточно.

Во Франции понятие «справедливости» очень ясно присутствует в сознании каждого гражданина. Правосудие – это единственный способ для поврежденного человека вылечить свои травмы. Анализ и оценка травмы обществом, к которому он принадлежит, считается истинным путем к некой свободе.

Я часто думаю об этом. Не знаю, исцелило бы меня ребенком вынесение правды на поверхность формальным и публичным способом, хотя защита тех, кто не может защитить себя, безусловно, незаменима.

Взрослым человеком я смотрю на правосудие как на политический инструмент. Я не хочу рассматривать случившееся со мной на подобном форуме, под подобным микроскопом.

Мой отец был педофилом, и я была объектом его болезненной страсти. Но я не ищу наказание ни ему, ни себе. Я ищу свободу.

Я до сих пор не знаю, что такое справедливость, но очень хорошо знаю, когда что-то несправедливо. К несправедливости привыкаешь, так же как к грязи, когда она «своя». Так можно долго пассивно проводить время и зарыться в собственной ненависти.

Хочу верить, что мое освобождение приходит через усердное осмысление «себя» и огромного и сложного мира, частью которого я все еще являюсь.

В потерянном раю моей юности меня очень привлекала пожирающая страсть. A любовь… я думала, это что-то, что пожирает тебя, пока не убьет. Сегодня я по-другому понимаю любовь и отдаю приоритет любви к самой себе.

Что стало ясно, когда больше не стало отца, так это то, что я всю сознательную жизнь оберегала свою мать от стыда и осуждения. Больше всего я боялась разоблачить ее предательство – закрывание глаз на мое насилие. Ее вина передо мной годами откупалась страданиями и неограниченными суммами денег.

Бабло не выкупило мое зло. Зло, которое стало невозможно прокормить. Я брала ее деньги и чувствовала себя виноватой. Мы были в этой ловушке вместе и тянули всех вокруг себя вниз с головой в воронку стыда.

Жесткого перелома не было. Все менялось темпами воды, которая бьется о камень. Материнство не открыло мне дверь в какое-либо спасение от самой себя. Смерть отца, очевидно, тоже. Я точила себе путь из этого камня… и камень этот я полюбила.

Сегодня я нахожу некое утешение на острове, где живу, – в месте, в котором ярко размазаны парадоксы великих загадок, которые мы называем Природой и Человеком.

Освоение моего места в этом мире и осознание единства с Природой, к сожалению, во многом вдохновлены экологическими стихиями, так же как и моими собственными внутренними переживаниями.

Перемены в себе происходят везде, если ты их ищешь, – даже на толчке с двумя пальцами в жопе. Самый простой ответ на вопрос, кто или что я такое, – это показать пальцем на свое тело. Мое тело, которому почти сорок лет. Мое тело, которое образовалось из смешения двух других тел. Мое тело, которое родилось, которое ело и росло, которое страдало, которое получало удовольствия. Мое тело, которое размножилось и породило два других тела. Мое тело, которое стареет с каждым вздохом и выдохом.

Я не знала себя, пока не научилась познавать свое тело – и видеть это тело как часть единства триллионов других тел. Красивых и уродливых, больших и маленьких, разумных и бесчувственных.

Я почти нашла свободу от страха. Я больше не ищу справедливости. И мне больше не стыдно.

В Природе нет справедливости. Природа жестока. Природа не является узко нравственной, утилитарной или эстетически совершенной. В ней есть и порядок, и хаос.

Я часть этой Природы. Мой пожизненный голод ею насыщен и преодолен.

Ниже мы разделили все экопривычки на три уровня: первый, самый простой, – ромашка, нежный однолетний цветок; второй – малина, многолетнее растение, живет не один десяток лет; третий – сосна, мощное дерево, которое своими корнями может сдерживать от оползней целые дюны. Выберите один из уровней и попробуйте внедрить экопривычки в вашу жизнь. Например, на протяжении одного месяца выполняйте задания из первого уровня «Ромашка», а во втором месяце перейдите к уровню «Малина». Задания можно записывать к себе в блокнот и отмечать галочками выполненные. Пусть этот чек-лист не только разнообразит ваш досуг, но и поможет вам стать сознательнее и счастливее.

1. Откажитесь по крайней мере 10 раз от пакета в магазине. Запишите это задание в блокнот и поставьте напротив него 10 галочек.

2. Найдите рядом с местом, где вы живете, локации, куда можно сдавать вторсырье. Запишите в блокноте адрес, чтобы не забыть.

3. Начните собирать батарейки на утилизацию (это опасные отходы). Запишите адрес пункта, в который можно сдать ненужные батарейки.

4. Выключите воду по крайней мере 10 раз, когда чистите зубы. Запишите это задание в блокнот и поставьте напротив него 10 галочек.

5. Заведите многоразовую бутылку для питьевой воды и не забывайте носить ее с собой. Самые экологичные и безопасные бутылки – это металлические, стеклянные, пластиковые (с маркировками HDPE (2), LDPE (4), PP (5)).

6. Когда покидаете рабочее место, выключите ноутбук или компьютер из розетки, не оставляйте его в «спящем» режиме. Отмечайте в блокноте дни на протяжении месяца, когда вы выполнили это задание, и посчитайте их количество.

1. Отслеживайте спонтанные покупки и откажитесь от ненужных. Ответьте на следующие вопросы и запишите свои мысли в блокнот:

• Почему я хочу купить эту вещь? Зачем?

• Что я потеряю, если не приобрету эту вещь?

• Смогу ли я без нее жить дальше, чем смогу заменить?

2. Организуйте место для сортировки пластика (маркеры PET(1), HDPE (2), LDPE (4), PP (5), PS(6) на упаковке), металла, макулатуры и крышечек и начните сортировать (см. инструкцию по раздельному сбору отходов в быту).

3. Подумайте, какие еще одноразовые вещи в вашей жизни можно заменить на многоразовые, и сделайте это. Например, вы можете купить многоразовые мешочки для овощей и фруктов, использовать многоразовую трубочку для напитков, приобрести хлопковые диски вместо ватных. Подумайте и запишите в блокнот, что еще можно заменить.

4. В следующий раз, когда окажетесь в продуктовом, «спасите» некрасивые продукты: одинокие бананы, чуть примятые яблоки и груши. Отметьте в блокноте день, когда вы выполнили это задание.

5. Разберите гардероб и передайте ненужную одежду на благотворительность, переработку (например, в фонды «Второе дыхание», «Гражданское содействие»[38]) или перепродайте. Главное – не выкидывайте.

1. Отправляясь за покупками, выбирайте продукты в минимальном количестве упаковки, берите с собой тканевые мешочки вместо полиэтиленовых пакетов.

2. Перейдите на экологичную бытовую химию. Помните, что не все бутылки, на которых написано «ЭКО», действительно имеют безопасное для природы содержимое. Запишите фирмы, чтобы не забыть: Synergetic, Organic People, Mi&Ko, Molecola, Green Love, Wonder Lab.

3. Найдите экологичные альтернативы привычной косметике. Например, это косметика брендов Biotherm, Caudalie, MONKA FACTORY, HUMAN BEING COSMETICS, Chom Chom, «Экомэйк».

4. Посадите дерево в вашем дворе или примите участие в проекте «Посади лес».

5. В следующий раз, когда вам понадобится новая техника, сначала поищите, нет ли подходящей на «Авито».

Собирать отходы раздельно, а затем сдавать их на переработку – дело привычки. Ниже мы расскажем, как это делать правильно и эффективно.

1. Макулатуру нужно освободить от скотча, скрепок, сложить в бумажный пакет или обвязать веревкой.

Макулатура: журналы, газеты, книги, картон, белая бумага, бумага из шредеров, бумажная упаковка разных видов, листовки и буклеты.

Не подойдут: кассовые чеки, деньги, карточки метро, салфетки, пачки от сигарет, поддоны для яиц.

2. Стекло нужно освободить от наклеек, фольги и сполоснуть от содержимого. В переработку принимаются банки, пузырьки и бутылки, фрагменты из стекла, оконные стекла. Не примут стекло с примесями: хрусталь, керамическая и стеклянная посуда, очки и линзы, автомобильные стекла, зеркала, лампочки.

3. Металл нужно очистить от содержимого и сплющить.

Металл: алюминиевые и жестяные банки от напитков и еды.

4. Тетрапаки от напитков нужно сполоснуть и сплющить.

5. Пластик нужно очистить от остатков пищи и жира и распределить по видам: смять бутылки (желательно снять с них этикетки), отделить от них крышечки, а пакеты и пленку разделить на два вида – бесцветные, без рисунков и краски и все остальное. Сдавать пластик можно только со следующими маркировками:

6. Одежда, игрушки, книги.

7. Опасные отходы: батарейки, автомобильные шины, лампы, просроченные лекарства и химикаты.

1. Для начала разделите все отходы на перерабатываемые и неперерабатываемые (опасные отходы).

2. Опасные отходы – сложите каждый вид в отдельную емкость. Например, батарейки в банку, электроприборы в коробки, просроченные лекарства в ящик и так далее.

3. Перерабатываемые отходы разделите в самом пункте приема или сразу дома в несколько контейнеров. Подпишите, где и что хранится: стекло, пластик (распределить по видам), металл, бумага.

1. Опасные отходы – см. памятку «Что делать с опасными отходами»

2. На карте recyclemap.ru найдите ближайший пункт приема от вашего дома.

3. Для удобства можете скооперироваться с друзьями или соседями и выделить день для сбора и перевозки отходов.

4. Одежду и другие пригодные вещи можно перепродать на «Авито» или на фримаркете, книги – отнести в библиотеку.

Опасные отходы – это батарейки, ртутные лампы, автомобильные шины, ненужная электронная техника, лаки и краски, остатки лекарств и косметических и бытовых отходов. Все они содержат токсичные, легковоспламеняемые, взрывоопасные вещества. Попадая в атмосферу и грунтовые воды, эти вещества вредят здоровью человека и животных: развиваются аллергия, онкологические заболевания, болезни легких, печени и почек, нарушается умственное развитие. Именно поэтому так важно научиться сортировать опасные отходы. Для этого мы подготовили специальную памятку.

1. Замените обычные батарейки на аккумуляторы (их можно перезаряжать несколько раз).

2. Сдавайте батарейки в специальные пункты приема. Например, такие можно встретить в супермаркетах или магазинах бытовой техники.

1. Приобретайте качественные долговечные электроприборы.

2. Не выкидывайте сломанную технику, попробуйте ее для начала отремонтировать.

3. Сдавайте неисправную электронную технику на переработку. Например, в магазины бытовой техники или специальные пункты приема (подробнее смотрите карту «Гринпис»).

1. Продавайте ненужные, но еще пригодные шины.

2. Неисправные шины сдавайте на переработку в шиномонтажи или пункты приема (подробнее смотрите карту «Гринпис»).

1. Приобретайте эко-сертифицированную бытовую химию (ищите на упаковке маркировку «Листок жизни», Ozone Friendly, Ecocert, EPA US Environmental Protection Agency, Eco Control, Bund deutscher Industrie und Handelsunternehmen, Vegan Society) и косметику (ищите на упаковке маркировки BDIH, ECOCERT, Soil Association, ICEA, Cosmebio, COSMOS ORGANIC, COSMOS NATURAL, Australian Certified Organic).

2. По возможности замените некоторую химию на народные средства. Например, раковину и посуду экологичнее мыть пищевой содой.

1. Замените все лампы на светодиодные. Они более энергоэффективны.

2. Сдайте на переработку ртутные лампы (подробнее смотрите карту «Гринпис»). О том, что лампочка сделана по особой технологии, можно узнать по пометке на упаковке «Не содержит ртути» или «Amalgam technology».

1. Ртутные градусники, которыми не пользуетесь, сдайте в государственную аптеку.

2. Просроченные лекарства можно также сдать в аптеки или медицинские учреждения (подробнее смотрите информацию на сайте: kudagradusnik.ru).

1. Приобретайте краски на водной основе, без никеля, меди, свинца и хрома в составе, с международной экомаркировкой на этикетке («Листок жизни», «Европейский цветок», «Северный лебедь»). Скачайте бесплатное мобильное приложение Ecolabel Guide, оно поможет определить экологичный товар.

2. Сдавайте их на переработку в места приема токсичных бытовых отходов, некоторые компании-производители готовы принять остатки.

Тема ответственного потребления особенно актуальна в преддверии праздников: дней рождения, Нового года, свадеб и других важных событий в жизни каждого человека. Какую выбрать ель: живую или искусственную? Нужны ли одноразовые стаканчики и колпачки на детский день рождения? Чем еще украсить свадебный стол?

Мы составили чек-лист, который поможет вам организовать любой праздник, не нанося большой вред природе.

1. Не покупайте игрушки и украшения, которые вы больше не захотите использовать, или раздайте их потом друзьям и знакомым.

2. Откажитесь от одноразовых украшений. Например, одноразовые флажки и шарики из пластика не перерабатываются.

3. Изготовьте игрушки сами из подручных материалов. Например, бумажные фонарики, колпачки, елочные украшения, свечи.

4. Отдайте предпочтение светодиодным гирляндам. Они более энергоэффективны.

5. Изготовьте ель из подручных материалов (картон, бумага, ткань) или отдайте предпочтение живой ели в кадке, которую потом можно будет пересадить в грунт.

1. Прежде чем идти в магазин, составьте список продуктов и строго придерживайтесь этого списка.

2. Всегда обращайте внимание на срок годности продуктов и придерживайтесь правил хранения, чтобы не выбрасывать понапрасну.

3. Выбирайте продукты местного производства. Так вы не только поддерживаете местных фермеров и экономику, но и помогаете сократить выбросы в атмосферу. Импортируемые продукты перевозят на большие расстояния на наземном, водном и воздушном транспорте, который сжигает огромное количество топлива и выбрасывает вредные вещества в атмосферу.

4. Откажитесь от одноразовой посуды.

1. Составьте виш-лист и поделитесь им со своими друзьями и родными. Поинтересуйтесь, что хотят получить в подарок ваши близкие. Так вы избежите ненужных вещей, которые потом придется выкинуть.

2. Сделайте подарок своими руками. Например, можно нарисовать картину, сделать вышивку или слепить из глины вазу.

3. Подарите близким эмоции: купите билет в театр, полет на параплане, сертификат в спа-отель и так далее.

4. Подарите дерево: оплатите на сайте podari-derevo.ru посадку саженца любого вида.

5. Сделайте выбор в пользу игрушек из натуральных материалов, натуральной косметики.

6. Не дарите срезанные цветы. Процесс их выращивания, обработки, перевозки и упаковки крайне неэкологичен.

7. Используйте многоразовые подарочные пакеты, крафтовую упаковочную бумагу или экосумку.

8. Отправляйте бумажную и картонную упаковку на переработку.

9. Не выбрасывайте ненужные подарки, относите их на фримаркеты (ярмарки свободного обмена) или на благотворительность.

1. Откажитесь от запуска воздушных фонариков, фейерверков и гелиевых шаров. Они пожароопасны, замусоривают территорию и наносят вред животным и птицам.

2. Если вы празднуете на природе, соблюдайте чистоту, не разжигайте костры в лесах и обязательно уберите весь мусор за собой.

Вы можете оформить разовое или регулярное пожертвование любому фонду из списка и помочь сохранить природу:

1. Всемирный фонд дикой природы (WWF России). Сайт: wwf.ru

Защищают редкие виды животных и сохраняют природу России.

Основные направления работы:

• сохранение редких видов животных. Фонд опекает снежного барса, белого медведя, сайгака, амурского тигра, зубра, дальневосточного леопарда, атлантического моржа и других животных;

• сохранение первозданных лесов;

• развитие и поддержание заповедников, национальных парков, заказников и других природных территорий.

Поддержать фонд

2. Большая Байкальская Тропа. Сайт: greatbaikaltrail.org

Защищают уникальную природу озера и формируют в людях осознанный подход к сохранению природы.

Поддержать фонд

3. «Второе дыхание». Сайт: vtoroe.ru

Принимают ненужные вещи, передают их людям из социально незащищенных групп или отдают на переработку.

Поддержать фонд

4. «Гринпис». Сайт: greenpeace.ru

Независимая организация, которая отвечает за сохранность природы по всему миру.

Поддержать фонд

5. Дальневосточная экологическая комиссия. Сайт: ngofeec.com

Сохраняют уникальную природу Сибири и Дальнего Востока для будущих поколений, содействуют продвижению и защите общепризнанных ценностей, прав и свобод.

Поддержать фонд

6. «Маленькая жизнь». Сайт: littlelife74.ru

Заботятся о бездомных животных и помогают найти им дом.

Поддержать фонд

7. «Мусора. Больше. Нет». Сайт: mbnspb.ru

Проводят уроки, викторины, квизы, акции по экокультуре, рассказывают детям и взрослым, как отказаться от избыточного потребления, повторно использовать вещи и переработать отходы.

Поддержать фонд

8. «Ключ Добра». Сайт: kluchdobra.ru

Оказывают адресную помощь бездомным животным.

Поддержать фонд

9. «РазДельный Сбор». Сайт: rsbor.ru

Пропагандируют полный отказ от технологий сжигания смешанного мусора, твердого топлива из него и любых других уничтожающих ресурсы технологий и помогают людям внедрять в жизнь раздельный сбор отходов.

Поддержать движение

10. «Чистые Игры». Сайт: cleangames.org

Помогают окружающей среде, проводят командные соревнования по очистке природных территорий от мусора и разделению отходов.

Поддержать фонд