18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Вечер в честь помолвки Эллы Ридделл должен был стать идеальным.

Он и был идеальным, твердо сказала она себе, бросив быстрый, испытующий взгляд и улыбнувшись высокому, красивому мужчине рядом с ней. Альфред, лорд Тови, сын и единственный наследник лорда Калтена из Тлакски, и, вполне возможно, самый завидный, самый желанный холостяк в королевстве.

И вскоре он станет мужем Эллы.

— Всё в порядке, дорогая? — спросил Альфред, многозначительно подмигнув. — Ты выглядишь немного бледной.

Элла подавила желание поморщиться и натянула на лицо широкую улыбку.

— Конечно, я в порядке, — лучезарно ответила она. — Как можно быть не в порядке в такой чудесный вечер?

Альфред ответил коротким, одобрительным похлопыванием Эллы по плечу, а затем переключил внимание на их следующую гостью. Незнакомую, но очень красивую, очень стильную молодую женщину, чей смех, казалось, звенел на весь зал, и чья рука в перчатке легла на предплечье Альфреда с легкой, естественной непринужденностью.

Элла намеренно отвела взгляд, моргая, глядя на огни, слушая музыку и болтовню гостей вокруг. Вполне возможно, это был самый экстравагантный прием, который когда-либо видело поместье Эшфорд, полный состоятельных и хорошо одетых гостей со всего королевства — и, объективно, это был оглушительный успех. Это был тот самый момент, когда Элла наконец-то добилась своего. Когда она стала своей.

И она действительно была своей, твердила она себе, удерживая на лице улыбку. Она больше не была просто дочерью овцевода. Ее кожа была идеальной и фарфоровой, даже бледнее, чем у этой красивой женщины. Ее каштановые волосы были блестящими и искусно заплетенными, ни один локон не выбивался из прически, в отличие от этой женщины. И она была милее, ее грудь наполняла ее собственное стильное платье куда лучше, чем у этой женщины, а бриллианты, свисающие с ее ушей, были крупнее и куда дороже, чем у этой проклятой женщины.

Но эта женщина продолжала щебетать с Альфредом, продолжала прикасаться к Альфреду, а теперь потянулась, чтобы озорно прошептать что-то ему на ухо. Что-то, от чего Альфред довольно искренне рассмеялся, а затем — горло Эллы сжалось — он наклонился и прошептал что-то в ответ, почти коснувшись своей щекой ее щеки.

Элла снова заставила себя отвести взгляд, но праздник вокруг, казалось, слегка расплылся, и она сделала один глубокий вдох, затем другой. Всё было хорошо. Она в порядке. У Альфреда наверняка много друзей, слишком много, чтобы представить их всех, — и это Элла держала его под руку, это Элла носила его кольцо. И женился он на Элле.

К тому же, твердила себе Элла, он хотел именно её. Это он проехал полкоролевства, чтобы просить её руки. Он был единственным мужчиной, который ни разу не упомянул о её огромном наследстве или о странных обстоятельствах, связанных с завещанием её покойного отца. Он заставлял её смеяться, он умно рассуждал о книгах, лошадях и театре, он благоговейно шептал о её красоте, своей привязанности и уважении.

И что самое важное: однажды поздно вечером, когда они наконец ускользнули от ястребиного взгляда матери Эллы, он увлек Эллу в гостиную и осторожно уложил на диван. А затем опустился перед ней на колени, приподнял её юбки и с помощью своих рук и губ заставил звёзды вспыхнуть перед её глазами.

И это было… хорошо. Даже чудесно. И в тот момент что-то в разуме Эллы наконец-то дрогнуло и захлопнулось, заперев глубоко внутри какие-то давние, невыразимые желания. Она должна была взглянуть правде в глаза. Двигаться дальше. Принять реальность того, что Альфред был безупречно красивым, подходящим и желанным мужчиной. А поскольку его отец формально был графом, Альфред был человеком с положением, как того и требовало завещание её отца. И с этим браком Элла сохранит свой дом, исполнит все желания отца и станет той, на кого её семья всегда надеялась, ради чего трудилась и к чему так стремилась.

Она станет настоящей леди, женой лорда. Она будет иметь значение.

— Мои глубочайшие поздравления, Маленькая Мисс, лорд Тови, — произнёс низкий, знакомый голос, и Элла с благодарностью обернулась на того, кто их прервал. Это был их пожилой сосед мистер Кемп, один из старейших друзей её отца, — и он устремил на Альфреда такой пронзительный взгляд, что, к счастью, прекрасная незнакомка наконец-то поспешила ретироваться. — Когда назначена свадьба?

— Через четыре недели, — тотчас ответил Альфред с быстрой, несколько смущённой улыбкой, посмотрев на Эллу. — Срок короткий, разумеется, но я просто не мог вынести мысли о том, чтобы ждать месяцы, прежде чем моя дорогая наконец сможет присоединиться ко мне в Тлакске.

Невысказанным, конечно же, остался тот факт, что завещание отца Эллы давало ей всего шесть месяцев на то, чтобы выйти замуж, — но, к счастью, мистер Кемп никак это не прокомментировал, а вместо этого перевёл свой цепкий взгляд на Эллу.

— Значит, вы уезжаете насовсем, Маленькая Мисс? — спросил он; его и без того нахмуренные седые брови сдвинулись ещё теснее. — Я надеялся, что вы сохраните за собой поместье Эшфорд. Учитывая, что эти земли так долго принадлежали вашей семье, и вы всё своё детство провели, бродя по ним, словно маленький дикий зверек.

Элла проигнорировала скрутившую живот боль и открыла рот, чтобы ответить, — но Альфред уже заговорил, одарив её очередной снисходительной улыбкой.

— Моя леди уже давно выросла из подобных глупостей, не так ли, любовь моя? — гладко произнёс он. — Мы бы предпочли продать эти земли с хорошей выгодой и обустроить наш дом на востоке, в Тлакске.

Элла вздрогнула от этого ужасного слова «продать», приклеила улыбку к лицу и не отводила взгляда от явно растерянных глаз мистера Кемпа.

— Боюсь, ты, возможно, забыл, Альфред, дорогой, — произнесла она дрогнувшим голосом, — что одним из особых условий завещания моего покойного отца было то, что эти земли не подлежат продаже. Они принадлежали моей семье на протяжении многих поколений, и их следует сохранить для меня и для внуков моего отца.

Альфред бросил на Эллу прищуренный косой взгляд, на который она продолжала отчаянно улыбаться, изо всех сил стараясь не выдать внезапно вспыхнувший в мыслях бунт. Она переедет на восток, но она не продаст свой дом. Она не выбросит любимый, прекрасный дом своего отца, его обширные угодья и древний лес, его захватывающие виды на горы на юге. На Гору Орков, возвышающуюся над всеми ними, скалистую и величественную, выпускающую дым, подобно рокочущему спящему дракону.

— Ах, да, дорогая, конечно, — произнёс Альфред с опозданием на секунду, похлопав Эллу по руке. — Мы сдадим эти земли в аренду, вот что я имел в виду. Но мы совершенно точно переедем в Тлакску, поскольку там гораздо цивилизованнее, да и безопаснее к тому же. Подальше от этой жуткой Горы Орков.

Он изобразил наигранно-натренированную дрожь, что было уже чересчур, учитывая, что всего пять месяцев назад именно отец Альфреда сыграл решающую роль в подписании беспрецедентного мирного договора с упомянутыми орками. Положив конец тому, что превратилось в почти непрерывную череду набегов, краж и столкновений, в обмен на передачу оркам полноправного владения их массивной горой и дозволение им свободно бродить по землям, как им заблагорассудится.

— Да, эти проклятые орки — та ещё проблема, тут вы правы, — согласился мистер Кемп. — Не могу сказать, что виню вашего лорда-отца за желание положить конец всем этим набегам и стычкам, но вид огромных тварей, шастающих по округе как им вздумается, стал для всех нас весьма неприятным потрясением.

Так началось жаркое обсуждение отвратительных орков, их коварной натуры, варварских обычаев и ужасной привычки похищать беспомощных женщин, чтобы те рожали им массивных сыновей. И хотя Элла могла бы присоединиться к беседе — разумеется, она, как и подобает любой порядочной женщине, должным образом презирала и боялась орков, — вместо этого её взгляд тревожно блуждал по красивой, шумной комнате. Это был её дом, и он всегда им будет, где бы она ни жила. Всё будет хорошо. Она станет леди.

— Если ты меня извинишь, дорогая, — сказал ей Альфред, как только мистер Кемп наконец-то удалился шаркающей походкой. — Я отлучусь на минутку.

Он не стал дожидаться ответа Эллы, а просто развернулся и зашагал к двери. Оставив Эллу стоять в одиночестве, моргая ему вслед, пока не появилось ещё несколько гостей с поздравлениями и пожеланиями удачи. Они расспрашивали, кто сшил прекрасное платье Эллы, и когда она уезжает, и говорили, какой радушной хозяйкой была её мать, и разве её дорогой отец не гордился бы тем, что его любимая единственная дочь составила такую блестящую партию так скоро после его смерти?

Но сердце Эллы начало как-то странно сбиваться с ритма, а ладони, сцепленные вместе, стали горячими и липкими. И как только гости наконец отошли, она быстро, незаметно проскользнула к небольшой боковой двери зала. Вышла в задний коридор для прислуги, где прислонилась дрожащим телом к обшитой деревом стене, закрыла глаза и выдохнула.

С тобой всё будет хорошо, девочка моя, — всё твердил её отец, даже когда ему приходилось с хрипом втягивать воздух и вытирать рот испачканным в крови платком. — Я не допущу, чтобы ты потеряла свой законный дом из-за этих дурацких законов о наследовании. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чём не нуждалась. И, раз уж на то пошло, я сделаю так, чтобы ты стала леди. Как ты того и заслуживаешь.

Элла держала его дрожащую руку, кивала и улыбалась, и присоединялась к его восторженным насмешкам над его законным наследником — каким-то ужасным дальним кузеном с севера, которого она никогда не видела. И всё это время она не верила ни единому слову: её замечательный, умный отец наверняка переживёт всё это и будет жить долго и счастливо…

А затем, в один прекрасный день, его просто — не стало. И на его месте оказалось то невыполнимое завещание, заверенное самим магистратом Саккина. Шесть месяцев. Ни в чём не нуждалась. Леди.

Элла прижала ладони к влажным глазам и сделала один судорожный вдох, затем другой. Она сдержит своё обещание, выполнит свою часть уговора. Сохранит свой дом. Всё хорошо. Всё идеально.

Или нет? Потому что вот, опять, в воздухе раздался звук этого характерного девичьего смеха. Он доносился из соседней малой гостиной, чья раздвижная дверь — Элла сделала несколько осторожных, бесшумных шагов по коридору в том направлении — сейчас была закрыта.

Элла прекрасно знала, что эту дверь почти никогда не закрывали, и она подкралась к ней; сердце колотилось всё быстрее, отдаваясь гулом в ушах. Наверняка это ничего не значило. Наверняка кто-то из слуг просто отвлёкся, или какой-нибудь уставший гость решил немного отдохнуть…

Но вот смех раздался снова, на этот раз ближе, словно скрежет ногтей по коже Эллы, и она придвинулась вплотную к двери. Дверь закрывалась не до конца, так было всегда, и Элла, затаив дыхание, наклонилась вперёд, прильнула моргающим глазом к щели и посмотрела.

И это был… Альфред. Это был её Альфред. Жених Эллы, её спаситель, её будущий муж — а вместе с ним, зажатая в его объятиях, была женщина. Та самая женщина.

Они оба смеялись, красивая голова Альфреда была запрокинута, его глаза светились теплом и нежностью. И пока Элла смотрела на это, оцепенелая и безмолвная, руки Альфреда с готовностью, без малейших усилий скользнули под пышные юбки женщины — а затем он сделал что-то там, внизу. Что-то, что превратило смех женщины в низкий, горячий стон, её длинная нога в чулке поднялась, обхватив талию Альфреда, и их бёдра тесно прижались друг к другу.

Ох. Ох. Элла пошатнулась, прижимая дрожащие руки ко рту; внезапно вокруг не осталось ни воздуха, ни мыслей, а пол ушёл из-под ног. Только нарастающий, всепоглощающий порыв, ярко вспыхнувший где-то за глазами: уйти, уйти, уйти, бежать, бежать, БЕЖАТЬ…

И тогда, без единой мысли, без дыхания, без надежды, Элла развернулась на каблуках своих туфелек и побежала.

Элла бежала, бежала и бежала. Прочь от подъездной аллеи, через лужайку, через всё поместье, глубоко в темный, густой лес.

Ее туфельки были безнадежно испорчены, они покрылись толстым слоем грязи, скользя и разъезжаясь на мокрой земле под деревьями. Дорогое, красивое новое платье промокло и порвалось, липнув к исцарапанным, гудящим от боли ногам. Щеки горели и покрылись липким потом, тщательно заплетенные волосы растрепались и беспорядочно рассыпались по спине; ей было холодно, она вся взмокла, чувствовала себя несчастной и была в ярости.

Но она не останавливалась. Не останавливалась, пока не добралась до маленького каменного охотничьего домика, спрятанного у самой опушки леса. Места, которое стояло совершенно заброшенным со дня смерти ее отца; Элла юркнула внутрь и с силой захлопнула за собой дверь.

Блядь.

Она прислонилась своим липким, дрожащим телом к двери, до боли прижав руки к глазам, чтобы отгородиться от лунного света — но даже в этой темноте видение продолжало ярко и безжалостно стоять перед глазами. Ее суженый, смеющийся в собственной гостиной Эллы, запустивший руки под юбки стонущей незнакомки.

И Элла уже проклинала себя, потому что, возможно, ей следовало остаться. Возможно, ей следовало распахнуть дверь, закатить грандиозную, театральную сцену и вышвырнуть Альфреда вон. Следовало показать себя ревнивой, мелочной, неразумной — этакой простой, лишенной манер женщиной, не понимающей, как устроены эти аристократические браки.

Но это разрушило бы все чаяния ее семьи, все тщательно выверенные планы отца. Это навсегда лишило бы Эллу наследства и ее дома.

И, да проклянут ее боги, но ведь были же тревожные звоночки насчет Альфреда, не так ли? От соседей, от друзей, даже от самого Альфреда, говорившего, что он не сможет часто бывать дома из-за огромного множества важных лордских обязанностей. Но Элле так хотелось верить его легким улыбкам, его красивым словам, сладким поцелуям его губ глубоко между ее ног. Ей хотелось верить, что ему можно доверять. Что с ним она будет в безопасности.

Она была дурой. Таким мужчинам, как Альфред, нельзя было доверять, особенно когда на кону стояли такие огромные деньги. Никому нельзя было доверять.

И что теперь? Теперь, когда момент был упущен, даже мать Эллы стала бы настаивать на том, чтобы она закрыла на это глаза, забыла, жила дальше. Ты можешь закрыть глаза на несколько интрижек, сказала бы она, до тех пор, пока его дети будут от тебя. Ты все равно будешь его женой, настоящей леди…

Но пока эта картина, эта новая реальность продолжала проноситься перед закрытыми глазами Эллы, у нее возникло чувство, будто что-то обхватило ее шею и стремительно затягивается всё туже. Она приняла предложение Альфреда совершенно публично. Меньше часа назад она стояла рядом с ним перед всеми своими друзьями и родными и улыбалась, пока он клялся хорошо заботиться о ней. Свадебное платье было заказано, документы уже лежали у юристов, церковь уже забронирована, а сотни гостей приглашены.

А хуже всего был этот проклятый полугодовой срок, от которого остался один-единственный жалкий месяц. И как, во имя богов, Элла сможет найти другого человека с положением — графа, барона или герцога, как предельно ясно указывало завещание, — не говоря уже о том, чтобы выйти за него замуж за столь короткое время?

Блядь. Замерзшее тело Эллы, прижатое к двери домика, била крупная дрожь, и из горла вырвался рваный, судорожный всхлип. Ей придется идти к алтарю в свадебном платье навстречу Альфреду, улыбаясь. Ей придется лечь с Альфредом в постель. Ей придется рожать Альфреду детей.

А будет ли Альфред продолжать улыбаться после этого? Продолжит ли он притворяться, что Элла для него единственная, или отбросит это притворство, как только свадьба останется позади? И как далеко заходило это притворство? Нравилась ли она ему вообще? Или дело и вправду было исключительно в наследстве, как и у всех остальных?

Всхлипы продолжали вырываться из горла Эллы, надрывные и отчаянные, пока не поглотили ее целиком; ее лицо промокло так же сильно, как и ноги. Она в ловушке. В ловушке с мужчиной, который будет лгать ей и ни в грош ее не ставить, в ловушке, где она должна рожать ему детей, в ловушке, где она вынуждена отдать свое тело, свои деньги и свою жизнь, и…

И вдруг внутри домика она услышала какое-то движение. Беззвучное, но не совсем, и Элла резко вскинула голову, моргая в лунном свете.

Погодите, это что — это — нет…

Она оказалась заперта внутри вместе с орком.

Элла кричала, и кричала, и кричала.

Звук был ужасающим и пронзительным, рожденным наполовину из отчаяния, наполовину из чистейшего, сметающего все на своем пути животного ужаса. Разумеется, убегая от того зрелища, она угодила прямиком в охотничий домик с орком; она прекрасно знала, что случается с женщинами, оказавшимися наедине с незнакомыми взрослыми орками: всё заканчивается раздувшимися животами, истерзанными телами и окровавленными шеями, о боги…

Элла скребла ногтями дверь за спиной, отчаянно пытаясь спастись и не переставая кричать, но её руки онемели, всё тело сковало льдом. И орк — о боги, о боги, — который только что стоял посреди её охотничьего домика, сделал два размашистых шага и прижал одну огромную ладонь к двери, а другую — к всё ещё кричащему рту Эллы.

— Молчать, — приказал он; его глубокий, мощный, властный голос прозвучал так, что Элла подчинилась совершенно против своей воли.

Она просто стояла, оцепенев от ужаса во внезапно повисшей тишине, с тяжелой, горячей ладонью орка на лице; его огромная фигура нависала над ней пугающей черной тенью во мраке.

— Хорошо, — произнес он, и от одного этого слова по и без того дрожащему телу Эллы пробежала жесткая, волнистая дрожь.

Она в ловушке, в ловушке наедине с орком; что он сделает, что скажет, какой еще кромешный ад обрушится на нее в этот вечер, обернувшийся полной и безоговорочной катастрофой?

Но тут, безо всякого предупреждения, орк отступил. Его рука убралась с ее лица, с двери позади нее, и Элле пришло в голову, что ей нужно бежать, прямо сейчас, немедленно — но вместо этого она продолжала стоять на месте, дрожа и глядя на орка перед собой.

Боги, он был огромен. Выше нее на добрую голову, с плечами почти вдвое шире ее, и руками толщиной с ее бедра. И — Элла снова содрогнулась — он был с голым торсом, одетый лишь в низко спущенные штаны, без всякой обуви. Его широкая обнаженная грудь бугрилась литыми мышцами: он явно был достаточно силен, чтобы согнуть ее пополам, удерживать на месте и заставить делать всё, что ему, черт возьми, заблагорассудится…

Но он по-прежнему не двигался, лишь стоял и смотрел на нее, и, наконец, безумный взгляд Эллы выхватил его лицо в лунном свете. Тяжелая квадратная челюсть, густые черные брови, кривой нос, словно сломанный не один раз. Заостренные уши — унаследованные, по слухам, от давно сгинувших предков-эльфов — и самое настоящее золотое кольцо, вдетое в левую мочку. При лучшем освещении его кожа наверняка оказалась бы зеленоватой; на ней виднелось множество глубоких шрамов, один из которых, словно оставленный глубоким росчерком клинка, пересекал скулу.

И его глаза. В этом и без того ужасающем лице они блестели, как черные угли, бесстыдно и откровенно скользя по телу Эллы вверх и вниз — а теперь задержались, остановившись на ее лице. Он просто смотрел, словно чего-то ждал, и почему, погодите, погодите…

— Натт?! — прохрипела Элла, и орк на самом деле… улыбнулся.

Натт улыбнулся, сверкнув ровным рядом острых белых зубов; какого хрена, что за чертовщина, что вообще произошло с богом забытой жизнью Эллы?

Ей захотелось снова закрыть глаза, попытаться вдохнуть, попытаться справиться с закручивающимся хаосом своих мыслей. В детстве ей позволяли свободно бегать по всему поместью, к ужасу матери и явному удовольствию отца. Леди не подобает болтаться на солнцепеке в грязи, жаловалась мать, отчего Элла делала это лишь с большим рвением. Пока ей не стало казаться, что этот лес стал частью нее, а она — его частью.

И однажды в этом лесу Элла встретила орка. Молодого орка, зеленоватого и нескладного, ненамного старше ее; он явно выслеживал кроликов. И вместо того чтобы закричать и броситься наутек, оберегая свою добродетель, как ей неоднократно предписывали, Элла вспомнила о матери, направилась прямиком к орку и спросила его имя.

Оглядываясь назад, это было тошнотворно опасной затеей: где-то поблизости наверняка бродили взрослые орки, готовые заманить ее в ловушку, укусить и заразить своим семенем — но тогда этот нескладный зеленоватый подросток не казался опасным. По правде говоря, он выглядел таким же ошеломленным встречей с Эллой, как и она сама, но он не убежал и не напал. Вместо этого он назвал ей свое имя.

Я — Наттфарр из клана Гриск, сказал он. Натт.

И в последующие месяцы и годы Элла и Натт часто встречались, примерно в том же самом месте. Поначалу они были насторожены и не доверяли друг другу, но как только оба поняли, что ни один из них не собирается нападать — или, что еще хуже, впутывать взрослых, — они стали самыми настоящими, искренними друзьями.

И для Эллы это было чем-то совершенно захватывающим — дружить с орком. Видеть, как стремительно он умеет бегать и лазить по деревьям, как легко убивает и свежует дичь своими тонкими, острыми черными когтями. Как разительно отличаются его кожа и волосы — эта жемчужно-зеленовато-серая кожа, эти длинные густые черные волосы, стянутые в блестящую косу вдоль спины. Как он говорит на всеобщем наречии, в какой-то старомодной, высокопарной манере, и как его собственный язык — древний Черный Язык орков — звучит странным, гортанным рыком откуда-то из глубины горла.

А что Элла запомнила ярче всего — она тяжело сглотнула, пока ее взгляд скользил вверх и вниз по огромной фигуре этого орка, — так это то, насколько он был телесным в проявлении себя. Каким естественным продолжением его самого было его тело, каким прямым и честным каналом выражения его мыслей. Как он предпочитал прикасаться к вещам, нюхать их и пробовать на вкус, вместо того чтобы просто смотреть. Как он иногда прикасался к ней; его рука легко скользила по ее плечу или гладила волосы. И еще отчетливее: как он нюхал ее при каждой встрече; его серо-зеленое лицо, теплое и щекочущее, склонялось к ее обнаженной шее.

Всё тело Эллы снова содрогнулось, но, к счастью, сердцебиение немного замедлилось, а дыхание стало ровнее. Это был Натт. Он не станет принуждать ее или причинять ей боль. Ведь не станет же?

— Ты не забыла меня, — произнес он, наконец; его голос был куда глубже и мощнее, чем помнила Элла. — Это меня радует.

Очередная волна дрожи пробежала по спине Эллы, но она почувствовала, что делает движение головой, очень похожее на кивок.

— Да, в смысле нет, конечно же, я не забыла тебя, — услышала она свой дрожащий голос. — То есть… я просто не ожидала встретить тебя здесь, прячущимся в нашем охотничьем домике, в вечер моей помолвки.

Орк — Натт — снова улыбнулся, и его острые белые зубы блеснули в лунном свете.

— Нет, — согласился он. — Я огорчил тебя, девочка.

Девочка. Он называл ее так тогда, и до этого самого момента Элла совершенно об этом забыла, а сейчас это слово вызвало неожиданное, странное трепетание у нее в животе.

— Нет, — сказала она, — в смысле, да, но я уже была огорчена: сегодня моя помолвка, а я застала своего суженого с другой женщиной, и…

И боги, зачем она рассказывает всё это орку?! Элла плотно сжала губы, но было слишком поздно. В то время как орк — Натт — внезапно, пугающе нахмурился и резко повернул голову в сторону. Его длинная черная коса перекинулась через плечо, и при виде этого в груди Эллы снова шевельнулось странное чувство узнавания, а может, даже теплоты.

— Этот гнусный человек, — выплюнул он, резко сжав когтистую ладонь, — заслуживает смерти за такое оскорбление. Если ты позволишь, я убью его для тебя. С величайшей радостью.

Еще один шок пронзил позвоночник Эллы: Натт убьет Альфреда? Натт убивал людей? И внезапно, глядя на него, Элла осознала, что, конечно же, убивал. Прошли годы с тех пор, как он охотился на кроликов в лесу, теперь он был взрослым орком, а взрослые орки были кровожадными мародерами и убийцами. И до подписания этого нового мирного договора — сколько людей убили орки в провинции Саккин только за прошедший год? Десятки? Сотни?

Элла снова вжалась в дверь, отчаянно шаря рукой в поисках задвижки, в то время как орк — Натт — плавным, бесшумным шагом приблизился. Боги, он был таким огромным, кто бы мог подумать, что орки могут так вымахать, и… и…

— Говори, девочка, — произнес он; его голос внезапно понизился, но в нем по-прежнему звучали властные нотки. — Скажи мне, как ты желаешь, чтобы это было сделано. Сломать ему кости? Оторвать голову? Вспороть брюхо моим клинком?

Его клинком? У него был клинок? Но да, вот он, свисает с широкого кожаного ремня на талии — острый, сверкающий, изогнутый меч. Орочий меч — из тех, что орки ковали, носили с собой и убивали ими. И на глазах у Эллы огромная рука Натта легла на рукоять — легко и естественно. Эллу снова забила настоящая дрожь, она во все глаза смотрела на его лицо. Такое знакомое, и в то же время такое чужое, способное произносить подобные ужасающие вещи.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, прошу тебя. Никаких убийств. О боги, нет.

Натт снова склонил голову; его огромная рука по-прежнему сжимала рукоять меча, а затем… затем… показался его длинный черный язык и облизал губы.

— Глупая девочка, — сказал он. — Тебе бы не понравилось смотреть, как я заставлю этого гнусного человека кричать?

— Нет! — возразила Элла, и на этот раз это прозвучало почти как вопль. — И разве… разве вы, орки, не подписали только что этот мирный договор? Я думала, вам больше не положено убивать людей!

Если она не ошибалась, губы Натта скривились в настоящей гримасе, он резко мотнул головой — и его когтистая рука неохотно соскользнула с рукояти меча, вернувшись на место.

— Ах, воистину так. Но, — его голос стал тише, — я всё равно могу мечтать о том дне, когда увижу, как под этим человеком растекается лужа его собственной крови, а жизнь покидает его бледные глаза. И я буду смеяться.

Эта последняя фраза была произнесена с таким жестким, едким удовлетворением, что Элла снова содрогнулась всем телом. Мало того, что Натт хотел запытать и убить Альфреда, он еще и получил бы от его смерти столько удовольствия? Во что, во имя всех богов, превратился этот орк за все эти годы? На что еще он был способен?

Но рука Эллы на двери у нее за спиной так и не потянула за задвижку, даже не попыталась. Даже когда Натт сделал еще один медленный шаг вперед, приблизившись вплотную, на расстояние прикосновения, — и внезапно Элла почувствовала его запах, древесный теплый аромат, который оказался до шока знакомым. Жар необъяснимо прилил к её лицу, а когда он наклонился еще ближе, еще ближе, пока — из груди Эллы вырвался сдавленный, хриплый вздох — он не прижался лицом к ее шее и не вдохнул ее запах.

Всё было в точности так же, как много лет назад, вплоть до щекочущей дрожи, которую его прикосновение оставляло на коже. Теплое дыхание, близкий и до боли знакомый запах, гладкие черные волосы, касающиеся ее щеки.

И затем — Элла снова охнула — последовало короткое, безошибочно узнаваемое прикосновение его горячего рта, его мягких губ к изгибу ее шеи. А вот это уже было чем-то совершенно новым, и что, черт возьми, с ней происходило, потому что она даже не оттолкнула его. Просто стояла, затаив дыхание и чувствуя это; ее ресницы на миг опустились, а затылок откинулся на закрытую дверь.

Натт, видимо, воспринял это как позволение, потому что задержался лицом у ее шеи непозволительно долго, пока его глубокий, размеренный вдох не расширил грудную клетку настолько, что та скользнула по ее платью. И от этого Элла тоже ахнула — по совершенно необъяснимым причинам, — а когда его тепло наконец отдалилось, она ощутила странный, иррациональный укол недовольства от этой потери.

— Этот человек оставил на тебе свой гнусный запах, — произнес Натт с непроницаемым выражением глаз, и было ли это… был ли это упрек в его голосе? — Он прикасался к тебе и пробовал тебя на вкус.

Что? Натт понял это только по запаху? Очередная дрожь змеей скользнула по спине Эллы, пока жар приливал к лицу — резкий и покалывающий.

— Это не твое дело, Натт, — выдавила она. — Мне двадцать пять лет, я самая богатая наследница во всем королевстве, и я могу делать всё, что мне, черт возьми, заблагорассудится. И к тому же мы с Альфредом обручены. Мы поженимся. Через четыре недели.

От нее не укрылась презрительная усмешка, исказившая губы Натта в тусклом свете, и то, как сузились его черные глаза.

— Выйдешь замуж за этого человека? — сухо переспросил он, и в его голосе явственно прозвучало презрение. — За этого малодушного глупца, который нарушает данное тебе слово и растрачивает свое жалкое семя на другую? Нет. У тебя будет лучший.

Элла заморгала, и ее рука на дверной задвижке непроизвольно сжалась; щеки запылали еще сильнее.

— Эм, — сказала она высоким, неестественным голосом. — Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Или всё-таки имела, потому что Натт шагнул еще ближе, и его огромная фигура нависла над ней, пугая и подавляя.

— Разве? — спросил он, и Элла снова заморгала, когда он поднял огромную руку и одним-единственным пальцем — на который было надето массивное золотисто-зеленое кольцо — медленно, бережно провел по ее щеке и линии челюсти.

Легкое, теплое, нежное прикосновение без выпущенного когтя — ведь когти у орков были втяжными, что приводило Эллу в такой восторг в те далекие времена; она держала его за руку и смотрела, как он выпускал и прятал их снова и снова…

— Разве ты не помнишь? — произнес он, пока палец медленно скользил ниже, по шее, вдоль линии плеча. — Клятву, которую ты мне дала?

Клятву. Элла почувствовала, как сглотнула; ее взгляд скользнул вниз, неотрывно следуя за рукой, спускающейся по ее предплечью. Теперь эта рука была такой огромной, не то что тогда, когда Элла прикасалась к нему так непринужденно. Когда однажды, глубоко в лесу, эти самые руки орка сжали обе ее ладони, а эти черные орочьи глаза заглянули прямо ей в душу.

Ты станешь моей, девочка? — сказал он. Только ты и я. Когда мы вырастем.

Он был таким серьезным, таким искренним, тихим и… в тот момент почти уязвимым. А Элла смотрела на него, на его необычное лицо, на руки и волосы, на его поджарое, поразительно выразительное тело. В эти бездонные черные глаза орка.

И она ответила: Да, Наттфарр из клана Гриск. Я стану твоей.

Вторая рука Натта легла ей под подбородок, мягко приподняв его, заставляя посмотреть на него. И Элла смотрела, будь она неладна, она смотрела. Неужели он тоже до сих пор помнит тот день, ту клятву, спустя столько времени, спустя годы, годы и годы. После того, как Элла наконец-то, наконец-то заставила себя вычеркнуть это из памяти.

— Это было очень давно, Натт, — услышала Элла свой голос, прозвучавший как-то тяжело. — В прошлой жизни.

И более того, он был орком. И теперь Элла понимала, что ей ни в коем случае не следовало соглашаться на нечто столь возмутительное с орком; приличным женщинам и в голову не пришло бы ничего подобного. Орки были жестокими мародерами и убийцами, они вырезали людей, грабили деревни, крали добро, пили кровь, соблазняли несчастных женщин, а затем запирали их в своей горе, чтобы те рожали им сыновей, он был орком…

— Да, — тихо отозвался Натт. — Минуло девять лет. И ты дала клятву.

Во рту у Эллы пересохло, сердце бешено колотилось в груди, а теплая рука, лежащая на ее подбородке, поднялась выше, легко коснувшись губ.

— Ты не забыла об этом, — произнес он. — Не так ли?

Губы Эллы приоткрылись под его пальцем, словно она собиралась что-то сказать, но слова застряли в горле. Лишь ее дыхание, слишком близкое и прерывистое, втягивало в себя его запах, наполняя им легкие и мысли.

— Ты не забыла, — повторил он, и на этот раз в его глубоком голосе прозвучала нотка удовлетворения. — Хоть ты и по глупости позволила этому человеку попробовать тебя на вкус, свою девственность ты всё же сохранила для меня.

Она что? Этого оказалось достаточно, чтобы вырвать Эллу из странного оцепенения; она почувствовала, как спина распрямляется, а ее глаза сужаются, впиваясь в его лицо.

— Ничего подобного я не делала, — заявила она, и это ведь была правда, не так ли? — И к тому же, небрежно отпускать комментарии по поводу женской — кхм — добродетели — в высшей степени невежливо!

Но даже если Натт и уловил ее тон или замешательство, он не подал виду. Он просто продолжал удерживать свой горячий палец на ее приоткрытых губах, а затем — Элла судорожно вздохнула — медленно, но целенаправленно протолкнул его между ними. Погрузил свой толстый орочий палец ей в рот, касаясь языка, и ведь наверняка он был грязным, и почему она не отвесила ему пощечину, не оттолкнула его, не сделала хоть что-нибудь…

— Ты не отдала свою девственность этому жалкому, гнусному человеку, — произнес он более жестким голосом, словно констатируя непреложный факт. — И никому другому. Ты сберегла ее для меня.

Боги. Судорожная дрожь пробежала по позвоночнику Эллы и скрутилась внизу живота, но она так и не пошевелилась — а этот единственный палец орка скользил всё глубже, всё глубже в ее рот. Имея необъяснимо сладковатый привкус, вторящий аромату, который всё гуще заполнял воздух и оседал в ее легких.

— А посему, — произнес Натт, и его голос был полон угрозы, жара и обещания. — Она будет моей.

Она будет его.

Слишком поздно Элла отшатнулась от Натта, от орка, и чуть ли не отпрыгнула в другой конец комнаты. Какого хрена. Какого дьявола. Что, во имя всех богов, с ней не так.

— Ты не можешь, — выпалила она, резко развернувшись к его фигуре, всё так же стоявшей у двери. — Ты не можешь просто — ввалиться в охотничий домик и… и посягать на чужую девственность, и заставлять рожать тебе детей!

Натт не шелохнулся, лишь посмотрел на неё через всю комнату, склонив тёмную голову набок.

— У тебя не будет ребенка, если мы сделаем это сегодня ночью, — произнёс он. — Я упустил твою овуляцию всего на один день. Теперь у тебя есть больше недели покоя, прежде чем начнётся кровотечение. И только после этого ты сотворишь новое семя, чтобы оно встретилось с моим.

Элла смотрела на него разинув рот, совершенно ошеломлённая, в то время как её паникующие мысли отстранённо подсчитывали это, лихорадочно перебирая дни в голове.

— О-откуда, — пролепетала она явно дрогнувшим голосом, — откуда ты можешь знать такие вещи? Или даже говорить о таких вещах, я даже представить себе не могу…

Ей пришлось прижать горячие ладони к пылающему лицу, отчаянно качая головой, но Натт продолжал смотреть на неё, нахмурив лоб.

— Я чую этот запах от тебя, — сказал он. — И почему бы мне не говорить об этом? Это всего лишь правда, которую поведало мне твоё тело. И эта правда имеет большой вес, если ты желаешь сдержать свою клятву этой ночью, не зародив моего сына внутри себя.

Его сына, внутри неё? Милостивые боги, сначала её постыдные ежемесячные кровотечения, а теперь разговоры о зачатии его настоящего сына?! Элла усилием воли отбросила обе эти возмутительные мысли и ухватилась за единственную правду, которую могла высказать в этот момент.

— Эта к-клятва, — выдавила она, — была много лет назад, Натт. И ты не можешь всерьёз ожидать, что я сдержу какую-то нелепую древнюю клятву, когда я даже не видела тебя целое десятилетие!

Голос её сорвался и стал пронзительно-высоким, и при этом звуке Натт склонил голову ещё сильнее. Возможно, он прочитал в её тоне или в этих словах слишком много, и это не имело значения, не имело; какого чёрта Элла вообще дала понять, что это когда-либо имело значение…

— Ты желала, чтобы я вернулся к тебе, — медленно, тихо произнёс Натт. — Ты тосковала по мне.

Боги, это было смехотворно, не могла же Элла в самом деле скучать по блужданиям по лесу с орком. По лазанью на деревьях, ловле дичи, наблюдению за тем, как он убивает и ест. Он редко утруждал себя готовкой, всегда съедал мясо вместе с костями и ухмылялся Элле, когда она морщилась и громко заявляла, что орки — самые шокирующие существа на свете.

И так оно и было, он таким и был, и почему Элла этого не сказала? Почему она стояла здесь, посреди своего охотничьего домика, в вечер своей помолвки, и пыталась сморгнуть необъяснимую колкую влагу, застилавшую глаза?

— Я собираюсь стать леди, — сказала она с таким самообладанием, на какое только была способна. — Я одна из самых богатых женщин в королевстве. Я занятая, красивая, популярная и весьма желанная наследница, и все эти годы у меня было множество других важных дел.

Например, приёмы. Или пустые, поверхностные дружеские связи. Или необходимость производить правильное впечатление, угождать правильным людям, вращаться в правильных кругах. Тратить всё меньше и меньше времени на прогулки по поместью, по лесу, потому что настоящая леди не стала бы этого делать. И уж тем более, боги правые, если бы она делала это с орком.

Но упомянутый орк был здесь и сделал ещё один шаг ближе; его чёрные орочьи глаза видели слишком много, как и всегда.

— Всё это не имеет значения, — мягко сказал он. — Я тоже не забывал тебя, девочка. Я тосковал по тебе.

Что-то, казалось, туго стянуло грудь Эллы, и она сделала глубокий, судорожный вдох.

— Неужели? — услышала она свой голос. — И это мешало тебе иметь других женщин всё это время, Наттфарр? Принуждать других женщин?

Изо рта Натта вырвался низкий, рокочущий рык; его затенённая фигура резко шагнула ещё ближе.

— Это лишь сказки, которые рассказывают ваши мужчины, — сказал он. — Орки не принуждают женщин. Мы даруем.

Изо рта Эллы вырвался сдавленный вздох, она покачала головой и сделала ещё один шаг назад.

— Это ложь, — сказала она, и, к счастью, пришёл гнев, вытесняя всё ещё сильный запах его тела, витавший в воздухе. — Все знают, что вы, орки, делаете на самом деле. Вы ловите женщин в ловушку, вы заставляете их ложиться с вами, вы делаете их беременными, а затем заставляете их отдавать своих детей!

Натт снова склонил голову и медленно, с расстановкой покачал ею.

— Я не могу говорить за всех моих братьев, — сказал он, — но мы, Гриски, так не поступаем. Нам это ни к чему. Женщины сами желают лечь с нами. Так же, как ты сейчас желаешь меня.

Что? Это было нелепо, абсурдно, Элла ничего такого не желала — и уж точно не этого, и тем более не сегодня. И если другие женщины хотели этого с ним, это наверняка было невозможно… но тут она совершила роковую ошибку, опустив взгляд на его мускулистую голую грудь, а затем ниже, на переднюю часть его штанов.

И там было… что ж. Несколько больше, чем она ожидала: оно мощно и отчетливо выпирало сквозь ткань. Толстое, гладкое и твёрдое, и было ли это влажное пятно на самой верхушке…

Натт заметил её взгляд, конечно же заметил, и затем — Элла едва не поперхнулась — эта огромная когтистая ладонь и вправду сдвинулась, чтобы обхватить это сквозь штаны. Бесстыдно демонстрируя ей его внушительную длину и тяжесть, слишком очевидные сквозь плотную ткань, и внезапно Элла поняла, что не может ни отвести взгляд, ни сдержать резкий, сдавленный вздох.

— Желаешь увидеть? — промурлыкал его голос, пока вторая рука уже потянулась расстегивать низко спущенный пояс. — Знаю, это доставит тебе удовольствие.

Боги благие. Элла с запозданием зажмурилась и сделала ещё один спотыкающийся шаг назад.

— Нет, — выдохнула она. — Боги, нет.

Пока она говорила, раздался глухой стук — звук упавшего на пол меча, но когда Элла рискнула бросить на него короткий, быстрый взгляд, штаны, слава богам, всё ещё были на месте.

— Тогда скажи, девочка, — произнёс его низкий голос. — Чего ты желаешь этой ночью?

Элле пришлось собираться с мыслями, подыскивать связные слова, и она обнаружила, что у неё их словно и нет. Чего она желала? Убежать? Вернуться на праздник? Войти обратно, улыбнуться Альфреду и сделать вид, будто ничего не изменилось?

И, что ещё хуже, попрощаться с этим совершенно шокирующим орком, с Наттом, возможно, навсегда? После того, как он наконец вернулся, спустя столько времени?

— Желаешь, чтобы я оставил тебя? — спросил этот низкий голос, словно прочитав её мысли. — Я уйду, девочка. Ты больше никогда не увидишь меня, если такова твоя воля.

Эта мысль оказалась странной, на удивление тревожной, и Элла резко, порывисто помотала головой.

— Н-нет, — услышала она свой ответ, прозвучавший слишком поспешно. — Не сейчас.

Огромное тело замерло, и она чувствовала, как эти глаза изучают её, прожигая слишком глубоко. И когда он сделал шаг ближе, всё так же задумчиво склонив голову, на этот раз она не отступила. Просто позволила ему подойти ближе, и ещё ближе, пока его запах снова не стал почти одурманивающим, горячим и мускусным в её дыхании.

— Ты позволила этому гнусному человеку прикасаться к тебе и пробовать тебя на вкус, — пробормотал он. — Почему бы тебе не дозволить мне сделать то же самое?

Что? Потрясённые глаза Эллы были прикованы к его глазам, она неотрывно смотрела, как он делает ещё один медленный, бесшумный шаг ближе.

— Если ты воистину не желаешь, чтобы я убил этого человека, — продолжил он ещё тише, — быть может, взамен ты даруешь мне эту месть над ним, от твоего имени.

Эту… месть? Губы Натта снова растянулись в улыбке, обнажив все эти острые зубы, а его рука опустилась, чтобы бесполезно сжаться там, где раньше была рукоять меча.

— Месть, — выдохнул он, — в виде голодного орочьего языка, пробующего на вкус женщину, которую этот глупец ложно называет своей, в ночь этого празднества. Я скрою его запах своим собственным и принесу тебе радость, которую он должен был бы даровать тебе этой ночью.

Ох. Ох. И Элла на самом деле не обдумывала это, не обдумывала — но её взгляд был прикован к лицу Натта, к его рту. К тому месту, где снова показался этот длинный чёрный язык, медленно, извилисто, многозначительно облизывая губы.

Проклятье. Элла невольно коротко вздохнула, и в ответ Натт снова ухмыльнулся, а из его горла вырвался низкий, хриплый рык.

— Я принесу тебе глубокую радость вместо него, девочка, — прошептал он. — Я дам тебе всё, о чём ты так тосковала.

Элла не могла пошевелиться, не могла думать, и вот он уже снова был достаточно близко, чтобы прикоснуться; его палец с золотым кольцом снова вернулся, чтобы ещё раз скользнуть по её щеке. На этот раз коготь был выпущен, острый, чёрный и смертоносный, и Элла вздрогнула, почувствовав, как он легко, нежно скользит по её коже.

— Со мной ты будешь в безопасности, — сказал он, и эти слова странным, волнующим образом контрастировали с этим единственным когтем, теперь намеренно скользящим вниз по её шее. — И я никогда не стану удерживать тебя против твоей воли. Если ты пожелаешь бежать, я не стану тебя останавливать.

Его чёрные глаза были неотрывно прикованы к её глазам, пока он говорил, и будь она проклята, но Элла ему поверила. Она верила, что он её отпустит. Она верила, что он не причинит ей вреда. И она даже верила — она сделала ещё один судорожный, дрожащий вдох — что он принесёт ей радость.

И где-то, каким-то образом, какая-то зажатая, постыдная часть её сущности действительно обдумывала это. Действительно обдумывала возможность позволить орку — позволить Натту — прикасаться к ней и пробовать её на вкус вот так. И каково это будет — чувствовать, как такой язык исследует самые сокровенные места, горячо и влажно скользя по коже, в то время как эта тёмная голова, это огромное мускулистое тело орка устроится между её бёдер…

— Я обручена, — услышала Элла свой напряжённый голос, потому что, возможно, это была последняя оставшаяся правда, последнее убежище от жара, теперь тяжело собирающегося между ног — И я не одобряю неверность.

Её взгляд метнулся вниз, к бриллиантовому помолвочному кольцу на левой руке, и она с запозданием спрятала руку за спину. Но Натт всё видел, Натт всё знал, и его когтистый палец задержался на её ключице, в то время как другая рука мягко и тепло обхватила её подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Ты не настолько глупа, женщина, — сказал он жёстким голосом. — Ты сама видела этого человека с другой. Этого человека, который клялся тебе в верности. Разве не так?

Боги, Элла не могла соображать; она сглотнула, почувствовав, как язык на мгновение коснулся губ.

— Ну, — выдавила она, — я имею в виду, они не то чтобы были пойманы с поличным, не совсем, Альфред просто засунул руку ей под юбку, вот и всё.

Густые брови Натта взлетели вверх, и из его горла вырвался звук, очень похожий на смех.

— Вот и всё, да? Его рука у неё под юбкой?

И без всякого предупреждения эта когтистая ладонь соскользнула с подбородка Эллы и — о боги — опустилась вниз, сгребая щедрую пригоршню её собственных юбок. Не поднимая их, а просто удерживая там, в ожидании.

— Так начнём же нашу месть с этого, девочка? — промурлыкал он. — Раз уж для тебя это такой пустяк? А затем, если пожелаешь, я покажу тебе многие другие радости, которые таит в себе орочий язык?

Этот язык снова показался наружу, медленно, с явным намерением облизывая губы, но в остальном его тело оставалось неподвижным, ожидая ответа Эллы. И, конечно же, на это не могло быть никакого ответа, никакого мыслимого отклика — но внезапно, каким-то образом, Элле отчаянно нужно было узнать. Нужно было узнать, куда приведут эти слова, что этот дерзкий орк сделает дальше. Каково это — совершить свою собственную тайную месть Альфреду за то, что он так бессердечно разрушил то, что должно было стать идеальным, прекрасным вечером.

А затем, после всего этого, Элла всё ещё сможет вернуться на свой праздник. Она всё ещё сможет быть своей. Она сможет держать голову высоко поднятой, улыбаться Альфреду и — знать.

— И ты обещаешь сохранить это в тайне, Натт? — прошептала она, совершенно того не желая. — А потом ты меня отпустишь?

Последовало ещё одно мгновение неподвижности, его взгляд на миг закрылся — но затем он медленно, уверенно кивнул, его глаза смотрели в её глаза: спокойно, твёрдо и искренне.

— Воистину так, моя девочка, — сказал он. — Я не обмолвлюсь и словом о тех радостях, что мы разделим этой ночью. И как только я свершу свою месть над этим человеком, ты вернёшься на это празднество, как и желаешь.

Это прозвучало почти как обещание, ещё одна клятва, произнесённая хрипло, тихо и искренне, потрескивающая скрытой, тайной силой. Справедливостью, местью, жизнью.

И стоя здесь, глядя в эти серьёзные чёрные орочьи глаза, Элле оставалось лишь сглотнуть, поднять голову и… кивнуть.

— Тогда да, Натт, — прошептала она. — Я согласна. Покажи мне.

Покажи мне.

Казалось, эти слова принадлежат кому-то другому, сорвавшись с чужих губ. Но нет, это была Элла, потому что перед ней губы Натта растянулся в улыбке — в равной степени захватывающей дух и ужасающей.

— Хорошая девочка, — произнёс он; его чёрные глаза внезапно стали дерзкими, бросающими вызов, в то время как рука, всё ещё сжимавшая её юбки, наконец, медленно поползла вверх. Поднимая влажную ткань всё выше и выше, позволяя прохладному воздуху омывать обнажённые ноги Эллы, пока — она издала сдавленный, отчаянный вздох — эта огромная, тёплая рука орка легко коснулась её голого бедра.

Этим вечером Элла не надела ни чулок, ни панталон под платье — по причинам, которые теперь казались отвратительно глупыми, — а это означало, что между ней и рукой Натта не было ничего, ни единого лоскутка ткани. И эта огромная рука уже полностью легла на её кожу, а теперь скользила — медленно, целенаправленно, опасно — вверх.

Но Элла сама пошла на это, а Натт не останавливался, он не смел остановиться, только не сейчас — даже когда его рука достигла сгиба её бедра низа живота. А затем — рот Эллы предал её резким, гортанным вздохом — последовало отчаянное, волнующее, немыслимое ощущение: тёплый палец орка скользнул легко, но уверенно между её ног. Прикоснувшись там, где тело Эллы уже горело и странно набухло, унизительно влажное в ответ на это медленное, скользящее тепло.

— Скажи мне, девочка, — промурлыкал Натт, не отрывая от неё блестящих глаз; его белый зуб остро впился в губу. — Разве это пустяк для женщины — голодная рука у неё под юбкой?

О боги, Элла не собиралась отвечать на этот вопрос, даже когда этот палец продолжал исследовать, вычерчивать линии на её теле. Он казался тупым и гладким, без малейших признаков остроты, и она снова отчаянно, затаив дыхание, вздохнула, почувствовав, как он проталкивается выше, к её трепещущей, истекающей влагой сердцевине.

— Разве, девочка? — прошептал Натт, и с беззвучным движением мышц она почувствовала его огромное, твёрдое бедро, оказавшееся между её собственных. Обеспечивая ему лучший доступ, раздвигая её для него, но Элла поймала себя на мысли, что ей, похоже, всё равно. Она лишь тяжело дышала и содрогалась от этих ощущений: эта сильная нога орка между её ног, этот горячий палец орка, теперь проникающий глубже между её складок и медленно, совсем чуть-чуть, скользящий внутрь.

— Разве это пустяк, девочка? — настаивал он; его вторая рука легла на подбородок Эллы. Заставляя её поднять на него взгляд, посмотреть в эти глаза, в то время как этот единственный палец проталкивался всё глубже между её ног. Исследуя её, вторгаясь в неё, в то время как её сжатое, набухшее тело голодно и исступлённо сжималось вокруг него. Почти так, словно она жаждала этого, приветствовала это, нуждалась в этом с нарастающим, подавляющим отчаянием, которое сковывало любые осознанные мысли.

— Говори, девочка, — сказал Натт, низко и властно. — Когда я знал тебя прежде, ты часто не могла вздохнуть из-за своих бесконечных разговоров, вопросов и смеха. Где же твой голос сейчас?

Элла почувствовала, как дернулась навстречу ему, вокруг него, когда очередной вихрь воспоминаний пронесся перед мысленным взором. Тогда она и вправду была той ещё болтушкой, к неудовольствию матери — но, к счастью, Натт, казалось, никогда не возражал и даже, судя по всему, приветствовал её нескончаемые расспросы. Вещи вроде: где ты живешь, кто твоя мать, как ты можешь это есть, ты вообще когда-нибудь носишь обувь? Почему мы не нравимся оркам, почему вы всегда устраиваете набеги, вам правда нужны женщины ради забавы?

В то время Элла даже не до конца понимала смысл последнего вопроса, но, как и во всех остальных случаях, Натт тщательно обдумал его и дал тихий, взвешенный ответ. Мои отцы желают женщин больше всего на свете, потому что они тоскуют по родне, сказал он тогда. Они тоскуют по сыновьям. И они не желают, чтобы орки навсегда исчезли с лица земли.

— Говори, девочка, — промурлыкал Натт, в то время как его палец скользнул ещё глубже, высекая новые искры за закрытыми веками Эллы, под её кожей. — Разве это пустяк?

Элла сделала дрожащий, гортанный вдох и выдохнула.

— Нет, — услышала она свой сдавленный голос. — Это не так.

Последовало одобрительное круговое движение этого пальца внутри неё и блеск этих белых зубов.

— Нет, — согласился он. — Это не так. И голодный самец на этом не останавливается. Если ты видела, как этот ничтожный человек делал подобное с другой, — его губа искривилась, в глазах вспыхнуло презрение, — можешь быть уверена, что он наполнил её своим членом и своим семенем тоже.

Пока он говорил, его палец скользнул чуть глубже внутрь неё, словно смягчая резкость этого утверждения, и Элла почувствовала, как её тело выгибается навстречу ему, даже когда её тонущие мысли закружились в тошнотворном водовороте. Натт был прав насчёт Альфреда. Конечно же, он был прав. Но ей всё равно придётся вернуться после этого, всё будет хорошо, она наденет это платье, пойдёт к алтарю, сохранит дом своей семьи, станет настоящей леди…

Изо рта Натта вырвался низкий рык, почти так, словно он каким-то образом уследил за её мыслями.

— Мы отомстим за это предательство, девочка, — прошипел он. — Ты познаешь глубокую радость, когда будешь кричать и извиваться на моём языке.

Эти слова должны были бы ужаснуть, но вместо этого Элла и вправду громко застонала. В то время как её сочащаяся влагой сердцевина яростно сжалась вокруг него, предельно ясно давая понять, что да, она определённо хотела бы большего, пожалуйста…

— Хорошая девочка, — пробормотал Натт, и внезапно она ощутила прикосновение второго тупого пальца ниже, мягко и влажно тычущегося в её складку. Надавливающего, проникающего рядом с первым, ощущаясь очень туго, неуверенно и полно, так полно, ох…

— Ты должна дышать, — прошептал он; его чёрные глаза неотрывно смотрели в её глаза. — Ты должна сделать своё лоно мягким и открытым для меня. Ты должна думать о том, как распуститься достаточно широко, чтобы принять мой язык внутрь себя.

Ох. Значит, вот что он делал: он намекал, что его язык толще двух целых орочьих пальцев, и Элла почувствовала, как всё её тело содрогнулось и судорожно вздохнуло, сжимаясь вокруг этого слишком тесного вторжения. Вызвав на его губах ещё одну зубастую улыбку — ту, что выглядела почти терпеливой, или ласковой.

— Я сказал — откройся, девочка, — промурлыкал он. — Будь ты любая другая, я бы с радостью разорвал твою девственную плеву своим языком. Но ты, — его улыбка угасла, голос понизился, — ты откроешь свою для меня. Ты впустишь меня в себя. Я не хочу, чтобы на моих губах была твоя кровь. Пока нет.

Эти слова были глубоко шокирующими во слишком многих смыслах, чтобы их сосчитать, но Элла лишь снова застонала, пока эти восхитительные пальцы кружили и проникали глубже, ища путь внутрь. Но безуспешно, пока безуспешно, и, несмотря на её тяжелое дыхание, её попытки расслабиться, всё ещё казалось слишком тугим, слишком тесным; а что, если это невозможно, что, если она не сможет…

Натт склонил голову, изучая её, а затем медленно, целенаправленно обвёл второй рукой её шею. Глубоко зарылся пальцами в её волосы, почти как бы баюкая её — а затем притянул к себе и поцеловал.

Это был взрыв красок, запахов и жара, тёплых губ, скользкой влаги и сочной мускусной сладости. Его рот был мягким, открытым и умелым, его язык легко скользнул по её языку, возможно, в безмолвном приглашении — и, к своему собственному безмолвному изумлению, Элла ответила на него. Проскользнув своим языком в этот горячий орочий рот и почувствовав силу его огромного орочьего языка, отвечающего на ласку. Нежный, мягкий и всё такой же открытый — возможно, самый сладкий, самый непристойный поцелуй за всю её жизнь, и какая-то отстранённая, зажатая часть её сознания, казалось, разом поняла, что делает Натт, что он ей показывает. Используя своё тело, чтобы говорить, как он делал это всегда.

И Элла почувствовала открытость его рта, упивалась ею, тонула в ней — и заставила себя, каким-то образом, сделать то же самое. Открыться ему в ответ, приветствовать его исследования, делать между своими ногами то же, что он делал своим ртом — мягко, влажно и непристойно… и о боги, это сработало. Этот второй палец наконец-то скользнул в неё, наполнив её им почти до шокирующей полноты. И хотя было тесно, боли не было, лишь низменный, распутный трепет от осознания того, что орк глубоко погрузил два целых пальца между её ног.

А теперь этот язык, внезапно ставший скользким, извилистым и мощным, протолкнулся обратно в рот Эллы. Напирая, вторгаясь — в точности как те пальцы внизу, — и он был огромным, это было невыразимое, непристойное чудовище. Растягивая её губы, её челюсть вокруг себя, сворачиваясь кольцом и пробуя её на вкус изнутри, сильный и немыслимо большой — а затем медленно отстраняясь. В то время как те два пальца внизу тоже отстранились, выйдя почти полностью, оставив в её теле чувство набухлости, странности, пустоты.

Но нет, это просто означало, что настала очередь Эллы, её черёд целовать и пробовать на вкус в ответ, исследовать этот тёплый, податливый рот своим собственным. И сделать то же самое внизу: принять мягкий нажим его пальцев, быть открытой и податливой для них, приветствовать их, когда они медленно, целенаправленно погрузились обратно внутрь, и этот огромный, великолепный язык сделал то же самое.

Боги, как же это было хорошо. Это казалось таким лёгким, правильным, и тем более когда Натт проникал всё глубже: его язык касался её горла, а пальцы внизу погрузились до самого основания. Этого было почти достаточно, чтобы оторвать её от пола, но шансов упасть не было, не тогда, когда его язык и пальцы были заперты внутри неё, крепко удерживая её на месте.

Когда Натт наконец отстранился, разорвав поцелуй, Элла обнаружила, что ей жарко, всё тело дрожит, а глаза прикованы к этому рту. И её рука, которая не прикасалась к нему всё это время, казалось, поднялась сама по себе, коснувшись его губ. Дотрагиваясь до орка, добровольно, но ошеломлённые тёмные глаза этого орка дрогнули при контакте, его губы приоткрылись, а чёрный язык выскользнул наружу, чтобы свернуться вокруг её пальцев.

Проклятье. Не может быть, чтобы орк — орк, делающий это, — возбуждал до такой степени, но затем пальцы этого орка между её ног медленно выскользнули из неё, покинув её полностью. Снова бросив её юбки, оставив её тяжело дышащей и нетронутой, в то время как — Элла издала пронзительный вздох — он поднял эти пальцы, всё ещё блестящие от её влаги, и засунул их глубоко в свой собственный рот.

Он смотрел на неё, пока делал это; его глаза стали жёсткими и вызывающими, пока он сосал с нарочитым намерением. Пробуя её на вкус, желая попробовать её на вкус, выпивая её до дна — а затем он медленно поднёс эти самые пальцы ко рту самой Эллы, проталкивая их внутрь. Теперь они имели вкус его и её — странная смесь солёного и сладкого; ещё более странная близость проскользнула между их встретившимися взглядами. Грубая, земная и непристойная; разделяя поцелуи, соки, пальцы, сдирая невинность Эллы по кусочкам, причиняя мучительное наслаждение.

— Ты готова, девочка? — прошептал Натт. — Примешь ли ты теперь мой язык глубоко между своих ног?

Хриплый стон сорвался с губ Эллы, и её ответный кивок был мгновенным, без тени сомнения. Но Натт всё ещё ждал, вздёрнув чёрные брови, и Элла судорожно глотнула воздуха, заставляя себя заговорить.

— Да, — прохрипел её голос. — Очень хорошо, я согласна.

В награду она получила одобрительный блеск этих белых зубов, а затем внезапно почувствовала, как его большие руки обхватили её за ягодицы. А потом он поднял её с пола целиком — легко и непринуждённо, словно она ничего не весила.

— Храбрая девочка, — пробормотал он; его огромная твёрдая туша внезапно оказалась слишком близко — и она двигалась, шагала, несла её через всю комнату. Туда, где стояла старая обитая тканью кушетка, прямо перед самым большим окном домика; Натт осторожно опустил Эллу на неё, а затем сам опустился на пол перед ней. Орк, стоящий на коленях между её ног, смотрящий на неё снизу вверх, его лицо, суровое и покрытое шрамами в пятнистом лунном свете.

— Ты должна говорить, девочка, — сказал он, когда она почувствовала обе его тёплые руки на своих голых лодыжках. — Ты должна говорить, если я рассержу тебя или причиню тебе боль. Ты пообещаешь мне это.

Его руки ждали на её лодыжках, его чёрные глаза блестели. И смела ли Элла давать ещё какие-либо клятвы этому орку, который явно имел обыкновение помнить их до конца своих дней — но его руки не двигались, почему его руки не двигались, и Элла сглотнула, чувствуя, как кивает головой.

— Да, — сказала она. — Да, очень хорошо. Я обещаю.

Снова блеснули белые зубы, когти одобрительно скользнули по косточке на лодыжке.

— Хорошо, — сказал он, когда обе руки начали медленно, целенаправленно скользить вверх. — Я ловлю тебя на слове, девочка.

Элла в этом не сомневалась; её голова снова дёрнулась в кивке, во рту пересохло. Её глаза были прикованы к этому шокирующему зрелищу: орк, стоящий на коленях между её ног, задирающий её перепачканные грязью юбки. Обнажая её икры, её колени, её бёдра, раздвигая ей ноги по пути, и Элла дрожала под его руками, пока он продолжал подниматься всё выше и выше, задирая юбки…

И на этом этапе, как Элла теперь знала из своего опыта с Альфредом, Натт должен был наклониться вперёд, подсунув лицо под край её юбок, скрывая неподобающие действия от её невинных глаз. А затем последовало бы лёгкое, дразнящее прикосновение языка — волнующий, идеальный удар по чувствам, и Элла хотела почувствовать это снова, отчаянно нуждалась в том, чтобы почувствовать это снова…

Но Натт этого не делал. Пока нет. Натт продолжал скользить руками вверх, тепло и собственнически огибая её обнажённые бёдра и ложась поверх плотной ткани её корсета. А это означало — Элла почувствовала, как задыхается, как её всю пробирает дрожь, — что он раскрывал её. Скомкав её юбки высоко над талией, оставляя всю её нижнюю половину — все её самые сокровенные, смущающие части тела — открытыми для воздуха и его наблюдающих, голодных глаз.

И Натт смотрел. Не двигаясь, не прикасаясь, пока нет — просто смотрел. Его чёрные глаза неотрывно наблюдали, что открылось между раздвинутыми ногами Эллы, и она чувствовала — могла слышать — как её бесстыдное тело сжимается, подёргивается, истекает влагой на виду у этих наблюдающих орочьих глаз.

Эти орочьи руки снова скользнули вниз по её ногам, до самых лодыжек, и сбросили её испачканные грязью туфельки на пол. Затем он приподнял её за лодыжки, поставив её ступни на край кушетки. И если Элла думала, что была обнажена до этого, то это было нечто совершенно иное, это было всё её сокрытое естество, распахнутое настежь — без сомнения, самая распутная, самая унизительная вещь, которую она когда-либо делала в своей жизни…

Но эти орочьи глаза снова смотрели в её глаза, эти брови были вздёрнуты, снова призывая её говорить. И когда она промолчала, орк — Натт — подался вперёд, раздвигая её бёдра ещё шире, мягко, но неумолимо…

— Посмотри, как ты открыта, девочка, — пробормотал он низким, хриплым голосом. — Посмотри, какая ты мягкая и влажная для меня. А теперь, чего ты желаешь дальше?

Он снова смотрел на зрелище, которое открыл между её ног; его глаза были голодными и пугающе бесстыдными, словно они и вправду хотели это видеть — обнажённую, набухшую влагу Эллы, безумно содрогающуюся и сочащуюся для его глаз. И хотя она, возможно, могла бы признаться себе, что хочет его, заставить себя произнести это вслух, орку, даже если она лежала раскинув ноги на кушетке, а он стоял на коленях между её бёдер…

— Говори, девочка, — сказал Натт более жёстким голосом, его взгляд снова вернулся к её лицу. — Что отняло твой голос?

Мысли Эллы внезапно заметались, перескакивая с матери на Альфреда, затем на отца, лежащего холодным, бледным и безмолвным в гробу. А затем на этого проклятого адвоката, зачитывающего это проклятое завещание: шесть месяцев на то, чтобы выйти замуж за человека с положением — графа, барона, герцога или их предполагаемого наследника…

Но вот рука Натта легла на щёку Эллы. Он приподнялся на коленях, его глаза оказались на одном уровне с её, и боги, какой же он был огромный, и боги, как же он был близко, и его глаза, его глаза…

— Чего ты желаешь? — настаивал он. — От меня.

Элла судорожно глотнула воздуха, глядя в эти чёрные глаза. Чего она желала от него? Его силы, его уверенности? Его огромного, прекрасного тела? Его объяснений, его извинений за то, что он исчез без единого слова на столько лет?

— Твой… твой язык, — услышала она свой запинающийся голос, потому что, возможно, это была единственная правда, на которую можно было опереться в этот момент. И это была та самая правда, которую Натт явно хотел услышать, потому что его глаза вспыхнули жаром, а эти большие орочьи руки крепко сжали её кожу.

— Значит, ты получишь его, — сказал он, пообещал — а затем склонил голову, сделал долгий, глубокий выдох, наполняя лёгкие её запахом. И пока Элла смотрела, оцепенев и затаив дыхание, этот огромный чёрный язык выскользнул наружу — и лизнул её. Скользя медленно, целенаправленно, совершенно сводя с ума, от одного конца её обнажённой складки до другого.

Искры, жизнь и наслаждение разом взорвались в голове Эллы, борясь и отбиваясь от шокированного, непреодолимого неверия. Альфред делал совсем не так, Альфред и близко туда не совался, да и зачем бы ему это понадобилось?

Но Натт издал хриплый, гортанный стон неоспоримого удовольствия, глубоко вибрирующий на коже Эллы, а затем — она услышала, как тоже громко застонала — он лизнул её снова. Ещё сильнее, ещё глубже на этот раз; этот огромный чёрный язык задерживался на всех самых сокровенных, забытых, постыдных местах Эллы. Обнажая их, познавая и, возможно, даже желая.

И о, как же это было хорошо; казалось, будто сама слава снизошла с небес, чтобы поселиться между раздвинутых ног Эллы. Чтобы раствориться в удовольствии от огромного, лижущего орочьего языка; она почувствовала, как её бёдра раздвигаются ещё шире, её влажные, набухшие складки трепещут навстречу этому извилистому орочьему языку, когда он змеёй проскальзывал мимо.

А затем его язык остановился, задержавшись именно там, где Элла жаждала этого больше всего — и она почувствовала, как сильно сжалась в ответ. Почти так, словно отвечала на прикосновение его губ и языка своими собственными, целуя его в ответ с беспутной непристойностью, но Натт, казалось, лишь устроился поудобнее: его губы были горячими и голодными, а язык медленно, наконец, проталкивался внутрь.

Элла громко застонала, её ноги дрожали, голова откинулась на спинку кушетки, потому что, чёрт возьми, его язык был огромным, как он и обещал. Ощущаясь горячим, тугим и полным по мере того, как он проникал всё дальше, дальше внутрь неё, продолжая сворачиваться и лизать, о боги… а затем снова выскальзывая наружу, чтобы подарить ей тот же мягкий, влажный, грязный поцелуй, которым он целовал её губы.

Это было почти невыносимо: и головокружительное ощущение этого, и возмутительное, нелепое зрелище этого. Чёрная орочья голова Натта, глубоко уткнувшаяся между её ног, его длинная коса, щекочущая её кожу, блеск его золотой серьги, трепетание его густых ресниц, пока он целовал, сосал и лизал. Скользя этим огромным языком обратно внутрь, на этот раз глубже, таким полным, горячим, тугим и живым, пробуя её на вкус, выпивая её, съедая её целиком. И это было совсем не похоже на Альфреда, это вообще ни на что не было похоже; было просто невозможно, чтобы какое-либо живое существо действительно хотело делать это…

— Натт, — услышала Элла свой сдавленный голос, и в одно мгновение он отстранился, его глаза сузились и впились в её лицо. Его собственное лицо было наполовину покрыто блестящей влагой — её влагой, подумала Элла, — и она смотрела на это, наблюдая, как её палец потянулся, чтобы провести по его щеке, почти как бы проверяя, реально ли это.

Но это было реально, он был реален, и он ждал, и Элла сглотнула, заставляя свои ошеломлённые мысли прийти в порядок.

— Ты ведь не можешь на самом деле, — произнёс её хриплый голос, — хотеть этого, вот так. Ведь не можешь?

Голова Натта склонилась набок — так же, как всегда, когда он рассматривал её, обдумывая её слова.

— И почему бы мне не хотеть? Я половину своей жизни тосковал по тому, чтобы попробовать тебя на вкус.

В этом не было никакого смысла, не так ли; Элла моргнула, глядя на него, и покачала головой.

— Но это не… нечисто, — выдавила она. — Непристойно. Не так, как когда…

— Когда этот жалкий человек пробовал тебя на вкус? — закончил Натт, и его чёрный язык медленно, похотливо облизал губы. — Да. Я чую, как мало ему досталось от тебя. Я не стану так впустую тратить свой шанс, девочка. Когда я закончу с тобой, твоё лоно будет разить моим запахом и будет заливаться соками при одном лишь виде моего языка.

Отчаянный, беспомощный стон сорвался с губ Эллы, и Натт одарил её резкой, отнюдь не доброй улыбкой.

— Даже человек сможет учуять мой запах на тебе, — промурлыкал он. — И его член поникнет от страха, прежде чем он успеет приблизиться к тому, что принадлежит мне.

Что принадлежит ему. Элле, вероятно, следовало бы как-то на это возразить, но она могла лишь задыхаться, не отрывая взгляда от этих жёстких, голодных, торжествующих орочьих глаз. И, совершенно того не желая, её ноги, казалось, раздвинулись ещё шире, почти так, словно она демонстрировала себя ему, говоря: да, смотри, это твоё, попробуй это снова…

Это было бесстыдно, унизительно и непристойно, но Натт одобрял, ему это нравилось. На его губах снова заиграла порочная улыбка, когда он медленно, намеренно коснулся одним-единственным пальцем прямо там — и скользким, плавным, лёгким движением ввёл его внутрь.

— Хорошая девочка, — прошептал он, пока Элла стонала и поскуливала; её тело отчаянно сжималось вокруг этого толстого пальца. — Посмотри, как широко ты открылась для меня. Желаешь ли ты теперь принять весь мой язык?

Элла неистово закивала, всё её тело ныло и кричало об этом, и Натт медленно вытащил свой — теперь уже насквозь промокший — палец и поднёс его ко рту Эллы. Протолкнул его обратно между её губ, и на этот раз Элла жадно всосала его внутрь, пробуя саму себя на всём его пальце.

— Видишь, какая ты влажная для меня, девочка, — сказал он. — Видишь, как твоё лоно изголодалось по мне. И, — он вытащил палец из её рта со скользким чмокающим звуком, — пока я буду наполнять его своим языком, подумай о том, что ещё ты могла бы пожелать принять в него.

Он имел в виду это, эту огромную выпуклость спереди на его штанах, и хотя Элла старательно её игнорировала, она ни на секунду о ней не забывала — и в этот момент сама мысль об этом была почти невыносимо возбуждающей. Почувствовать это внутри себя, огромное, набухшее и твёрдое, делающее её его собственностью, навсегда…

Но Натт снова стоял на коленях, облизывая губы, а теперь — Элла едва не закричала — скользил этим языком медленно и целенаправленно по ней. Исследуя, проникая, погружаясь глубже на этот раз — больше не влажный, грязный поцелуй, а самое настоящее, полномасштабное вторжение. Идя туда, куда не заходил ещё никто другой, глубоко, жёстко и мощно, насаживая её целиком на себя.

Там было тесно, полно и близко — больше, чем всё, что Элла когда-либо чувствовала там; она снова поскуливала, извивалась навстречу этому, даже когда раздвигала ноги шире, возможно, даже прижимаясь к нему в ответ. Желая быть пронзённой этим, взятой этим; и это казалось невозможным, это и было невозможно, это искажало границы правды и реальности. Сужая весь мир, до огромного горячего орочьего языка, наполняющего её, заявляющего на неё права, выпивающего её изнутри, пока её обезумевшее тело задыхалось, корчилось и молило о большем.

— О боги, о боги, — лепетал её рот, совершенно сам по себе. — О боги, Натт, о блядь, о пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Её голос становился опасно высоким, всё её тело опасно выгибалось, широко раскрытое, наполненное орком, растянутое до предела. Балансируя на грани столь отчаянной жажды, что она не могла быть реальной, этого не могло происходить на самом деле; его рот издал тёмный, удовлетворенный смешок, глубоко вибрирующий в ней, пока его язык сворачивался именно там, там, снова и снова, и снова, блядь, блядь…

Разрядка обрушилась на Эллу с яростной силой, сметая её мысли, её чувства, весь мир, и вместо этого захлёстывая её волна за волной неистовым, всепоглощающим удовольствием. Её рот кричал, тело бешено пульсировало навстречу языку, всё ещё находившемуся внутри, руки отчаянно вцепились в его волосы и плечи, возможно, даже притягивая его ближе, ближе; боги, как же он был хорош, он был всем.

Когда всё наконец утихло, она осталась тяжело дышать, дрожа всем телом. А Натт всё ещё был там, его рот всё ещё был между её ног, но теперь он снова казался мягким: его язык вернулся к вылизыванию и поддразниванию, вместо того чтобы вторгаться. И Элла смотрела, поражаясь, как её собственные руки опустились к этому лицу, приподняли его, лаская с такой нежностью, которая, казалось, принадлежала кому-то другому.

— Благие боги, Натт, — выдохнула она, проводя большим пальцем по этим тёплым, влажным орочьим губам. — Где ты пропадал эти последние девять лет?

Его лицо подалось навстречу её прикосновению, чёрные ресницы дрогнули, но напоследок она успела заметить тень настороженности, мелькнувшую в его глазах.

— Я скучал по тебе, девочка, — мягко сказал он. — Я мечтал о том, какая ты на вкус.

Но это не было ответом, и он это знал; прекрасная тёплая истома, овладевшая телом Эллы, казалось, слегка отступила, кренясь в сторону чего-то, очень похожего на отчаяние.

— Но ты ушёл, — сказала она, и в её голосе зазвучала болезненная резкость, а глаза смаргивали необъяснимую влагу. — Ты просто исчез, без единого слова, без предупреждения, без ничего. Я думала, мы друзья.

Глаза Натта на мгновение закрылись, голова всё так же прижималась к её руке.

— Ах, — сказал он. — Мы были друзьями.

Страдание поднялось в ней снова, сильнее, чем прежде; Элла услышала собственный всхлип, почувствовала, как по щеке скользнула влажная дорожка.

— Я искала тебя месяцами, — сказала она. — Годами. Я оставляла тебе вещи, делала тебе подарки, ты так и не взял их. Я думала, ты, должно быть, умер.

Что-то дрогнуло в горле Натта, но его взгляд снова вернулся к ней — твёрдый, нечитаемый.

— Я не желал причинять тебе боль. Прости меня, девочка.

Ему было жаль. Боль, казалось, проникла ещё глубже, тугим узлом скручиваясь в животе Эллы; она смотрела на него, на резкие, странные черты его лица. Он сказал, что не причинит ей боли, но ведь уже причинил, не так ли? Ему нельзя было доверять. Никому нельзя было, теперь уж точно. Она знала это, как она могла забыть…

— Тогда почему, — сказала она, и её голос сорвался. — Почему ты ушёл?

Широкие плечи Натта поднялись и опустились, а его взгляд упал туда, где его большая рука всё ещё лежала на её бледном бедре; пальцы были широко расставлены в лунном свете. Его кольцо сверкало золотом и зеленью, чёрные когти были на виду — гладкие и острые.

— Ты была мне небезразлична, девочка, — наконец тихо произнёс он. — Я жаждал привести тебя в свой дом и назвать своей парой перед всей моей роднёй. Но этому не суждено было сбыться.

Его парой. Это слово, казалось, эхом отдалось в мыслях Эллы, проникнув в самую её душу, потому что она помнила, как он говорил об этом. О том, что для орка пара — это больше, чем жена; это часть его самого, навсегда.

— Ты… ты бы правда забрал меня с собой, как свою пару? — услышала она свой сдавленный, высокий голос; и хотя это было совершенно не к месту, она словно не могла отступиться от этой мысли. — Навсегда?

Взгляд Натта, вернувшийся к ней, казался почти удивлённым, а его губы искривились в мрачной пародии на улыбку.

— Ах, да, девочка, — сказал он таким тоном, будто это должно было быть очевидно. — Если бы мне позволили, как только ты достигла бы совершеннолетия, я бы тут же забрался в твоё лоно и остался там. Я бы наделал тебе столько сыновей, что у меня уже был бы целый выводок, а твой живот даже сейчас лопался бы от моего семени.

Слова прозвучали свирепо, гортанно, почти как угроза — но вместо того чтобы почувствовать должный испуг, Элла ощутила странный жар и трепет во всём теле.

— Правда? — услышала она свой голос; в нём звенело недоверие, потому что сама эта мысль была нереальной, нелепой, невозможной. — И тебе ни разу не пришло в голову… упомянуть об этом, мне, до того как ты ушёл?

На лице Натта застыло странное, незнакомое выражение; она не могла припомнить, чтобы когда-либо видела его таким.

— Ах, — очень медленно произнёс он, — а если бы я сказал это, была бы ты рада это услышать? Если бы я пришёл к тебе ночью, когда ты достигла совершеннолетия, и попросил тебя об этом, ушла бы ты со мной?

Элла смотрела на него, в то время как все возможные ответы на этот вопрос пикировали и взмывали в её голове. Ты бы правда сделал это? Ты правда ожидал бы этого? Почему ты спрашиваешь? Когда бы ты это сделал? Сделала бы я это? Ну…

Но тут перед её глазами безжалостным маршем прошли видения. Её отец. Её мать. Земля, дом, состояние, её родина. Все ожидания, всё бремя на плечах Эллы. Она должна была заключить хороший брак, исполнить последнюю волю отца, она собиралась стать леди, а он был орком…

Натт всё ещё изучал её; эти чёрные орочьи глаза видели слишком много, как и всегда.

— А если бы я попросил об этом сейчас, девочка, — сказал он очень ровным голосом, — останешься ли ты со мной сегодня ночью? Уйдёшь ли ты со мной, чтобы предстать моей парой перед всей моей роднёй?

Вопросы словно повисли в воздухе, застав Эллу врасплох — распластанную, беззащитную. Загнанную в угол, обнажённую и пристыженную этими обличительными словами, этой правдой, этими глазами — и слишком поздно она схватилась за свои всё ещё влажные, всё ещё скомканные юбки, одёргивая их покалывающими, дрожащими руками. Движение, за которым Натт лишь наблюдал в напряжённом, мучительном молчании; его рот сжался в тонкую линию, а длинные когти внезапно показались острыми, чёрными и смертоносными на фоне выцветшей обивки кушетки.

— Натт, — услышала Элла свой голос, звучавший с упрёком, а возможно, даже с мольбой. — Ты же знаешь, я… я не могу. Я должна думать о своей матери. О наследии моего отца. Дело всей его жизни, земли нашей семьи, наш дом. Он так много трудился, чтобы сделать из меня настоящую леди и сохранить за мной наш дом; это было его последним желанием, и я… я обещала ему, Натт.

И Натт должен был знать, как сильно Элла любила своего отца, как сильно она любила свой дом; уж это-то он должен был понять — но губы его внезапно и горько дёрнулись.

— Ах, девочка, — сказал он. — У тебя непременно нашлись бы эти благородные причины и эти прекрасные оправдания. Ты бы предпочла сохранить свою изнеженную жизнь и все свои незаслуженные богатства. Ты бы никогда не выбрала меня вместо этого.

Элла открыла рот, но больше не смогла вымолвить ни слова; глаза Натта, казалось, затвердели, сверкая в лунном свете. А затем они опустились туда, где его рука нашла её руку и приподняла её. Наклоняя её пальцы с медленной, неестественной осторожностью, заставляя помолвочное кольцо искриться в лунном свете.

— И теперь я знаю, — произнёс он, хмуро глядя на кольцо, — что ты изменилась. Что, кроме собственного удовольствия, возможно, ты никогда не пожелаешь истинного правосудия для такого человека. Человека, который с лёгкостью предаёт свою собственную суженую ещё до того, как они поженились.

Горечь в его голосе была суровой, до боли ощутимой; резким движением он отпустил руку Эллы и поднялся на ноги, возвышаясь над ней — высокий и могучий.

— Вместо этого, женщина, — продолжил он, и его голос стал глубже, — ты всё ещё желаешь выйти замуж за этого гнусного человека. Ты всё ещё желаешь добровольно отдать ему самое богатое состояние в королевстве. А спросила ли ты хоть раз этого человека, возвысила ли ты хоть раз свой голос против него, чтобы узнать, что он намерен сделать со всеми твоими богатствами?!

Элла уже с трудом улавливала смысл, моргая, глядя снизу вверх на его нависающую, подёргивающуюся фигуру. Спрашивала ли она? Нет, нет, не спрашивала; те несколько раз, когда она осмеливалась заговорить об этом, Альфред отшучивался, отмахивался от неё. Мы обсудим это позже, дорогая, — говорил он, — когда всё будет должным образом улажено.

Странный, ледяной озноб пробежал по спине Эллы; она смотрела на лицо Натта, в его сверкающие чёрные глаза.

— Ты знаешь, что Альфред планирует сделать? — спросила она срывающимся голосом. — Знаешь, Натт?

Натт издал ещё один резкий, хрупкий смешок, в котором не было ни капли веселья.

— О да, я знаю, — ответил он. — Желаешь, чтобы я рассказал тебе?

Слова прозвучали почти издевательски, словно он играл с ней в какую-то игру, словно Элла была слишком глупа, чтобы ей можно было поверить. Словно то, что он только что сделал — то непостижимое удовольствие, которое он ей только что подарил, — было совершенно ничтожным по сравнению с этим, чем бы, чёрт возьми, это ни было.

Элла всё ещё молчала, не двигаясь с места; внезапно Натт отвернулся от неё и зашагал через всю маленькую комнату. Наклонился за своим поясом с мечом, всё так же безобидно лежащим на полу; и когда он пристёгивал его ловкими пальцами, казалось, будто он вооружается против Эллы. Против этого, против них.

— Натт, — услышала Элла свой голос, заставив эти чёрные глаза снова метнуться к ней — но затем она, казалось, не смогла найти остальных слов или выхода из этой ситуации. И пока Натт ждал, она видела, как кривятся его губы, как нарастает презрение; он никогда раньше не злился на неё вот так, всё должно было быть совсем не так…

— Натт, — снова сказала Элла, беспомощно, потерянно. — Послушай, я… мне жаль. Если бы всё было иначе, я бы пошла с тобой. Клянусь. Хорошо?

Но Натт качал головой, достаточно резко, чтобы его длинная чёрная коса замоталась из стороны в сторону за его спиной.

— Нет, девочка, — отрезал он. — Не пошла бы. Ты изменилась. Теперь тебя заботят лишь эти богатства, да желания и уважение других. Других людей. Не меня. Никогда не меня.

Никогда не его. Внезапно Элла почувствовала себя опасно, отчаянно близкой к слезам; она неуклюже поднялась на ноги, стоя на дрожащих ногах.

— Нет, — выпалила она в ответ, и слово застряло у неё в горле. — Я любила тебя, Натт. Я любила тебя. А потом ты ушёл, и я больше никогда тебя не видела.

Теперь с его стороны исходила лишь неподвижность; лишь застывшая, напряжённая странность в его глазах, а Элла судорожно глотала воздух, пытаясь обрести ясность рассудка.

— Ты не спросил, — выдохнула она. — Ты даже не дал мне шанса заговорить. Ты просто ушёл. Конечно, я не могу тебе доверять. Я вообще больше никому не могу доверять. Я должна заботиться о себе сама.

Но Натт лишь вздёрнул насмешливую чёрную бровь; его губы искривились в жёсткой, горькой улыбке.

— И посему, — сказал он, — теперь ты оставишь меня, после того как я подарил тебе такую радость, и вместо этого выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны, который презирает такую истинную награду, как ты, и предаёт тебя с другой на твоём же собственном празднике. В твоём собственном доме.

Элла почти физически ощущала ярость, исходящую от его голоса, от его глаз, от каждого напряжённого мускула в его огромном, нависающем теле. Выглядящий могучим и внезапно, шокирующе пугающим; его когтистая рука крепко сжимала эфес меча. И пока Элла моргала, осматривая его массивную вооружённую фигуру, она с большим опозданием вспомнила, что он был орком. Жестоким, безжалостным, смертоносным орком, который убивал ради забавы, который хотел убить Альфреда; и что он сделает дальше — поймает её в ловушку, возьмёт силой, заставит остаться…

Но — нет. Он резко шагнул назад и каким-то образом оказался с перепачканными грязью туфельками Эллы в руке. И он… протягивал их ей. Отдавал их ей.

— Прощай, женщина, — произнёс он. — Надеюсь, ты найдёшь хоть какую-то радость в той судьбе, которую выбираешь. И надеюсь, сверх всякой надежды, что этот человек будет к тебе добрее, — его глаза закрылись, — чем он был ко мне.

Что? Элла должна была бы остановить его на этом, спросить, что, во имя всех богов, он имел в виду — но всё было слишком запутанным, слишком близким, слишком ужасным, чтобы произносить это вслух. Вместо этого она лишь сглотнула, а её дрожащая рука потянулась за туфельками.

— Да, — произнёс её хриплый голос сквозь сведённое судорогой горло. — Прощай, Натт.

И когда она схватилась за дверную задвижку, он всё так же просто стоял там и не останавливал её. А Элла подавила в себе необъяснимое нарастающее отчаяние, повернулась к нему спиной, нетвёрдо шагнула в темноту и побежала.

Элла не могла уснуть в ту ночь.

События этой ночи словно надломили, разрушили нечто, что было так старательно собрано по кусочкам. Словно они грубо разбросали эти осколки, обнажив то, что пряталось и трепетало под ними.

А под ними скрывалась напуганная, смятенная женщина, которая прокралась обратно в свой дом, тщательно отмылась с ног до головы и резким тоном велела служанке помочь ей переодеться. И, спустившись обратно на праздник, она улыбалась и улыбалась, пока у неё не свело скулы, даже Альфреду — который, разумеется, являл собой само воплощение джентльменских манер. Словно он был из тех мужчин, которым и в голову бы не пришло ласкать другую женщину в парадной гостиной своей невесты, в вечер их собственной помолвки.

И пока Элла с Альфредом танцевали и непринужденно болтали о том о сём, Элла ни разу не задала вопросов, которые сейчас вопили в её мыслях. Зачем ты так неуважительно обошелся со мной. Я вообще тебе небезразлична? Что ты собираешься делать с деньгами моего отца. Что ты делаешь с орками. Что ты сделал с Наттом.

И это, пожалуй, было хуже всего. Натт ясно дал понять, что Альфред что-то натворил, не так ли? И хотя умом Элла понимала, что лордам приходится командовать армиями, принимать трудные решения и разбираться с такими проблемами, как орки, ей почему-то и в голову не приходило, что Альфред может заниматься подобным. Или что деньги её отца могут помочь Альфреду в этом. К тому же, собственный отец Альфреда подписал тот самый мирный договор, вместе с весьма уважаемым новым правителем провинции Саккин, лордом Отто — так с чего бы Альфреду сейчас действовать против орков?

Всё это кружилось в мыслях Эллы всё громче и быстрее, пока ночь бесконечно тянулась — до тех пор, пока не стало наконец-то достаточно поздно, чтобы она могла с чистой совестью сослаться на усталость, попрощаться и сбежать.

Или ей так только казалось. Не успела она подняться и до середины лестницы, как её окликнул… Альфред. Он взлетел по ступеням, перепрыгивая через одну, и одарил её сногсшибательной, виноватой улыбкой.

— Дорогая, постой, — произнес он, высокий, красивый и излучающий тепло. — Возможно, ты бы не отказалась от небольшой компании ненадолго? Теперь, когда мы обо всем официально объявили, я уверен, твоя матушка наконец-то закроет на это глаза.

Последнюю фразу он сопроводил многозначительным подмигиванием, и впервые, пожалуй, за много лет Элла почувствовала почти что благодарность к своей холодной, деспотичной матери с её яростным надзором за благопристойностью Эллы. Потому что от одной только мысли, что Альфред прикоснется к ней после сегодняшнего вечера, после Натта, по костям Эллы пробежал ледяной озноб, а к горлу непроизвольно подкатила тошнота.

— Пожалуй, не сегодня, — ответила она так ровно, как только смогла. — Боюсь, сейчас то самое время… у меня начались женские дни.

Она сама до конца не могла поверить, что заговорила о столь шокирующих вещах вслух — снова, — но ответный взгляд Альфреда, полный чистого, неприкрытого отвращения, оказался весьма подходящим завершением всего этого катастрофического вечера. И когда Элла наконец, наконец-то осталась одна, она рыдала, рыдала и рыдала, пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты.

Она безучастно смотрела в потолок, пока медленно текли часы, пока звуки веселья внизу наконец не затихли окончательно. Пока образы Натта, воспоминания о Натте всё всплывали и всплывали, безжалостно и отчаянно топчась в её мыслях.

Ты станешь моей, девочка. Свою девственность ты всё же сохранила. Выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны. Тебя заботят лишь эти богатства.

Никогда не я.

Но, разумеется, это никогда не мог быть Натт. У неё никогда и не было выбора. Не с отцом Эллы, не с её матерью, не с их состоянием. От Эллы всегда ждали, что она составит хорошую партию, чтобы окончательно закрепить высокое положение её семьи. Она не могла любить орка. Тем более того, кто бросил её вот так и даже не попрощался.

И, лежа здесь одна в горькой тишине, Элла, возможно, могла наконец взглянуть правде в глаза и признаться, насколько больно ей тогда было. Настолько больно, что все эти прошедшие годы она безуспешно пыталась оттолкнуть Натта, выкинуть его из головы, притвориться, что его никогда не существовало. Притвориться, что орков не существует. Делать вид, что не обращает внимания на разговоры о битвах, угрозах или мирных договорах. Притворяться, что она никогда не любила орка, который причинил ей больше боли, чем любой человек до или после него.

Боги, это было нелепо, и боги, Элле просто нужно было это пережить. Она обручена с сыном графа. Она была в шаге от того, чтобы получить всё, чего когда-либо желала её семья. Всё будет хорошо. Так должно быть.

Она повторяла это себе, лежа в постели, и повторяла так долго, что, пожалуй, почти поверила в это. Пока — её глаза резко распахнулись — она не услышала звук.

Звук, которому здесь было не место. Близкий. Скрежет прямо за её окном.

Элла рывком села в постели; комната поплыла перед глазами, сердце внезапно бешено заколотилось в груди. Наверняка это ничего не значило. Просто ветка, птица, плод её воспалённого, измученного рассудка…

Но пока она смотрела, под раму проскользнуло что-то острое и чёрное — а затем створка поползла вверх. Медленно, неумолимо её окно открывалось само по себе, и Элла явно сходила с ума…

Да, она сходила с ума, по-другому и быть не могло, потому что за открытым окном теперь показалось лицо — покрытое шрамами, уродливое и совершенно ужасающее. И пока рот Эллы медленно открывался для крика, массивная, громоздкая тёмная фигура метнулась через окно, перекатилась по полу к ней и поднялась, чтобы зажать огромной ладонью её рот.

— Не кричи, — прошипел голос, близкий, горячий и вселяющий леденящий, до оцепенения пробирающий ужас. — Иначе весь твой дом погибнет.

Не кричи. Иначе весь твой дом погибнет.

Элла проглотила крик в самый последний момент, отчаянно подавив его в горле, но её тело уже билось, брыкалось, утопая в слепой, накатывающей панике. На неё напали, её могут утащить, она может умереть, а её похититель был огромен, мускулист и до жути силён; он грубо вжал её извивающееся тело в кровать, его чёрная коса перекинулась через плечо…

Погодите. Погодите. Ясность вспыхнула внезапно и ошеломляюще мощно, пронзив всё существо Эллы разом — она уставилась на огромное, знакомое тело над собой и с каждым тяжелым, прерывистым вдохом втягивала этот ни с чем не сравнимый мускусный запах.

Это был — Натт.

Её тело, казалось, разом прекратило сопротивление, тяжело обмякнув на мягкой постели, и она почувствовала, как крупное тело Натта тоже расслабляется, хотя его огромная когтистая ладонь всё ещё зажимала ей рот.

— Хорошо, — прошептал его низкий голос, щекоча самое её ухо. — Закричишь ли ты, если я отпущу тебя?

Элла замотала головой под его рукой, отчаянно и судорожно, — но он не убрал ладонь, и, моргая, глядя на его лицо, нависшее над ней, она едва могла различить блеск его глаз в тусклом лунном свете.

— Если закричишь, женщина, — прошипел он, — я убью всех людей в этом доме, кроме тебя.

Боги. Элла не смогла сдержать сдавленного скулящего звука в его ладонь; страх ударил резко и мощно — но её голова снова отчаянно закивала, и после мгновения неподвижности эта рука медленно, осторожно поднялась. Элла снова могла дышать, и она делала глубокие, судорожные вдохи, её глаза дико ощупывали затенённое лицо над ней.

— Какого чёрта, — выдавила она шёпотом, — ты творишь, Натт?

Но в ответ последовало лишь ещё одно мгновение тишины, ощущение того, как это тёплое, тяжёлое тело сдвинулось над ней, устраиваясь поближе. И вместо того чтобы заговорить, эта затенённая голова опустилась к её обнажённой шее и вдохнула её запах.

Правда происходящего, эта до боли знакомая близость, казалось, ухватились за всё ещё кружащийся ужас, обрывая его резко и внезапно. И вместо него осталось лишь это: огромное мускулистое тело Натта, вжимающее её в мягкую кровать, его тёплый запах, наполняющий её лёгкие, его голая грудь, горячая и влажная, прижимающаяся к её тонкой ночной сорочке.

Он всё ещё дышал, наполняя грудь её запахом — и тут, о боги, она почувствовала прикосновение его тёплого рта, мягко целующего её шею. А затем сильнее; поцелуй сменился скользящим языком, его острыми зубами, царапающими её кожу.

И вместо того чтобы кричать, отталкивать его, оберегать свою добродетель, саму себя — совершенно предательское тело Эллы, казалось, выгнулось навстречу ему, прижимаясь теснее. Заслужив немедленный, ответный напор его тяжести над ней, его бёдра закружились, сильно и глубоко, и этот предательский огромный бугор в его паху потёрся прямо там, между и без того раздвинутых ног Эллы, о, чёрт…

И лишь когда эти острые, дразнящие, отчаянно возбуждающие зубы на её шее впились сильнее, намекая на самую настоящую режущую боль, рассудок Эллы, казалось, с грохотом вернулся на место. Натт вломился в её комнату, угрожал убить всех её домочадцев, а теперь он действительно, по-настоящему собирался её укусить…

Элла брыкалась, отталкивала его, отбивалась — слишком поздно — но, хвала богам, он отстранился; его большое тело скатилось с кровати с поразительной скоростью. Оставив Эллу лежать раскинув руки на постели, её ночная сорочка задралась почти до бёдер, ошеломлённые глаза моргали, пока её дрожащая рука потянулась к шее, нащупывая чувствительную, воспалённую кожу.

— Какого чёрта, Натт, — выдохнула она сдавленно, не упустив из виду, как этот длинный язык змеёй скользнул наружу, медленно и намеренно облизывая его губы. Словно чтобы уловить каждый последний оттенок её вкуса, словно он всё ещё жаждал её крови…

Элла могла лишь пялиться на него, пока страх снова глухо бился и нарастал, а Натт коротко, судорожно мотнул головой. А затем просто стоял и смотрел на неё, пока она смотрела на него, и её грохочущее сердце готово было вырваться из груди.

— Ах, — произнёс он наконец, почти шёпотом, и его рука поднялась, сильно потерев рот. — Вставай, девочка, и одевайся.

Вставать и одеваться. Элла снова уставилась на него, в полном ошеломлении, и Натт резко, нетерпеливо взмахнул когтистой рукой в сторону её смежной гардеробной.

— Вставай, — сказал он. — Одевайся. Тёплые вещи. Для путешествия.

Что? Она по-прежнему была не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, и наконец огромное тело Натта снова пришло в движение, подойдя и схватив Эллу под мышки. Подняв её с кровати, он наполовину повёл, наполовину потащил её дрожащее тело к гардеробной.

— Одевайся, — настаивал он. — Сейчас же, девочка.

Одеваться. Для путешествия, сказал он. И именно когда Элла стояла там, одна в своей гардеробной вместе с орком, она наконец, наконец поняла, что он имел в виду. Одеваться. Для путешествия. Натт был… он собирался…

— Ты серьёзно?! — прошипела она, глядя на его чёрную громадину в темноте. — Ты… похищаешь меня, Натт?

Со стороны его огромной тени, нависающей над ней в этой крошечной комнатке, ответом была лишь тишина, но он собирался это сделать, он сделает, этого не может быть, не может, только не сейчас…

— Сегодня ночью ты клялась мне, — наконец произнёс он хриплым голосом, — что если бы всё было иначе, ты ушла бы со мной. Ах, что ж, теперь всё иначе, и теперь ты пойдёшь со мной.

Элла продолжала смотреть на него, разинув рот, загнанная в ловушку.

— Ты… ты не можешь, — выдохнула она. — Ты не можешь, Натт. У меня свадьба.

Из горла Натта вырвался немедленный, гортанный рык, делающий его отношение к упомянутой свадьбе предельно ясным, и мысли Эллы лихорадочно заметались, ища зацепку во тьме.

— И, — выдохнула она, — и… мирный договор. Вам больше не разрешается похищать женщин. Они… они погонятся за тобой, поймают и н-накажут тебя, Натт.

Было ужасно, как эта мысль, казалось, вызвала ещё больше страха, ещё больше звенящего, удушающего отчаяния — но Элла едва смогла различить жёсткий, рефлекторный взмах чёрной головы Натта в темноте.

— Нет, — прошипел он. — Они не станут. Ибо ты, — и она почувствовала его коготь, легко, но уверенно коснувшийся её груди, — оставишь письмо. И в этом письме ты напишешь, что уехала на восток с этим человеком, по его внезапному требованию прошлым вечером, чтобы погостить у его родни и подготовить твой новый дом к свадьбе.

Дерьмо. Это ни за что не сработает, или сработает… но пока мозг Эллы кружил над этой мыслью, обдумывая её, пришло ужасающее, заставляющее содрогнуться осознание того, что возможно, возможно, это могло сработать. Альфред и в самом деле планировал снова уехать домой вчера поздно вечером — там был какой-то срочный совет лордов, на котором ему нужно было присутствовать, — и он должен был вернуться только перед самой свадьбой.

И хотя мать Эллы придет в ярость, узнав о таком тайном отъезде, она также не посмеет написать Альфреду, чтобы расспросить его об этом, только не сейчас. И Альфред тоже вряд ли напишет Элле или её матери, и это даст Натту целый месяц с ней, без всяких вопросов, чтобы делать с ней всё, что ему заблагорассудится…

— Нет, — выдохнула Элла. — Нет, Натт. Я не стану. Я отказываюсь. Я шла к этой свадьбе долгие месяцы. Годы. И у меня остался всего месяц до истечения срока, до того, как я потеряю всё. Ты не можешь разрушить это для меня. Не можешь.

Но ответом была лишь гнетущая, сгущающаяся тишина, а затем ощущение того, как это огромное тело бесшумно шагнуло ближе в темноте.

— Ты ошибаешься, женщина, — произнёс его голос, очень тихо, очень ровно. — Ты думаешь, у тебя есть выбор в этом деле, тогда как его нет. Ты оденешься. Ты напишешь это письмо. И ты пойдёшь со мной.

Это была угроза, обещание, пославшее новые острые разряды страха по позвоночнику Эллы; паника взревела в её груди — и без единой мысли, без всякого смысла она бросилась бежать. Протиснувшись мимо огромной фигуры Натта, метнулась обратно в комнату, рванув прямиком к двери…

Но тут что-то огромное, твёрдое и горячее схватило её сзади, оторвало от двери и снова крепко зажало ей рот. И пока бьющееся тело Эллы пиналось, брыкалось и кричало на него, он лишь притянул её ближе к себе; его рука дёрнула сильнее, выворачивая её голову набок — а затем, снова, появились зубы. На её обнажённой, открытой шее, задержавшись так близко — острые и смертоносные. Готовые укусить, разорвать, уничтожить.

— Ты пойдёшь со мной, — прошипел этот рот ей в шею, мягко, жестоко, свирепо. — И ты пойдёшь рядом со мной живая и здоровая, либо я понесу твоё безжизненное тело после того, как досыта напьюсь из тебя. Что выбираешь, женщина.

Эллу всю трясло, страх вопил в её черепе, и на мгновение возникло извращённое, непреодолимое желание сказать: кусай меня, убей меня, делай что хочешь, ты, жуткий дикий зверь — но затем, мощно и странно пронзив её мысли, пришло осознание того, что Натт… дрожит.

И да, грудь Натта, руки Натта, острые смертоносные зубы Натта на её коже дрожали так же сильно, как и она сама. А его дыхание было громким и судорожным у самого её уха, вырываясь тяжёлыми, надрывными вздохами — и внезапно, каким-то образом, сопротивление словно разом покинуло тело Эллы. Натт не хотел этого делать. Но он сделает, если придётся.

Я скучал по тебе, девочка. Я мечтал о том, какая ты на вкус. Я жаждал назвать тебя своей парой. Я знал, что для нас это невозможно.

Никогда не меня.

И каким-то образом, оказавшись в ловушке в объятиях этого тяжело дышащего орка, Элла нашла в себе силы, или безумие, кивнуть. Снова и снова, царапая свою нежную шею об эти замершие, дрожащие острые зубы, пока эта трясущаяся рука не упала с её рта. Желая, чтобы она заговорила.

— Да, — прошептала она. — Да, Натт. Я пойду.

Ответом Эллы была напряжённая, дрожащая тишина — а затем тяжелое, оседающее облегчение этого огромного тела позади неё, почти достаточно сильное, чтобы стать её собственным.

Мгновение слышалось лишь тяжелое дыхание — его или её, она не была уверена — а затем тихий, почти невыносимо нежный поцелуй в обнажённую шею Эллы, туда, где недавно царапали его зубы.

— Хорошая девочка, — прошептал его голос, дрогнув в тишине. — Храбрая девочка.

Но тут он резко отстранился, его сильное тепло разом покинуло её. И на какое-то необъяснимое, щемящее мгновение Элла моргнула, ощутив эту потерю, почти желая последовать за ним — но затем прикусила губу и сильно помотала головой. Натт похищал её. И только что угрожал — очень убедительно — убить её, если она откажется.

Поэтому она не двигалась, не говорила, и какое-то время Натт тоже молчал — но затем его огромное тело, казалось, дёрнулось, и он зашагал через комнату к столику возле её кровати. Элла моргнула, когда он потянулся к стоящему там наполовину сгоревшему подсвечнику, и со вспышкой его чёрных когтей свеча внезапно зажглась, затрепетав ровным пламенем.

При виде этого в спутанных мыслях Эллы разом вспыхнуло ошеломляющее узнавание. Воспоминания о том, как он делал это в лесу, поджигая почти всё подряд одним щелчком когтей — включая, однажды, по чистой случайности, собственные волосы. И Элла смеялась до колик в боку, пока этот коварный негодяй не схватил её собственную длинную косу и не поднял её осторожно, почти благоговейно, в своих прекрасных чёрных когтях.

Это была угроза, её было достаточно, чтобы смех Эллы замер — но в то же время это вовсе не было настоящей угрозой, потому что она знала: он никогда не причинит ей вреда. И, конечно же, он этого не сделал, а вместо этого поднёс кончик её косы к своему лицу, вдохнул её запах и одарил её медленной, виноватой улыбкой.

Элла с запозданием зажмурилась, стараясь отогнать это воспоминание — но почему-то в нём оказалось достаточно правды, достаточно силы, чтобы заставить её дрожащие ноги двинуться к гардеробной. К шкафу, где она принялась перебирать свои многочисленные красивые, легкомысленные платья, в поисках чего-нибудь тёплого. Для путешествия.

Она почти физически ощущала поражённую неподвижность Натта, наблюдающего за ней с другого конца комнаты — но затем, к её удивлению, он оказался рядом, стоя вплотную к ней в гардеробной. Начав с другой стороны, он медленно и осторожно вёл когтем вдоль рядов шёлка, газа и кружев.

— Это всё, что у тебя есть, девочка? — спросил он тихо, нерешительно, словно предлагая что-то в свете свечи. — Где те платья, что ты носила раньше?

Он имел в виду те времена, когда они бегали по лесу — неужели он тоже об этом думал? — и Элла поймала себя на том, что пожимает плечами; её лицо странно загорелось при мысли о тех старых, практичных нарядах из прочного хлопка и шерсти.

— Их больше нет. Мне больше не нужна такая одежда.

Повисло мгновение тишины, возможно, фатальное сжатие когтистой ладони Натта на тонкой кружевной сорочке.

— Почему же не нужна? — требовательно спросил он. — Что согревает тебя, когда ты выходишь из дома?

Элла снова неловко пожала плечами, поморщившись при виде рядов платьев перед собой.

— Я больше не выхожу, — сказала она. — Не в таком смысле. То есть, всю работу в саду и покупки делают слуги, я путешествую в отапливаемой карете, а солнце и ветер действительно очень вредны для волос и кожи, особенно когда хочешь выйти замуж за лорда, как того желал папа, так что…

Слишком поздно она захлопнула рот — с какой стати, во имя всех богов, она говорит подобные вещи орку, который в данный момент её похищает, — но было уже поздно, потому что брови орка уже сошлись на переносице в явном замешательстве.

— Я скорбел, узнав о твоём отце, девочка, и мне жаль, что тебе пришлось пережить эту боль. Но, — его голос стал жёстче, — разве ты не бродила часто, не скакала верхом и не играла вместе со своим отцом? С чего бы ему желать, чтобы ты лишилась этой радости после его смерти?

Воспоминания вспыхнули в мыслях Эллы, слишком яркие и живые, и всё ещё до боли горько-сладкие. Ты заслуживаешь этого, девочка моя, говорил он с таким теплом и гордостью на обветренном лице. Я знаю, это тяжело, но твоя мать права, вот увидишь. Лучше делать, как она говорит, чтобы ты стала своей. Только представь: моя родная дочь — настоящая, прекрасная леди.

Элла уставилась моргающими глазами на ряд прекрасных тканей и кружев и набрала в грудь воздуха.

— Он желал для меня этого будущего больше всего на свете, — сказала она; её голос лишь слегка дрогнул. — Он хотел, чтобы я заставила его гордиться мной. Чтобы я стала своей.

Но Натт лишь зарычал — глубокий звук неодобрения в его горле.

— Выходит, чтобы стать своей, ты больше не должна говорить? — рявкнул он. — Или ходить? Или бегать? Или лазить по деревьям? Ты больше не должна встречаться со своим собственным лесом? Что это за безумие, женщина?

И прежде чем Элла успела подумать или отреагировать, Натт схватил её за руку, задрал рукав ночной сорочки, а затем перевернул её руку один раз, другой, почти так, словно и вправду видел её впервые. А затем он осторожно опустил её руку обратно, его губа скривилась в нескрываемом отвращении.

— Тебя сделали слабой в угоду этим глупым мужчинам, — сухо сказал он. — Так не должно быть, девочка.

Элла, казалось, не могла найти, что на это ответить — это был просто абсурд, что Натт стоял здесь и осуждал её, когда он сам только что угрожал убить её, — но затем он выудил что-то из-за всех её нарядов; что-то, что её дальняя двоюродная тётка Маура прислала ей в подарок. Уродливый, мешковатый твидовый костюм-платье, исключительно практичный и настолько глубоко немодный, что он буквально оскорблял взгляд Эллы.

— Ни в коем случае, — отрезала Элла. — Я не надену эту вещь на людях, я отказываюсь…

Но тут, без малейшего предупреждения, рука Натта протянулась и схватила прядь её волос. И пока сердце Эллы, казалось, подпрыгнуло к самому горлу, его вторая рука щёлкнула когтями, высекая из них искры в тусклом свете.

Значит, он тоже об этом думал. И это была угроза, но всё же не совсем; она захватила Эллу целиком в это запутанное, искажённое мгновение. И если бы он поднёс её волосы к своему лицу, если бы он улыбнулся ей так, как тогда, от одной только этой мысли ей почти хотелось расплакаться…

Но он лишь снова отпустил её волосы и сунул ей уродливое платье. И, будь она проклята, Элла молча взяла его и натянула поверх ночной сорочки под его пристальным взглядом. А когда он сделал вращательное движение когтем, она даже подчинилась, вздрагивая от сюрреалистического, нелепого ощущения: орк застёгивает её платье; и когда Натт вообще научился подобным вещам, неужели он делал это с другими женщинами все эти годы?

Когда он наконец закончил и Элла напряжённо повернулась к нему, она обнаружила, что теперь он протягивает ей пару коротких, потрёпанных шерстяных чулок и — Элла застонала — пару древних, уродливых кожаных сапог для верховой езды. Но он лишь пихнул их в её сторону, упрямство в его чёрных глазах было слишком очевидным, поэтому Элла раздражённо вздохнула, покорно взяла их и опустилась на колени, чтобы натянуть.

Когда она снова поднялась, Натт отступил на шаг, чтобы хмуро оглядеть её с ног до головы — а затем отвернулся и пошёл за тяжёлой овчиной, лежавшей в ногах её кровати. Затем он вернулся, накинул её на плечи Эллы и, потянувшись назад, выдернул толстый шёлковый пояс из одного из её платьев. Резко проткнув овчину когтем, он продел пояс сквозь неё, а затем туго завязал на её шее, почти как плащ.

— Хорошо, — сказал он, коротко кивнув. — Теперь ты напишешь это письмо.

Элла не смогла удержаться и закатила глаза, но он лишь смотрел прямо на неё и мотнул головой в сторону её письменного стола. Поэтому она снова вздохнула, подошла к столу, села и достала перо, чернила и чистый лист бумаги.

Но здесь снова реальность происходящего, того, что она делала прямо сейчас, казалось, ярко и хаотично вспыхнула в её мыслях — и появилось внезапное, непреодолимое желание просто написать правду. Она не помнила, умел ли Натт читать тогда — сама она никогда не была особо прилежной ученицей, поэтому никогда не приносила с собой книг, — и, скорее всего, он не умел читать, и она могла бы просто написать: «Меня похитил орк, я оставлю какой-нибудь след, пожалуйста, немедленно спасите меня»…

— Сейчас же, женщина, — прервал её жёсткий голос Натта. — И если ты попытаешься оставить в этом письме намёки, я это увижу и заставлю тебя переписывать всё заново. Ты напишешь это так, как написала бы, будь это правдой. Своим почерком и своими словами.

Проклятый ублюдок; но другого выбора не было, поэтому, пока Натт стоял у неё над душой, Элла тщательно написала письмо. Рассказывая матери о предложении Альфреда в последнюю минуту, о его настойчивости, о его нежелании разлучаться с ней ещё на целый месяц. И даже — Элла поморщилась, но всё равно написала это — о том, как Альфред настоял, чтобы она взяла с собой минимум одежды и вещей, чтобы он мог иметь удовольствие самому обеспечить её новыми нарядами и безделушками в её новом доме.

— Вот так хорошо, — твёрдо сказал Натт, постучав когтем по этой самой строчке, как только чернила высохли. — Если бы этот человек воистину был хорошим человеком, который чувствовал бы то, что должно, к такому сокровищу, как ты, именно так он бы и поступил.

Эти слова тугим узлом скрутились глубоко в животе Эллы, но она дёрнула головой в знак согласия и оставила письмо на столе, где, как она знала, его обязательно найдут. И когда она снова встала, глядя снизу вверх на огромную фигуру Натта перед собой, она почувствовала странное головокружение, нервную дрожь и оцепенение. Её похищал орк. Её крали из собственного дома, против её воли, под угрозой смерти.

Но когда рука Натта опустилась, чтобы найти её руку, его огромные когтистые пальцы тесно переплелись с её пальцами, и это был ещё один странный шок узнавания, тепла, успокоения. Достаточный, чтобы держать голову высоко поднятой, тело — неподвижным, а глаза — неотрывно смотрящими в его глаза.

— Моя хорошая, храбрая девочка, — произнёс голос Натта, мягкий, тёплый, настолько одобряющий, что от этого что-то заныло глубоко внутри. — А теперь пойдём со мной.

Ничего другого не оставалось, запертой в этом мгновении, в его руке, в его мерцающих чёрных глазах. Поэтому Элла кивнула, сделала вдох и пошла.

Покидать дом было совершенно, пугающе нереально.

Натт не отпускал руку Эллы — или, возможно, это она не отпускала его, — пока они бесшумно крались по тёмному коридору, вниз по парадной лестнице, к входной двери. Словно Натт уже знал планировку дома, знал, куда именно идти, как обойти ту самую скрипучую половицу, как без единого звука отщёлкнуть стальную задвижку.

Он вывел её в промозглую осеннюю темноту, а затем провёл вдоль стены дома к кустам под её окном. Где — Элла затаила дыхание — он спрятал свой меч, увесистый на вид мешок и бурдюк с водой.

— У тебя даже меча с собой не было там, наверху? — прошипела Элла, потрясённая, потому что как она могла этого не заметить? — Как, чёрт возьми, ты собирался перебить всех в моём доме?

В лунном свете на его губах мелькнула слабая улыбка, и он сделал долгий, жадный глоток из бурдюка.

— Полагаю, я мог бы их задушить, — ответил он, протягивая бурдюк ей. — Или, быть может, выпить их кровь, после того как насытился бы твоей.

Его губы всё ещё кривились в усмешке, вот же засранец, словно угроза убить всех домочадцев Эллы была всего лишь забавной шуткой, и Элла выхватила бурдюк из его руки и сделала долгий, придающий сил глоток. Пока её мысли метались и путались; и если он всё-таки не собирался никого убивать, возможно, она могла бы побежать обратно и поднять крик…

Но Натт, как всегда, казалось, видел слишком много, и как только она закончила пить, он сунул бурдюк в мешок и немедленно зашагал к лесу, таща Эллу за руку за собой.

— Мы будем идти и бежать, — бросил он через плечо. — Нам нужно вернуть тебе былую силу.

Элла свирепо уставилась в его широкую голую спину; ей пришлось перейти на лёгкую рысцу, чтобы поспевать за ним, чтобы идти с ним в ногу.

— И куда именно, — требовательно спросила она, — ты меня ведёшь?

Взгляд Натта метнулся в сторону юга, и Элла почувствовала, как её шаг сбился, её взгляд последовал за его. К горам. К… Горе Орков.

Ох. О, боги. Ну конечно, Натт поведёт её к Горе Орков. И как бы часто Элла ни смотрела на неё на протяжении многих лет, возможно, даже любуясь её скалистой, дымящейся громадой, она всё равно оставалась неприступной крепостью, кишащей жестокими орками, грозящей увечьями и пленом любому человеку, рискнувшему приблизиться. А женщинам и подавно, потому что, как бы Элла ни старалась не обращать внимания на эти сказки, она всё равно слышала, как орки делят женщин, передают их из рук в руки, используют их снова и снова, пока их животы не раздуются и их огромные сыновья не вырвутся на свет…

Нет. Нет. Внезапно ноги Эллы заскребли по земле, взрывая грязь, в отчаянной попытке убежать. Нужно избежать этой ужасной участи, убраться отсюда, вернуться домой, куда-нибудь, куда угодно, пожалуйста… но когтистая рука Натта всё так же крепко сжимала её руку, их пальцы были переплетены. И это огромное тело развернулось очень близко, слишком близко, обдавая её жаром, в то время как его вторая когтистая рука обхватила её за спину, намертво прижимая её бьющееся тело к себе.

— Послушай, девочка, — сказал он твёрдым голосом. — Эта гора не такая, как вы, люди, думаете. Разве ты забыла, что я тебе когда-то говорил об этом?

Забыла ли она? И, моргая, глядя в его пристальные чёрные глаза, было слишком легко вытащить на свет воспоминания, слова, то, как кривились его губы, когда он говорил. Я знаю, что вы, люди, говорите об этой горе, сказал он. Но всё не совсем так. Это место создано для таких, как я. Оно говорит своими преданиями о минувших веках и героях. Это единственное место, где я в истинной безопасности.

Элла тяжело сглотнула, но сердце всё ещё бешено колотилось, страх бурлил глубоко внутри.

— Для тебя она может быть и безопасной, — возразила она дрожащим голосом. — Но я женщина, Натт.

Рука Натта на её спине внезапно показалась очень большой, его тело — огромным, горячим и слишком близким. И пока Элла, моргая, смотрела на его шрамированное лицо, его губы дёрнулись, а… она судорожно вздохнула… в паху тоже: эта предательская твердыня вспыхнула глубоким, тяжёлым и мощным жаром у её живота.

— Ах, — произнёс он, — так и есть, девочка. Но ты моя женщина. Я сохраню тебя в безопасности.

Его женщина. Одной лишь этой чистой, бесстыдной наглости было достаточно, чтобы Элла задохнулась от возмущения; её тело напряглось и застыло, прижатое к нему — и когда она с силой толкнула его в твёрдую грудь, он, к счастью, отстранился, хотя его глаза закрылись, а рука по-прежнему крепко сжимала её руку.

— Я не твоя… — выдавила она, — собственность, Наттфарр. И никогда ею не была, особенно после того, как ты исчез на целых девять лет. И если ты думаешь, что то, что я иду с тобой сегодня ночью, каким-то образом меняет дело, тебе не мешало бы вспомнить, что ты угрожал убить меня, если я откажусь!

Его глаза сузились, превратившись в блестящие чёрные щелки в лунном свете, и Элла почувствовала лёгкое движение его когтей по своей руке.

— Я не угрожал, — сказал он, — тебе смертью. Я бы никогда этого не сделал.

Элла услышала свой собственный смешок, хриплый и резкий.

— Угрожал, — сказала она, повышая голос. — Ты сказал, что укусишь меня, и напьёшься моей крови, и унесёшь моё тело!

— Ах, — зарычал он в ответ; его губа скривилась. — И ты бы всё равно осталась жива, и вскоре восстановила бы свои силы. Я бы никогда тебя не убил. Мы дали клятву.

О, так они снова вернулись к этому; Элла пренебрежительно фыркнула и резко помотала головой.

— Нет, — отрезала она, — мы были молоды и глупы, и ты задал мне, как я тогда думала, глупый, бессмысленный вопрос, поэтому я дала тебе глупый, бессмысленный ответ!

Рычание в его горле было ровным, закипающим, и он тоже мотнул головой, отбросив чёрную косу за спину.

— Нет, — сказал он. — Ты знала. Ты не дура, девочка, как бы тебе сейчас ни хотелось её изображать. Я просил твоей верности, и ты её дала!

Элла на миг замерла, уставившись на ужасающее лицо этого ужасающего орка. И вместо того чтобы оспорить его последнее утверждение, как ей, возможно, следовало бы сделать, она ткнула пальцем в его голую грудь и судорожно глотнула слишком разрежённого воздуха.

— А потом ты ушёл! Ты ушёл и даже не удосужился попрощаться!

Глаза Натта по-прежнему были сужены, всё ещё полны гнева, и он снова мотнул головой, на этот раз резче.

— У меня были на то причины, женщина.

— Да, ты говорил, — парировала Элла. — Ты думал, я выберу свою уютную, изнеженную жизнь и свои деньги вместо тебя, поэтому ты даже не удосужился спросить! Как, чёрт возьми, я должна была выбрать тебя, если ты даже не был вариантом?!

Натт моргнул один раз — но затем его взгляд отвлёкся от неё, метнувшись к ближайшему лесу у неё за спиной. Избегая её, закрываясь от неё, и ответный гнев ярко и взрывоопасно вспыхнул в мыслях Эллы.

— А потом, — выдохнула она, — у тебя хватает наглости явиться почти десять лет спустя, вломиться в мой дом, похитить меня против моей воли и тащить к Горе Орков! Я не твоя, Наттфарр!

Чёрные глаза Натта резко метнулись обратно к ней; что-то дёрнулось на его твёрдой челюсти.

— Мы дали клятву, — прошипел он. — Ты несёшь на себе мой запах. Ты позволила мне целовать тебя, и пробовать тебя на вкус, и пить тебя. Ты сберегла свою девственность для меня.

В его голосе звучал мрачный триумф, словно это был убедительный заключительный аргумент, а не полная чушь, и Элла неистово, яростно замотала головой.

— Нет, — возразила она. — Я не делала ничего подобного. Я пыталась выйти замуж за лорда. И если бы моя девственность не была ценной валютой в такой сделке, я бы с радостью отдала её Альфреду ещё несколько месяцев назад!

Звук, вырвавшийся изо рта Натта, был глубоким, гортанным и опасным, почти похожим на лай.

— Нет, — зарычал он в ответ. — Ты бы этого не сделала, и ты этого не сделала, и теперь никогда не сделаешь!

Всё тело Эллы вибрировало от гнева; ярость словно была живым, дышащим существом, и она безуспешно боролась, пытаясь вырвать свою руку из его мёртвой хватки.

— Ах ты ублюдок, — выдохнула она. — Конечно, сделаю. Ты вернёшь меня домой целой и невредимой до этой свадьбы, чтобы не нарушить мирный договор и не начать новую войну в одиночку. А затем я выйду замуж за Альфреда, как и планировалось, и наконец-то стану настоящей леди, и он будет трахать меня так жёстко и так часто, как ему, чёрт возьми, заблагорассудится!

Её голос сорвался на последних словах, возможно, выдав больше, чем она намеревалась, — но из горла Натта вырвался ещё один из этих гортанных лающих звуков, глубокий, первобытный и надломленный.

— Нет. Ты не выйдешь. Ты не предашь меня так. Ты не предашь саму себя так. Тебе нет дела до этого человека, этому человеку нет дела до тебя; он возьмёт тебя, использует и уничтожит, девочка!

Элла отчаянно замотала головой, так сильно, что едва не пошатнулась.

— Мне всё равно, — услышала она свой дрожащий голос. — Мне всё равно. Я делаю это ради своей семьи и ради себя. Я сохраню свой дом и стану леди. Я буду иметь значение. Я буду своей.

Взгляд Натта стал таким, какого Элла никогда раньше не видела; хватка его когтистой руки стала почти болезненной.

— Ты не будешь своей, — прохрипел его голос. — Ты никогда не станешь своей среди них. Твоё место здесь, среди этих деревьев, под этим солнцем. Твоё место со мной.

Казалось, эти слова скребли глубоко внутри Эллы, рвали в клочья саму её душу, и она замотала головой — судорожно, отчаянно, в панике.

— Нет, — сдавленно произнесла она. — Не место. Я не стану. Я не могу, Натт. Я не могу, я не могу, я не могу!

Она была близка к тому, чтобы разрыдаться, по причинам, которые она даже не могла начать осмысливать; она почувствовала, как её свободная рука слепо тянется к мускулистой руке Натта, вцепляясь в неё изо всех сил. Почти так, словно ей было нужно, чтобы он увидел её, чтобы он знал, чтобы он понял — он должен был понять — и его нечитаемые глаза последовали за её рукой, тяжело моргая, глядя на неё. Её тонкие бледные пальцы впились в его серо-зелёную кожу, её напряжённое дрожащее тело отчаянно льнуло к нему, проклятая влага скользила по щеке…

— Я не могу, Натт, — прошептала она. — Я не могу.

И когда эти глаза снова встретились с её, казалось, их чернота стала ещё шире, вплетаясь глубоко в её душу. Пока она продолжала умолять их, просить их: он должен, он должен был…

Раздался звук дыхания Натта — громкий, горячий и мощный, вырывающийся из его груди, — а затем движение, жизнь. Его большое тело сильно прижалось к ней, обхватило её, поднимая целиком, надёжно пряча в своих объятиях.

И прежде чем Элла успела подумать, или заговорить, или даже сделать вдох, Натт развернулся, оттолкнулся от земли и побежал. Не к Горе Орков, а к… Элла судорожно вздохнула, уткнувшись в его горячую потную грудь… к охотничьему домику.

Он распахнул дверь ногой, вошёл внутрь легко и уверенно, а затем так же легко, даже не оглядываясь, захлопнул дверь за ними. И внезапно время словно повернуло вспять, мир снова перевернулся; Натт бросил меч, пересёк маленькую комнатку и буквально швырнул дрожащее, податливое тело Эллы на кушетку под окном.

Элла смотрела на него, ошеломлённая, потрясённая, поскуливая; последовал ещё один шквал движений, его огромное мускулистое тело выросло над ней — высокое и слишком близкое. Он оседлал её на кушетке, его руки скользнули к поясу штанов и с силой сдёрнули их вниз.

И там, перед девичьими глазами Эллы, предстал огромный, разъярённый орочий член. Длинный, толстый, набухший и уже обильно сочащийся белизной.

— Ты можешь сделать это, женщина, — произнёс он; его голос прозвучал как обет, как глубокая новая клятва, богато и мощно рокочущая между ними. — И ты сделаешь.

Ты сделаешь.

Элла смотрела на него, на это возмутительное зрелище, представшее перед её девичьими глазами, и чувствовала, как мир кренится и начинает заваливаться набок. Она сделает. Сделает это, с ним, с этим; и она должна была бы быть шокирована, потрясена и в ужасе.

Но вместо этого она просто продолжала смотреть на него. На это. Нависающее так близко к её лицу, роняющее эту густую, липкую на вид белизну из глубокой щели на сужающемся кончике. И столь же волнующей, чуть ниже, была его толстая, испещрённая венами длина, масса густых чёрных волос у основания, тугие рельефы его живота выше, набухшие тяжёлые яйца, свисающие внизу. И Элла никогда не видела ничего подобного, ни разу толком не представляла, как это будет выглядеть или пахнуть: сплошная мускусная, древесная мужественность, пьянящая и восхитительная настолько, что во рту скапливалась слюна.

Бросив быстрый взгляд на глаза Натта, она увидела, что они превратились в жёсткие, блестящие щёлочки, пока он смотрел на неё сверху вниз, и что-то словно запнулось в мыслях Эллы, обрываясь на прерывистом вдохе. Внезапно ухватившись за видения, бывшие всего несколько часов назад — неужели это было всего несколько часов назад? — когда порочный язык Натта раздвинул её, раскрыл её, выпил её изнутри…

Но теперь Натт тяжело дышал, крепко зажмурив глаза, и ошеломлённые, плывущие мысли Эллы всё ещё узнавали это выражение лица, из такого далёкого прошлого. Оно было точно таким же, как тогда, когда он вдыхал её запах или прикасался к ней, а затем отстранялся. И он не собирался делать этого снова, ублюдок, поэтому Элла сделала вдох, набралась смелости, голода, безумия — а затем подалась вперёд и взяла его твёрдую, сочащуюся головку члена в рот.

Вздох Натта, полный шока, был искренним и непритворным; всё его тело напряглось и замерло над ней — но Элла внезапно почти не заметила этого, потому что в её рту был огромный горячий член, и это ощущалось странно, совершенно по-новому и великолепно. Вибрирующий, толстый, твёрдый и живой между её губ, выкачивающий ещё больше этой вязкой жидкости ей на язык, и о, это тоже было хорошо — гладкая мускусная сладость. Его сущность, сущность её орка, скользящая по её горлу, её собственная.

Она услышала свой собственный стон вокруг него, и он тоже стонал; его огромные руки внезапно легли на её волосы, на её лицо. Запрокидывая её подбородок вверх, чтобы он мог видеть её, а она — его; его глаза уже стекленели от голода, пока она сосала сильнее, принимая его толстую длину глубже в рот.

— Ох, моя девочка, — пробормотал он; его голос был грубым и хриплым, посылая острую дрожь по позвоночнику Эллы. — Посмотри на себя, с моим членом в твоём сладком маленьком ротике. Соси меня, да, пей меня, пробуй меня на вкус, ах…

Слова сорвались на стоны; его глаза неотрывно смотрели в её, пока эта огромная тяжесть скользнула немного внутрь, а затем снова наружу. Вибрируя на языке Эллы, роняя ещё больше этой густой жидкости ей в горло, и она сосала сильнее, старалась расслабиться, принять его внутрь. Точно так же, как она принимала его вторжения раньше, его полное и безоговорочное попрание её невинности; и если бы она только знала, что это будет так хорошо, она упускала это долгие, долгие годы…

Она почувствовала, что сосёт сильнее, уже меньше заботясь о том, чтобы убирать зубы, и услышала его шипение; его острые когти теперь легко касались линии роста её волос, возможно, в качестве безмолвного предупреждения. И он был таким законченным ублюдком, и он лишал её этого годами, поэтому в ответ Элла позволила своим зубам царапнуть его — не сильно, но достаточно, чтобы заставить его отшатнуться назад; глубокий рык вырвался из его горла.

Но Элла даже не моргнула, ни на это, ни на его хмурый взгляд прищуренных глаз, ни на то, как он удерживал её голову на месте, скользя обратно внутрь, проникая глубже в её горло. Почти достаточно глубоко, чтобы заставить её подавиться им, но Эллу не волновало и это, потому что это лишь вызвало ещё больше его густой сладости, сочно заполняющей её рот.

Она не смогла сдержать беспомощный стон, когда сглотнула, и проклятый Натт — он увидел это, он понял, и теперь он ускорял темп, вбивая эту толстую длину внутрь, наружу и снова внутрь. Теперь ещё более скользко и небрежно, вызывая изо рта Эллы звуки, которые должны были быть унизительными, но теперь в равной степени возбуждали и приводили в ярость: как смеет этот орк получать от неё удовольствие после того, что он сделал, после всего того, что он у неё отнял…

Она с силой оттолкнула его; его член выскользнул из её губ, потянув за собой нить блестящей белизны изо рта — и в одно мгновение его большое тело замерло, если не считать этих когтей, остро вонзившихся ей в скулу. Снова остановился, и Элла уставилась на него в ответ, моргая, тяжело дыша — он не мог остановиться — и она вцепилась в его неподвижные бёдра, потянула их на себя, ей нужно было ещё, пожалуйста…

— Не останавливайся, — выдохнула она, глядя на него. — Пожалуйста, Натт. Я хочу этого от тебя. Я так долго ждала.

Эти чёрные глаза моргнули; изумление боролось с чем-то, очень похожим на ярость — и внезапно последовал ошеломляющий шквал движений, всё тело Эллы закружилось, руки Натта крепко сжали её талию. И когда мир снова принял правильное положение, Элла стояла на коленях на кушетке, лицом к окну, а позади неё стоял разъярённый орк, который стягивал с неё уродливое платье через голову, а затем проделывал то же самое с сорочкой, и даже с чулками и сапогами, швыряя всё это на пол под ними.

Элла осталась совершенно обнажённой посреди комнаты, она была голой с орком — но он прикасался к ней, ласкал её, проводя своими большими руками по её бокам так, словно она принадлежала ему. И боги, Элла жаждала этого, жаждала большего, даже когда свирепо смотрела на него через плечо, а он смотрел в ответ, толкнул её вниз, сгибая пополам, ох…

— Ты лжёшь, женщина, — сказал Натт; его голос был жёстким, обвиняющим, в то время как эти сильные руки легли на её ягодицы, приподняли её, широко раздвинули. — Ты не ждала этого. Ты не желала, чтобы я остался и наделал тебе сыновей.

О боги, о блядь, потому что это — это — был его член. Скользкий, гладкий и мощный, касающийся прямо там, её трепещущей, набухшей влаги. Ощущаясь как давно утраченная честность, как избавление, и Элла позволила себе почувствовать его, прикоснуться к нему, принять его. Позволила правде вспыхнуть и наконец вырваться на свободу.

— Я хотела этого, — выдохнула она. — Боги, да, я хотела тебя. А ты даже не спросил. Никогда не давал мне шанса сказать «да». Ты просто исчез.

Очередной жёсткий рык обжёг его горло, и она почувствовала, как эта сужающаяся головка проталкивается чуть глубже, проникая дальше внутрь.

— Только сегодня ночью ты сказала, что не хотела бы меня, — прошипел он в ответ. — Тебе не было до меня дела, как мне было до тебя.

Боги, какой же он был огромный, и как же чертовски хорошо это ощущалось; Элла зажмурилась, заставляя себя открыться, дышать.

— Ты правда думаешь, что мне не было до тебя дела? — услышала она свой голос, прозвучавший слишком высоко. — Ты ни разу не замечал, что я проводила почти каждую свободную минуту, бродя с тобой по лесу, годами напролёт? Думаешь, моя жизнь была лучше эти последние девять лет без тебя?!

Его головка, должно быть, вошла уже почти полностью, пронзая Эллу, широко распахивая её для него. И её собственное тело сжималось и цеплялось за него, одновременно сопротивляясь и приветствуя его, и она слышала его дыхание у себя за спиной — хриплое, пока он надавливал глубже, раздвигая её шире…

— Это то, чего ты желала, — произнёс его жёсткий голос у неё за спиной. — Ты только что сама мне это сказала, женщина. Ты желаешь выйти замуж за этого человека. Ты желаешь быть прекрасной леди. Ты желаешь иметь значение. Такие орки, как я, не имеют значения для таких эгоистичных маленьких людей, как ты.

В конце его голоса прозвучала странная интонация — и очень лёгкий толчок этой вторгающейся твердыни ещё глубже в неё. Достаточно, чтобы вызвать шокированный вздох изо рта Эллы и внести ещё больше хаоса в её и без того вопящие мысли. Он говорил правду, но и неправду тоже, он не понимал, терял суть, забывал…

— Ты имел значение, Натт, — услышала она свой сдавленный голос. — И я бы пошла с тобой. Я бы бросила всё. Если бы ты только… спросил.

Позади неё повисла лишь тишина, напряжённая и пустая, и каким-то образом, совершенно того не желая, Элла заплакала. Рыдая в спинку этой старой кушетки, её плечи тряслись, всё тело дрожало, и единственной оставшейся опорой была эта толстая тяжесть вторгающегося орочьего члена, всё ещё говорящего свою собственную правду внутри неё.

Но затем и он исчез, стремительно выскользнув и отдалившись, оставив её покинутой и пустой. И зачем ему это делать, после всего того, что он уже сделал; и Элла резко обернулась к нему, туда, где его лицо было потрясённым, смотрящим в пустоту и затенённым в резком лунном свете.

— Ах, — сказал он, его большая рука поднялась, чтобы потереть рот, глаза зажмурились, голова резко мотнулась. — Я… мне следовало… мне не следовало…

Он не закончил, всё ещё качая головой, и пока Элла смотрела, его большое тело сделало быстрый, целенаправленный шаг назад. К двери, прочь, и он не мог, не посмеет, нет, только не сейчас, не тогда, когда он наконец вернулся, и она так отчаянно в нём нуждалась…

Элла вскочила и снова дёрнула его на себя, хватаясь за его широкие плечи, таща его обратно к кушетке. И он не сопротивлялся, хвала богам, просто тяжело опустил своё большое тело на неё, моргая и глядя на Эллу снизу вверх ошеломлёнными, полными сожаления глазами.

И теперь настала очередь Эллы оседлать его, раскинуть своё обнажённое тело поверх его бёдер, взять его лицо в свои руки. И внезапно не осталось никаких слов, и, возможно, в них не было нужды, когда она потянулась вниз, нашла эту толстую твердыню и направила её гладкую головку обратно вверх, к себе, усаживая её глубоко в свой набухший, голодный жар.

Натт издал резкий, гортанный рык от этого прикосновения; его руки скользнули по её бёдрам, её талии. А теперь поднялись к её обнажённой груди, поглаживая мягко и благоговейно, задев напряжённый сосок легчайшим касанием когтя.

Элла тоже тяжело дышала, слегка опуская свой вес на эту скользкую твердыню, чувствуя, как она снова проникает внутрь неё. Но он всё ещё был таким огромным, невообразимо огромным, она ни за что не сможет этого сделать, и она почувствовала, как слёзы снова подступают, слишком близко. Он был здесь, сейчас он принадлежал ей, но нет, а что, если она не сможет, что, если он снова просто сдастся и уйдёт…

Но теперь эти тёплые руки снова оказались на её лице, приподнимая его. Заставляя её снова посмотреть на него, в его собственные, странно блестящие глаза, на его слегка дрожащую нижнюю губу.

— Ах, девочка, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты должна дышать и быть мягкой для меня. Мы сделаем это, сейчас.

Сейчас. Элла судорожно глотнула воздуха, принимая правду этого в его глазах, и почувствовала, как кивает, её тело слегка обмякло на нём. В награду она получила едва заметный проблеск белых зубов, а затем — о боги — он подался вперёд и прижался одним из этих мягких, скользких, грязных поцелуев к её открытому, тяжело дышащему рту.

С этим движением руки Эллы опустились на его широкие плечи, её рот внезапно стал отчаянным и жадным на его губах, но он сохранял поцелуй лёгким, тёплым, сочным. Его язык нежно сплетался с её, дразня её губы, заставляя их приоткрыться, уговаривая ответить взаимностью, приветствовать его сладкое, неумолимое вторжение.

— Да, — прошептал он, когда чуть отстранился и медленно, чувственно облизал губы. — Так и будет. Ты снова будешь мягкой и открытой, и примешь меня внутрь себя.

Тепло побежало по позвоночнику Эллы, глубоко в её сердцевину, в которую всё ещё была погружена лишь головка этого твёрдого, скользкого орочьего члена. И точно так же, как раньше, когда он делал это своим ртом, своими пальцами, своим языком, она думала о мягкости, об открытости, о том, чтобы принять его, Натта, туда, где он должен был быть всё это время. Туда, где было его место.

— Да, девочка, — пробормотал он; его взгляд опустился к зрелищу его набухшего члена, лишь слегка выступающего вверх между раздвинутыми ногами Эллы. — Поцелуй меня своими губами. Попробуй моё семя. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.

Элла услышала свой стон в ответ на эти слова, на это ощущение, на эту правду. Её тело целовало эту напористую твердыню, пробовало её на вкус, сжималось и вспыхивало навстречу ей. Чувствуя, как она жаждет оказаться внутри, как она набухает и вибрирует в ответ, нашёптывая о своём удовольствии, своём жаре, своём голоде.

— Да, — снова сказал Натт; одна его рука всё ещё покоилась на её лице, другая теперь широко и по-хозяйски легла на её обнажённое бедро. — Поцелуй его. Попробуй его на вкус. Видишь, как это легко. Как он создан, чтобы наполнять тебя.

И Элла видела это, чувствовала это. Каким он был скользким, гладким и сужающимся, созданным, чтобы раздвигать её и прокладывать путь внутрь. Как даже сейчас он погружался чуть глубже, вдох за вдохом, её тело оставалось открытым, всё ещё целуя, приветствуя его странную мощную полноту, всё глубже и глубже внутри неё.

— Хорошая девочка, — выдохнул Натт; его взгляд был по-прежнему прикован к этому зрелищу, к его напряжённому как кол члену, наполовину погружённому между ног Эллы. — Почувствуй меня внутри себя. Почувствуй, как мой член жаждет извергнуть моё семя глубоко в тебя. Узнай, каково это, — его грудь тяжело вздымалась, ресницы трепетали, — предложить свою девственность тому, кто мог бы забрать её, но не стал.

Кто мог бы её забрать. Либо сейчас, возможно, либо раньше, до того, как Элла достигла совершеннолетия и стала полностью способна осознать, что это значит. И это тоже было чем-то особенным, задуманным как проявление доброты со стороны орка — дикого, порочного, смертоносного, который её похитил…

Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась, когда он погрузился глубже внутрь неё — туго, горячо и тесно, но по-прежнему не причиняя боли. Работая вместе с её телом, а не против него; и это тоже было даром от этого орка, от её орка, и Элла сделала глубокий вдох, опустилась глубже, почувствовала, как он содрогнулся и судорожно вздохнул в ответ.

— Ах, ты сделаешь это, — сказал Натт хрипло и прерывисто; его глаза снова метнулись к её глазам, удерживая их пристальным, властным взглядом. — Ты примешь меня, ты впустишь меня, ты насадишь своё нетронутое лоно на мой орочий член до конца, не пролив ни единой капли крови. Ты сберегла свою девственность для меня, теперь я сберегу её для тебя, теперь я накормлю тебя, и наполню тебя, и затоплю тебя своим семенем…

И вот оно, да, вот оно — эти непристойные слова орка вместе с непристойным, напористым поцелуем его члена, и Элла почувствовала, как он наконец погружается до самого основания; её пах плотно и ровно прижался к его паху. И там было так тесно, так полно, первобытно и странно, и когда растянутое тело Эллы сжалось, оно сжалось вокруг твёрдого, пульсирующего жара, который — она громко ахнула — на самом деле вспыхнул внутри неё, отвечая безмолвно, правдиво и чудесно под самой её кожей.

— Ох, — сдавленно выдохнула она, когда её тело рефлекторно сжалось снова, словно само по себе — и тело Натта снова ответило, жёстко и мощно вибрируя внутри неё. На этот раз вызвав беспомощный стон у Эллы и намёк на зубастую улыбку у него.

— Изучай меня, девочка, — прошептал он. — Пробуй меня. Выдои из меня семя и сделай его своим.

Боги, этот орк… потому что Элла уже делала это, её голодный влажный жар делал это, подёргиваясь и пульсируя навстречу ему, вокруг него. Чувствуя, как он отвечает, чувствуя его размер и мощь, погребённые так глубоко внутри неё, и если бы она придвинулась ещё чуточку ближе, изменила угол наклона бёдер…

— Ох, — снова ахнула она, когда он тоже застонал, и его чёрные ресницы затрепетали. Значит, ему это нравилось, и ей это нравилось, поэтому она сделала это снова. И на этот раз он ответил ей тем же: его бёдра качнулись навстречу её бёдрам, проникая в неё чуть под другим углом и ещё глубже. И блядь, это было хорошо, так хорошо, поэтому она делала это снова, и снова, и снова…

Натт отвечал на каждое её движение, мягко, но целенаправленно, и пришло осознание, что он позволяет ей вести, нащупывать свой путь. Не давил, лишь отвечал взаимностью, используя своё тело, чтобы направлять, показывать, отдавать, и это было так похоже на него — говорить своими прикосновениями, своими руками, своими глазами.

И его глаза, устремлённые на неё сейчас, были пристальными, внимательными, благоговейными. Словно в мире не было ничего, кроме неё, кроме этого момента: Элла, надёжно насаженная на его колени, скачущая на его набухшем члене, пронзающая на нём свою девственность. Отдавая это, беря это; её спина выгибается, рот хватает воздух, тело трётся жёстче, глубже, ближе. Огромный орочий член внутри неё, Натт внутри неё, вспыхивающий, набухающий и растягивающий её вокруг себя; он отдаст ей своё семя, он даст ей жизнь, она получит это, она получит его, сейчас…

Казалось, его ответный крик сотряс комнату; его бёдра рванулись вверх, сильные руки прижали Эллу — и эта мощь глубоко внутри неё совершила последний, погружающийся толчок, а затем выстрелила. Брызнув внутри неё с такой силой, что Элла могла это почувствовать — толчок за толчком, пропитывая её насквозь силой его обещания.

Это была мощь, не похожая ни на что, когда-либо испытанное Эллой; это была жизнь, краски и безумие. Это было настоящее орочье семя внутри неё, уже вытекающее между её ног, омывая их обоих в своей истине.

И орк, который поместил его туда, Натт, её Натт, тяжело откинулся на спинку кушетки. Каждый напряжённый мускул, казалось, расслабился разом, даже тот, что всё ещё был заперт глубоко и тайно внутри неё.

— Ах, — выдохнул он; его руки поднялись и прижались к глазам, и на мгновение под кожей Эллы кольнула тревога — но затем эти руки снова оказались здесь, скользнув по ней, притягивая её вниз, чтобы она легла прямо на его потную, тяжело вздымающуюся грудь.

— С тобой всё в порядке? — услышала Элла свой странно неуверенный голос, уткнувшись в его шею — но в ответ эти большие руки лишь крепче обняли её, пальцы широко раздвинулись.

— Ах, девочка, — сказал он, тепло и, возможно, почти с насмешкой. — Как я могу быть не в порядке. Я наконец-то получил свою собственную прекрасную, сладкую, чудесную женщину. Я забрал твою девственность себе. Я исполнил твою клятву и обрушил великую месть на моих врагов. Я сделал тебя полностью своей.

В его словах звучал несомненный триумф, нарастая по мере того, как он говорил; и Элла отстранилась, чтобы моргнуть, глядя на него, и обнаружила, что эти глаза смотрят на неё. Смотрят тепло, снисходительно, с несомненной нежностью, пока его губы растягивались в медленной, захватывающей дух улыбке.

— Я крайне доволен тобой, девочка, — пробормотал он. — Не всегда так просто научиться скакать на орочьем члене. Я получу великую радость, показывая тебе всё то удовольствие, которое ты можешь на нём найти.

Но эти слова внезапно зацепили её, натянулись не в ту сторону, и Элла почувствовала, как удовольствие медленно отступает, стекаясь во тьму. Не всегда так просто. Я забрал твою девственность. Я обрушил великую месть на моих врагов…

Его враг. Альфред. Суженый Эллы.

Паника взвизгнула и взметнулась ввысь в одно мгновение, проникая глубоко в кости Эллы, и она уставилась на Натта — на орка — под собой. Орк внутри неё, она только что отдала свою девственность орку, который похитил её, а ведь она должна была выйти замуж за лорда…

Она отползла назад, пинаясь и отталкивая его, но она всё ещё была в ловушке на нём, он всё ещё был внутри неё — пока эти большие руки осторожно не легли ей на талию и не сняли её. Высвобождая свою огромную тяжесть из неё с унизительным хлюпающим звуком, и Элла изо всех сил старалась не обращать внимания на внезапную леденящую пустоту, когда она отшатнулась и встала на дрожащие ноги…

Но тут что-то словно сжалось и рванулось, глубоко и тайно внутри неё. И прежде чем Элла успела осознать, подумать, спрятаться — хлынул поток. Поток густого, горячего белого орочьего семени, хлынувший из глубины между её ног. Стекая по её бёдрам густыми ручьями, разбрызгиваясь по полу и кушетке, и даже на Натта. Натта, который всё ещё сидел, развалившись на кушетке, его глаза ошеломлённо моргали, его огромный мокрый орочий член всё ещё торчал прямо в её сторону…

Вся эта сцена была шокирующей, совершенно возмутительной, но колотящиеся, мечущиеся мысли Эллы почему-то сосредоточились на Натте, на его податливом мускулистом теле, на этом ошеломлённом, развратном выражении его глаз. И возникло внезапное, почти непреодолимое желание подойти к нему ближе, позволить ему вдоволь насмотреться на то, что он сделал. Возможно, даже приложить руку к бедру и размазать этот липкий белый жар по всей коже, пока он вот так смотрит своими моргающими, ошеломлёнными чёрными глазами…

Нет. Нет. Он был орком, Элла была обручена, она должна была составить хорошую партию, сделать честь своей семье и делать это с Альфредом, Альфредом, Альфредом…

Липкое, перепачканное тело Эллы попятилось; её руки взметнулись вверх и больно прижались к глазам. Что она наделала. Боги, что, чёрт возьми, она наделала.

Слишком поздно она принялась шарить по полу в поисках одежды, в поисках чем бы прикрыться. Но там были только её сорочка и это уродливое платье — и после секундного замешательства она схватила платье и принялась судорожно вытирать им кожу. Стирая эту грязь, её было так много, как это вообще возможно…

Но ей удалось стереть самое худшее, отчаянно оттирая кожу дрожащими руками и стараясь не обращать внимания на взгляд Натта, наблюдающего за ней. Он так и не пошевелился, он всё ещё сидел с раздвинутыми ногами, забрызганный белым. И только когда Элла швырнула испорченное платье на пол и натянула через голову сорочку, она наконец рискнула снова взглянуть на эти моргающие чёрные глаза.

И в этот момент, вместо той ошеломлённой теплоты, что была в них раньше, эти глаза выглядели просто… полными боли. Почти… обиженными, а может, даже полными упрёка. Словно в этом почему-то была вина Эллы, словно Элла несла хоть малейшую ответственность за эту полную и безоговорочную катастрофу, а не он.

— Теперь ты счастлив? — услышала она свой тонкий голос. — Теперь, когда ты получил меня, и использовал меня, и погубил меня ради своей жалкой мести?!

Снова повисло мгновение неподвижности, нарушаемое лишь тяжёлым звуком его дыхания.

— Я не погубил тебя, — сказал он со странным напряжением в голосе. — Я не пролил ни капли крови. Ты не понесла семени. Эта месть была не против тебя.

Эти слова заставили Эллу замереть; она уставилась на него оттуда, где натягивала сапоги дрожащими, искрящимися пальцами.

— Благие боги, Натт, — выдавила она. — Ты правда думаешь, что на мне это никак не отразится? Я должна была делать это с Альфредом, я должна выйти замуж за Альфреда и стать настоящей леди, и что, чёрт возьми, он сделает, если когда-нибудь узнает, что я отдала свою девственность самому настоящему орку?!

Её голос стал высоким и паническим, дрожащее тело пятилось к двери; и внезапно Натт вскочил на ноги, огромной горой нависая над ней, натягивая штаны сжатыми в кулаки когтистыми руками.

— Ты сама желала этого, девочка, — прошипел он. — Ты просила меня об этом. Ты получила от этого радость.

Нет, нет, она не желала, она не могла, и Элла отчаянно замотала головой, нащупывая за спиной дверную задвижку.

— Я не могу, — выдохнула она. — Я должна стать настоящей леди, Натт. Я не могу.

И вот она, потребность, внезапная и отчаянная — чтобы Натт снова понял, чтобы согласился, чтобы знал… но его большое тело лишь ещё больше напряглось над ней, глаза вспыхнули, голова мотнулась.

— Ты не будешь леди, — зарычал он; его голос звучал медленно, размеренно, вибрируя силой и решимостью. — Ты будешь той, кто ты есть. А ты — женщина, которая предпочла отдать свою девственность мне!

На это нечего было возразить, этому не было оправдания, никаких мыслей, никакого смысла, никакой безопасности — и Элла вслепую нащупала дверь, рванула её на себя и побежала.

Элла отдала свою девственность орку.

Реальность этого, полная невозможность этого снова и снова грохотали в её голове, пока она бежала, неслась со всех ног, пригибаясь под ветвями, огибая заросли ежевики, пруды и канавы. Следуя по своим собственным старым, хорошо протоптанным тропинкам многолетней давности, из прошлой жизни — и хотя теперь тропинки густо заросли, они всё ещё были здесь, рядом, как часть её самой, совершенно неизменные, глубоко внутри.

Точно так же, как та ужасающая, непостижимая часть её, что отдала свою девственность орку.

В этом не было никакого смысла, во всём этом не было никакого смысла, и уж тем более в том, что Элла убегала. Убегала со своих земель, из своего дома, от воспоминаний о том ужасном вечере помолвки, от каждого утомительного, мучительного, бесконечно банального дня, который она прожила за эти последние годы. Производя правильное впечатление, угождая нужным людям, вращаясь в нужных кругах, сохраняя правильное лицо. Делая всё то, что полагалось делать самой богатой и желанной наследнице королевства.

Она перепрыгнула через последний ручей и вскарабкалась на знакомый каменистый холм, направляясь к старой знакомой рощице деревьев. Они стали гораздо выше, чем когда-то, их ветви стали толще и переплелись теснее, но они всё ещё были здесь, всё ещё были безопасным укрытием — и Элла вбежала в их гущу и наконец остановилась. Прижав ладони к потному лицу, она с трудом, судорожно глотала прохладный ночной воздух.

Что она только что натворила, во имя всех святых творений богов.

Она продолжала хватать ртом воздух, едва не давясь им, пока воспоминания всплывали и кружились в голове. Не останавливайся. Пожалуйста, Натт. Я хочу этого от тебя. Я так долго ждала.

Я бы бросила всё. Если бы ты только… спросил.

И да, Элла сказала эти слова. Она сказала эти слова и, возможно, даже имела их в виду — обращаясь к орку. К зверю, который бросил её без единого слова прощания, а затем похитил и угрожал перебить всех её домочадцев. И который только что добровольно признался, что сделал всё это — разделил с ней это разгорячённое, грязное, неописуемое удовольствие — в качестве мести. Мести её суженому.

Элла бессильно привалилась спиной к ближайшему стволу дерева и отняла руки от моргающих, странно мокрых глаз. Натту нельзя было доверять. Альфреду нельзя было доверять. Никому нельзя было. Она должна была действовать в интересах своей семьи, ради наследия своего отца, ради самой себя.

Ей нужно было вернуться домой.

Разумеется, это был единственный возможный выход — но ноги, казалось, больше не слушались Эллу, она не могла рисковать и выходить из-под защиты деревьев. Солнце только-только начинало всходить, на ней была лишь ночная сорочка, и даже если ей удастся прокрасться обратно в дом без полноценного допроса со стороны матери, дальше будут благодарственные письма гостям, приглашения на чай от доброжелателей, примерки платьев, посиделки за сплетнями и планы на ужин — и всё это время она будет думать об этом. О Натте.

С дерева над ней раздался слабый, но явственный хруст; сердце Эллы ёкнуло, по спине пробежал предупреждающий холодок — и когда она резко вскинула голову, чтобы посмотреть, он был там. Натт. Безмолвно и грациозно балансирующий на подрагивающей ветке; его длинные чёрные когти глубоко вонзились в толстый ствол дерева, удерживая его прямо. Словно он всегда был там, присматривая за ней, ожидая.

Он спрыгнул вниз с быстрой, текучей лёгкостью, бесшумно приземлившись на подушечки босых ног; его чёрная коса взметнулась за спиной. Стоя здесь, перед ней — высокий, широкоплечий, с обнажённой грудью, с мечом, снова пристёгнутым к поясу, с мешком, перекинутым через плечо, и с бурдюком для воды в когтистой руке. И при взгляде на него что-то словно разом выбило весь воздух из лёгких Эллы, тугим обручем сдавив грудь.

— Всё ещё так же хорош в выслеживании добычи, да? — прохрипела она за неимением других слов, и плечи Натта слегка поникли; он протянул ей наполовину пустой бурдюк с водой.

— Ах, — тихо ответил он. — А тебя всё так же легче всего выследить, девочка.

Воспоминание вспыхнуло без предупреждения: их безумные игры в прятки, когда они со смехом носились по лесу. Почти всегда пряталась Элла, потому что Натт делал это слишком уж хорошо — но он и выслеживал её слишком хорошо, идя по её запаху через поля, болота, ручьи и даже, однажды, через озеро.

Я найду тебя где угодно, девочка, говорил он тогда с теплой и самодовольной улыбкой, сверкая своими острыми зубами. Твой запах я знаю лучше любого другого.

И было странно, отрывочно подумала Элла, с запозданием беря бурдюк и поднося его ко рту, что он ни разу не нашёл её после того, как ушёл. Для него это было так легко, словно вторая натура; и почему он не мог просто выкроить мгновение, прийти к ней и хоть что-нибудь сказать…

У меня были на то причины, сказал он, а Элла так и не услышала ни одной уважительной, не так ли? И когда она отдавала бурдюк обратно, вытирая рот рукавом своей сорочки, она набрала в грудь воздуха, собираясь спросить…

И тут раздался — лай. Да, собачий лай, а затем ещё один, перекрывая первый, на этот раз ближе.

Элла не держала ни псарей, ни комнатных собачек — собаки грязные, всегда говорила её мать, и совершенно не подходят для наследницы с положением Эллы; и хотя эта маленькая рощица находилась на приличном расстоянии вглубь леса, она всё ещё технически находилась на земле Эллы. Так что, чёрт возьми, здесь делают собаки в такую рань?

Но перед ней Натт пугающе застыл; его до того расслабленное тело сжалось и напряглось, рука намертво вцепилась в эфес меча. Глаза крепко зажмурились, голова мотнулась, а искривлённый рот начал выплёвывать тихий, непрерывный поток резких, гортанных слов, смысл которых Элла даже не могла начать понимать.

— Что? — спросила она совершенно непроизвольно. — В чём дело, Натт?

Голова Натта дёрнулась в её сторону, и он заметно поморщился, почти так, словно ему было больно.

— Лезь на дерево, девочка, — прошипел он. — Сейчас же.

Элла моргнула и отшатнулась — она не лазила по деревьям почти десять лет, и сейчас на ней была лишь ночная сорочка, — но сильная рука Натта внезапно схватила её за руку и потянула к тому самому дереву, с которого он только что спрыгнул.

— Лезь, — снова выдохнул он, в то время как собачий лай раздавался всё ближе и ближе. — Иначе у тебя никогда не будет той жизни, о которой ты желаешь. Ты никогда не выйдешь замуж за этого лорда. Лезь, сейчас же!

Элла не могла припомнить, чтобы когда-либо видела Натта таким — с такой паникой и тревогой, написанными на всём его лице; и именно это, больше, чем его странная угроза насчет Альфреда, заставило её наконец-то начать карабкаться. Цепляясь за самые нижние ветви дерева, морщась от того, как грубая кора царапает её безупречную кожу — а затем, пока сильные руки Натта наполовину подталкивали, наполовину приподнимали её, она каким-то чудом закинула ногу на ветку.

В процессе она порвала ночную сорочку, но теперь она стояла на дереве, и она осторожно переползла на следующую ветку, а затем на следующую. Вверх, вверх и вверх, пока собачий лай приближался, а вместе с ним — Элла замерла — раздались характерные звуки лошадей, бьющих копытами и ржущих неподалёку. А затем… голоса. Мужские голоса. Всё ближе.

— Вот он! — крикнул один. — Мы поймали его, парни!

Элла, казалось, не могла вздохнуть или осознать услышанное; она вытянула шею, чтобы посмотреть вниз сквозь ветви, и сердце чуть не выскочило из груди: вот они, три поджарые маленькие охотничьи собаки уже ворвались в её рощицу, лая и рыча на напряжённую, неподвижную фигуру Натта. А сразу за собаками шли люди — пятеро вооружённых мужчин; лица всех пятерых до самых глаз были закрыты чёрными тканевыми масками. Они карабкались на холм Эллы, направляясь прямиком к Натту, а Натт всё ещё не двигался, почему, чёрт возьми, Натт не двигался…

Первый мужчина ворвался в рощу с обнажённым мечом, крича что-то на ходу — но когда он увидел Натта, он отшатнулся назад, его шаги сбились, а меч дрогнул в руке в перчатке. Однако он, казалось, быстро взял себя в руки, когда в рощу вбежали ещё двое людей в масках, а затем ещё двое. Все они были облачены в жёсткие кожаные доспехи и шлемы, и у каждого в руке был сверкающий, прямой меч.

Но Натт так и не пошевелился. Даже не выхватил свой собственный меч, не побежал, не попытался взобраться на дерево или сбежать. А ведь он мог бы так легко сбежать, ему бы это ничего не стоило; и Элла не могла отвести глаз, её руки до боли вцепились в грубую кору дерева, а сердце так и норовило вырваться из груди.

Люди в масках образовали вокруг Натта неплотное кольцо; они стояли слишком близко друг к другу в тесном кольце деревьев, на таком расстоянии, что могли бы дотянуться остриями своих мечей и коснуться его голой груди. Но Натт по-прежнему не выхватывал свой меч, почему он не выхватывал свой меч? Вместо этого он просто продолжал стоять там; каждый его мускул был напряжён так, словно он мог взорваться в любой момент…

— Вторжение в частные владения, — произнёс один из мужчин; его холодный, насмешливый голос звучал приглушённо из-под маски. — Нарушение закона. А следовательно, нарушение третьего пункта нашего недавно ратифицированного и крайне щедрого мирного договора. Верно, парни?

Несколько мужчин кивнули — один из них усмехнулся за своей маской, — и первый мужчина, возможно, главарь, шагнул к Натту ещё ближе; его меч почти уткнулся в напряжённую голую грудь орка.

— Ты попался, уродливая тварь, — сказал он. — Пойдёшь добровольно и понесёшь своё наказание? Или поднимешь шум и заставишь нас показать тебе, кто здесь по-прежнему главный? Кто здесь всегда будет главным?

Натт не пошевелился и не проронил ни слова, и ещё один из мужчин презрительно фыркнул под своей маской.

— Да он, наверное, даже не понимает тебя, Бирн. У них мозгов не больше, чем у одной из этих шавок.

Говоря это, мужчина жестоко пнул ближайшую собаку; та издала пронзительный визг и отскочила в сторону; а Элла ещё сильнее сжала исцарапанными, дрожащими руками дерево. Они пришли, чтобы забрать Натта, чтобы причинить ему боль, они не могут, они не могут…

Но Натт по-прежнему не двигался. Не говорил. Просто стоял там, высокий и напряжённый, как слишком туго закрученная пружина; сжатый до предела, готовый распрямиться и ждущий…

— Его предупреждали, парни, — сказал первый мужчина, и каждое его слово отдавалось тошнотворным ударом в животе Эллы. — А теперь, взять его.

Казалось, мир разом накренился и завизжал. Наполнился кричащими людьми в масках и сверкающими стальными мечами, сплошным потоком хлынувшими на Натта.

Несомненно, Натт был бы погребён под ним, раздавлен, его прекрасное тепло уже бы вытекало, кровоточа на землю — но каким-то образом, хвала богам, он пригнулся и перекатился. Полностью вырвавшись из рощи туда, где была небольшая прогалина, больше пространства.

С виду он не был ранен, снова грациозно поднявшись на подушечки пальцев ног — но он так и не вытащил меч, и отстранённые, паникующие мысли Эллы отметили, что он каким-то образом потерял мешок и бурдюк с водой, оставив обе голые руки свободными. Но даже его когти не были выпущены, а люди уже ринулись за ним, снова собираясь взять его в кольцо…

— Взять его! — закричал первый мужчина, и, казалось, все пятеро бросились в атаку одновременно — но Натт снова пригнулся и перекатился. Попутно каким-то образом выхватив меч у одного из нападавших, вырвав его прямо из рук. А затем швырнул его в ствол соседнего дерева; острое лезвие глубоко вонзилось в толстую древесину, обнажённая рукоять неистово завибрировала от удара.

Это означало, что мужчине пришлось броситься за своим мечом, с трудом пытаясь вытащить его из дерева, но оставалось ещё четверо, и они снова надвигались на Натта. Главарь подал знак остальным троим, что-то вроде немого приказа — а затем снова бросился прямо на Натта; его клинок сверкал и танцевал в ярком утреннем свете.

Натт отбил руку мужчины, уворачиваясь в сторону — но когда он снова поднялся на ноги, легко перенося вес на подушечки стоп, Элла заметила порез на его обнажённом плече; алая кровь уже яркой струйкой стекала по серо-зелёной коже. Да что же, во имя всех богов, он делает, почему не достаёт меч, не пускает в ход когти, хоть что-нибудь…

Но люди снова лишь кружили вокруг, явно действуя теперь осторожнее, молча переговариваясь друг с другом. Растягивая цепь шире, двое из них заходили за спину Натта, в то время как остальные бросились в лоб…

Натту всё же удалось уйти перекатом, но теперь на его коже зиял ещё один глубокий, уродливый порез, щедро кровил тыльную сторону предплечья. Должно быть, он заблокировал удар голой рукой; но ведь он точно умеет сражаться, ведь он может сбежать, что это такое, это безумие…

Но ад перед глазами Эллы продолжал разворачиваться: люди бросались на Натта снова и снова, звуки криков и звон стали разносились по лесу. Каким-то чудом Натту удалось вырвать ещё один меч и на этот раз зашвырнуть его далеко в сторону, но он сам обильно кровоточил от множества порезов, даже на лице, и Элла видела боль в его глазах, чувствовала её собственными костями.

— Сдавайся, тварь, — выдохнул один из теперь уже безоружных мужчин, бросаясь прямо на Натта с кулаками. Натт снова заблокировал удар, отшвырнув его прочь, но тут подоспел другой, бешено размахивая клинком. Натт сбил его в сторону и увернулся от следующего, но из-за этого оказался лицом к лицу с главарём. И этот ублюдок не целился Натту в туловище или лицо, как делал каждый раз до этого — вместо этого он рубанул мечом прямо по ноге Натта.

Рёв Натта разорвал воздух, взрываясь в мыслях Эллы, и кровь тоже взорвалась, широкой дугой брызнув из глубокой, страшной раны на бедре Натта. Мужчины торжествующе закричали, один из них расхохотался — и в следующее мгновение они навалились на оседающую фигуру Натта; замелькали руки, засверкала сталь, и нет, нет, НЕТ…

Внезапно Элла пришла в движение. Отчаянно, дико срываясь с дерева, спрыгивая и скользя по шершавому стволу, не обращая внимания на то, что её сорочка рвётся, а руки кровоточат. Натт ранен, Натт может умереть. И ярости и ужаса от этой мысли было достаточно, чтобы заставить её броситься на землю и изо всех сил, в панике помчаться к ним. К Натту, которого она даже не могла разглядеть под кучей этих мерзких, жестоких людей.

— Прекратите! — закричала она; её голос пронзительно разорвал воздух. — Сейчас же! Немедленно!

Хвала богам, мужчины остановились. Явно больше от неожиданности, чем от чего-либо ещё; все их лица в масках резко повернулись к ней, и Элла ворвалась прямо в их толпу, прямиком к Натту. Он скорчился на земле между ними, защищая голову окровавленными руками, и обильно истекал кровью из порезов по всему телу; его прерывистое дыхание сопровождалось хрипами от боли. Зрелище было шокирующим и почти невыносимым для потрясённых глаз Эллы; как эти люди могли сотворить такое с тем, кто даже не поднял на них оружия.

— У него здесь баба?! — раздался голос главаря, и когда Элла резко повернула голову, чтобы испепелить его взглядом, ублюдок действительно рассмеялся. — У тебя здесь была баба, орк, — повторил он, внезапно и с силой пнув Натта в бок подкованным сапогом. — Ты ещё и похищениями промышлял, тварь?

От удара Натт издал сдавленный хрип, и ярость с отчаянием снова вспыхнули, глубоко и мучительно отозвавшись в животе Эллы.

— Вы больше к нему не притронетесь, — приказала она со всей властностью, на какую была способна. — Вы немедленно уйдёте.

Мужчина лишь снова рассмеялся, а затем протянул руку и насмешливо дёрнул Эллу за порванную ночную сорочку.

— Смотрите-ка, она уже попала под грязные орочьи чары, — сказал он. — Небось, ещё и под завязку набита его спермой. Пойди-ка возьми её и проверь, Колли, ладно? И не делай ничего такого, чего не сделал бы я.

Он снова засмеялся, подмигнув мужчине, стоявшему ближе всех к Элле — и в ответ тот разразился гулким хохотом и потянулся, чтобы больно схватить Эллу за предплечье.

— Пойдём-ка, девка. Мы с тобой разберёмся.

Потрясённый, оцепенелый ужас Эллы был прерван гортанным шипением Натта у её ног, и она с запозданием, но с силой вырвала руку из хватки этого мерзавца.

— Не смейте больше ко мне прикасаться, — рявкнула она. — И вы немедленно покинете эти земли!

Мужчина лишь снова захохотал и сделал шаг ближе; тошнотворный запах из его рта ударил в нос.

— Упрямая маленькая дрянь, да? — сказал он. — С удовольствием поставлю тебя на место, девка.

Элла могла лишь пялиться на него, разинув рот — неужели он и вправду собирался сделать то, о чём говорил?! Но снова, сдавленный, отчаянный рык Натта у её ног подтвердил: да, возможно, так оно и было. И когда мужчина снова потянулся к её руке, на этот раз Элла не стала сопротивляться и позволила ему притянуть себя ближе — а затем дико вцепилась ногтями в его лицо, срывая маску.

И он был… красив. Чисто выбрит. Довольно молод, возможно, лет тридцать. Совсем не тот грязный, бородатый головорез, которого Элла ожидала увидеть, и она моргнула, глядя на его лицо, в то время как шок накатил с новой силой, и в её мыслях медленно проступило узнавание. У неё была хорошая память на лица и имена — в её кругах без этого было никуда, и…

— Мистер Колин Галлифорд? — произнесла она бесцветным голосом. — Но… вы же были на моём празднике вчера вечером.

Было бы приятно увидеть, как ужас вспыхивает в его голубых глазах, если бы не тот факт, что сама Элла испытывала, пожалуй, большее отвращение и тошноту, чем когда-либо в своей жизни. Мистер Колин Галлифорд был близким другом Альфреда, Альфред представил его прошлым вечером с искренней теплотой, и он с безупречной вежливостью склонился над протянутой рукой Эллы, во всём являя собой идеального богатого джентльмена.

— А вы мистер Бирн, так? — произнесла теперь Элла, поворачиваясь к мужчине, который, судя по всему, был их предводителем, и наблюдая, как шок вспыхивает и в его глазах. — Мистер Джек Бирн, если я не ошибаюсь?

Он не шелохнулся и не ответил, но, будь он проклят, он был ещё одним близким другом Альфреда, ещё одним, кто проделал весь путь из Тлакски ради помолвки Эллы. Или ради этого?!

— Это новая девка лорда? — слишком громко прошептал один из остальных мужчин. — Наследница?

Ярость вспыхнула за глазами Эллы, и она резко повернулась к мужчине, несомненно, ещё одному жалкому трусу, который вчера вечером не стеснялся пользоваться её гостеприимством.

— Наследница, совершенно верно, — отчеканила она с таким ледяным высокомерием, на какое только была способна. — Я мисс Элла Ридделл, на данный момент одна из богатейших женщин в королевстве и невеста вашего друга, лорда Тови из Тлакски. И вы сейчас вторглись на мои земли и угрожаете обесчестить меня!

Эти слова были встречены полным молчанием, если не считать прерывистого дыхания Натта у её ног, и Элла вздрогнула от этого звука и бросила на него быстрый, испуганный взгляд. Боги, он выглядел совершенно разбитым, но всё же каким-то чудом умудрился сесть на землю позади неё; его чёрная голова была опущена, рука намертво вцепилась в бедро, а красная кровь всё ещё струилась между пальцами.

— Умоляем о прощении, мисс, — раздался гладкий голос, голос Бирна. — Но вы находитесь в лесу, одна, в порванной ночной сорочке и выглядите, гм… совсем не как та достойная леди, которую мы встретили вчера вечером. И к тому же, вы с орком.

Взгляд Эллы всё ещё был прикован к Натту, к этому ужасающему зрелищу его струящейся красной крови, и она с запозданием резко повернулась обратно к Бирну.

— Я владею этой землёй, — процедила она сквозь стиснутые зубы, — и поэтому могу гулять по ней в любой час, когда пожелаю, и в чём пожелаю. Я и представить себе не могла, что в такой час застану гостей с моего праздника за незаконным проникновением, попытками силой подчинить себе беззащитных женщин и убить ни в чём не повинных безоружных людей!

Её слова эхом разнеслись среди деревьев, ударившись о потрясённые взгляды мужчин — но тут один из них рассмеялся, издав резкий, насмешливый звук.

— Этот-то — не человек. Он орк. И вы с ним якшаетесь.

Ярость вспыхнула с новой силой, почти невыносимо мощная; Элла сжала руки в кулаки и едва не плюнула в закрытое маской лицо этого труса.

— Лорд-отец моего будущего мужа подписал этот договор с орками, — прорычала она. — И поэтому я с готовностью стремлюсь поддерживать его всеми доступными мне средствами. И поэтому, — она бросила ещё один быстрый взгляд на Натта; её мысли лихорадочно метались, — я недавно наняла этого орка патрулировать мои земли от моего имени и предупреждать меня о любых нарушителях. А сегодня утром я наслаждалась ранней неспешной прогулкой, когда он пришёл предупредить меня, что по моему лесу шныряют незнакомые вооружённые трусы!

Мужчины не проронили ни слова — в глазах Бирна читалось удовлетворительное потрясение, — и Элла надвинулась на него, сверля взглядом его лицо в маске.

— А затем вы едва не убили моего служащего, — прошипела она. — Прямо на моих девичьих глазах. Вы хоть представляете, во сколько мне обойдутся счета от хирургов? И насколько глубокие и непоправимые душевные раны я получу благодаря этому трусливому, грубому, немыслимо жестокому поведению с вашей стороны?!

Бирн наконец-то отступил на шаг назад, слава богам; его взгляд тревожно метался между Эллой и Наттом.

— Приносим свои извинения, мисс Ридделл, — сказал он; его голос был гладким и заискивающим. — Мы действительно не знали о вашей необычной, эм, договорённости. Мы лишь хотели защитить вас и отстоять вашу честь перед лицом того, что мы сочли реальной угрозой.

Элла издала совсем не подобающее леди фырканье и крепко скрестила руки на груди, чувствуя, как колотится о них сердце.

— Вы немедленно покинете мои земли, — сухо отчеканила она. — И вы больше никогда сюда не вернётесь без моего прямого дозволения. Иначе я позабочусь о том, чтобы мой суженый — а также магистрат Саккина и, возможно, даже сам лорд Отто — привлекли вас к ответственности за незаконное проникновение, покушение на убийство и попытку обесчестить меня!

Во взгляде Бирна промелькнуло что-то, чего Элла не смогла прочитать — особенно при упоминании лорда Отто, — но он сделал шаг назад и склонил голову.

— Очень хорошо, мисс Ридделл. Мы уходим, и вам больше не придётся упоминать об этом досадном недоразумении. И ещё раз, примите наши глубочайшие извинения.

Элла сухо, властно кивнула и наблюдала, как Бирн подал знак своим людям, и они наконец отступили, а собаки поплелись следом. Некоторые из мужчин всё ещё бросали на Эллу тревожные взгляды через плечо, но она продолжала стоять там и сверлить их взглядом, пока они окончательно не скрылись из виду, и она не услышала характерный стук конских копыт, удаляющийся вдаль.

И только тогда Элла резко развернулась и бросилась обратно к Натту. Он всё так же сидел на земле, прижимая окровавленную руку к обильно кровоточащему бедру, но его голова поднялась, чтобы посмотреть на неё — и при виде его избитого, израненного лица, покрытого кровью, порезами и грязью, Элла почувствовала, как в горле спазмом сжалось что-то, очень похожее на рыдание.

— Благие боги, Натт, — выдавила она, протягивая к нему руку — а затем отдёргивая её обратно, потому что на нём почти не осталось живого места, не покрытого порезами или кровью. — Ты как? Что я могу сделать?

Она слышала панику, нарастающую в её голосе; её взгляд отчаянно метался по деревьям, по лесу. Дом был теперь на приличном расстоянии, возможно, в получасе ходьбы; может быть, она могла бы добежать до дома, найти лекаря, привести сюда помощь…

— Ах, всё заживёт, — раздался хриплый голос Натта, хотя он поморщился, пока говорил. — Мне только нужно… перевязать это.

Он сделал неловкий взмах рукой в сторону своего всё ещё кровоточащего бедра, которое он по-прежнему зажимал другой рукой, и Элла побледнела при виде липкой, сочащейся крови, её густой и резкий запах ударил в нос. И чем, во имя всех богов, они могли её перевязать; она лихорадочно огляделась по сторонам, а затем опустила взгляд на свою собственную сорочку — но не успела она ухватиться за оборванный подол, собираясь разорвать его, как Натт сделал ещё один порывистый жест, на этот раз в сторону дерева, на котором пряталась Элла. Вернее, в сторону своего мешка и бурдюка, которые лежали на земле под ним, аккуратно прислонённые к стволу.

Элла тотчас же бросилась туда, схватила их, а затем прибежала обратно, рывком расстёгивая мешок. И там, безобидно сложенное сверху, лежало старое уродливое платье, в котором она была раньше. Всё ещё источающее весьма характерный, мускусный запах и — Элла невольно поморщилась — всё ещё очень мокрое.

Но там было полно ткани, и кое-где она всё ещё оставалась чистой и сухой, и Элла быстро управилась с этим, разорвав платье на длинные, широкие полосы. А затем, повинуясь молчаливым жестам Натта — его дыхание было резким и коротким, — она обернула импровизированный бинт вокруг его окровавленного бедра поверх штанов и завязала его так туго, как только смогла. И даже тогда кровь уже начала проступать сквозь него, окрашивая ткань в густой красный цвет, и по его слабому взмаху руки она привязала ещё одну полосу, и ещё одну.

К этому моменту её руки онемели и замёрзли, были жутко перепачканы липкой красной кровью Натта; и когда она закончила и отстранилась, чтобы посмотреть на него, она почувствовала, как паника начинает подниматься с новой силой. Что, чёрт возьми, она должна с ним делать, ему нужна была помощь, он не мог так оставаться…

Но тут, на её глазах, Натт оттолкнулся от земли, вставая на здоровое колено — а оттуда он каким-то чудом вскочил на эту ногу быстрым, ловким движением, которое, должно быть, потребовало потрясающего количества сил. И которое явно причинило ему боль: он со свистом втянул воздух, и Элла снова бросилась к нему, едва успев подставить плечо, на которое он тяжело навалился.

— Ах, — произнёс он; его голос был хриплым. — Если бы ты помогла мне добраться до старой п-пещеры, девочка, я б-был бы б-благодарен.

Его зубы буквально стучали, лицо снова исказила судорога боли, и Элла отчаянно закивала. Пещера. Ну конечно. Ещё одно из их старых излюбленных мест — глубокая расселина с низким сводом в скалистом утёсе; она находилась неподалёку, рядом с ручьём, и её было не так-то просто заметить снаружи. Элла закинула мешок Натта себе на плечо, а затем осторожно обхватила рукой его липкую, потную талию, чтобы он мог сильнее на неё опереться.

— Нормально? — спросила она, и в ответ он поморщился и обнял её за плечи. Внезапная тяжесть почти заставила колени Эллы подогнуться, но она устояла на ногах, и когда Натт, казалось, обрёл равновесие, она двинулась в направлении пещеры.

Продвигались они медленно и мучительно: Натт едва мог опираться на больную ногу, и хотя Элла выбирала самые лёгкие тропинки, местность всё равно была сложной и неровной, а его тело, навалившееся на неё, казалось всё тяжелее и тяжелее с каждым неуклюжим шагом. Но не было и мысли остановиться или жаловаться — только отчаянная, всепоглощающая потребность доставить его в надёжное укрытие, в безопасное место.

Спустя, как ей показалось, несколько часов, они наконец добрались до пещеры; она всё так же пряталась на своём прежнем месте, совсем рядом с тем, что они всегда называли Прохладным Ручьём. И когда Элла помогла Натту опуститься у низкого входа, он очень медленно опустился на колени и заполз внутрь, волоча за собой раненую ногу.

Элле пришлось лишь пригнуться у самого края — потолок внутри был ей примерно по плечи — и она помогла дрожащему, потному телу Натта опуститься на каменный пол пещеры. И когда он откинулся на спину, и его большое, окровавленное тело содрогнулось от столкновения с камнем, что-то словно наконец сломалось в мыслях Эллы, и жгучая влага подступила к самым глазам.

— Что это, чёрт возьми, было, Натт? — выдавила она, совершенно того не желая. — Почему ты не оставил меня на дереве и не сбежал? Или не убил их!

То, как легко эти кровожадные слова слетели с её губ, должно было бы шокировать её — но она могла лишь моргать, глядя на окровавленное, искажённое болью лицо Натта. Наблюдая, как его губы кривятся, а чёрный язык выскользнул, чтобы облизать разбитую в кровь губу.

— Я не мог их убить, — произнёс он наконец; его остекленевшие глаза на мгновение закрылись, голос был хриплым и тяжёлым. — Мы все поклялись никогда не поднимать клинок на человека, чтобы не подвергать риску этот новый мир и не начать новую войну.

Что?

— Даже ради защиты? — требовательно спросила Элла, и Натт снова поморщился, что явно означало: нет. И, будь он проклят богами, он едва не пожертвовал собой ради сохранения мирного договора, в то время как эти ублюдки пытались его убить в нарушение этого самого договора, и Элла, пытаясь собраться с мыслями, решительно помотала головой. — Тогда почему ты не сбежал? — отрезала она. — Ты же мог так легко спастись, Натт!

Но его голова дёрнулась, что снова означало: нет.

— Собаки, — прохрипел он. — Если бы я сбежал, они бы потом почуяли мой запах повсюду на тебе.

Повсюду на ней. Элла уставилась на него, уже готовая потребовать ответа, какое это, чёрт возьми, имеет отношение к делу — но затем проследила за этой мыслью туда, куда она вела. Если бы собаки нашли запах Натта на ней, а самого Натта не было бы, что бы сделали эти люди? Настояли бы на том, чтобы… проверить её, как выразился Бирн? Разобраться с ней?

А затем, несомненно — Эллу пробила судорожная дрожь, — они бы доложили о своих находках её матери и Альфреду. Вашу дочь нашли в лесу, полную орочьего семени. Вашу невесту выебал орк.

И даже если бы Элла заявила, что это произошло не по её воле, это, без всякого сомнения, всё равно стало бы внезапным и неминуемым концом её помолвки. Это был бы конец для неё и Альфреда, навсегда. Конец её наследству и её дому. Все её мечты разбились бы вдребезги, безвозвратно, одним-единственным роковым ударом.

И Натт знал это. Он пытался её защитить. Пошёл даже на то, чтобы… Элла подавилась воздухом, картина произошедшего ярко вспыхнула перед глазами… положить свои собственные вещи у подножия дерева, на которое он её затащил, чтобы лучше скрыть её запах.

Дыхание Эллы, казалось, застряло в горле, её и без того израненные руки царапали камень под коленями.

— Они могли убить тебя, Натт, — сказала она. — Тебе не нужно было этого делать. Не ради меня.

Натт не ответил, лишь его дыхание оставалось тяжёлым и прерывистым; и, глядя на него сверху вниз, Элла внезапно осознала, что находится в одном шаге от слёз. Он явно считал, что должен был это сделать — и значит ли это, что он действительно собирался её отпустить? Неужели он бы позволил ей убежать домой, несмотря ни на что? К Альфреду?

— Я думала, ты жаждешь мести, — услышала она свой дрожащий голос. — Альфреду.

— Воистину жажду, — произнёс Натт почти шёпотом. — Но ему. А не… тебе, девочка.

Элла могла лишь моргать и смотреть на него, на то, как каждый тяжёлый вдох причинял ему боль.

— Я не понял, — продолжил его хриплый голос, — насколько сильно ты этого желала. Этого… его. Этой жизни, вдали от меня, где, как тебе кажется, ты настоящая. Я не желал оставлять тебя и рушить всё это для тебя, навсегда.

Ох. Эти слова словно глубоко и с силой резанули по груди Эллы, распахивая её настежь, обнажая целиком. Вдали от Натта, где она настоящая, и ради этого он готов был умереть. Ради неё. И Элла отчаянно замотала головой; страдание поднималось в ней, паника разрасталась; он не мог, она не могла, нет, нет, нет…

Но прежде чем она успела повернуться, сбежать, скрыться, изо рта Натта вырвался низкий, тяжёлый вздох, опустошая его грудь. А затем — Элла смотрела, задыхаясь, борясь с желанием закричать, — его глаза закрылись, и он замер.

На мгновение в ушах Эллы звенела лишь чистая, оглушительная паника, разрушая всё остальное своей силой. Натт умер. Натт может быть мертв. Неужели Натт мертв?!

Но когда её порхающие, сильно дрожащие пальцы коснулись шеи Натта, отчаянно нащупывая пульс, его широкая грудь внезапно поднялась — а затем опустилась. Он дышал. Благие боги, он дышал.

Всё тело Эллы внезапно затряслось, пещера поплыла перед глазами, и она опустилась на камень, спрятав голову между колен, с трудом делая глубокие, прерывистые вдохи. Натт жив. Он здесь, он дышит, он жив.

Но он был без сознания, это было ясно, и как только зрение Эллы снова прояснилось, она стиснула зубы и подняла голову. Он жив. Он спас её. И — она сделала глубокий вдох — самое малое, что она могла сделать, это вернуть этот долг.

Она начала с того, что промыла его многочисленные раны, раз за разом ходя к ручью с бурдюком и поливая его прохладной водой. Его спящая фигура даже не дёрнулась, ни когда она омывала его лицо, ни даже — Элла поморщилась, но заставила себя сделать это, — когда она отдирала пропитанные кровью бинты с его бедра.

Рана под ними всё ещё выглядела ужасно, но по крайней мере, казалось, перестала кровоточить. Поэтому Элла осторожно разорвала его штаны вокруг неё, а затем промыла и её, поливая свежей водой снова, и снова, и снова.

В процессе она мысленно каталогизировала раны, отмечая, какие из них были самыми серьёзными, а какие — более поверхностными. Глубокий порез на правой ноге был, безусловно, самым страшным, за ним следовала глубокая рана там, где он заблокировал меч левым предплечьем, а затем — длинная резаная рана поперек левого плеча. Всё его тело также покрывали значительные ушибы, окрасившие его серо-зеленую кожу в пестрый черноватый цвет, включая толстое кольцо вокруг правого глаза.

Но даже за то время, что Элла занималась этим, она видела, как некоторые из более мелких порезов уже начинали срастаться. Это вызвало в памяти тёплый солнечный день полжизни назад, когда недавно полученная царапина на руке Натта внезапно и таинственно исчезла, а Элла наотрез отказалась верить, что орки могут исцеляться так быстро.

Попробуй и убедись, сказал тогда Натт с озорной ухмылкой, протягивая Элле свой меч рукоятью вперед. Всего лишь царапина.

Конечно же, Элла отказалась — я бы никогда не смогла сделать такую подлость, протестовала она — и пока она смотрела, Натт сделал это сам, проведя холодной сталью по предплечью и вызвав шокирующую полосу алой крови. Глупая девочка, сказал он с ещё одной зубастой ухмылкой. Ты никогда не смогла бы причинить мне боль.

А затем он слизал кровь со своей руки, и Эллу охватил приступ громкого, негодующего отвращения — но потом она осторожно взяла его за руку и наблюдала, как порез срастается. Почти как смотреть, как распускается цветок, как будто ничего и не изменилось — пока она не оказывалась там, совершенно новой, прямо на глазах.

Она тяжело сглотнула, её взгляд снова задержался на массивной фигуре Натта, на её высоте и ширине под ранами. Было всё так же странно видеть, насколько он отличался: сплошные твердые, перекатывающиеся мускулы, каждая линия напряжена и видима. И так много этих старых шрамов вдобавок, и Элле с запозданием пришло в голову, что все они, должно быть, тоже были серьёзными ранами, иначе они бы тоже быстро зажили, не так ли?

И правда, чем занимался Натт все эти годы? Отбивался от случайных отрядов людей в лесах? Или это вообще было случайностью, потому что Натт, казалось, не был удивлён, не так ли? И что вообще эти ужасные люди забыли на её земле? С масками, собаками и оружием?

Вопросы лишь роились всё громче по мере того, как проходил день, и Элла пыталась отвлечься, как только могла. Сначала осмотрела маленькую пещеру — её задняя часть немного обвалилась, но в остальном она не изменилась, — а затем, после значительных колебаний, она залезла глубже в мешок Натта. Обнаружив, что он в основном заполнен остатками её одежды — остальной частью платья и импровизированной шалью из овчины, которую он ей дал и которую она теперь подсунула ему под голову, — а также большим количеством вяленого мяса. И внезапно Элла почувствовала волчий голод и с аппетитом набросилась на мясо, хотя это, вполне возможно, было самое жесткое и неаппетитное блюдо из всего, что она пробовала за последние годы.

Пока она ела, она снова изучала спящую фигуру Натта, на этот раз задерживая взгляд на других вещах на его огромном теле, вещах, которые он явно выбрал сам. Толстая, яркая золотая серьга, глубоко вдетая в мочку его заостренного левого уха. Меч, всё ещё пристегнутый к его поясу: его клинок из изогнутой сверкающей стали, рукоять усеяна дорогими на вид черными камнями. И, наконец, на среднем пальце правой руки Натта, то самое золотисто-зеленое кольцо. Большое, тяжелое и властное на вид, золото прекрасно обрамляло то, что казалось тремя крупными, идеально ограненными изумрудами.

Кольцо было выковано орками, Элла прекрасно это знала, и она осторожно опустила палец, чтобы слегка провести по нему. Её всегда иррационально интриговали орочьи драгоценности, и хотя она, казалось, никогда не могла заставить себя купить хотя бы одну, она знала, что это кольцо стоило бы целое состояние на человеческом рынке, и, вероятно, меч тоже. Так почему Натт носил их сейчас, если никогда не носил раньше? Как такие ценные вещи стали его?

Это были лишь новые вопросы без видимых ответов, и Элла наконец заставила себя отойти от спящей фигуры Натта и вообще выйти из пещеры. Там она немного побродила вокруг, заново изучая все камни, тропинки и закоулки, а заодно найдя заросли ягод, чтобы перекусить. Всё это время наблюдая и прислушиваясь к любым признакам активности в лесу вокруг неё, и почти чувствуя, как расслабляется — пока не услышала характерный, звонкий лай где-то вдалеке.

Элла застыла на месте, прислушиваясь — и вот он раздался снова. Тот самый лай. Эти собаки. Эти люди.

Погодите. Эти ужасные люди всё ещё здесь? Всё ещё идут за ними по пятам? Ждут их?!

Элла юркнула обратно в пещеру, сердце подпрыгнуло в груди — и обнаружила, что её безумные глаза моргают, глядя прямо в глаза Натта. Натта, который вместо того, чтобы спать, озадаченно моргал, глядя на неё в тусклом свете.

— О, хвала богам, ты очнулся! — выдохнула Элла, бросаясь к нему и падая на колени рядом с ним. — Потому что эти люди, Натт, эти ужасные люди всё ещё здесь, Бирн солгал мне, они никуда не ушли!

Натт лишь продолжал моргать, глядя на неё; его ресницы выделялись густыми тёмными тенями на покрытой синяками скуле.

— Нет, они бы не ушли, — сказал он хриплым голосом. — Но я знаю, что они пока не нападут снова, не тогда, когда ты здесь.

Это ничуть не успокаивало, но на мгновение Элла отмахнулась от этой мысли и с запозданием окинула взглядом залитую кровью фигуру Натта.

— Как ты себя чувствуешь? Как твоя нога?

Натт осторожно сдвинул бедро по камню, и его лицо внезапно исказила судорога боли.

— Ах, — сказал он. — Лучше.

На взгляд Эллы, лучше не выглядело, но она попыталась кивнуть и резко протянула ему булькающий бурдюк. Наблюдая, как Натт взял его и сделал глоток — его рука, казалось, стала немного тверже, — прежде чем его взгляд опустился вниз, на сложенную овчину под его головой. А затем на его ногу, которую Элла оставила открытой для воздуха, теперь, когда она перестала кровоточить.

— Ах, — снова произнёс он. — Ты… всё ещё здесь.

В его моргающих глазах, в его скрипучем голосе читалось замешательство, и Элла поняла, что он был полностью уверен, что она сбежит. Что она бросит его одного, страдающего, в таком состоянии, в то время как эти ужасные люди, очевидно, всё ещё рыскают поблизости. И то, что Натт так думал, что он действительно считал, будто Элла настолько изменилась, казалось, тугим узлом сжалось в её груди, выдавливая воздух.

— Ты похитил меня, — услышала она свой ответ, потому что это было, пожалуй, единственное безопасное, что можно было сказать в этот момент. — Помнишь?

Что-то изменилось в чёрных глазах Натта, и уголок его рта недвусмысленно, прекрасно дрогнул.

— Ах, — сказал он. — Пожалуй, что так. А следовательно, — его тело сдвинулось на камне, боль снова мелькнула на его лице, — ты должна подчиняться всему, что я прикажу. Или же…

Глубоко в животе Эллы вспыхнуло тепло, и она не смогла до конца скрыть улыбку.

— Или что?

Эти моргающие чёрные глаза сузились, глядя на неё с притворным властным неодобрением.

— Или же, — сказал он, и его голос стал глубже, — я заставлю тебя носить это платье, которое ты ненавидишь. Всю дорогу до моей горы.

Его рука опустилась, чтобы слабо звякнуть мечом, и Элла, казалось, не смогла остановить внезапный, затаившийся смешок, вырвавшийся из её горла.

— Поистине ужасная угроза, Наттфарр из клана Гриск, — сказала она с такой серьезностью, на какую была способна. — Я многим пожертвую, чтобы избежать столь жестокой участи.

Его ответная ухмылка была самой жизнью, глубокой дрожью отдаваясь в костях Эллы и вызывая такой жар на её лице, что ей пришлось отвести взгляд.

— Если серьёзно, Натт, — сказала она, — что болит? Что тебе нужно? Что я могу сделать?

Её голос снова зазвучал панически, и она вздрогнула от внезапного ощущения тёплой руки Натта, обхватившей её колено.

— Ты и так много сделала, — тихо произнёс он. — Я исцелюсь достаточно, чтобы идти, если, возможно, проведу здесь ещё одну ночь в покое. А посему я не ожидаю, — он сделал вдох, — от тебя больше ничего.

Элла моргнула, глядя на него, на эту внезапную напряженную серьезность в его глазах. Он… отпускал её. Давал ей разрешение. Ещё один шанс сбежать. Даже зная, что эти ужасные люди всё ещё ждут его. Чтобы убить его.

Теснота вернулась в грудь Эллы, и она заставила себя пожать плечами.

— Ты похитил меня, — снова сказала она, и в этих глазах промелькнуло явное облегчение, когда его большое тело тяжело откинулось на камень. А его рука на её колене лишь раскрылась шире, безмолвно говоря о его одобрении или, возможно, даже о благодарности.

— Тебе нужно что-нибудь ещё? — спросила Элла; её голос звучал как-то странно глухо. — Еда? Ещё воды? Что-нибудь, чтобы облегчить боль? Хоть что-то?

Тёплая рука Натта начала медленно скользить вверх, вызывая каскад мурашек на бедре Эллы.

— По правде говоря? — спросил он низким голосом, и в ответ на кивок Эллы его губы криво дернулись, а пальцы сжались. — Тогда, быть может, девочка, — продолжил он ещё тише, — ты пососешь мой член, недолго?

Погодите, что? У Эллы отвисла челюсть, её широко раскрытые глаза изучали его покрытое шрамами, избитое лицо.

— Что, сейчас? — возмутилась она пронзительным голосом. — Ты серьёзно, Натт?

Но его глаза снова заморгали, рот скривился, и его взгляд метнулся в сторону, к низкому каменному потолку.

— Ах, — сказал он, — а ты нет. Прости меня, девочка, я… — он снова поморщился, — полагаю, у меня помутнение.

Но Элла кусала губу, её взгляд скользил вверх и вниз по его фигуре — а затем слишком легко зацепился за это. Зрелище спереди на его порванных штанах, ранее бывшее большой, но неразличимой выпуклостью, а теперь — у неё перехватило дыхание — шокирующе длинный, толстый сужающийся бугор. И пока она смотрела, он, казалось, набух ещё больше, прижимаясь к ткани штанов. Почти так, словно безмолвно обращался к ней, нашёптывая о том, когда она уже делала это, пробовала это на вкус, всего лишь прошлой ночью…

— Т-ты правда, — выдавила Элла внезапно пересохшим ртом, — думаешь, что это поможет?

Из горла Натта вырвался низкий рокот, эта твердость снова натянулась под стремительно теснеющими штанами.

— Ах. Удовольствие всегда хорошо помогает отодвинуть боль.

Всегда хорошо. Как будто он делал это бесчисленное количество раз до этого: ему сосали член, чтобы отвлечься от, возможно, смертельных ран — и внезапная ответная боль в животе Эллы могла быть сочувствием, или бешеной ревностью, или и тем, и другим.

Но её взгляд рефлекторно метнулся к небольшому входу в пещеру и к правде о том, что бы ни ждало за ним.

— Но… эти люди, — выдохнула она. — Что, если они придут? Или нападут?

— Тогда я скажу тебе вот что, — прозвучал твёрдый ответ Натта, его глаза сверкали, глядя на неё. — Я чую, где они ждут. До них ещё больше полумили.

Что ж. Правда была в его глазах, в его голосе, и ещё один взгляд в сторону выхода показал, что снаружи и вправду не было никаких признаков движения. И этот собачий лай звучал довольно далеко, не так ли?

— Хорошо, — сказала Элла почти шёпотом. — Эм. Ладно. С чего мне тогда начать?

Потому что внезапно вопрос о том, делать это или нет, отпал сам собой — конечно же, она сделает это снова, если это может хоть как-то помочь, — и в награду она получила хриплый, гортанный вздох из глубины горла Натта. И пока она смотрела, когтистая рука Натта скользнула к его штанам, стянула их вниз и осторожно высвободила его.

И это зрелище — чёрные когти Натта, держащие эту набухшую, испещренную венами серую твердость с такой небрежной, привычной легкостью, — казалось, зацепило что-то в горле Эллы и заставило её полностью замереть. Наблюдая, затаив дыхание, как эти пальцы медленно, плавно скользят вверх, до самой этой глубокой щели, где они — Элла снова поперхнулась — выдавили густую, вязкую каплю белизны.

— Быть может, — пробормотал низкий голос Натта, пока его рука снова проделала это, о боги, — сначала ты только прикоснешься ко мне. Ты должна почувствовать меня и изучить меня.

Ох. Элла тяжело сглотнула, но её голова каким-то образом кивнула, глаза были полностью прикованы к зрелищу его дерзкой руки, снова делающей это. Скользящей вверх, выдаивая ещё больше этой завораживающей белизны — и на этот раз погружая палец глубоко в эту щель, покрывая его густой влагой, прежде чем снова скользнуть вниз.

Он издал тихий стон, делая это, смазывая себя своим собственным семенем, оставляя этот толстый ствол мокрым и блестящим; тусклый свет играл на каждом его выступе и вене. И эта когтистая рука теперь скользнула вниз, к его толстому, волосатому основанию, подталкивая его внезапно ставшую массивной длину к Элле. Почти так, словно говоря: вот, прикоснись к нему, он твой.

И каким-то образом, совершенно того не желая, Элла подчинилась. Её пальцы потянулись вверх, дрожащие и осторожные, чтобы лишь скользнуть по нему — но даже от этого слабого, неуверенного прикосновения он целенаправленно дёрнулся в её сторону, а изо рта Натта вырвался ещё один тихий, жаркий стон. Ему это понравилось — ему это понравилось, — поэтому Элла прикоснулась к нему снова, на этот раз дольше. Ощущая его поразительно гладкий бархат, одновременно твердый и мягкий, глубоко и мощно вибрирующий под её пальцами.

Глухой вздох вырвался из горла Эллы, но она едва ли его услышала, медленно, нерешительно исследуя его. Проводя по всем этим выступам и венам, вверх, к его странно притягательной головке. И когда она осторожно повторила то, что делал Натт, погрузив палец в эту глубокую, невообразимо гладкую щель, казалось, будто он… живой. Будто он сжался вокруг неё, или, возможно, даже поцеловал её — а затем брызнул ещё большим количеством этого белого семени. Покрывая им её палец, а затем стекая по его блестящей, подергивающейся длине густыми, жадными струйками.

Боги. Рот Эллы наполнился слюной, её пах сжался, когда видения прошлой ночи — неужели это было всего лишь прошлой ночью? — нахлынули на неё бурным потоком. Эта огромная, сужающаяся твердость, вся покрытая его мокрым, грязным семенем, скользящая глубоко между её ног, раздвигающая её…

— Попробуй его на вкус, — прошептал голос Натта, мягко, пока его рука снова поглаживала вверх-вниз, демонстрируя себя ей. И, блядь, он выглядел чертовски хорошо: этот длинный, испещренный венами, вибрирующий член, весь покрытый вязким, глянцевым влажным блеском. В то время как ещё больше семени стекало по нему, словно густая медовая глазурь на восхитительном, непреодолимо притягательном лакомстве…

Элла склонилась над ним ближе, глядя, желая, нуждаясь — но пока не вполне решаясь, пока нет. И из груди Натта вырвался тяжелый вздох, а затем последовало шокирующее, волнующее ощущение того, как его другая рука нежно, но уверенно ложится на её затылок.

— Он твой, — прошептал он, что было странно точным кратким изложением его безмолвных слов до этого. — Поцелуй его. Попробуй на вкус. Пей.

Облегчение ощущалось как нечто осязаемое, как долгожданное избавление — и Элла отчаянно, с благодарностью подчинилась. Опускаясь на него, всё ближе и ближе, пока её губы не встретились с этой гладкой головкой и не поцеловали её, легко и осторожно.

Удовольствие хлынуло потоком, лавиной. В этом невозможном, необъяснимом ощущении того, как его глубокая, порочная щель действительно целует её в ответ, слегка сжимаясь на её проникающем языке — а затем наполняя её этой восхитительной, насыщенной сладостью. В то время как всё тело Натта дёрнулось и забилось под ней, а стон перешел в нарастающий вой в его горле.

Это было совершенно великолепно, совершенно непреодолимо, отбрасывая остальной мир одним легким, разрушительно мощным толчком. В этом шокирующем, головокружительном ощущении того, как бёдра Натта дернулись вверх, как эта глубокая щель с силой брызнула ей на язык. Говоря: поцелуй меня, выпей меня, ещё, глубже, ещё…

И Элла подчинилась, неистово засасывая эту длину глубже внутрь, проталкивая язык сильнее в её сжимающиеся, брызжущие глубины. Почти так, словно выпивая его изнутри, вылизывая, поглаживая и закручивая, забирая награду своего проникающего языка глубоко в своё жаждущее горло…

Под ней стоны Натта неуклонно нарастали, его когтистая рука глубоко и требовательно зарылась в её волосы. Говоря: не останавливайся, продолжай целовать меня, глубже, ещё, ЕЩЁ…

И именно когда язык Эллы оказался, казалось, почти внутри него, а тёмная щель, всё ещё целующая и сжимающаяся вокруг неё, словно раскрылась, всасывая её внутрь — он внезапно, шокирующе взорвался. Окатив девичий язык Эллы бурными потоками чистейшего наслаждения, выстреливая снова, и снова, и снова с такой силой, что ей пришлось отшатнуться назад, от него, отчаянно стараясь сглотнуть…

Но этого было слишком много, так много, и Элла застонала, наблюдая, как эта глубокая щель разбрызгивает остатки своего семени по всей пещере. В то время как густая белизна пузырилась между её распухшими губами, густо, грязно и горячо стекая по её подбородку.

На мгновение повисла неподвижность, пока Элла затаив дыхание моргала, глядя на ошеломлённое, с широко раскрытыми глазами лицо Натта — а затем, о чёрт, она почувствовала, как его большая рука проскользнула под её порванную ночную сорочку. А затем появилось восхитительное тепло, давление, жар, когда его ладонь тяжело и плотно легла на самую её сердцевину, надавливая прямо туда, его проникающие пальцы раздвинули её губы…

Элла по-настоящему закричала, когда экстаз потряс и захлестнул её; её набухший, истекающий влагой жар отчаянно пульсировал и целовал его руку. Пропитывая его, жаждая его, в то время как искры безумно и бело вспыхивали перед её глазами, в её сердце, в самой её душе.

Наконец она обмякла под силой его руки, прижавшись к твёрдому каменному полу под ней — и, ободряюще похлопав по её всё ещё дрожащей влаге, его тёплая рука мягко отстранилась. А затем — Элла уставилась на него во все глаза — Натт поднёс эту мокрую руку ко рту, а затем облизал её. Гладко, извилисто, голодно, плоской стороной языка, следя за тем, чтобы не упустить ни единой капли.

Благие боги. Элла издала глубокий, судорожный вздох, а в следующее мгновение эта рука поднялась к её собственному лицу, пальцы ловко и легко скользнули по её перепачканному подбородку. А затем проскользнули между её приоткрытыми губами, приглашая её лизнуть, поцеловать, выпить.

Элла так и сделала, жадно, не раздумывая, хотя и поморщилась от нового жжения на языке, туда, куда ударил поток его семени. И внимательно наблюдающие глаза Натта, возможно, тоже болезненно сощурились, но эти пальцы не останавливались, лишь продолжали вытирать, кормить, гладко и привычно скользя между её голодными губами.

— Ах, — пробормотал он так тихо, что Элла едва расслышала. — Это было жестоко с моей стороны — поцеловать твой язык так глубоко, а затем обжечь тебя моим семенем без предупреждения. В следующий раз я сначала скажу.

В следующий раз. Элле следовало бы возразить, но вместо этого она зацепилась за остальные слова, за то, как они снова, казалось, так точно передавали то, о чём его тело уже безмолвно шептало. Поцелуй меня, говорил он, глубже, ещё.

— О, но тебе же понравилось это делать, и ты это знаешь, — услышала Элла свой голос, хриплый и низкий. — Ты самое порочное создание, какое только можно вообразить, Наттфарр из клана Гриск.

Натт на самом деле рассмеялся, этот звук отдался теплым и совершенно прекрасным эхом в пещере, и его рука легла на её липкую, горячую щёку — нежно и одобрительно.

— Ах, мне и вправду это понравилось, — признался он; в его глазах читались смущение, лукавство и нежность. — Не каждый день встретишь рот, такой же сладкий, как твой. Или кого-то, кто так быстро учится истинному поцелую орка.

Ох. Тепло снова вспыхнуло от этой похвалы, почти как по принуждению — но под ним внезапно пробежал неприятный холодок. Не каждый день. Это наводило на мысль, что были и другие дни, возможно, много дней, с множеством других женщин, и Элла с запозданием отшатнулась от него, пока реальность этого момента, казалось, нахлынула разом. Она только что отсосала орку в грязной холодной пещере, в то время как люди ждали снаружи, чтобы напасть на него, и на ней была лишь изодранная ночная сорочка, и на её лице всё ещё была размазана настоящая орочья сперма…

Она резко отодвинулась дальше, собираясь вскочить на ноги, когда рука Натта крепко сжала её руку, удерживая её на месте.

— Не убегай, девочка, — сказал он; его голос стал хриплым, сдавленным. — Не сейчас, не из-за этого. Мне следовало бы лучше думать, прежде чем говорить.

Эти слова звучали искренне, его рука была горячей и потной, сжимая её руку, и Элла напряженно застыла на месте; её взгляд был прикован к выходу из пещеры, к меркнущему солнечному свету за ним.

— Для того, кто, казалось, так заботился о том, чтобы быть моим первым, — произнесла она бесцветным голосом, — было бы мило с твоей стороны проявить ко мне такую же вежливость.

Повисло мгновение неподвижности, тяжелый выдох.

— Прости меня, девочка, — тихо сказал он. — Эти последние годы были… не из легких. Я научился брать то удовольствие, какое мог, когда мог его найти.

— И ты не мог найти его со мной? — огрызнулась Элла. — Ты не мог заскочить хоть разок, чтобы, возможно, сказать: «Ах, здравствуй, девочка, я вообще-то не умер, как ты боялась, а вместо этого развлекался, мотаясь по всему королевству и трахая любую женщину, которая на меня согласится»?!

Говоря это, она повернулась, чтобы испепелить Натта взглядом, и он заметно поморщился — а затем с усилием попытался приподняться на локте.

— Нет, — сказал он, и это единственное слово прозвучало резко, мрачно. — Я не мог.

— Почему? — спросила Элла, почти умоляя, почти срываясь на рыдания. — Почему? Ты же пришел вчера, не так ли? Так почему, во имя всех святых богов, тебе понадобилось целых девять лет?! Мы дали клятву, Натт!

И боги, что на неё нашло, почему она говорит такие вещи. Она наследница, она одна из богатейших женщин в королевстве, она вот-вот станет леди, станет своей. Так какое, черт возьми, значение имело то, что этот проклятый орк делал или не делал полжизни назад?

Но всё равно Элла была в опасной близости от слез, и её тело снова рванулось к выходу — но рука Натта всё ещё держала её руку, крепко сжимая, его когти царапали кожу. А его дыхание вырывалось грубыми, сдавленными вздохами, и каждый из них ощущался, звучал, выглядел, ощущался как боль.

— Я знаю, — сказал он; слова застряли у него в горле. — Я знаю, девочка. Но вот почему. Я не мог рисковать навлечь это на тебя.

Это. Элла нахмурилась, моргая сквозь ужасающе мокрые ресницы, наблюдая, как его другая когтистая рука дёрнулась вверх и махнула на… него самого. Это, то есть… его нога. Раны. Нападение.

— Я не понимаю, — беспомощно сказала Элла, качая головой. — Почему, что ты имеешь в виду, какое это имеет отношение к делу?

Глаза Натта на мгновение закрылись, его рука сжала её руку ещё крепче. Грудь вздымалась и опускалась, челюсть сжалась, горло судорожно сглотнуло.

— За мной… охотятся, — произнёс он наконец; его голос был пустым, мрачным. — На меня охотились все эти последние девять лет.

Охотились. Элла моргнула, глядя на него, изо всех сил пытаясь уловить смысл, повернуть это так, чтобы это обрело смысл. Охотились. Девять лет.

— Охотились, — повторила она; это слово казалось странным, ужасным на вкус. — Люди? Целых девять лет?

Натт дёрнул головой в знак подтверждения, его рука снова сжала её руку, достаточно крепко, чтобы было почти больно. Словно говоря: теперь, когда ты знаешь это обо мне, не убегай, пожалуйста, не убегай…

Но Элла даже не могла пошевелиться. Могла лишь смотреть на него и пытаться собрать кусочки воедино. Охотились. Нет, это невозможно, чтобы какой-либо человек был настолько жесток, конечно же, невозможно, и всё же она видела это собственными глазами сегодня, и…

— Кто, Натт? — прошептала она сквозь внезапный, угрожающий стук собственного сердца. — Кто на тебя охотится? Скажи мне.

Но его глаза, выражение его глаз… она знала, она знала. Ещё до того, как он заговорил.

— Прости меня, девочка, — сказал он, и каждое тихое слово отдавалось оглушительным ударом. — Человек, который охотится на меня — это Альфред из Тлакски. Человек, за которого ты должна выйти замуж.

Человек, который охотится на меня — это Альфред. Человек, за которого ты должна выйти замуж.

— Альфред, — услышала Элла свой тихий, потрясённый голос, — охотится на тебя? Но он же не был… он ведь не был одним из них, правда?

О благие боги, а вдруг Альфред действительно был одним из тех ужасных людей сегодня, и Элла каким-то образом его совершенно не заметила… но Натт коротко мотнул головой.

— Нет, — сказал он. — Прошлой ночью он уехал на восток, на этот совет. Но эти люди охотятся по его приказу, и он часто ездит с ними. Если бы они одолели меня, они должны были бы связать меня и привезти к нему, чтобы он убил меня сам.

Рука Эллы зажала рот, пока ужасающие картины этого проносились в её мыслях.

— Но почему? — взмолилась она сквозь пальцы. — Зачем кому-либо делать такое?

Глаза Натта, казалось, закрылись, и что-то дёрнулось на его челюсти.

— Для таких людей, — медленно произнёс он, — с их высокими титулами и землями, охота на орка издавна считается… подвигом. Доказательством силы. Это сродни… — его глаза закрылись, — убийству самого крупного горного льва. Или оленя с самыми большими рогами.

Элла уже собиралась протестовать, спорить, сказать, что никогда не слышала от Альфреда ни намёка на подобное — но тут, слишком ярко, всплыли внезапные воспоминания о разрозненных, брошенных вскользь замечаниях Альфреда об охотничьих забавах, выслеживании добычи, использовании ищеек. О его псарне, о которой он говорил с гордостью, утверждая, что она одна из лучших в королевстве.

И Элла, разумеется, просто предполагала, что он охотится на оленей. На лис. На кабанов. Не на орков. Не на… Натта.

— Но там тысячи орков, — сказала она, почти в отчаянии. — Почему он охотится именно на тебя?!

Натт сделал ещё один тяжёлый вдох, его глаза распахнулись и уставились на что-то позади неё.

— Они нашли… мои вещи. Одежду. Запах орка не так скоро выветривается с таких вещей. И поэтому эти люди могут дать собакам понюхать запах орка, а затем искать, пока не найдут его.

— Целых девять лет?! — пронзительно спросила Элла. — Но почему?

Грудь Натта снова вздымалась, его дыхание было тяжёлым.

— Гоняться за достойной добычей — это лучшая… забава, — сказал он ровным голосом. — И, похоже, для этого человека я теперь как… заноза. Признак слабости. То, что должно быть побеждено, ради его гордости.

Элла могла лишь пялиться на него, отвращение подступало к горлу.

— Но… новый договор, Натт. Разве это не нарушение закона?!

Его губы скривились, и он издал звук, похожий на смех.

— Он лорд, — горько сказал он. — Закон для него ничего не значит. Он будет делать всё, что пожелает.

Образ Альфреда и той женщины в её гостиной пронёсся в мыслях Эллы, она зажмурилась и покачала головой.

— Так как же ты выживал все эти годы? — прошептал её сдавленный голос. — Что ты делал?!

— Сначала я прятался, — последовал медленный и размеренный ответ Натта. — Искал убежища в нашей горе и в туннелях глубоко под ней. Мои братья надеялись, что, возможно, со временем люди забудут мой запах. Но в первый же день, когда я вышел в лес, эти собаки снова нашли меня, среди них была одна новая, и меня чуть не убили.

Элла вздрогнула, её взгляд метнулся обратно к покрытому шрамами, избитому телу Натта, к тому, как блестели его глаза в тусклом свете.

— После этого я ушёл далеко на юг, — продолжил он. — В пустоши, куда эти люди не последовали бы. Я жил там с моими братьями из клана Баутул много лун. Но я был там чужим, и за безопасность, которую они мне предоставили, пришлось дорого заплатить.

Элла могла лишь смотреть на Натта, безуспешно пытаясь осознать смысл его слов, а он сделал ещё один вдох и с силой выдохнул.

— Когда я больше не мог этого выносить, — сказал он, — я вернулся и много лун только и делал, что бегал по землям, давая этим людям ту забаву, которой они желали. Но мне всё равно нужно было отдыхать, и поэтому меня ловили четыре раза, и каждый раз чуть не убивали.

— И ты не мог дать отпор? — возразила Элла. — Ты не мог убить их? Напасть на них в темноте, или что-то в этом роде? Я же знаю, какой ты быстрый и сильный, Натт!

Это прозвучало почему-то обвиняюще, но Натт лишь сделал ещё один тяжёлый вдох и медленно покачал головой: нет.

— Даже до заключения этого мира, — сказал он, — убийство единственного наследника лорда навлекло бы на мою голову великий гнев. И не только от людей, но и от моих собственных сородичей. Я не мог рисковать потерять ту безопасность, которую имел от них.

Сердце Эллы ёкнуло, и она с запозданием поняла, что сжимает руку Натта обеими руками так крепко, как только может.

— Так что теперь? — спросила она. — Что ты делаешь теперь?

И внезапно Натт выглядел просто усталым, измученным; его глаза бездумно смотрели на камень позади неё.

— Теперь я остаюсь в горе, — тускло сказал он. — Я выхожу ненадолго, когда больше не могу этого выносить. Потом меня почти ловят, я бегу обратно и снова остаюсь там до следующего раза.

Благие боги на небесах. Это звучало как самый настоящий, кромешный ад, особенно для того, кто всегда так любил бывать на свежем воздухе, как он, бегать, бродить и исследовать. Тогда он был таким… игривым, таким диким и беззаботным, и думать о нём, загнанном в угол, запертом в ловушке под землёй годами напролёт — это было жестоко, ужасающе, совершенно бессовестно.

— Я жаждал прийти к тебе, — продолжил Натт ещё тише. — Я жаждал рассказать тебе об этом. Но я знал, что люди шли по моему запаху к этим землям, и искали меня здесь, и пытались выяснить, что привело меня сюда. Я не мог рисковать привести их к тебе и тем самым показать им, что они могут приманить меня через тебя. Я боялся, что они могут использовать тебя, или причинить тебе боль. Или того хуже.

Ох. Внезапно всё обрело смысл, ужасающий, ужасающий смысл; глаза Эллы часто моргали, её влажные, потные пальцы сжимали его руку.

— Но прошлой ночью ты пришёл, — прошептала она. — Почему?

Его фигура на мгновение застыла, глаза Натта всё так же были закрыты, далёкие, отстранённые.

— Я услышал, — медленно произнёс он, — об этом празднестве. Я услышал, что ты выходишь замуж. И, — он сделал ещё один долгий, тяжёлый вдох, — похоже, я вовсе не так благороден, как мне бы хотелось, ибо я не смог с этим смириться. Я не мог вынести того, что тебя заберёт человек — этот человек, — тогда как по праву ты должна быть моей. Когда я всё ещё имел право обрушить эту месть на моих врагов.

Снова эта месть. Элла, казалось, не могла найти, что на это ответить, и тяжело сглотнула; её глаза были прикованы к его далёкому, пустому взгляду. В ожидании.

— Я знал, что у меня будет время для этого, — продолжил он, — пока они все были на этом празднестве, но я не знал, как выманить тебя оттуда. Это был дар самих богов, что ты сбежала и пришла ко мне.

Голова Эллы кивала сама по себе, из её носа вырвался предательский всхлип. Натт рисковал собственной жизнью, чтобы прийти к ней, чтобы поговорить с ней, а она сказала… она сказала ему…

— Почему ты не сказал мне правду? — взмолилась она. — В охотничьем домике. Почему ты ничего этого не сказал, Натт?

Но в его глазах читалась лишь пустота, полная боли и отстранённая.

— Ты сама сказала мне о своих желаниях, — ответил он. — Ты выбрала этого человека вместо меня, даже после того, как я попытался показать тебе ту радость, которую мог бы принести тебе вместо него. Я не мог… — его грудь впала, — посметь сказать тебе, что этот человек охотится за мной, ведь ты могла бы броситься обратно, чтобы рассказать ему об этом, и немедленно натравить его на меня.

— Но, — сказала Элла беспомощно, потерянно, — но Натт, я бы никогда этого не сделала. Никогда.

Изо рта Натта вырвался хриплый звук, возможно, почти смех.

— Но ты изменилась, — сказал он, теперь уже с горечью. — Ты желала своих богатств и этой новой жизни вдали от меня, где, как тебе кажется, ты настоящая. Когда я попросил тебя бросить всё это и уйти со мной, я почувствовал вкус твоего страха.

Элла не могла понять, не могла смириться с этим, не могла даже спорить с этим — и когда тусклые чёрные глаза Натта наконец метнулись обратно к ней, казалось, он всё знал. Словно он видел её насквозь, до самой её души.

— Прошло девять лет, — услышала она свой голос. — Я думала, ты мёртв.

На этот раз Натт даже не стал спорить, не стал отталкивать. Лишь слабо, устало кивнул и откинулся на овчину; с его губ сорвалось несомненное шипение от боли.

— Ах, — сказал он, обращаясь к потолку пещеры. — Много дней я и сам думал, что мёртв.

И прежде чем Элла успела заговорить или хотя бы подумать, он закрыл глаза, повернул голову и уснул.

Элла провела холодную, жалкую ночь, скорчившись на твердом камне пещеры, безуспешно пытаясь уснуть.

Но мысли продолжали кружиться и кричать в ее голове, все громче и громче, пока тянулись бесконечные часы. Альфред охотился на Натта. Целых девять лет. Альфред едва не убил Натта, и не раз. Все это время Натт был беглецом, пленником, загнанным в ловушку и спасающимся бегством. В то время как Элла провела все эти годы в мыслях о нарядах, сплетнях и приемах, строя планы, как заполучить в мужья лорда. Того самого лорда. Мужа, чьи ужасные люди все еще были здесь, притаившись в засаде, готовые охотиться и убивать.

В конце концов, холод взял над Эллой верх, где-то посреди ночи, достаточно, чтобы заставить ее неуверенно придвинуться своим онемевшим телом к его, горячему, в темноте. И когда большая рука Натта шевельнулась, чтобы обвить ее, притягивая к себе без осуждения или упрека, она едва не разрыдалась, положив голову на его теплое плечо и тесно прижавшись к нему.

Тогда она наконец уснула, но лишь чутко, то проваливаясь в сны, то выныривая из них. И как только тепло Натта под ней сдвинулось, ее глаза резко распахнулись, а тело дернулось вверх, прочь от него.

Но не совсем прочь, и она увидела, как глаза Натта моргают в тусклом утреннем свете, а лоб морщится от непонимания. Этим утром он выглядел лучше, далеко не таким изможденным и сломленным, как вчера, и когда он осторожно приподнялся и сел, его взгляд, устремленный на нее, был настороженным, внимательным и бдительным.

— Девочка, — произнес он медленно и осторожно. — Ты все еще здесь.

Элла тяжело сглотнула и вздернула подбородок.

— Да, — сказала она более высокомерно, чем собиралась. — Я действительно все еще здесь. Я решила, — она сделала вдох, — что провожу тебя обратно к твоей горе.

Эти черные глаза моргнули один раз, а затем метнулись к выходу из пещеры.

— Почему?

Щеки Эллы внезапно загорелись, она подтянула колени к груди и крепко обхватила их руками.

— Потому что ты… ты меня похитил.

Но эта отговорка теперь была более чем неубедительной, и Натт лишь выгнул черную бровь, посмотрел на нее и стал ждать. А Элла смотрела на него в ответ, собираясь с дыханием, силами и мужеством.

— Мы не можем рисковать, чтобы на тебя снова так напали, — услышала она свои собственные слова, произнесенные слишком поспешно. — А ты говорил, что они не станут, пока я все еще с тобой. В этом есть смысл, потому что они явно не знали, что со мной делать, так ведь? Они наверняка не захотят рисковать и обострять ситуацию со мной или доводить до того, чтобы я впутала лорда Отто или власти. Особенно когда Отто в союзе с орками, а я должна выйти замуж за Альфреда через месяц.

Натт продолжал смотреть на нее; эти внимательные глаза ничего не выдавали, и Элла сделала еще один странно дрожащий вдох.

— Так что пока я мешаюсь у них под ногами, ты будешь в безопасности, — продолжила она. — И у меня должно быть время, чтобы мешаться им, так? Моя мать все еще думает, что я с Альфредом, а люди Альфреда все еще здесь, ждут тебя. На самом деле никто не знает, что я пропала. И не узнают еще как минимум несколько дней. Верно?

К концу фразы слова налетали друг на друга, но Натт, казалось, без труда уловил суть, медленно и осторожно кивнув.

— Да, — сказал он, — у тебя должно быть время на это. Но, — его взгляд на ней заострился, — эти пятеро людей всё ещё близко, девочка, и они не перестанут меня выслеживать, теперь, когда почуяли мой запах. И они в любой момент могут отправиться к твоей матери. Или поскакать вдогонку за твоим суженым.

— Именно, — сказала Элла резким голосом. — И я буду чрезвычайно рада рассказать всем, кто спросит, включая все надлежащие власти, что из-за необоснованной кровожадности друзей Альфреда я оказалась с тяжело раненым служащим в совершенно безвыходном положении. С той лишь разницей, что моя мать услышит, будто это произошло во время нашей поездки, а Альфред — что это случилось, пока я оставалась здесь. Но, — Элла набрала в грудь воздуха, — с какой стороны ни посмотри, единственным доступным мне выходом в тот момент было немедленно проводить тебя домой. Пока ты не умер на моей земле и не подверг меня в высшей степени опасной ответственности за нарушение этого хрупкого нового мирного договора, заимев на своих руках кровь мертвого орка!

На мгновение Натт лишь моргнул, глядя на нее; его черные глаза были абсолютно нечитаемыми — но затем его губы дрогнули в нескрываемом веселье.

— Даже если эти люди проглотят все эти красивые слова, девочка, — сказал он, — твой суженый не обрадуется этому. А его собаки всё ещё будут чуять мой запах повсюду на тебе.

— Да, потому что ты истекал на меня кровью, — огрызнулась Элла. — Обильно и неоднократно. Орки крайне неотесанны, знаешь ли, и имеют обыкновение брызгать кровью в самые неподходящие моменты, прямо на всех, кому не посчастливилось оказаться рядом.

Дрогнувшие губы Натта медленно растянулись в улыбку, теплую, зубастую и порочную.

— Ах, воистину так, — промурлыкал он. — И кто сказал, что я не умудрился бы брызнуть этой… кровью… тебе в горло, или глубоко между твоих ног.

Лицо Эллы сильно загорелось, но она сумела сделать в его сторону отрывистый, властный маленький кивок.

— Именно, — отрезала она. — Крайне неотесанны, как я и сказала. А еще высокомерны и неблагодарны в придачу.

Натт громко рассмеялся; этот низкий и странно успокаивающий звук разнесся по пещере, а затем он осторожно присел на корточки и наклонился, чтобы взять свой мешок и овчину. Подозвав Эллу поближе, он снова накинул овчину ей на плечи, тепло и туго завязав ее на ней.

— Спасибо тебе, моя девочка, — сказал он тише. — Ты проявила ко мне великую доброту.

Элле оставалось лишь пожать плечами, ее лицо все еще заметно пылало, и она со странно жадными глазами смотрела, как Натт отвернулся и пополз к выходу с мешком в руке. Обнажая округлые, высокие мускулы ягодиц, перекатывающиеся под штанами; его массивная фигура все еще берегла правую ногу, опираясь больше на левую.

— Ты всё еще можешь определить, где эти люди? — спросила Элла, когда он на мгновение замер у самого входа, а она сидела на корточках сразу за ним. Он принюхивался к воздуху, вдыхая медленно и глубоко, и задумчиво кивнул.

— На юге, — сказал он, — но всё ещё, возможно, в полумиле отсюда. Это удача, девочка. У нас будет хорошая фора. И время для купания.

С этими словами он бросил на нее беспечную улыбку и осторожно выбрался из небольшого входа в пещеру. А затем, без малейшего предупреждения, развернулся и бросился всем телом вбок, прямо в ручей внизу.

Элла вскрикнула и подалась вперед, чтобы посмотреть, но ручей был глубиной лишь по пояс, и Натт уже снова поднимался. Его черные волосы длинной свободной дугой взметнулись за его спиной, в то время как вода ручьями стекала по блестящей серо-зеленой коже; он поднял руки, чтобы плеснуть еще воды себе в лицо, снова запрокинув трепещущие ресницы к свету.

— Ах, — выдохнул он с несомненным удовольствием; и пока Элла смотрела, а во рту у нее полностью пересохло, он сделал это снова. Окунулся целиком, прежде чем снова вынырнуть, на этот раз отряхиваясь дрожащим рывком, совсем как собака, разбрызгивая капли воды во все стороны.

— Не желаешь ли присоединиться? — спросил его возмутительный голос, когда Элла с запозданием вытерла воду со своего лица; и последовал прерывистый, ошеломляющий миг, когда она моргала, глядя на него, на этого орка, стоящего под струями воды, с распущенными длинными черными волосами, спускающимися почти до пояса и беспорядочно прилипшими к блестящей влажной коже.

И почему-то пришло необъяснимое, нервирующее осознание того, что Элла и вправду хотела бы к нему присоединиться. Даже очень, а ведь она не плескалась так в воде, не говоря уже о плавании, уже много лет…

— Нет, спасибо, — заставила она себя сказать, слишком поздно. — Уверена, что она грязная. И, наверное, ледяная.

— Ах, я согрею тебя, — последовал его дерзкий ответ, сопровождаемый коварной ухмылкой и поманивающим жестом острого когтя. Этого было почти… почти… достаточно, чтобы потянуть Эллу вперед, но она едва сумела удержаться на месте и перевела взгляд в сторону, на спасительный огромный старый дуб позади него.

— Нет, нам правда нужно выдвигаться, не так ли? — сказала она так твердо, как только смогла. — Если ты уверен, что чувствуешь себя достаточно хорошо. Что, — она рискнула взглянуть на то, как он сейчас выпрыгивает обратно на берег, лишь слегка припадая на раненую ногу, — по всей видимости, так и есть.

Он и в самом деле выглядел гораздо лучше, многие из его ран побледнели или вовсе исчезли. Худшей, безусловно, оставалась нога, и Натт все еще заметно прихрамывал на нее, направляясь к Элле и пропуская длинные мокрые волосы сквозь когтистые пальцы.

— Ах, — произнес он, поморщившись и бросив мрачный взгляд на все еще видимую рану на левом плече. — Мне лучше, девочка. Но мне следовало бы быть осмотрительнее, вместо того чтобы вот так красоваться перед тобой.

Он опустил левую руку вдоль туловища, поморщившись от этого движения, в то время как второй рукой продолжал нетерпеливо дергать мокрые волосы, явно желая, чтобы они не мешались. И вопреки здравому смыслу Элла вздохнула, а затем зашла к нему за спину и откинула его мокрые волосы назад. Стараясь аккуратно заправить их за его заостренные уши и подальше от серьги, она пропустила густые черные пряди сквозь пальцы, а затем принялась заплетать косу.

Она делала это не впервые: у Натта всегда были красивые волосы, густые, черные и блестящие, и Элле всегда хотелось прикасаться к ним, заплетать их и играть с ними. Желание, которое Натт всегда с готовностью удовлетворял, и точно так же он запрокидывал голову назад, позволяя ей делать все, что она пожелает, и тихо, довольно урчал горлом.

Элла доплела косу до самого конца, отчаянно стараясь не замечать, насколько горячим стало его дыхание. И когда Натт медленно повернулся к ней, она не смогла поднять на него взгляд — но вся содрогнулась, когда он подошел ближе, еще ближе. А затем наклонился, повернув голову так, чтобы опустить лицо к ее шее и… вдохнуть ее запах.

Она не могла ни пошевелиться, ни воспротивиться этому. Могла лишь стоять, прикрыв дрожащие веки, чувствуя, как он медленно вдыхает, наполняя грудь ее запахом. И в точности как в прошлый раз, там, в охотничьем домике, последовало легчайшее прикосновение этих теплых губ к ее коже, пославшее сильную дрожь по спине. А затем еще раз, и еще; насквозь промокший орк целовал ее шею, но Элле, казалось, оставалось лишь стоять, чувствовать это и дышать.

— Ах, — промурлыкал он, наконец отстраняясь; его радужки казались в лучах восходящего солнца еще чернее, чем обычно. — Твой запах уже стал намного слаще, девочка.

Элла заморгала, глядя на него, не совсем понимая, воспринимать ли это как оскорбление.

— Почему? — выдавила она сквозь перехваченное горло. — Потому что теперь я пахну тобой?

Он виновато улыбнулся; его большой палец поднялся и коротко скользнул по ее губам.

— Да, — прошептал он почти неслышно. — Только мной. Моя.

Дыхание Эллы пропало, мир пропал, всё пропало — и осталось лишь это. Натт, медленно наклоняющийся вперед, его когтистая рука ложится ей на щеку, а его рот прижимается к ее рту.

Его поцелуй был мягким, скользким, чувственным, даже с его всё еще разбитой губой. Его длинный язык проник глубоко внутрь, раздвигая её губы, высекая яркий и мощный жар внутри. И предельно ясно говоря о том, что еще он желал бы с ней сделать: скользкое грязное тепло, растягивающее ее, наполняющее ее, делающее ее своей…

Элла резко отшатнулась, слишком поздно: дыхание перехватило, лицо пылало. Ее глаза дико заметались вокруг, ощупывая деревья: ведь он сказал, что эти люди подбираются ближе, что, если они увидели, как она делает это — добровольно целует орка?!

Поблизости всё еще не было видно никаких людей, но это слабо помогало, как и закрытое выражение на лице Натта. Скрывающее что-то, что-то новое, что-то, что могло быть почти… обидой.

— Послушай, Натт, — сказала Элла, невольно поморщившись. — Мне нужно прояснить с тобой этот вопрос, хорошо? То, что я провожу тебя в целости и сохранности до твоей горы, всё еще не означает, что я добровольно становлюсь… твоей. Ясно? Мне всё равно нужно вернуться домой, после этого, когда ты будешь в безопасности. У меня всё еще есть обязательства. Долг. И очень важный.

— Ах, вроде этого человека? — раздался голос Натта, внезапно ставший холодным и ломким. — И твоих богатств?

Элла вздрогнула и бросила сердитый взгляд в его всё еще отстраненные глаза.

— Нет, вроде всей остальной моей жизни, — парировала она. — Жизни, которую я прожила последние девять лет без тебя, до того, как ты меня похитил. Жизни, которую желал для меня мой отец. И, возможно, ты не так хорошо знаком с законами наследования Саккина, как теперь я, но богатство моего отца по праву должно сейчас принадлежать моему дальнему кузену на севере. И единственная причина, по которой оно всё еще у меня — как и мой дом, мой лес, мое поместье, — это то, что мой отец потратил чудовищное количество времени, поисков и денег, чтобы купить мне шесть месяцев после своей смерти. Шесть месяцев, чтобы выйти замуж за человека с положением — а теперь остался всего месяц, — и тогда мой дом останется моим.

— С этим человеком, — поправил гладкий голос Натта. — Чтобы он мог делать с этим всё, что пожелает.

Точно. Он снова возвращался к этому, к тому, что сказал в охотничьем домике перед уходом Эллы. Спросила ли ты хоть раз этого человека? Возвысила ли ты хоть раз свой голос против него, чтобы узнать, что он намерен делать со всеми твоими богатствами?

Горло Эллы туго перехватило, ее взгляд метнулся обратно к напряженному лицу Натта, к его сверкающим глазам. И, разумеется, говоря это, он имел в виду — несомненно, он имел в виду, — что Альфред использует ее деньги, чтобы продолжать охотиться на Натта. Чтобы убить его.

— Послушай, Натт, — произнесла Элла, перекрывая звук своего внезапно заколотившегося сердца. — Как только мы благополучно доставим тебя домой, я… я поговорю с Альфредом, хорошо? Я скажу ему, что действительно наняла тебя, и что ты был добр ко мне, и ничуть не жесток или злобен. И я скажу, — она сделала вдох, — что условием нашего брака будет то, что он должен оставить тебя в покое. Навсегда.

Она не могла прочитать выражение в глазах Натта, но ее решимость крепла, сгущалась, превращаясь в истину.

— А если хочешь, после этого, — заговорила она теперь быстрее, — я бы и в самом деле наняла тебя — за очень щедрое жалованье — патрулировать мои земли и оставаться поблизости. Чтобы мы всё еще могли… видеться.

Эти слова прозвучали почти победоносно, потому что по правде говоря, это и впрямь было идеальное, изящное решение, разве нет? Ну, если не считать того факта, что Альфред хотел уехать и жить на востоке, в Тлакске, но, возможно, Элла могла бы оспорить и это. Возможно… возможно, она могла бы даже предложить им жить раздельно, ввиду ее многочисленных обязанностей здесь и явной склонности Альфреда в открытую трахать других женщин. И это поистине было бы идеальным решением для всех вовлеченных, не так ли?

Но лицо Натта не изменилось; его глаза по-прежнему оставались сверкающей, наблюдающей чернотой.

— Выходит, ты наконец возвысишь свой голос против этого человека, — процедил он, — лишь затем, чтобы держать меня подле себя и использовать, как тебе заблагорассудится. Как домашнюю зверушку.

Что? Элла захлопала глазами и заставила себя подавить нарастающую, нервную тревогу.

— Конечно же, ты не был бы зверушкой, — огрызнулась она. — Мы всё еще друзья, Натт, так ведь? Ты мой самый давний друг в этом мире, я так сильно по тебе скучала, и после всего этого я, — она тяжело вздохнула, — я больше никогда не хочу расставаться с тобой вот так. Я бы этого не вынесла. Понимаешь?

Это было признание, самое настоящее, и в его глазах появилось ответное движение, что-то изменилось.

— Глупая девочка, — сказал он, и голос его стал тише, чем прежде. — После такого мы больше никогда не будем просто… друзьями. Если ты всё ещё желаешь видеться со мной после того, как выйдешь замуж, ты будешь предавать этого человека со мной. Снова, и снова, и снова.

В его голосе звучал странный, горький триумф, словно он знал, что загнал её в угол, и на этом всё закончится. Но Элла лишь с трудом сглотнула, сделала вдох — и кивнула.

Говоря: да. Я знаю. Я буду.

Лицо Натта снова превратилось в непроницаемую маску, его большое тело перед ней застыло почти пугающе неподвижно. Но Элла знала его, действительно знала, и внезапно пришло ошеломляющее, нервирующее осознание того, что он хотел этого. Разумеется, он этого хотел. Он жаждал мести, он сам всё время это твердил. И какая могла быть лучшая месть, чем основательно и многократно наставлять рога человеку, которого он ненавидел? Человеку, который охотился на него целых девять лет?

Но Натт по-прежнему не двигался, не говорил, и тревога вспыхнула с новой силой, тесно и неуютно ворочаясь в животе Эллы. В ожидании, всё в ожидании, пока, наконец, его горло не дернулось, а взгляд пристально не скользнул в сторону.

— Ах, девочка, — произнес он с тяжелым вздохом. — Ты не знаешь, о чем просишь. Чего желаешь.

Но Элла знала, и она расправила плечи, собрав всё свое мужество.

— Знаю, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности, Натт. И я не хочу снова тебя потерять. И у меня есть ресурсы, чтобы этого добиться, у меня должно быть влияние на Альфреда. Так почему бы нам хотя бы не попытаться, раз мы оба этого хотим?

С губ Натта сорвался еще один тяжелый вздох, челюсти крепко сжались.

— Глупая девочка, — сказал он, и на этот раз это прозвучало почти с мольбой. — Ты не знаешь, чего я потребую от тебя. Или какую месть мы свершим.

И снова месть. Но даже при этом внезапная дрожь, пробежавшая по спине Эллы, не была ужасом, страхом или тревогой. Это было лишь чистое, волнующее, радостное возбуждение, раскручивающееся под кожей. Натт говорил «да». Ведь так? Разве не так?

— Но ты ведь хочешь отомстить, — прошептала Элла, в то время как ее осмелевшая рука потянулась и осторожно, неуверенно провела по его теплой голой груди. — Не так ли?

Его взгляд опустился вслед за ее рукой, наблюдая, как она прикасается к нему, и когда его глаза наконец снова поднялись, они были опасными, теплыми, живыми.

— Ах, — ответил он почти неслышно. — Хочу.

Он хотел. И это было единственным, что имело значение в этот момент, и улыбка облегчения на лице Эллы была настолько внезапной, настолько широкой, что, казалось, ее лицо треснет.

— Значит, таков наш план, — твердо произнесла она. — Я провожаю тебя обратно к твоей горе, я возвращаюсь домой вовремя, чтобы разобраться с Альфредом, я заставляю его прекратить охотиться на тебя навсегда, а после этого мы остаемся… друзьями.

Рот Натта скривился, его взгляд снова напряженно устремился в сторону — но он сделал глубокий вдох и кивнул. Говоря «да». Да.

— Ах, моя глупая девочка, — сказал он. — Друзьями.

Поход к горе был… чудесным.

Это должно было стать крайне неприятным испытанием, думала Элла. Мчаться по лесу с раненым орком, будучи одетой лишь в ночную сорочку и овчину, и всё это время спасаться от ужасных охотников, посланных твоим суженым.

Сомневаться в том, что за ними теперь идут, не приходилось — об этом свидетельствовал и регулярный лай где-то вдалеке, и изматывающий темп, который задал Натт, то шагая, то переходя на бег по невидимым тропам среди деревьев. Но небо над головой было ясным и безоблачным, сапоги Эллы были прочными и сухими — а главное, она была с Наттом.

И несмотря на свои раны, Натт всё так же, даже спустя столько лет, чувствовал себя в лесу как дома, а потому был весьма забавным попутчиком. Качался на ветвях деревьев здоровой рукой, срывался с места, чтобы рассмотреть то или это, возвращался с пригоршнями семян и ягод, чтобы Элла могла перекусить на ходу.

— Ах, — радостно произнёс он, высыпав очередную порцию ярко-красных ягод в сложенные лодочкой ладони Эллы и с пугающей фамильярностью закинув одну ей в рот. — Посмотри-ка на это, девочка.

С этими словами он запрыгнул на очередное дерево, подтянувшись здоровой рукой и приземлившись на ветку здоровой ногой. А затем зашагал по ней, казалось, вовсе не замечая, насколько она тонкая, сорвал что-то со ствола и, спрыгнув обратно, встал перед Эллой.

— Видишь? — спросил он, протягивая ей добычу — и Элла увидела то, что показалось ей ничем не примечательной маленькой семенной коробочкой. Но затем вторая рука Натта поднялась и нежно провела по ней — и коробочка внезапно взорвалась цветением, россыпью жёлтого и белого.

Элла сначала вскрикнула, потом рассмеялась, а затем заворожённо уставилась на яркие цветы, осторожно потянувшись, чтобы дотронуться до них пальцем. А потом со странным чувством неизбежности наблюдала, как Натт поднял веточку с цветами и вплёл её ей в волосы.

— Светлая, прекрасная девочка, — сказал он; его губы дрогнули в улыбке, а коготь легонько скользнул по её щеке. — Ты расцвела, как эти цветы, пока мы были в разлуке.

Элла почувствовала, как её лицо загорается, и опустила взгляд на свой нынешний наряд.

— Нет, я стала совершенно нелепой, — поправила она его. — Я одета в ночную сорочку и овчину, и, скорее всего, прямо сейчас моё лицо покрывается веснушками. А мои волосы, — она поморщилась и подняла руку, чтобы ощупать беспорядочный хаос растрепавшихся волн, — это сущий кошмар, Наттфарр.

Но Натт лишь наклонился, захватил горсть волос Эллы и поднёс их к носу, глубоко вдыхая.

— Твои волосы, — хрипло произнёс он, — это яркая корона от лесных богов, девочка. И будь моя воля, — он немного отстранился; его оценивающий взгляд скользнул вверх и вниз, — ты бы носила только меха. И драгоценности. И больше ничего.

Он целенаправленно потянулся когтем, чтобы дёрнуть за вырез ночной сорочки Эллы, почти так, словно собирался разорвать её. И хотя ей следовало бы отшатнуться и снова зашагать вперед — за ними ведь гнались, — она лишь стояла там, пока эта рука скользила вниз, чтобы медленно, с нажимом лечь на её грудь сквозь тонкую ткань.

— Их следует выставлять напоказ, — промурлыкал Натт, и каждое слово отзывалось низкой, пульсирующей дрожью между ног Эллы. — Их следует обнажать и демонстрировать там, где их можно сжимать, и сосать, и целовать, когда бы я того ни пожелал.

У Эллы перехватило дыхание, её сосок уже затвердел и болезненно вытянулся под его ладонью, а Натт шагнул ближе и накрыл другой рукой вторую грудь, обжигающе, шокирующе и близко.

— Знаю, это бы тебя порадовало, девочка, — заурчал он. — Тебе бы понравилось, чтобы твой орк одевал тебя, и ты бы вышагивала рядом с ним с гордо поднятой головой.

Картина этого тут же вспыхнула в мыслях Эллы, невероятно яркая и шокирующе интригующая. Как она, гордая и бесстыдная, идёт рядом с Наттом, одетая лишь в орочьи драгоценности и меха. Её соски обнажены, напряжены и покраснели, громко заявляя о том, что он только что с ними делал…

— Конечно же, нет, — выдавила Элла, попятившись назад от его слишком соблазнительного прикосновения; её глаза тревожно заметались по сторонам. — Леди никогда не позволила бы себе ничего столь скандального.

Но Натт лишь склонил голову, его коса перекинулась через плечо, а чёрный язык скользнул по слегка разбитой губе.

— Ах, но ты ещё не леди, — сказал он. — И теперь у нас есть лишь этот один день вместе, прежде чем мы снова расстанемся. Неужели ты не сделаешь мне этот великий подарок, только на сегодня? А потом, быть может, после того как ты так подразнишь меня недолго, мы найдём тайное место и разделим нашу радость прямо под небом?

Элла снова лишилась дара речи, потому что Натт действительно, по-настоящему имел это в виду. Он хотел, чтобы она шла рядом с ним, прямо сейчас, в таком виде, а затем они бы предались удовольствиям прямо под открытым небом — и было почти невозможно подобрать слова, заставить себя заговорить.

— Нет, Натт, — выдавила Элла сквозь внезапно забившееся сердце. — Это нелепо. Я не могу. Скоро я стану леди, и… люди Альфреда гонятся за нами, и шпионят за нами.

Её глаза снова воровато заметались по сторонам, выискивая малейший намек на тени или лица, прячущиеся за деревьями. Но Натт даже не взглянул туда, его сверкающие глаза были прикованы к её глазам, смотрели прямо в неё.

— Они ещё не так близко, чтобы видеть, что мы делаем, — ровно сказал он. — Они ничего не узнают о той мести, которую мы свершим сегодня.

Снова месть. Но пока Натт заставлял Эллу снова идти, а затем бросался за чем-то ещё, что привлекло его внимание, мысли Эллы продолжали кружить вокруг этого, задерживаясь, чувствуя себя почти… виноватыми. Натт был прав: у них был всего один этот день вместе, прежде чем они снова расстанутся. Но ведь это не обязательно требовало совокупления на глазах у всех, верно?

На этот раз Натт задержался дольше, достаточно долго, чтобы Элла начала испытывать недвусмысленную тревогу — а вдруг раны дали о себе знать, вдруг он передумал, вдруг его поймали? — и когда он наконец-то пружинистым шагом вернулся к ней, она одарила его улыбкой облегчения и даже с готовностью положила руку на его обнажённое предплечье. По крайней мере, до тех пор, пока не заметила характерный красный мазок на его рту и — её взгляд опустился — мертвого кролика в его руке.

— Ох, гадость, Натт, — сказала она с лёгкой дрожью отвращения, но Натт лишь медленно улыбнулся в ответ, демонстрируя все свои белые зубы с красной каёмкой.

— Ах, теперь ты слишком благородна даже для хорошего свежего мяса? — спросил он. — Глупая девочка. Мы это исправим.

С этими словами он повернулся, опустился на колени перед большим камнем неподалеку и начал свежевать кролика прямо у неё на глазах. Капли крови летели на него самого и на ночную сорочку Эллы, в то время как он — Элла поморщилась — то и дело закидывал в рот сырые, окровавленные кусочки.

Это было совершенно омерзительно, но Элла, казалось, всё равно не могла отвести взгляд. Его когти были такими острыми, ловкими и смертоносными, его движения — уверенными и лёгкими: прирождённый хищник, быстро расправляющийся со своей добычей. И когда он, даже не глядя, нащупал позади себя мох, сорвал его с ближайшего дерева, а затем поджёг одним щелчком когтей, из горла Эллы вырвался звук, очень похожий на вздох.

Натт бросил на неё короткий, насмешливый взгляд, но продолжил работу. Он подбрасывал в свой импровизированный костерок сухие ветки и хворост, пока другой рукой продолжал отрезать когтями тонкие, закручивающиеся кусочки мяса. А затем стал держать несколько ломтиков прямо над маленьким пламенем, даже не морщась, когда огонь лизал его пальцы, и восхитительный запах жареного кролика поплыл в воздухе.

— Подойди, — сказал он Элле, дёрнув головой, и она подчинилась, почти как по принуждению. Подошла и опустилась на колени перед его маленьким костром, наблюдая, как он поднёс мясо ко рту, чтобы подуть на него, остужая — а затем поднёс пальцы к губам Эллы.

— Ешь, — сказал он, и это слово прозвучало как явный приказ — но у Эллы слишком сильно текли слюнки, чтобы отказаться, желудок урчал от голода. И когда она наклонилась вперед и осторожно, деликатно откусила мясо с его когтей, Натт самодовольно, одобрительно улыбнулся — и его улыбка стала ещё шире при её невольном стоне удовольствия, когда она жевала, потому что, боги, это было восхитительно, нежно, сочно и горячо.

— Хорошо, — сказал Натт, вкладывая ей в губы ещё один кусочек, пока вторая рука тянулась за добавкой. — Я знал, что этот урок будет лёгким.

Казалось, здесь не было места для споров, не тогда, когда тебя так нежно и щедро кормит жестокий, окровавленный орк. Чья другая рука продолжала резать, готовить, подбрасывать топливо в костер, удостаивая её лишь редкими, короткими взглядами.

Элла ела, пока не наелась до отвала, и виновато покачала головой. И на её глазах он щелчком втянул свои длинные когти глубоко в пальцы, а затем дал ей свои пальцы, чтобы она обсосала их, один за другим.

Они имели вкус крови, дыма и мяса, с лёгким привкусом его мускусной сладости. И на какое-то странное, зависшее мгновение осталось лишь это, лишь сосание пальцев Натта, и, возможно, желание, чтобы они были чем-то другим. Чем-то таким же живым, чем-то, что могло бы целовать в ответ и кормить её так же сладко…

Последний палец Натта задержался у неё во рту, его ресницы затрепетали, когда язык Эллы толкнулся в кончик его пальца, словно ища что-то внутри. Это вызвало предательскую твёрдость в его глазах, а из его рта вырвался довольно удовлетворённый рык.

— Хорошая девочка, — пробормотал Натт. — Быть может, теперь ты также пожелаешь немного сладости к своему мясу?

Его другая рука опустилась и бесстыдно сжала штаны спереди, выставляя напоказ этот слишком заметный — и слишком соблазнительный — бугор под ними. И даже когда во рту у Эллы снова предательски скопилась слюна, она не смогла удержаться от быстрого взгляда по сторонам, в сторону любой опасности, которая могла бы наблюдать за ними из-за деревьев.

— Я не могу, Натт, — беспомощно прошептала она. — Что, если люди Альфреда увидят?!

— Я же сказал тебе, они не увидят, — ровно возразил Натт. — Я почую, когда они подойдут близко.

Но это не помогало, ни капельки — Элла не могла так рисковать, не тогда, когда на кону стояло так много. Даже несмотря на этот странный, почти сердитый взгляд тёмных глаз Натта.

— Ты не веришь, что я говорю тебе правду? — спросил он. — Или ты просто больше не желаешь меня, пока не окажешься в безопасности как эта благородная леди, а я не стану полностью твоим питомцем?

Элла почувствовала внезапный, резкий протест при этом вопросе — он действительно зациклился на этом слове «питомец», не так ли? — и она с запозданием вскочила на ноги и отвернулась от него, плотно кутаясь в овчину.

— Нам правда нужно идти, — сказала она, не отрывая глаз от высокой, скалистой горы впереди, которая теперь возвышалась гораздо ближе, чем раньше. — Мне нужно убедиться, что я вернусь вовремя. Как думаешь, сколько ещё? Мы доберемся до горы до наступления темноты?

Натт не ответил, а лишь снова зашагал, прихрамывая, впереди неё; его плечи были напряжены и расправлены. Оставив Эллу торопливо семенить следом на всё более устающих ногах, в то время как её мысли путались и метались. Она не сказала ничего плохого. Она была совершенно права во всём этом. Ни одна истинная леди никогда бы не стала предаваться утехам вот так, под открытым небом, где любой мог увидеть. Особенно с орком, который всё равно хотел этого лишь ради мести. Верно?

Но тишина между ними, казалось, только сгущалась; прежняя игривость Натта сменилась неподвижностью, которая казалась необъяснимо тяжёлой. По мере того как они шли, его хромота становилась всё заметнее; он двигался всё быстрее и быстрее, и использовал только правую руку, чтобы расчищать путь для Эллы, придерживая ветки, пока она не пройдёт.

— Так на что похожа твоя гора в наши дни? — наконец заставила себя спросить Элла в напряжённую тишину. — Все пять кланов орков теперь живут там?

Натт бросил на неё суровый взгляд искоса, но коротко кивнул, и Элла погрузилась в воспоминания о рассказах, которые он когда-то ей рассказывал о своём народе, о своём доме. О том, как гора была впервые обнаружена древним эльфом по имени Эдом, который вместе со своей парой произвёл на свет пятерых сыновей, которые затем стали пятью кланами орков. И даже спустя столько лет Элла всё ещё помнила названия всех кланов: Эш-Кай, самые сильные, затем Баутул, самые смелые, и Скай, самые быстрые. Затем шли Ка-эш, самые мудрые, и последними — Гриск. Самые добрые. Те, кто больше всего заботился о безопасности, семье и доме.

— Твой отец тоже в горе? — услышала Элла свой вопрос, снова бросив взгляд на непроницаемое лицо Натта. — Или он всё ещё проводит большую часть времени за её пределами, в вашем втором доме, вместе с остальными Гриск?

Потому что отец Натта — Ракфарр, вспомнила Элла — был кем-то вроде лидера среди Гриск и поэтому делил своё время между горой и большим лагерем Гриск на западе. Добрый день пути от дома Эллы в Эшфорде, но лес между ними был диким и непроходимым, из-за чего Натт мог так часто встречаться с ней там втайне.

— Нет, моего отца там нет, — ответил Натт, глядя прямо перед собой. — Мой отец мёртв. Уже много лет.

Ох. Элла почувствовала, как вздрагивает, её руки плотнее запахнули овчину на плечах. Солнце клонилось к закату, в воздухе чувствовалась заметная прохлада, её семенящие ноги изнемогали — а отец Натта был мёртв. И Элла знала, что Натт никогда не видел свою мать — она умерла при родах, — но он всегда обожал своего отца и считал его мудрым, сильным и совершенно бесстрашным.

Призвание моего отца — говорить от имени наших братьев Гриск без страха и стыда, говорил Элле Натт не раз. Когда я вырасту, это станет и моим призванием.

— Мне так жаль, Натт, — тихо сказала Элла. — Я знаю, как сильно ты его любил.

Натт судорожно дернул плечом, всё так же глядя прямо перед собой, а Элла продолжала наблюдать за ним, опустив взгляд на его когтистую руку. На это характерное, красивое зелёно-золотое кольцо.

— Так это… — произнесла она, поморщившись, — кольцо твоего отца?

— Ах, — ответил Натт без всякого выражения. — Мой меч тоже принадлежал ему.

Ох. Элла почти чувствовала вкус его горя, она знала это горе, и тяжело сглотнула, изучая его лицо.

— Так теперь ты Говорящий Гриск? Как и должен был стать?

Но она уже знала ответ до того, как Натт заговорил, видела его в пустоте его глаз.

— Нет, — сказал он. — Не я.

Он не стал вдаваться в подробности, но Элла без труда всё поняла, и почувствовала, как глубоко в груди вспыхнул укол страдания. На Натта охотились, а нельзя быть лидером или говорить от имени своих братьев, если тебя преследуют и ты всё время прячешься, верно? И это было лишь ещё одно из того, что Альфред отнял у него, ещё больше горечи, жестокости и страданий.

— Если я смогу… разобраться с Альфредом и заставить его перестать охотиться на тебя, — неуверенно произнесла Элла, — ты сможешь стать Говорящим Гриск после этого?

— Быть может, — ответил Натт, его голос и взгляд всё ещё были отстранёнными, и больше он ничего не добавил. И глядя на него такого, возникало непреодолимое, почти непреодолимое желание подойти ближе, прикоснуться к нему. Обнять эти напряжённые плечи, возможно, вернуть тепло в его глаза, улыбку на его губы.

Но Элла не сделала этого, не смогла, и вместо этого лишь продолжала брести по всё более пересечённой местности, двигаясь всё быстрее и быстрее, чувствуя, как усталость тянет её всё тяжелее и тяжелее, пока она перебиралась через камни и валуны. Гора была уже пугающе близко, вздымаясь высоко и опасно над головой, и её дым струился в небо, достаточно близко, чтобы наполнить воздух своим запахом.

И внезапно Элле пришло в голову, что, возможно, это… вот и всё. Она благополучно проводила Натта домой. Она сделала то, что собиралась. Они провели этот день вместе, и теперь всё уже закончилось. И что теперь?

Они остановились перед изломанной каменной стеной, и, наконец, Натт повернулся, чтобы посмотреть на Эллу в сумерках. Его глаза были усталыми, настороженными; они задержались на её лице, а затем метнулись к деревьям позади них.

— Я больше не буду просить тебя прикоснуться ко мне, — сказал он уставшим голосом. — Но желаешь ли ты чего-нибудь ещё в эту ночь, от меня, прежде чем мы расстанемся?

Элла внезапно почувствовала себя застывшей, прикованной к месту, удерживаемой силой его глаз. Желает ли она чего-нибудь от него. Прежде чем они расстанутся.

И здесь, поднимаясь с шокирующей истиной, были все те шокирующие слова, которые ей почему-то хотелось произнести. Я не хочу расставаться. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Пока нет.

Рот Эллы открылся, она собиралась заговорить — но тут позади них раздался внезапный, знакомый звук собачьего лая. Люди. Они приближаются.

Сердце Эллы заколотилось, её взгляд снова встретился с глазами Натта, цепляясь за них. И каким-то образом слов, рвущихся с её губ, стало ещё больше; это непреодолимое желание было настолько сильным, что она едва не теряла сознание.

Я хочу, чтобы ты взял меня, Натт. Я хочу, чтобы ты стал настоящим орочьим хищником и снова похитил меня, чтобы мне не пришлось выбирать. Чтобы потом я всё ещё могла быть настоящей леди.

Элла действительно собиралась это сказать: Я хочу, чтобы ты взял меня силой, Натт, — но она прижала обе руки ко рту, зажмурилась и отчаянно замотала головой. Она не могла говорить такие ужасные вещи орку. Она не могла…

— Тогда я благодарю тебя за то, что привела меня сюда, девочка, — раздался гладкий, тихий голос Натта. — Благодарю тебя за ту радость, которую ты мне принесла. Надеюсь, ты обретёшь ту жизнь, которую желаешь, с этим человеком.

Погодите. Это звучало как прощание, это не было прощанием, он не мог, только не сейчас — но когда глаза Эллы распахнулись, она увидела, как Натт медленно, осторожно наклоняется к ней и склоняет голову к её шее. Вдыхая её, медленно, глубоко, пока лай собак становился всё громче и громче, а сердце Эллы всё поняло, глухо стукнуло и разбилось.

Он уходил. Натт прощался.

— Безопасного пути домой, моя светлая девочка, — прошептал он. — Прощай.

В другом мире, в другой день, Элла, возможно, повернулась бы и убежала.

Но вместо этого она лишь стояла и ошеломленно смотрела на Натта, пока он отворачивался и, прихрамывая, брел от нее к каменной стене, а собачий лай становился все громче. Натт прощался. И он… уходил? Уже? Здесь? Сейчас?

— Ты просто… уходишь? — требовательно спросила Элла; ее голос сорвался на визг. — И бросаешь меня здесь одну? В темноте? С этими людьми? Рядом с Горой Орков?!

Широкие плечи Натта поникли, он снова повернулся к ней, его глаза были пустыми.

— Эти люди — союзники твоего суженого, — сказал он. — А значит, теперь они точно не причинят тебе вреда. Они предоставят тебе безопасность в своем лагере на эту ночь, а на рассвете отвезут обратно в твои земли, к твоему суженому. Разве не этого ты желала и не это планировала, девочка, весь сегодняшний день?

Чего она желала, весь сегодняшний день. И пришло внезапное, тягостное осознание того, что Элла на самом деле вообще об этом не подумала. Ни о том факте, что она останется одна у Горы Орков в темноте, ни о том, что ужасные люди Альфреда будут ждать. Ждать Натта… или ее?

Все тело Эллы вздрогнуло, она скрестила руки на груди, отчаянно мотая головой из стороны в сторону.

— Я больше никогда не заговорю с этими ужасными людьми, — огрызнулась она. — Не говоря уже о том, чтобы ночевать с ними в одном лагере или куда-то с ними ехать! Я…

Но ничего не последовало, лишь напряженное ожидание и наблюдение в глазах Натта, да собачий лай, который становился все ближе. А затем пришло еще одно озарение, еще более тошнотворное, чем прежде: Натт в полной мере ожидал, что она уйдет, потому что… именно об этом Элла ему и говорила. У меня есть обязательства, говорила она не раз. Нам правда нужно выдвигаться. Мне нужно убедиться, что я вернусь вовремя. Я стану леди.

— Ты что? — ровно произнес Натт голосом, достаточно сводящим с ума, чтобы заставить Эллу снова вздрогнуть; ее взгляд метнулся к огромной дымящейся горе позади него. Гора Орков. Его дом. Я хочу, чтобы ты взял меня. Я хочу, чтобы ты меня похитил…

Она подавила эти ужасающие слова и отчаянно стала искать другие слова, другие истины.

— Ну, я просто… очень устала, — услышала она свой голос. — Я больше… не привыкла к такой продолжительной активности. И становится все темнее. И я никуда не поеду с этими людьми.

Глаза Натта все так же смотрели на нее, бесстрастные, нечитаемые.

— Если желаешь, — сказал он, — я пойду и принесу тебе еще еды, и, быть может, лампу. Или теплый мех, если ты захочешь забраться на дерево и проспать там до рассвета.

И тут яркой вспышкой, почти полностью забытые, всплыли воспоминания Эллы о том, как она делала это, вместе с ним. Как она тайком выбиралась из своей спальни под покровом темноты и порхала среди деревьев с Наттом в лунном свете. А затем радость от нахождения подходящего дерева, чтобы забраться на него, попытки найти удобное место, пока Натт с весельем наблюдал за ней с верхних ветвей. И затем умиротворение от засыпания, легкого, чистого и безопасного, зависнув между луной и землей.

Чистая, всепоглощающая тоска была настолько сильной, что Элле пришлось закрыть глаза и крепче обхватить руками свое дрожащее тело. Ей нужно было что-то сказать, ей нужно было ответить на это, но как, как это произнести…

— Я не хочу, — выпалила она, глядя себе под ноги. — Возвращаться. Пока нет.

Мир вокруг замер, если не считать лая собак и теперь еще звука отдаленного треска веток в лесу. Но Натт не удостоил их и взглядом, его темные, требовательные глаза были прикованы к ее лицу.

— Тогда чего, женщина, — произнес он, тихо, убийственно, — ты желаешь.

Из-за бешено колотящегося сердца Элла не могла думать; она резко мотнула головой, моргая и глядя вниз. Она не могла заговорить, не могла сказать этого — пока не почувствовала, как один-единственный коготь поддел ее подбородок. Заставляя ее посмотреть на него, приковывая ее взгляд к жестким, немигающим глазам Натта — и вот они, наконец, слова, невозможные слова, слетающие с ее губ. Не те слова, слава богам, но все равно постыдные, все равно неправильные.

— У меня должно быть еще несколько дней, — произнес ее голос, слишком поспешно. — Прежде чем мне действительно нужно будет вернуться. И мы проделали весь этот путь, и теперь я здесь, и я бы предпочла убедиться, что ты полностью исцелился, прежде чем я вернусь. И я устала, и мне холодно, и я не хочу спать на дереве, без тебя.

Губы Натта горько скривились, и эти сверкающие глаза смотрели, требовали, говорили.

— Правду, девочка, — прошипел он. — Ты скажешь мне правду.

Элла сглатывала, кивала, боролась за дыхание, загнанная в ловушку.

— Я хочу остаться, — услышала она шепот своего ужасающего голоса. — И… и погостить. Немного. С тобой.

Остаться, погостить в Горе Орков. Это было смешно, это было совершенно нелепо, но никто из них не смеялся, а лицо Натта оставалось маской, не выдающей ничего.

— И что, — процедил он, — ты собираешься делать, девочка, пока будешь гостить? Рассказывать о своем суженом, о своих обязанностях и о своих мечтах о настоящей жизни в качестве леди перед всеми моими братьями? Будешь ли ты отвергать мои прикосновения, как делала это весь сегодняшний день, и относиться ко мне только как к другу? Будешь ли ты говорить о своих планах сделать истинного Говорящего Гриск своим питомцем, как только выйдешь замуж за человека, охотящегося на него?

Живот Эллы скрутило — неужели Натт и вправду думает, что она так поступит? — и она замотала головой, сильно, отчаянно.

— Н-нет, Натт, — сказала она. — Я хотела бы быть хорошей гостьей. Узнать больше о твоем доме и о ваших обычаях. Чтобы… оказать тебе честь, перед твоим народом.

На мгновение в его глазах, прикованных к ее взгляду, застыла неподвижность — а затем он целенаправленно отвел их, его взгляд метнулся за плечо Эллы. В сторону звуков далеких шагов, хрустящих по лесу, приближающихся всё ближе и ближе.

— Ах, — медленно произнес он. — Значит, сегодня ночью, когда мы будем в моей горе, ты постараешься угодить мне, и с готовностью примешь мои прикосновения, примешь то, что я возьму тебя? Ты поклянешься никогда не говорить об этом человеке или об этой помолвке перед моими братьями? И, — эти глаза снова впились в ее взгляд, внезапно ставшие жесткими, дерзкими, бросающими вызов, — ты позволишь мне одевать тебя так, как я пожелаю, чтобы ты могла оказать мне честь, когда я покажу тебя всем своим сородичам?

Благие боги, неужели он снова за свое — но выражение его глаз говорило о том, что еще как за свое. И что это, возможно, было даже чем-то вроде проверки, каким-то доказательством для него, чем-то, что должно было показать, что он и в самом деле имел значение для Эллы, в конце концов. Что он не просто друг. Питомец.

Натт ждал, его глаза сверкали, глядя на Эллу, почти насмешливо. Почти так, словно он брал ее на слабо, заставляя сказать «да», зная, что она не скажет «да», будучи абсолютно уверенным, что она этого не сделает. Только не тогда, когда эти люди так близко, а вместе с ними респектабельность и безопасность…

Взгляд Эллы отчаянно метнулся через плечо, но людей пока не было видно — и это ведь всего на неделю, от силы. Крошечная, жалкая доля ее жизни. И разве это будет так уж ужасно — поддаться неделе тайной дикой распущенности, перед тем как на всю жизнь оказаться в публичных оковах своего брака? Неужели Элла не могла подарить Натту это, хотя бы как часть его мести, после всего, что Альфред делал с ним годами?

Она проглотила страх, тревогу, стыд — и почувствовала, что кивает, кивает.

— Очень хорошо, Наттфарр из клана Гриск, — прошептала она. — Я согласна.

Но глаза Натта, устремленные на нее, по-прежнему оставались жесткими, насмешливыми и необъяснимо злыми.

— Не лги мне, глупая женщина, — прошипел он. — Ты не желаешь быть в моей власти. Ты не желаешь, чтобы я обнажил тебя и пометил перед моими братьями. Ты не желаешь принадлежать орку, у которого нет ни богатства, ни положения, и который потерял все, что имеет значение!

Под конец он почти кричал, Натт кричал на нее, его глаза вспыхивали мукой и яростью. И Элла не могла думать, не могла дышать, могла лишь смотреть на его огромную угрожающую фигуру и дрожать от нарастающих звуков приближающихся людей.

— Н-но, — услышала она свой тонкий голос, — ты же мой друг, Натт.

Очевидно, это было совершенно не то, что следовало говорить, потому что ярость в глазах Натта, казалось, разгорелась лишь сильнее.

— Ах, твой друг, — выплюнул он. — Твой питомец. Я не имею значения. Я не настоящий. Я тосковал по тебе все эти пустые годы, я мечтал о тебе во тьме, и когда, наконец, я снова прихожу к тебе, от тебя несет им!

Элла едва улавливала смысл, ее взгляд то и дело металcя за спину, охваченная внезапным, скребущим, жалким страхом.

— Я… я не знала, — пролепетала она. — Я думала, ты мертв.

— А теперь, когда ты знаешь, что это не так, ты желаешь сделать меня своим питомцем и отдать всё, что ты обещала мне, ему? — парировал Натт; его голос был жестким, горьким, яростным. — Этому человеку? Из всех людей?

Альфреду. Альфреду, который охотился на Натта и разрушал его жизнь целых девять лет, и Элла отчаянно боролась за воздух, за мысли.

— Я… я не… — выдавила она. — Я сдержала клятву. Я отдала тебе свою девственность. Я осталась с тобой, когда ты был ранен, даже после того, как ты меня похитил. Я здесь, Натт. Я хочу этого, и я… я докажу тебе это. Пожалуйста, Натт.

Она бросила еще один испуганный взгляд через плечо; ее сердце стучало так громко, что она его слышала, а тяжелые шаги людей раздавались еще громче…

Как вдруг появился… Бирн. Он переступал через небольшой уступ, направляясь к ним с обнаженным, сверкающим мечом и собакой, привязанной на поводок к его поясу. И пока Элла смотрела, его рука метнулась к поясу и отцепила поводок, и собака бросилась прямо на них так быстро, что превратилась в маленькое коричневое размытое пятно…

— Стоять! — закричал он; его голос разнесся над деревьями. — Немедленно!

Элла вздрогнула и уставилась на него, застигнутая врасплох — но тут горячая, мощная рука Натта сжала её руку и потащила к скале. К высокой, неровной расщелине сбоку, едва ли достаточно широкой, чтобы протиснуться внутрь…

Но Натт рывком протащил ее сквозь нее, и внезапно Элла погрузилась в кромешную тьму. Настолько черную, что там не было ничего, лишь ощущение твердого плоского камня под сапогами, прохладный воздух, щекочущий кожу, крепкая хватка сильной руки Натта на ее ладони — а затем звук яростного лая собаки позади них, диким и пронзительным эхом разнесшийся в воздухе.

Натт даже не колебался, а просто продолжал двигаться. Таща Эллу за собой в полной темноте, сворачивая то в одну, то в другую сторону. Увлекая ее в Гору Орков, все глубже и глубже, петляя и поворачивая, в кромешной тьме и опасности; она никогда не спасется, только не отсюда…

Но собачий лай затих, постепенно растворившись в тишине — а затем, после резкого поворота в сторону, прохладный сквозняк словно переменился, стал теплее, спокойнее. И теплые руки Натта обхватили уставшее тело Эллы, притягивая ее к себе — а затем он толкнул ее вниз, на что-то плоское и мягкое. Кровать.

— Хочешь доказать это, женщина, — прошипел голос Натта, — тогда докажи.

Докажи. Элла судорожно хватала ртом воздух, ее сердце все еще бешено колотилось, лихорадочные мысли силились поспеть за происходящим — она внутри Горы Орков, докажи это, докажи это — и по крайней мере, здесь было темно, они, казалось, были одни, люди не посмеют последовать за ними сюда. И Натт был здесь, докажи это, он заслужил это, Альфред, похищение, месть…

Руки Эллы словно сами собой принялись искать Натта, находя его теплое тело, всё еще массивно и напряженно стоявшее рядом с кроватью. Но когда она дернула раз, а затем еще раз, он наконец поддался; его огромная фигура тяжело опустилась на кровать рядом с ней в темноте. Но не касаясь ее, не двигаясь, не говоря ни слова.

Он должен был, он должен был… и в порыве отчаянной смелости Элла сбросила сапоги, а затем потянулась, чтобы нащупать руку Натта в кромешной тьме. И не успев до конца осознать, что делает, она задрала свою ночную сорочку и раздвинула ноги — а затем прижала его большую теплую руку к своему голому бедру.

Повисла сдавленная, прерывистая тишина, нарушаемая лишь отчаянным, тяжелым дыханием Эллы, в то время как огромная фигура Натта оставалась совершенно неподвижной рядом с ней — но затем, о хвала богам, его рука пошевелилась. Крепко сжавшись на голом бедре Эллы, а затем заскользив вверх с медленной, обдуманной решимостью.

Это было восхитительно, это было истиной в хаосе, это Натт говорил, что он здесь, Элла здесь, они могут это сделать. И даже пока эта рука продолжала скользить вверх — орк раздевал ее в незнакомой темной комнате в пугающей Горе Орков, — оставалось лишь чувствовать это, задыхаться от этого; предательское тело Эллы выгибалось навстречу его прикосновениям. Желая большего, умоляя о большем, в то время как эта сильная, мучительная рука скользнула не между ее бедер, как она, возможно, хотела бы — а скорее по изгибу ее бедра, ее талии, сдвигая грязную ночную сорочку всё выше, и выше, и выше.

— Как только эта вещь покинет тебя, девочка, — прошипел Натт, когда его рука скользнула к её обнажённой груди, коротко и по-хозяйски сжав её, — ты больше никогда не будешь одеваться так, как леди, в моей горе. Ты будешь одеваться только так, как пожелаю я.

Он помедлил, ожидая, возможно, снова давая Элле возможность отказаться, сбежать — но она почувствовала, как кивает и вскидывает руки над головой. Снова давая ему разрешение забрать это, сделать это, пожалуйста — и он так и поступил; издав низкий, хриплый рык, он рывком стянул с неё сорочку через голову, оставив её совершенно голой и беззащитной в чужой темноте.

Но Элла доказывала ему это, и его большая рука уже снова поглаживала её спереди, скользя гладко, широко и жадно. Почти так, словно он заново открывал её для себя, заново изучал её, и её неистовое, измождённое, предательское тело, казалось, могло лишь приветствовать это, возможно, даже упиваться этим. Задыхаясь и подёргиваясь само по себе, подаваясь навстречу каждому дразнящему прикосновению этой тёплой скользящей руки, чувствуя, как её кожа вспыхивает и покрывается мурашками в тех местах, где она проходила.

И когда эта рука наконец скользнула между её уже дрожащих бёдер, Элла судорожно вздохнула и широко раздвинула ноги. Принимая его между ними, возможно, даже умоляя его поискать там — и она громко застонала, когда он это сделал, когда эта рука медленно и целенаправленно скользнула по её изгибам, накрывая тесно, жадно и горячо.

— В моей горе, — хрипло прошептал он ей на ухо, — это будет моим, чтобы я делал с этим всё, что пожелаю. Открывал и использовал, как пожелаю.

И о, он уже делал это. Эти сильные пальцы скользнули по её набухшим губам, а затем осторожно, нежно раздвинули их. Ровно настолько, чтобы он смог протолкнуть палец между ними, слегка погружаясь внутрь — и Элла дёрнулась бёдрами и застонала, о блядь, как же хорошо, когда он скользнул глубже, сильнее, полнее.

— Видишь, ты всё ещё мокрая от моего семени, — прошептал он. — Чувствуешь, как твоё лоно жаждет выпить ещё больше. Почувствуй это, девочка, и знай, — он тихо зарычал, и Элла почувствовала, как второй палец скользнул внутрь, растягивая её вокруг них, — что в моей горе это лоно никогда не пересохнет. Каждый день оно будет до краев наполняться моим свежим, сильным семенем, и оно будет покрывать твои красивые бедра моим запахом, когда ты будешь вышагивать перед моими братьями.

Элле следовало бы почувствовать отвращение, ужас, страх — но вместо этого она задыхалась и извивалась под ним, её руки вцепились в его горячую гладкую кожу. Она тащила его на себя сбоку, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он был ближе, и он издал глубокий, раскатистый стон, подчиняясь; его тело было тяжёлым, близким и сильным, а пальцы всё ещё играли с поразительной фамильярностью между её раздвинутых ног.

— И ты заговоришь со мной, — выдохнул он; его дыхание было близким и горячим, коса щекотала её щеку. — Ты используешь свои слова, чтобы сказать мне, чего желаешь. Сейчас.

И, возможно, дело было в усталости, или в темноте, или в его одурманивающем мускусном запахе, таком близком. А может быть, даже в удивительном, нервирующем облегчении от того, что она наполовину пришпилена, в безопасности, под теплым весом огромного орка. Но что бы это ни было, Элла набрала в грудь воздуха, повернулась туда, где, как она знала, находилось его лицо, и просто… заговорила.

— Я хочу тебя, Натт, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня и… и… взял меня. Как ты сделал до этого.

Эти слова были полнейшим унижением, они обжигали её щёки, но она не взяла их назад, а вместо этого глотнула воздуха и стала ждать. И ждала, пока не почувствовала руку Натта на своей щеке, его широко расставленные когтистые пальцы — а затем, на выдохе, он поцеловал её.

Это был обжигающий каскадный поток жара, голода, силы и наслаждения. Рот Натта на её рту, его скользкий язык, сплетающийся внутри; он был божественным на вкус, ощущался великолепно, его большое тело было тяжелым, горячим и повсюду, нависало над ней, заполняя её мысли, её рот, её дыхание. И теперь — Элла выгнулась и ахнула в его губы — эта гладкая, горячая твёрдость была здесь, проталкиваясь между её раздвинутыми ногами, погружаясь плавно, сильно, неумолимо в её неистовый, сжимающийся жар.

Натт резко прервал поцелуй, и снова появилось ощущение его большой руки, сжимающей её лицо.

— Ты уверена в этом, девочка? — спросил он хриплым голосом. — Ты еще не привыкла к моему члену, я пока не хочу пускать тебе кровь…

Но Элла лишь потянула его голову обратно вниз, а её вторая рука скользнула вниз, чтобы сжать его округлый мускулистый зад, притягивая его ближе. И с его губ сорвался свирепый, гортанный стон, жестко сминая её губы, в то время как между её ног этот горячий, набухший член начал продавливаться вперед, медленно и с силой погружаясь в её распухшую, воспаленную влажность.

Это ощущалось легче, чем в прошлый раз, более гладко, с меньшим сопротивлением — но это всё равно было полномасштабным вторжением, раскалыванием на части самой сути тела Эллы, всего её естества. Он брал её, наполнял её, мучительный вдох за вдохом, его сужающаяся твёрдость была такой тёплой, сильной и живой, подёргиваясь и пульсируя под её кожей…

Натт снова разорвал их поцелуй, на этот раз, чтобы с шумом, со сдавленным хрипом втянуть воздух; его грудь тяжело вздымалась, прижатая к её груди.

— Моя, — выдохнул он, и в ответ Элла почувствовала, как всё её тело выгибается и вспыхивает навстречу ему, вокруг него, её ноги раздвинулись так широко, как только могли. Желая принять его глубже, и он вошёл, он сделал это, его бёдра надавили сильнее, его член медленно, но верно погружался всё глубже внутрь…

— Ах, — выдохнул он, — ах, девочка, да, целуй меня, изучай меня, всасывай меня, выпей меня до дна. И я отдам тебе своё семя, я залью тебя собой до краев, пока ты не будешь истекать мной и умолять меня о большем…

Боги, он и в самом деле говорил эти шокирующие вещи, но Элла лишь судорожно вздыхала в ответ, затягивая его ещё глубже, жаждая, извиваясь и постанывая под ним. И вот снова его рот, его язык, сильно и требовательно сплетающийся с её языком, а его член действовал так же мощно глубоко внизу.

И с одним последним, будоражащим толчком бёдер он оказался там. Погрузившись по самую рукоять, оставив Эллу беспомощной, раскинувшей ноги и дрожащей, насаженной на его огромный, жадный вес.

— Ох, — выдохнула она, подаваясь бедрами навстречу, чувствуя его, туго, тесно, напористо и совершенно, потрясающе великолепно. — О боги, Натт, не останавливайся, о боги, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Он не остановился, он раскачивался навстречу ей, встречая её бёдра, жестко вжимая её в мягкость под ней всем своим весом. Его горло издавало жаркое, непрерывное рычание, его лицо уткнулось в изгиб её шеи, его тёплый рот присосался к её коже, его зубы кусали остро и близко. Его большое тело внезапно стало почти подавляюще сильным и смертоносным, накрывая её, ловя в ловушку, отгораживая всё вокруг, пока не осталось ничего. Только орк, берущий её, его мускулистая фигура, отчаянно, плавно и красиво двигающаяся над ней; этого было слишком много, слишком близко, этот запах, этот мир, роящийся, взрывающийся огнём и светом в её крови, в её сердце…

Разрядка Эллы ожила с криком, ослепительным, ошеломляющим облегчением, выплеснувшимся из её паха, озаряя каждый нерв на своём пути. Заставляя всё её тело взмыть вверх, навстречу его огромному, напористому весу, и в ответ этот вес встретил её, поймал её — а затем взорвался глубоко внутри. Толкаясь сильно, полно и прекрасно, затапливая её, наполняя её, трахая её до предела её дыхания, её существа, почти слишком мощно, чтобы это можно было вынести.

Но затем это большое тело замерло, эта твердость медленно размягчилась внутри нее, и каким-то образом снова появился воздух. Воздух, тишина, а теперь и свобода, когда тяжелая туша Натта приподнялась над ней, его тепло осторожно выскользнуло из нее…

Но затем — Элла не смогла удержаться от потрясенного вздоха — последовал внезапный, шокирующий выброс его семени. Выплеснувшийся с ошеломляющей силой между её раскинутых ног, густо и горячо брызнувший на её бёдра, на меха под ней и даже на руку Натта, которая метнулась вниз и легла между её ног, чтобы засвидетельствовать это, чтобы перепачкаться в этом месиве.

Лицо Эллы внезапно загорелось, и она почувствовала, как поднимается стыд, перешептываясь, насмехаясь. Она должна была стать леди. А настоящие леди никогда бы так не бросились на орка. Настоящие леди никогда бы не оказались лежащими распутными, раскинув ноги под орком, пока их предательские тела извергали бы горячее орочье семя на все, что могло оказаться под ними.

Но дыхание Натта вырывалось низким, размеренным стоном прямо в ухо Эллы, его острые зубы больновато прикусили мочку её уха, в то время как его рука целенаправленно скользнула по ней, покрываясь доказательством того, что он совершил. А затем — жар снова залил щеки Эллы — он скользнул этой мокрой, сочащейся рукой обратно вверх, по её животу, размазывая по ней своё горячее, липкое семя.

Леди начала бы протестовать, возможно, сказала бы: «Нет, тебе следовало бы стереть с меня свои мерзкие остатки», — но Элла, казалось, могла лишь лежать с красным лицом и гадать, в то время как теплая рука Натта снова опустилась, чтобы задержаться между её раздвинутых ног, набирая еще. А затем снова скользнула вверх, на этот раз очертив горячей, липкой ладонью её все еще тяжело вздымающуюся грудь.

— Ч-что ты делаешь, — выдавила Элла, и в ответ эта рука лишь снова опустилась вниз, задерживаясь, набирая еще.

— Я покрываю тебя своим запахом, — промурлыкал он. — Я готовлю тебя к встрече с моими братьями.

Ох. Элла почувствовала, как ее тело напряглось, пока невозможные видения этого проносились перед глазами. Натт все время твердил, что именно этого он и хотел. И она согласилась на это, она поклялась доказать это, она сбежала от людей своего суженого, чтобы получить это…

— Так все и будет, девочка, — раздался голос Натта, жесткий и угрожающий, прямо у ее уха. — Если ты все еще желаешь остаться. Ты будешь использована, взята, помечена, обнажена. От тебя повсюду будет нести моим запахом. Ты будешь ублажать меня, и подчиняться мне, и стремиться оказать мне честь перед моими братьями. Ты будешь моей.

Рефлекторная дрожь пробежала по спине Эллы, и она почти чувствовала на своей коже колющий взгляд наблюдающих глаз Натта в темноте. Он не заставлял, не похищал, а давал ей выбор. Желал услышать ее голос.

— Наедине, на… неделю, — дрожащим голосом произнесла наконец Элла. — А потом я вернусь. Я скажу всем, что была здесь только в гостях, чтобы убедиться, что ты как следует поправился. И никто за пределами горы никогда не узнает правду. Особенно Альфред и его люди. Верно?

В теле, прижатом к ней, появилось несомненное напряжение; его вес стал жестким и неподвижным.

— Ах, — сказал он; его голос был отстраненным, осторожным. — Ты будешь говорить все, что пожелаешь, и я не стану пытаться тебя остановить.

Что ж. И лежа здесь, в тесной, безмолвной темноте, пока рука орка сжимала её грудь, Элле, казалось, оставалось лишь дышать и кивать. Это ведь и вправду было лучшим решением, не так ли? Этим они вдвоем смогли бы отомстить Альфреду. Элла будет ублажать Натта, наслаждаться Наттом, получит сюрреалистичный, шокирующий опыт того, каково это на самом деле — оказаться полностью во власти орка, подчинившись его воле.

И когда она вернется к Альфреду, несомненно, ей будет легче смотреть ему в глаза, после всего этого. Легче улыбаться ему, и даже лечь с ним в постель, думая о том, в какой ужас он бы пришел, узнай он, кем на самом деле была его невинная молодая жена. Узнай он, что орк использовал ее, выставлял напоказ и брал ее силой. Узнай он, что она сделала Альфреду куда хуже, куда больше, чем он когда-либо смог бы сделать ей.

Это была бы настоящая месть, и она была бы шокирующе сладкой. Особенно если бы Элла могла продолжать тайно встречаться с Наттом впоследствии и брать это для себя. Немного как питомца, возможно, но Натт вскоре поймет, что это не так уж и плохо, верно?

— И ты ведь не сделаешь мне больно и не предашь меня в этом? — тихо сказала Элла в темноту. — Правда, Натт?

Повисло еще одно мгновение тишины, а затем его выдох, резкий прямо ей в ухо.

— Я бы никогда не пожелал, — прошептал он, — причинить вред такой, как ты, девочка.

В тот момент это было всё, что требовалось Элле, и она почувствовала, как прижимается к нему ещё ближе, погружаясь в эту теплую, спокойную безопасность. Они получат свою месть. И это будет прекрасно.

— Тогда я хочу остаться, Наттфарр из клана Гриск, — прошептала Элла. — На ближайшие дни я твоя. Делай со мной всё, что пожелаешь.

Элла спала глубоко и безмятежно в ту ночь, крепко прижатая к сильному телу Натта, уткнувшись лицом в его грудь. Она вдыхала его восхитительный, мускусный запах с каждым вдохом и знала, с каким-то странным, фундаментальным чувством уверенности, что находится в безопасности.

По крайней мере, так было до тех пор, пока её глаза не распахнулись, моргая во тьме — а перед ними возник образ Бирна. Лицо Бирна, каким оно было, когда он наблюдал, как Натт затаскивает Эллу в гору, а его собака бросилась прямо на них.

Чёрт. Элла поморщилась в непроглядной тьме и с силой потёрла глаза. О боги, как же это, должно быть, выглядело. Почти так, словно Натт заставил её идти в гору. А Элле стоило бы подумать о том, чтобы хотя бы сказать Бирну, что она делает, ей стоило бы что-то предпринять, верно?

Натт всё ещё лежал рядом с Эллой, их ноги переплелись, а его рука тяжело обвивала её. Но по мере того, как паника нарастала, она почувствовала, как он зашевелился, и его рука потянулась, чтобы нежно скользнуть по её лицу.

— Ты встревожена, девочка, — прохрипел он ей на ухо. — Что такое?

— Эти люди, — ответила Элла без колебаний. — Они видели нас, Натт. Они знали, что ты затащил меня внутрь, а я не сказала им зачем. А что, если они вернутся и скажут, что ты… ты похитил меня? Это повод для войны, Натт!

И боги, чем больше Элла обдумывала это, тем больше понимала, какой глупой она была. Это было чистое безумие, прошлой ночью, глупость, не поддающаяся описанию. Какого чёрта вообще дёрнуло её пойти на бред, что можно вот так, по прихоти, решить посетить Гору Орков, пока люди её суженого наблюдают?

— Не бойся, — сказал голос Натта, жесткий у её уха. — У меня были новости об этом, пока ты спала. Наш капитан уже встретился с этими людьми сегодня ночью и уладил это, пока что.

О. Облегчение пронзило Эллу, даже когда она открыла рот, чтобы спросить, как можно было уладить такую откровенную провокацию и что значит «пока что» — но большая рука Натта внезапно тяжело легла ей на рот, в то время как другая рука погладила её спереди. Туда, где — Элла вздрогнула — её обнажённое тело теперь было покрыто засохшей, жёсткой плёнкой. От его орочьего семени.

— Ты поклялась угождать мне и принадлежать мне, пока ты здесь, — пробормотал он, проводя по ней своей дерзкой рукой. — А значит, ты больше не будешь говорить об этом, пока не настанет нужда. Я не позволю, чтобы сегодняшняя радость была отравлена этим человеком. Ты понимаешь?

Желание Эллы задать ещё вопросы было почти непреодолимым, и она набрала воздуха, чтобы заговорить — пока не почувствовала шокирующую, кричащую правду зубов Натта. Они зависли близко к её шее, готовые вонзиться глубоко. Угрожая ей.

Но холод, пробежавший по спине Эллы, был не только страхом — даже близко не только им — и она почувствовала, как быстро и решительно кивает, прижимаясь к его царапающим зубам. Заслужив довольное ворчание Натта и мягкий поцелуй его губ на своей коже.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь почувствуй всё это семя на себе, моя маленькая грязнуля. Тебе очень нужно искупаться.

Элла моргнула, пытаясь осознать это, а затем попыталась ткнуть его локтем в живот.

— Ты хитрый орк, — услышала она свой голос. — Это твоих рук дело, Наттфарр. Не моих.

— Разве? — спросил он, и в его голосе прозвучал слишком ясный вызов, когда его тёплая рука прямиком направилась к её киске, мягко проталкиваясь между её всё ещё разведёнными ногами. Разводя её шире, туда, где они каким-то образом, казалось, слиплись, и — Элла издала тихий, униженный вздох — высвобождая ещё одну бурлящую волну густого, горячего орочьего семени из её глубины, с силой брызнувшую на его слишком близкую руку.

— Ты снова говоришь неправду, девочка, — пробормотал он, снова проводя влажной рукой вверх, покрывая её ещё большим количеством своего «подарка». — Твоё голодное лоно стремится извергнуть моё семя наружу, чтобы его видели все желающие.

Элла судорожно и предательски вздрогнула рядом с ним, а Натт лишь тихо, довольно рассмеялся ей на ухо — а затем приподнялся, увлекая её за собой. А потом — появился свет.

Он зажёг лампу, поняла Элла, щурясь. Настоящая, сделанная людьми масляная лампа теперь горела ровным пламенем, освещая стены комнаты вокруг них.

И она была… удивительной. Совсем не похожей на пещеру, в которой они прятались, мокрую, скалистую и полную камней. Вместо этого перед ней была настоящая комната с четырьмя слегка изогнутыми стенами из гладкого серого камня и плоским, высоким каменным потолком. Пол тоже был из гладкого камня, и на нём стояло несколько предметов мебели, включая маленький деревянный стол и стул. И Элла в данный момент — она взглянула вниз — сидела на настоящей кровати, простой, но покрытой слоями мягких, шелковистых мехов.

Когда она моргнула, глядя на Натта, он выглядел почти… обеспокоенным, словно ожидал, что она всё-таки побежит прочь, визжа и зовя людей. Но Элла почувствовала, что одаривает его виноватой улыбкой, впитывая вид его спутанной косы, его раскрасневшиеся щёки и — она наклонила голову — его раны, которые теперь выглядели почти незначительными, если не считать всё ещё уродливого пореза на ноге.

— О, ты выглядишь намного лучше, Натт, — сказала она, импульсивно коснувшись его руки. — Ты тоже чувствуешь себя лучше?

Он медленно кивнул, всё ещё выглядя странно настороженным, а Элла бросила ещё один быстрый, любопытный взгляд по комнате.

— Это твоя комната? — спросила она. — Она чудесная. Очень уютная.

Натт моргнул, но затем покачал головой.

— Она для любого Гриск, который желает спокойной ночи. Мои собственные комнаты находятся глубже в крыле Гриск.

— Твои комнаты? — повторила Элла с очередной импульсивной улыбкой. — Как это экстравагантно с твоей стороны, Наттфарр.

Он улыбнулся в ответ, но пожал плечом.

— Это комнаты моего отца, — сказал он. — Для Говорящего, чтобы он мог встречаться с другими Гриск в безопасности и слушать их слова. И чтобы он мог предложить убежище всем, кто в нём нуждается, и держать своих стражей и свою пару поблизости.

Своих стражей. Свою пару. Это слово странно скрутило живот Эллы, но она попыталась проигнорировать это, отодвинуть подальше.

— Твоих стражей? — заставила она себя сказать. — В смысле, другого орка? Чтобы защищать тебя?

— Ах, — ответил Натт, устремив взгляд на стену за её спиной. — Но не одного. У моего отца было восемь орков в охране. Скоро у меня будет четыре, если Капитан позволит это.

Элла изучала его, обдумывая это, её рука сжалась на его руке.

— Почему только скоро, а не сейчас? И почему твой… Капитан… должен решать? Это всё тот же ужасный Капитан, о котором ты раньше говорил?

Потому что она могла вспомнить, хоть теперь и смутно, как Натт рассказывал о могущественном, жестоком Капитане орков. О том, как этот Капитан и отец Натта часто были готовы грызть друг другу глотки, и как между ними были обиды, кражи и жестокие битвы. Как отец Натта удерживал лояльность орков Гриск, и как этот ужасный Капитан нуждался в этом и ненавидел это.

— Нет, этот Капитан не тот же самый, — сказал Натт, его голос был резким. — Он сын Каугира и куда более мудрый орк, чем его отец. Но он всё ещё не желает, чтобы между ним и Гриск стоял кто-то наделённый властью. Он не хочет слышать наши настоящие голоса или быть вынужденным прислушиваться к ним.

Рука Эллы инстинктивно погладила руку Натта, её глаза всё ещё были прикованы к его лицу, к горечи в его голосе.

— Но, может быть, скоро это изменится? — спросила она. — Если он готов дать тебе охрану? Это помогло бы и против Ал… в смысле, твоих охотников, правда?

И боги прокляли её, потому что недовольство вспыхнуло на лице Натта, его глаза закрылись, челюсть напряглась.

— Может быть, — сказал он, намеренно расплывчато. — Ты голодна, девочка? Нам следует поесть.

С этими словами он рывком поднялся на ноги и зашагал к маленькому столу. Он был совершенно голым, с запозданием заметила Элла, его высокие мышцы ягодиц плавно перекатывались при ходьбе. И когда он повернулся, чтобы опустить своё обнажённое тело на стул, он предоставил Элле полный, ничем не прикрытый вид… всего.

Она тяжело сглотнула, моргая при виде этого зрелища, потому что, несмотря на всё, что они сделали до сих пор, она всё ещё не видела… этого. Его тело такое высокое, худое и мощное, каждый шрам, выступ и мышца были чётко очерчены и отбрасывали тени в свете лампы. Широкие плечи, рельефный живот, впадины на бёдрах, внушительная толщина бёдер и икр, и — самое притягательное из всего — полувозбуждённая тяжесть его конического серого члена, торчащего из этой массы чёрных волос, с парой неприлично больших яичек, выпирающих ниже.

Натт знал, что Элла смотрит, мерзавец, и пока она наблюдала, он устроился на стуле, широко расставив ноги. А затем — она чуть не подавилась — его когтистая рука опустилась к этому члену, обхватила его и погладила вверх.

Чёрт. Дыхание Эллы уже становилось тяжёлым и прерывистым, глаза были прикованы к этому дерзкому, невероятно завораживающему зрелищу. К тому, как он становился толще и длиннее с каждым уверенным движением его руки, и как эта вязкая белая семя уже скапливалась на кончике.

— Тебе нравится пировать глазами на мне вот так, — раздался голос Натта, ударивший прямо в киску Элле. — Разве нет, девочка?

Быстрый взгляд в его глаза показал, что они смотрят на неё твёрдо и пристально, и Натт сделал небрежный, властный жест другой рукой. В значении «вставай» — так Элла и сделала, пошатываясь, поднявшись на свои босые ноги рядом с кроватью.

— Скажи это, — сказал он, его голос был холодным, приказывающим. — И иди сюда. Встань передо мной.

Элла тут же подчинилась, словно под гипнозом, даже поморщившись от удивительной болезненности в ногах и глубоко между ними. Но Натт только смотрел, сверкая, нераскаиваясь, пока эта шокирующая рука продолжала скользить медленно и обдуманно по его толстой длине, снова и снова.

— Скажи, — сказал он снова, на этот раз тверже. — Это урок, который ты должна усвоить, девочка. Ты сама этого желала.

И желала ли Элла этого — того? По-настоящему? Но, глядя на его властные, полуприкрытые глаза, на его всё ещё гладящую руку, она поняла, что да, о боги, желала. Она сказала: делай со мной всё, что пожелаешь. А Натт, конечно же, пожелал бы массу шокирующих вещей. И Элла знала это и хотела этого.

— Очень хорошо, — услышала она свой голос, язык казался тяжёлым во рту. — Эм. Это, эм, доставляет мне удовольствие. Видеть тебя таким.

Свободная рука Натта сделала ещё один приказывающий маленький жест, означавший «больше», «продолжай говорить», поэтому Элла набрала воздуха, выпрямилась.

— Ты, эм, очень… в форме, — сказала она. — Очень, эм, мужественный. Хорош в этом. Как и во всём, на самом деле. И твоё… семя, я…

Оно уже тянулось с его кончика длинной, неразрывной нитью аппетитно-белого цвета, и пока Элла смотрела, его рука выдавила ещё больше, пузырясь густо, развратно и совершенно завораживающе.

— Ты что, девочка, — прошипел низкий голос Натта. — Ты жаждешь этого? Ты хочешь, чтобы я покрыл тебя им ещё раз? Чтобы я изверг его повсюду на твою обнажённую, грязную маленькую фигурку?

Боги небесные, Элла жаждала этого, и она бросила быстрый, горячий взгляд вниз, на густые полосы белого, уже расписанные по её обнажённому животу и груди. Которые вдруг выглядели совершенно распутно, её напряженные, испачканные соски торчали наружу, раскрасневшиеся и униженные перед ним.

— Да, Натт, — выдавила Элла, потрясённая, пристыженная. — Я жажду этого. Я хочу, чтобы ты… чтобы ты покрыл меня собой. Чтобы сделал меня такой… такой грязной, как ты только пожелаешь.

Её лицо пылало, и возникло внезапное, почти оглушительное желание прикрыться, спрятаться от своих собственных совершенно шокирующих слов — но Натт стонал, глубоко и гортанно, его ресницы дрожали, его рука дёргала вверх по набухшей длине с внезапной, отчаянной силой.

И пока запертое, дрожащее тело Эллы стояло там, обнажённое, смотрящее и жаждущее, Натт согнулся, крича резко и хрипло — и этот огромный, серый орочий член в его руке выплеснул своё наслаждение. Брызгая горячим и липким на обнажённую кожу Эллы импульс за импульсом, попадая на неё, помечая её, покрывая её грудь, живот и бёдра собой, оставляя её липкой, стекающей и совершенно, шокирующе непристойной.

Глаза Натта были прикованы к этому зрелищу, почти так, словно он был ошеломлён им, утопая в нём. И когда его дрожащая рука поманила Эллу ближе, она тут же подошла, встав между его раздвинутых ног — а затем издала низкий, предательский стон, когда его когтистая рука поднялась и намеренно размазала его месиво по ней.

— Хорошая девочка, — прошептал он, наблюдая, как его рука делает это снова, и снова. — Посмотри, какая ты грязная, стекающая таким образом моим свежим семенем. Тебе это нравится?

Это было ужасно, конечно, это было пугающе, не по-женски и неправильно, но Элла всё равно едва заметно, пристыженно кивнула. И внезапное, с острыми зубами одобрение на устах Натта сделало это почти полностью оправданным — и даже больше, когда он притянул её липкое тело ближе, к себе на колени.

— Ты, должно быть, голодна, девочка, — промурлыкал он, и пока Элла моргала, он придвинул большую миску, которая стояла на столе. А внутри неё было то, что выглядело как изрядное количество вяленого мяса и семян, а также несколько настоящих яблок.

— Ешь, — приказал Натт, махнув когтистой рукой в сторону миски. — Мы должны восстановить твои силы.

Элла кротко кивнула, потянулась за яблоком и сделала неуверенный укус. Оно оказалось на удивление вкусным, хрустящим, сочным и сладким, и её следующий укус был гораздо больше, заслужив ещё одну одобрительную улыбку на устах Натта. Он тоже схватил яблоко, вонзив свои острые когти глубоко в блестящую красную кожицу, и пока Элла смотрела, откусил всю верхнюю половину, вместе с черенком, одним единственным хрустом своих острых белых зубов.

— Орки, — сказала Элла, насмешливо закатив глаза, а в ответ Натт подбросил остаток своего яблока в воздух и поймал его зубами. И после двух резких щелчков головой оно тоже исчезло, оставив лишь каплю сока, стекающую по его подбородку.

— Это тебе нравится, — сказал он, вытирая подбородок, а затем потянулся за другим яблоком и сделал ещё один смертельный укус. — Ты такая грязная девочка, я уверен, что ты даже не поперхнулась бы, если бы я завалил целого лося перед тобой одними своими когтями и устроил себе пир.

Элла скорчила ему рожу, но он лишь выглядел довольным и закинул остаток яблока себе в рот.

— Ах, ты бы ныла и ворчала, — сказал он, — но потом, ты бы наблюдала, как я делаю это, своими жадными голубыми глазами. И если бы я потом подошёл к тебе, весь в крови, и сказал тебе сосать мой член или наклониться для меня, ты бы не отказала. Разве не так?

Заминка в дыхании Эллы была крайне несправедливым предательством всей её так называемой порядочности, и она отвела взгляд, её лицо вспыхнуло от стыда — но Натт лишь рассмеялся и придвинул её надкушенное яблоко обратно к её губам.

— Ешь, — сказал он. — У нас много дел сегодня.

Он казался довольно оживлённым от этой перспективы, и Элла послушно съела яблоко, а затем вяленое мясо, которое он протянул, и немного семян. Это была простая, пресная еда, которой не хватало по сравнению с продукцией дорогого кухонного персонала Эллы, но она всё равно была на удивление вкусной, и она снова съела больше, чем ела за один присест за многие месяцы, или, возможно, годы.

— Хорошо, — сказал Натт, одобрительно похлопав её по липкому, слегка округлившемуся животу, когда она уже была слишком сыта, чтобы съесть ещё хоть что-то. — А теперь идём. Дальше мы будем купаться.

Мысль была по-настоящему чудесной, если не считать того, что ванны, конечно, были где-то в другом месте и, вероятно, были полны других орков, а Элла всё ещё была обнажённой. Но, к счастью, как только Натт поднялся на ноги, он наклонился, чтобы схватить их одежду, которая была беспорядочно разбросана по полу.

— Я дам тебе разрешение надеть это в ванны, — сказал он, бросая сорочку и сапоги Элле. — Но после этого ты будешь ходить по моей горе босиком. И я велю сжечь это дурацкое платье.

Он говорил с довольно мстительным удовлетворением, и вместо того, чтобы спорить, как ей, безусловно, следовало бы, Элла только натянула сорочку, а затем скорчила рожу. Она, вероятно, всё равно не подлежала восстановлению, пахла, а ещё она липла к ней.

— Идём, — сказал Натт, когда он снова был одет, с мечом на боку, фонарём и мешком в руке. — Я отведу тебя через задний ход, чтобы ты пока не встретила моих братьев.

Это было благословением, подумала Элла, и она охотно последовала за Наттом из комнаты в каменный коридор. Он был на удивление широким и высоким, с тем же ровным серым камнем со всех сторон, и, казалось, плавно извивался и поворачивал впереди, уходя в чистую, пустую тьму.

Но шаги Натта были быстрыми, бесстрашными, его рука крепко и близко держала руку Эллы, и он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд через плечо.

— Не бойся, девочка, — твёрдо сказал он. — Здесь ты в безопасности со мной.

Элла кивнула, хотя всё же придвинулась к нему немного ближе.

— Ты можешь рассказать мне об этом? — спросила она, тревожно глядя вперёд, в темноту. — По дороге?

Натт решительно кивнул. И пока он вёл Эллу по извилистому коридору, сворачивая то в одну сторону, то в другую, он рассказывал ей, как гора разделена на пять крыльев, по одному на каждый клан. Эш-Кай занимали самую верхнюю часть и часть на западе, Скай и Баутул — следующие под ними, с областями на юге и востоке. А Ка-эш были дальше всех внизу, прорыты глубоко под землей, потому что они предпочитали тьму и часто желали, чтобы их оставили в покое.

— И всё это, — сказал Натт, увлекая Эллу за очередной угол и указывая на случайные чёрные отверстия в каменной стене, — для Гриск. Мы находимся между Ка-эш и Баутул, на северной стороне, с некоторыми комнатами над землёй, а некоторые под ней. Мы самый большой из пяти кланов, а потому у нас и крыло самое большое.

— Всё ли это используется? — спросила Элла, вглядываясь в другое чёрное отверстие в каменной стене. — Эта зона кажется довольно пустынной, нет?

— Ах, пока что, — сказал Натт ровнее, чем прежде. — Но с этим новым миром мы стремимся снова заполнить её нашими парами и сыновьями. Это моя мечта, до моей смерти, — его голос запнулся, — увидеть моих сыновей и сыновей моих братьев снова заполняющими эти пустые комнаты. И увидеть сыновей наших сыновей, бегающих свободно и дико по этим залам и наполняющих эту гору радостью.

О. Что-то сжалось от этих слов глубоко в животе Эллы, и она бросила взгляд искоса на острый профиль Натта в тусклом свете лампы.

— И как ты думаешь, этот новый мирный договор позволит достичь этого к тому времени?

— Может быть, — последовал его ответ. — Но на нас всё ещё охотятся и нападают при этом мире, и влиятельные люди всё ещё строят планы, чтобы уничтожить нас. Женщины всё ещё бегут от нас, и они боятся, с основанием, — он поморщился, — спариваться с нами и рожать наших сыновей. Многие орки, и многие Гриск, отказываются жить в этой горе или приводить сюда своих женщин, боясь того, что случалось с ними и их парами раньше.

Мысли Эллы вернулись к отцу Натта, к этой ужасной, продолжающейся вражде с предыдущим капитаном орков.

— Тогда что, как ты думаешь, поможет? — тихо спросила она. — Что ты планируешь делать?

Натт планировал что-то сделать, это было ясно, и его челюсть напряглась, рот стал плотным и суровым.

— Когда я стану Говорящим, — сказал он, — я буду защищать безопасность каждого орка, будь он в горе или вне её. Я никогда не позволю охотиться на одинокого орка, как охотились на меня. И я буду работать со своими братьями во всех пяти кланах, чтобы сделать эту гору лучшим местом для всех женщин и их сыновей.

— Каким образом? — искренне поинтересовалась Элла, и Натт дёрнул фонарём в сторону серого коридора вокруг. — Нам нужны свет, и еда, которую едят люди, и лёгкие способы для женщин добраться до солнца и открытого воздуха, — сказал он. — Нам нужны наши собственные правила и законы, чтобы защитить женщин и наших молодых, и мы должны применять их со всей скоростью и силой, даже если это означает изгнать брата. И мы должны предложить женщинам безопасность в рождении наших сыновей. Мы должны использовать наших самых мудрых орков не только для черчения, добычи и ковки, но также в науке, — слово звучало осторожно на его языке, — и медицине.

Элла почувствовала, что кивает, её глаза не отрывались от его лица.

— По-моему, это достойный план, Натт, — сказала она. — Ты говорил об этом со своим Капитаном? Разве любой мудрый лидер не желал бы такого?

— Ах, Гримарр говорит, что желает этого, — ответил Натт ровно. — Но он всё ещё слишком погряз в этих войнах и планах против людей, и в своей собственной мечте о пяти орочьих кланах как об одном, под его каблуком. Но я говорю: если Ка-эш не желают ламп, или Скай и Баутул не желают законов, чтобы помешать их делам, то мы, Гриск, не должны страдать из-за этого. Мы должны идти вперёд в одиночку и надеяться, что остальные наши братья увидят нашу мудрость и захотят последовать за нами.

Элла всё ещё кивала, глядя на Натта со странным, растущим восхищением.

— Значит, тебе нужно, чтобы Капитан дал тебе полномочия действовать по этим вопросам, — медленно сказала она. — И ресурсы.

Натт коротко кивнул, и Элла наклонила голову, обдумывая это.

— Какие ресурсы? — спросила она. — Твоя охрана? Деньги?

Челюсть Натта снова дёрнулась, но он не ответил и повёл Эллу к другому чёрному отверстию в скале. В комнату, которая остро пахла серой и которая — Элла моргнула — содержала несколько больших квадратных высеченных из камня ванн, сильно дымящихся от того, что выглядело как горячая вода.

— У вас есть горячие ванны, просто стоящие здесь, чтобы пользоваться ими, когда пожелаете?! — слабо спросила Элла, потому что даже при её богатстве это было бы шокирующим расточительством — но Натт лишь одарил её самодовольной усмешкой и сбросил штаны. И снова, противостоя девственным глазам Эллы, она увидела высокого, обнажённого, мускулистого орка, демонстрирующего свою эффектную заднюю часть, пока он шагал к ближайшей ванне и запрыгнул в неё.

Он забрызгал всё вокруг, и пар ещё гуще повалил по комнате, а Элла наблюдала с растущим весельем, как он стоял, стекающий горячей водой, а затем снова бросался в неё. Извиваясь и брызгаясь, как ребёнок или, возможно, энергичный щенок, а затем выныривая и отряхиваясь всем телом, его влажные чёрные волосы закручивались, как веер, позади него.

Но затем он повернулся, чтобы посмотреть на Эллу, а она смотрела на него. И когда его палец поманил, говоря: иди сюда, она безмолвно кивнула и опустила глаза, снимая свою пахнущую, грязную сорочку, открывая своё раскрашенное, липкое тело под ней. И чувствуя, как пристальный взгляд Натта покалывает её обнажённую кожу, пока она бросала сорочку на пол и делала осторожный шаг ближе к гладкому краю ванны.

Это была действительно замечательная работа, подумала она бессвязно, моргая на прямой, чистый срез камня — но затем все мысли мгновенно исчезли, потому что тёплые влажные руки схватили её и потащили в горячую, дымящуюся воду. И даже когда Элла закричала и забилась, она почувствовала, как погружается в совершенно великолепное ощущение, и в сильные руки, уже обнявшие её, прижимая к его шелковистой коже.

— Ты помнишь, как плавать? — прошептал Натт мягко Элле на ухо. И на её робкий кивок в ответ он издал торжествующий рык, а затем — бросил её в воду.

Шок, ярость и смех, казалось, нахлынули одновременно, пока ноющие мышцы Эллы наслаждались прекрасным жаром, а ноги толкали её прямо туда, где её жгущие глаза могли видеть размытую фигуру Натта сквозь воду. И когда она вынырнула и снова атаковала его в бассейне, он лишь рассмеялся, позволяя ей толкнуть его глубоко под рябящую брызгающую теплоту.

Когда они оба вынырнули снова, Элла стояла лицом к Натту в воде, её ноги были широко расставлены вокруг его талии, его большие руки изогнулись привычно и защищающе вокруг её обнажённой задницы. Поощряя её прижаться ближе, пока — Элла вся заледенела — не появилось характерное ощущение этой гладкой, сужающейся твёрдости. Тычущейся в её всё ещё нежную теплоту, которая каким-то образом довольно безвозмездно растянулась против его живота — но вместо этого дальше, в постыдное место, где ей наверняка не следовало быть.

Но внезапное дрожание ресниц Натта говорило об обратном, как и длинная, затяжная дрожь этой твёрдости против неё. А его тёплая влажная рука поднялась, чтобы нежно дёрнуть за внезапно напряжённый сосок Эллы, пока его рот одаривал её медленной, дьявольской усмешкой.

— Я пока не заберу эту девственность у тебя, — прошептал он. — Но заметь, я сделаю это. И ты будешь наслаждаться этим, моя маленькая грязнуля.

Предательское дыхание Эллы вырвалось, грудь вздымалась, прижимая обнажённую грудь ближе к его руке — и будь она проклята за это, потому что Натт лишь рассмеялся и придвинул её ближе к себе. Ближе к этому, всё ещё тычущемуся, инородному и шокирующему, и странно, волнующе мощному против неё.

— Стой так, — приказал он, потянувшись за тем, что выглядело как кусок настоящего мыла. — Чувствуй меня и целуй меня, пока я мою тебя.

А потом, чёрт возьми, этого дерзкого мерзавца, он сделал это. Намылив свои большие руки мылом, а затем проводя ими по всей мокрой, дрожащей форме Эллы. Начав с шеи, плеч, а затем соскальзывая вниз по рукам, к кистям, даже просовывая пальцы между её пальцами — а затем, под водой, по её бёдрам и ногам, и даже дотягиваясь до её ног и ступней позади него.

И всё это время эта подёргивающаяся, шокирующая твёрдость продолжала тыкаться в неё, в это. И столь же предательское тело Эллы чувствовало это, и содрогалось всем телом, и, возможно, даже — целовала это, прямо как он и желал.

— Хорошая девочка, — прошептал Натт хрипло, пока его мыльные руки поднимались по её переду, втираясь в белое, застывшее месиво, которое он намазал на её живот. — Ты чувствуешь, как тебе, возможно, хочется поцеловать меня глубже? Как тебе, возможно, хочется залить само своё нутро тоже моим запахом и моим семенем?

Это было поистине отвратительное утверждение, ставшее лишь более отвратительным из-за резкого ответного вздоха Эллы. Достаточно, чтобы заставить Натта рассмеяться снова, его тёплые одобряющие глаза и острые зубы, пока его скользкие руки, наконец, наконец, поднялись, чтобы изогнуться близко вокруг острых, дрожащих грудей Эллы.

— Я знаю, ты получишь огромное наслаждение от этого, — прошептал он и подался вперёд, и прижал один из этих скользких, грязных поцелуев к её рту. — Я знаю, ты будешь извиваться и кричать, когда будешь пронзена глубоко на мне, как та грязная маленькая сучка, которой ты являешься.

Голод вспыхнул выше, острее, раздуваясь за глазами Эллы, пока дыхание становилось короче, поверхностнее, отчаяннее. Её взгляд метался между видом этих огромных, когтистых, мыльных рук, изогнутых над её голодной грудью, и его сверкающими глазами, его кривой улыбкой, его длинным чёрным языком, выходящим, чтобы медленно, безжалостно, разрушительно лизнуть его губы….

Наслаждение вспыхнуло и вспыхнуло ярко и широко. Вырываясь в яростном, отчаянном сжатии раскрытой киски Эллы против живота Натта, в сдавленном, диком крике из её рта. В том, как её предательское, скандальное, самое сокровенное место сжалось, пульсировало и открылось против этой невозможной вторгающейся силы, почти как если бы оно сказало: да, пожалуйста, возьми это, Натт, сейчас.

Но Натт уже отстранялся, его улыбка была виноватой, его руки скользили мягче по её мыльной коже.

— Я знал, что этот урок тебе понравится, девочка, — промурлыкал он. — Теперь мне помыть и твои волосы тоже?

Он, конечно, должен был, и когда эти большие руки буквально развернули её под водой, податливое, удовлетворённое тело Эллы охотно подчинилось. Прислоняясь к его твёрдой силе, и к — она вслух простонала — ощущению его когтей, скользящих нежно по её коже головы и прочёсывающих волосы.

О боги, это было чудесно, и Элла запрокинула голову и вздохнула. Чувствуя, как эти когти скользят осторожно и медленно через её волосы, вытягивая их длинными позади неё, а затем намыливая их, втирая мыло, снова вычёсывая.

Когда он закончил, Элла чувствовала себя свежей, чистой и новой, и, возможно, более расслабленной, чем была за многие годы. И когда Натт выпрыгнул из ванны — удивительно впечатляющий подвиг для того, кто всё ещё должен был быть раненым — и протянул к ней руку, она жадно взяла её и позволила ему вытащить её, оставляя воду течь по гладкому каменному полу.

Натт встряхнулся всем телом, а затем потянулся за тем, что выглядело как настоящее полотенце — достаточно большое, чтобы быть маленьким одеялом — и начал вытирать Эллу им. Начав с её лица, аккуратно проходясь по глазам и носу, а затем вниз по всё ещё напряжённым грудям и животу, и даже опустившись на колени, чтобы вытереть её ноги и ступни. Пока Элла лишь стояла там и смотрела, борясь с желанием проглотить подступающий, необъяснимый комок в горле.

— Теперь я одену тебя, — сказал Натт, когда он снова встал и перекинул влажное полотенце через обнажённые плечи Эллы, как плащ. — Идём.

Он не стал одеваться снова, а лишь схватил их одежду, свой мешок и фонарь, и повёл Эллу из комнаты. И так начался ещё один поход по извилистым безлюдным коридорам, с Наттом, совершенно голым на этот раз, пока он не привёл её в другую комнату. Комната с длинным прилавком, рядами полок и стоек позади, и — ноги Эллы замерли — ещё один орк.

Это был первый орк, которого она увидела в горе, помимо самого Натта, и он был огромным, хмурым и — Элла почувствовала, как отодвигается в сторону, ближе за обнажённую фигуру Натта — совершенно, поразительно отвратительным. Его лицо было суровым и в шрамах, волосы — тусклыми и сальными, а чёрные когти на прилавке перед ним почти напоминали изогнутые смертоносные когти птицы.

Натт, конечно, казался совершенно невозмутимым, и он бросил свои припасы и их одежду на прилавок с громким стуком.

— Брат, — сказал он, наклонив всё ещё влажную голову. — Мне нужно свободное пользование этой комнатой, на время. И я хочу получить то, что осталось от кладовой Гриск.

Узкие глаза орка были твёрдо устремлены на Эллу, бегая вверх-вниз по её фигуре, закутанной в полотенце, и она почувствовала, как её щёки вспыхнули — но наконец орк наклонился и вытащил большую стальную коробку из-под прилавка.

Она была покрыта странными узорами, и Элла с восхищением наблюдала, как когти орка перебирали их, следуя какому-то узору, пока крышка коробки не отскочила. Внутри была другая коробка, поменьше, сделанная из дерева, которую орк с почтением поднял обеими руками и поставил на прилавок между ними.

— Ты должен очень бережно обращаться с этим, Наттфарр, — сказал он, его голос был глубоким и хриплым. — Ты ещё не Говорящий.

— Скоро, Имир, — парировал Натт с беспечной улыбкой. — Ах, и когда мы закончим, я хочу, чтобы ты сжёг одежду моей женщины. Но сохрани её сапоги.

Орк кивнул, как будто это была совершенно обычная просьба, а затем пошаркал к двери. В то время как Натт сунул деревянную коробку под мышку и схватил свой фонарь, прежде чем повести Эллу вокруг прилавка, вглубь комнаты.

Это было действительно удивительное место, заполненное рядом за рядом длинных полок, каждая из этих полок была завалена нелепыми кучами — вещей. Горшки и сковородки, мешки с мукой и овсом, корзины с вяленым мясом и овощами. А теперь бочки, инструменты, оружие, рюкзаки и мехи для воды, похожие на те, что носил Натт, а затем ряды сапог и обуви. А затем — Натт остановил Эллу за собой — стопки мехов и тканей.

— Вот, — сказал он, улыбнувшись ей, аккуратно ставя фонарь и коробку на ближайшую полку. — Оставайся здесь.

С этими словами он сорвал огромное полотенце с плеч Эллы, оставив её стоять там совершенно обнажённой, а сам начал бегать вокруг неё, копаясь в кучах. Вытаскивая сначала один предмет, затем другой, нюхая его, качая головой. А потом снова бросая его обратно и подтягиваясь за чем-то ещё, какой-то юбкой, держа её перед всё более озадаченными глазами Эллы.

— Шерсть тебя не кусает? — спросил он, пристально осматривая её поверх неё, и когда Элла кивнула, он бросил её обратно. Устроив замечательный беспорядок, которым ворчливый орк Имир наверняка был бы недоволен, но Натт казался совершенно равнодушным и лишь схватил другой предмет с самого дна ближайшей стопки.

— Ах, — сказал он с удовлетворением. — Это, девочка, подойдёт.

Это, по-видимому, был какой-то мужской короткий килт, сделанный из прочной коричневой кожи. Он был достаточно коротким, чтобы даже не доходить до колен Эллы — и когда Натт низко повязал его вокруг её бёдер и застегнул кожаный ремешок, пришло такое же шокирующее осознание того, что там будет глубокий разрез сбоку, показывающий совершенно неприличные виды её обнажённого бедра с каждым её шагом.

— Я не могу… надеть это, Натт, — выдавила Элла, но он лишь закончил застегивать его, а затем отступил, нахмурившись, словно осматривая свою работу. А затем он решительно кивнул и снова начал рыться в кучах, устраивая ещё один ужасный беспорядок.

— Натт, — снова сказала Элла беспомощно, когда он схватил что-то ещё, а затем развернул это вокруг её плеч. Это был мягкий серый мех, похожий почти на волчью шкуру, и он сидел на ней как накидка, закрывая спину и плечи. Но спереди он едва скрывал её обнажённую грудь, даже после того, как Натт достал длинный кожаный ремешок, чтобы завязать его, и затянул туго.

— Хорошо, — сказал он, снова отступая, чтобы посмотреть, а затем — Элла ахнула — потянулся когтистой рукой под нижний край меха, чтобы близко и по-хозяйски обхватить её грудь. — Это скроет тебя, так что ты будешь чувствовать себя непринуждённо среди моих братьев — но я всё ещё смогу прикасаться к тебе, когда бы я ни пожелал.

Он казался глубоко удовлетворённым этим, оставив Эллу совершенно ошеломлённой, когда он наконец потянулся за той деревянной коробкой, которую дал ему орк. Открыв её, он обнажил содержимое, которое ярко блестело в свете лампы, и Элла поняла, что это… драгоценности. Кладовая Гриск, сказал он.

Натт с видимой осторожностью перебирал их, а затем достал то, что выглядело как большая свисающая серьга. Она была красиво и искусно выкована, сверкая золотом и зеленью — или, вернее, настоящими инкрустированными изумрудами, очень похожими на кольцо, которое блестело на его пальце.

Натт поднёс серьгу к лицу Эллы, поджав губы, почти как если бы он примерял её к её коже. А Элла держалась очень тихо, её глаза порхали, пульс участился. Натт вряд ли одолжил бы ей такую красивую вещь. Правда ведь?

Но Натт кивал, он был серьёзен, и его пальцы были осторожны, когда он наконец приблизил прекрасную серьгу и прикрепил её к уху Эллы.

— Наши драгоценности Гриск не часто носили во время этой войны, — сказал он, и она почувствовала, как он щёлкнул когтем по ней, послав сильную дрожь по её спине. — Но теперь пришло время снова их носить. Я хочу, чтобы у тебя была эта, для этой стороны, и… — он потянулся и достал другое, меньшее, более простое золотое кольцо другой рукой, — это, для другой.

Элла могла бы вздрогнуть, потому что никогда в жизни не носила разные серьги — но она лишь стояла неподвижно, её сердце замирало, пока Натт прикреплял вторую серьгу, а затем снова отступил, чтобы посмотреть на неё. Его глаза задумчиво прошлись вверх-вниз, когтистый палец рассеянно постукивал по подбородку.

— Ты позволишь мне проколоть твой нос, девочка, чтобы ты могла носить больше моих драгоценностей? — спросил он. — Или, может быть, здесь?

Под словом «здесь» он имел в виду сосок Эллы, потому что его рука снова потянулась под её мех и слегка потянула его. Оставив Эллу стоять с открытым ртом перед ним, представляя это, и чувствуя, как жар собирается в слишком многих неподобающих местах сразу.

— Конечно, я не позволю тебе сделать это, Натт, — сказала она, язык странно заплетался. — Я никогда не слышала о такой скандальной вещи.

И что должен был сказать Альфред, если его будущая жена сделает такую скандальную вещь, был невысказанным вопросом — и тем, который Натт, возможно, уловил, судя по внезапной отстранённости в его глазах. И Элла вспомнила, слишком поздно, о людях, и о войне, и о делах, которые ещё нужно решить. И да, она согласилась сделать это с Наттом, но ведь это не распространялось на такое…

— Тогда, может быть, это, — сказал Натт, его голос был очень гладким, когда он снова потянулся в деревянную коробку и достал две толстые, одинаковые, искусно сплетённые золотые цепочки. Гораздо более безобидные, чем настоящие пирсинги на сосках, по крайней мере, и Элла охотно наклонила голову, когда он опустил их холодный вес ей на шею, просовывая под накидку.

Но затем — Элла снова застыла — Натт приподнял одну из её грудей и уложил одну из цепочек близко и туго под ней. Затем он сделал то же самое с другой стороны, так что каждая цепочка теперь слегка приподнимала каждую грудь, почти как будто непристойно выставляя их на показ его глазам.

И Натт смотрел, приподнимая её мех, чтобы рассмотреть лучше, и снова потянулся, чтобы дёрнуть Эллу за торчащий, раскрасневшийся сосок своим когтем.

— Лучше, — сказал он. — Ты не находишь, девочка?

В его голосе был неоспоримый вызов, и когда Элла взглянула вниз на свой откровенно ужасный ансамбль, она снова обнаружила, что её лицо очень горячее, глаза не могли встретиться с его. Конечно, это не было лучше, даже если он одолжил ей такие захватывающие дух драгоценности. Это было непристойно, неприлично и неотесано, она была едва одета, полностью на виду, она выглядела как…

— Идём, — сказал Натт, схватив её за руку, и Элла позволила ему увлечь её дальше в комнату, к самой задней её части. Туда, где было, к удивлению Эллы, большое серебряное зеркало, прислонённое к стене.

Оно казалось сделанным людьми и выглядело так, словно видело лучшие времена. Но когда Натт подвёл Эллу, чтобы она встала перед ним, и поднял свой фонарь, она могла видеть отражение так же чётко, как если бы это был другой человек, стоящий перед ней.

И, возможно — это был другой человек. Человек с веснушками, с длинными, дикими рыжеватыми волосами, уже осветлёнными солнцем. Человек, одетый в кожу и мех, с золотом и яркой вспышкой зелёного, свисающими с её ушей. Человек с ещё большим количеством золотых цепочек, перекрещённых на груди, поблёскивающих там, где мех не совсем закрывал, намекая на что-то под ними.

Там было так много обнажённой кожи — обнажённые ноги, обнажённые руки, живот полностью открыт от груди до бёдер — но, возможно, это почти подходило дикой, яркоглазой женщине, такой как эта. Женщине, которая смотрела на огромного, всё ещё обнажённого орка рядом с ней и протягивала бледную руку, чтобы притянуть его поближе.

И когда орк встал позади дикой женщины в рамке, его огромные когтистые руки легли по обе стороны от её обнажённой талии, раскрасневшиеся губы женщины приоткрылись, её полуобнажённое тело откинулось назад к нему. Вздыхая, когда руки орка медленно скользнули вверх, чтобы лечь горячо и привычно на каждую грудь, его когти намеренно прочертили линии по плетёному золоту, вибрируя глубоко в её кожу.

Женщина издала беспомощный, сдавленный стон и откинула голову на обнажённое плечо орка. Движение, которое открыло кучу слабых красных царапин на её шее, где зубы орка кусали и дразнили её. Не совсем укусы, по крайней мере, не пока — но всё же верное, шокирующее доказательство его собственности и их удовольствия вместе.

— Видишь, — пробормотал орк, горячо и близко в ухо женщины, — как мои драгоценности на твоих сосках могут радовать тебя?

Слова были совершенно дерзкими, дополненные резким, волнующим щелчком острых зубов орка по золотому кольцу в её ухе. Но дикая женщина лишь снова простонала, её ресницы затрепетали, её рука потянулась назад, чтобы схватить позади себя горячее, мускулистое голое бедро орка. И когда смертоносная рука орка переместилась к сердцу женщины, она даже не вздрогнула, а лишь смотрела, как он расстегнул мех на её плечах и позволил ему упасть, открываясь свету.

Зрелище под ним было совершенно непристойным, полная, бледная грудь женщины, закованная в золото и полностью обнажённая для огромных рук орка. И их округлые тяжести дрожали и вздымались под его прикосновениями, выпячивая раскрасневшиеся соски в его голодные когтистые пальцы, и женщина в зеркале лишь снова простонала и прикусила красную губу острым белым зубом, пока наблюдала.

— Это радует тебя? — промурлыкал орк, его голос был хриплым шёлковым объятием. — Скажи, девочка.

Девочка. И внезапно пришла резкая, подёргивающаяся правда, что эта дикая, распутная, бесстыдная женщина в зеркале — это она. Это Элла Ридделл, наследница, обручённая с лордом, и она не должна была так выглядеть, ей не разрешалось быть такой, она не могла…

Элла развернулась, прочь, её тело рефлекторно стремилось к двери — но Натт был здесь, близко, в безопасности. И когда он прижал её дрожащую фигуру к своей мощной силе, она почувствовала, как цепляется за него, и борется с ним, она должна была уйти, она должна была быть леди…

— Тш-ш, девочка, — сказал голос Натта, низко в её ухо. — Не от чего бежать. Нечего бояться. Я буду хранить тебя в безопасности.

Тело Эллы, казалось, обмякло против него, но она покачала головой, зажмурилась.

— А что, если они узнают, Натт, — прошептала она. — А что, если увидят.

И видения, марширующие за её глазами, были не только об Альфреде и его людях, но и о её матери. Её соседях. Всех её коллегах и знакомых, всех людях, которые знали, что Элла Ридделл — порядочная, уравновешенная, респектабельная. Наследница, вскоре настоящая леди.

— Не узнают, — ответил Натт, жёстче, чем прежде. — Ты будешь в безопасности здесь со мной, чтобы быть такой, какая ты есть. Эта правда наша, и твоя. Это не имеет никакого отношения к ним.

Это было необъяснимо утешительно, его яростные слова, его яростные руки вокруг неё. Его руки, теперь поднявшиеся к её лицу, наклонившие его, чтобы смотреть в его сверкающие чёрные глаза.

— Ты самый прекрасный дар, который когда-либо видели мои глаза, — сказал он, тихо, сосредоточенно. — Ты яркая драгоценность, пламя зимой, клинок, только что из кузницы. Будет чистой радостью ходить по моему дому рядом с тобой и выставлять напоказ такой редкий приз.

О. Остаток напряжения исчез из тела Эллы в одно мгновение, и она почувствовала, как её лицо нагревается, глаза опускаются от интенсивности его взгляда.

— Вы, орки, — сказала она немного сдавленно, — совершенно порочные создания, Наттфарр.

Он издал кривую усмешку, его рука скользнула с явным одобрением по её обнажённой спине, потому что он знал, что он её заполучил, мерзавец. И Элла, казалось, даже не могла спорить, а лишь сделала укрепляющий вздох и снова подняла глаза к его лицу.

— Так что дальше?

Улыбка Натта была медленной, острой, славно порочной.

— Дальше ты пойдёшь, — сказал он, — и познакомишься с моей родней.

Когда Элла покидала гардеробную вместе с Наттом, она высоко подняла голову, откинула волосы назад и старалась ступать как можно увереннее. Она справится. Она сможет принять неделю наготы и тайного распутства, раз для Натта это так много значит. Никто не узнает. С людьми уже разобрались, так он сказал. Всё будет хорошо.

Как ни странно, помогало то, что Натт тоже не был одет полностью: он лишь натянул собственный кожаный килт до колен и, к смутному удивлению Эллы, вдел в левое ухо еще одно толстое золотое кольцо. От этого он стал выглядеть еще опаснее, особенно когда снова нацепил перевязь с мечом, вернув сверкающий, усыпанный драгоценными камнями ятаган на его законное место на бедре.

И пока они шли по коридору рука об руку, Элла почти видела, как она могла бы… вписаться во всё это. Как у такого полуголого, бесстыдного орка, как Натт, пожалуй, и должна быть рядом дикая, дерзкая, полураздетая женщина, носящая его меха и драгоценности.

Этого было достаточно, чтобы Элла продолжала идти, беззвучно ступая босыми ногами по гладкому каменному полу, пока Натт вел её по постепенно расширяющемуся коридору — по крайней мере, до тех пор, пока не появился кто-то еще. Другой орк. Огромный, неповоротливый и смертоносный, и он шел прямо на них.

Шаги Эллы дрогнули, её тело инстинктивно развернулось, прячась за спасительной фигурой Натта — но Натт замедлил шаг, остановился, заговорив с этим незнакомым орком на их непонятном черном наречии. А паника Эллы всё нарастала, доходя до самых пят — и она бы, наверное, сбежала, если бы незнакомый орк вдруг не повернулся и не улыбнулся ей, и даже не отвесил изящный полупоклон.

— Приветствую тебя, женщина, — произнес он теплым, мелодичным голосом. — Добро пожаловать в нашу гору. Я Бальдр из клана Гриск.

Элла всё ещё не могла оторвать взгляд от покрытого шрамами зеленоватого лица орка, от его огромной мускулистой фигуры, для которой его плотно облегающая туника казалась слишком тесной, — но, к счастью, долгие годы светского воспитания взяли верх, и она почувствовала, как делает книксен и склоняет голову.

— Рада знакомству, Бальдр из клана Гриск, — сказала она лишь слегка дрогнувшим голосом. — Я Элла Ридделл из Эшфорда.

Когда она подняла взгляд, орк всё ещё улыбался, и если он и заметил шокирующий наряд Эллы, то не подал виду; его лукаво блестящие черные глаза не опускались ниже её лица.

— Мы все с нетерпением ждали встречи с тобой, женщина, — сказал он. — Особенно Капитан и его пара. Приведешь её к нам, Наттфарр, при первой же возможности?

— Ах, — ответил Натт, и его голос, и глаза выдавали несомненное упрямство, но Бальдр лишь снова лучезарно улыбнулся Элле, после чего развернулся и ушел. Оставив Эллу озадаченно моргать ему вслед — пока она не столкнулась с ужасающим зрелищем: по коридору прямо к ним вышагивали еще четыре огромных орка.

Эти выглядели еще более пугающе, чем Бальдр, не в последнюю очередь потому, что все они были с обнаженным торсом, как Натт, и щеголяли с шрамами по всем своим огромным, мускулистым серым телам. И их сверкающие глаза, устремленные на Эллу, были куда более знакомыми, чем у Бальдра, более откровенно оценивающими, а ближайший из них — с идеально прямым носом, длинными распущенными черными волосами и толстым золотым кольцом, продетым сквозь сосок, — оглядывал Эллу с ног до головы с откровенным бесстыдством. Его черные глаза задержались в первую очередь на её груди, затем на голом животе и на паху.

Но Натт улыбался этим оркам с куда большей теплотой, чем Бальдру, а его когтистая рука хлопнула хмурого орка по плечу.

— Девочка, это мои самые верные братья, — сказал он ей. — Они станут моей охраной, когда я приму имя Говорящего. А это, братья, моя сладкая маленькая девочка. Элла.

На её имени его голос прозвучал осторожно, но при этом гордо, а другая рука плотно обхватила её голую талию, подталкивая вперед. Он хотел, чтобы эти устрашающие орки увидели её, и хотя тело Эллы слегка дрожало, она заставила себя держать голову высоко и даже попыталась улыбнуться.

— Здравствуйте, — сказала она, сделав легкий книксен. — Очень рада знакомству со всеми вами.

Рука Натта одобрительно сжала её талию, и он начал представлять их друг другу, пока Элла изо всех сил старалась запечатлеть в памяти имена и лица. Двоих самых высоких орков, обоих с торчащими волосами и похожих друг на друга, звали Трейн и Трак, и они, по всей видимости, были кровными братьями, рожденными одной матерью. Следующим был Варинн, чуть пониже и пошире в плечах, с длинной косой; он одарил Эллу зубастой улыбкой, которая казалась настороженной, но искренней. И последним был Даммарр, тот самый орк с распущенными волосами и проколотым соском, который всё ещё оглядывал Эллу с ног до головы и кривился так, словно её присутствие было чем-то оскорбительным.

— Ты не сказал, брат, — произнес он, и его черные глаза наконец метнулись к лицу Натта, — что она привязана к тебе по запаху.

Это прозвучало почти… обвиняюще, и Элла почувствовала, как Натт рядом с ней пошевелился, как напряглись мышцы под его кожей.

— Ах, — сказал он, — пока что.

Взгляд Даммарра резко вернулся к Элле, его глаза сузились с явным неодобрением.

— Разве ты не обручена с мужчиной, женщина? — требовательно спросил он. — Разве ты не собираешься выйти за него замуж? За того самого, кто охотится на нашего брата и жаждет его убить?

Элла поморщилась и бросила вороватый, неуверенный взгляд на Натта.

— Эм, — сказала она вполголоса, — я не уверена, что нам стоит говорить о таких вещах… здесь?

— Ах, мы знаем все его секреты, — вмешался один из высоких братьев с торчащими волосами, Трак, ухмыльнувшись суровому лицу Натта. — Но об этом не говорят среди остальной нашей родни. Так ведь, Даммарр?

Он потянулся из-за спины Варинна, чтобы дернуть Даммарра за прядь распущенных волос, но тот полностью проигнорировал его, продолжая хмуро смотреть на Эллу.

— Значит, ты всё же намерена выйти замуж за этого человека, — сказал он; в его голосе слишком явно сквозило презрение. — Так почему же этот человек не заявил на тебя свои права? Почему он к тебе не прикасался? Почему ты до сих пор привязана по запаху к орку?

Элла чувствовала себя совершенно растерянной; она отшатнулась назад, бросив еще один беспомощный взгляд на Натта — и увидела, что он уже свирепо сверлит Даммарра взглядом; его лицо было мрачнее тучи, челюсть плотно сжата.

— Не обращай внимания на моего брата, девочка, — прошипел он. — А ты прекратишь это, Даммарр.

Но Элла странным образом зацепилась за это незнакомое выражение «привязана по запаху», и она услышала, как её предательский голос заговорил, прежде чем она успела себя остановить.

— Я… я не понимаю. Что вы имеете в виду, говоря, что я привязана к нему по запаху?

Губа Даммарра презрительно скривилась, но он не ответил, а Варинн, стоявший рядом с ним, откашлялся.

— Он имеет в виду, — сказал он, ткнув Даммарра локтем в бок, — что ты пахнешь только Наттфарром и никем другим. Мы называем это «привязанность по запаху». Это… — он бросил взгляд на лицо Натта, — редкая награда среди орков. И больше всего среди Гриск.

Ох. Щеки Эллы невыносимо загорелись, а Даммарр указал на неё когтистым пальцем, снова почти обвиняюще.

— Почему ты не прикоснулась к этому человеку или к любому другому? Ты не новорожденная женщина. С тобой что-то не так?

Натт дернулся рядом с ней, и Элла почувствовала, как её собственное тело рефлекторно напряглось в ответ.

— Я… я так не думаю, — сказала она слабым голосом. — В смысле… моя мать этого не одобряла, а добродетель — это ценная валюта для таких женщин, как я, и я, ну… — она набрала воздуха и выпалила на одном дыхании: — Я дала клятву. Натту.

И она не могла объяснить почему, но стоя здесь, рядом с Наттом, в таком виде, лицом к лицу с четырьмя незнакомыми орками, в Горе Орков — эта последняя часть казалась самой реальной. Казалась самой правдивой. И ведь не из-за этой клятвы Элла ждала всё это время? Или из-за неё?

Теперь все четверо орков смотрели на Натта: Даммарр с поднятыми бровями, Варинн с чем-то похожим на сочувствие, а двое других — с одинаково удивленными лицами. В ответ на это Натт резко передернул плечом и рявкнул что-то на черном наречии, от чего Варинн поморщился, а Даммарр снова бросил на Эллу угрюмый, насмешливый взгляд.

— От тебя пахнет так, словно ты искупалась в семени нашего брата, женщина, — огрызнулся он. — Тебе не следует так дразнить его. Говорящий Гриск заслуживает лучшего, чем та, кто машет такой наградой перед носом, а затем отбирает её и отдает человеку, который на него охотится.

Ох. Элла вздрогнула; её глаза были устремлены в пол, а обнаженное тело попятилось назад. И внезапно потребность уйти, сбежать, стала почти непреодолимой, и она потянула руку, пытаясь высвободиться из хватки Натта, так незаметно, как только могла, желая уйти…

Но Натт был слишком силен; его рука крепко прижала её к его боку.

— Я сказал тебе прекратить это, Даммарр, — прорычал он. — Если ты хочешь сохранить свое место в моей охране, ты будешь подчиняться моим приказам и относиться к моей женщине с добротой. Больше я предупреждать не стану.

На мгновение повисла тишина, в течение которого Трак еще раз исподтишка дернул Даммарра за волосы, а Натт сделал быстрый, угрожающий шаг к Даммарру, продолжая крепко обнимать Эллу за спину. И Элла увидела тот момент, когда Даммарр сдался; его черные глаза беспокойно отвели взгляд, а голова склонилась.

— Прости меня, Говорящий, женщина, — сказал он. — Мне не следовало так говорить. Я лишь хотел защитить честь и покой моего брата по крови, ведь его слишком часто их лишали. Ведь он… — его глаза метнулись к Натту со странным вызовом, — слишком часто лишает себя их сам.

В этих словах крылся смысл, который Элла не могла уловить, но Натт, несомненно, понял его, судя по ответному шипению в его горле.

— Не обращай внимания на моего брата, девочка, — громко сказал он, грубо проталкиваясь мимо Даммарра и таща Эллу за собой. — Если он снова заговорит с тобой в таком тоне, я с радостью сломаю его хорошенький нос прямо у тебя на глазах. Я уверен, тебе это доставит удовольствие. Мне — уж точно.

Позади них раздался приглушенный смешок — возможно, это был Трак, — но Натт не оглянулся и лишь потянул Эллу по коридору. Теперь они проходили мимо еще большего числа огромных, незнакомых орков, и каждый из них бросал на них любопытные или тревожные взгляды, но Натт лишь кивал проходящим и не останавливался, чтобы заговорить.

— Куда мы идем? — неуверенно спросила Элла, как только последний из этих пугающих орков скрылся из виду, а шаги Натта замедлились; его сузившиеся глаза моргнули, глядя на неё. Он всё еще злился, поняла она, на то, что бы там ни сказал Даммарр, и она видела, как тяжело вздымаются и опускаются его плечи.

— Нас призвал наш Капитан, — ровно ответил он. — Я веду тебя туда. Дальше мы пройдем через крыло Баутул, чтобы добраться до Эш-Кай.

— И ваш Капитан из Эш-Кай? — спросила Элла. — Предыдущий ведь тоже был оттуда, верно?

Натт кивнул, его взгляд снова устремился вперед по коридору.

— Все наши Капитаны были Эш-Кай, еще со времен древнейших сказаний. И под стать этому, наш Говорящий всегда из Гриск. Должен быть еще Жрец из Ка-эш, чтобы направлять наше рвение и знания. Мне рассказывали, что у Скай и Баутул когда-то тоже были свои лидеры, хотя правда о них затерялась. Пока что.

Элла обдумывала это на ходу, пока коридор постепенно уходил вверх. В стенах через равные промежутки всё чаще попадались дверные проемы; в большинство из них она не могла заглянуть, но оттуда доносились отчетливые звуки движения и голоса, а по коридору всё чаще проходили орки.

И эти орки, заметила Элла, казались еще крупнее и пугающе, чем прежде. Их лица были скалистыми и суровыми, волосы — дикими и густыми, а тела покрыты метками и тяжелыми шрамами. Их взгляды, устремленные на Эллу и Натта, казалось, тоже стали опаснее: некоторые были настороженными, некоторые пренебрежительными, некоторые презрительными. А некоторые, как ни странно, возможно, даже испуганными.

Натт продолжал кивать проходящим мимо, но теперь более отрывисто, а когда один огромный орк пробормотал что-то на черном наречии, Натт огрызнулся в ответ тем же, и глубоко в его горле вспыхнуло рычание. Заставив орка поспешно отшатнуться к противоположной стене; его черные глаза широко распахнулись и опустели, и у Эллы было лишь мгновение, чтобы осмыслить это, прежде чем рука Натта крепче сжала её талию и притянула ближе к своему боку.

— Дальше, — сказал он, — нам нужно будет пройти через общую комнату Баутул, поскольку она выходит прямо на этот путь. Поэтому я должен предупредить тебя, девочка, что ты можешь увидеть зрелища, которые тебя встревожат.

Элла бросила на него тревожный взгляд и почувствовала, как её шаги по камню замедляются.

— Вроде чего? — спросила она. — Вроде… орков? Вместе?

И глядя на нечитаемое лицо Натта, она всё еще помнила его очень осторожные ответы на все её нескончаемые вопросы многолетней давности. Что делают орки без женщин? Что происходит, когда орк не может найти пару? Что значит «орки часто спариваются друг с другом»?

— Ах, это, — медленно произнес Натт. — Но кроме того, мой брат из Баутул, Силфаст, недавно нашел себе пару. Женщину. Они часто предаются утехам и здесь тоже.

Элла не могла отрицать вспыхнувшего интереса: неужели здесь и вправду есть другая женщина, среди всех этих до крайности пугающих орков? И когда Натт снова повел её вперед, навстречу отчетливым звукам шума и голосов впереди, Элла охотно пошла рядом с ним, её глаза искали в постепенно светлеющем пространстве.

Внезапно каменный коридор вокруг них широко расступился, переходя в большую круглую комнату. В стенах были вырублены низкие каменные скамьи, повсюду были разбросаны деревянные столы и стулья, а в центре комнаты возвышалась какая-то высокая цилиндрическая труба, уходящая прямо в каменный потолок. В её основании потрескивал огонь, отбрасывая пляшущий оранжевый свет на каменные стены вокруг.

Присмотревшись, Элла увидела, что на гладких каменных стенах высечена резьба. Четкие, не оставляющие сомнений изображения вооруженных орков и людей, яростно сражающихся друг с другом. А также — лицо Эллы запылало — изображения голых орков и женщин, и даже мужчин, предавшихся оргии вместе, где огромные отростки орков проникали во все мыслимые отверстия.

Но шок Эллы от этого зрелища был недолгим, потому что её взгляд метнулся обратно к самой комнате и десятку с лишним живых орков, заполнявших её. И хотя большая часть их занятий была совершенно безобидной — некоторые ели, некоторые разговаривали, пара орков играли за столом в какую-то военную игру — некоторые из орков… делали кое-что друг с другом.

Один орк работал рукой на огромном, истекающем соком члене другого, совершая уверенные, ритмичные движения вверх-вниз, пока первый орк тяжело дышал и стонал. У другого штаны были спущены до колен, обнажая голый зад, а руками он прижимал другого орка лицом к стене перед собой, его бедра мощно вбивались в такой же голый зад партнера.

А там, на противоположной стороне комнаты, массивный, особенно уродливый орк сидел, развалившись на каменной скамье, с низко спущенными штанами, а между его ног стояла на коленях голая женщина. Голова женщины ритмично двигалась вверх и вниз над пахом орка; её рот всасывал его огромную, блестящую длину глубоко ей в горло.

Женщина была пухлой брюнеткой, её лицо частично скрывала копна упавших волос, но орк поднял глаза на Натта и Эллу и действительно вскинул острый коготь, подзывая их к этому неописуемому зрелищу. И что еще более удивительно, Натт действительно пошел, всё так же прижимая Эллу к себе, в то время как её предательские глаза неотрывно следили за стремительно приближающейся реальностью этой женщины, в растянутый, сосущий рот которой ритмично скользил туда-сюда огромный член этого уродливого орка.

Женщина даже не взглянула на них, когда они подошли, и продолжала не сводить трепещущих глаз с уродливого лица орка; одна её рука крепко сжимала основание его члена, а другая обхватывала его тяжелые, отвисшие яйца. Когтистая рука орка была глубоко зарыта в её волосы, но он даже не смотрел на неё, вместо этого кивнув своей лохматой головой Натту, а затем Элле.

— Говорящий, — произнес он тяжелым, хриплым голосом. — Наши женщины должны познакомиться.

— Ах, — ответил Натт; его взгляд с поразительной небрежностью скользнул по всё еще сосущей женщине, которая до сих пор не удостоила их ни единым взглядом. — Нам вернуться, когда она закончит?

— Нет, она почти заслужила свое семя, — сказал уродливый орк, с несомненной нежностью глядя вниз на её темную качающуюся голову. — А теперь, женщина, покажи им, как это следует делать. Ты примешь меня так сильно, как только сможешь, и не прольешь ни капли.

Женщина коротко, дергано кивнула — насколько это вообще было возможно в таких обстоятельствах, когда огромный, разбухший член орка вдалбливался в её отчаянно глотающее горло. А затем, пока Элла завороженно и в шоке пялилась на это, женщина, казалось, удвоила свои усилия, принимая орка глубже, жестче, быстрее. Её ресницы безумно трепетали, руки вцепились в него, изо рта вырывались стоны слышимого, несомненного наслаждения, когда её взгляд на короткое мгновение метнулся вверх, к Элле.

Но рука уродливого орка внезапно ударила женщину по лицу, мягко, но целенаправленно, и её глаза тут же вернулись к нему, а из горла вырвался еще один низкий, жаркий стон. И Элла почти видела, как огромное тело орка напрягается, его черные глаза стекленеют, а когти глубже впиваются в волосы женщины…

Его рык наслаждения был хриплым и скрежещущим; его бедра толкнулись глубже в горло женщины, пока он не погрузился почти целиком — и Элла своими глазами видела, как основание этого огромного члена содрогается, извергая семя в рот женщины. И женщина тоже стонала, крепко зажмурившись; её рот теперь издавал шокирующие хлюпающие звуки, пока она глотала снова и снова, жадно принимая удовольствие этого уродливого орка глубоко в свое горло.

Когда он, наконец, казалось, закончил, женщина всё еще удерживала его там; его заметно обмякшая длина теперь была полностью скрыта в её покрасневшем рту, пока он не отвесил ей еще одну легкую пощечину. Только тогда она наконец отстранилась от него, и этот скользкий, блестящий серый член медленно, плавно и всё еще поразительно длинно выскользнул из её продолжающих сосать губ.

— Хорошо, — сказал орк; его когтистая рука приподняла лицо женщины к себе, а другая скользнула пальцем по её распухшим губам, на которых и впрямь не осталось ни следа его семени. — Хорошая женщина. Это меня порадовало.

Женщина издала еще один вздох ощутимого удовольствия; её всё еще голое тело слегка обмякло, прижавшись к его раздвинутым ногам, и орк резко потянулся вниз и затащил её к себе на колени. Открывая её пухлое обнаженное тело целиком моргающим глазам Эллы, и даже — Элла не сдержала вздоха — обхватив одной рукой её тяжелую грудь, чтобы сжать её, в то время как другая рука ловко раздвинула её сладострастные бедра и начала проникать между ними.

— А теперь можешь поприветствовать нашу новую гостью, — сказал он женщине с весьма порочным удовлетворением, и Элла почувствовала странный, неожиданный укол солидарности, когда одурманенные, моргающие глаза женщины наконец метнулись вверх к ним, а её лицо залил густой, предательский румянец.

— Здравствуйте, — сказала она тихо, почти шепотом. — Я Стелла. Из клана Баутул. А это моя пара, Силфаст.

Орк одобрительно сжал её грудь, заставив женщину — Стеллу — ахнуть; её взгляд опустился туда, где его вторая наглая рука всё еще играла между её раздвинутых бедер, погружая пальцы глубже. Тем временем он приблизился ртом к её уху и пробормотал туда низкий, гортанный поток грязно звучащего черного наречия. На что женщина снова застонала, а затем повернулась, чтобы нежно поцеловать покрытую шрамами щеку орка, и что-то прошептала ему в ответ на ухо.

Вся эта сцена была настолько ошеломляющей, что Элле потребовалось целое мгновение, чтобы снова обрести голос, а её странно покалывающее тело с запозданием прижалось к твердой, вселяющей уверенность громаде Натта рядом с ней.

— Эм, а я Элла, — слабо произнесла она. — Очень приятно познакомиться.

Стелла одарила её искренней, пусть и смущенной улыбкой — но та быстро сменилась очередным жарким вздохом, её красные губы приоткрылись, когда пальцы Силфаста скрылись еще глубже между её бедер. И когда Натт подтолкнул Эллу прочь, к противоположному коридору, она охотно пошла, хотя её ноги казались опасно ватными, а дыхание вырывалось короткими, отчаянными глотками.

— Эм, — сказала она Натту, как только они отошли на кажущееся безопасным расстояние, — это, эм… здесь в порядке вещей?

— Ах, я полагаю, — ответил Натт ровным голосом, но когда Элла посмотрела на него, его взгляд, обращенный на неё, был настороженным, изучающим. — Тебя это встревожило, девочка? Или напугало?

Встревожило. Напугало. В тот момент Элла, казалось, не могла найти на это ответа; её глаза лишь тупо моргали, глядя в наблюдающее лицо Натта. И когда он помедлил, а затем увлек её в сторону, в то, что казалось пустой комнатой, сопротивляться этому тоже не было сил, в голове не осталось ни единой связной мысли.

— Говори, девочка, — сказал Натт, опустив лампу рядом с ними, а затем прижал Эллу к каменной стене; его огромное, близкое и безопасное тепло нависло перед ней. — Я не знаю этого запаха, который исходит от тебя. Это… — он наклонился, и Элла покорно откинула голову, когда его лицо приблизилось к её шее и сделало глубокий вдох, — голод, и благоговение, и что еще.

Элла всё еще не могла говорить, но было что-то в этом, в теплом, знакомом лице Натта, щекочущем кожу у самой шеи. И когда её дрожащая рука скользнула по его обнаженной груди, в этом тоже что-то было, и снова, когда он отстранился, чтобы посмотреть на неё, его глаза были темными, пристальными и требовательными в мерцающем свете лампы.

— Ты скажешь мне это, девочка, — произнес он; его голос прозвучал жестко, как приказ. — Что внутри тебя.

И между его голосом, его знакомым теплым запахом и напряжением в его глазах он, казалось, почти вытягивал из неё слова, сматывая их, сбивчивые и отчаянные, из сдавленного горла Эллы.

— Я не зн-знаю, Натт, — пролепетала она. — Я просто… я потрясена, очевидно, и совершенно возмущена, конечно же, я никогда в жизни не видела ничего подобного — но ведь она хотела этого, и он хотел её, и он гордился ею, и он… — её руки взмахнули в воздухе. — Они не стыдились этого, и… это то, что ты хочешь сделать со мной, Натт?!

Последние слова прозвучали пронзительно, почти панически, ведь Элла обещала ему неделю тайного распутства, разве нет?! Но теплые руки Натта теперь обхватили её лицо, спокойно и надежно, а эти глаза изучали её, проникая глубоко и всё понимая.

— Ты желаешь, чтобы я делал с тобой такие вещи, девочка? — очень ровно спросил он. — Разбудит ли это твой голод, если я заставлю тебя ходить совершенно голой перед моими братьями и буду бить тебя, когда ты меня разгневаешь?

— Нет! — почти взвыла Элла. — Нет, о боги, нет! Я не хочу этого, я хочу…

И по какой-то нелепой, необъяснимой причине её мысли вернулись к Альфреду. Улыбающийся, благовоспитанный, во всех отношениях безупречный Альфред, который был так учтив с Эллой в лицо, а затем развернулся, солгал ей и предал её. Он был человеком, которому нельзя было доверять, ни одному мужчине нельзя было доверять…

Но то, как Стелла смотрела на того орка. То, как она добровольно подчинялась его приказам. Он использовал её, доминировал над ней, но почему-то это казалось… безопасным.

— Чего ты хочешь, девочка, — потребовал голос Натта, глубокий, мощный, почти непреодолимо властный. — Говори.

И снова казалось, что иного выхода нет, только слова, льющиеся из горла Эллы.

— Я хочу… того, что чувствовала она, — сказала она. — Она доверяла ему, Натт. Достаточно, чтобы быть этим для него. Для неё самой. Быть тем, кем она хотела быть, кем она являлась, как бы постыдно это ни было. И знать, что она всё равно будет… в безопасности.

На мгновение воцарилась тишина; наблюдающие глаза Натта заглянули глубоко внутрь неё, ища что-то еще — но больше ничего не было. Ничего, кроме его дыхания, вырывающегося короткими, поверхностными толчками.

— А ты не можешь, — произнес он, теперь очень тихо, — доверять мне.

Это был вопрос, Элла знала это; его глаза всё так же были прикованы к ней, в ожидании, невероятно притягивающие — и внезапно наружу вырвалась еще одна правда, правда, о которой она сама даже не подозревала, возможно, до этой самой секунды.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, Натт, я не могу. Ты похитил меня, ты не рассказал мне, что Альфред охотится на тебя, ты исчез почти на десять лет. Ты предавался удовольствиям с другими женщинами, раз за разом, может быть, даже вот так, — её рука отчаянно махнула в сторону коридора, — в то время как какая-то безумная, жалкая часть меня ждала тебя, и продолжала ждать, годами. А потом умер мой отец, и это было ужасно, и я так сильно его любила, но он поставил мне этот ужасный срок, иначе я потеряю всё, а ты не понимаешь, ты даже не хочешь понимать!

Натт не шелохнулся, его глаза всё так же жгли её, и Элла судорожно глотала воздух, снова и снова.

— И ты хочешь меня только ради мести, — задыхаясь, продолжала она, — и ты ни разу не признал, что я действительно сдержала свою клятву перед тобой! И ты не рассказал мне, что случилось с твоим отцом, или почему ты сейчас не Говорящий Гриск, или даже что произошло прошлой ночью с ужасными людьми Альфреда… или, какого черта Альфред хочет сделать с моими деньгами! Потому что ему точно не нужно целое состояние, чтобы продолжать гоняться за тобой по лесу с парой собак, и мы оба знаем, что я даже не нравлюсь ему настолько, чтобы он держал руки при себе на нашей помолвке, так в чем же, черт возьми, правда, и почему ты мне её не рассказал?!

Слова словно эхом отскочили от камня вокруг них, обнажая Эллу, выдавая всё — и слишком поздно она захлопнула рот, а для пущей верности еще и прижала к нему руки. Она ведь не могла высказать всё это на самом деле, так ведь? И действительно ли она имела это в виду?

Но взять свои слова назад она тоже не могла, могла лишь смотреть на сверкающую силу в наблюдающих, требовательных глазах Натта. Силу, которая заставила бы её сказать еще больше, если бы было что сказать. Руки Эллы, прижатые ко рту, задрожали, она замотала головой и заморгала, глядя на Натта с внезапным, тошнотворным озарением. Встревожило. Напугало.

— У тебя… у тебя есть какая-то… магия, Натт? — прошептала она. — Ты… ты только что… заставил меня высказать тебе всё это?

Глаза Натта тут же захлопнулись, его голова резко отвернулась от неё — и в тот же миг всё стало так, словно чары развеялись. Словно Элла снова могла мыслить и сама формулировать свои слова. О благие боги на небесах, неужели Натт делал это с ней всё это время?! Заставлял её говорить с ним?

— Г-говорящий, — произнесла Элла, её голос сильно дрожал, а трясущееся тело вжалось в холодный камень позади. — Н-не только ты говоришь от имени своих братьев, но и… заставляешь их говорить тебе. Вот почему они все… — её мысли вернулись к оркам в коридоре, к их настороженным лицам и опасливым взглядам. — Они тебя боятся.

Глядя на острый профиль Натта и плотно сжатые губы, внезапно стало ясно, что отрицать это бессмысленно. И когда его глаза наконец снова открылись и посмотрели на неё, мрачные и пустые, Элла всё поняла еще до того, как он заговорил.

— Да, — сказал он. — Я Наттфарр из клана Гриск, двенадцатый орк в моем роду, который Говорит за своих братьев. И если ты не даруешь мне свою правду, я вытяну её из тебя и произнесу её так, чтобы слышали все.

Это прозвучало почти как обет, как… клятва. Клятва, которую он дал — заставлять других говорить правду. И он наверняка знал это годами, даже все те годы назад, когда они бегали вместе по лесу, и ни разу не обмолвился об этом.

Натт лгал. Он использовал свою магию на Элле, заставляя её говорить ему правду, в то время как сам лгал. Снова, и снова, и снова.

И прежде чем Элла успела заговорить и снова выдать себя этому темному колдовству, чем бы оно ни было, она резко развернулась и бросилась бежать.

План Эллы сбежать продержался лишь до тех пор, пока она не оказалась одна в кромешно-тёмном орочьем коридоре, отчаянно скребя руками по гладкой каменной стене.

— Боги, помогите мне, — услышала она свой голос, пронзительный и на грани паники, когда её дрожащие ноги попятились в том направлении, откуда они пришли, обратно к той шокирующей комнате с огнём. И хотя даже сама мысль о том, чтобы пойти туда одной, вызывала у Эллы, часто моргающей в темноте, ещё больший ужас, это казалось единственным выходом; возможно, Стелла поможет ей, возможно, если она будет умолять…

Когда внезапно, конечно же, в темноте появилось тёплое, знакомо пахнущее тело и горячая хватка руки на её предплечье. И даже когда облегчение разлилось по спине Эллы, всё ещё оставались гнев и страх — достаточные, чтобы заставить её оттолкнуть его, её зубы буквально стучали в темноте.

— Прекрати, девочка, — сказал, приказал Натт резким голосом. И по какой-то ужасающей причине дрожь Эллы действительно прекратилась, и она услышала собственный смех, резкий и чужой для её ушей.

— О, это тоже была твоя извращённая магия, Говорящий? — услышала она свои слова. — Она работает и когда ты раздаёшь приказы?

Страх стал сильнее, глубже, потому что что, если Натт мог заставлять людей подчиняться ему, что, если он делал и это тоже, всё это время?! Но его сжимающаяся рука дёрнулась на руке Эллы, его дыхание было тяжёлым в тишине.

— Я не могу приказывать подчиняться, — сказал он сухо. — Я могу лишь искать правду. И только если я смотрю на другого, а он на меня.

Элла издала ещё один из этих резких смешков, от которого сама поморщилась.

— О, «лишь», — огрызнулась она. — И тебе не приходило в голову, Наттфарр, что другие люди, возможно, хотели бы знать, что ты можешь делать подобные вещи? И что ты делал это с ними? Со мной?!

И когда её панические мысли метнулись назад, пришло понимание, внезапное и ошеломляющее, всех тех случаев, когда Натт делал это за последние дни. Все вопросы, которые он задавал. Разве ты не помнишь клятву, которую дала? Чего ты желаешь. Разве это пустяк. Скажи.

А затем, ещё дальше в прошлое, на годы назад: Примешь ли ты меня, девочка. До любого другого. Когда мы вырастем.

— Ты… ты даже сделал это с нашей клятвой, — сказала Элла прерывающимся голосом. — Не так ли?

Она снова задрожала, моргая туда, где, как она знала, он находился в темноте, и в его дыхании послышалась странная заминка, внезапное ощущение его другой руки, схватившей её за другую руку.

— Ах, сделал, — сказал он. — Почему бы мне не искать правды в такой клятве. Это было ради тебя, девочка, так же как и ради меня. Я стремился обезопасить тебя.

Обезопасить её. Тяжесть этих слов на мгновение остановила Эллу, и ей пришлось искать ответ, её глаза метались в темноте.

— Но ты не сказал, — парировала она. — Почему ты не рассказал мне ничего из этого. Ни сейчас, ни тогда!

Снова на мгновение повисла тишина, его пальцы сдвинулись на её коже. Натт снова колебался, он снова собирался ей солгать, и Элла ткнула дрожащим пальцем в его горячую грудь и покачала головой во мраке.

— И я хочу правды, Наттфарр из клана Гриск. Говори мне правду.

Она чувствовала, как его грудь поднимается и опускается под её пальцем, слабый пульс его сердцебиения глубоко внутри.

— Я не говорил тебе об этом, — медленно произнёс он, — потому что ты меня не боялась. Меня боялась большая часть моей родни почти всю мою жизнь, и с тобой это было… облегчением и покоем. Было радостью смотреть на тебя, бегать с тобой, говорить то, что хотелось, и не чувствовать горького привкуса страха на языке.

Что-то скрутилось в животе Эллы, пугающе близкое к сочувствию, и она снова ткнула в него пальцем.

— Так почему же ты не рассказал мне сейчас. До сегодняшнего дня.

Она чувствовала его ответный вздох, выдох резко ударил по её коже.

— Сейчас, — тихо сказал он, — ты и так боишься меня, девочка. Даже без этого.

Ох. И он не хотел делать ещё хуже, вот что он имел в виду. Сочувствие снова нахлынуло, но Элла подавила его, снова упрямо мотнув головой. Натт лгал ей. Снова и снова. И не только об этом.

— А как насчёт всего остального? — потребовала она. — Всего остального, о чём ты мне не рассказываешь? Об Альфреде, о твоём отце, о тебе?!

Снова повисла тишина, нарушаемая лишь звуком его тяжёлого дыхания.

— Об этих истинах, — сказал он, — нелегко говорить.

— Ну, ты же должен быть Говорящим, не так ли? — огрызнулась Элла. — Так, может быть, пора начать говорить о сложных вещах, Наттфарр. Особенно с той, кто вроде как твой друг, и кто сделал тебе очень щедрое предложение будущей дружбы на этой неделе, очевидно, под совершенно ложным предлогом!

Тишина внезапно стала очень тяжёлой, возможно, даже болезненной, и Элла почти чувствовала, как глаза Натта закрываются, отгораживаясь от неё. И, может быть, ей следовало извиниться, взять какие-то слова назад, но нет, нет, он это заслужил. Разве нет?

— Наш Капитан желает встретиться с нами, — сказал он наконец, его голос был пустым и ровным. — Я попрошу его рассказать тебе эти истины. Это его история в той же мере, что и моя.

Он уже отстранился от Эллы, заставив её панику снова взметнуться высоко и широко — но нет, он просто вернулся к той комнате, за своей лампой. Видимо, в какой-то момент лампа погасла, но щелчок его когтей легко зажёг её снова, отбросив столь желанное сияние на каменные стены вокруг.

Но Натт не взглянул на неё, больше ничего не сказал. Просто повернулся и снова зашагал, оставив Эллу спешить за ним, догоняя ровно покачивающийся свет.

— Так почему, — заставила она себя произнести, — я должна верить хоть слову твоего Капитана, если ты сам ему не доверяешь?

Казалось, тишина сгустилась вокруг них ещё сильнее, большое тело Натта рядом с ней стало ещё более напряжённым.

— Я и не ожидаю, что ты поверишь чему-либо из сказанного Гримарром, — ответил он. — Но его пара — женщина, и настоящая леди среди людей, именно такая, какой ты так жаждешь стать. Возможно, ты прислушаешься к её словам, если уж на то пошло.

В этом наверняка крылось оскорбление, но Элла безнадёжно зацепилась за остальное. Настоящая леди? Здесь? Ставшая парой Капитану орков?

— Кто она? — потребовала ответа Элла. — Как её имя? Леди откуда?

— Она дочь покойного лорда Эджелла из Салвена, — последовал его ровный ответ. — И кузина лорда Отто. И она была замужем за лордом Норром до его смерти.

У Эллы отвисла челюсть, её глаза метнулись к стиснутому профилю Натта в свете лампы. Она, конечно, слышала о лорде и леди Норр — лорд Норр много лет правил провинцией Саккин, а также соседними провинциями Ярвуд и Салвен. И хотя Элла никогда не встречалась ни с лордом, ни с леди Норр, в последнее время о них определённо ходили скандальные слухи, особенно учитывая недавнюю и внезапную смерть лорда Норра.

Его жена приказала его убить, — гласили самые ужасные из этих слухов. Его жена даже не пришла на его похороны.

Но лорд Норр был на редкость мерзким человеком, которого не любили ни друзья, ни враги — так что его смерть стала большим облегчением для всех причастных, и все единодушно сходились во мнении, что его преемник Отто был куда лучшим лордом. Отто также сыграл ключевую роль в подписании того мирного договора с орками — и, в отличие от отца Альфреда, лорда Калтена, Отто продолжал публично защищать договор от его многочисленных хулителей, включая своих коллег-лордов.

И, возможно, — Элла бросила на Натта ещё один тревожный взгляд — ходили какие-то разговоры о леди Норр и орках, замешанных во всём этом. И, возможно, ей следовало бы на самом деле слушать, а не так отчаянно блокировать любые упоминания об орках, а последние сплетни, которые она могла вспомнить, предполагали, что леди Норр сбежала с деньгами лорда Норра и начала новую жизнь где-то в другом месте — либо так, либо она мертва.

— Леди Норр здесь? — произнесла Элла наконец, неверие сделало её голос тонким. — Стала парой вашему Капитану?!

— Ах, уже много месяцев, — сухо ответил Натт. — Она носит его сына. И она отказалась от имени леди Норр, так что не называй её так.

Благие боги. Это было невозможно, немыслимо, чтобы настоящая леди действительно отказалась от своего титула, своей жизни ради жизни с орком, вынашивая сына орка — но внезапно шок Эллы стал реальностью, потому что Натт ввёл её в другую комнату, с большим низким квадратным столом посередине и потрескивающим огнём в дальнем конце.

На полу вокруг стола сидели пять огромных орков — одним из них был тот самый Бальдр, которого они встретили в коридоре, — и там, на дальнем конце, женщина.

Женщина уже поднималась на ноги, немного неуверенно, держась для равновесия за плечо огромного орка рядом с ней — а всё потому, что её живот действительно был очень большим и круглым. И более того, он был частично обнажён, демонстрируя участок натянутой кожи, потому что короткая туника женщины лишь едва прикрывала её полную грудь, и она была одета в настоящие штаны, низко завязанные под огромной выпуклостью её талии.

Зрелище было таким внезапным, необъяснимо тревожным, что Элла, казалось, не могла ни пошевелиться, ни заговорить — но женщина уже уверенно шагала к ней, одаривая тёплой, восхищённой улыбкой. Заставив Эллу наконец рассмотреть её целиком: она была высокой и выглядела сильной, с волевыми, симметричными чертами лица, длинной тёмной косой и широкими плечами, — и Элла улыбнулась в ответ, даже когда её глаза бросили ещё один предательский взгляд вниз, на шокирующий наряд женщины.

— О, как чудесно, что среди нас появился ещё один человек! — говорила женщина, и когда она протянула руки, чтобы сжать ладони Эллы, они оказались тёплыми, сильными и удивительно обнадёживающими. — Я Джул, из клана Эш-Кай. Добро пожаловать в наш дом.

Её улыбка была поистине заразительной, заставляя тёмные глаза искриться, и Элла почувствовала, как немного расслабляется, даже когда её мозг отстранённо зафиксировал культурный акцент женщины, низкий, хорошо поставленный тембр её голоса. Именно к такой речи Элла давно стремилась, твёрдо искореняя любые остатки рабочего говора своего отца — и обнаружить её здесь, в Горе Орков, было всё ещё настолько ошеломляюще, что Элла едва могла говорить.

— Эм, здравствуйте, я… Элла Ридделл, — выдавила она. — Возможно, вы слышали о моём отце, Джоне Ридделле? Из Эшфорда, в провинции Саккин.

— О, да, — ответила леди Норр… Джул. — Мы встречались несколько раз, он был совершенно очаровательным человеком, и я помню, как он рассказывал о своей чудесной дочери и о том, как вам было весело вместе. Мне было так жаль услышать о его кончине. Вы, должно быть, были убиты горем.

Искреннее сочувствие в её глазах, казалось, ударило Эллу глубоко в грудь, и она заставила себя кивнуть, часто моргая.

— Да, — сказала она. — Была. Думаю, я до сих пор убита горем.

В глазах женщины снова вспыхнуло понимание, и она снова улыбнулась, на этот раз почти с грустью.

— Но вы здесь, — твёрдо сказала она, — и я надеюсь, вам дали почувствовать, что вам рады. Как давно вы с Наттфарром стали парой?

Пока она говорила, её глаза метнулись к шее Эллы — благие боги, к следам от зубов Натта — и Элла всё ещё чувствовала себя совершенно сбитой с толку, настолько, что её рот словно открылся сам по себе и произнёс то, чего она совершенно не имела в виду.

— О, уже много лет, с тех пор как мы были…

Она оборвала себя слишком поздно, бросив по-настоящему удручённый взгляд на пустое, нечитаемое лицо Натта рядом с ней. Нет, не много лет, всё это время он был с другими женщинами, а Элла была обручена с Альфредом… и она тяжело сглотнула, сделав глубокий вдох.

— В смысле, — сказала она, — мы не… пара, в таком смысле. Мы… друзья. Очень давно, я это имела в виду.

Это прозвучало жалко и глупо, но женщина — Джул — лишь кивнула и улыбнулась, как будто это было самой естественной вещью на свете.

— Ну конечно, — сказала она. — Как грубо с моей стороны было предполагать такое. А я ведь даже не провела должных представлений! Не подойдёте ли вы познакомиться с моей роднёй?

С её роднёй? Но она уже увела Эллу от Натта, к столу с незнакомыми, пялящимися на неё орками. Впрочем, она ничуть не казалась встревоженной, и особенно улыбалась огромному, покрытому шрамами орку с бочкообразной грудью, рядом с которым она сидела, и который теперь медленно кивал Элле.

— Это моя пара, Гримарр, из клана Эш-Кай, — сказала Джул с несомненной теплотой в голосе. — Отец нашего сына, Тенгила, с которым мы полноценно встретимся весной. А это, — она более официально кивнула следующему орку, сидевшему справа от Гримарра, — Драфли, из клана Скай. Правая рука моей пары. Он свиреп и силён, и видит многое из того, чего не видят другие.

Этот орк был таким же крупным, как Гримарр, и мог похвастаться таким же количеством шрамов на голой груди и плечах, но, возможно, он выглядел более жилистым, его лицо было суровым и угловатым. Его глаза были узкими и сверкающими, и в данный момент они оценивали Эллу откровенным, холодным взглядом, который наверняка напугал бы её, будь они одни.

— И я полагаю, вы уже познакомились с Бальдром, — продолжила Джул, кивнув в сторону его огромной зеленоватой фигуры, сидевшей за столом напротив этого пугающего на вид Драфли. — Левая рука Гримарра, тоже из клана Гриск, как и ваш Наттфарр. Боги одарили Бальдра во многих отношениях, но, пожалуй, больше всего — добротой.

Зеленоватые щёки Бальдра изрядно порозовели, но он снова улыбнулся Элле, склонив к ней голову. И Элла снова поймала себя на том, что улыбается в ответ, на этот раз более искренне — пока Джул не обратила её внимание на орка рядом с Бальдром. Этот тоже был пугающе большим, с тяжёлыми, скалистыми чертами лица и массивными плечами, и его глаза, устремлённые на Эллу, были внимательными, настороженными и оценивающими.

— А это Оларр, из клана Баутул, — сказала Джул, быстро улыбнувшись ему. — Один из самых грозных воинов в нашей горе. Он служит одним из наших двух Боевых Капитанов, вместе со своим братом Силфастом.

Этот Оларр действительно имел сильное сходство с бесстыдным орком Силфастом из общей комнаты Баутул, отметила про себя Элла, когда она осторожно кивнула ему и удостоилась короткого кивка в ответ. И, наконец, Элла проследила за взглядом Джул к последнему орку, сидевшему за столом напротив Оларра.

И этот орк — Элла моргнула и посмотрела снова — обладал гладким серым лицом, совершенно нетронутым, без единого шрама или синяка. Его черты также казались более мягкими, чем у других орков, линии его лица были не такими глубокими. И в совокупности эффект был почти таким, словно ему больше подошло бы быть человеком или эльфом.

— А это Джон, — тепло сказала Джул, не обращая внимания на удивлённо дёрнувшуюся Эллу при этом слишком знакомом человеческом имени Джон. — Из клана Ка-эш. Вероятно, он знает больше, чем все мы вместе взятые, и после недавней кончины нашего мудрого старейшины Фрора теперь служит нашим главным советником по многим важным вопросам.

Джон казался совершенно не впечатлённым похвалой, лишь рассматривая Эллу ровным взглядом, слегка склонив голову. На что Элла смогла кивнуть в ответ, а затем попыталась улыбнуться Джул, а потом и всем присутствующим за столом.

— Спасибо, что приветствуете меня в вашем доме, — сказала она, сделав небольшой книксен. — Очень рада знакомству со всеми вами.

Джул лучезарно улыбнулась ей в ответ, явно довольная, и когда она жестом пригласила Эллу сесть за пустую сторону стола, казалось, не было другого выбора, кроме как подчиниться. И после минутного замешательства Натт, к счастью, тоже сел рядом с Эллой, коснувшись своим коленом её колена.

Но Натт не смотрел на неё, вместо этого уставившись прямо через стол. На пару Джул, Капитана орков. Гримарра.

Этот Гримарр пристально смотрел в ответ на Натта, слегка приподняв одну густую чёрную бровь — и даже на таком расстоянии Элла, пожалуй, могла понять, как этот орк стал Капитаном и, возможно, даже добился руки настоящей леди. В нём чувствовался… вес, какая-то скрытая, укоренившаяся власть, словно он мог быть либо в высшей степени великодушным, либо крайне опасным.

Но Натт казался совершенно невозмутимым, лишь глядя на него в ответ пустыми, нечитаемыми глазами, и наконец именно Гримарр заговорил первым.

— Я слышал, на тебя снова напали, брат, — сказал он, его голос рокотал глубоко в груди. — Ты получил какие-нибудь раны?

— Ах, — коротко отозвался Натт. — Их было пятеро, и я не обнажал клинок. Как ты и хотел.

На суровом лице Гримарра ничего не изменилось, но он кивнул.

— Мы благодарим тебя, брат. После этого тебе нужно сходить к Эфтерару.

Натт сухо кивнул, но не ответил, словно выжидая — и Гримарр заговорил снова, его голос был медленным, обдуманным.

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне, Наттфарр, — произнёс он, — почему у стен нашей горы разбит лагерь отряда людей лорда Тови. Людей, которые утверждают, что ты похитил невесту лорда Тови.

Чёрт. Люди. И разве Натт не сказал ранее, что с ними уже разобрались?! Наверняка это означало, что их здесь больше нет?

— После того как ты вошёл в гору прошлой ночью, эти люди потребовали встретиться с нами, — продолжил глубокий голос Гримарра, его взгляд не отрывался от Натта. — Они потребовали, чтобы мы немедленно вернули им невесту их господина. Когда мы отказались, они поклялись тут же поскакать за лордом Тови. Чтобы объявить ему и его союзникам, что мы нарушили наш договор и дали им справедливый повод для войны.

Элла поморщилась, а Натт рядом с ней на короткое мгновение закрыл глаза и открыл их снова.

— Ах, — сказал он Гримарру. — Но Варинн сказал мне прошлой ночью, что ты воспрепятствовал этому.

— Так и есть, — ровно ответил Гримарр, переведя взгляд на Джул рядом с собой. — Моя пара мудро высказалась и поклялась этим людям, что это она попросила твою женщину побыть с нами какое-то время, чтобы помочь в построении нашего нового мира. Она также велела им подождать, пока сама пошла и написала письма лорду Тови и его родне, лорду и леди Калтен, приглашая их также присоединиться к нам здесь и погостить. Она также пригласила лордов Преи и Данбурга, которые в последнее время объединились с лордом Калтеном против нас.

Элла снова поморщилась — она не могла представить себе мир, в котором Альфред, или его отец, или их титулованные союзники обрадовались бы такому приглашению в Гору Орков, не говоря уже о том, чтобы принять его, — и через стол она заметила, что Джул тоже поморщилась.

— Это было лучшее, что мы могли придумать в тот момент, — сказала Джул. — Но, по крайней мере, это немного осадило людей Альфреда. Становится куда сложнее обвинить нас в похищении невесты лорда, когда сам лорд — и его родители, и союзники — также официально приглашены в гости.

Она послала Элле через стол виноватую улыбку, и на мгновение Элла могла лишь моргать в ответ. Благие боги, прошлой ночью они действительно навлекли на себя ещё одну полномасштабную войну, и как она могла быть такой глупой?!

— И что сделали эти люди после этого? — услышала Элла свой напряжённый голос. — Они все ещё здесь?

— Трое из них всё ещё стоят лагерем здесь, но двое ускакали с этим письмом прошлой ночью, — последовал ответ, на этот раз от Гримарра. — По последним сведениям от моего главного разведчика Джоарра, они наверняка нагонят лорда Тови завтра в Барыне. Возможно, даже сегодня ночью.

Что-то закричало в голове Эллы, так громко, что ей пришлось прижать руки к вискам и крепко зажмуриться. Они нагонят лорда Тови завтра в Барыне. Всего в трёх днях пути отсюда. И что потом?

— Вы ожидаете, что Альфред развернётся и немедленно приедет за мной? — услышала Элла свой сдавленный голос сквозь шум, всё ещё ревущий в её черепе. — Или вы думаете, что он поедет дальше в Тлаксу, и Прею, и Данбург, а затем вернётся с…

С бóльшим количеством людей, собиралась она сказать, с армией — но ведь Альфред не зайдёт так далеко, не так ли? Учитывая рассказ Эллы о её раненом работнике, а затем это официальное приглашение в гости? Наверняка Альфред не станет отбрасывать всё это и немедленно бросаться в войну, не приехав хотя бы для начала всё разузнать?

— Мы не можем знать путь этого человека, пока он его не выберет, — медленно ответил Гримарр. — Но я знаю, он скоро вернётся, особенно если узнает, что в этом замешан Наттфарр. Но, — взгляд Гримарра, устремлённый на Эллу, казалось, стал острее, — нам поможет, женщина, если мы узнаем, как ты собираешься встретить своего жениха, когда он вернётся к тебе. Что ты скажешь ему о времени, проведённом здесь? Желаешь ли ты по-прежнему выйти за него замуж после этого?

Мысли Эллы снова с диким визгом проносились в голове, и она бросила ещё один вороватый взгляд на пустое, отстранённое лицо Натта.

— Я должна выйти замуж за Альфреда, чтобы сохранить своё наследство и свой дом, — сказала она, хотя почувствовала, как скривились её губы во время этих слов, а её глаза беспокойно метнулись к Джул, настоящей леди, которая, возможно, отказалась от всего этого ради жизни в Горе Орков. — Но я скажу Альфреду именно то, что вы написали. Натт был тяжело ранен, и я хотела благополучно сопроводить его сюда — а когда я прибыла, вы пригласили меня остаться. Что было с вашей стороны весьма любезно, на самом деле. Приглашение, а также ваша щедрость в том, что вы так умно помогли нам.

Повисла выжидающая тишина, в которой губы Джул дрогнули в очередной понимающей, успокаивающей улыбке.

— Нам это только в радость, разумеется, — сказала она. — И просто для ясности, Элла — вы будете публично заявлять, снова и снова, любому, кто спросит, — включая любых лордов и магистратов, и особенно моего кузена Отто, — что Наттфарр не похищал вас и не привозил сюда против вашей воли в явное нарушение нашего мирного договора? Поклянётесь ли вы нам в этом?

Ещё одна клятва. Рядом с Эллой лицо Натта всё ещё оставалось совершенно нечитаемой маской, устремлённой прямо перед собой, — но Элла горячо закивала по причинам, которые ей не хотелось слишком пристально изучать.

— Конечно, я обещаю это, — твёрдо сказала она. — И конечно, Натт меня не похищал и не заставлял сюда приходить. Я хотела увидеть его дом. Мы друзья.

Облегчение в комнате было почти осязаемым, за исключением Натта, который рядом с Эллой казался ещё более напряжённым, чем раньше.

— Это тебя устраивает, Капитан? — произнёс он ломким голосом. — Есть ли у тебя ещё вопросы ко мне или моей подруге?

Взгляд Гримарра не дрогнул, но на его лбу углубилась заметная складка.

— Ты не ответил ни на один из моих сегодняшних вопросов, Наттфарр, — произнёс он наконец обманчиво мягким голосом. — Ты также не поблагодарил ни меня, ни мою пару за всё, что мы сделали, чтобы помочь тебе. Я слышал лишь храбрый голос твоей женщины и её благодарность.

Элла поморщилась, бросив на Натта удручённый взгляд, но он лишь насмешливо фыркнул, резко мотнув головой.

— Ты хочешь услышать мой голос по этому поводу, Гримарр из клана Эш-Кай? — сказал он так же холодно. — Всю мою правду, высказанную здесь, чтобы все узнали? Сейчас?

Глаза Гримарра не отрывались от глаз Натта, но Элла видела, как между ними проскользнуло что-то, какое-то общее понимание.

— Я удовлетворён, — наконец сказал Гримарр. — Можешь идти.

Но Натт вдруг рассмеялся, звук был резким, почти злым.

— Ах, избавься от меня, пока я не рискнул обрушить это на тебя, — сказал он. — А может, я не хочу уходить. Может быть, — он поднял брови и скрестил руки на груди, — если ты хочешь, чтобы я хранил молчание, ты посмотришь мне в глаза и нарушишь своё.

Это, несомненно, был какой-то вызов, брошенный с умыслом перед всеми этими наблюдающими орками, и хотя Элла всё ещё не понимала сути, она не упустила того, как снова что-то изменилось, как все глаза в комнате смотрели на Гримарра в ожидании. Как Гримарр молчал, и как что-то дрогнуло в его покрытом шрамами горле.

— И о чём, — наконец произнёс Гримарр, очень медленно, — ты хотел бы, чтобы я заговорил.

Элла моргнула, глядя на него, а затем на Натта — и пришло внезапное, удивительное понимание того, что даже могущественный Капитан орков боится Натта. Потому что как Говорящий, Натт мог заставить его сказать правду, возможно, публично, перед всеми остальными орками. И даже если Гримарр откажется, это будет своей собственной правдой, пятном на его храбрости или его лидерстве.

И… погодите. Может быть, именно поэтому Натта оставили наедине с охотниками на все эти годы? Потому что так было проще для командующих орков, когда некому было призвать их к ответу?

— Моя девочка хочет знать историю смерти моего отца и то, как на меня началась охота, — отрывисто сказал Натт. — Она хочет знать, почему ты ничего не сделал, чтобы помочь мне, не прислушался к моему голосу и не сделал меня Говорящим. Она также хочет знать больше об этом гнусном человеке, который стремится забрать и мою жизнь, и её руку, и почему он этого добивается.

В комнате стало очень тихо, все взгляды всё ещё были прикованы к Гримарру, и Элла почти видела, как он взвешивает это, взвешивает Натта, взвешивает её. А затем Джул наклонилась к его большому телу, её рука легла близко и привычно на его предплечье, чтобы прошептать что-то ему на ухо. Что-то, что Гримарр внимательно выслушал, склонив голову, и когда он отстранился, глаза Джул остановились на Элле с тёплой, твёрдой решимостью. Как бы говоря: Не волнуйся. Я с тобой.

Рядом с ней огромная фигура Гримарра пошевелилась, его глаза были устремлены на Натта через стол.

— Как пожелаешь, брат, — сказал он. — Я буду говорить.

На мгновение вся комната замерла. Тело Натта рядом с Эллой застыло, у Бальдра отвисла челюсть, Джон выглядел слегка озадаченным, а когтистая рука Драфли опустилась, чтобы схватиться за эфес меча. Лишь Джул выглядела невозмутимой, лучезарно улыбаясь сначала Гримарру, а затем через стол Элле.

Первым пошевелился Драфли, его руки дико зажестикулировали в воздухе перед ним, а затем заговорил Бальдр, мягко бормоча на черном наречии. И хотя Элла не могла понять его слов, Натт, безусловно, понимал, и выплюнул что-то себе под нос, от чего Бальдр вздрогнул и бросил на Натта почти обиженный взгляд — но говорить не перестал, его глаза метались между Драфли и Гримарром.

Гримарр слушал, пока Бальдр снова не замолчал, а затем ответил тем же, снова на непонятном черном наречии. Но когда Гримарр снова посмотрел на Натта, он кивнул, и его глаза выражали мрачную, непоколебимую решимость.

— Я жду твоих вопросов, брат, — сказал он, и Элла снова почти почувствовала, как шок прокатился по телу Натта. Ясно давая понять, что такого никогда не случалось раньше, что этот Капитан никогда прежде не давал ему такого права, и Элла не могла удержать свою руку, потянувшуюся к руке Натта, её пальцы крепко сжались на его горячей, потной коже.

Его рука внезапно сжала её в ответ, так сильно, что стало почти больно. И она видела, как дрогнуло его горло, когда его тело подалось вперёд, а глаза твёрдо зафиксировались на лице Капитана.

— Я хочу, чтобы ты сказал свою правду, — произнёс Натт, — о моём отце.

Большие плечи Капитана поднялись и опустились, но он не отвел взгляд, его глаза не отрывались от глаз Натта.

— Твоим отцом был Ракфарр, из клана Гриск, — сказал он. — Он служил Говорящим Гриск и часто возвышал свой голос против моего собственного отца, Каугира из клана Эш-Кай, который тогда был Капитаном Эш-Кай, Гриск и Ка-эш.

— И твой отец ненавидел моего за то, что он говорил эту правду, — сухо сказал Натт. — И за ту власть, которой он благодаря этому обладал.

Гримарр медленно кивнул.

— Твой отец искал не только правду Гриск, но и правду всех пяти кланов. Он заслужил доверие многих орков и начал уводить Гриск подальше от горы, в тот лагерь в Мейнолфе, где ты появился на свет. Там он стремился уберечь своих орков, их пары и сыновей от людей и от моего отца.

Натт лишь продолжал наблюдать за глазами Гримарра, глядя на него через стол, и Гримарр снова вздохнул.

— По мере того как власть Ракфарра росла, он начал требовать правды моего отца, произнесённой вслух перед всеми пятью кланами. Этого мой отец не мог себе позволить, только не с таким могущественным Ракфарром, за спиной которого стояли все Гриск. Мой отец боялся, что Ракфарр стремится победить его и занять его место Капитана.

— И что твой отец сделал с моим, — прошипел Натт, его когтистые пальцы снова болезненно сжали руку Эллы. — И со мной.

Суровое лицо Гримарра выглядело почти усталым, но он всё равно не отвёл взгляд.

— Мой отец хотел избавиться от твоего, не навлекая вину на себя, — медленно произнёс он. — Поэтому сначала он распустил слухи среди людей о грозном орке, владеющем могущественной чёрной магией, который стремится использовать её против людей. Как только мой отец разжёг этот страх, он подбросил твои вещи людям, чтобы на тебя началась охота.

Что? Элла переводила взгляд с Натта на Гримарра, захваченная напряжением их глаз, первобытной яростью на лице Натта. Вот почему на Натта охотились все эти годы? Потому что собственный Капитан орков продал его их врагам?!

— Сделав это, — продолжил медленный голос Гримарра, — мой отец также сдал людям лагерь Гриск, поскольку именно там ваш запах держался сильнее всего. И поэтому, когда люди напали, это означало не только смерть Ракфарра, но и смерть многих орков Гриск. Многих женщин и сыновей Гриск. Около сотни смертей за один этот день.

В комнате стало ещё тише, чем прежде, воздух вокруг сделался густым и тяжёлым, и Элла слышала сдавленное дыхание Натта рядом с собой. Но он больше не проронил ни слова, и к смутному удивлению Эллы, следующим заговорил Бальдр, его голос был приглушённым, прерывистым, возможно, даже болезненным.

— Это действительно сделал Каугир? — спросил он, его моргающие глаза не отрывались от Гримарра. — Я знаю, Наттфарр говорил об этом, но многие из наших братьев отмахивались от него и отрицали это, а ты никогда…

Он прикусил губу острым зубом, явно не собираясь открыто обвинять собственного Капитана в намеренном сокрытии такой ужасной тайны — но рядом с Эллой Натт рассмеялся, и этот звук был жёстким, горьким, надломленным.

— Ах, наш Капитан никогда об этом не говорил, — рявкнул он. — Он не может рисковать потерей Гриск из-за предательства своего отца. Он не может рисковать потерей их из-за меня. И поэтому он оставил меня на растерзание охотникам, чтобы я не путался у него под ногами и не призывал его к ответу за его грехи и его ложь!

Элла чувствовала, как тело Натта дрожит под её рукой, а его глаза, устремлённые на Гримарра, были сверкающими и безжалостными.

— Это правда, Капитан, — потребовал он. — Не так ли?

Вокруг царила тишина, всё внимание в комнате было приковано к каменно-неподвижному лицу Гримарра, к лёгкому спазму на его губах.

— Я не знал, что сделал мой отец, пока не стало слишком поздно, — сказал он. — Но я должен был это предвидеть. Потому что то, что сделал Ракфарр с Гриск — это было небезопасно. Разбить этот лагерь так далеко от горы — это только навлекало опасность. Это ставило под удар весь клан. Я не могу позволить тебе сделать это снова, Наттфарр.

Но его голос звучал странно натужно, дыхание было тяжёлым, и Натт резко оттолкнул руку Эллы, вместо этого вцепившись в стол и перегнувшись через него, его глаза были холодными, пылающими, в огне.

— Ты скажешь мне правду, — прорычал он. — Моя смерть, без сына, носящего моё имя, будет лишь тебе на руку. И это твой отец убил Гриск. Не мой. Это правда, Капитан?!

Казалось, по комнате пронеслась сила, притянув большую фигуру Гримарра ближе к столу, его глаза широко раскрылись и не моргали.

— Ах, — произнёс он очень тихим голосом. — Это правда.

Тишина снова окутала комнату, прерываемая лишь вздохом Джул рядом с Гримарром и звуком, похожим на стон, сорвавшимся с губ Бальдра. А Натт отшатнулся почти так, словно его ударили, и, оттолкнувшись от стола, вскочил на ноги, выпустив когти, готовый нанести удар.

— И даже сейчас, — прохрипел он, — ты ничего не делаешь, чтобы помочь мне. Ты ничего не делаешь, чтобы отомстить за злодеяния своего отца или исправить несправедливости этой горы. Вместо этого ты стремишься заставить меня выполнять твою волю и предать собственную душу, чтобы я всегда был в ловушке твоей паутины. Лишь теперь, когда у меня есть…

Его голос резко оборвался, но глаза метнули короткий, предательский взгляд вниз, на… Эллу. А Элла теперь вообще ничего не понимала, лишь неуверенно и растерянно моргала, глядя на его лицо.

— Лишь теперь, когда у тебя есть… что? — услышала она свои слова, сказанные очень тонким голосом. — Что, Натт?

Но Натт лишь резко отвернулся, снова устремив сверкающий взгляд на Гримарра.

— Ты ещё не сказал ей, — прошипел он, — почему этот человек добивается её руки.

Глаза Гримарра закрылись, но когда они снова открылись, то метнулись обратно к Натту, выглядя усталыми и смирившимися.

— Лорд Тови и его отец, лорд Калтен, сожалеют об этом мирном договоре, в котором они поклялись нам, — сказал он. — Они сделали союзниками соседних лордов из Преи и Данбурга, и вместе стремятся склонить на свою сторону больше лордов, чтобы снова разжечь войну против нас. Но им сильно мешает всё то, что они потеряли в своих последних битвах против нас, и поэтому они ищут ещё больше богатства, чтобы помочь этой цели.

Словно из лёгких Эллы разом выкачали весь воздух, и она во все глаза уставилась на этого ужасного орка, на ту ужасную правду, что была написана на всём его ужасном лице.

— Вы хотите сказать, — произнесла она, делая судорожные глотки, — что Альфред не только охотится на Натта ради денег, но и замышляет начать новую войну? И он женится на мне, чтобы… чтобы использовать мои деньги для оплаты этой войны? Против вас?!

Чёрная голова Гримарра кивнула, его глаза всё ещё не отрывались от сверкающих, пылающих глаз Натта.

— Да, женщина, это правда, — сказал он со вздохом. — Эти люди хотят забрать твоё состояние и использовать его, чтобы нарушить наш мир и уничтожить нас всех.

Альфред хотел использовать деньги Эллы, чтобы уничтожить орков.

Элла была поймана в ловушку этих слов, этой правды, моргая, глядя на Гримарра, на эту внезапную, кричащую беду. Разумеется, Альфреду на самом деле было на неё совершенно наплевать. Разумеется, он хотел использовать её деньги — и осквернить память её отца — ради войны. Разумеется, ему нельзя было доверять.

Когда рука Натта схватила Эллу и потащила её к двери, она не могла сопротивляться, не могла заглушить хаос, несущийся в её голове. Альфред лгал. Натт лгал. Гримарр лгал. А отец Натта был убит, вместе с сотней других людей, потому что его предали свои же.

И Натта продолжали предавать, теперь уже его собственный Капитан, и его ярость, казалось, просачивалась в Эллу, пока он тащил её обратно по коридорам. Сейчас вокруг была кромешная тьма — должно быть, он оставил лампу — и это было совершенно, пугающе дезориентирующе. Тело Эллы боролось, стараясь не отставать, она чувствовала, как стены сдвигаются, слышала голоса и движения тел, которых не могла видеть, пока мир наклонялся вверх, вниз и в стороны.

— Почему, Натт, — выдавила Элла, как только он наконец остановил её в месте, которое казалось более замкнутым, где звуки и воздух, казалось, не распространялись. — Почему ты не рассказал мне об Альфреде? О себе? Обо всём этом!

Движение Натта в темноте дёрнулось, и она почувствовала его взгляд на себе, почти ощутила вкус жара его ярости.

— Глупая, эгоистичная маленькая женщина, — прошипел он, голос его срывался. — Ты не хотела знать этих вещей. Ты хочешь жить в своей тьме, со своим шальным богатством и своей глупой избалованной жизнью. Ты не хочешь ничего отдавать орку, особенно орку, который стоит между тобой и всем этим и у которого за душой нет ничего, кроме смерти!

О боги, он опять за своё, и Элла нахмурилась в сторону, где, как она знала, он стоял, и решительно мотнула головой.

— Это неправда, Натт, — отрезала она. — Я сдержала свою клятву тебе. Я отдала тебе свою девственность. Я оставалась с тобой, когда ты был ранен. Я ношу твои проклятые шмотки. Я даже солгала твоему капитану о том, что ты меня похитил! Я здесь, Натт, я делаю всё, что ты хочешь, чего ты ещё от меня хочешь!

Но смех Натта в ответ был жёстким, насмешливым, совершенно чужим.

— Ах, ты здесь, — сказал он, — возможно, еще на три дня, пока этот мерзкий человек не придет за тобой. А потом ты вернёшься к нему, примешь его в свою постель и отдашь ему своё состояние. А потом ты будешь смотреть, как он убивает меня, а затем обращает свои мечи против моих братьев!

У Эллы стучало в голове, руки стали влажными, горло сжалось.

— Я бы не стала… — начала она, но Натт лишь снова рассмеялся, и внезапно она почувствовала его когтистые пальцы, тепло и смертоносно постукивающие по её щеке.

— Ты бы стала, моя сладкая маленькая девочка, — сказал он почти в пародии на ласку. — И ты станешь. Разве нет? Ты сделаешь всё, что должно быть сделано, чтобы стать настоящей леди. Чтобы быть настоящей.

Элла тяжело сглотнула, чувствуя, как её голова качнулась под его рукой, но Натт лишь снова рассмеялся, этот звук был почти невыносим для её ушей.

— Ах, ты станешь, — пробормотал он, и она почувствовала его другую руку, ложащуюся на её обнажённую талию. — Ты вернёшься к этому человеку, когда он придёт, даже с моим семенем, всё ещё спрятанным внутри тебя. И ты будешь улыбаться ему, и лгать ему, и скажешь ему, что я не прикасался к тебе. Ты скажешь ему, что ты всё ещё девица.

Та рука теперь скользила вниз, по слишком короткому подолу её кожаного килта, пока не нашла её обнажённое бедро.

— Ты примешь его в свою постель, — прошептал Натт, и эта рука теперь скользнула под килт, — и раздвинешь перед ним ноги. Ты примешь его здесь, где я открыл тебя.

Элла ахнула, её всё тело дёрнулось, потому что когтистые пальцы Натта действительно были там, проникая в неё, раздвигая её.

— Ты примешь его мерзкий маленький член внутрь себя, — продышал он, вставив один палец наполовину внутрь и пошевелив им в насмешливом движении. — Ты примешь его в то, что принадлежит мне, и будешь стонать и ахать ради него, и всё это время ты будешь покрывать его моим семенем, думая обо мне.

Это было неправильно, это было настолько неправильно, Натт был неправ — но Элла, казалось, не могла это прервать, не могла найти слов. И её руки, внезапно вцепившиеся в его горячую обнажённую грудь, лишь усугубили дело, заставив его верхнюю часть тела дёрнуться от неё, резко и целенаправленно, даже когда палец скользнул глубже, сильнее внутрь неё.

— Говори это, девочка, — приказал он. — Говори мне свою правду.

Это тоже было неправильно, Элла даже не могла видеть его, не могла вообще ощутить эту принудительную тягу к своим мыслям. Но, может быть, он насмехался над ней и в этом тоже, и когда из её рта вырвался беспомощный стон, он действительно снова рассмеялся, жёстко, саркастично, злобно.

— Ах, моя сладкая маленькая девочка, — продышал он, когда другие пальцы прижались к ней, погружаясь глубоко и почти болезненно внутрь. — Ты ведь всё ещё жаждешь моей силы и того, как я беру тебя, не так ли? Даже боясь меня, ты всё ещё хочешь наполнить своё чрево моим семенем, чтобы тебе было что ещё отдать своему мерзкому человечишке.

На это не было ответа, только жадные глотки воздуха, только ощущение этих вторгающихся пальцев, ищущих, растягивающих, давящих. Вызывающих невозможное наслаждение, её опухшее, предательское тело жадно сжималось вокруг него. И когда Натт внезапно развернул Эллу к себе, так что её спина оказалась прижата к его обнажённой груди, это было ещё большее кружащее наслаждение, его пальцы всё ещё входили глубоко, его дыхание было горячим на задней стороне её шеи.

— Говори правду, девочка, — прошипел Натт, когда эта огромная тяжесть у его паха надавила твёрдо и требовательно на её обнажённую, раскрытую складку. — Ты жаждешь меня, как никогда не будешь жаждать его. Ты будешь думать о моём члене внутри тебя, каждый раз, когда он будет трахать тебя. Даже сейчас ты хочешь, чтобы я взял тебя и наполнил, и выбросил даже мысль о нём из тебя. Ах?

Голова Эллы яростно кивала: да, пожалуйста, сделай это, пожалуйста — и позади неё Натт снова рассмеялся и толкнул её вперёд. Так что она оказалась согнута над чем-то — по крайней мере, мягким, — но затем пальцы Натта выскочили из неё, и внезапно это был… он. Этот огромный, конический член. Сильный, властный, непреклонный.

— Ты будешь думать обо мне, — рычал Натт, обещал, клялся, пока эта скользкая твёрдость начала раздвигать её, открывая её влажный жар. — Ты будешь думать обо мне и кричать ради него!

И прежде чем Элла смогла пошевелиться, или заговорить, или даже подумать, он ворвался внутрь. Наполнив её громоподобной, ошеломляющей силой, пронзив её насквозь — и боги прокляли её, но Элла закричала, звук был беспомощным и пронзительным, раздирающим тьму.

— Ах, ты желаешь этого, — задыхался Натт позади неё, когда эта вторгающаяся тяжесть выскочила — а затем вонзилась глубоко обратно. Заставляя Эллу кричать снова, всё её тело билось и было заперто на нём, но он лишь издал этот презрительный, болезненный смех, повторяя это снова, заставляя искры вспыхивать за её глазами, её разгорячённый пах неистово хватался за него, борясь за то, чтобы удержать его неподвижным, хоть на мгновение, на мгновение…

— Глупая маленькая девочка, — продышал он, холодно и насмешливо, когда этот горячий твёрдый предмет снова наполнил её и вырвался прочь. — Ты не знаешь, что ты сделала, о чём попросила. Ты никогда не забудешь меня, и даже если ты научилась не говорить, ты выскажешь мне эту правду!

Но Элла не могла, она не могла даже думать, наслаждение и страдание были брошены слишком близко друг к другу, свирепые, тёмные и ужасные. И единственной правдой был Натт, это, его мощная сила внутри неё, но он продолжал забирать её с каждым толчком, избивая её, наказывая её. И это было так хорошо, и это было чересчур, и почему она не могла говорить, только стоны, и ахи, и крики…

— Говори со мной! — закричал Натт позади неё, слова жгли уши Эллы, её пах, её сердце. — Ты никогда не забудешь меня, ты никогда не перестанешь чувствовать меня внутри себя, ты никогда не перестанешь оплакивать меня, когда я и все мои братья погибнем от руки твоего мужа!

И словно что-то сломалось глубоко внутри неё, взвизгнув белым, горячим и совершенно невыносимым — и это был он, это были они, его вторгающаяся сила наконец удержала её крепко. Изливая свою правду внутри неё, пока собственное тело Эллы сжималось и билось вокруг него, взлетая в разбитом экстазе, сыром, жалком и болезненном.

Это не прекращалось, Элла не могла остановить это, вырываясь теперь из её рта мрачными, разбитыми стонами. Но Натт был там, всё ещё там, запертый глубоко внутри неё, его когти вонзились в её кожу — и этого было достаточно, наконец, достаточно. Элла могла сказать правду. Она могла.

— Ты не можешь умереть, Натт, — выдавила она голосом, сдавленным от слёз. — Ты не можешь, не можешь. И конечно, я никогда не забуду тебя и не перестану чувствовать тебя, но я не могу оплакивать тебя, потому что ты не можешь умереть, потому что я люблю тебя.

И была ли это его магия, или нечто совершенно новое, потому что Элла не могла видеть его глаз, было темно, не было никакого принуждения сказать это — но ей всё равно нужно было сказать это, нужно было, чтобы он знал, нужно было, чтобы он понял, пожалуйста.

— Ты прав, — задыхалась она. — Я не знаю, во что я ввязалась и что я натворила. Я постараюсь стать лучше, мне жаль, что я причинила тебе боль, мне так жаль, что всё это вообще произошло с тобой. Ты должен быть Говорящим, ты всегда должен был им быть, ты блестящ, и ты заслуживаешь этого, и мне жаль, что я не смогла помочь тебе. Мне жаль, что я не смогла быть рядом с тобой. Я люблю тебя, Натт. Я люблю тебя.

Позади неё не последовало ответа, лишь тяжёлые звуки густого, рваного дыхания Натта. А затем, о, ощущение его огромного, горячего, липкого тела, наконец опустившего свою тяжесть на неё, прижимая её плотно к плоской мягкости внизу.

— Ах, — прошептал голос Натта наконец, и послышался звук его глотающего горла, ещё один вздох, вырвавшийся густо у её уха. — Ах, моя девочка. Я пустил тебе кровь, в этот раз.

Его голос был сдавленным, ровным, горьким — но он был здесь, он снова был собой, он был Натт. И облегчение было почти живым, чем-то, что Элла могла почувствовать под своей кожей, и она моргнула, отгоняя влагу в глазах, и уткнулась головой в его плечо.

— Ну, не то чтобы я удивлена, — сказала она, слова прозвучали хрипло, но правдиво. — Ты угрожал сделать это уже несколько дней. Вы, орки, ужасны.

Словно она дёрнула за натянутую струну, и его твёрдое, ломкое тело разом обмякло — и он издал звук, который мог быть смехом, или чем-то иным.

— Мне жаль, — прошептал он, так тихо. — Тебе больно?

Возможно, это было просто это облегчение, от того, что тёплое тело Натта так тяжело вдавлено в неё, его тёплый голос у неё в ухе — но Элла покачала головой и извернулась, забиваясь чуть глубже под его защитную тяжесть.

— Не… не так, — услышала она свой голос. — Но… мне тоже жаль, Натт. Я должна была спросить тебя обо всём этом и искать твою правду с самого начала.

Она чувствовала, как его грудь наполняется и пустеет, тяжело и мощно, и набралась собственного дыхания, своей смелости.

— Ты расскажешь мне тогда? — прошептала она. — Остальное? Что случилось с тобой? Пожалуйста?

Натт издал низкий, тяжело звучащий стон, но она почувствовала его кивок, его шелковистые волосы потерлись о её щеку.

— В тот день, когда всё началось, — сказал он хрипло, — я был с тобой. Мы смеялись и бегали, и я поймал тебе крысу на обед. Но ты не стала её есть, и тогда я съел её сам. И ты ворчала на меня за это, но всё равно улыбалась мне и дразнила меня своими глазами. А когда я собрался уходить, ты поцеловала меня в щеку, и я хотел поцеловать тебя, но не стал.

Образы проносились через воспоминания Эллы, почти ошеломляющие своей яркостью. В тот день он был так нелепо притягателен, даже когда ел настоящую крысу, а его глаза на её глазах были такими тёмными, внимательными, блестящими с тем значением, за которым Элла так отчаянно хотела последовать. И она всё ещё могла видеть сожаление в этих глазах, всё ещё почти чувствовала его вкус, когда он сказал, что опаздывает к отцу и должен идти.

После она задавалась вопросом, было ли это прощание намеренным. То, как он отстранился после того, как она поцеловала его в тёплую щеку, его глаза были пристально устремлены куда-то в сторону, его обычно лёгкое тело стало напряжённым. Всё это намекало на то, что, возможно, он собирался уйти в тот день и никогда не возвращаться.

Но привычная, ноющая боль того воспоминания как-то сместилась, и Элла сглотнула, потянулась, чтобы найти его руку в темноте, сжимая пальцы на его напряжённом кулаке.

— А потом?

Тяжёлый выдох его тела над ней, ощущение того, как его голова опускается ей на плечо.

— А потом я вернулся домой, — сказал он без интонации. — И нашёл всех своих родных либо умирающими, либо мёртвыми. Моих братьев, их пары, их детей, как маленьких, так и подросших. А затем моего отца, всё ещё с мечом в руке, но без головы.

В горле Эллы раздался сдавленный звук, ещё один тяжёлый вздох Натта над ней.

— Один орк прожил достаточно долго, чтобы предупредить меня, — сказал он. — Это спасло мне жизнь. Я взял меч и кольцо моего отца и побежал. Мне потребовалось пять дней и ночей, чтобы спастись от них и найти путь обратно к горе.

Глаза Эллы крепко зажмурились, её дрожащая рука нашла тяжёлое кольцо на его кулаке и накрыла его своими пальцами.

— А потом что? — заставила она себя произнести. — Тот ужасный Капитан наверняка не был рад тебя видеть?

— Не был, — сказал Натт, — но он не мог убить меня прямо тогда и выдать себя, не сейчас, когда вся гора оплакивала эту потерю и жаждала мести. Несколько недель я пытался скрыться от его глаз, прячась в туннелях под горой и убегая в лес, когда риск становился слишком велик, — но это лишь призывало ещё больше смерти на мою голову, со всех сторон. И это был… — он вздохнул, — Гримарр, который увидел мою погибель и отправил меня к Баутул на далёкий юг, куда его отец и люди не могли последовать. Южные Баутул тогда не были союзниками горы, они были врагами.

— И они… заставили тебя заплатить, — прошептала Элла, вспоминая его слова ранее, ужасные намёки за ними. — За свою безопасность.

— Ах, — сказал Натт со смешком, который вовсе не был смехом. — Я был молод, я был Гриск, я был глуп, нетронут и беззащитен. Они делали всё, что хотели, со мной.

Гладкая, лёгкая обыденность этих слов делала правду за ними ещё более тошнотворной, и Элла прижалась лицом к мягкости под ней, чувствуя, как её рука сжимает его кулак сильнее.

— Но Баутул всё ещё здесь, в горе, не так ли? — сказала она. — Например… Оларр. И Силфаст. Все они в той комнате. Как ты можешь…

Напряжение вернулось в тело Натта над её телом, и она почувствовала, как его кулак сжался под её пальцами.

— Есть много тех, кого там не было, или тех, кто не причинил мне вреда, — сказал он. — И были некоторые среди них, кто защищал меня тоже. Но… — его тело дёрнулось, или, может быть, вздрогнуло, — есть действительно те, кому я всё ещё должен отомстить. Как только я стану Говорящим, я заставлю их прокричать правду об их грехах, чтобы все их сородичи услышали.

О. Так вот в чём тоже было дело, вот почему Натту нужно было стать Говорящим, почему он носил в себе такую горечь. Потому что те, кто причинил ему боль, всё ещё ходили на свободе, пока он всё ещё страдал. Охотились, раненые, одинокие, преданные и орками, и людьми.

Преданные ею.

И хотя скрученные мысли Эллы протестовали против этой идеи, она, казалось, въедалась всё глубже, окутываясь горькой, неоспоримой правдой. Она не знала ни о чём из этого, когда согласилась выйти замуж за Альфреда, и за это её можно было простить — но теперь? Теперь, когда она знала все эти ужасные истины, всё, через что прошёл Натт, она всё ещё носила кольцо Альфреда? Она вернётся к Альфреду и даст ему всё, что нужно, чтобы убить Натта, и его народ?

Но нет, нет, она сказала Натту, что потребует от Альфреда прекратить охоту на него, и она имела это в виду — но, опять же, это означало бы очень мало, если Альфред всё ещё планировал использовать её деньги для ведения войны против орков в целом. И… Элла поморщилась… она хотела продолжать видеться с Наттом, во всём этом. Держать его рядом. Как… питомца. Как то, что те ужасные орки делали с ним. Используя свою власть, своё преимущество, чтобы использовать его.

Ты вернёшься к этому человеку. Ты будешь улыбаться ему и лгать ему. Ты примешь его в то, что принадлежит мне.

Внезапно это показалось отвратительно жестоким, что Элла предложила Натту сделать такое — и что ещё хуже, что Натт согласился на это. Он хотел мести, сказал он, и, может быть, наставить рога Альфреду было бы местью — но это было бы также и предательством. Больше несправедливости. Больше горя.

И к чему это вело Эллу, после всего? Она должна была вернуться к Альфреду, и даже если бы этого не произошло, ужасные люди Альфреда уже были здесь. И она всё ещё носила кольцо Альфреда, она всё ещё должна была выйти замуж меньше чем через месяц, и если она этого не сделает, она потеряет всё. Своё богатство, свой дом, свои любимые земли, свои мечты стать леди. Всё исчезнет, потеряно, навсегда.

И сверх этого, помимо всего этого — Элла всё ещё не могла доверять Натту. Он лгал ей, о слишком многих вещах. И… она набрала дыхание, храбрость… возможно, он лгал и об этом. Возможно…

— Ты не имел в виду это, ведь так, — прошептала она. — Когда сказал, что мы всё ещё можем быть… друзьями. После того как я выйду замуж за Альфреда.

Над ней снова повисла тишина, а затем ещё один медленный вздох, густой и тяжёлый у её уха.

— Нет, — сказал он, очень тихо. — Я не мог бы, девочка. Я не мог бы вынести запах его мерзкого аромата на тебе, воюющий против моего, кричащий мне каждый раз, в каждом месте, где он прикасался к тебе. И я… — она слышала, как он сглотнул, слишком громко в тишине, — я больше никогда не буду питомцем, которого держат и используют по прихоти другого. Я скорее умру.

Последнее он произнёс с яростной, дрожащей уверенностью, и Элла почувствовала, как сама содрогнулась, что-то, казалось, сжалось и увяло глубоко внутри.

— Значит, ты лгал и об этом, — сказала она, голос звучал пусто. — И эти следующие несколько дней вместе — они, может быть, просто… прощание.

Это слово, казалось, зависло между ними, такое маленькое, но такое захватывающе фатальное, и стало только хуже, когда лицо Натта в её шее наклонилось и сделало глубокий вдох. Словно это было прощание, словно каждый вздох, каждый раз, когда он делал это, был на один ближе к последнему.

— Ах, — сказал он, так тихо. — Мне жаль, девочка.

Ему было жаль. Снова. И это была правда, он лгал ей снова, она тоже была предана, потеряна и одинока. И что произойдёт теперь, что будет дальше, что останется в след за такой пустотой?

Не было ничего, ничего, и наконец Элла сдалась темноте и заплакала.

Рыдания Эллы были громкими, постыдными, и остановить их было невозможно. В придачу с текущими слезами, сопливым носом и отчаянными, пронзительными всхлипами, которые, казалось, сотрясали её до самых костей.

Но каким-то образом Натт умудрился заключить её в свои сильные объятия и прижать лицо к своей тёплой груди, к мерному, мощному стуку сердца. Его нежные, лишенные когтей пальцы вытирали её мокрые глаза, убирали волосы с лица и безмолвно говорили: «Всё хорошо, всё будет хорошо, я всё ещё здесь».

Когда всхлипы наконец стихли, Натт всё ещё был рядом, продолжая ласкать и гладить Эллу с целеустремлённой, яростной нежностью. Говоря каждым прикосновением этих рук, шепча о своём сожалении, о своей правде, о своей привязанности.

Но не о любви, Элла это знала. Ведь она произнесла это болезненное слово чуть раньше, в пылу всего происходящего, и открыла ту опасную правду — а Натт, казалось, полностью проигнорировал её. Ведь разве можно лгать, как он, тому, кого любишь? Разве можно обманывать, насмехаться, кричать, предъявлять требования и — Элла сглотнула — проливать кровь?

— Так есть что-то ещё, о чём мне следует знать? — заставила себя спросить она, голос её прозвучал хрипло и надтреснуто. — Что-то ещё, о чём ты не говоришь мне правду, Говорящий?

Большое тело Натта дёрнулось, а его руки, продолжавшие гладить её, на мгновение замерли. Сказав «да», по факту, это было так, и внезапно Элле захотелось встряхнуть его, закричать на него, убежать и никогда не возвращаться…

— Я ещё не… — сказал Натт, голос его прервался, — рассказал тебе о другой стороне моего дара. Как Говорящего.

Сердце Эллы колотилось, она резко вскинула голову, пытаясь посмотреть на него, но встретила лишь эту проклятую темноту, скрывавшую его от её глаз.

— И? — потребовала она. — Что это?

Его руки снова принялись гладить её, разглаживая щеки, волосы.

— Он ищет правду, — сказал он, — от обоих говорящих. Не только от того, с кем я говорю, но и от… меня самого. Хочу я того или нет.

От него самого. Элла моргнула, её мысли метнулись прочь, находя… новые воспоминания. Натт, смотрящий ей в глаза, прямо в душу, и говорящий. Примешь ли ты меня. Ты будешь в безопасности. Эта правда принадлежит нам. Ты принадлежишь мне. Моя.

Элла медленно вздохнула и слегка ткнулась головой в крепкую грудь Натта.

— Вы, орки, — сказала она, снова ткнувшись, — отвратительны.

Натт издал рокот, который мог быть смешком, а затем она отчётливо почувствовала тёплые губы, мягко целующие её в лоб.

— Ах, — сказал он. — Может, мне теперь поймать для тебя свежую крысу на ужин?

Элла вздрогнула в ответ, и это было похоже на чистое облегчение, особенно когда Натт снова хмыкнул и прижался губами к её коже.

— Или хочешь голубя? — спросил он. — Или, может, змею? Я мог бы подарить тебе погремушку, в качестве подарка.

Элла в этот раз толкнула его локтем, но тоже улыбалась, и когда Натт потянул её за собой, она послушно пошла. Но всё ещё оставаясь в его объятиях; она чувствовала, как вздымается его грудь, как его руки крепко и властно сжимают её.

— Мне не следовало кричать на тебя или насмехаться, — сказал он тихо. — Я должен научиться лучше владеть этим. Мой гнев… — он сглотнул, — …не только на тебя. Ты — яркий дар для меня, девочка. Ты принесла мне огромную радость в эти последние дни.

О. Но это не значило, что он не злится на неё. Злится, потому что Элла не задавала правильных вопросов. Не хотела знать. А вместо этого хотела использовать его. Удержать его, именно там, где ей хотелось. Как питомца.

И почему, собственно, Элла решила, что имеет право на такое? Из-за своего богатства, своего положения? Потому что она будет леди? Или потому что Натт был… орком? Не человеком? Не… настоящим?

Лицу Эллы стало неприятно жарко, она сделала вдох, ощущая его тепло, его силу.

— Ты тоже принёс мне радость, Натт, — прошептала она. — И мне следовало подумать. Мне следовало спросить. Мне нужно… больше думать обо всём этом. Это было… слишком много.

Натт крепче сжал её, тёплые губы коснулись её виска.

— Ах, я понимаю, — прошептал он. — Я должен стремиться дарить тебе только мир и покой в эти ближайшие дни.

Грудь Эллы сжалась, но она хмыкнула, и на её губах появилась виноватая улыбка.

— И всё же, Наттфарр из клана Гриск, мы оба знаем, что ты не сделаешь ничего подобного. Ты будешь продолжать вести себя коварно, шокирующе, грубо и… совершенно неподобающе.

Смех Натта вызвал дрожь тепла по её позвоночнику — как и внезапное, целенаправленное движение его руки под её меховой накидкой, его когти слегка пощипывали её сосок.

— Не знаю, о чём ты говоришь, — пробормотал он, когда его пальцы щипали, сжимали, заявляли свои права — но потом он отстранился, и внезапно стало светло.

Это был свет свечи, заметила Элла, щурясь сквозь пальцы, — постойте, у него всё это время была там свеча, в пределах досягаемости?! Но её обвиняющий взгляд на его лицо встретил лишь кривую полуулыбку и лёгкий хлопок рукой по щеке.

— Я не хотел, чтобы ты думала, что я использую свой дар Говорящего против тебя, — сказал он. — Я хочу дать тебе возможность… подумать над этими вещами.

В животе Эллы что-то странно сжалось, но она смогла кивнуть, попытавшись улыбнуться. И когда Натт потянул её за собой, его рука была сильной и тёплой в её руке, было легко идти, прижиматься ближе к его теплу — по крайней мере, до тех пор, пока она не почувствовала ещё больше его следов, стекающих по её обнажённым бедрам.

— У тебя нет тряпки? — спросила она, оглядываясь. — Или моего старого платья?

В наблюдающих глазах Натта блеснул странный огонёк, а затем последовал осознанный, неторопливый взгляд вниз.

— Нет, — холодно ответил он, — нет. Я же велел сжечь твои платья, помнишь?

Верно. Рот Эллы приоткрылся, потом закрылся, а Натт самодовольно хлопнул её по щеке.

— Если будешь хорошей девочкой, — сказал он, — я почищу тебя позже. Своим языком.

Элла ахнула — громко, постыдно и совершенно предательски, — но Натт лишь ухмыльнулся в ответ и продемонстрировал, облизнув губы своим длинным, похотливым чёрным языком.

— Это доставит тебе удовольствие, — сказал он. — Да?

Жар в его глазах спрашивал, искал, говори правду — и Элла проглотила свой инстинктивный отпор и сделала глубокий, укрепляющий вдох. Правда. Она справится.

— Да, — прошептала она, унизительно, правдиво. — Это, безусловно, доставило бы мне удовольствие, Натт.

Его широкая, порочная ухмылка была наградой сама по себе, как и одобрительное сжатие его когтистой руки на её груди под накидкой.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь пойдём. Хочешь увидеть мои комнаты?

Его комнаты? Внезапная вспышка интереса была настоящей, о ней было легко говорить, и Элла с готовностью кивнула, запоздало оглядывая комнату.

— Да, конечно. Это одна из них?

Натт тоже кивнул, внезапно выглядя почти… смущённым, и Элла моргнула, глядя на это, а затем на комнату вокруг. Это была спальня, несомненно — они лежали на большой квадратной кровати, устланной мехами и с высокими стальными столбиками по углам, — а вдоль одной стены стояли полки, заваленные беспорядочным набором вещей, которые выглядели как одежда, инструменты и безделушки. А на других стенах — Элла склонила голову и подошла ближе, чтобы рассмотреть, не выпуская руки Натта — была резьба. Красивая, невероятно детализированная резьба по камню: орки, женщины, дети.

Элла видела, откуда они начинались, справа на этой стене, и как они, казалось, следовали по пути, от одной группы к следующей. Первая изображала огромного обнажённого орка, чьи волосы сияли, как солнце, и в одной когтистой руке он держал что-то похожее на кирку, занесённую над углом стены. А другой рукой он обнимал такую же обнажённую женщину, маленькую, но улыбающуюся, и рука женщины — Элла покраснела — была сжата вокруг его огромного, капающего члена.

И от этого члена великолепный поток тонких резных линий вёл к пяти другим оркам, каждый из которых заметно отличался от остальных. Первый был огромным и голым, с такими же огромными гениталиями, его мускулистые руки были скрещены на широкой груди. Следующий был не таким высоким, но шире, с мечом, зажатым в обеих руках. Третий был высоким и стройным, с дикими волосами и странно цепляющими взглядом глазами, а четвёртый был пониже и держал в когтистых руках книгу и перо. И последний в ряду — Элла изучала его в мерцающем свете свечи — нежно баюкал в своих мощных руках остроухого черноволосого младенца, в то время как строки красивого, извилистого, нечитаемого текста исходили из его открытого рта.

Это был Гриск. Говорящий.

— Что он говорит? — прошептала Элла, обращаясь к молчаливому Натту рядом с ней. — Ты можешь прочитать это?

Натт кивнул быстро, немедленно.

— Там написано: «Я — Гриск, — сказал он. — Я говорю за свой народ. Если ты не даруешь мне свою правду, я вытяну её из тебя и произнесу её так, чтобы слышали все».

Это были те же слова, что Натт произнёс ранее, та же клятва, и рука Эллы крепче сжала его руку, притягивая его ближе. А затем она перешла к следующей группе, соединённой такими же изящными резными линиями, идущими от члена говорящего орка.

— Его сын, верно? — спросила она с улыбкой, глядя на лицо Натта. — Вы, орки, по крайней мере, не отличаетесь тонкостью.

Натт ухмыльнулся в ответ, а затем начал водить Эллу вдоль ряда резьбы, следуя линиям от одного орка к другому. У всех этих орков рядом были женщины, некоторые высокие, некоторые низкие, и они почти все были полураздеты, как Элла, в коротких накидках и юбках. И на их руках всегда были дети, обычно один, но иногда двое или трое, и от одного из детей шла следующая группа, а затем следующая, и следующая.

— Этот орк, — сказал Натт с гордостью, указывая на высокого, опасного на вид орка с такой же высокой, топлес женщиной рядом, — был отцом моего отца. Тракфарр. Он и его пара Джойя родили двух сыновей. Один из них был моим отцом, — он постучал по более высокому из двух детей, стоявших под ними, — а другой стал отцом Трейна и Трака, которых ты встречала. И таким образом…

Голос Натта затих, когда он подвёл её к следующей резьбе, последней в ряду.

— Мой отец, — сказал он тихо. — И моя мать. И я.

Элла подошла ближе к стене, изучая её, сначала рассматривая крошечное личико Натта, прелестные заострённые ушки и курносый нос, уже острые зубки. А затем — отца Натта, высокого, покрытого шрамами и выглядящего мощно, с Наттом, баюкаемым в сгибе его руки, — и рядом с ним, прекрасную, улыбающуюся женщину с длинными вьющимися волосами.

— Её звали Соня, — тихо сказал Натт. — Мой отец говорил, что это хорошее сходство.

Его лишённая когтей рука потянулась, почтительно и нежно погладив каменное лицо женщины. И, моргая, глядя на неё, на него, Элла поняла — опять же, — что одежда, которая была на этой женщине, снова почти идентична её собственной. Короткая юбка. Меховая накидка. И непарные драгоценности, висящие в её ушах, в носу, и — Элла дёрнулась — даже длинная цепочка, свисающая из-под накидки, именно там, где мог быть пирсинг соска.

Элла всё ещё моргала, переваривая это, когда Натт проследил за изогнутыми линиями от Ракфарра к… ничему. Пустая стена. Пустота.

Это было настолько поразительно, что Элла дёрнулась, её взгляд метнулся к Натту рядом с ней, а он грустно улыбнулся, приложив ладонь к гладкому камню.

— Они ещё не вырезаны, — сказал он. — Не до тех пор, пока я не проживу достаточно долго, чтобы обзавестись парой и сыном, чтобы нести этот дар для моего народа. Если я потерплю в этом неудачу, — его рот сжался, глаза отвелись в сторону, — это будут Трейн или Трак, если боги сочтут нужным благословить одного из их сыновей как Говорящего.

О. О. Глаза Эллы внезапно уставились на пустую стену, потому что, опять же, она даже не подумала об этом. Натт хотел пару. Натт хотел сына. Не незаконную, тайную связь в качестве питомца уже замужней леди.

И он говорил ей об этой правде в ту первую ночь, не так ли? Я жаждал объявить тебя своей парой, — сказал он. Я должен был бы зачать с тобой так много сыновей, что у меня был бы целый выводок.

Но этому не бывать.

Элла вынуждена была потереть глаза, от внезапного жара, покалывающего лицо. Боже правый, она была глупой, такой высокомерной, такой самонадеянной. Двенадцать поколений рода Натта, вырезанных на проклятой стене, просто ожидающих, когда он передаст свой редкий, невозможный дар собственному сыну, — а она хотела его как питомца.

— Твой портрет будет прекрасен, Натт, — сказала она сквозь сдавленность в горле. — И у тебя будет целый выводок, я знаю это. Ты установишь новый рекорд, и все твои потомки будут восхищаться тобой и удивляться твоей шокирующей мужской силе.

Натт на мгновение замер, но потом снова улыбнулся, пусть и довольно вяло в этот раз.

— Они дадут мне самый большой член из всех, — сказал он легко. — И, может быть, они вырежут его извергающим семя прямо на пол у моих ног.

— Безусловно, — сказала Элла, выдавив в ответ улыбку. — И на всех, кому не посчастливилось оказаться рядом.

Натт повернулся к ней, его глаза всё ещё были в тени, но он поднял палец и щёлкнул её по щеке когтем. — Только если они такие же милые, очаровательные девчонки, как ты, — пробормотал он. — И только если они одеты именно так, как должна быть одета пара орка.

И о, он сказал это, он сказал это, и его глаза метнулись к стене, к его собственной матери, которая выглядела точно так же. И что-то в груди Эллы сжалось так сильно, что она не могла дышать, и её сглатывание было слышимым, эхом отражаясь от проклятых каменных стен этой древней, прекрасной, опустошительной комнаты.

— Я… мне нравится одеваться так, — прошептала она, обращаясь к его груди, потому что не хватило смелости встретиться с ним взглядом. — Мне нравится доставлять тебе удовольствие, Натт. Я… я хотела бы делать это чаще.

И будь он проклят, но она почувствовала его тёплую руку, приподнимающую её подбородок, заставляющую посмотреть на него. Те глаза, искрящиеся силой, смыслом, правдой.

— Скажи это снова, — прошептал он тихо, и Элла сглотнула, кивнула, выдохнула.

— Мне нравится доставлять тебе удовольствие, Натт, — сказала она, в этот раз легче, и это была его магия, но в этот момент ей было всё равно. — Я хочу доставлять тебе больше удовольствия. Я хочу быть по-настоящему твоей, в эти следующие дни. Я хочу доверять тебе. Я хочу быть… ею.

Ей не нужно было уточнять, потому что Натт знал, он знал.

— Ты желаешь не только быть моей покорной гостьей, здесь, чтобы почитать меня, — продышал он, — но желаешь сыграть со мной в игру поглубже, моя грязная, глупая девочка. Ты желаешь, чтобы я относился к тебе как к своей паре.

Боже, Элла хотела этого, и она кивнула — страстно, открыто, с тоской.

— Да, — прошептала она. — Я хочу быть… Эллой из клана Гриск.

Это было безумие, чистое и незащитимое, эти шокирующие слова, сорвавшиеся с её губ, — но Натт издал хриплый, дрожащий стон, его ресницы затрепетали, острый зуб впился в нижнюю губу.

— Снова, моя девочка, — продышал он, — ты не знаешь, чего желаешь. Чтобы сыграть в такую игру, ты должна показать мне, что ты достойная пара для Говорящего. Ты должна показать себя не только покорной гостьей в моём доме, но и покорным партнёром. Ты должна свободно говорить правду без моих подсказок, ты должна помогать мне в моём призвании, ты должна поддерживать мою работу с моими братьями и помогать моему делу с нашим Капитаном. И, ты должна не только приветствовать мои прикосновения, но и жадно искать их, без стыда и сожаления. И отныне… — те глаза потемнели, зафиксировавшись на её глазах, и он тоже говорил правду, говорил, — …этот человек должен быть мёртв для тебя. Его имя не должно ничего для тебя значить. Его драгоценности не должны ничего значить.

О. Слова вспыхнули за глазами Эллы — горячие, властные, опасные, — но необузданная, отчаянная жажда была ещё сильнее, закручиваясь туго, сжимаясь всё теснее. И когда рука Натта коснулась руки Эллы, скребя по твёрдому золоту её помолвочного кольца, это было так же сильно, как крик, как пощёчина, как порыв ветра в лицо.

Опять же, она даже не подумала. Натт мыл её и одевал, но всё это время она продолжала носить это. Наверное, даже пахла Альфредом, дразня Натта этим всякий раз, когда двигалась.

И Элла сделала быстрый, дёрганый кивок — а затем намеренно протянула свою руку, ту самую руку, дрожащую, ждущую. И под этими чёрными, всевидящими глазами, устремлёнными на неё, Натт медленно, намеренно снял кольцо — а затем небрежно, порочно отбросил его через плечо, к полкам напротив, где оно подпрыгнуло на куче одежды и замерло, его крупный бриллиант безобидно поблёскивал в свете свечи.

— Ты не знаешь, чего желаешь, — снова сказал Натт с почти сожалеющим движением руки по её теперь уже голому пальцу, — но в этот момент, со всеми этими новыми правдами, воюющими у меня в голове, самая сильная из всех была именно эта. Здесь. Шепчущая тихо, обещанием, или, возможно, сожалением, между ними.

— Но я хочу научиться, Натт, — прошептала Элла. — В эти следующие несколько дней. С тобой.

Улыбка Натта была кривой, смирившейся, шепчущей об обещании или, возможно, о сожалении.

— Ах, ты научишься, моя глупая маленькая девочка, — сказал он. — Научишься.

Следующий день прошёл в водовороте шокирующих, совершенно сюрреалистичных встреч, каждая из которых была возмутительнее предыдущей.

Началось всё с того, что Элла проснулась и обнаружила, что её сонное, ноющее тело распласталось поверх Натта, а его твёрдость уже тычется между её ног — и почувствовала, как её дерзкое тело скользит вниз, чтобы насадить себя на неё, казалось, по собственной воле. А затем она приняла его в сказочной, изумлённой тишине, и лишь когтистые руки Натта на её бёдрах были единственным признаком того, что он не спит — по крайней мере, до тех пор, пока он не извергся в неё, а из его горла не вырвался поток стонущего чёрного наречия.

Элла была по-настоящему липкой и грязной, когда Натт поднял её на ноги, и на этот раз он откуда-то достал тряпку и частично вытер её, не дожидаясь просьбы. Но не до конца, и когда он, наконец, зажёг свечу и вывел её из комнаты, выяснилось, что его охрана — все четверо тех пугающих орков — стоят прямо там, околачиваясь за открытой дверью, и были свидетелями абсолютно всего, что происходило внутри.

Унижение, казалось, проглотило Эллу заживо, и его усугубляли лишь громовой хмурый взгляд Даммарра, изящно наморщенный лоб Варинна и любопытные, скользящие взгляды Трака и Трейна, оглядывающие её фигуру. Задерживаясь в особенности ниже её слишком короткой юбки, и когда Элла бросила короткий, вороватый взгляд вниз, она обнаружила, что её обнажённые бёдра всё ещё отмечены белым, красным и — она почти застонала — отчётливыми полосами чьих-то когтистых пальцев. Зрелище, которое Даммарр тоже изучал: его рука сжалась в кулак, желваки заходили на щеках.

— С тобой всё хорошо, женщина? — вмешался Варинн с искренним беспокойством в голосе, осторожно принюхавшись. — Тебе нужно исцеление?

Элла действительно не могла ни говорить, ни двигаться, и слава богам, Натт был рядом, тяжело обняв её за плечи — но, будучи проклятым орком, он затем одарил её холодной улыбкой, вздёрнув брови.

— Ах, мы идём к Эфтерару сейчас, — сказал он непринуждённо. — Милое девственное лоно моей девочки ещё не научилось принимать как следует, когда её трахают по полной.

Грубые, грязные слова пустили ошеломляющий холодок по позвоночнику Эллы, её огромные и шокированные глаза были прикованы к его глазам — но вот оно, он имел в виду именно это, когда говорил, что ей нужно доказать это. И она точно не могла провалить его испытание так быстро, не сейчас, не на глазах у всех его братьев.

— В самом деле, — заставила она себя сказать как можно твёрже. — Особенно с таким шокирующе большим членом, как у тебя, Натт.

Её лицо тут же залилось алым румянцем — неужели она и правда только что это сказала? — но порочная ухмылка Натта в ответ почти того стоила, как и одобрительное пожатие его руки на её заднице.

— Ах, ты научишься, девочка, — бодро сказал он. — А теперь давай посмотрим остальные мои комнаты, прежде чем мы уйдём.

Элла безмолвно кивнула с искренней благодарностью и позволила Натту провести её дальше в эту комнату. Похоже, это была какая-то прихожая, с разбросанными тут и там скамьями и столами, многие из которых были накрыты обязательными мехами.

— Это наша комната для собраний, — сказал Натт, махнув в её сторону. — А это, — он подвёл Эллу к другой двери, за которой виднелась большая комната, увешанная внушительным количеством смертоносного на вид оружия, — где мы тренируемся и устраиваем дуэли. А здесь спит моя охрана, и часто я сам.

Последняя была маленькой, уютной на вид комнаткой, с раскиданными по полу густыми мехами, и Элла почувствовала странную душевную боль при мысли о том, что Натт спит здесь, в этой маленькой комнате, с ними. С этим… Даммарром.

— А здесь, — продолжил Натт, указывая на небольшую группу дверей в задней части этой комнаты, расположенных полукругом, — куда могут прийти любые орки, нуждающиеся в безопасности или покое. Они находятся за пределами охраны Говорящего, где до них не добраться.

Это была продуманная планировка, несомненно, и когда Элла высказала это вслух, она заслужила ещё одно одобрительное похлопывание от Натта и ещё один свирепый взгляд от Даммарра. А затем Натт, к счастью, увёл её подальше от своих братьев, в маленькую комнатку, увешанную тканью и сильно пахнущую благовониями. В одном конце стоял длинный узкий стол с рядом резных фигурок, и когда Элла подошла поближе, чтобы рассмотреть, она поняла, что это святилище. Место для поклонения предкам, возможно, или богам.

— Кто они? — спросила она, рассматривая ряд фигурок, и Натт, соответственно, подошёл и назвал ей их имена, касаясь каждой с осторожным, тихим благоговением. Задержавшись в особенности на одной, которая показалась смутно знакомой — «Это Гриск, первый из моего народа», сказал он, в то время как мысли Эллы метнулись к стене и изображению первого Говорящего на ней. А затем Натт остановился на фигурке, которая, как ни странно, была вырезана в форме женщины, но с большим круглым животом и парой непропорционально раздутых грудей.

— Я хочу, чтобы ты подошла и почтила нашу богиню Акву, — сказал Натт, махнув Элле через плечо. — Она мать всех пяти кланов.

Элла кивнула и подошла ближе, разглядывая фантастическую фигурку — она была прекрасно вырезана и действительно шокирующе реалистична — и неуверенно взглянула на Натта.

— Что её порадует? Мне следует встать на колени?

На губах Натта появилось ещё больше веселья, в глазах мелькнула очередная искра вызова.

— Женщина не чествует Акву, стоя на коленях, — сказал он. — Ты должна свободно поделиться с ней доказательством своей радости, с орком. Только тогда она сочтёт тебя одной из своих дочерей.

Он тоже говорил это всерьёз, и Элла действительно делала это, делала — но даже так она почувствовала, что с трудом сглотнула, её взгляд воровато метался между Наттом и фигуркой.

— Будет ли достаточно, если я встану перед ней, — сказала она, — и покажу ей это?

Она неуверенно махнула рукой вниз, на свои испачканные, липкие бедра — верное доказательство их совместного удовольствия, — но, конечно, это было бы слишком просто, и Натт медленно, намеренно покачал головой, в его глазах мерцало веселье.

— Недостаточно, — сказал он. — Иди сюда, я помогу тебе усвоить этот урок.

С этими словами он подошёл ближе и буквально развернул Эллу, так что она оказалась спиной к резьбе — а затем, пока Элла ахала от шока, он согнул её пополам и задрал её слишком короткую юбку. Выставляя всё напоказ, совершенно распутно и унизительно, перед проклятой богиней, а затем — Элла застонала — скользя своим когтистым пальцем нежно, дразняще в её истекающую влагой складочку.

А затем, когда его пальцы осторожно раздвинули её, и Элла почувствовала, как ещё больше этой предательской влаги стекает по её бедру, Натт заговорил. Не теми словами, которые Элла понимала, а вместо этого медленным, раскатистым, благоговейно звучащим чёрным наречием. Прося благосклонности богини, очевидно, от имени Эллы, и это было всё, что она могла сделать — держать себя там, обнажённую, беззащитную и протекающую перед богиней, борясь за то, чтобы следовать, дышать, быть.

Когда Натт наконец снова поднял Эллу, его глаза были одновременно тёмными и странно яркими, а его влажные пальцы потянулись к её рту, просовывая свою солёно-сладкую грязь между её губ.

— Хорошая девочка, — сказал он мягко. — Аква видит тебя и знает тебя. Она довольна тобой. Она наверняка благословит тебя.

Что ж. Странное, необъяснимое облегчение разлилось под кожей Эллы, и она подарила Натту робкую, дрожащую улыбку.

— Спасибо, — пробормотала она. — Я уверена, что мне понадобится благословение во всём этом.

Ухмылка Натта была тёплой, одобряющей, обнажающей все острые белые зубы.

— Ах, — сказал он. — А теперь пойдём. Чем скорее мы дойдём до Эфтерара, тем меньше он будет нас ругать.

Но, как вскоре обнаружила Элла, после очередного, к счастью, спокойного перехода по тёмным коридорам, этот огромный орк Эфтерар с обнажённой грудью и лицом в шрамах и впрямь был любителем побранить, особенно когда дело касалось Натта.

— Как долго ты ходишь на этой ноге, Гриск? — строго спросил он у Натта на безупречном всеобщем языке, как только велел ему сесть на одинокий деревянный стол в комнате, похожей на смотровую. — В этой кости усталостный перелом, твои мышцы держатся на ниточках, и, — он всмотрелся в руку Натта, — что, чёрт возьми, случилось с твоей вращательной манжетой?

Натт выразительно закатил глаза, глядя на Эллу через плечо Эфтерара, побудив этого орка выпрямиться во весь рост и смерить Натта свирепым взглядом.

— Я это почувствовал, глупый ты Гриск, — сухо сказал он. — В один прекрасный день ты потеряешь проклятую конечность, и поделом тебе будет.

— Ах, Эш-Кай, когда-нибудь ты проявишь немного беспокойства о том, что на твоего Говорящего охотятся, — огрызнулся в ответ Натт, хотя в его голосе не было настоящей злобы, и Элла не могла отделаться от ощущения, что они проделывали это уже много раз. — И что твой напыщенный Капитан запретил мне даже поднимать клинок. Не говоря уже о том, чтобы пускать кровь, которая принадлежит мне.

— Да, и он также запретил тебе вообще выходить наружу, — парировал Эфтерар, теперь осторожно прижимая свою большую когтистую руку к раненому бедру Натта. — И посмотри, как хорошо это сработало.

— Ах, ну, в этот раз он не запретил, — огрызнулся Натт, его веки дрогнули и закрылись, когда он со свистом втянул воздух сквозь зубы. — В этот раз он…

Но тут он резко замолчал, бросив вороватый взгляд на Эллу. И в этом что-то было, что-то, чего Натт всё ещё не хотел, чтобы она знала, и Элла заставила себя проглотить внезапную обиду, держать голову высоко. Она докажет ему это. Обязательно.

— С Наттом всё будет в порядке? — спросила она, обращаясь к покрытой шрамами спине Эфтерара. — Он действительно был довольно тяжело ранен.

Взгляд, который Эфтерар бросил на неё через плечо, был кривым и куда более мягким, чем тот, которым он только что одарил Натта.

— Да, с ним всё будет в порядке, — сказал он, перемещая руку на плечо Натта и осторожно кладя её поверх раны. — А вот с тобой…

Он убрал руку с плеча Натта, полностью повернувшись к Элле, а позади него Натт экспериментально повёл плечом, его выражение лица было несомненно довольным. Без сомнения, потому что — у Эллы снова отвисла челюсть от шока — не было ни малейшего следа того, где была рана Натта, ни единого шрама или царапины. Ещё больше невозможной магии от этих невозможных орков.

— Ах, мне следовало быть с ней поосторожнее, — сказал Натт теперь, с лёгкостью спрыгивая со стола и хмуро глядя на Эллу сверху вниз. — Она крепкая девчонка, но не посмотришь ли ты, брат? Пожалуйста?

Элла дёрнулась, как от странного упоминания её как крепкой, так и от удивительной вежливости, ведь она наверняка никогда раньше не слышала, чтобы Натт говорил «пожалуйста»? Но орк Эфтерар уже кивал, подходя ближе и смотря… туда. Почти так, словно он мог видеть самые сокровенные места Эллы сквозь кожу её юбки, и она подавила желание прикрыться, спрятаться. Наверняка, если Эфтерар был кем-то вроде лекаря, он и раньше видел подобные вещи, не так ли?

— Она исцелится, Гриск, — сказал он наконец, — но я могу помочь, если хочешь.

Натт тут же кивнул и похлопал по столу, где только что сидел.

— Иди сюда, девочка, — сказал он. — И никаких прикосновений, брат.

Последнее было сказано довольно резко, и Эфтерар вздохнул и закатил глаза.

— Вы, Гриск, и ваши нежные носы, — сказал он. — Тогда через твою руку?

Натт коротко кивнул, и так начался ещё один сюрреалистичный, совершенно унизительный инцидент, в котором после короткого объяснения Натт задрал юбку Эллы, широко раздвинул ей ноги и снова прижал ладонь к её мокрому, грязному нутру. В то время как этот Эфтерар затем положил свою собственную руку поверх руки Натта, якобы используя свою удивительную магию, чтобы исцелить её, даже сквозь тёплые, обхватывающие пальцы Натта.

— Этого должно хватить, — сказал Эфтерар, отстраняясь, и Натт тоже убрал руку. А затем — на этот раз шок Эллы был ближе к насмешливой покорности — Натт принялся слизывать грязь со своих пальцев, медленно и тщательно, как будто Эфтерара здесь и не было.

Но Эфтерар, казалось, тоже ничего не замечал, его глаза снова были твёрдо устремлены на пах Эллы, даже после того как она с запозданием одёрнула свою слишком короткую юбку.

— Так лучше, Гриск? — спросил он её. — Ты чувствуешь какую-нибудь боль?

Гриск. Последовал ещё один момент шока, на этот раз более оглушительный, потому что этот орк думал… он думал, что Элла была Гриск. Он думал, что они с Наттом были парой.

Взгляд Натта внезапно стал бунтарским, поблёскивая на неё из-за плеча Эфтерара, и Элла почувствовала, как медленно, осторожно качает головой.

— Никакой боли, — сказала она, попытавшись улыбнуться. — Огромное вам спасибо, сэр. Мы вам очень благодарны.

Это заслужило одобрение Эфтерара, и Натта тоже, и когда Натт вывел её обратно из комнаты, его улыбка была беспечной, его большое тело вытянулось высоко, чтобы провести пальцами по каменному потолку.

— Ах, это гораздо лучше, — сказал он, сделав скользящий прыжок вбок на своей ранее травмированной ноге. — Что скажешь насчёт пробежки?

И так начался следующий шокирующий инцидент дня, в котором Натт мчался через Гору Орков, а Элла неслась по пятам, то безудержно смеясь, то отчаянно глотая воздух. Она не бегала так свободно уже несколько месяцев, а может, и лет, и яркая, безудержная радость от полёта её тела в пространстве, прохладный воздух, овевающий кожу, были чем-то, о чём она, возможно, совершенно забыла.

— Извините! — крикнула она назад, когда чуть не врезалась в того, кто казался, по необъяснимой причине, орком поменьше, даже ниже её ростом, — но тут она резко затормозила, тяжело дыша, потому что было что-то в лице этого орка, что отличалось от остальных. И в одно мгновение Натт тоже остановился, сунув лампу Элле в руки и коротко сжав её плечо, проходя мимо.

— Тимо, — сказал он, — в чём дело? Что тебя тревожит?

Его голос внезапно стал тихим, осторожным, он опустился на корточки перед маленьким орком и осторожными руками приподнял его лицо. И вот очередной шок Эллы за этот день, потому что этот маленький орк был просто… юным. Его серое лицо было симметричным и без шрамов, уши идеально заострены, тело гладкое, тонкое и долговязое. И Элле сильно, пугающе вспомнилось, как выглядел Натт примерно в этом возрасте, все те годы назад.

Но причина, по которой остановилась Элла и по которой остановился Натт, заключалась в том, что этот юный орк… плакал. Пытался сдержаться, несомненно, его глаза с длинными ресницами часто моргали, острый зуб прикусил губу. Но пока Элла смотрела, ещё одна мокрая дорожка вырвалась из его глаза, и он смахнул её нетерпеливой когтистой рукой.

— Ничего, — сказал юный орк, бросив быстрый, беспокойный взгляд на Эллу, — но руки Натта на его плечах мягко встряхнули его, возвращая взгляд юного орка к своему лицу.

— Не бойся мою девочку, — твёрдо сказал он. — Она тоже знала подобное горе и отчаяние и давно доказала, что будет хранить наши истины в безопасности. А теперь, брат, — его голос смягчился, — позволишь ли ты мне поговорить с тобой как Говорящему?

Юный орк снова заколебался, но на этот раз его глаза остались на Натте, и он коротко, дёргано кивнул. Натт тоже кивнул, и на этот раз, наблюдая за этим, Элла почти чувствовала вспышку его магии, гипнотическую, сверкающую хватку его глаз.

— Храбрый Гриск, — тихо сказал он, когда глаза юного орка были прикованы, широкие и немигающие, к его глазам. — Теперь я хочу услышать, что тебя тревожит.

— Это Скаап, — сказал орк, сразу же, сдавленным голосом. — Он спарринговал со мной эти последние недели, он научил меня многим хорошим приёмам Скай, но теперь, — его лицо исказилось, губа задрожала, — он говорит, что я должен платить ему за то, что он мне дал. И теперь я должен давать ему это каждый раз, когда мы спаррингуем вместе.

Из горла Натта вырвался низкий, непрерывный рык, но его тело оставалось совершенно неподвижным, глаза твёрдо смотрели в глаза орка поменьше.

— Скаап неправ, требуя этого от тебя, — сказал он. — Ты ещё не достиг совершеннолетия, и к тебе ещё не прикасался тот, кого ты сам выбрал. И поэтому, брат, я должен запретить тебе снова спарринговать со Скаапом, пока не будут выполнены оба эти условия.

Юный орк издал протестующий скулёж, но Натт покачал головой, его глаза блестели, непреклонные.

— Я также должен поговорить об этом со Скаапом, — сказал он. — Но он будет знать, что это я вызвал это и вытянул из тебя эту правду. И как только я это сделаю, я найду другого Скай, чтобы он спарринговал с тобой. Того, кто не будет предъявлять тебе таких требований.

Юный орк кивнул, быстро и горячо, и Натт улыбнулся ему и одобрительно похлопал по щеке.

— Ты хороший, храбрый Гриск, Тимо, — сказал он. — Когда ты вырастешь, если пожелаешь, ты станешь одним из самых грозных бойцов среди нас. Даже Скаап будет дрожать от страха перед тобой.

Это тоже было сказано под заклинанием правды, Элла чувствовала это, и было ясно, что юный орк тоже знал это, его губы изогнулись в улыбке, глаза потеплели, в них читалось облегчение и почти надежда, когда он посмотрел на Натта.

— Ты правда так думаешь, Говорящий?

— Ах, я знаю это, — твёрдо сказал Натт. — А теперь, может быть, ты пойдёшь найдешь Трюгве и скажешь ему, что я разрешил вам двоим спарринговать в моих комнатах. У Даммарра есть новое копьё, которое тебе понравится, и, может быть, он разрешит тебе попробовать его, если ты вежливо попросишь.

Внезапная улыбка юного орка была широкой и восхищённой, и он снова горячо кивнул.

— Да, Говорящий, я пойду, — сказал он. — Я благодарю тебя.

С этими словами он умчался по коридору, и Элла поймала себя на том, что улыбается ему вслед, а затем смотрит на Натта — но тут её улыбка разом померкла. Потому что вместо терпеливой теплоты, которую он излучал мгновение назад, лицо Натта было тёмным и грозовым от ярости.

— Теперь я должен разобраться с этим, — ровным голосом сказал он. — Это будет неприятно. Хочешь, я верну тебя в свои комнаты, пока буду это делать?

Элла моргнула, но её голова уже инстинктивно моталась, говоря «нет». Нет, Натт не мог оставить её сейчас, не тогда, когда он так выглядел, — и он коротко кивнул, схватил её за руку и забрал лампу, и почти потащил её по тёмному коридору.

По крайней мере, у Эллы всегда было неплохо с ориентацией в пространстве, и, несмотря на извилистый лабиринт, которым была эта гора, она могла сказать, что он ведёт её куда-то в новое место, туда, где она ещё не была. Коридоры здесь были ýже, чем раньше, и, возможно, даже темнее, без единого признака света за любой из дверей, которые они проходили.

Наконец Натт резко свернул в одну из этих дверей, из-за которой доносились отчётливые звуки шума. Шум, который, казалось, немного стих, когда Натт вошёл внутрь, а затем поднял фонарь и окинул комнату сверкающим взглядом.

И вот очередной шок Эллы за этот день, потому что около дюжины обитателей комнаты были почти поголовно в полураздетом виде, и почти все — трогали друг друга. Не только трогали, но и извивались, гладили и… трахались, открыто используя рты, руки и… другие места. И Элла поймала себя на том, что с отвисшей челюстью смотрит на невозможное, возмутительное зрелище: огромный, мускулистый орк, стоявший ближе всех к ней — возможно, самый большой орк, которого она пока видела в этой горе, — перед которым сейчас стоял согнувшись другой обнажённый орк, и первый в данный момент вонзал свой гладкий, шокирующе большой голый член глубоко между разведённых ягодиц второго орка.

Благие боги. Элла, казалось, не могла пошевелиться или перестать пялиться, даже когда голова огромного орка повернулась, чтобы посмотреть на неё, его глаза с длинными ресницами были тёмными, вызывающими, возможно, даже презрительными. И он двигался ещё медленнее, вытягивая свою толстую твёрдость почти до конца, пока она смотрела, — а затем удерживая взгляд Эллы, когда он легко вонзил его обратно. Медленно, дразняще, совершенно дерзко, в то время как орк, согнувшийся под его огромными руками, ахал, давился и стонал…

К счастью, Натт оттащил Эллу прочь, уверенными шагами пересекая комнату, и его суженные глаза зафиксировались на одном конкретном орке, который в данный момент вбивал свой пах в рот стоящего на коленях орка.

— Скаап, — рявкнул Натт. — Я призываю тебя Говорить со мной.

Движения орка на мгновение замерли, что-то изменилось в его глазах — и он грубо оттолкнул от себя стоящего на коленях орка и натянул штаны, которые, к счастью, были на нём.

— А я призываю тебя пойти на хуй, Наттфарр, — сказал он глубоким голосом с сильным акцентом. — Тебе не о чем Говорить со мной.

— Ах, есть о чём, — огрызнулся в ответ Натт. — Сегодня я добьюсь твоего слова, что ты больше никогда не прикоснёшься к брату, не потребуешь и не предложишь сделать это, пока он не достигнет полного совершеннолетия. И пока он сам не попросит тебя.

Комната вокруг затихла, орки замедлили свои развлечения, чтобы посмотреть, послушать.

— Ах, маленький Тимо побежал ябедничать на меня, да? — сказал орк с усмешкой. — Я не нарушал ни закона, ни клятвы. Я лишь сделал предложение, которое приносит выгоду обеим сторонам.

— Не насмехайся надо мной своей ложью, Скаап, — бросил в ответ Натт. — Я заставил нашего брата сказать мне эту правду. Ты дал то, что он считал даром, даром, которого он очень желал, а затем ты украл его у него и поставил эти условия за его возвращение. Это неправильно. Это ниже твоего достоинства. Это предаёт твою собственную родню.

— Я не нарушал ни закона, ни клятвы, — повторил орк насмешливым голосом. — И ты даже не настоящий Говорящий. А потому мне больше нечего тебе сказать. Я буду делать с твоим хорошеньким младшим братом всё, что захочу.

С этими словами он действительно снова спустил штаны, повернулся обратно к орку, который его сосал, и вонзил свой полувставший член ему в рот. Посылая Натта очень откровенно и очень публично на хуй.

Шок Эллы смешался с вспыхнувшей, яростной злобой, которую она видела отражённой в сверкающих глазах Натта перед ней. И когда Натт снова сунул ей фонарь, она взяла его, и даже инстинктивно сделала шаг назад, к ближайшей стене.

Внезапный, стремительный замах Натта в лицо орку был размытым пятном острых чёрных когтей и сжатых движущихся мышц — и хотя орк быстро увернулся, он был недостаточно проворен, и коготь Натта зацепил его щёку, длинная полоса уже наливалась красной кровью.

В комнате внезапно воцарилась полная тишина, когда голова орка медленно повернулась, его глаза зафиксировались на Натте с неприкрытой, горькой ненавистью — а затем, с поразительной скоростью, он прыгнул и повалил Натта на пол. Их общий вес с тошнотворным стуком ударился о камень, их руки и когти били, размахивали и вонзались в мышцы и кости.

Элла прижала руку ко рту и попятилась ещё дальше к стене, её глаза метались по оркам вокруг, которые наверняка были друзьями этого орка. Но никто из них не сделал ни малейшего движения, чтобы вмешаться, хотя все они наблюдали с несомненным интересом, а многие отошли в сторону, словно давая Натту и орку больше места, словно эта шокирующая сцена действительно получила их одобрение.

И хотя Элла ничего не смыслила в драках, а её сердце в данный момент пыталось выпрыгнуть из горла, даже она видела, что Натт хорош в этом: быстрый, сильный и абсолютно решительный. И хотя другой орк тоже был хорош, такой же быстрый и агрессивный, он дрался, чтобы победить Натта, в то время как Натт дрался лишь для того, чтобы вцепиться в шею орка, в его густые торчащие волосы…

Именно тогда, когда орк повалил Натта на спину, занеся кулак для удара прямо вниз, руки Натта вцепились в голову орка и рванули её к себе. И снова Элла почувствовала знакомую, вспыхивающую силу его магии — и внезапно всё стихло. Тела двух орков застыли на месте, их взгляды встретились, единственным движением было их хриплое, прерывистое дыхание.

— А теперь, Скаап, — с поразительным хладнокровием произнёс Натт, — мы будем Говорить на глазах у наших братьев. И поскольку я терпеливый Говорящий, я позволю тебе выбирать. Хочешь ли ты поклясться мне, что больше никогда не прикоснёшься к тому, кто не достиг совершеннолетия? Или ты хочешь рассказать нам о самом молодом орке, которого ты брал? О самом молодом Скай, возможно? Возможно, даже о брате или сыне того, кто сейчас нас слышит?

Напряжение, казалось, затрещало в комнате, и брошенный вокруг взгляд показал, что наблюдающие орки теперь выглядели неспокойными, подозрительными, возможно, даже злыми. К счастью, их взгляды были устремлены не на Натта, а на их всё ещё молчащего брата, и Элла не могла отрицать далёкого, дрожащего облегчения от этого зрелища. Значит, даже если все эти орки были вопиющими распутными эксгибиционистами, по крайней мере, во всём этом были какие-то правила, какие-то вещи, которые в конце концов всё ещё оставались священными.

— Как будто у тебя есть право судить об этом, Говорящий, — выдохнул орк Натту, хотя его лицо блестело от пота, а глаза были широко раскрыты и смотрели на Натта под ним. — Все мы знаем, как ты привлёк Баутул на свою сторону, когда был ещё молод и красив. Скольких из них ты обслужил? Сорок? Пятьдесят?

Страх и отвращение поднялись в животе Эллы, потому что теперь она знала, что Натт попался в это, он тоже должен был говорить правду — но его глаза, смотрящие на орка над ним, даже не дрогнули.

— Ах, — холодно сказал он, — и те, кто ещё не вкусил моей мести за свои грехи, скоро это сделают, когда наш Капитан сделает меня Говорящим этой горы. А теперь ты произнесёшь эту клятву, Скаап. Или же назовёшь нам имя этого орка.

Его голос стал глубже, пока он говорил, разливаясь ровно и мощно по комнате, и большое тело Скаапа заметно дрожало, его глаза вылезли из орбит, пока он смотрел на Натта под собой. Как будто он изо всех сил пытался вырваться, но спасения не было, и Элла видела, как его рот открывается, как он с трудом делает глубокий вдох…

— Я больше не прикоснусь к тому, кто не достиг совершеннолетия, — выпалил он на одном дыхании. — В этом я клянусь перед всеми своими братьями.

Повисла короткая, гнетущая тишина, глаза орка наконец зажмурились, его голова сильно, судорожно вздрогнула — и Натт легко отпихнул его в сторону, вскочил на ноги, выпустив когти, по его телу пробежала дрожь. Выглядя внезапно огромным, мощным, опасным, смертоносным.

— Я ищу сильного Скай, который будет тренироваться с Тимо и обучать его вашим приёмам, не требуя ничего взамен, — сказал он, обращаясь ко всем в комнате. — Кто окажет мне эту милость перед лицом грехов вашего брата?

На мгновение повисла тишина, тёмные глаза метались вокруг. А затем на другом конце комнаты первый орк, которого увидела Элла — тот огромный, который так дерзко смотрел на неё, пока брал задницу своего брата, и который, как она с шоком поняла, медленно и бесшумно продолжал это делать, — поднял голову от своего занятия и кивнул.

— Я буду, — сказал он голосом с сильным акцентом. — Начну утром.

Натт коротко кивнул орку и наконец потянулся назад к Элле, сжимая её руку в своей.

— Благодарю тебя, Саймон, — сказал он, выводя её обратно к двери. — Я запомню это и буду искать утраченные истины Скай от твоего имени, когда стану Говорящим.

Орк торжественно кивнул в ответ, его глаза на мгновение встретились с глазами Натта, между ними вспыхнуло ещё больше правды — а затем Натт отвернулся и вышел из комнаты, таща за собой Эллу в благословенную пустоту коридора. В то время как Элла тупо моргала, глядя на его напряжённую спину, квадратные плечи, сказал ли этот ужасный орк Скаап пятьдесят, да, сказал, сказал…

И совершенно не желая того, Элла метнулась за спину Натта и обвила руками его талию. Остановив его посреди коридора, чтобы обнять так крепко, как только могла, уткнувшись всё ещё моргающими глазами в жаркую силу его спины.

— Ты такой мудрый, великодушный орк, Наттфарр из клана Гриск, — прошептала она, её голос сорвался, ему в спину. — Твои братья должны быть так благодарны, что ты их Говорящий.

Натт издал звук, похожий на усмешку, но она почувствовала, как из него уходит напряжение, его большое тело осело в объятиях её рук.

— Большинство из них будут рады, когда меня убьют, — сказал он со вздохом. — Как и Капитан. Я и впрямь заноза для них всех.

Но мысли Эллы метнулись к тому юному орку в коридоре, к искренней благодарности в его глазах.

— Да, но ты всё равно им нужен, — твёрдо сказала она. — Знают они об этом или нет. Ты не можешь умереть, Наттфарр из клана Гриск. Я категорически это запрещаю.

И слава богам, это был звук смешка, вырвавшегося из его горла.

— Ах, ну, если ты это запрещаешь, девочка, — сказал он, наконец повернувшись к ней и тепло обняв её за спину, — у меня нет иного выбора, кроме как прислушаться к тебе.

И, моргая, глядя на него снизу вверх, на внезапное опасное тепло в этих глазах, Элле пришла в голову слишком отчётливая мысль, что и поэтому тоже Натту так сильно нужна была пара. Вот почему в той комнате были показаны те двенадцать поколений семей, с теми полураздетыми женщинами, что так преданно и смело стояли рядом со своими орками.

Говорящий наживал врагов. Говорящий выступал за правду и справедливость, против своей собственной родни. И Говорящему нужен был кто-то, кто всегда был бы на его стороне. Кто-то, как он сказал, кому он мог доверять. Кто-то, кто поддержит его в его целях. Кто-то, кому и в голову не придёт носить кольцо его врага, после того как он так тщательно одел её как свою собственную.

Ему нужен был кто-то вроде Эллы, из клана Гриск.

Элла не могла перестать думать об этом до конца дня, пока Натт продолжал водить её по горе, знакомя со своими бесчисленными братьями и показывая ей множество разных, любопытных комнат своего дома с каменными стенами. Ещё больше святилищ, ещё больше комнат для спаррингов, а также торговые залы, комнаты для собраний и ярко освещённые кузни. И, в изобилии, ещё больше комнат с кроватями, столами и кувыркающимися орками, ещё больше шокирующих зрелищ, которые благодаря своей вездесущности почти перестали шокировать моргающие глаза Эллы.

Натт, казалось, ничему не удивлялся — но снова, наблюдая за ним с его братьями, Элла чувствовала, что это по-прежнему было нелегко, для обеих сторон. Что даже несмотря на то, что большинство из этих орков, казалось, уважали его и признавали его роль Говорящего, они также относились к нему с постоянным, несомненным страхом. Орки Гриск явно чувствовали себя с ним наиболее комфортно, в целом разговаривая и без труда встречаясь с ним взглядом — но среди остальных четырёх кланов, как бы легко или ласково ни говорил Натт, как бы часто он ни смеялся, большинство орков по-прежнему смотрели на него беспокойными, косыми взглядами, избегая его прикосновений и его глаз. Настолько, что Элла могла почти ощутить напряжение Натта на вкус, и его растущую усталость, а может быть, даже одиночество, по мере того как шёл день.

И, хотя было почти больно это видеть, Элла не могла не заметить, как это напряжение распространялось и на неё. Как Натт улыбался, представляя её, и проводил своей тёплой, знакомой рукой по её спине или обнажённой талии — но как он тщательно избегал слова «пара», а также этого многозначительного слова «подруга». А вместо этого он лишь снова и снова называл Эллу своей «девочкой», в то время как его братья смотрели на её шокирующий наряд и всё ещё присутствующую под ним грязь и делали любые выводы, какие им заблагорассудится.

И когда некоторые из них снова называли Эллу Гриск или хвалили её за то, что она привязана по запаху — а один старый седовласый орк по имени Скен даже поздравил её с тем, что она поймала Говорящего в качестве своей пары, — Натт не поправлял их. Элла тоже этого не делала, хотя чувствовала всё возрастающую натянутость в улыбке Натта, напряжение его руки на её спине.

К счастью, имя Альфреда ни разу не упоминалось, Натт и никто из других орков не признавали его существования. И хотя желание спросить возникало в мыслях Эллы не раз — есть ли у тебя новости об Альфреде, или о людях, — она яростно подавляла его и вместо этого сосредотачивалась на том, чтобы улыбаться, запоминать имена незнакомых орков и показывать себя достойной парой для Натта. Достойной партнёршей для Говорящего Гриск.

Они сытно и очень необходимо поели на кухне горы — но только после того, как Элла отстояла в очереди, показавшейся ей вечностью, с сотней других орков, она обнаружила, что предложенные коренья и оленина были совершенно сырыми, а значит, съесть их было невозможно. И после того как Натт небрежно, но с лёгким раздражением бросил приказ двум оркам, работавшим на кухне, те поспешно приготовили тарелку еды для Эллы, передав её с поклонами и вороватыми, испуганными взглядами на Натта.

Вежливый, но короткий ответ Натта вызвал открытый шёпот и ещё более неспокойные взгляды, пока они ели. И только когда они вернулись в комнаты Натта, Элла наконец почувствовала, как он расслабляется, его фигура тяжело опускается на одну из покрытых мехом скамей. А затем, к её необъяснимому облегчению, он потянул её за собой и усадил к себе на колени, в тёплую, уютную безопасность.

— Твоя гора, — приглушённо сказала Элла, уткнувшись ему в грудь, — невероятно увлекательна, совершенно шокирует и к тому же сильно выматывает, Наттфарр.

— Ах, разве нет? — сказал Натт со слабым вздохом в её волосы. — Вот почему я всё же должен иногда сбегать отсюда, даже рискуя своей жизнью. Боюсь, я сойду с ума, если буду заперт здесь на слишком долгое время.

О. Так вот в чём тоже была часть всего этого. И внезапно возникло нарастающее, резкое желание вытащить Натта и увести с собой, вообще из этой тёмной, извилистой горы, обратно в их лес. Где они будут бегать и смеяться, и никто их не увидит, не последует за ними и не обратит внимания, а Элла повалит его на землю, и…

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — сказала Элла, обрывая эту мысль, но она всё ещё была там, перешёптываясь у неё в голове. И в глазах Натта тоже, когда он устало смотрел на неё полуприкрытыми глазами в тусклом свете фонаря. Когда его чёрный язык на мгновение высунулся, дразняще, чтобы облизать губы.

Но он не говорил, и, возможно, это было потому — Элла сделала вдох — что именно она должна была доказать ему это. Доказать, что она здесь, рядом с ним, несмотря ни на что. А что он сказал в пещере в тот день, что казалось вечностью назад? Удовольствие всегда хорошо, чтобы притупить боль.

Поэтому, не раздумывая, не отрывая глаз от его глаз, Элла скользнула вниз, пока не оказалась на коленях на покрытом мехом полу у его ног. И когда её дерзкие руки потянулись, чтобы задрать его килт, замешательство в его глазах сменилось изумлением, а затем, как ни странно, он бросил взгляд на дверь.

— Мои братья скоро вернутся, — мягко, но с вызовом сказал он. — Ты уверена в этом, девочка?

Но в этот момент Эллу не волновало ничего, кроме этого взгляда Натта, лёгкой дрожи в его пальцах, когда они потянулись к поясу его килта и расстегнули его. Не до конца, но более чем достаточно, чтобы высвободить… это.

И внезапно действительно показалось, что прошла вечность с тех пор, как Элла видела это, таким голодным, толстым и разбухшим. Торчащим вверх и прямо на неё, невероятно большим, с этой гладкой конической головкой, этой глубокой дразнящей щелью, уже поблёскивающей каплей густой, растущей белизны.

Из рта Эллы вырвался предательски низкий, жаркий вздох, её ресницы затрепетали, пока она смотрела, впитывала это зрелище, ждала продолжения — но Натт ничуть не пошевелился, потому что ждал её. А она уже делала это раньше, она наверняка сможет сделать это снова, она может…

И всё же Элле потребовалась почти вся сила воли, чтобы поднять руку и провести дрожащим пальцем по этой щёлочке, чтобы почувствовать, как эта восхитительная белая жидкость собирается на её пальце. Но вот она уже делает это, и член касается её в ответ, дёргаясь, вибрируя и сжимаясь. Целуя её.

Стон Эллы был гортанным, совершенно унизительным, как и то, как её палец проник глубже, чувствуя награду его поцелуя на своей коже, булькающее брызгание этого белого нектара от её прикосновения. Он хотел поцеловать её, он хотел, чтобы она поцеловала его, у неё слюнки текли, пока она смотрела, она наклонялась ближе, она могла…

И затем, о боги всемогущие, она это сделала. Её губы мазнули коротко, мягко, неуверенно по этой скользкой гладкой головке — и в ответ всё тело Натта дёрнулось на стуле, эта восхитительная густая влага сильно брызнула ей на язык. И чёрт возьми, это было хорошо, на вкус хорошо, на ощупь так хорошо — достаточно, чтобы Элла могла отбросить все мысли и сделать это снова, задерживаясь на этот раз дольше. Забирая его глубже, осторожно продвигая язык дальше в него, пока её предательское горло жадно глотало его бурлящую сладость, а её голодный язык искал ещё.

Стоны Натта уже были резкими, непрерывными, совершенно возбуждающими, и одна из его рук зарылась в её волосы, его когти вонзились глубоко. Его глаза затуманились, потеплели, потрясающе смотря на её глаза, сильно моргая каждый раз, когда она сосала, и ещё больше, когда она погружала язык глубже в эту грязную целующую щель с её прекрасной брызгающей сладостью…

И именно тогда, будь проклят Натт, будь проклят весь мир — его проклятые братья вошли в комнату. Их голоса болтали, ноги шагали, мечи звенели — а затем всё это разом прекратилось. Комната застыла, мир застыл, застав Эллу на коленях, с членом орка глубоко во рту, и её языком, погружённым почти внутрь него.

Унижение было подобно извержению пламени, сжигающему Эллу заживо на своём пути, но бежать было некуда, спрятаться негде — а Натт, глаза Натта блестели, были довольными, живыми, когда его рука похлопала её по пылающей щеке, а его взгляд коротко, непринуждённо скользнул вверх, на четырёх наблюдающих, пялящихся орков.

— Ах, братья, — сказал он с поразительным хладнокровием. — Я занят со своей девочкой, но вы всё же можете остаться, если хотите.

Они могут остаться. Потому что Натт хотел, чтобы они остались, он хотел, чтобы они увидели это — Эллу, склонённую над ним, с её ртом, широко растянутым вокруг его толстого, венозного серого члена. И будь прокляты эти проклятые орки, потому что они тоже хотели это увидеть: Трак и Трейн смотрели с откровенным любопытством, Варинн с каким-то широко раскрытым благоговением, а Даммарр — с застывшим, открытым от неверия ртом.

Как ни странно, именно это выражение лица Даммарра каким-то образом удержало Эллу на месте, в ловушке с огромной тяжестью Натта во рту, в ловушке её полного и абсолютного унижения. Потому что хмурое недоверие Даммарра даже не было сосредоточено на ней, а скорее на, признаться, одурманенных, полуприкрытых глазах Натта. Даммарр был удивлён, и он… ревновал.

И Натт что-то говорил этим, коротким вызовом своих глаз, направленным на Даммарра, прежде чем снова опустить свой горячий взгляд на лицо Эллы. Говоря, возможно: покажешь ли ты ему, что ты того стоишь, покажешь ли ты мне — и Элла растворилась в этом, была совершенно уничтожена этим, потому что она на самом деле слегка, дрожаще кивнула, а затем глубоко засосала его.

В ответном стоне Натта была чистая страсть, от которой по спине Эллы пробежала сильная дрожь, но этого было достаточно, как раз достаточно, чтобы заставить её продолжать. Чтобы отбросить осознание всех этих наблюдающих глаз и просто делать, пробовать на вкус, быть. Позволить своему языку искать так, как ему хочется, проникая воровато и стыдливо в эту глубокую щель, почти как будто прячась — но она лишь целовала её в ответ с поразительной силой, пульсируя ещё большим количеством этого сладкого семени, выпивая её, как она выпивала его.

Но теперь это, о боже, был звук того, как один из орков наконец пошевелился — и это был Трак, который подошёл, чтобы развалиться своей высокой фигурой рядом с Наттом на скамье, чтобы иметь возможность смотреть.

Унижение снова вспыхнуло, с диким визгом проносясь в мыслях Эллы — но Натт лишь бросил на Трака самодовольный, удовлетворённый взгляд, погружая руку глубже в волосы Эллы. Как бы говоря: да, подойди, посмотри, что она со мной делает — и это было извращённо, это было полное распутство, но предательский рот Эллы, казалось, сосал только сильнее, её язык проникал дальше в его тайные глубины, наслаждаясь наградой его поцелуя, брызгами нарастающей сладости.

— По крайней мере, она знает, как целовать орка, — вмешался Трак — и он комментировал Эллу, и в его наблюдающих глазах было веселье, о боги. — Она не боится искать своего семени.

И Натту это нравилось, Натт наслаждался этим, его бесстыдный член целовал её, кормил её, его полуприкрытые глаза светились порочностью.

— Ах, это правда, — сказал он с несомненной, жаркой гордостью. — Мне даже не пришлось учить её этому. Она умная, грязная маленькая девочка, которая всегда внимательно наблюдала за мной, а затем быстро научилась соответствовать мне и доставлять мне удовольствие.

Похвала была сама по себе теплом, оттесняя всё ещё не отступающий стыд — по крайней мере, до тех пор, пока Трак не заговорил снова, на этот раз толкнув Натта локтем в бок.

— Научилась ли она уже тогда, — сказал он с дьявольской улыбкой, — о других тайных местах, которые её маленький розовый язычок мог бы поискать?

О боги небесные, он не мог иметь в виду то, что подумала Элла — но Натт действительно рассмеялся между своими стонами, хрипло и низко.

— Ещё нет, — продышал он, — но скоро научится, я знаю.

Этого не происходило, не происходило, потому что что-то в горле Эллы застонало, само по себе, с низменным, шокирующим, унизительным голодом, в то время как её язык проникал скользко, мощно, изголодавшись, в его глубины — и именно тогда, о чёрт, он широко открылся, засосал её глубоко.

— Ах, девочка, — выдохнул он, — моё семя, я…

Но он уже кричал и брызгал на неё, как гейзер. Его горячая жидкость хлынула в неё с такой силой, что вся комната, казалось, содрогнулась от этого, взрываясь жизнью от чистой мощи удовольствия её пары, извлечённого чистым и святым из его израненной, изголодавшейся души…

Это был абсолютный экстаз, за гранью тепла и света, настолько, что Элла каким-то образом даже сумела проглотить большую часть хлынувшей сладости, отчаянно и горячо сглатывая её в горло. И ответное прикосновение рук Натта было таким тёплым, таким нежным, таким одобряющим — всё вознаграждение, которого могла бы пожелать пара. Приподнимая её лицо, чтобы он мог посмотреть на неё, улыбнуться ей, открыть рот, чтобы прошептать: хорошая девочка, это доставило мне удовольствие, я люблю тебя…

Но вместо этого с другого конца комнаты Элла услышала резкий короткий смешок, прорезавший сюрреалистическое, тающее удовольствие, как коготь по камню. Даммарр. Его глаза метали молнии от ярости, зубы были оскалены, рука сжимала эфес меча.

— Ну, по крайней мере, мы наконец-то получим какую-то награду от всего этого фарса, — прошипел он, холодно, злобно. — Посмотреть, как она целует тебя в задницу, наверняка будет удовольствием для всех нас, Говорящий.

На мгновение повисла ужасная тишина, от которой у Эллы содрогнулись все кости — а затем из горла Натта вырвался глубокий рык, и он яростно дёрнул рукой в сторону двери. И слава богам, Даммарр развернулся и ушёл, громко звеня мечом, в то время как Трак вскочил на ноги и вышел следом за ним.

Но стыд наконец взял над Эллой верх, оставив её потрясённой, холодной и обиженной, дрожащей на коленях. Наконец, она полностью отстранилась от Натта, её тело было пустым, беззащитным, покалывающим, нетронутым. Что, во имя всех богов, она делает, что на неё нашло, она ведь должна была стать леди…

И прежде чем Элла смогла это остановить, или увидеть, или даже осознать, она вскочила на свои подкашивающиеся ноги, схватила фонарь и побежала.

Элла бежала быстро и глубоко в гору, мчась по извилистым чёрным коридорам, пока свет её фонаря прыгал и вспыхивал на бесконечных каменных стенах.

Орки, которых она встречала в коридоре, лишь смотрели на неё, некоторые кивали в знак приветствия, некоторые даже отступали в сторону, чтобы пропустить её. И когда она чуть не врезалась в двух орков с обнажённым торсом у стены, пара сильных рук тут же метнулась, чтобы поймать её, удерживая на дрожащих ногах.

— Женщина? — спросил смутно знакомый голос, и когда Элла подняла взгляд, жадно хватая ртом воздух, она поняла, что это был добрый орк Гриск, Бальдр. А орк с ним был тем самым, другим, Драфли, высоким и смертоносным на вид, с откровенными, пугающими глазами.

— С тобой всё хорошо? — спросил Бальдр с искренним беспокойством в голосе. — Можем ли мы тебе чем-нибудь помочь?

Элла моргнула, глядя на него, сбитая с толку, потому что неужели этот странный орк действительно мог бы ей в чём-то помочь? Но искренность в его глазах говорила о том, что, возможно, мог бы, и что, возможно, он бы даже втянул в это ужасающего Драфли тоже — но тут взгляд Бальдра метнулся ей за спину, остановившись на чём-то, чего Элла не видела.

— А, вот и Наттфарр, — тихо сказал он. — Ты хочешь увидеть его сейчас?

И снова его слова и его глаза говорили об искреннем беспокойстве, намекая, что он мог бы увести Эллу куда-нибудь в другое место, если бы она не хотела видеть Натта в этот момент. И в хаосе, бушующем сейчас в мыслях Эллы, также была глубокая, мощная благодарность, и она смогла выдавить слабую улыбку его покрытому шрамами, обеспокоенному лицу.

— О, всё в полном порядке, Бальдр, — сказала она, всё ещё задыхаясь, инстинктивно сделав небольшой книксен. — Но я очень благодарна за твою доброту.

Он кивнул в ответ, его взгляд снова метнулся ей за спину — и вот, действительно, Натт. Шагающий к ним уверенными, крадущимися шагами, его глаза поблёскивали в мерцающем свете лампы.

— Руки прочь, брат, — сказал он с лёгкостью, которая вовсе не была лёгкой. — Если только не хочешь, чтобы твой Говорящий и твой Скай вцепились тебе в глотку.

— Он не мой… — начал Бальдр, взглянув за спину туда, где орк Драфли действительно выглядел ещё более кровожадно, чем обычно, — и он поспешно отпустил плечи Эллы поверх её накидки. После чего Натт, как ни странно, на мгновение положил собственные руки на то же самое место на накидке Эллы и потёр его, почти как будто чтобы стереть остатки прикосновения Бальдра.

— А теперь пойдём, девочка, — сказал Натт, отводя Эллу в сторону, а затем обнимая её за талию тёплой рукой. — Хочешь пробежаться ещё? Или, может, просто пойдём пешком? Или, — его нечитаемые глаза скользнули по ней вниз, — может, мне отвести тебя в комнату для спаррингов, где ты сможешь поколотить меня какое-то время? Я знаю, это доставит тебе удовольствие.

И будь она проклята, Элла издала сдавленный смешок, даже когда почувствовала, что отворачивается от него, качая головой. Она должна была быть леди, леди не могли колотить орков в комнатах для спаррингов, они не бегали в одиночку по горам, они не были абсурдно благодарны отвратительным оркам за то, что те делали элементарные вещи, например, спрашивали, всё ли с ней в порядке, или… или открыто давали разрешение бежать, драться или просто быть такой, какой ей хотелось.

Но Натт всё ещё был здесь, он всё ещё прикасался к ней, его большие тёплые руки всё ещё широко лежали на её обнажённой коже. Всё ещё желал её, даже после тех постыдных вещей, которые она только что сделала, после того как один из его старейших друзей открыто насмехался над ней, после того как она сбежала…

— Почему Даммарр сказал это, — произнесла Элла ломающимся голосом. — Почему он хотел унизить меня. Почему он назвал это фарсом.

Веки Натта дрогнули и закрылись, на его губах появилась несомненная гримаса.

— Мне жаль, что он так с тобой разговаривал, — тихо ответил он. — Он просто… завидует тебе, девочка.

— Почему, — спросила Элла, хмуро глядя на закрытые глаза Натта, и когда они снова открылись, то были усталыми, смирившимися. Возможно, даже виноватыми.

— Даммарр и я часто предавались удовольствиям вместе, — сказал он со вздохом. — До этого.

Горе нахлынуло разом, закипая глубоко в животе Эллы, и она отстранилась от Натта, прижав руки к своему горячему, потному лицу. Она знала, конечно, она знала, так почему же, чёрт возьми, ей всё равно было так больно, она была наследницей, она должна была стать леди…

— Это было лишь удовольствие, — голос Натта вмешался, теперь быстро. — Не более того, с моей стороны, и Даммарр знал это. Я должен был прекратить это, когда понял, что для него это значило больше… но я Говорящий, девочка, я не могу играть с этим, как другие орки, я могу делать такие вещи только с теми, кому доверяю. А Трак и Трейн слишком близки мне по крови, а Варинна интересуют только женщины, так что…

Элла мотала головой, её всё тело почти тряслось, и она прижала дрожащую ладонь к груди Натта.

— Но ты делал это, — сказала она дрожащим голосом. — Ты добровольно предавался удовольствиям с Даммарром, и со сколькими ещё… — она силой подавила воспоминание о словах Скаапа сегодня днём, — …кого ты выбирал, пока я оставалась одна, нетронутая, в ожидании тебя. Девять лет.

Слова прозвучали жалобно и, возможно, совершенно несправедливо. Потому что Элла знала, через что прошёл Натт, когда на него охотились, как он пытался уберечь её, пятьдесят, пятьдесят — и его смех в ответ подтвердил это, прозвучав холодно и недоверчиво.

— Ах, и ты действительно думаешь, что я бы предпочёл всё это тебе? — горько сказал он. — И ты всё ещё притворяешься, будто ты действительно ждала меня, храня свою клятву всё это время? Когда ты сама сказала, что твоя девственность имеет ценность, и ты намеревалась использовать её, чтобы купить этого человека? Этого человека, девочка?

Его голос сорвался в конце, он покачал головой. Выдавая правду, внезапно почти ошеломляющую, о том, почему Натт никогда не признавал, что Элла сдержала свою клятву. Потому что он действительно не верил, что она её сдержала. Он действительно всё ещё думал, что она берегла себя для Альфреда. Ждала, чтобы использовать свою девственность как сделку, как высшую награду, небрежно переданную злейшему врагу Натта, вместе с богатством, достаточным, чтобы начать войну.

И конечно, Натт верил в это, потому что Элла сама так ему сказала, не так ли? А она когда-нибудь исправляла это? Она когда-нибудь говорила об этом правду?

Злые глаза Натта отвернулись от неё, сверкая на стену за её головой, пока его руки крепко скрестились на груди. Отгораживаясь от Эллы, оставляя её стоять там в поисках слов, в поисках правды, без спасения в виде его магии или даже прикосновения его рук.

И глядя на него, чувствуя ярость и горе, потрескивающие повсюду вокруг него, внезапно осталось лишь… смирение. Поражение. Она так долго бежала, столько лет, и, возможно, наконец-то ей нужно было просто быть, взглянуть этому в лицо, заговорить. Правду.

Поэтому Элла тяжело сглотнула, сильно зажмурилась и снова посмотрела в лицо собственному унижению, собственному стыду. Она пришла в Гору Орков, она носила одежду орка, она отсосала орку на глазах у его друзей. Наверняка она сможет сделать это. Заговорить.

— Я бы сделала это, с Альфредом, если бы до этого дошло, — сказала она почти шёпотом. — Но я действительно ждала тебя всё это время, Натт. Я никогда не забывала тебя. Я никогда не переставала скучать по тебе или надеяться, что ты вернёшься.

— Почему, — последовал немедленный, безжалостный ответ Натта, и Элла сделала глубокий вдох и продолжила двигаться вперёд. Говори.

— Потому что мы были… друзьями, Натт, — сказала она со вздохом. — И я знаю, что ты ненавидишь это слово, но именно так это было для меня. Ты был другом, настоящим. Ты знал меня, и ты хотел знать меня. Эту меня.

Она нервно, отчаянно взмахнула рукой, указывая на свою шокирующую одежду, на растрёпанные волосы, на себя саму. И хотя она чувствовала на себе взгляд Натта, она не могла заставить себя посмотреть на него и вместо этого не отрывала глаз от пола, её дыхание вырывалось слишком громко. Говори.

— Я не очень-то хорошая леди, Натт, — прошептала она. — Я не очень-то хорошая наследница. Я не… настоящая, в этом смысле. Я наряжаюсь, улыбаюсь и притворяюсь, и у меня всё получается довольно хорошо, так что никто никогда не замечает. Но с тобой…

Дыхание Эллы перехватывало, спотыкаясь в пересохшем горле, и ей пришлось снова потереть лицо, заставляя себя продолжать.

— С тобой всё было просто так… легко. И больше никогда так не было, особенно после смерти папы. А когда вы оба исчезли, не осталось никого, кто когда-либо видел бы эту часть меня вообще. И даже папа не хотел, чтобы я была такой, он хотел, чтобы я была леди… поэтому я подумала, ну, может быть, если я действительно стану леди, может быть, по крайней мере эта часть меня, наконец, станет настоящей. Может быть, я, наконец, забуду остальное — забуду тебя — и найду способ снова быть счастливой.

Эти слова эхом отдавались в тишине, ударяясь о твёрдую правду Натта перед ней, и внезапно они прозвучали так мелочно, глупо и постыдно. Нытьё богатой, привилегированной женщины, которая не получила желаемого в жизни и которая не могла посмотреть в лицо выборам, которые сама же добровольно сделала.

Но Натт, Говорящий Гриск, двенадцатый в своём роду, кто говорит за своих братьев, поднял к себе мокрое лицо Эллы и вытер её щёки своими когтистыми большими пальцами. И его глаза были здесь, его собственная правда была здесь, легко, милосердно легко, между ними.

— Ты наконец-то говоришь мне правду, девочка, — прошептал он. — Это делает мне честь.

Но Элла не была благородной, она была эгоистичной, глупой и совершенно постыдной — но глаза Натта не дрогнули, не подвели.

— Ты не настоящая леди, девочка, — сказал он так тихо. — Но ты всё равно быстрая, любопытная, умная и добрая. Тебе нравится бегать, смеяться, играть и трахаться. Ты голодная, грязная и порочная. Ты — это ты, девочка, и ты приносишь мне радость, как никто другой. И больше всего, когда ты говоришь такие сладкие истины и гордо щеголяешь ими передо мной.

О. Элла не могла пошевелиться, внезапно, могла только моргать, глядя на яркую, яростную решимость в прекрасных глазах Натта. И когда он резко опустился на колени на холодный камень перед ней, не было ни унижения, ни стыда — лишь изумление, и тоска, а затем чистое, пульсирующее удовольствие, когда он задрал её юбку и вонзил свой язык глубоко между её бёдер.

Боги, это было восхитительно, этот скользкий шокирующий язык, лижущий и причмокивающий с неистовой самоотдачей, его рот открывался, чтобы выпить больше, попробовать больше, сосать, целовать и глотать. В то время как эти тёмные мощные глаза неотрывно смотрели в её глаза, дерзко, возмутительно, нераскаянно. Правда.

Дрожащие руки Эллы опустились, чтобы вцепиться в его волосы, и, возможно, они даже притянули его ближе, глубже. Заслужив рокочущий смех из его рта, вибрирующий прямо в самой её сердцевине, в то время как её собственный рот отчаянно вскрикнул, звук разнёсся по тёмному коридору.

Но Натту это тоже понравилось, он одновременно вознаграждал и дразнил её очередным шокирующе глубоким толчком этого собственнического языка — и это было так хорошо, так чертовски опьяняюще, что Элла наконец просто открыла рот и позволила правде вырваться наружу с каждым судорожным вдохом.

— О боги, — продышала она. — О боги, Натт, ты так хорош, ты чувствуешься так хорошо, я мечтала об этом годами, глубже, жёстче, соси меня, целуй меня, целуй меня…

Натт сделал это, он целовал её, его глаза горели, его губы отчаянно сосали, его горло компульсивно глотало, его язык проникал так глубоко, что мог бы достичь самого её сердца. Правда, правда, вот что это было, это было по-настоящему…

Крик Эллы, казалось, сотряс коридор, но ей было всё равно, она не могла иначе, не когда её всё тело тоже кричало, выкрикивая своё пульсирующее, вспыхивающее удовольствие прямо на язык Натта. Взрываясь снова и снова снопом света, искр, цвета, изумления и… покоя.

И покой остался, даже когда удовольствие угасло, растворяясь в тенях. Даже когда Натт наконец отстранился, чтобы посмотреть на неё снизу вверх, его глаза поблёскивали теплом и опасностью, его чёрный язык облизывал губы с медленным, сильным удовлетворением.

— Ах, это был хороший урок, не так ли? — продышал он, возможно, ласково, а возможно, с вызовом. — Что скажешь, моя девочка?

Элла сделала дрожащий, прерывистый вдох — а затем, по какой-то необъяснимой, прекрасной причине, она рассмеялась, звук разнёсся светло и радостно по тёмному коридору.

— Я скажу, — пробормотала она, её руки скользнули в беспорядок, который она каким-то образом устроила в его волосах, — что ты бессердечный, возмутительный негодяй, Наттфарр из клана Гриск.

Он тоже рассмеялся, звук был глубоким, тёплым и совершенно восхитительным, и одним рывком он вскочил на ноги и подхватил Эллу на руки.

— А ты, — пробормотал он ей в волосы, прижимая её ближе к груди, — это все мои давние желания, воплощённые в одном милом, грязном, кричащем маленьком зверьке, которого боги сбросили мне на голову. Или, по правде говоря, — он уткнулся носом в её волосы, — на мой член. И теперь, когда ты произнесла эти истины, боюсь, ты не так легко избежишь их воли, моя прекрасная, глупая девочка.

Его голос понизился в конце, и в нём наверняка было предупреждение, возможно, о новых истинах, которые ещё предстоит высказать. Больше истин, возможно, об Альфреде — но в этот чудесный, спокойный момент Элла была тиха, довольна, безмятежна. В мире со своими истинами и с тем, кем она была в этот момент, свернувшись калачиком, в безопасности и близости в объятиях Натта.

— Ну, может быть, я не хочу избегать, — пробормотала она ему, дёрнув улыбкой, глядя на его лицо. — Может быть, я предпочла бы остаться здесь, в ловушке на твоём члене и твоём языке, до конца своих дней.

Ухмылка Натта в ответ была такой ослепительной, что причиняла боль, и он уже облизывал губы, притягивая её ещё ближе к себе.

— Почему бы нам не начать прямо с этой ночи, моя грязная маленькая девочка, — прошептал он. — А потом, возможно, посмотрим.

Элла почти не спала в ту ночь.

Вместо этого она провела ночь, распластавшись обнажённой и извиваясь на кровати Натта, утопая в волнах неистового, яростного наслаждения. Наконец-то, наконец-то позволив своему телу погрузиться в правду своего голода, растворяясь в нём, бесстыдно отдаваясь всему, чего желала.

И если она хотела повалить огромное тело Натта на кровать, забраться на его член и скакать на его гладких, брыкающихся бёдрах, как на лошади, — почему бы и нет? А затем, если ей захотелось придвинуться выше, сесть прямо ему на лицо и показать, каково это — пить такой поток, почему бы не сделать и это, смеясь в голос, пока он бился, сосал и давился?

И если Натт затем бросал её на колени, и пристраивался сзади, смертоносный и агрессивный, его скользкая твёрдость проникала в самые её тайные, шокирующие глубины — почему бы Элле не выгнуть для него спину, не проклинать его и не умолять одновременно? Пока он сладко и мощно прорывал остатки её девственности, а затем трахал её с неистовой страстью, пока она кричала?

После он пытался бормотать извинения, шепча какую-то ерунду о крови и боли, но было лишь немного больно, и Элла целовала его, заставляя замолчать, покусывала его восхитительно пахнущую шею и спрашивала, какую шокирующую, развратную вещь он сделает с ней дальше. Вызов, который Натт принял в полную силу, его тело было диким, текучим и яростным, пока он брал её снова, и снова, и снова.

Они немного поспали, Натт всё ещё был глубоко внутри неё, а затем проснулись и проделали всё это снова. И Элла была по-настоящему разочарована, когда в дверном проёме наконец раздался осторожный стук, а затем появился Варинн, ставящий свечу на полку и вежливо бормочущий, что уже утро и что Капитан желает видеть Наттфарра при первой же возможности.

— Правда? — услышала Элла свой томный голос, более низкий и плавный, чем когда-либо. — Ему нужно видеть его прямо сейчас? Вы уверены?

Говоря это, она потянулась рукой к всё ещё полутвёрдому члену Натта, чувствуя, как он отвечает долгим, приятным подёргиванием на её пальцах.

— Всего один разок, — промурлыкала она ему в шею, дерзко и шокирующе бесстыдно, но ей было всё равно, потому что Натт издал низкий, прерывистый смешок и вознаградил её толчком своей скользкой твёрдости ей в руку.

— Только если ты отсосёшь мне, — продышал он, и, возможно, это было совершенно бесстыдно, но Элла немедленно повиновалась. Скользнув своим липким, обнажённым, ноющим телом вниз по его телу и взяв его глубоко в рот, пока он стонал — а затем, вот ублюдок, он действительно позвал Варинна пройти дальше в комнату и начал говорить с ним на запутанном, рокочущем чёрном наречии.

Варинн ответил тем же, бросив лишь короткий взгляд на то, чем продолжала заниматься Элла, и, несмотря на всё ещё присутствующую постыдность этого — делать это с орком, пока другой орк смотрит, — Элла вскоре обнаружила, что в этом тоже таилась шепчущая, фундаментальная власть. Дать Натту возможность сказать слово, дождаться, пока его голос зазвучит ровно — а затем засосать его сильно и глубоко, про себя улыбаясь, когда он давился на полуслове, изо всех сил пытаясь снова найти нить разговора.

Наконец Натт отослал Варинна дрожащим взмахом руки, а затем полностью переключил внимание на Эллу, посылая жар по её позвоночнику.

— Жадная маленькая девочка, — пробормотал он, его глаза затуманились от тепла, одобрения, несомненной нежности. — Посмотри на себя, как ты засасываешь мой член в своё голодное маленькое горло. Соси сильнее, моя сладкая, и я угощу тебя хорошим завтраком.

Грязные слова возымели желаемый эффект: Элла тут же отчаянно начала вытягивать семя из его великолепного члена, пока он смеялся, дёргался и стонал. И когда он излился обычным потоком, и Элла никак не могла удержать всё это во рту, её даже не волновало, когда он снова рассмеялся над её унижением и размазал эту грязь по её щеке.

— Ах, моя грязная, прекрасная девочка, — выдохнул он со вздохом. — Ты станешь моей погибелью, я знаю.

Осталось только тепло, только улыбка в ответ и вытирание щеки, а затем облизывание пальца, пока он смотрел трепещущими глазами. Заслужив ещё одно медленное, знойное поглаживание его руки по её обнажённой груди — но тут из-за двери кашлянул Варинн, и Натт бросил своё обнажённое тело обратно на кровать, втирая ладони в глаза.

— А теперь, девочка, прекрати меня дразнить и оденься, — сказал он своим лучшим голосом Говорящего. — И побереги весь свой голод и отдай его мне после этой встречи. Если сможешь ждать так долго, моя грязная зверушка.

Элла медленно улыбнулась ему, потянувшись рукой к ближайшей его части — колену — и слегка сжала его.

— Я сделаю всё возможное, Наттфарр, — легко сказала она. — Хотя, несомненно, я буду изнывать от тоски, ожидая тебя. Ты… — она сделала вдох, чувствуя, как моргают её глаза, — …принёс мне невыразимую радость в эту ночь, мой мудрый и щедрый Говорящий.

На мгновение Натт просто смотрел на неё, возможно, на секунду дольше, чем нужно, — но затем он вскочил на ноги и начал рыться в куче одежды на полу. Не совсем глядя на неё, он нашёл свой килт и натянул его, прячась от неё.

— Я хочу, чтобы ты оделась, девочка, — сказал он легко, но на этот раз это был приказ, и они оба это знали. — Так, как мне нравится.

Прошлой ночью он сорвал с неё всю одежду и украшения, оставив только серьги, чтобы кусать и дёргать их, и Элла послушно опустила голову и пошла одеваться. Изо всех сил стараясь игнорировать странное сжатие в животе, когда Натт начал мерить шагами комнату, не предлагая ей помощи в этот раз. И наверняка он просто устал или, возможно, был озабочен этой встречей?

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила, но это тоже прозвучало отстранённо, и он уже направился к двери, рявкнув что-то на чёрном наречии Варинну. И когда Элла вышла следом за ним со свечой в руке, она с ужасом поняла, что вся его охрана — четверо — была там, что они, вероятно, снова были свидетелями всего этого, и что Даммарр всё ещё выглядел бунтарски, переводя свирепый взгляд с Натта на Эллу с открытым, нескрываемым презрением.

Натт шёл прямо сквозь них и на ходу отвесил Даммарру затрещину — на что Даммарр тут же ответил шлепком по проплывающей мимо заднице Натта. Вызвав смешок у Натта, который потянулся назад и взъерошил своей большой рукой волосы Даммарра, прежде чем взять одно из яблок со стола между ними.

Ревность была такой внезапной и такой странно сильной, что всё тело Эллы словно приросло к месту — даже когда Натт обернулся и подозвал её к себе, нахмурив лоб.

— Иди поешь, девочка, — сказал он, склонив голову. — Ты не можешь завтракать только моим семенем, как бы мы оба этого ни хотели. Тебе нужно восстанавливать силы.

Это было предложение, поняла Элла, от этого орка, который всегда знал, когда ей нужны такие вещи, и она дёрнула губами в благодарной улыбке, ковыляя к нему. Осознав при этом, что она была очень липкой, и всё очень болело, и не только в тех местах, где Натт так по-хозяйски расположился.

— Ах, я был груб с тобой этой ночью, девочка, — сказал Натт, привычно похлопав её по лицу, с не совсем виноватой улыбкой. — Тебе нужно будет сегодня снова показаться Эфтерару. Я попросил пару Капитана отвести тебя туда и провести с тобой это утро, пока я работаю со своими братьями.

О. Натт уходит на всё утро? Но, конечно, Элла не могла с этим спорить, особенно если он позаботился о её развлечении на время их разлуки. И особенно — Элла попыталась улыбнуться — если это развлечение уже было здесь: шагало в дверной проём со своим огромным обнажённым животом и широкой заразительной улыбкой, освещённое покачивающимся фонарём в руке.

— Всем доброе утро, — сказала она, сияя сначала оркам, затем Элле, а потом яблокам на столе. — Вы все слышали, — она быстро потянулась за яблоком и откусила с громким хрустом, — о той большой драке в общей комнате Скай вчера вечером? Кажется, Саймон чуть не убил Скаапа, он с тех пор у Эфтерара.

Она говорила с поразительным задором для той, кто должна была быть леди, — и когда Даммарр пробормотал какой-то ответ на чёрном наречии, она действительно рассмеялась и ответила что-то о том, что Эфтерар в данный момент и впрямь готов плеваться камнями. На что Трак попросил рассказать известные подробности драки, спровоцировав немедленное и оживлённое обсуждение между ними, завершившееся шуточным спаррингом на кулаках между Траком и Даммарром, пока остальные орки — и Джул — смеялись.

Их обсуждение, надо признать, было занимательным, и Элла время от времени посмеивалась, поедая своё яблоко, — но она также не могла перестать поглядывать на Натта, который оставался заметно молчаливым рядом с ней, сжав когтистые руки на коленях. Потому что та драка между Саймоном и Скаапом произошла из-за него, из-за того, что он сделал в той комнате вчера — но сейчас он не говорил об этом и даже не намекал. И тут внезапно пришло отрезвляющее понимание, что работа Натта как Говорящего даже отдаляла его от братьев, от тех, кому он доверял больше всего.

— Ах, нам пора идти, братья, — сказал Натт при первой же паузе в разговоре, поднимаясь на ноги. — Нам сегодня многое нужно обсудить.

Остальные орки соответственно поднялись, и Натт наклонился, чтобы поцеловать Эллу в волосы, а затем зашагал к двери, Даммарр шёл рядом. Элла смотрела ему вслед, борясь с очередным приступом горькой ревности в животе. Натт хотел её. Она оказала ему честь, приняв свою правду. Они провели целую ночь в удовольствиях. Наверняка он всё ещё был ею доволен. Верно?

— Тоже готова идти, Элла? — бодро спросила Джул. — Мне сказали отвести тебя к Эфтерару. Пойдём посмотрим, не решил ли он ещё сам убить Скаапа. Или, может быть, Саймона. Или обоих.

Эфтерар действительно был в мрачном настроении, когда они нашли его, на этот раз в чём-то вроде небольшого лазарета, с разбросанными тут и там койками и спящими орками.

— Опять Наттфарр?! — сказал он, бросив на Эллу один-единственный взгляд, а затем закатив глаза к потолку. — По крайней мере, не выглядит серьёзно. Вон там, я сейчас подойду.

С этими словами он зашагал прочь, чтобы рявкнуть на другого орка — Скаапа, с содроганием заметила Элла, который лежал на койке и действительно выглядел как смерть: порезы и пятнистые синяки покрывали его огромную уродливую фигуру. Но он, по крайней мере, казался достаточно здоровым, чтобы спорить с Эфтераром, огрызаясь на него на чёрном наречии, — на что Эфтерар прорычал что-то в ответ, тыча когтистой рукой в ушибленную грудь Скаапа.

— О, хорошо, вот и Кесст, — сказала Джул, когда в комнату неспешно вошёл ещё один орк. Элла ещё не встречала этого орка: он был долговязым и грациозным, его длинные чёрные волосы рассыпались по голой спине. На глазах у Джул и Эллы этот орк, Кесст, подошёл к Скаапу и Эфтерару, по пути схватив стоявший рядом таз с водой. А затем он небрежно выплеснул таз с водой в фыркающее лицо Скаапа и бросил на него большую шкуру, полностью скрыв его бьющееся тело из виду.

— Вот так, теперь его нет, Эфт, — сказал Кесст, повернувшись к Эфтерару, а затем прижался своим подтянутым телом, плавно поглаживая его спину вверх-вниз. — Больше не смотри на него и не разговаривай с ним, пока он не соберётся умирать на самом деле. А теперь как насчёт быстрого минета? Или перепихона? Что пожелаешь.

Эфтерар заметно расслабился под ласками этого орка, обмякнув от его прикосновений, и красноречивый рокот в его горле говорил о том, что ему очень даже по душе то, что ему предлагают, — но затем он бросил короткий, многозначительный взгляд на Джул и Эллу. На что Джул лишь махнула рукой и откусила ещё один большой кусок яблока, которое всё ещё ела.

— О, не обращайте на нас внимания, — жизнерадостно сказала она. — Мы подождём, правда, Элла?

У Эллы отвисла челюсть, она буквально таращилась на эту так называемую леди рядом с собой, которая в этот момент заговорщицки подмигивала ей. Как будто смотреть на то, как эти два орка делают это, было бы для неё огромным удовольствием.

Но новый орк — Кесст, как его звали — сначала посмотрел на них с удивлением в тёмных глазах, а затем с медленным, искрящимся весельем. И после того как он дерзко похлопал по довольно шокирующей выпуклости спереди штанов Эфтерара, он повернулся и зашагал к ним, его откровенный, оценивающий взгляд скользнул вверх и вниз по фигуре Эллы.

— Я и впрямь подумал, что ты Наттфарр, — сказал он со смешком. — Боги всемогущие, ты пахнешь в точности как он. Что он делал, вылизывал тебя всю и купал в своей сперме?

Лицо Эллы яростно пылало, потому что это было не таким уж плохим кратким описанием событий прошлой ночи, — но Кесст лишь продолжал ухмыляться, глядя на неё, сделав шаг назад, чтобы получше рассмотреть её полуобнажённое, изрядно исцарапанное тело.

— И только посмотрите на себя, — сказал он с искренним восхищением. — Это даже лучше, чем я себе представлял. Наттфарр — тот ещё коварный, несносный Гриск, не так ли, Джулс? Это просто великолепно.

Он потянулся когтистой рукой, чтобы щёлкнуть по изумруду, висящему в ухе Эллы, и бросил быстрый, насмешливый взгляд на Джул рядом с ней.

— Старина Грим, должно быть, рвал и метал от того, что сам до этого не додумался, — сказал он ей. — Удивлён, что он тут же не достал какие-нибудь драгоценности, чтобы украсить тебя ими, и не заявил, что они из давно утерянных сокровищ Эш-Кай его прапрадедушки.

Джул рассмеялась, криво покачала головой и снова откусила яблоко.

— О, я совершенно уверена, что он хотел этого, — сказала она, пережёвывая пищу, в шокирующем пренебрежении ко всем изящным манерам за столом. — Но он также не мог вынести того, чтобы доставить Наттфарру такое удовольствие.

Замешательство Эллы стремительно росло на протяжении всего этого короткого обмена репликами, пока наконец не достигло такого предела, что она просто вздохнула и заговорила:

— О чём вы говорите? При чём тут моя одежда?

Джул бросила на неё извиняющуюся улыбку, жуя яблоко, и кивнула на Кесста, который склонил голову и слегка поджал губы.

— По правде говоря, при большем, чем ты думаешь, — сказал он. — У Гриск хороший нюх и долгая память. Они больше остальных из нас заботятся о прошлом, о верности, о семье. О стабильности — и о правилах и законах, поддерживающих эту стабильность.

Это имело смысл, судя по тому, что Элла видела до сих пор, она кивнула и стала ждать продолжения.

— И когда любимый сын Гриск открыто выступает со всем этим против Капитана, — произнёс он, теперь медленнее, — а затем появляется под ручку с женщиной, которая привязана к нему по запаху, одета как верные матери из старых легенд и носит древние драгоценности Гриск, — и, о какое совпадение, она богата и помолвлена с одним из людей, которых Капитан сейчас отчаянно пытается усмирить… — Кесст пожал плечами, его улыбка стала скорее кривой. — Ну, с таким же успехом Наттфарр мог бы публично помочиться на Грима. А потом рассмеяться. И сделать это снова.

О. Оооо. Мысли Эллы внезапно набросились друг на друга все разом, поднимаясь, крича, вопя, потому что Натт… Натт привёл её сюда специально? Чтобы сделать какое-то… заявление перед своими братьями, перед Капитаном?

Но нет, нет, Элла сама хотела проводить Натта сюда, это она хотела остаться — но потом Натт был тем, кто поставил все эти условия. От тебя должно разить моим запахом. Ты будешь доставлять мне удовольствие, подчиняться мне и стремиться делать мне честь перед моими братьями.

Это будет чистой радостью — ходить по своему дому с тобой рядом и щеголять таким редким трофеем…

И, благие боги, Натт ведь даже сказал ей об этом, не так ли? Он хотел использовать Эллу, чтобы сделать заявление перед своими братьями, и она знала об этом и согласилась на это. Так почему же ей внезапно стало так дурно, словно вся эта комната стала тёмной, тесной и холодной?

И Кесст, и Джул внимательно наблюдали за ней, Джул нахмурилась, а на губах Кесста появилась новая мрачность. Как будто слова, которые он только что произнёс, казалось бы, с такой беззаботной лёгкостью, вовсе не были беззаботными.

— Что ж, — заставила себя сказать Элла в отчаянной попытке удержать себя в руках, сохранить спокойствие во взгляде. — Довольно нелепо, что Натту вообще приходится идти на такие крайности, не так ли? Совершенно несправедливо, что ваш Капитан отказывается помочь ему или признать его Говорящим только потому, что ему удобнее, чтобы Натт не путался под ногами!

Её голос был громким и злым, её возмущение слишком очевидным — и она слишком поздно заметила многозначительный взгляд между Джул и Кесстом. И чёрт возьми, Джул была парой того ужасного Капитана, а говорила ли она вообще, из какого клана этот Кесст, и пойдут ли они и расскажут всё это Гримарру, который тогда сделает всё только хуже?

Но взгляд Джул многозначительно метнулся к Скаапу, который сбросил шкуру, брошенную на него Кесстом, и теперь пялился в потолок, пока Эфтерар держал руку над его животом. Со вздохом Кесст развернулся на каблуках и подошёл к Эфтерару, встав позади него, пробормотал что-то ему на ухо, скользнув блуждающей рукой по его животу, — а затем зашагал к двери, многозначительно дёрнув головой в сторону Джул и Эллы.

Джул тут же схватила лампу и последовала за ним, потянув Эллу за собой.

— Сюда, — сказала она, ведя Эллу по узкому неровному коридору, который Элла не помнила, чтобы видела раньше. — Мы сможем поговорить более свободно в библиотеке Джона.

В библиотеке Джона? Элла моргнула от этих слов, но, последовав за Джул и Кесстом через запутанную систему переходов, она и впрямь оказалась в… библиотеке. Высокая, пещеристая, круглая комната, вдоль которой тянулись гладкие изогнутые полки, казалось, высеченные прямо в камне, — но, как ни странно, большинство полок были пусты, лишь горстка книг и свитков была аккуратно расставлена на них.

Зато в этой библиотеке было несколько столов и стульев, и за одним из таких столов сидел красивый, похожий на эльфа орк. Джон. Он сидел в свете единственной свечи, скрестив руки на тунике, его серое лицо хмуро смотрело на развёрнутый перед ним свиток.

— Доброе утро, Джон, — сказала Джул, плюхнувшись на стул напротив него. — Ты не возражаешь, если мы поболтаем здесь, где нет лишних ушей, а?

Джон лишь пожал плечами, так что Элла соответственно села рядом с Джул, оглядывая комнату и развёрнутый на столе свиток с искренним любопытством. Иррационально желая, чтобы Натт был здесь и рассказал ей об этом, положил руку ей на талию и сказал: мне плевать на твоё богатство, я люблю только тебя…

— Элла тут расспрашивала обо всех этих делах Говорящего, — сказала Джул Джону. — И я подумала, что ей нужно ввести в курс дела. Когда я впервые пришла сюда, я не понимала и половины того, что происходило вокруг меня, и…

Её голос оборвался, губы скривились в гримасе, а с другой стороны от Эллы Кесст тяжело вздохнул.

— И это сделало из нас всех лжецов, — сказал он, — и едва не убило тебя, Джулс. Так что на этот раз Элла будет знать то, что знаем мы. Правду.

Правду? Наверняка это глупость, наверняка Элла услышала всё, что ей нужно было знать, от Натта и когда Натт потребовал правды от Гримарра в её первый день здесь — но Кесст уже подался к ней, а в его глазах поселилась плоская, любопытная тяжесть. А затем, голосом, в котором звучала осторожная, непривычная интонация, он заговорил.

Он заговорил сначала о Каугире Железном Когте и о той жестокости, которую он творил со своими же братьями. Он рассказал о сыне Каугира, Гримарре, который горевал из-за поступков отца и в конце концов убил его собственным мечом, заняв его место Капитана. Он рассказал о том, как Гримарр затем торжественно поклялся восстановить мир между всеми пятью кланами, а затем между орками и людьми.

Но чтобы заслужить преданность кланов, продолжал странно гипнотический голос Кесста, Гримарр также поклялся уважать обычаи каждого клана и поддерживать их верования и традиции всей властью, которая была в его руках. Но вскоре это оказалось шатким компромиссом, ибо обычаи пяти кланов не были одинаковыми — и особенно когда дело касалось их женщин и сыновей, с которыми не всегда обращались так, как следовало, или так, как они того желали. Больше всего это возмущало Гриск, ибо они издавна стремились защищать своих.

— И вот любимый сын Гриск восстал, чтобы исправить эту несправедливость, — продолжал медленный, завораживающий голос Кесста. — Он выступает против Капитана и начинает требовать законов, правил и власти. Он начинает Говорить за своих более слабых братьев. Он приводит женщину в гору и оказывает ей честь заботой, удовольствием, исцелением, прекрасными одеждами и драгоценностями.

— Но в этом он также выступает и против своих собственных братьев. Он выступает против нашего хрупкого мира и тех обещаний, которые дал наш Капитан ради его достижения. Он заставляет кланы выбирать сторону и восставать друг против друга. Он открывает дверь смерти изнутри, когда она и так стучится снова и снова снаружи.

На этом голос Кесста оборвался, перейдя в приглушённую, тяжёлую тишину, и на мгновение Элла не могла заговорить или поднять глаза от стола между ними. Натт готовит восстание? Натт открывает дверь смерти? Одеждой Эллы?

Но тут же ярко и пугающе всплыло воспоминание о Стелле, стонущей и извивающейся обнажённой на коленях своей пары — а здесь, прямо перед глазами Эллы, сидела пара самого Капитана, настоящая леди, одетая в плохо сидящую, обрезанную одежду, которая явно была сшита на мужчин. И хотя обе женщины не казались недовольными своей нынешней долей, Элла прекрасно знала, что многие женщины были бы недовольны. Что женщины, которых она считала подругами у себя дома, никогда бы не потерпели, чтобы их так выставляли напоказ или проявляли к ним такое неуважение, особенно перед толпой незнакомых и весьма пугающих орков.

— Что ж, простите, но если вы, орки, действительно хотите выжить, — услышала Элла свои слова, — вам нужно измениться и научиться уважать желания женщин. И, несомненно, вам нужно соблюдать и человеческие законы тоже. Разве не так?

— Мы действительно соблюдаем человеческие законы, на публике, — ответил другой голос, и когда Элла подняла глаза, оказалось, что это говорит Джон, его чёрный коготь скользил по развёрнутому свитку. — Согласно подписанному нами мирному договору, в любом человеческом законе или правиле, действующем в настоящее время на территории четырёх подписавших его провинций континента, слово «орк» может быть свободно заменено словом «человек». Мы, орки, поклялись в этом, от лица всех пяти кланов. Но — только за пределами горы.

— А внутри горы? — спросила Элла, обведя взглядом сидящих за столом, на что Джул скривилась, Кесст рассмеялся, а Джон нахмурился, постукивая когтем по свитку.

— В горе каждый клан устанавливает свои собственные правила на свой лад, — чётко сказал Джон. — Эти правила не всегда совпадают с человеческими. На ум приходят прежде всего человеческие законы против содомии, двоежёнства и публичного непристойного поведения, ни одно из которых здесь не запрещено — но есть и много других законов, которые также являются камнем преткновения для орков. Посягательство на чужие владения, например, — не все из нас разделяют это мнение о частной собственности на землю, — а также наша склонность к публичным увечьям, а не к изгнанию или тюремному заключению, для наказания преступников.

Элла поморщилась, снова вспомнив ту сцену в общей комнате Скай прошлым вечером, которая, несомненно, нарушила с полдюжины одних только человеческих законов, включая действия Натта.

— Хорошо, может, вы и не можете ввести здесь все человеческие законы, — сказала она, — но ведь Натт не этого хочет. Он хочет… — она мысленно вернулась назад, — …установить законы о возрасте. И повесить лампы. И развивать науку и медицину, чтобы помогать женщинам.

— Да, и нам нужны эти вещи, — сказала Джул, сидевшая рядом с Эллой, ровным голосом. — Очень нужны. Дело в том, что они не появятся просто потому, что Наттфарр и Гриск решат, что так должно быть. Когда дело касается кланов — особенно Скай и Баутул, — нам нужно вести переговоры открыто и честно, с уступками со всех сторон. Мы не можем рисковать тем, чтобы оттолкнуть их друг от друга и снова прогнать. Скай уже одной ногой за дверью, и если они уйдут отсюда сейчас — особенно по этим новым человеческим законам, которыми мы их связали, — пройдёт неделя, и у нас снова будет война. И Гримарр сделает всё, чтобы этого не допустить.

О. Элла потёрла глаза, изо всех сил пытаясь уследить за всем этим.

— То есть вы собираетесь позволить вашим самым, эм, неприятным оркам держать в заложниках весь ваш народ из-за таких вещей, как законы о возрасте и медицинская помощь? — требовательно спросила она. — В ущерб вашим собственным женщинам и сыновьям? Сколько женщин умирает каждый год, пытаясь родить ваших детей?

Голос Эллы стал довольно пронзительным, и в ответ последовало мгновение тишины, ещё один стук когтей Джона по свитку.

— Четырнадцать, — наконец тихо сказал он. — За прошедшие двенадцать месяцев. Из тех, о ком нам известно.

Благие боги. Элла мотала головой, скрестив руки на груди, её пальцы вцепились в мягкий утешающий мех накидки Натта.

— Это отвратительно, — отрезала она. — Каким образом жизни этих женщин стоят меньше, чем жизни орков. Одно это стоит всего, что Натт пытается сделать!

К счастью, никто не стал спорить, и тяжёлую тишину наконец нарушил короткий смешок Кесста и кривой взмах его руки в её сторону.

— Наттфарр явно знал, что делает с тобой, милая, — сказал он голосом, который звучал почти насмешливо, но не совсем. — Гриск до мозга костей. Упрямая, идеалистичная, до абсурда преданная. Ты станешь ему хорошей парой. И поможешь разжечь войну для всех нас.

Элла не знала, как на это ответить — он что, оскорбляет её? — а сидевшая рядом Джул тяжело вздохнула.

— Гримарр не допустит, чтобы до этого дошло, — твёрдо сказала она. — При всей своей показной суровости он всё же заботится о Наттфарре и согласен со многим, что тот пытается ввести. И сегодня они наконец-то разговаривают друг с другом как разумные взрослые, а не просто огрызаются и задирают друг друга, и это обнадёживающий знак. Хотя, — её взгляд метнулся к Элле, она склонила голову, — если тебя действительно так сильно волнует всё это, Элла, почему ты не захотела участвовать сегодня?

Участвовать? Элла моргнула, глядя на неё, а затем на орков, которые все втроём смотрели на неё внимательными глазами.

— Что ты имеешь в виду? Участвовать в чём?

— В их сегодняшних утренних переговорах, — произнесла Джул, теперь медленнее, её глаза не отрывались от лица Эллы. — Гримарр и Наттфарр встречаются, вместе с Саймоном, Оларром и Скеном, чтобы всё это обсудить. Чтобы договориться о некоторых условиях, по крайней мере на данный момент, учитывая текущие обстоятельства.

Условия. На данный момент. Обстоятельства? Элла моргнула, глядя на Джул, совершенно ничего не понимая, и Джул пробормотала короткое проклятие, её глаза на мгновение закрылись, почти как будто от боли.

— Эти проклятые орки, — сказала она со вздохом. — Наттфарр не сказал тебе. Ты не знаешь, Элла, не так ли?

Элла не знала, о чём, чёрт возьми, говорит Джул, и Джул открыла глаза и вздохнула. И сделала вдох, а затем ещё один, в то время как страх начал нарастать, пронзительно пульсируя под кожей Эллы…

— Лорд Тови, твой жених, публично отверг наше предложение гостеприимства, — сказала Джул, её голос был тихим, но уверенным. — Он созвал своих новых союзников на срочный совет. И теперь он мчится к нам на полной скорости и потребовал немедленно вернуть тебя ему. В противном случае он начнёт войну.

Лорд Тови мчался к ним на полной скорости. Требуя немедленно вернуть Эллу. Иначе он начнёт войну.

Словно эти слова не были реальными, словно этого момента не существовало. Словно Элла на мгновение оказалась в другой комнате, на другой горе, в другой жизни.

— Как давно? — спросила она, её голос звучал слабо, отстранённо. — Вы знали об этом?

Она подалась к Джул, почти умоляя её сказать: я узнала об этом только сегодня, может быть, час назад, — но Джул снова поморщилась и медленно покачала головой.

— Вчера утром, — сказала она. — Люди Альфреда нагнали его накануне вечером, и он тут же разослал призыв на военный совет и развернулся в течение часа. Он должен быть здесь к рассвету.

О боги небесные. Они знали, что Альфред приближается, ещё вчера, и он будет здесь завтра, это должно быть сном, должно быть…

— А Альфреда… его люди? — услышала Элла свой собственный вопрос. — Они всё ещё здесь?

Джул поморщилась и кивнула.

— Двое из них всё ещё разбили лагерь в лесу, двое едут обратно с ним, а ещё один отправился на север, в Хандор, где Альфред созвал свой военный совет — в юрисдикции моего кузена Отто. Похоже, Отто даже планирует присутствовать, скользкий ублюдок. Как обычно, играет на обе стороны.

В её глазах вспыхнул искренний гнев, и ошеломлённый мозг Эллы изо всех сил пытался уследить за мыслью, связать всё воедино. Если у Альфреда и его отца появились новые союзники в Прейе и Данбурге, а затем они вернули на свою сторону Отто, со всеми силами Отто в Саккине, Салвене и Ярвуде — это почти половина провинций королевства. Готовых начать новую войну против орков.

— И что вы будете делать? — спросил дрожащий голос Эллы. — Что будет дальше?

Джул скривилась и хмуро посмотрела на стол.

— В этом-то и вопрос, не так ли? — сказала она. — Но мы знаем, что у Тлакски сейчас очень туго с деньгами — и они уже по уши в долгах перед Прейей, — так что Альфреду нужно привлечь на свою сторону либо Отто, либо несколько северных провинций королевства, прежде чем он действительно сможет позволить себе снова начать воевать. И поверь мне, Гримарр делает всё возможное, чтобы не допустить этого — а Гримарр почти всегда получает то, чего хочет.

Она одарила Эллу кривой улыбкой, которая, вероятно, должна была утешить, но это с треском провалилось, и Элла крепко сжала свои потные ладони. Альфред будет здесь завтра. И если Натт знал об этом, он не мог…

— И вы говорите, Натт знал обо всём этом? — услышала Элла свой вопрос, её голос был ещё слабее, чем прежде. — Потому что здесь должна быть какая-то ошибка. Он бы… — она судорожно глотнула воздух, — он бы сказал мне. Я говорила ему правду, только прошлой ночью, он бы сказал её мне. Он верит в правду.

Но это не работало, комната всё ещё была здесь, всё ещё была неправильной. И Джул всё ещё смотрела на Эллу вот так, с тревогой и, возможно, даже с нарастающим сочувствием в глазах — а по ту сторону стола раздался характерный звук от Кесста, похожий на фырканье.

— О, Наттфарр верит в правду, это уж точно, — сухо сказал он. — И чем она удобнее для его дела, тем лучше. Отличная пара для Грима, правда, Джулс.

Джул безошибочно пнула Кесста под столом, а затем тяжело поднялась на ноги, потянувшись за лампой.

— Вероятно, ты права, и это просто какая-то ошибка, — твёрдо сказала она. — Пойдём, Элла. Давай найдём Наттфарра, и он сам всё тебе объяснит.

Элла оцепенело пошла за ней, бросив беспокойный взгляд назад, на Джона и Кесста, всё ещё сидящих за столом. У Джона было задумчивое выражение лица, а у Кесста — что-то похожее на жалость.

Сердце Эллы билось беспорядочно, и ей, казалось, вдруг стало трудно идти, она спотыкалась даже о малейшие неровности гладкого камня под ногами. Да, она знала, что Альфред может вернуться, но не завтра, не созывая уже войну. Если бы это было правдой, Натт бы ей рассказал. Наверняка Натт бы ей рассказал. Они были вместе всё это время, они вкушали это невозможное наслаждение вместе. Они говорили правду.

Но шепчущее, ноющее горе становилось лишь глубже, сильнее, пока Джул вела Эллу всё выше и выше, обратно в крыло Эш-Кай. Где они нашли Гримарра, Бальдра и Драфли, собравшихся в кучку и совещающихся на чёрном наречии, и больше никого вокруг не было.

— Ищете Наттфарра? — спросил Бальдр, подняв голову и осторожно принюхавшись. — Полагаю, он ушёл в тренировочный зал Гриск.

Рассеянные мысли Эллы едва ли могли оценить, насколько впечатляющим был этот нюх, когда Джул искренне поблагодарила его, а затем снова увела её. Повела её в крыло Гриск, а затем в тренировочный зал — где действительно свет лампы Джул выхватил внезапное, странно болезненное зрелище знакомого мускулистого тела Натта, сцепившегося на полу с другим орком. С Даммарром.

Натт и Даммарр рычали, хватали и наносили удары друг другу, в то время как Трак и Трейн кружили над ними, небрежно указывая на удачные попадания и пиная руку или ногу, которые, возможно, двигались неправильно. Очевидно, это была лишь какая-то тренировка, но сердце Эллы всё ещё гулко колотилось в груди — а затем ухнуло вниз при виде того, как Натт прижал мускулистое тело Даммарра к полу, их бёдра тесно сомкнулись. В этот момент Даммарр намеренно скосил глаза на Эллу, сузив чёрные глаза, — а затем нарочито толкнулся бёдрами вверх под Натта и медленно, провокационно облизнул губы своим длинным чёрным языком.

— В этом не было необходимости, — прошипела Джул рядом с Эллой, но, слава богам, Натт уже отпрыгнул в сторону, бросив резкое слово Даммарру, прежде чем резко развернуться к ним. И что-то в груди Эллы сжалось слишком сильно, так сильно, что было трудно дышать, в то время как непреодолимое желание двигаться, уйти, продолжало расти и кричать в её мыслях. Ей нужно уйти, бежать, бежать…

Но рука Джул крепко сжимала её руку, а Натт всё ещё стоял там и смотрел на них, и он был… — Элла бессознательно сделала шаг назад — неправильным. Его челюсти сжаты, глаза тёмные и суженные, губа скривилась, когда он снова рявкнул что-то Даммарру, а затем зашагал к ней.

Желание бежать снова закричало, достаточно громко, чтобы Элла вырвалась от Джул и попятилась в коридор — но Натт оказался здесь, внезапно, шагнув прямо к ней, притягивая её близко в свой запах и своё тепло. А затем — несмотря ни на что, глаза Эллы закрылись, дыхание вырывалось из груди — он уткнулся лицом в её шею и понюхал её.

Его глубокий, протяжный вдох был своего рода правдой, твёрдой силой в этом безумии, и Элла цеплялась за неё, за него. Даже когда он наконец поднял голову, и эти глаза — неправильные, неправильные — уставились на Джул рядом с ними. А затем на Гримарра, который каким-то образом появился из ниоткуда и встал позади Джул, широко расставив свою огромную когтистую руку на её раздутом животе.

— Я оставляю свою девочку на одно утро, — прошипел Натт, его голос был низким, опасным, — с Эш-Кай и, — он наклонил голову, снова вдохнул, — Ка-эш, которые оба заявляют, что они союзники Гриск, — и вы возвращаете её мне смердящей таким страхом и отчаянием? Что вы с ней сделали?!

Он выглядел удивительно яростным, выпустив когти, глаза метали молнии от гнева — но Джул скрестила руки на груди и уставилась на Натта с глубоким неодобрением.

— Если ты не хочешь, чтобы твоя п… твоя подруга расстраивалась, — огрызнулась она, — возможно, тебе стоит начать с того, чтобы не позволять твоему брату так над ней насмехаться. И, возможно, тебе также следует рассказывать ей крайне важную информацию, которая напрямую её касается, до того, как она услышит это в другом месте!

Ответный рык Натта прозвучал почти по-звериному, он оскалил зубы, его когтистые руки задвинули Эллу себе за спину.

— Вы рассказали ей это?! — почти закричал он. — Вы сказали, что не станете говорить ей об этом, пока я этого не сделаю!

Элла поняла, что он свирепо смотрит на Гримарра, а не на Джул, и хотя когти Гримарра тоже были выпущены, его тело позади Джул оставалось очень неподвижным, его чёрные глаза неотрывно смотрели в лицо Натта.

— Ах, и я не говорил, — сказал он ровным глубоким голосом. — Но я не могу говорить за свою пару. Она говорит сама за себя.

Рык Натта обратился к Джул, всё нарастая и нарастая, пока она делала неуверенный шаг ближе к Гримарру позади неё. И, не раздумывая, Элла бросилась вперёд, встав между Наттом и Джул, снизу вверх гневно глядя в неправильные, неправильные глаза Натта.

— Джул ничего не сделала, — твёрдо сказала она. — Она только заботилась обо мне. И неужели, Натт, если ты действительно знал об этом несколько дней, ты не мог найти момент, чтобы сказать мне об этом раньше?!

Неправильность на лице Натта не изменилась, его большое тело почти вибрировало, когда он смотрел на Эллу этими пустыми, нечитаемыми чёрными глазами. И снова страх подскочил вверх, такой сильный, что она чуть не захлебнулась им, что не так, почему…

Без предупреждения сильная рука Натта схватила её руку, с силой потянув в сторону коридора. И Элла послушно пошла, спотыкаясь за его длинными шагами, моргая во внезапной темноте. Он был зол, он был в ярости, что случилось сегодня, почему он не рассказал ей об Альфреде, почему, почему, почему…

Натт резко остановил её в темноте, всё ещё, как казалось, в коридоре — но после целенаправленного толчка его тела раздался характерный звук сдвигающегося камня. И внезапно появился… воздух, и свет такой яркий, что глазам Эллы стало больно. Натт ведёт её наружу?!

Страх закричал снова весь разом, такой сильный, что закружилась голова, а Натт резко развернулся к ней на свету, его рука метнулась к боку, сжавшись на эфесе скимитара.

— Что случилось, девочка, — требовательно или, возможно, умоляюще спросил он. — Почему ты продолжаешь так на меня кричать. Это действительно Даммарр так тебя встревожил? Я же говорил тебе, он никогда не будет дорог мне так, как ты. Я больше никогда не прикоснусь к нему так после тебя.

Внезапное, головокружительное облегчение Эллы от этих слов было почти физическим — но оно всё ещё дико боролось с замешательством и неверием, пока её моргающие глаза метались между лицом Натта и проёмом в скале перед ними. Он вывел её наружу, на улицу, во внешний мир, туда, откуда завтра придёт Альфред…

— Ах, — сказал Натт, сильно мотнув головой, и резко подался вперёд, прижимая дрожащее тело Эллы к своему твёрдому, успокаивающему теплу. — Я не веду тебя… туда, моя девочка. Это только для того, чтобы ты могла подышать воздухом и побыть на солнце, это поможет тебе успокоиться. Ты человек, тебе нужны эти вещи.

Элла, казалось, не могла говорить, но когда Натт снова потянул её к свету, на этот раз она пошла, переставляя дрожащие ноги. На солнце, в тепло и на воздух, который пах прохладой, свежестью и удивительной сладостью.

И несмотря на всё, что кричало в её голове в этот момент, Элла внезапно изголодалась по этому, и её тело, казалось, само по себе шагнуло дальше, впитывая всё это. Они всё ещё находились высоко в горах, примостившись на маленьком травянистом утёсе, с трёх сторон окружённом уходящими ввысь каменными стенами — но четвёртая сторона была широко открыта небу. Прекрасному, глубокому синему небу, усеянному ярко-белыми облаками, на одном уровне с широко раскрытыми, моргающими глазами Эллы.

Она чувствовала, как Натт подошёл и встал совсем близко позади неё, его руки обвили её обнажённую талию, подбородок опустился ей на макушку. И Элла не знала, смеяться ли ей, плакать, кричать на него или резко развернуться и повалить его на землю.

Но она не сделала ничего из этого, лишь стояла там, моргая и дыша, чувствуя, как грудь Натта вздымается и опускается, прижимаясь к ней. Альфред приближался. Альфред хотел её вернуть. Альфред, который хотел использовать её деньги, чтобы уничтожить орков навсегда.

Альфред хотел начать войну.

— Мне жаль, что я не поговорил с тобой об этом, — наконец тихо произнёс Натт ей в волосы. — Мне жаль, что я запретил тебе говорить об этом. Я просто не хотел, чтобы этот мерзкий человек снова встал между нами и оборвал нашу радость. Я был эгоистичен.

Элла должна была призвать его к ответу и сказать: да, ты отвратителен, как ты смел скрывать от меня такие важные истины, — но она могла лишь стоять там, моргать и бороться за каждый вдох.

— И я был жесток, — продолжил Натт, ещё тише. — Искать твою правду, скрывая свою. Ты должна отвергнуть меня, девочка. Ты должна накричать на меня и прогнать.

Но его руки сжали её ещё крепче, говоря: пожалуйста, не надо, — и Элла тяжело сглотнула, не сводя глаз с захватывающей дух синевы перед ними. Вот оно. Ещё один день, прежде чем Альфред снова всё разрушит.

И боги, как же было больно, что Натт хранил от неё такую тайну. Но сама мысль о том, чтобы прогнать его сейчас, и потратить впустую то, что может оказаться её последним днём здесь, в одиночестве и гневе, была куда хуже, так болезненна, что ей хотелось плакать.

— Так что же будет, когда Альфред придёт завтра? — вместо этого сказала Элла почти шёпотом. — Что тогда случится?

— А что ты хочешь, чтобы случилось? — раздался голос Натта, сразу же, позади неё, и Элла снова сглотнула и заморгала, глядя в небо. Чего она хотела? По-настоящему?

И здесь, между теплом Натта за спиной, яркостью неба перед ней и сладостью воздуха внутри неё, пришёл ответ — тихий и простой, как будто он всегда был там.

Она хотела остаться. Она хотела быть Эллой из клана Гриск. Она хотела быть парой Натта. Не просто в гостях. А — навсегда.

Но внезапно хаос снова закружился, потому что что это означало, как такое вообще возможно, что тогда будет со всем остальным? Что будет с землями Эллы, с её домом? Деньги, наследство — всё, что сделал её отец, чтобы она получила это, чтобы обеспечить её? Что бы это значило, если бы она выбросила всё это, чтобы пойти жить в гору, с орком?!

И что хуже всего, что будет с войной? Что Альфред сделает дальше, если она откажется вернуться к нему и скажет, что бросает его ради орка? Орка, которого он пытался убить все эти годы?

Дыхание Эллы стало поверхностным, её тело дрожало, прижимаясь к телу Натта позади неё, и она чувствовала его дыхание тоже, тяжёлое, хриплое и резкое. Подумав, возможно, что она не хочет оставаться, она резко повернулась к нему, чтобы посмотреть в эти чёрные глаза. Всё такие же тёмные, всё такие же… неправильные.

— Я не хочу уходить от тебя, Натт, — сказала Элла, и она говорила искренне. — Мне так нравилось быть здесь, с тобой. И я не хочу, чтобы Альфред потратил хоть медяк из денег моего отца на то, чтобы вести против тебя новую войну. И, конечно, сама мысль о новой войне отвратительна. Я просто…

Она не могла закончить, потому что она просто… что? Она хотела, чтобы Натт попросил её остаться и стать его парой? Она хотела, чтобы он сказал, что любит её? Она хотела, чтобы он нашёл какое-то аккуратное решение, чтобы всё исправить? Она хотела всё — свой дом и Натта тоже, и никаких войн или смертей. А это было невозможно, это всё было невозможно, всё было разрушено, Альфред снова всё разрушил…

— Ты не должна, — сказал Натт, его голос дрогнул, — говорить об этом сейчас, если не хочешь. Этот человек не придёт сюда до рассвета. До тех пор, возможно, — его губы дёрнулись вверх в жалкой пародии на улыбку, — мы разделим радость этого дня вместе. И моего первого Пира Правды сегодня вечером.

Его Пир Правды.

— Что это? — снова растерянно спросила Элла, и Натт быстро объяснил, его голос был всё ещё странно скованным, как в первую ночь каждого полнолуния его отец устраивал Пир Правды. Возможность для него поделиться своим даром правды со своими братьями, позволить им приобщиться к нему так, как они того пожелают.

— И сегодня, — продолжил Натт, — я наконец-то получил право сделать это от нашего Капитана. Я устрою свой первый Пир для всех моих братьев, как это сделал бы истинный Говорящий.

Как сделал бы истинный Говорящий. И этого было достаточно, чтобы вытряхнуть мозг Эллы из той неразберихи, в которой он сейчас тонул, она сделала глубокий вдох и попыталась улыбнуться ему в ответ.

— Что ж, это звучит как большая уступка, верно? — спросила она так бодро, как только могла. — Ты, должно быть, в восторге, Натт. Ты станешь полноправным Говорящим раньше, чем думаешь.

Она видела, как в его глазах, наконец, прошептало тепло, его выдох был медленным.

— Ах, я доволен, девочка, — сказал он. — Но я ещё не достиг этого, и ещё многое предстоит сделать. Огромная тяжесть, которую, я не знал, мне придётся нести так скоро.

О. И Элла внезапно почти почувствовала эту тяжесть, нависшую над ним, давящую на его плечи — и, возможно, именно поэтому сегодня с ним что-то было так не так. Он должен был быть беззаботным Наттом, бегающим, смеющимся и играющим, а теперь ему приходилось быть лидером, продолжать традиции своего отца, он должен был вытягивать правду из своих братьев и говорить её так, чтобы слышали все.

— Так что именно ты должен делать сегодня вечером? — спросила Элла. — Твои братья просто… разговаривают с тобой? И ты тоже с ними разговариваешь?

— Ах, — ответил Натт с кивком. — Как и мы в эти последние дни. Не всегда легко взглянуть в лицо собственной правде без посторонней помощи.

О. Элла поймала себя на том, что кивает ему в ответ, её руки инстинктивно потянулись к его обнажённой груди, широко распластавшись на его тепле.

— Какой же ты мудрый и великодушный, Наттфарр из клана Гриск, — мягко сказала она. — Ты будешь потрясающим Говорящим, я это знаю. Ты сделаешь эту гору лучшим местом для всех.

На глаза навернулись слёзы, и она моргнула, когда Натт поднял руки и мягко, нежно обхватил её лицо ладонями.

— Ты делаешь мне честь, моя прекрасная девочка, — пробормотал он. — Можем ли мы теперь оставить всё это позади и просто радоваться, на сегодня?

Его голос звучал почти умоляюще, глаза — так же, и Элла кивнула, тяжело сглотнула, и снова кивнула. Радость на сегодня. А потом…

— Верно, — сказала она, слишком быстро. — Верно. Эм. Что ж… — её глаза метались по сторонам и, к счастью, зацепились за отвесную стену горы позади них. — Это что, ступени в том камне, Натт?

Натт моргнул, его взгляд метнулся вверх, к стене, а затем снова вернулся к её лицу. И на этот раз, слава богам, они наконец-то, по-настоящему снова стали его глазами. Тёплыми, удивлёнными, живыми.

— Ах, так и есть, — ответил он лёгким голосом. — Но я знаю, что такая хорошенькая, избалованная девочка, как ты, ни за что не сможет подняться по этой стене со мной.

Элла снова улыбалась ему, смахивая последние слезинки, когда ткнула пальцем ему в грудь.

— А я знаю, — сказала она, — что ты ошибаешься, ты, высокомерный Гриск. Я не только заберусь по ней, но и сделаю это так быстро, что ты не сможешь за мной угнаться и будешь вынужден признать поражение, на коленях.

— На коленях? — эхом отозвался Натт со своей старой знакомой ухмылкой, острозубой и порочной. — Возможно, я позволю тебе победить меня, чтобы получить это.

Элла скорчила ему рожицу, но он всё ещё улыбался ей, теплота и привязанность были открытыми и искренними в его сверкающих глазах.

И этого было достаточно, в данный момент, поэтому Элла оттолкнулась и побежала.

Элла провела с Наттом последний захватывающий дух, великолепный день, полный беготни, игр и смеха.

Всё началось с того, что они вместе поднимались на гору, начав с той стены — препятствия, которое на первый взгляд казалось обманчиво простым, но вскоре оказалось как сводящим с ума, так и совершенно изматывающим. Но Натт всю дорогу был позади Эллы, заглядывая ей под юбку и давая всё более жаркие обещания, — а когда они наконец достигли вершины утёса, Натт усадил её, широко раздвинув ей ноги, так что они свешивались за край. А затем сам опасно пристроился на отвесной стене перед ней и довел её до экстаза — под солнцем, на самом краю света.

— Ты сущий дьявол, — выдохнула Элла после, как только втащила его наверх и стала неистово целовать его влажный, терпкий на вкус рот. — А если бы ты упал?!

Но он лишь ухмыльнулся, с шокирующим бесстыдством сплетая свой длинный, скользкий язык с её.

— Тогда бы ты оплакивала меня вечно, — самодовольно сказал он, — и больше никогда не познала бы такой радости.

Элла толкнула его локтем, отгоняя ноющие, тягучие мысли, которые возникли от его слов, и, к счастью, Натт повалил её обратно на землю, навалившись на неё своим тяжёлым, потным телом.

— А теперь, — сказал он, — мне причитается награда за эту смертельную опасность, которой я подвергся ради тебя.

Элла смеялась, протестовала и отпихивала его, но, конечно, он был куда сильнее. И когда он уселся ей на грудь и достал свою капающую, липкую твёрдость, единственное, что ей оставалось, — это ухватиться за неё дрожащими пальцами и втянуть глубоко между своих голодных губ.

Всё закончилось тем, что Натт навис над ней на локтях и коленях, откровенно вбивая свой член в её слюнявый, сосущий рот и воя от удовольствия в небо. И о, это было так хорошо, это полноправный Говорящий Гриск брал своё низменное, безудержное удовольствие со своей женщиной, а затем заливал её семенем, пока она не начинала давиться.

— Это доставило мне удовольствие, — пробормотал Натт после, поднимая Эллу на ноги и снова вытирая ей лицо. — Кто бы мог подумать, что такая милая девочка, как ты, будет так радоваться, когда её горло трахает член орка? После этого ни один мерзкий человек больше никогда не доставит тебе удовольствия.

Он улыбался, когда говорил, но в его словах снова прозвучала та странная, шепчущая темнота — и Элла отогнала её, а затем крепко обняла его.

— Нет, не доставит, — твёрдо сказала она. — А теперь мы можем подняться ещё выше?

Натт тут же кивнул, направляя её туда, куда хотел пойти, в сторону каменистого, но, казалось, вполне преодолимого подъёма.

— Там есть озеро, в эту сторону, — сказал он. — Нам нужно искупать тебя. Ты всегда такая грязная девчонка.

Элла громко протестовала, но всё равно охотно пошла за ним, пока Натт не остановил её перед захватывающим дух видом высокого, стремительного водопада, низвергающегося в тёмное, окутанное туманом озеро внизу. И пока она смотрела, а мир вокруг замер, нежные руки Натта осторожно сняли с неё всё, кроме серёжек, а затем потянули в воду.

Вода оказалась шокирующе холодной, так что у Эллы тут же застучали зубы, но Натт был рядом, такой же тёплый, как всегда, он прижал её к себе, растирая её всю своими большими горячими руками. Но при этом он не встречался с ней взглядом, и ноющая тяжесть, казалось, всё глубже опускалась в живот Эллы. Шепча об Альфреде, о войнах, о деньгах, о её отце и её доме. О том, что что-то будет разрушено, потеряно навсегда, какой бы путь она ни выбрала.

Когда Натт снова вытащил её из воды, остался только холод, такой сильный, что дрожащее тело Эллы едва могло стоять. Одним движением он подхватил её вместе с одеждой и крепко, надёжно прижал к своей горячей груди.

— А теперь мне нужно снова одеть тебя, — пробормотал он ей на ухо, легко запрыгивая на каменистый берег и ловко перескакивая с камня на камень. — Для моего Пира. Он начнётся на закате.

Солнце и впрямь опускалось всё ниже, и Элла кивнула, когда Натт повёл её к тому, что казалось сплошной каменной стеной. Но оказалось, что прямо над ней была крошечная расщелина, совершенно невидимая снизу, и вскоре они уже вернулись в крыло Гриск, а Натт занёс Эллу в кладовую Гриск. Где он снова поставил её между рядами полок и стал рыться вокруг неё, прикладывая вещь за вещью к её всё ещё дрожащей коже.

— Они должны остаться, — решительно сказал он, щёлкнув когтем по серьге в её ухе. — И эти тоже.

Эти были те две золотые цепочки, которые он снова заботливо заправил ей под грудь, найдя мгновение, чтобы поцеловать каждый из её холодных, затвердевших сосков своим благословенно тёплым ртом. А затем отстранился, нахмурившись, и рассеянно постучал по её соску когтем.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я их проколол? — спросил он, склонив голову. — Или, может, только один? Тебе всё ещё так холодно, что ты вряд ли это почувствуешь.

Сердце Эллы подпрыгнуло от этой мысли, дико заколотившись от его прикосновения — и будь она проклята, но в этот момент она почему-то на самом деле подумывала об этом. На самом деле посмотрела вниз, а затем снова на лицо Натта, на странную сверкающую напряжённость в его внимательных чёрных глазах.

— Эм, — услышала она свой голос, язык вдруг стал тяжёлым. — А ты правда знаешь, что делать? Ты делал это раньше?

— Ах, с Даммарром, — ответил он, его глаза теперь с вызовом смотрели на Эллу, потому что он прекрасно знал, что это было за заявление, ублюдок. — И если я причиню тебе сильную боль, я тут же отведу тебя к Эфтерару.

Что ж. Элла глубоко вздохнула, её тело снова задрожало — по причинам, уже совершенно не связанным с холодом. И каким-то невероятным образом её голова на самом деле… кивнула. Сказала — да.

— Хорошо, — прошептала она. — Один. Выбирай.

Изумление широко вспыхнуло в глазах Натта — он действительно не ожидал, что она согласится, слишком поздно поняла Элла, — но затем появился голод, тёплый, мощный и совершенно возбуждающий. Изогнувшись в настоящую улыбку на его губах, со зловещим лязгом его острых белых зубов.

— Храбрая девочка, — промурлыкал он, обеими руками сжав её грудь. — Это делает мне честь.

Элла почувствовала, как улыбается в ответ, задыхаясь и всё ещё дрожа всем телом. А затем с растущим замешательством наблюдала, как Натт слегка отступил назад, хмуро разглядывая её обнажённую грудь, и стал поочерёдно взвешивать и теребить каждую. Ущипнул с одной стороны, затем с другой, прежде чем сорвать одну из своих золотых серёжек и приложить её к каждому соску, повторяя это снова и снова.

Наконец он, казалось, остановился на левой стороне, в последний раз слегка дёрнув её, прежде чем переключить внимание на серьгу в своей руке. Сначала поскрёб гвоздик острыми когтями, заостряя его, — а затем оторвал кусок ткани от чего-то поблизости и поджёг его быстрым щелчком когтей. А потом он стал обжигать серьгу в пламени, поворачивая её снова и снова, снова скребя, поворачивая ещё — а затем бросил ткань на пол и затоптал огонь голой пяткой.

— Ты должна смотреть мне в лицо, — твёрдо сказал Натт, когда обе его руки наконец вернулись к груди Эллы, одна держала серьгу, другая ущипнула её твёрдый, озябший сосок. — И будь храброй Гриск, для своего орка.

Храброй Гриск, для своего орка. Жар снова разлился по телу, и Элла отчаянно кивнула, не сводя глаз с его лица. Даже когда его сверкающий взгляд опустился, пристально глядя на свои руки, его пальцы сжались…

Боль оказалась удивительно острой, вырвав сдавленный крик изо рта Эллы, — но затем она так же быстро утихла, перейдя в саднящую, пульсирующую боль. А затем тепло, скользко и осторожно толкнувшееся в эту боль, потому что Натт наклонил голову и полностью взял её сосок в рот.

Он удерживал её взгляд, пока сосал его, его влажный язык мягко касался ранки снова и снова, пока боль почти полностью не исчезла, уступив место нарастающему, глухому удовольствию. И когда он медленно отстранился, открыв её взгляду шокирующее, невероятное зрелище её собственного знакомого торчащего соска, но с его золотым кольцом, глубоко вонзившимся в него, Элла могла лишь моргать, задыхаться и пялиться.

Натт тоже смотрел, осторожно коснувшись его пальцем, и до Эллы дошло, что его дыхание тоже стало хриплым. А быстрый, запоздалый взгляд вниз выявил красноречивую выпуклость под его килтом, которая заметно дёргалась в поисках выхода.

— Ещё нет, — прошептал Натт, поймав её руку, которая сама собой скользнула туда. — Как только я закончу тебя одевать, тогда я трахну тебя, моя грязная маленькая девочка.

Обещание было горячим и восхитительным в его сверкающих глазах, в медленном движении языка по губам. А затем, пока Элла смотрела, а в её киске— и в всё ещё саднящем соске — дико вспыхивал жар, Натт сосредоточенно, целенаправленно продолжил её одевать. Сначала обернул ещё одну золотую цепь вокруг её талии, а затем повесил на неё ещё больше цепей, спереди и сзади, так что струящееся золото дразнило и щекотало при каждом её движении. А затем появились гладкие, блестящие золотые браслеты, которые Натт натянул на её руки, до самых плеч, — а затем опустился на колени, чтобы защёлкнуть ещё один браслет, плотно обхвативший её обнажённую лодыжку.

Элла никогда раньше не носила столько украшений — в её прошлой жизни подобная демонстрация богатства считалась бы жалко безвкусной, — но когда Натт отступил назад, снова разглядывая её с этой голодной теплотой в глазах, было лишь удовольствие, возможно, даже гордость. Он назвал её Гриск. Он назвал себя её орком. И, может быть, даже если он её не любил, может быть, он действительно хотел, чтобы она осталась, может быть, он попросит…

Вопрос уже почти сорвался с языка Эллы — если я останусь, ты сделаешь меня своей парой? — но Натт резко увлёк её за собой, дальше по проходу, к изобильным кучам одежды, которые явно привели в порядок с прошлого раза, когда они это делали. Этот факт Натт, казалось, ничуть не заметил, нахмурившись, он снова выдернул вещь с самого дна стопки, а затем ещё одну, прикладывая каждую к коже Эллы.

В конце концов он, похоже, остановил свой выбор на ещё одной вещи, похожей на накидку, сделанной из тонкой струящейся ткани, сквозь которую ясно проступал твёрдый выступ её нового кольца в соске. А на бёдра на этот раз повесил другую юбку, подлиннее, но полегче, которая легко струилась по её ногам.

Затем он отступил от неё, окидывая её фигуру критическим взглядом. С каждым вздохом выглядя всё более одобряюще, его рука потянулась, чтобы приподнять её подбородок, — и его медленный, тяжёлый вздох стал ещё одной вспышкой удовольствия, обжигающей и щекочущей глубоко под кожей Эллы.

Но затем он развернулся и зашагал к ещё одной полке. Там он скинул свой собственный килт, оставив его валяться на полу, прежде чем потянуться и натянуть новый. Из меха, но с кожаными полосками на поясе и по бокам, усеянный золотыми бусинами.

Затем он накинул себе на плечи плащ, тоже меховой, и вдел ещё серьги, на этот раз по две в каждое заострённое ухо. Затем появились толстые золотые браслеты на каждую руку, и наконец он распустил свою косу, которая, по правде говоря, превратилась в растрёпанное нечто во время дневных занятий, и нетерпеливо расчесал волосы когтями, пока они не упали на плечи шелковистой чёрной волной.

И когда Натт, наконец, снова повернулся к Элле — с распущенными волосами, острыми когтями, выпущенными из кончиков пальцев, его большое тело было украшено мехом, кожей и золотом, — её сердце, казалось, дрогнуло и подпрыгнуло к горлу. Он выглядел огромным, высоким, широкоплечим и захватывающе опасным. И шокирующим, и чудовищным, и восхитительным, и Элла чуть не застонала вслух, когда он подозвал её к себе одним движением острого когтя.

— Есть ещё одна безделушка, которую я должен надеть, — так мягко сказал он, — не хочешь ли ты сама надеть её на меня?

Эта вещь, как оказалось, выглядела как большое золотое кольцо, толстое, цельное и идеально круглое, без единого острого края. Элла охотно взяла его в руки, поглаживая пальцами, и почувствовала, как колотится её сердце, как она сглатывает, глядя в эти опасные тёмные глаза.

— Конечно, — сказала она пересохшим ртом. — Куда его надеть? На руку?

В ответ на это Натт медленно ухмыльнулся, снисходительно и ласково, с явной искрой порочности.

— Глупая девочка, — сказал он. — Это для моего члена.

Его… чего? Элла была абсолютно, до потери дара речи шокирована — возможно, впервые за целый день, и это можно было считать каким-то улучшением, не так ли? — и она резко, смущённо мотнула головой.

— Твоего… твоего члена, — услышала она эхо собственного слабого голоса. — Правда, Натт?

Но он лишь рассмеялся, звук был хриплым, тёплым, дразнящим — а затем его рука скользнула под килт и достала… это. Его огромная, разбухшая, коническая серая твёрдость, торчащая прямо на неё и уже собиравшая белизну на кончике.

— Ах, правда, — сказал он, погладив его по всей длине, выдаивая ещё больше этой восхитительной белизны. — Иди сюда, девочка.

Элла сделала дёрганый, неуверенный шаг ближе, сжав золотое кольцо обеими руками, её взгляд метался между ним и… этим.

— Но, — прошептала она, — оно такое… большое. Не то чтобы ты не такой, но…

Натт лишь снова рассмеялся, направляя её руки вниз — и Элла смотрела, её взгляд был прикован, в ловушке, к пугающе возбуждающему зрелищу: её пальцы осторожно натягивают золотое кольцо на его головку и дальше вниз. Пока оно не повисло на его твёрдом основании, свободно, как самое непристойное ожерелье, которое она когда-либо видела в своей жизни.

— Ещё, — пробормотал Натт, заслужив ещё один шокированный, быстрый взгляд Эллы вверх, на его всё ещё насмешливые глаза. — До самого конца.

До самого конца. Он имел в виду — Элла тяжело сглотнула — он, должно быть, имел в виду эти огромные, разбухшие яйца, тяжело и полно свисающие под его членом. А это было невозможно, кольцо было слишком мало для всего… этого — но твёрдая рука Натта лишь направила её руки ещё ниже, говоря: да, именно это я и имел в виду.

И дрожащие руки Эллы сделали это, или попытались, и сумели продеть одно из этих тяжёлых яиц, открыв её глазам зрелище настолько абсурдное, что она рассмеялась вслух. И, к счастью, Натт тоже снова рассмеялся, а затем наконец закончил дело за неё, издав низкое, жаркое шипение, когда плотно прижал кольцо к паху.

Но вот всё было готово, оно было там, и смех Эллы оборвался в абсолютную тишину, её глаза таращились, во рту совершенно пересохло. Потому что вот Натт, её Натт, полноправный Говорящий Гриск, гордый, дерзкий и бесстыдный, его огромный член и яйца обхвачены золотом, совершенно выставлены напоказ, выглядя более наполненными, чем когда-либо прежде. И на ощупь они тоже казались полнее, когда Элла неуверенно потянулась к ним. Её голодные пальцы нежно поглаживали его шелковистую длину, в то время как другая рука обхватила толстые, выпирающие тяжести внизу, слишком большие, чтобы даже поместиться в её руке.

— Тебе это нравится, — пробормотал Натт мягко, и Элле было всё равно, было ли это самодовольство или даже триумф в его наблюдающих, сверкающих глазах. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя с этим, не так ли?

Возразить было нечего, ни единого слова, и Элла могла лишь прикусить губу, посмотреть ему в глаза и кивнуть. И его ответный рык был всем, все её ноющие сомнения были отброшены в этот момент, когда Натт схватил её за руку и зашагал по проходу, непристойное зрелище у него в паху дико раскачивалось с каждым шагом.

Но затем — Элла снова задохнулась — они остановились перед зеркалом. И когда Натт прижал её к нему вплотную, последовал ещё один оглушительный, визжащий шок, потому что женщина, которая должна была быть ею — должна была быть леди, — оказалась неизвестной, невообразимой незнакомкой.

Её глаза были большими и тёмными, лицо в веснушках и раскрасневшееся, губы распухли и стали тёмно-красными. Её волосы представляли собой дикое рыжеватое месиво, спадающее на плечи, контрастируя с зелёным и золотым, поблёскивающими в её ушах и на шее. Её живот был почти полностью обнажён, если не считать золотых цепочек и полупрозрачного лоскута летящей ткани на плечах и груди, причём одна сторона казалась заметно более торчащей, чем другая. И когда её дрожащая рука подняла ткань, там оказалась её грудь, снизу обхваченная золотом и смело демонстрирующая золотое кольцо, глубоко вонзившееся в её торчащий сосок.

Дыхание женщины было тяжёлым, и стало ещё тяжелее, когда огромный, покрытый мехом орк позади неё потянулся острым когтем, чтобы очень нежно толкнуть это шокирующее золотое кольцо. От чего женщина ахнула и поперхнулась, её тело извивалось, прижимаясь к орку позади неё, потому что боги, боль и удовольствие, она даже представить себе не могла, это было за гранью всего, всего…

Но этот огромный, дерзкий орк не закончил, даже близко нет, потому что ещё одним движением когтя он подцепил струящуюся ткань на её бёдрах и заправил её за золотой пояс на её талии. Открывая её обнажённую киску его взгляду, а затем втиснув своё огромное бедро между её ног, широко их раздвинув.

Она слышала, как её влага сжимается, жадно и отчаянно, но орк в зеркале лишь бросил хитрую, дьявольскую ухмылку — а затем быстрым, лёгким движением потянулся вниз и рывком поднял её. Так что она полностью оторвалась от земли, опираясь на его мощное голое бедро, её ноги были раздвинуты, её постыдно сжимающийся жар был выставлен напоказ, широко и унизительно, перед зеркалом, перед их соединёнными, наблюдающими глазами.

— Дотронься, — раздался голос орка, близко и дерзко ей на ухо. — Покажи мне то, что принадлежит мне.

Женщина в зеркале заскулила и задрожала, но длинный, скользящий чёрный язык орка высунулся, чтобы откровенно пройтись по её уху, её покрасневшей шее, даже протащив свою шокирующую длину, чтобы пощекотать её губы. И розовый язычок женщины метнулся ему навстречу, сплетаясь с ним, жаждая его, нуждаясь в нём.

— Дотронься до себя, — сказал он, приказал. — Покажи мне, что ты можешь усвоить этот урок. Покажи мне, что ты Гриск. Что ты не боишься искать радости со своими.

Гриск. Ищет радости, со своими. Его. Её. И этого было достаточно, почему-то, чтобы наконец опустить дрожащие пальцы вниз. Чтобы легко, неуверенно провести ими по раздвинутому, истекающему влагой жару между её разведённых ног.

Её ответный стон был резким, унизительным, но всё её тело выгнулось от удовольствия, её влага сжалась в ответ, умоляя о большем. Ища радости со своими, поэтому она погладила её снова, на этот раз сильнее, просунув палец глубже между ног, извлекая из горла более громкое удовольствие.

— Хорошо, — прошипел голос орка, близко у её уха. — Ещё. Открой для моего поцелуя.

Говоря это, он сдвинул своё тело позади неё, убрав колено и вместо этого обнажив… это. Затенённое, но безошибочно узнаваемое зрелище его огромного, голодного члена, плотно обхваченного золотом, смело и бесстыдно выпирающего навстречу её скользкой розовой влаге. Желающего этого, жаждущего этого так же сильно, как и она. Открой это. Мой поцелуй.

И она сделала это, дрожащими руками широко раскрыв себя, сжимаясь, ожидая. Пока этот разбухший, капающий, скованный золотом член в зеркале медленно двигался вверх, с каждым вдохом, всё ближе, почти касаясь.

И пока вид этого, тоска по этому, чистая лихорадочная боль от этого бились белым и диким пульсом — внезапно мир словно со скрежетом остановился, разом вытряхнув свои истины на место. Орком был Натт, женщиной была она, Элла Ридделл, Элла из клана Гриск, просто Элла. С её обнажённым телом, откинутым на орка, её ноги широко раздвинуты, её самые потаённые места отчаянно сжимаются, жаждая того, чтобы он взял её…

Это было шокирующим, возмутительным, скандальным, непристойным, все самые постыдные, жалкие части Эллы были обнажены, грязны и вульгарны…

Пока каким-то образом это не перестало быть так.

Это была просто Элла. Здесь, настоящая, ищущая радости со своими. Говорящая правду, каждым движением, каждым вздохом.

И когда этот огромный, скованный золотом член наконец подошёл достаточно близко, Элла выгнула спину, прижавшись к Натту, обнажая свой недавно проколотый сосок, и… поцеловала его. Поцеловала его, там, с поразительным бесстыдством, её жадные розовые губы искали и сжимались вокруг него, утопая в его великолепной скользкой твёрдости, стремясь втянуть его внутрь.

Это должно было стать шоком — но, возможно, не стало вовсе, — когда она увидела и на самом деле почувствовала, как эта гладкая, набухшая щель целует её в ответ. Этот огромный серый член дико вибрировал, когда его капающая головка искала и проникала, почти казалось, отвечая на её поцелуй своим собственным. Как он медленно, верно начал погружаться между её целующими губами, исчезая гладко и глубоко в её скользком, влажном жаре.

Это не прекратилось, как только началось, и не могло прекратиться, и трепещущие глаза Эллы отчаянно упивались этим зрелищем. Эта огромная, вторгающаяся твёрдость, поддающаяся её поцелую, скользящая в него с каждым вздохом, глубже, и глубже, и глубже… пока она полностью не исчезла между её ног. Оставив неистовые, жадные, распухшие губы Эллы целовать эти огромные, выпирающие яйца, теперь плотно прижатые к ней благодаря этому твёрдому, бескомпромиссному золотому кольцу, поблёскивающему вплотную под ними.

Это было, без сомнения, самое распутное зрелище, которое Элла когда-либо видела в своей жизни, и ничто другое никогда не выглядело так хорошо, не чувствовалось так хорошо, и удовольствие словно бурлило внутри неё, клокотало и кипело, угрожая вырваться наружу. И она не могла вырваться, она никогда не хотела вырваться, её брал орк перед зеркалом, целуя его с кричащей самоотдачей, и она никогда, никогда не хотела, чтобы это заканчивалось…

— Трахни меня, — задыхалась она, всё её тело содрогалось, тосковало, пылало. — Трахни меня, Натт, наполни меня, сделай меня Гриск, твоей, пожалуйста!

Глухой, жаркий рык прожёг его грудь, такой глубокий, что, казалось, заставил вибрировать всю душу Эллы — а затем он прижал её вплотную к зеркалу, распластав по нему её руки. Его сильные руки вцепились в её талию, удерживая её там, между ним и зеркалом — и при его первом полном толчке Элла буквально закричала, её тело было пронзено, наполнено, потрясено до яростного разрыва…

Но даже когда её собственное удовольствие обрушилось на неё, заставив её лицо в зеркале исказиться от боли и выть, голод Натта продолжал расти, его огромное тело вбивалось в неё снова и снова, удерживая её у зеркала так, словно она ничего не весила. И оставалось только видеть это, принимать это, быть этим, пока Эллу жестоко, грубо трахал огромный орк, покрытый мехом и золотом, его острые зубы с силой царапали её шею, всё его мускулистое тело выгибалось, золото сверкало чисто и ярко между их соединёнными телами. Это был дар, кольцо, клятва, которую никогда не разорвать на части…

Радость Натта пришла с почти оглушительным рёвом, воем в ухо Элле, в то время как эта вторгающаяся правда внутри неё широко открылась и выстрелила. Обдавая её пульсацией за жаркой пульсацией, наполняя её своей волей и своей мощью, своей надеждой и своей верой, её Наттфарр из клана Гриск, её клятва, её собственный.

Эллы.

Она, казалось, плыла там какое-то мгновение, потерявшись в этом, в правде, которую показало зеркало, в правде его поцелуя. И когда эти жёсткие руки на её коже наконец расслабились, опустив её на онемевшие, дрожащие ноги, она могла лишь повернуться, крепко обнять его за талию и уткнуться лицом в быстрый, прекрасный стук его сердца.

— Я люблю тебя, Натт, — продышала она. — И я хочу остаться.

Она хотела остаться.

Всё тело Эллы дрожало в его объятиях, слова безжалостно эхом отдавались в её мыслях — но даже когда часть её протестовала против них, другая часть знала, что они были правдой. Она отдала бы всё: своё наследство, свою репутацию, свой дом — лишь бы получить это. Лишь бы у неё был Натт.

И на этот раз — Элла отстранилась ровно настолько, чтобы моргнуть, глядя на его застывшее лицо, — шокирован был Натт. Это он, казалось, не мог вымолвить ни слова, его рот открывался и закрывался, в глазах застыла правда, которую Элла совершенно не могла распознать.

— Я хочу остаться, — снова сказала она этим глазам. — Я откажусь от всего. Если ты примешь меня, Натт.

Но он всё ещё смотрел на неё, его взгляд был таким прикованным, таким застывшим — а затем раздался звук, который мог бы быть смехом, вырвавшийся хрипом из его горла.

— Стоило мне один раз трахнуть тебя с кольцом на члене, — сказал он, — и теперь ты готова отдать за меня всё? Мне следовало сделать это много лет назад, девочка.

Это была шутка, Натт шутил по поводу того, что только что произошло, — и внезапно это ощутилось как удар, сдавленный и сильный, в грудь Эллы. Настолько, что она вырвалась из его объятий, её сердце бешено колотилось, потому что что это значило, что он только что сказал…

— Стой, — сказал Натт глухим голосом, его руки крепко сжали руки Эллы, притягивая её обратно к себе. — Девочка. Я не должен был… это только… — он крепко зажмурился, судорожно мотнул головой, — ты почти сразила меня этим. Я думал, ты лишь хочешь… — он снова покачал головой, почти как будто на этот раз от боли, — поиграть в мою пару. Я думал, для тебя это… игра. Только удовольствие. Прежде чем ты вернёшься к своей настоящей жизни.

Игра. Удовольствие. Элла моргала, глядя на него, ничего не понимая, потому что он наверняка должен был видеть, что это нечто большее, наверняка она говорила что-то, наверняка… но пока она отчаянно мысленно возвращалась назад, пришло понимание, стремительное и поразительно жестокое, что, возможно, она этого не делала. По крайней мере, не открыто, а Натт всегда был таким интуитивным, таким понимающим, всё, что он говорил: покажи мне то, что принадлежит мне, покажи мне, что ты Гриск…

— Я… — начала Элла, но затем собралась с духом, посмотрела ему в глаза. Она могла говорить правду. Могла.

— Я… боролась с этим, — медленно произнесла она. — С тем, чтобы взвесить всю мою оставшуюся жизнь и всё то, чего я, как мне казалось, хотела, — против тебя. И я всё ещё… — она сделала ещё один вдох, — я всё ещё хочу вернуть свой дом. Я всё ещё хочу исполнить последнюю волю отца и передать земли нашей семьи его внукам. И я боюсь того, что будет дальше с Альфредом и этой войной. Но…

Натт смотрел на неё, его сверкающие глаза вытягивали её правду, и Элла снова вздохнула и продолжила говорить.

— Но помимо всего этого, Натт… я хочу тебя. Я люблю тебя. И я откажусь от всего остального, чтобы продолжать любить тебя и быть с тобой, вот так.

Взгляд Натта был таким отстранённым, и снова таким неправильным, что было почти больно смотреть — но Элла всё равно не отводила глаз, ожидая, пока её сердце билось всё быстрее, всё безумнее, в отчаянии. О чём он думал. Что было не так.

— Но жизнь здесь со мной, Элла, — сказал Натт, и это тоже было неправильно, он никогда её так не называл, никогда, — это не только игры и трах, как у нас было в эти последние дни. Это трудный выбор. Это риск всем ради правды и справедливости. Это одиночество, это значит быть объектом охоты и смотреть в лицо смерти. Это ты, — он шагнул вперёд, его глаза внезапно сверкнули, почти сердито, — рискуешь всем, чтобы выносить моих сыновей. Чтобы передать мой дар на грядущие годы и войны.

Но Элла тяжело сглотнула, кивнула, не сводя глаз с его лица.

— Да, — сказала она. — Я знаю, Натт. Я буду.

Неправильность всё ещё была там, всё ещё сверкала, всё ещё была такой захватывающе пугающей — но без предупреждения Натт схватил Эллу и грубо рывком притянул обратно в свои объятия. Он сжал её так крепко, что стало больно, его тело раскачивалось взад-вперед, лицо плотно прижалось к её макушке.

— Ты делаешь мне честь, девочка, — прошептал он. — Я и мечтать не смел, что однажды ты скажешь мне эти истины.

Элла почувствовала, как медленно расслабляется, как зазубренное напряжение глубоко под кожей распускается, и ещё больше, когда странно дрожащие руки Натта подняли её лицо, и он подарил ей один из своих сладких, сочных, грязных поцелуев. А затем снова обнял её, так крепко, что она думала, что может сломаться, но было лишь облегчение, лишь погружение в это, в него. Он всё-таки хотел её. Всё будет хорошо.

— Нам нужно поговорить об этом ещё сегодня вечером, — твёрдо сказал Натт. — Но сейчас я опаздываю на свой первый Пир. — Он отстранился и моргнул, — Пойдёшь ли ты со мной туда, и будешь ли храбро стоять рядом со мной, и поприветствуешь ли моих братьев с добротой и с правдой? Как это сделала бы пара истинного Говорящего?

Элла кивнула и даже попыталась улыбнуться, и Натт медленно улыбнулся в ответ, острозубой, настоящей улыбкой. А затем схватил лампу и повёл Эллу к двери, оставляя позади в кладовой очередной невообразимый беспорядок.

— Так в чём всё-таки смысл кольца? — заставила себя спросить Элла по пути. — Чтобы впечатлить всех твоих подданных твоими пугающе большими гениталиями?

Она бросила вороватый, оценивающий взгляд на килт Натта, который всё ещё заметно топорщился спереди, но он лишь рассмеялся и покачал головой.

— Разве ты не видела, моя грязная девочка, — сказал он, — в чём был его смысл? Разве ты не видела, как визжала для меня в зеркале?

Элла пихнула его локтем в бок, он толкнул её в ответ, и этого было достаточно, чтобы сбросить почти всё оставшееся напряжение, почти.

— Но если это для меня, — сказала она, — или для твоей пары, или для кого-то ещё — зачем носить его перед своими сородичами, на Пир, вот так?

Натт ответил не сразу, их шаги синхронно и беззвучно ступали по каменному полу.

— В наших преданиях, — медленно произнёс он, — это способ почтить свою пару и подкрепить свою клятву и свою преданность. Пара Гриск надевает на него это кольцо, помечая его как своего, и в ответ он одаряет своими дарами только её. Их запах не запятнан никем другим, их сыновья и их радость принадлежат только им.

О. Так значит, тот момент, в той комнате, перед тем зеркалом, был больше, чем просто удовольствие. Это было сделано для того, чтобы подкрепить их клятву и их преданность. И если Натт знал об этом и, возможно, даже чувствовал это тоже, почему он потом отмахнулся от этого так, что это показалось необычайно жестоким, для него?

Но времени на вопросы не было, потому что они подошли к тому, что Элла теперь знала как общую комнату Гриск, из которой, казалось, выплёскивались в коридор орки и шум. И когда Натт провёл Эллу в дверь, праздник словно внезапно ожил вокруг них, закружившись звуками, красками и смехом.

Большая, освещённая огнём комната была заполнена десятками орков Гриск, и все они, казалось, говорили и двигались одновременно. Многие орки ели — в стороне стоял стол, заваленный едой, — а некоторые играли в игры или боролись и спарринговали друг с другом. А в дальнем углу даже играла музыка: двое орков выбивали сложные ритмы на огромных барабанах, обтянутых шкурами, в то время как группа слушающих орков кивала и топала в такт.

Но самым интересным, пожалуй, было — и когда это Элла начала находить это интересным, а не шокирующим? — то, что орки предавались удовольствиям вместе, без тайн и стыда. Вот огромный орк Саймон развалился на скамье, а между его ног стоит на коленях незнакомый орк. Вот Бальдр, крепко зажмурившись, прижался спиной к стене, в то время как высокий орк Драфли припёр его к ней, уткнувшись своей тёмной головой глубоко в его шею. А там, на другом конце комнаты, были даже Стелла и Силфаст; Стелла сидела лицом к Силфасту на его коленях, её тонкий халат уже сползал по спине, пока она тёрлась и выгибалась на нём.

Это означало, что здесь были по крайней мере несколько орков из каждого клана, помимо Гриск — и взгляд искоса на Натта показал, что он, казалось, был почти ошеломлён этим фактом, его глаза метались от Бальдра и Драфли к Саймоном, к Силфасту. А затем даже к Джону, который прислонился к стене неподалёку со скрещенными руками и с несомненно страдальческим выражением в тёмных глазах — но пока Элла смотрела, его взгляд встретился со взглядом Натта, и он коротко кивнул.

Внезапно воздух пронзил пронзительный свист — это был Трак, стоявший на другом конце комнаты с двумя пальцами во рту, — и в ответ оглушительный шум в комнате со скрежетом стих. Ибо вся толпа празднующих орков, казалось, разом повернулась к Натту и Элле.

На мгновение повисла тишина — а затем раздался крик, потом ещё один. А затем медленно нарастающий хор приветственных возгласов, сопровождаемый хлопками в ладоши и топотом ног. Орки аплодировали Натту. Орку, который вскоре станет их Говорящим, после того как перенёс столько лет охоты, пряток и страданий.

В глазах у Эллы защипало, и она охотно пошла за Наттом, когда он повёл её вглубь комнаты. Он кивал и улыбался, произнося слова благодарности своим доброжелателям на чёрном наречии, одновременно уверенно направляя Эллу к пустому дивану, стоявшему немного в стороне от остального веселья. И по мере приближения Элла поняла, что охрана Натта уже стоит вокруг него, ожидая.

— Благодарю вас, мои братья, — сказал им Натт, заслужив кивок от Даммарра и искренние улыбки от остальных троих. И когда Варинн махнул рукой на пустой диван перед ними, Элла увидела, как плечи Натта поднялись и опустились, а его горло судорожно сглотнуло. И снова пришло понимание, внезапное и пылкое, насколько всё это было для него важно. Насколько значимым был этот момент.

И Элла смотрела, как её улыбка медленно становится всё шире, пока Натт шагал к дивану, развернулся и сел. Выглядя в этот резкий, дёрганый момент как дикий военачальник, свирепый, сокрушительный король — а позади неё множество орков снова приветствовали его, выкрикивая что-то на чёрном наречии, в то время как бой барабанов разносился по комнате громко и торжественно.

Натт снова кивнул, улыбнулся и поднял руки в знак благодарности — и когда его взгляд, скользнувший по комнате, наконец остановился на улыбающемся лице Эллы, его глаза словно вспыхнули, наполнившись теплом и одобрением. И этот лёгкий кивок головой означал подойди, и Элла так и сделала, двигаясь так грациозно, как только могла, чтобы сесть рядом с ним, прислонившись к мощной, яркой безопасности его тепла.

— Благодарю вас, мои братья Гриск, и наших гостей, — произнёс глубокий и разносистый голос Натта, когда крики стихли. — Для меня будет честью Говорить с вами этой ночью. По обычаю моего отца, и его отцов до него, я отвечу на всё, о чём вы спросите, и спрошу у вас всё, что вы пожелаете. Вы лишь должны подойти ко мне и Говорить.

Раздалась ещё одна волна топота и криков, а затем возникло странное ощущение, что комната замерла, словно ожидая, когда кто-нибудь к нему подойдёт. Но никто не подошёл, пока что, и Элла снова почти могла почувствовать беспокойство, шепчущий страх. Двойственную тяжесть этой странной роли Натта, вызывающей столько уважения и чести, и столько недоверия и одиночества.

И прежде чем она до конца осознала, что делает, Элла вскочила на ноги и выпрямилась во весь рост перед сидящим Наттом. Он моргнул, глядя на неё, выдавая несомненное удивление, но она уже делала это, она сглотнула и сделала свой лучший книксен.

— Ты делаешь всем нам честь, мудрый Наттфарр, полноправный Говорящий клана Гриск, — сказала она так громко, как только осмелилась. — Мой вопрос к тебе… — она сделала вдох: неужели она и правда собиралась это сказать? собиралась, — …ты любишь меня?

В комнате воцарилась почти полная тишина, и Элла внезапно, глубоко осознала, что все глаза устремлены на неё, на него. Осознала тот факт, что, возможно, она только что поставила себя, или Натта, в потенциально катастрофическую ситуацию, потому что что, если так не принято делать, что, если он скажет «нет», что, если он откажется отвечать…

Глаза Натта не выдали ничего, ни одобрения, ни неодобрения, но его рука поманила Эллу, говоря: подойди ближе. И она подошла, и испытала абсолютное облегчение, когда пальцы Натта обхватили её лицо, а его глаза неотрывно смотрели в её. Говоря правду.

— Ах, моя девочка, — сказал он тихо, но так, чтобы было слышно. — Я любил тебя половину своей жизни.

О. О. Облегчение и удовольствие были живыми, разом хлынув через Эллу, и когда её предательское тело бросилось к нему, а руки обхватили его покрытую мехом спину, позади них, к счастью, раздались лишь смешки и нарастающий ропот голосов. А Натт, Натт держал её крепко и близко, уткнувшись лицом ей в шею, и это означало, что он одобрял это, он был рад, что она так поступила. Даже если она спросила… об этом.

— Прости, если мне стоило подождать, — пробормотала Элла, отстраняясь и возвращаясь на своё место рядом с ним. — Или если я поставила тебя в неудобное положение.

Но Натт лишь одарил её виноватой улыбкой, в которой сквозила снисходительная, ласковая теплота.

— Ты сделала именно то, что должна была, — сказал он. — Ты задала мне тяжёлый вопрос, каверзный вопрос, на который я теперь был обязан ответить перед всей моей роднёй.

Элла улыбнулась ему в ответ, изо всех сил стараясь игнорировать шепчущее беспокойство — почему это был такой каверзный вопрос, если он дал свой правдивый ответ? — когда из толпы вышел другой орк и зашагал к ним. Это был Бальдр, поняла Элла, и она почти чувствовала удивление Натта рядом с собой. А затем его благодарность за то, что могучая левая рука Капитана так открыто демонстрирует поддержку законного места Натта как Говорящего перед всеми этими наблюдающими глазами.

— Брат, — сказал Бальдр, кивнув Натту, когда подошёл близко, на то же место, где стояла Элла. — Я хочу знать, кому ты будешь хранить верность, когда займёшь место Говорящего. Будет ли это только клан Гриск?

Элла почувствовала, как комната снова затихла, прислушиваясь, ибо это, несомненно, был каверзный вопрос, возможно, подстроенный самим Гримарром, — но Натт лишь поднял руку к лицу Бальдра. И когда их взгляды встретились, Элла почувствовала силу магии Натта, затрещавшую в воздухе между ними.

— Когда я стану Говорящим, — произнёс Натт своим низким, ровным, абсолютно непреодолимым голосом, — моя верность будет принадлежать всем, кто называет эту гору своим домом. Я всегда буду заботиться о моей родне Гриск, но Говорящий должен прежде всего стремиться к справедливости и к правде, независимо от того, кто её говорит или кто в ней нуждается.

Бальдр медленно кивнул, явно одобряя ответ Натта, но затем склонил голову, не сводя глаз с Натта.

— А чего, Наттфарр, — сказал он, — ты больше всего желаешь, когда станешь Говорящим?

Это был ещё один каверзный вопрос, от которого сердце Эллы забилось чаще, каждый взгляд в комнате наблюдал, ждал — но взгляд Натта не дрогнул.

— Больше всего я желаю сына, — сказал он тише, чем прежде. — Я желаю продолжить имя моего отца и его дары после моей смерти.

О. Никто из наблюдающих орков не казался удивлённым этим — сыновья наверняка были у них частой темой для разговоров, — но Элла чувствовала себя почти поражённой этим признанием, этой правдой. Натт больше всего на свете хотел сына? Больше всего остального? Он никогда не говорил ей этого, не так ли?

Но времени спрашивать не было, потому что, как только Бальдр отвернулся, позади него стояли другие орки, ожидая. Первым из них был огромный орк Баутул, Оларр, скептически разглядывающий Натта — но он сделал шаг ближе, расправил свои огромные плечи и встретился взглядом с Наттом.

— Перед всем моим кланом, — сказал он своим глубоким, хриплым голосом, — я хочу выразить свою скорбь о той цене, которую заплатил наш молодой Говорящий, чтобы обрести безопасность среди моей родни. Я предлагаю тебе свою клятву помочь исправить эту несправедливость.

Элла чувствовала недоверие Натта рядом с собой, он моргал, его тело замерло.

— Я принимаю твою клятву, Оларр Устрашающий из клана Баутул, — наконец сказал он. — И я благодарю тебя за то, что ты сказал эту правду.

Оларр склонил лохматую голову, а затем отступил, уступая место следующему орку в очереди. И им, к смутному удивлению Эллы, оказался Джон. Он склонил свою красивую голову, поджал губы, и у Эллы сложилось чёткое впечатление, что это было скорее удовлетворением его интеллектуального любопытства, чем чем-либо ещё.

— Наттфарр, — сказал он, встречаясь с ним взглядом, и Элла снова почувствовала, как магия Натта захватила и удержала их. — Я хочу, чтобы ты задал мне вопрос. Чего я желаю больше всего?

Без сомнения, это тоже был вопрос с подвохом, но Натт кивнул и поднёс руку к лицу Джона, притягивая его ближе.

— Джон из клана Ка-эш, Последний из Ка и законный Жрец Горы Орков, — произнёс он своим медленным, размеренным голосом. — Чего ты желаешь больше всего?

— Я тоже желаю, — последовал незамедлительный ответ Джона, — сына. И умную пару, которая поможет мне воспитать его на пути Ка.

Он несколько раз моргнул, почти как будто сам удивился своему ответу — но Натт лишь кивнул, удерживая его взгляд.

— Ах, мудрое желание, — серьёзно сказал он. — Чтобы получить это, возможно, ты также наконец-то прислушаешься к моему желанию повесить в нашей горе лампы, чтобы наши пары чувствовали себя как дома.

Джон заметно сглотнул, его когтистые руки сжались по бокам, но его глаза всё ещё были прикованы к Натту, захвачены.

— Но что, если я потрачу это время и эти ресурсы на лампы, — сказал он, — а женщины не придут. Или что, если я потрачу на это, и женщины придут, и умрут, — его губы дёрнулись, — потому что я потратил недостаточно на наше обучение, чтобы обеспечить им безопасность.

Его кулаки теперь заметно дрожали, его пугающе широкие глаза смотрели в лицо Натта, и Натт медленно, внимательно кивнул.

— Я тоже знаю этот страх, мой брат, — сказал он. — Но мы должны быть достаточно храбрыми, чтобы всё же искать лучший путь для нашей родни и встретить нашу собственную боль и потери, когда они придут.

С этими словами Натт отвёл взгляд и крепко зажмурился, разрушая чары. Оставив Джона стоять там и часто моргать — и, не сказав больше ни слова, тот развернулся и зашагал прямо к двери. Натт смотрел ему вслед, и в его глазах сквозила тьма, что-то, чего Элла не могла понять.

Но времени спрашивать снова не было, потому что внимание Натта уже переключилось на следующую группу орков перед ним. Его охрана, все четверо, сгрудились тесной кучкой в ожидании.

— В чём, по-твоему, наша величайшая угроза, — спросил Варинн, его серьёзные глаза без малейших колебаний впились в глаза Натта. — Чего ты боишься, что станет нашим падением.

Натт помедлил, и Элла была полностью уверена, что он назовёт людей, войну, Альфреда, который придёт сюда завтра, — но он этого не сделал.

— Я боюсь, что мы падём из-за нашей лжи, — наконец сказал он. — Я боюсь, что мы будем улыбаться, смеяться и играть, — он широким жестом обвёл комнату, — и не обращать внимания на наше истинное горе, боль и потери, и на то, как мы должны встречать их и учиться на них. Я боюсь, что мы не научимся смотреть в лицо нашим истинам, и тогда они восстанут, чтобы поглотить нас, когда мы не будем к этому готовы.

Варинн кивнул и молча отступил, а Элла поймала себя на том, что тоже кивает. Думая, бессвязно, о том, каким блестящим Натт был всегда, каким рассудительным и вдумчивым, даже когда был диким, беззаботным и смеющимся. И даже этот момент, казалось, отражал это, когда подошёл Трак и невозмутимо потребовал, чтобы Натт рассказал ему самую грязную шутку, какую он знал, на что Натт бросил что-то в ответ на чёрном наречии, и все пятеро орков рассмеялись.

— Спроси меня о лучшем трахе в моей жизни, — с ухмылкой попросил Трейн, на что Натт легко кивнул и охотно повторил ему вопрос. Но вместо того, чтобы свободно ответить, Трейн дёрнулся и поперхнулся, краска внезапно сбежала с его лица. И Элла видела, как его глаза напрягаются и вылезают из орбит, словно он пытался отвести взгляд от Натта, но не мог.

— Лучший трах в моей жизни, — монотонно произнёс Трейн, — был, когда мы с Варинном выпили слишком много старого ягодного сока и заблудились в катакомбах, и он трахал меня, пока я не закричал на могилах наших предков.

Натт резко разорвал зрительный контакт, оставив Трейна мотать головой и морщиться, глядя на Варинна, чьё лицо стало смертельно бледным. В то время как Трак переводил взгляд с одного на другого, недоверие в его глазах росло.

— Ты, блядь, серьёзно? — требовательно спросил он. — Когда? Почему ты никогда не говорил?

Но явно больной вид Варинна был ясным ответом на то, почему он не говорил, и глаза Трейна тоже были устремлены на Варинна, его рот всё ещё кривился в гримасе.

— Прости, брат, — сказал он, и Элла не могла понять, к кому именно он обращался, или, возможно, к обоим. — Я клялся, что не расскажу. И потом сделал всё возможное, чтобы скрыть запах.

Но Варинн уже развернулся и ушёл, оставив Трейна моргать, а затем броситься вслед за ним, за которым по пятам последовал Трак. Пока рядом с Эллой Натт выглядел одновременно страдальческим и позабавленным — по крайней мере, до тех пор, пока не подошёл Даммарр, его глаза сверкали холодной, выжидающей опасностью.

— Прикажешь ли ты мне задать тебе тот же вопрос, брат? — холодно спросил он. — Я знаю, что ты знаешь мой ответ раньше меня.

Всё тело Натта рядом с Эллой напряглось и насторожилось, его взгляд злобно и многозначительно остановился на Даммарре.

— Ты волен спрашивать то, что пожелаешь, — категорично ответил он. — Но тогда я должен задать себе вопрос, хочу ли я держать в своей охране такого орка — или даже продолжать называть его своим братом, — когда он стремится и дальше причинять вред невинной, глупой женщине, которая не делала ничего, кроме как пыталась угодить мне и сделать мне честь!

Элла моргнула, и внезапно по её спине пробежал странный, колючий холодок. Невинная, глупая женщина? И дальше причинять вред?

Но ни один из орков не смотрел на неё, их взгляды сцепились, между ними происходило что-то, чего Элла совершенно не могла понять. И когда Даммарр заговорил снова, на этот раз это было на чёрном наречии, и Натт прошипел в ответ тем же, прежде чем Даммарр резко развернулся и ушёл.

— Что ты имел в виду, Натт? — услышала Элла свой очень тихий голос, обращённый к нему, пока он всё ещё хмуро смотрел в удаляющуюся спину Даммарра. — Насчёт того, чтобы и дальше причинять мне вред? И неужели ты… — она сделала дрожащий вдох, — неужели ты и правда всё ещё считаешь меня глупой? Даже после того, как я рассказала тебе всю свою правду и предложила остаться?

Натт обернулся и моргнул, глядя на неё, почти как будто забыл, что она там была, — и он с запозданием улыбнулся и быстро покачал головой.

— Тебе не стоит обращать внимания на мои злые слова, девочка, — сказал он. — Я сам дурак, раз позволяю брату так разжигать мой гнев.

Затем он отвернулся, улыбаясь следующему орку перед ним, орку Гриск, чьё имя Элла знала, но не могла вспомнить в этот момент. Потому что вместо этого её кричащий мозг застрял на воспоминании, случившемся всего несколько секунд назад, как Натт удерживал взгляд Даммарра и произносил те слова.

Он говорил правду Даммарру о ней. И он назвал Эллу глупой. Он говорил о дальнейшем вреде. Дальнейшем.

И пока подходили орки, один за другим, задавая Натту вопросы, как банальные, так и важные, личные и отвлечённые, Элла изо всех сил старалась улыбаться, приветствовать каждого орка по имени и выслушивать их истины с уважением и добротой. Но это воспоминание продолжало кружиться, кричать на неё, и теперь к нему присоединились другие, те, о которых она, возможно, забыла, до этого момента.

Я предаю свою собственную душу. Он слишком часто обкрадывает сам себя. По крайней мере, мы наконец-то получим какую-то награду от всего этого фарса.

А затем, закружившись ещё сильнее, всплыли все истины, которые так и остались невысказанными. Почему Натт не сказал ей о приезде Альфреда, почему он даже не хотел, чтобы она говорила об Альфреде. Почему он не сказал, что любит её. Почему он не попросил её стать его парой.

Почему он не попросил её остаться.

Но это был первый Пир Натта, это был его момент, поэтому Элла ждала, и улыбалась, и приветствовала орков, и ждала. В то время как она чувствовала, как усталость закрадывается в тело Натта, как медленно нарастает напряжение — но вместо того, чтобы прикоснуться к нему, или попытаться успокоить его, или заставить его улыбнуться, она лишь сидела там, притворяясь, ожидая, обманывая.

И когда последний орк наконец отошёл, а вечеринка вокруг превратилась в почти оглушительный гомон кутящих орков, Элла заставила себя повернуться и улыбнуться, глядя в усталые глаза Натта.

— Можно мне задать ещё один вопрос? — спросила она, её дыхание лишь слегка прервалось. — Пожалуйста?

Взгляд Натта внезапно стал настороженным, но он медленно, осторожно кивнул. Элла тоже кивнула, и на этот раз забралась к нему на колени, оседлав его, проводя дрожащими руками по мягкому меху, покрывающему его руки. Глядя в его прекрасные глаза, на орка, которого она любила, её старейшего, лучшего, самого дорогого друга. Собираясь с духом, с храбростью, она должна была взглянуть в лицо своей правде, прежде чем она восстанет, чтобы поглотить её, когда она не будет к этому готова…

— Умоляю тебя сказать правду, Наттфарр из клана Гриск, — сказала она очень тихо. — О том, как ты предал меня.

Даже сейчас Элла надеялась, что ошибается. Молилась, чтобы она ошибалась, умоляла об этом всех богов, безмолвно, отчаянно взывая, пока неотрывно смотрела в немигающие глаза Натта.

Но он не отрицал этого. Не отрицал, не говорил ни слова, и его лицо, его лицо внезапно стало пепельным, смертельно бледным, неправильным.

— Почему, — наконец произнёс он севшим голосом, — ты спрашиваешь об этом.

Боль и горе нахлынули с тошнотворной силой, и Элла пробивалась сквозь них, борясь за воздух, за слова.

— Ты говорил, — прошептала она, — если мы скроем правду, она восстанет и… и поглотит нас, Натт.

Она судорожно хватала ртом воздух, её глаза искали ответ на его лице, и всё, что ему нужно было сделать, это сказать нет, я бы никогда не причинил тебе вреда, как он сделал это раньше, в тот раз…

Или сделал? Я бы никогда не пожелал причинить тебе вред, сказал он. Глупая девочка. Ты не знаешь, о чём просишь. Ты не знаешь, чего я потребую от тебя. Какую месть мы совершим.

Элла мотала головой, её руки метнулись вверх, чтобы прикрыть открытый рот, потому что, благие боги, он уже сказал ей. Он уже говорил это, снова и снова. Она была глупой. С самого начала он был здесь только ради мести.

Это фарс, сказал Даммарр.

Комната, казалось, медленно вращалась вокруг них, голоса и барабаны слишком громко звучали в звенящих ушах Эллы, её тело сильно дрожало, а желудок сводило судорогой. Ей нужно было встать, ей нужно было бежать, но куда было идти, почему она не могла пошевелиться…

— Девочка, — раздался хриплый и глубокий голос Натта, и она поняла, что всё ещё смотрит на него, всё ещё сидит у него на коленях, всё ещё находится во власти его заклинания правды. — Выслушай это. Эти дни с тобой были огромной радостью. Светлым даром для меня. Ты показала себя доброй, верной, голодной, милой и преданной. Ты оказывала мне честь снова и снова. Но…

Его грудь тяжело вздымалась, глаза крепко зажмурились, но Элла всё ещё была скована, всё ещё была потеряна, ожидая.

— Но этого недостаточно, — сказал он, и каждое слово отдавалось удушающим, головокружительным стуком. — Я не… — его грудь снова вздымалась, — я не хочу, чтобы ты оставалась.

Что? Элла почувствовала, как вся содрогнулась, гуляющая комната резко, дико накренилась.

— Не хочешь? — услышала она свой дрожащий голос. — Но почему, Натт?

Его глаза всё ещё были закрыты, и она видела, как сжались его челюсти, всё его тело окаменело под ней.

— Я не считаю, — сказал он, — что ты подходящая пара для Говорящего Гриск. Ты хорошая женщина, но ты не та женщина, которая должна передать наш дар нашим сыновьям.

Недоверие внезапно закричало, борясь с болью и горем. И Элла каким-то образом вцепилась в него, сжав руки на его мехах, безуспешно пытаясь встряхнуть его огромное, неподвижное тело.

— Почему, — услышала она свой голос. — Почему нет, Натт. Я научилась говорить тебе правду, я с радостью принимала тебя и училась у тебя, я делила с тобой постель, я отдала тебе свою девственность, я ношу твою одежду, я позволила тебе… я даже позволила тебе проколоть меня, я сказала тебе, что откажусь от всего. Я сдержала свою клятву, Натт!

Её пронзительный, срывающийся голос заглушало веселье вокруг, но Натт должен был услышать, даже если его лицо стало таким неподвижным, а глаза теперь напряжённо моргали, глядя сквозь неё.

— Мне жаль, девочка, — сказал он сдавленным голосом. — Этого всё ещё недостаточно. Я хочу, чтобы ты ушла отсюда и вернулась домой, к своему жениху, завтра утром.

Он хотел, чтобы она ушла? Завтра? С… с Альфредом? Элла словно падала, проваливаясь во всё углубляющуюся яму, в проклятие, в кошмар, она чувствовала, как дико накатывает страх, её голова тряслась, руки тряслись, всё тряслось, почему она не могла проснуться, почему…

— Ты всё ещё дорога мне, девочка, — произнёс прерывающийся голос Натта. — Я никогда не забуду радость, которую ты мне принесла. Возможно, мы ещё останемся… друзьями, после этого.

Друзьями. И именно это одно слово внезапно выставило кошмар в резком контрасте с правдой, и дрожащие руки Эллы вцепились в его лицо, пытаясь повернуть его к себе.

— Нет, — выдавила она, глядя на него. — Ты… ты лжёшь мне, Натт. Посмотри мне в глаза и скажи всё это ещё раз.

Но его лицо было маской, его глаза были такими неправильными, он лгал, почему он лгал.

— Я устал, — сказал он тяжёлым голосом. — Моё Говорение истощено от столь частого использования. На сегодня я больше ничего не могу сделать.

Лжёт, лжёт, и Элла отчаянно замотала головой, её дрожащие руки прижались ко рту Натта. Тому самому рту, который целовал её, пробовал её на вкус, пил её, требовал её правды, законный Говорящий Гриск, её старейший, самый дорогой друг, лгал…

— Хватит, — задохнулась она, и, благие боги, теперь она плакала, слёзы текли по её щекам. — Хватит, Натт. Не делай этого со мной. Пожалуйста.

Но он делал, и выражение его глаз говорило о том, что он будет продолжать это делать, и почему он это сделал, что происходит, почему, почему, почему…

Элла спрыгнула с него, попятившись назад, пошатываясь так сильно, что чуть не упала — но затем каким-то образом она побежала. Пригнув голову, она петляла к двери, уворачиваясь от толпы огромных, кутящих орков. И чуть не врезалась прямо в одного из них, в Даммарра, и даже когда она физически отшатнулась, он всё ещё был Гриск, он всё ещё был охранником Натта, его настоящим другом, возможно…

— Не мог бы ты, пожалуйста, — выдохнула она, глядя на него, — отвести меня к Джул? И Капитану? Пожалуйста?

Даммарр бросил мрачный взгляд через плечо Эллы, и на мгновение она была уверена, что он откажет, высмеет её, рассмеётся — но, наконец, он дёргано кивнул и зашагал вон из комнаты. Оставив Эллу слепо следовать за ним в кромешную тьму коридора, напрягая слух, чтобы расслышать его шаги в абсолютной пустоте. И тут пришло тупое осознание, что Натт так редко брал её куда-либо без лампы, что ей никогда раньше не приходилось делать этого, спотыкаясь то в одну, то в другую сторону, болезненно скребя руками и плечами о неумолимый камень.

— Ах, женщины, — пробормотал голос Даммарра рядом с ней, когда тёплая рука крепко сжала её за руку и повела по коридору. — Если мой брат будет бранить меня за то, что я оставил на тебе свой запах, ты должна сказать ему, что это твоих рук дело.

Элла могла лишь хватать ртом воздух, качать головой, смахивать непрерывный поток слёз из глаз.

— Ему будет всё равно, — задохнулась она. — Он сказал, что я недостаточно хороша. Он хочет отослать меня… прочь. Завтра. С Альфредом.

Со стороны Даммарра раздалось отчётливое фырканье, рука, сжимавшая её локоть, напряглась.

— Ты глупая женщина, — сказал он ровным голосом. — Он и должен отослать тебя, если ты веришь, что это правда.

— Я не верю ему, — возразил дрожащий голос Эллы. — Но что ещё мне остаётся делать, я не Говорящий, я не могу заставить его сказать мне правду, почему он лжёт мне!

Её голос был слишком пронзительным, эхом разносясь в окружающей темноте, и она услышала, как Даммарр издал резкий, нетерпеливый вздох.

— Ты глупая, легкомысленная, избалованная, эгоистичная человеческая женщина, — сказал он. — И ты помолвлена с человеком, который разрушил жизнь моего брата.

— Я не помолвлена с этим человеком, — прошипела Элла в ответ, не раздумывая. — Что бы теперь ни случилось, я никогда не выйду замуж за этого человека. Я дала клятву Натту!

Шаги Даммарра, казалось, запнулись, возможно, в то же самое время, что и шаги Эллы, и она моргнула своими незрячими глазами в темноту. Она имела это в виду? Правда? Она никогда не выйдет замуж за Альфреда, никогда, несмотря ни на что?

Но да, да, это было правдой, и Элла прикусила губу и ждала, пока Даммарр снова не зашагал, потянув её за собой. Не говоря ни слова, даже не признавая, что она что-то сказала, и она снова и снова моргала в пол, пока он наконец не вытащил её из-за угла, на… свет.

Свет исходил от небольшого огня в уютной маленькой каменной комнате, где Джул растянулась на диване, её ноги и губы были раздвинуты, щёки залиты густым румянцем. В то время как её огромный, отвратительный на вид Капитан-пара стоял на коленях рядом с ней, склонив голову к её круглому животу и широко расставив на нём руку.

Это явно к чему-то вело, но они оба всё ещё были одеты, и оба тут же поднялись, глаза Гримарра насторожились, а глаза Джул внезапно наполнились тревогой.

— Элла! — сказала она. — Что случилось?

От искреннего беспокойства на её лице и в её голосе Элла снова была готова разрыдаться и судорожно глотнула воздух.

— Натт л-лгал мне, — сказала она. — Я… я думаю, он предал меня. Я н-не могу ему доверять. Я никому не могу доверять.

Глаза Джул закрылись, выражая что-то похожее на боль, и Элла почувствовала, как её собственный взгляд остановился на Гримарре рядом с ней. На Капитане Орков всех пяти кланов, с которым Натт боролся все эти годы, который бросил его умирать. Ты пытаешься заставить меня выполнять твои приказы, сказал ему Натт, и предать свою собственную душу.

И возможно, поняла Элла, с очередной ослепительной вспышкой правды, месть Натта была направлена не только на Альфреда. Мои враги, называл он их не раз, и, возможно, это были и эти враги тоже. Его собственная родня, которая боролась за то, чтобы сохранить правду скрытой и в безопасности, пока она не восстанет, чтобы поглотить их всех.

— Вы знаете правду, — прошипела Элла, глядя в настороженные, наблюдающие глаза Гримарра. — Вы знаете, чего Натт мне не говорит. И если вы не хотите, чтобы я выбежала туда и убедила моего бывшего жениха начать против вас эту новую войну, вы скажете мне правду.

Требование Эллы встретило тишину. Лишь треск огня да медленное вздымание и опускание огромных плеч этого огромного орка, пока он смотрел на неё.

— Вы скажете мне правду, — снова произнесла Элла в тишину, её голос сорвался. — Если только вы не хотите, чтобы я начала эту войну. Говорите.

Рядом с ним Джул подалась вперёд, быстро пробормотав что-то ему в заострённое ухо. И когда Гримарр так и не пошевелился, Джул повернулась к Элле и резко кивнула.

— Он скажет тебе, — отрезала она. — И что бы это ни было, он должен был сказать тебе с самого начала. Не согласен, Гримарр?

Гримарр снова вздохнул, но всё же неохотно кивнул, его большие руки скрестились на груди, когда он встретился взглядом с Эллой.

— Вот тебе правда, женщина, — сказал он. — Я послал к тебе Наттфарра в ночь твоей вечеринки. Его задачей было восстановить с тобой брачную связь и попытаться зачать с тобой сына.

Ноги Эллы словно приросли к полу, а в черепе раздавался отдалённый стук — постоянный, пульсирующий, пугающий.

— Натт пришёл ко мне по вашему приказу? — эхом отозвался её слабый голос. — Чтобы сделать… это? Но зачем?

Но она знала, будь проклят этот ужасный орк, она знала ещё до того, как он заговорил.

— Лорд Тови стремится использовать твоё богатство, чтобы разжечь новую войну против нас, — медленно произнёс Гримарр. — Поэтому мы стремились предотвратить это и вырвать твоё состояние из его рук.

Мы. Натт. Натт пришёл к Элле в ту ночь по приказу Гримарра. Натт хотел установить с ней брачную связь. Зачать с ней сына. Натт делал всё это — все его смешки, и нежность, и сладкие грязные поцелуи — из-за… из-за денег Эллы.

Прямо как Альфред.

И тут же образы хлынули сквозь мысли Эллы жестоким, непрерывным, головокружительным потоком. Все улыбки Натта, его нежные слова, его тёплые руки, его прекрасное гибкое тело, его правда. Теперь мы получим это, твое место рядом со мной, ты будешь говорить мне правду, моя сладкая милая девочка…

— Я… я не понимаю, — услышала Элла шёпот своего дрожащего голоса, звучавший очень далеко. — Зачем Натту делать это со мной. Ради вас.

Её мечущиеся, визжащие мысли внезапно застряли на этом, спотыкаясь об это снова и снова, потому что наверняка Натт не стал бы делать ничего подобного ради Гримарра, ради орка, который был к нему так жесток, наверняка всё это какая-то ужасная ошибка…

Но медленный, тяжёлый вздох Гримарра был подобен удару, нанесённому прямо в сердце Эллы.

— Я поклялся сделать Наттфарра Говорящим Гриск, — сказал Гримарр, — как только он докажет мне, что сделал это.

О. О. И в один миг всё рухнуло разом — сердце Эллы, надежды Эллы, даже мир за её глазами, под её ногами…

Но прежде чем её пошатнувшееся тело успело осесть на пол, появилось тепло, сила, знакомые руки, широко распахнутые. Натт. Он был здесь. И на одно дёрганое, стремительное мгновение Элла позволила себе раствориться в нём — он был здесь, она была в безопасности…

Но нет, нет, он предал её, и барахтающиеся руки Эллы внезапно оттолкнули его, вцепились в него когтями, прочь, прочь — и каким-то образом её усадили на диван, всё её тело дико дрожало, глаза снова и снова моргали, глядя в бледное, немигающее лицо Натта. Неправильное. Виноватое.

— Ты вернулся ко мне, — выдохнул голос, чужой голос, вырвавшийся из горла Эллы. — Ты занимался со мной любовью, заставил меня поверить, что ты заботишься обо мне… чтобы получить повышение?!

Что-то вспыхнуло в глазах Натта, и в его горле раздался хриплый звук, дребезжащий, неправильный.

— Это не повышение, — произнёс его голос, такой далёкий, такой чужой. — Это моё законное место среди моей родни. Это то, что причиталось мне со дня смерти моего отца.

Мир снова начал сбоить, так сильно, что Элла не могла говорить, не могла удержать взгляд на его лице, а за ними раздался ещё один звук, на этот раз больше похожий на рычание. — Тебе это не причиталось, Наттфарр, — раздался глубокий голос, голос Гримарра.

— Тебе не даруют это просто так, из-за твоего отца. Мы не как люди, швыряющие власть и титулы в глупых слабых сыновей. Тебе нужно было это заслужить.

Элла слышала, как Натт огрызнулся в ответ, но рык Гримарра был громче, и он зашагал по комнате, его тело было огромным, напряжённым и смертоносным.

— Вести наших братьев в такое время означает, что мы должны делать трудный выбор, Наттфарр, — прошипел его глубокий голос. — Мы должны раз за разом ставить наших братьев выше собственных желаний. Ты ещё не показал мне, что способен на это, поэтому я поставил тебя перед трудным выбором.

Трудный выбор. Сделать это было трудным выбором для Натта. А Натт молчал, не отрицая и не подтверждая этого, и каким-то образом Элла подняла своё мокрое лицо к Гримарру и отчаянно стала искать правду.

— Так дело было не только в войне?! — услышала она свой голос, недоверчивый, несчастный. — Это был какой-то грёбаный тест для него? Для вашего собственного брата, которому вы уже позволили быть дичью для охоты в течение многих лет?!

Раздался ещё один резкий рык Гримарра, его чёрная голова яростно замоталась.

— Ты не имела дела с моим братом все эти годы, — рявкнул он на неё. — Наттфарр часто показывал себя мелочным, эгоистичным, неблагодарным и недальновидным. Он презирает тех, кто стоит выше него, использует свою магию как оружие и берёт на себя власть, которая ему не была дарована. И что глупее всего, он вбивает глубокие клинья между своими же братьями. Он поливает грязью Скай и Баутул и превозносит Гриск превыше всего.

Но Элла мотала головой, несправедливость этих слов всё ещё сворачивалась глубоко внутри, даже сейчас.

— Если бы у вас хватило смелости прийти на его Пир сегодня вечером, вы бы услышали, что это не так, — отрезала она в ответ. — И даже если бы это было так, можно ли было бы винить его за такие чувства? Или вы забыли, как Баутул издевались над ним после того, как вы послали его туда?! И Скай, похоже, тоже не против подобных вещей!

Она думала о Тимо, о его бледном дрожащем лице в коридоре, но Гримарр лишь снова зарычал, глубоко и злобно.

— Против, — рявкнул он в ответ. — И Наттфарр знает это, именно поэтому он говорил так, как говорил в общей комнате Скай вчера днём. И, — он резко повернулся к Натту, — я всегда буду сожалеть о том, что случилось с тобой на юге. Но я должен был сделать этот трудный выбор, чтобы сохранить тебе жизнь. И ни разу ты не поблагодарил меня и не встал рядом со мной как брат. Ты лишь сражался со мной на каждом шагу!

И Элла не смотрела на Натта, она не смотрела… но внезапно его фигура показалась маленькой, запуганной, одинокой. А он всё ещё не говорил, не защищался от всего этого дерьма, поэтому Элла снова покачала головой, крепко обняв себя за плечи.

— Конечно, он с вами сражался, — возразила она. — Потому что вы позволили, чтобы на него охотились все эти годы, и, видимо, даже запретили ему поднять оружие, чтобы защитить себя!

— Ах, запретил, — прошипел Гримарр в ответ, — потому что так нужно было сделать, чтобы обезопасить наших братьев и не допустить новой войны и смертей. Я был бы слабым, постыдным Капитаном, если бы позволил вести Гриск злому, непроверенному, неразумному глупцу. Мне нужно было знать, что он не приведёт их к гибели ради достижения собственных целей. Мне нужно было знать, что он поставит желания и потребности своих братьев выше своих собственных!

Его голос возвысился до рёва, который, казалось, заставил вибрировать комнату, и после него осталась лишь удушающая, оглушительная тишина. Но затем в этой тишине Натт, казалось, медленно выпрямился, его голова поднялась, глаза неотрывно смотрели в глаза Гримарра, без страха.

— И я сделал это, — сказал он очень тихим голосом. — Я предал собственную душу и сделал это. Я столкнулся с запахом человека, которого ненавижу больше всего, на женщине, которую я люблю больше всего. Я сохранил в тайне от неё свои истинные цели и заполучил её девственность для себя. И когда я увидел, что ещё не могу наполнить её своим сыном, я тогда взял её ночью, против её воли, в надежде достичь этого. Я совершил с ней все эти злодеяния, Капитан, как ты и желал.

Последние слова он произнёс с такой пустотой в голосе, какой Элла никогда раньше не слышала, и это было неправильно, так неправильно, так уродливо, что Эллу затошнило. Но Гримарр всё ещё не был удовлетворён, он всё ещё нависал, злой и жестокий, его голова всё ещё моталась из стороны в сторону.

— Ах, — зарычал он, — ты похитил её. Без разрешения, без моего благословения. Ты далеко вышел за рамки моих приказов, нарушил человеческие законы, поставил под угрозу наш договор и навлёк на нашу гору новую войну! А потом ты ввалился сюда так, будто выиграл блестящий новый приз, и нарядил её, словно какую-то выдуманную мать Гриск, привязанную по запаху, которая жила лишь для того, чтобы поклоняться тебе! Ты снова пытался спровоцировать меня, выставить напоказ свою власть перед братьями и показать, что ты мелочен, глуп и заботишься только о своих!

Но напряжённая фигура Натта так и не шелохнулась, его руки были сжаты в кулаки по бокам.

— Нет, — сказал он, холодно, хрупко, неправильно, его немигающий взгляд был устремлён в лицо Гримарра. — Я показываю тебе, что знаю эти игры, в которые ты играешь, Гримарр из клана Эш-Кай, Капитан Пяти Кланов. Я показываю тебе, что я ровня тебе, и я всегда буду для тебя занозой, и ты никогда не найдёшь Говорящего лучше меня, чтобы сдерживать тебя. Я показываю тебе, — он сделал медленный, уверенный шаг к Гримарру, — что я могу выжить в этой тьме, я могу принимать эти решения, я могу заслужить как страх, так и доверие наших братьев. Я могу заслужить горячую преданность хорошей женщины высокого положения даже после того, как предал её, и таким образом отомстить человеку, которого я ненавижу больше всех на этой земле. Точно… так же… как… ты, Капитан.

И пока Элла смотрела на Натта, всем своим существом цепляясь за его тело, его лицо и его слова, пришло тупое, горькое понимание того, что он говорил правду. Он был таким. Натт, её старейший и самый дорогой друг, каким-то образом стал таким, говоря эти ужасные истины. Незнакомцем.

И почему Элла вообще доверилась ему. Почему она так слепо поверила тому, что он ей показывал. Почему она отдала ему свою… горячую преданность, как он сказал. Она была женщиной высокого положения — благие боги, в другом мире она могла бы рассмеяться над этой ужасной фразой — и она была местью. И это было всё.

Она была дурой.

— Этого более чем достаточно с вас двоих, — раздался отдалённый голос, голос Джул, почти дрожащий от ярости. — Мы поговорим, Гримарр. А ты, Наттфарр, должен, блядь, умолять Эллу сжалиться над всеми нами, а потом держаться от неё подальше, пока не травмировал её ещё больше, чем уже травмировал. Вы бесчувственные мудаки.

Никто не заговорил и не пошевелился, и Джул наконец провела обеими руками по волосам и повернулась обратно к Гримарру.

— Так что же будет дальше, — рявкнула она. — С каким ещё орочьим дерьмом придётся столкнуться Элле.

Последовало ещё одно мгновение тишины, а затем ещё один вздох огромной фигуры Гримарра.

— Женщина должна уйти, — сказал он, устремив взгляд на стену за головой Эллы. — Этот человек всё ещё её жених, на данный момент. И, как она и клялась, она защитит нас перед ним и будет отрицать, что Наттфарр похитил её.

Всё тело Эллы содрогнулось, она моргала, глядя на свои заметно дрожащие руки, сжимающие потными ладонями голые колени.

— А если я этого не сделаю? — прошептала она. — Не пойду к Альфреду? Или не стану защищать вас перед ним?

— Тогда ты дашь ему все необходимые основания для того, чтобы немедленно разжечь его войну, — последовал незамедлительный ответ Гримарра. — У тебя на руках будет целая гора крови. Крови Наттфарра.

Элла судорожно вздохнула от отчаяния, рефлекторно.

— Но если я уйду с Альфредом, — выдавила она, — разве я тем самым тоже не начну войну?

Повисла ужасная, тягостная тишина, во время которой никто не произнёс ни слова, даже Джул, — но наконец Гримарр вздохнул.

— Война всё ещё может прийти, — сказал он. — Но она не будет иметь к тебе никакого отношения. И за ней не будет стоять твоё богатство.

Элла крепко зажмурилась, в то время как понимание наконец вспыхнуло с тошнотворной, ошеломляющей силой. В конце концов орки добились своего. Натт добился своего.

Потому что Элла больше не хотела выходить замуж за Альфреда. И что более важно, как только она скажет Альфреду, что пришла сюда по собственной воле — если она будет снова и снова настаивать всем, кто спросит, что её никто не похищал, — Альфред наверняка не захочет её. Альфред больше никогда к ней не прикоснётся, не говоря уже о том, чтобы публично жениться на ней, после того как она провела столько времени в Горе Орков, занимаясь любовью с орком. Позволив орку лишить её девственности, проколоть ей сосок, даже… — её дрожащая рука поднялась к шее, нащупав то место, где зубы Натта мягко скребли снова и снова, — пометить её.

Нет. Ни один человек с положением в обществе больше никогда не посмеет прикоснуться к Элле после этого. Даже ради того, чтобы получить состояние.

А знала ли Элла об этом всё это время? Знал ли об этом Натт?

Внезапная вспышка движения мелькнула перед моргающими глазами Эллы — и, о благие боги, Натт был здесь. Здесь, заполняя её зрение и её дыхание, стоя на коленях на полу перед ней, его руки неловко пытались схватить её руки, крепко и неподвижно удерживая её дрожащие пальцы.

— Пожалуйста, девочка, — выдавил его низкий голос. — Пожалуйста. Я умоляю тебя об этом. Я знаю, что не заслуживаю этого, но пожалуйста… — его плечи вздымались, его глаза неотрывно смотрели в её глаза, — пожалуйста, подари мне этот последний дар. Пожалуйста, не выдавай нас этим людям. Не говори, что я похитил тебя или заставил силой. Говори снова и снова, что ты пришла сюда по собственной воле. Сделай всё возможное, чтобы спасти моих братьев от новых войн и новых смертей.

И смотреть на него такого, умоляющего её вот так, её старейшего друга с такими искренне умоляющими, несчастными глазами — это было лишь новой болью, новым разрушением. Он установил… брачную связь, как назвал это Гримарр. Он умолял её о милосердии, как и сказала Джул. Он снова пытался использовать её, подчинить её своим прихотям. Он совершил эти злодеяния. Ему никогда нельзя было доверять. Он был незнакомцем.

И здесь, в зияющей, несчастной пустоте, оставалась только… правда. Только собственная душа Эллы, вскрытая, обнажённая, истинная.

И она заставила себя замереть, посмотрела в знакомые любимые глаза незнакомца и сделала вдох.

— Я действительно пришла сюда по собственной воле, — прошептала она. — И я буду говорить эту правду столько раз, сколько меня спросят.

Натт горячо закивал, его глаза были очень яркими, и вдруг появилась пугающая струйка крови там, где его острый зуб впился в губу.

— И ты уйдёшь, — прошептал он. — Даже когда этот мерзкий человек больше не захочет тебя. Даже когда ты потеряешь свой дом, своё богатство и всё, о чём ты так мечтала.

Это было обещание, жестокая, безжалостная клятва, но это была правда, и, возможно, это было всё, что осталось в тех руинах, в которые Элла превратила свою жизнь. Она была дурой. Он был незнакомцем. Ей никогда не следовало доверять ему. Она осталась одна со своей правдой.

— Да, Наттфарр из клана Гриск, — сказала она тихо, жалко, опустошённо. — Я уйду.

Элла возвращалась в крыло Гриск в безмолвной, гулкой темноте.

Даммарр снова вел ее туда — очевидно, он ждал за дверью, и, едва завидев ее, снова схватил за запястье и потащил по черному коридору. И в той неразберихе, что забивала сейчас мысли Эллы, пробивалось тупое, тошнотворное осознание: он знал обо всем с самого начала. Может быть, они все знали.

— Почему ты мне не сказал? — жалко спросила она, когда Даммарр втащил ее в помещение, похожее на покои Натта, к счастью, находившиеся достаточно далеко от шума продолжающегося по коридору Пира. — Я правда настолько тебе не нравилась? Настолько, чтобы стоять в стороне, смотреть, как я рушу всю свою жизнь, и при этом… — ей пришлось судорожно глотнуть воздуха, — насмехаться надо мной и унижать меня, как ты это делал?

Даммарр щелкнул когтями над свечой, наконец-то прорезав светом сплошную черноту, и когда Элла, моргая, огляделась, то поняла, что находится в спальне Натта, с той самой прекрасной резьбой его предков по всем стенам. Но внезапно она не могла вынести даже взгляда на них; вместо этого она опустилась дрожащим телом на пол у кровати и тупо уставилась на прохладный плоский камень под собой.

— Я… ошибся в тебе, — раздался голос Даммарра над Эллой, заставив ее вздрогнуть. — Я думал, для тебя все это лишь игра. Прихоть глупой, скучающей богачки. Я не знал, что ты так предана моему брату.

Элла услышала, как сама же шмыгнула носом, и вытерла глаза предплечьем. Правда. Она могла говорить правду, даже этому орку.

— Я любила Натта, — прошептала она. — Я так сильно по нему скучала все те годы, что его не было. Он такой мудрый, и великодушный, и свободный, и… живой. Он делает мир вокруг себя таким ярким. Он…

Казалось, она не может закончить, рыдания угрожающе клокотали в горле, и она услышала вздох Даммарра над собой.

— Ах, — медленно произнес он. — Он хороший орк. Он из лучших среди нас. Он не заслуживает такой жестокости от нашего Капитана.

Элла все еще не могла говорить, и Даммарр снова вздохнул, его когтистая нога пнула пол перед ней.

— Я знаю, сейчас это ничем не поможет, — сказал он, — но я боролся с ним из-за этого с самого начала. Я знал, что это сломает его — восстановить с тобой эту связь, а затем так предать. Он не был воспитан для того, чтобы причинять вред, лгать и жульничать. Он был воспитан, чтобы смеяться и любить, и вести нас с правдой и добротой.

Элла кивала, хотя все еще шмыгала носом, снова вытирая глаза.

— Что ж, — прохрипела она, — надеюсь, после всего этого он снова сможет это обрести. С кем бы он ни решил… с кем-то, кто достаточно хорош, чтобы…

И почему она вообще думает об этом, почему говорит это этому орку, из всех орков; она вдавила ладони в глаза так глубоко, что стало больно.

— Может быть, с тобой, — процедила она. — Ты ему правда небезразличен.

Повисло мгновенное болезненное молчание, тело Даммарра над ней шевельнулось.

— Ты ему тоже небезразлична, — очень тихо произнес он. — Тебе следовало бы видеть его ярость, когда он узнал, что ты помолвлена с этим человеком. Он не разговаривал три дня.

Но от этого почему-то становилось почти хуже: от мысли, что, возможно, Натту и правда было не все равно — благие боги, он ведь сказал, что любит ее, разве нет? — и он все равно поступил так. Что он взял кого-то, кого любил, и добился взаимной любви в ответ, а затем развернулся и намеренно, систематически уничтожил все, что у них было.

— Но он соблазнил меня, — произнесла Элла, и хотя знала, как жалко это звучит, казалось, не могла остановиться. — Он заделал бы мне ребенка ради этого ужасного испытания. И если бы я вообще пережила роды, что было бы потом? Он бы отнял у меня ребенка? Или вообще бы бросил меня и отрекся от моего сына, потому что… — она отчаянно махнула рукой на стены вокруг, — мы никогда не были бы настоящими Гриск? Недостаточно хороши для него?

Слова вырывались из нее со сдавленным хрипом, в унизительной череде нарастающих, рваных рыданий, но ответа сверху не последовало. Лишь легкое шарканье ног, странный, до боли знакомый запах — и когда залитое слезами лицо Эллы вскинулось, перед ней предстало горькое, неудивительное зрелище — он. Натт. Он стоял там, совершенно обнаженный перед всей комнатой, начисто лишенный своих мехов и своего золота. Не Говорящий Гриск. Просто — он.

— Ах, моя девочка, — сказал он, и его голос был хриплым, надломленным шепотом. — Если бы я когда-нибудь был настолько благословлен, чтобы зачать с тобой сына, я бы ни на миг не отошел от тебя. Я бы забрал вас обоих и бежал, бежал, бежал.

Звук, похожий на смешок, вырвался из горла Эллы, потому что, конечно же, он скажет это сейчас, сейчас, когда этому уже никогда не бывать. Он будет лгать. Он был незнакомцем. Ему нельзя было доверять. Он ценил своих братьев, свое возвышение больше, чем ее.

— И ты была достаточно хороша, девочка, — продолжил он, на этот раз почти яростно. — Ты такая и есть. Прежде чем сделать это, я снова и снова говорил себе, что ты изменилась, что ты станешь мне врагом, что ты решила выйти замуж за этого человека — но потом я обнаружил там свою милую, смеющуюся, доверчивую девочку, все ту же, только прячущую боль и страх глубоко внутри. И ты открылась мне, потому что я сказал, что это безопасно, я поклялся тебе в этом. А затем я…

Его голос оборвался, и он опустился перед ней на колени, глубоко вонзив когти в свои голые колени.

— Я заманил тебя в ловушку и украл из твоего дома, — очень тихо произнес он. — А в ответ ты спасла меня от моих врагов. Ты ухаживала за мной, когда я был ранен. Ты поклялась, что в целости и сохранности вернешь меня на мою гору, даже зная, что это ставит под угрозу все твои собственные мечты. И когда ты оказалась здесь, когда я снова начал давить на тебя, ты лишь пошла мне навстречу и показала, каким истинным сокровищем ты являешься. Ты без стыда носила мой запах, мое семя и мои драгоценности. Ты оказывала мне честь, играла со мной и разделяла со мной радость перед моими братьями. Ты говорила мне слова доброты и храбрости. Ты даровала мне такой покой, какого я не знал со дня смерти моего отца.

Влажные глаза Эллы моргали, глядя на него, она качала головой, говоря «нет, нет, нет», — но руки Натта скользнули вперед, чтобы схватить ее ладони, и они были горячими, липкими, острыми.

— Ты показала себя истинной Гриск, — твердо сказал он. — Лучшей парой Говорящего, о какой я только мог мечтать. Ты ни разу не пристыдила меня. Ни разу не дрогнула. Ах, только сегодня вечером, на моем Пире, ты назвала по имени почти каждого орка, с которым встретилась, и радушно приняла их рядом со мной. Ты — истинный дар богов, моя милая девочка. А я… — он с шумом втянул воздух, — я причинил тебе вред. Я предал тебя.

Была лишь тишина, лишь пустота, лишь эти прекрасные полные боли глаза, удерживающие ее взгляд с отчаянной правдой.

— Я никогда не должен был этого делать, — прошептал он. — Но ты должна поверить, моя девочка, что я не хотел этого делать. Я раз за разом пытался отослать тебя от себя. Пытался предупредить, говорил, что это прощание. Говорил, что ты не знаешь, о чем просишь. Говорил, что боги заставят нас поплатиться.

Его голос звучал умоляюще, глаза блестели, яркие и надломленные, но Элла могла лишь продолжать качать головой, судорожно хватая воздух.

— Ты… винишь меня, Натт? — сдавленно произнес ее отстраненный голос. — За то, что я не… уловила твои загадочные намеки? За то, что хотела верить, будто то, что у нас было, — по-настоящему?

И здесь, глядя в эти невыносимо мучительные глаза, проступало еще больше правды, еще больше стыда. Элла хотела в это верить. Она хотела доверять ему. Она закрывала глаза на столько вещей, игнорировала столько вопросов. Она была такой дурой.

— Нет, — произнес Натт, его голос был ровным и пылким, а глаза по-прежнему правдиво смотрели в ее. — Нет. Я не виню тебя. Я лишь хочу, чтобы ты знала, что в моем сердце была не только ложь. Хочу, чтобы ты знала: я жаждал предупредить тебя, сказать тебе правду и уберечь. Хочу, чтобы ты знала: моя любовь к тебе истинна. Хочу, чтобы ты знала… — одинокая влажная дорожка прочертила след от уголка его глаза, — будь этот мир хоть немного справедливее, я бы уже давно заявил на тебя права как на свою пару, и ты бы даже сейчас стояла, гордая, сияющая и храбрая, рядом со мной.

Элла все еще не могла говорить, могла лишь смотреть и качать головой, но Натт кивал, снова и снова.

— Но даже без этого, — прошептал он, — ты все равно носишь имя Элла из клана Гриск. Ты всегда носила его с того дня, как произнесла мне эту клятву.

Но эти слова были лишь очередной порцией боли и страданий, потому что это не могло быть правдой. Элла не могла доверять ему, она ею не была, она не могла.

— Но для тебя это была месть, — выдохнула она. — Ты сам сказал. Ты сказал это, Натт.

Натт по-прежнему кивал, и из его глаза вырвалась еще одна влажная дорожка.

— Ах, да, я сказал, — произнес он. — И я больше не скажу тебе ни слова лжи, девочка, поэтому признаюсь: это была самая сладкая месть, которую я когда-либо пробовал на вкус. Это было радостью — забрать тебя у человека, который так много отнял у меня. Это было радостью — сделать тебя своей. Радостью — видеть, как ты расцветаешь, улыбаешься и становишься ненасытной под моими прикосновениями. Радостью — знать, что как бы этот человек ни охотился на меня, даже если он все-таки убьет меня и заберет тебя себе, он никогда, ни за что не сможет отнять это у меня.

Это была правда, она читалась в его глазах, и в ней сквозил странный, нарастающий жар, непреодолимая дикая тоска, вздымающаяся глубоко внутри, где-то в потаенных недрах. Элла была Гриск. Она была его. Это было правдой. Ведь так?

И, как всегда, Натт знал это, это было в его глазах, и его руки сжали ее ладони сильнее, так крепко, что стало больно.

— Я знаю, что не должен просить об этом, — выдохнул он, — но после того, как все закончится, ты согласишься еще видеться со мной, на твоих условиях? Даже если ты выйдешь замуж за этого человека? Мы могли бы еще остаться… друзьями?

Друзьями. Это единственное слово, такое тяжелое, жестокое и жалкое, казалось, в один миг разнесло этот жар в ледяные осколки. И даже когда какая-то отстраненная часть Эллы изумлялась этому — Натт все равно хотел бы остаться друзьями, даже если она выйдет за Альфреда? — она не смела взглянуть этому в лицо, не могла доверять ему, пожалуйста…

— Ты… ты говорил, что мы не можем быть друзьями, — прошептала она монотонным, деревянным голосом. — Ты говорил, что больше никогда не будешь питомцем.

— Ах, — произнес Натт сдавленным голосом; его слишком яркие глаза по-прежнему не отрывались от ее лица. — Но ради тебя, девочка, я бы вынес это.

Он бы вынес это. Быть ее другом. И внезапно Элла почувствовала себя разбитой, до тошноты больной, ее пробрал озноб с головы до ног; она вырвала у него свои руки и покачала головой. Нет. Нет.

— Ты не можешь, Натт, — прошептала она. — И я не могу. Я не могу так с тобой поступить. Я не могу тебе доверять. Я больше никому и никогда не смогу доверять. Я просто… — она втянула воздух, — мы просто не можем, Натт.

Она искала ответ на его лице, безмолвно умоляя его понять, осознать. Как он всегда это делал, и было ли это облегчением или чем-то иным, когда это отразилось, полыхнув знакомой, мучительной и надломленной болью в его глазах. Он знал.

— Ах, моя девочка, — сказал он, его глаза наконец закрылись, а тело плавно поднялось на ноги. — Я услышал твою правду, и теперь я уйду.

Ночь казалась бесконечной.

Элла не двигалась с жесткого каменного пола, даже не пыталась, потому что куда еще было идти? На кровать Натта, где он занимался с ней любовью, зная, что это ложь? В черные коридоры, где она безнадежно заблудится? К Альфреду, который наверняка с позором прогонит ее прочь?

Ее тусклые мысли снова и снова возвращались к Альфреду, и каждый раз страх, казалось, поднимался все выше, становился сильнее, переплетаясь с тревогой и беспокойством. Она должна уйти с Альфредом, сказал Гримарр, чтобы предотвратить эту войну. Она должна поклясться Альфреду, что пришла сюда по собственной воле. Она должна посмотреть ему в глаза и сказать — что?

Я влюбилась в орка? Я предала тебя, как ты предал меня? Я знаю, почему ты хочешь на мне жениться? Я знаю об ужасных, непростительных вещах, которые ты совершил? Я никогда не поддержу твою войну?

Или, может быть, лучше притвориться? Солгать, извиниться и улыбнуться? А если Альфред не прогонит ее сразу, может быть, она сможет подождать, пока он не проводит ее обратно домой, а затем тихо разорвет их помолвку в какой-нибудь другой день?

Но как бы там ни было — взгляд Эллы метнулся туда, где ее помолвочное кольцо все еще безобидно лежало на полке Натта, — это наверняка будет сущим адом. Это будет огорчение, осуждение и ярость ее матери. Это будут сплетни и насмешки от всех, кого знала Элла. Это будет увольнение слуг, упаковка всех ее вещей, прощание с домом ее семьи — навсегда. А что потом?

Возможно, наследник ее отца разрешит ей снять одну из небольших пристроек в поместье, разрозненно подумала она. А потом, может быть, когда она порвет с Альфредом, Натт все еще сможет навещать ее, и…

Она крепко зажмурилась и дико замотала головой. Нет. Нет. Натт лгал ей. Предал ее. Он отсылал ее обратно к Альфреду. Она больше никогда не сможет ему доверять.

И даже если бы Элле каким-то образом удалось остаться на своих землях, все равно никогда уже не было бы как прежде. Дом ее отца, ее любимый лес — захваченные чужаками; а лес, скорее всего, продадут на древесину, или сдадут в аренду для охоты, или боги знают, что еще. Это место больше никогда не будет домом. Оно никогда не будет ее.

Элла снова плакала, слезы непрерывно капали из глаз; она терла их, судорожно глотая воздух. Она вела себя как эгоистка. Как избалованная девчонка. Она переживет это. Ей повезло, что у нее были кое-какие деньги, припрятанные отдельно от поместья, так что вряд ли она умрет с голоду. А если она будет осторожна и станет жить очень экономно, ей, возможно, даже не придется искать работу. Она сможет целыми днями сидеть без дела и… что? У нее не было никаких практических навыков, никакого образования, она всегда была ужасна в подобающих леди занятиях, вроде вышивания, так кем же, черт возьми, она должна была стать после всего этого?

Кем была Элла без своего отца, без Альфреда, без Натта? Кем она была, когда осталась в таком одиночестве, и ей больше некому было доверять?

Она подняла голову, чтобы снова вытереть глаза, — и обнаружила, что моргает, глядя на одну из вырезанных на стене фигур. Первую в ряду, орка с огромной киркой и с улыбающейся обнаженной женщиной на руке. Аква, назвал ее Натт. Мать всех пяти кланов. Богиня, которая, как сказал Натт, благословит Эллу. Она видит тебя, сказал он. Она знает тебя.

И, совершенно не понимая почему, Элла с трудом поднялась на ноги и подошла к резьбе. Глядя на улыбающееся лицо женщины, на понимающее, шепчущее тепло в ее глазах. Мать всех пяти кланов. Мать Гриск.

И когда Элла протянула руку, проводя пальцами по обнаженному животу женщины, казалось, будто улыбающиеся глаза женщины встретились с ее собственными, заглядывая глубоко внутрь. Она видит тебя. Она знает тебя.

— Но я себя не знаю, — едва слышно произнесла Элла. — Не уверена, что когда-либо знала.

Но Аква лишь продолжала улыбаться, продолжала знать, и Элла, судорожно вздохнув, выдохнула.

— Я должна была стать леди, — прошептала она. — Это было самым заветным желанием моих родителей. Я не должна была быть бедной, как мой отец, расти среди овец, ткать, пока пальцы не начнут кровоточить. Я должна была быть богатой, жить в комфорте и безопасности.

Аква продолжала слушать, и Элла кивнула, снова сглотнув.

— Но за это пришлось заплатить, — продолжила она тихо. — Я должна была быть всем, чего они хотели. Я должна была… — она вспомнила слова Натта, его правду, — я должна была прятаться. Должна была молчать, притворяться, учиться становиться тем, чего они желали. Единственный раз, когда я была по-настоящему собой, — это с Наттом, а потом он исчез, и…

Элла снова тяжело задышала, нетерпеливо вытерла глаза и ткнула мокрым пальцем в обнаженный живот Аквы.

— Твой сын предал меня, — прошипела она. — Он знал меня, он хотел эту часть меня, он сказал мне, что это безопасно — а затем выбросил ее. Он выбросил не Эллу-наследницу, не Эллу — богатую, правильную леди, как это сделал Альфред. Он сделал это со… мной.

Рыдания снова вырвались из горла Эллы, эхом отразившись от каменных стен. Потому что, возможно, именно поэтому было так больно, поэтому она чувствовала себя такой разбитой. Она не только снова потеряла Натта, но он словно забрал ее с собой. Словно снова запер ее, навсегда.

Но глаза Аквы продолжали смотреть, продолжали знать. И сквозь рыдания Эллы, сквозь скрежет ее рук о камень — пришло осознание, что на прекрасной фигуре Аквы вырезаны отметины. Не изъяны или трещины в резьбе — она была слишком совершенна для этого, — а намеренные, почти незаметные порезы. Вырезанные на ее груди, руках, бедрах. Один глубокий, широко пересекающий живот, там, откуда могли вырезать сына. Одно характерное скопление на шее, похожее на следы зубов. Один над сердцем.

Это были шрамы. Невидимые с первого взгляда, но все же они были там.

И когда взгляд Эллы метнулся к огромному орку рядом с Аквой — Эдому, отцу орков, — пришло осознание, что у него они тоже есть. И некоторые из них были даже одинаковыми, совпадающими, заработанными вместе.

Несмотря на это, тело Аквы по-прежнему прижималось к телу Эдома, ее рука по-прежнему голодно и бесстыдно сжимала его массивный орочий член. Ей было больно: от него, из-за него, вместе с ним, и она навсегда будет носить его шрамы — но она выстояла. Она все еще была там. Все еще настоящая. Все еще сама собой. Все еще брала свою радость так, как желала.

Я вижу тебя. Я знаю тебя.

И прежде чем Элла до конца осознала, что делает, ее дрожащие ноги отступили от стены и направились к двери. Туда, где, как она почему-то знала, она найдет… Натта. Сидящего в одиночестве на скамье прямо за дверью; локти на коленях, голова опущена, черная коса перекинута через плечо.

Его голова резко вскинулась, мрачные влажные глаза искали взгляд Эллы, в них роилось что-то, что могло быть надеждой, — но Элла сделала вдох, покачала головой.

— Я все еще… не могу, — прошептала она. — Но я бы хотела, — она сделала дрожащий вдох, — подобающего прощания от тебя на этот раз, Наттфарр из клана Гриск.

Натт немедленно кивнул, его глаза блеснули; он плавно поднялся на ноги, глядя на нее сверху вниз. И в один вздох, в одну вспышку жара, он целиком подхватил Эллу на свои сильные руки и зашагал к кровати.

Он бережно опустил ее на постель, а затем забрался сам и опустился на колени совсем близко. Благоговейными, шепчущими пальцами осторожно расстегнул ее накидку, затем юбку. А потом отшвырнул одежду прочь, обнажив ее голое, усыпанное драгоценностями тело перед своими наблюдающими, моргающими глазами.

Но он не снял ни одного золотого украшения, лишь провел когтистыми пальцами по каждому из них, одному за другим. Серьги, ожерелья, браслеты на запястьях. Новое золотое кольцо, все еще поблескивающее в ее торчащем, покрасневшем, припухшем соске.

— Ах, моя прекрасная девочка, — прошептал он сдавленным голосом. — Ты такая яркая. Такая добрая, справедливая и милая. Ты — всё, о чем только может мечтать Гриск.

Это было правдой, это блестело в его глазах, устремленных на нее, и Элла почувствовала, как ее дрожащая рука потянулась, чтобы обхватить его дорогое, знакомое лицо. Натт, ее старейший друг, незнакомец, который уже дважды причинил ей боль и бросил ее.

Но он все еще знал ее, по крайней мере, это было правдой; он повернул голову, чтобы нежно поцеловать ее ладонь, его язык мягко скользнул по ее коже. А затем перешел к ее пальцам, посасывая кончик каждого из них, затем к запястью, предплечью. Целуя, облизывая, покусывая, пока глаза Эллы трепетали, а дыхание со свистом вырывалось сквозь приоткрытые губы.

Он проделал все то же самое с другой стороны, посасывая даже ее локоть, облизывая и целуя все выше и выше. Скользя горячим дыханием по золотому браслету, который она все еще носила, пока не зарылся лицом в темные волоски, скрытые у нее подмышкой, облизывая, дразня, щекоча так, что из горла Эллы вырвался сдавленный, искаженный звук. Звук, заставивший Натта резко вскинуться над ней, глядя ей в глаза сначала с тревогой, а затем с облегчением.

— Маленькая девочка, — прошептал он дрогнувшим голосом. — Запах твоего смеха так сладок, любовь моя.

С этими словами он снова опустился, его теплые руки скользнули вниз по ее ноге, до самой голой ступни. А затем он лизнул ее; вид и ощущение этого были почти шокирующе невообразимыми, но, конечно же, это было так, это был Натт — и Элла почувствовала, как из нее вырвался еще один сдавленный смешок, когда он посасывал ее пальцы на ногах один за другим, удерживая ее взгляд, говоря эту правду.

Он поцеловал и облизал ее ступню целиком, затем лодыжку, икру, колено. И то же самое повторил с другой стороны, вызывая дикую россыпь мурашек, плавно и неуклонно разжигая голод — пронзающий светом, когда он наконец, наконец-то поднялся, опускаясь на колени близко и целенаправленно между ее бедер, низко склоняя голову…

Его первый долгий, целенаправленный лизок вызвал громкий, предательский стон из губ Эллы, ее ноги охотно раздвинулись шире. И благослови его боги, будь он проклят, потому что он лишь застонал в ответ, его ловкие пальцы так легко нашли ее набухший влажный жар и погрузились глубоко внутрь. Пока его великолепный рот лизал, сосал и пробовал на вкус, его длинный язык кружился, целовал, проникал, пил. Его пальцы медленно выскальзывали, в то время как язык скользил внутрь, занимая их место…

А затем эти скользкие пальцы двинулись назад, глубже вдоль складочки Эллы, находя еще одно тайное место для проникновения. И вот оно — воющее, визжащее, невозможное ощущение, когда тебя медленно, целенаправленно пронзают, трахают в обоих местах одновременно. Эти пальцы искали и толкались сзади, пока его грязный язык извивался, щелкал и лизал спереди, его жадные губы сосали, причмокивали и целовали. И о, это была его вторая рука, с выпущенными когтями, гладящая обнаженную грудь Эллы, чтобы найти ее рот, резко царапая ее задыхающиеся губы, ища путь внутрь…

Это означало, что Элла была наполнена орком, наполнена Наттом, во всех возможных местах одновременно; она словно пылала от этого, вспыхивая ярко и широко, ее тело отчаянно извивалось, сжималось и присасывалось к нему. Нуждаясь в нем, нуждаясь в нем еще больше, даже когда она целенаправленно провела языком по его когтю, вызывая искры боли, кровь и невыносимо нарастающий голод…

Натт почувствовал вкус голода, он знал, и в один быстрый, дикий рывок он исчез; каждая его частичка была вырвана из нее, оставив ее зияющей, дрожащей и пустой. Протестующей, безмолвно умоляющей, судорожно царапающей пальцами его горячую потную кожу, когда он навис над ней, все его тело вздымалось от прерывистого дыхания.

— Ах, — выдохнул он, и Элла поняла, что его голодные, пылающие глаза прикованы к ее рту. Туда, где — она удерживала его взгляд из-под полуопущенных век — она облизывала губы, дразня его, размазывая свежую красную кровь по своей коже.

Стон Натта прозвучал как боль, его черные ресницы безумно затрепетали, и когда он дернулся, чтобы отстраниться, Элла удержала его там, обвив руками и ногами его прекрасную тяжесть, притягивая его к себе. Заманивая его в ловушку того, что он натворил, и он знал это; его темная голова медленно опустилась к ней, пойманная, удерживаемая, принуждаемая…

Он медленно, уверенно втянул ее окровавленный язык в свой рот, его глаза не отрывались от ее глаз со спокойным, напряженным благоговением. А затем он глотал ее, пил ее, сначала так нежно, но с каждым вдохом все жестче, все голоднее…

Это было отвратительно, это было совершенно постыдно; орк, предавший ее, отчаянно высасывал из ее языка ее собственную жизненную кровь. Это было грязно, это было удовольствием, болью и тоской, это было — она была — я вижу тебя…

И когда Элла раздвинула ноги шире, обвивая ими его, извиваясь своей голодной пустотой в поисках него, он уже был там. Его набухшая гладкая твердость уже целовала, уже требовала, давила, стремясь раздвинуть ее вокруг своей проникающей головки…

Элла оторвала свой рот от его, заслужив рык протеста из его горла — но ей нужно было видеть это, знать их правду. И пока они были скованы, пойманы в ловушку жизни и магии, она сделала дрожащий, прерывистый вдох — и открылась. Открылась для него, навстречу ему, вокруг него, и он вскрикнул, громко и гортанно, медленно, плавно и скользко погружаясь внутрь. Без малейшего сопротивления, лишь его горячая набухшая кожа, скользящая в свое пристанище — во влажный, истекающий соками жар Эллы.

Боги, это было великолепно; их стоны удовольствия слились воедино, разом, по-настоящему. Пальцы Эллы порхали по его лицу, по красноте его рта, по влаге его глаз.

— Говори со мной, Натт, — прошептала она. — Говори всю самую грязную, шокирующую правду, какую только сможешь. Пожалуйста.

Он кивнул, моргнул, снова кивнул. А затем приподнялся на локтях, заглянул глубоко в ее глаза.

— Посмотри на себя, моя сладкая, милая девочка, — прошептал он срывающимся голосом, вжимаясь в нее плотнее, жестче, его бедра выписывали круги, высекая искры под веками Эллы. — Посмотри на себя, с твоим красивым окровавленным ртом и твоим чистым девственным лоном, широко и легко раскрытым для меня, истекающим моим запахом и моим семенем. Посмотри, как ты расцвела для меня.

Говоря это, он вытащил себя, его глаза жестко и неотрывно смотрели в ее глаза — а затем снова погрузился внутрь, одним глубоким, сокрушительным толчком. Вырвав из губ Эллы звук, очень похожий на крик; ее руки и ноги отчаянно вцепились в него, и внезапно его рот улыбнулся ей, его зубы были ослепительно острыми, черные глаза пылали жестко, голодно, горько-сладко.

— Из тебя вышла бы чудесная пара, девочка, — выдохнул он. — Ты бы заставила меня так гордиться тем, что я заявил на тебя права и выставляю тебя напоказ как свою собственную. Мне бы завидовали все мои братья. Я бы… — он вытянулся назад и снова ворвался внутрь, вырывая еще один крик из губ Эллы, — хвастался им своей прекрасной парой, которая с готовностью обнажает свое прелестное тело, широко распахивает лоно и выпивает мое семя. Я бы показывал им снова и снова… — он снова вышел, снова погрузился, о, черт, — как она кричит, как она извивается и корчится на моем члене, как она дарит свои многочисленные богатства только мне одному.

О боги, о блядь, он по-настоящему трахал Эллу сейчас, врезаясь в нее снова и снова, сотрясая этим все ее тело, вырывая из ее рта шокирующие, задыхающиеся звуки. Ее руки и ноги цеплялись за него, ее глаза потрясенно смотрели в его глаза; боги, он был ужасен, и боги, это было так хорошо, и никогда в ее жизни не было такого удовольствия…

— Я бы показал им, — задыхался Натт; его глаза на мгновение ускользнули, ошеломленные и трепещущие, когда он снова и снова вбивался в нее, — мою прекрасную пару с ее округлым животом, наполненным моим сыном, пахнущую только моим запахом. Я бы показал им ее проколотые, сочащиеся соски, ее открытое сочащееся лоно, ах… — его тело толкалось жестче, выше, блядь, блядь, — ее сочащуюся шею, покрытую шрамами от моих зубов; вся она отмечена, наполнена, вся моя…

Мир дико вращался; единственной правдой были сверкающие глаза Натта, огромное тело Натта, невозможные слова Натта, врезающиеся в нее, делающие ее прекрасной, яркой и цельной. Делающие ее его парой, истинной парой орка, отмеченной, растянутой и кричащей, о боги…

И в этом хаосе, голоде, в порочном жаре потного, толкающегося тела орка над ней Элла потянулась к его голове и потянула ее вниз. Прижимая его близко к изгибу своей шеи, и она почувствовала его вдох, глубокий, роящийся и отчаянный, наполняющий его легкие, его член, его сердце.

Его губы и язык уже были там, болезненно посасывая ее кожу, и когда Элла ахнула, он резко отстранился, мир накренился набок, его глаза были темными, безумными и немигающими.

— Ты должна, — задыхался он между тяжелыми вдохами, — сказать это, если хочешь, чтобы я остановился, я не знаю, что говорю, я не должен…

Но было только это, только бешеная, кричащая жажда, и Элла сжала его крепче, снова потянув его голову вниз. Чувствуя его приглушенный крик, как выгибается его тело, как наполняются легкие, его язык, горячий и тягучий, когда его зубы скребли — мягко, остро, смертельно…

Он с силой стиснул челюсти, в то время как твердость внутри нее взмыла вверх, вонзаясь глубоко. И Элла снова закричала, даже когда цеплялась за него, царапала его, полностью обнажая себя перед этим вторгающимся, жестоким, смертоносным орком; его зубы в ее шее, его член между ее ног, его горло жадно сглатывает, о боги, о боги, смилуйтесь…

Удовольствие нахлынуло, как живое существо, как грохочущий, сокрушающий зверь, уничтожая все на своем пути. Сдирая с Эллы кожу догола, растянутой, набухшей и кричащей — а затем подбросило это еще выше, когда этот член в последний раз погрузился в нее и выбросил свое семя мощным потоком. Наполняя ее, выпивая ее; ее орк, ее пара, ее собственный, ее любовь, ее единственный, ее правда.

Мир все еще вращался, когда тело Натта наконец замедлилось над ней; его пронзительные толчки сменились тяжелыми, судорожными вдохами. Его голова была опущена, большие плечи вздымались, и когда дрожащие руки Эллы потянулись, чтобы приподнять его лицо, он не сопротивлялся.

И то, как он выглядел… Он выглядел ошеломленным, развратным и совершенно пугающим. Его черные глаза были остекленевшими и блестящими, рот перемазан кровью, его скользкий, извилистый язык медленно высунулся, чтобы облизать губы; его острые белые зубы теперь были окаймлены красным.

Элла почувствовала, как по ее телу пробежала странная мелкая дрожь, сопровождаемая чем-то пугающе близким к удовольствию — но это, казалось, каким-то образом привело Натта в чувство; его взгляд сфокусировался, он моргнул, глядя на нее… а затем крепко зажмурился. И она увидела, как судорожно дернулось его горло, почувствовала внезапно нарастающее напряжение, когда он сделал тяжелый, прерывистый вдох.

— Ах, — выдавил он хриплым голосом. — Будь я проклят, девочка. Я не… я не должен был… мне следовало сначала поговорить с тобой об этом, ты сочтешь меня чудовищем…

Но его язык снова высунулся, слизывая еще немного этого красного с губ, и Элла вздрогнула при виде этого — а затем, каким-то невообразимым образом — рассмеялась. Звук сам собой заклокотал в ее горле, теплый и почти головокружительный, все ее тело сотрясалось под ним.

— С сожалением должна сказать, Натт, но я ничуть не удивлена, — произнесла она; ее голос звучал как гладкая, легкая ласка. — Разве я не говорила тебе всегда? Орки — самые шокирующие создания, какие только можно вообразить.

Натт моргал, его тело замерло, а Элла запустила руку в его шелковистые волосы и притянула к себе для медленного, сочного поцелуя с металлическим привкусом. Сначала его язык был осторожным, нерешительным, но Элла подразнила его своим, пока он не ответил ей настоящим поцелуем, глубоким, скользким и грязным, таким, каким он и должен быть.

Но когда он отстранился, его глаза снова были темными, отстраненными, мрачными. Он сглотнул, покачал головой, и Элла едва не зарыдала, чувствуя, как удовольствие угасает, растворяясь в пустоте. Он предал ее. Он не был ее парой, а она не была его. Она должна была вернуться, иначе из-за нее начнется война.

— Мне жаль, девочка, — раздался его тихий шепот, сорвавшийся с его все еще окровавленных губ. — Мне так жаль за то множество обид, которые я тебе нанес. Я должен был быть лучшим орком. Лучшим… другом для той, кто одарила меня такими дарами.

Это была правда, сказанная его глазами в ее, и Элла кивнула, впитывая ее, прижимая к себе. Он видел ее. Она видела его.

— И все же, Наттфарр из клана Гриск, — услышала она свой голос, лишь слегка дрожащий, — ты продолжаешь доказывать, что ты коварный, и шокирующий, и совершенно неприличный. Как обычно.

Он улыбнулся ей: медленной, милой, несчастной улыбкой.

— Ты заслуживаешь лучшего, моя девочка, — сказал он. — Тебе следовало бы предать меня в ответ и тем самым разжечь эту войну против меня. Это то, чего я заслуживаю после того, что я с тобой сделал.

Но Элла не могла, никогда, и он видел это, он знал. И его поцелуй на ее губах был таким мягким, таким нежным, что от него заныла сама ее душа.

— Я никогда тебя не забуду, — прошептал он хрипло, пока влага капала из его глаз ей на лицо. — Я никогда не забуду мою милую, смеющуюся, цветущую девочку, которая так храбро сдержала свою клятву передо мной. Ты навсегда останешься моей Эллой из клана Гриск.

И Элла снова улыбалась, и плакала, и кивала, все одновременно.

— Ах, мой Наттфарр, — прошептала она. — Прощай.

Каким-то образом Элла проспала всю ночь напролет, свернувшись калачиком в объятиях Натта. Находясь в его теплой, шепчущей безопасности, пока ей снились сны о полных горах, полных животах, о ее фигуре и ее сыновьях, навечно высеченных в камне, и о ее паре, стоящем рядом с ней — высоком, сильном и опасном.

Но когда Элла наконец открыла глаза и заморгала в свете догорающей свечи, она была одна. Ей было холодно, несмотря на тяжелый мех, укрывавший ее обнаженное тело. Стена, где должны были быть их изваяния, оставалась плоской и пустой, ее живот — плоским и пустым, комната — плоской и пустой. Одна.

Однако кто-то положил на край кровати что-то новое, и когда Элла села, чтобы присмотреться, к ней пришло тупое осознание, что это была одежда. Настоящая женская одежда, одежда леди. Новая сорочка, закрытое дневное платье, даже ее старые ботинки.

Было почти больно смотреть на них, думать о том, что они означают, лежа здесь так безобидно — но именно здесь она находилась. Именно это нужно было сделать, чтобы предотвратить войну.

Поэтому Элла оцепенело, методично сняла золотые браслеты, затем цепи на талии, прежде чем потянуться за одеждой и натянуть ее на себя. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на странное, плотное облегание, на ненужные слои тяжелой ткани, закрывавшие ее почти от подбородка до пят. Даже тяжелые ботинки все равно были одеянием леди, прячущим истинную Эллу, скрывающим все.

Но с другой стороны — Элла моргнула и поднесла дрожащую руку к груди — она забыла снять остальные украшения Натта. Они стали ощущаться такими… правильными, почему-то: эти цепи, спрятанные под грудью, разные серьги в ушах и даже… — Элла сглотнула, а затем осторожно задержала руку над ним — ее новое кольцо в соске, чье выступающее золото было едва заметно под скрывающими его слоями плотной ткани.

Но правда об этом внезапно принесла странное, необъяснимое утешение, таящееся в самой ее коже. Истинное золото Гриск, скрытое от чужих глаз, возможно, но все еще известное ей. Я вижу тебя. Я знаю тебя. Элла Ридделл из клана Гриск.

Взгляд Эллы необъяснимым образом скользнул к высеченному на стене изображению Аквы, все так же покрытой шрамами, все так же улыбающейся. И под этим углом длинный тонкий шрам на ее животе выглядел почти поразительно глубоким, почти так, будто в него можно было просунуть острие ножа, и нож остался бы там, глубоко погрузившись в ее каменное лоно.

Это был ужасный образ, намек на страшные несправедливости прошлого, на ужасные страдания, с которыми столкнулись эти орки и их пары — и на страдания, с которыми они сталкиваются до сих пор. Четырнадцать женщин погибли только в прошлом году, вынашивая сыновей орков. Выражение лица Тимо в коридоре. Сотня Гриск, убитых в результате предательства их собственного Капитана. Жестокости, которые Натту пришлось принять и преодолеть. Смерть его отца, жестокое обращение, которое он перенес, то, как на него охотились.

То, как его заставили предать ту, кого он по-настоящему любил, чтобы получить рычаги влияния, необходимые ему для того, чтобы наконец принести реальные перемены.

И даже если роль Эллы в этой истории была закончена, глубоко внутри внезапно воцарилась тихая, трепетная неподвижность. Она была Эллой из клана Гриск. Она не приумножила страдания. Она относилась к своим хозяевам с добротой, принятием и благодарностью. Она встретилась со своими самыми глубокими страхами, преодолела свой самый глубокий стыд и вела себя храбро, с честью и с правдой. Я вижу тебя.

Она почувствовала, как ее обутые в ботинки ноги подошли к захламленной полке Натта, ее взгляд остановился на сверкающем бриллиантовом кольце Альфреда, все так же невинно лежащем на ней. Кольцо настоящего лорда, призванное сделать ее настоящей леди.

Элла медленно потянулась к кольцу и повернула его к свету свечи. Это было прекрасное кольцо, и она так наивно приняла его, а затем с гордостью носила, даже здесь, в собственном доме Натта. Она была глупой, фальшивой, легкомысленной — но она научилась поступать лучше, думать. Научится. Уже учится.

Она сжала кольцо в пальцах и пошла обратно к Акве и ее шрамам, к ее улыбающимся, видящим глазам. А затем Элла осторожно повернула кольцо и вставила его золотой ободок в глубокую линию шрама Аквы.

Оно подошло идеально, оставив лишь сверкающий бриллиант на животе Аквы, там, где был шрам. Дар, драгоценность Гриск, преподнесенная в знак благодарности от ее собственной дочери Гриск.

— Спасибо, — прошептала Элла, проведя пальцами по камню. — Я тоже вижу тебя, Мать Пяти Кланов.

Неподвижность, казалось, снова осела, разливаясь вширь, и Элла вобрала в себя воздух, мужество, правду. Она сможет это сделать. Она сделает это.

И она резко развернулась и зашагала к двери. Навстречу ожидающим взглядам пяти орков, все они были одеты, полностью вооружены и разом поднялись, чтобы посмотреть на нее. А в центре их стоял Натт, на его мрачные темные глаза было просто невыносимо смотреть; они скользили вверх и вниз по ее полностью закутанной фигуре, снова, и снова, и снова.

— Мне следовало спросить, — услышала Элла свой голос, отстраненный, странно формальный. — Хочешь ли ты, чтобы я вернула тебе все твои драгоценности?

Потому что, по крайней мере, некоторые из них принадлежали матери Натта и другим женщинам Гриск на той стене, теперь Элла знала это — но Натт покачал головой, да так сильно, что его густая черная коса, заплетенная по-новому и безупречно, метнулась за его спиной.

— Нет, — сказал он голосом, который не был его собственным. — Я отдал их тебе. Теперь они твои.

Элла кивнула, сплетая пальцы, опустив глаза в пол. Пришло время. Она не могла ему доверять. Она должна была это сделать. Она сделает это.

— Спасибо за такие щедрые дары, Натт, — тихо сказала она. — Тогда я готова.

Повисла секундная щемящая тишина, в которой никто не пошевелился и не произнес ни слова — но наконец Натт отрывисто кивнул и схватил свою лампу. А затем протянул к ней слегка дрожащую руку, ожидая.

Элла моргала, глядя на нее, достаточно долго, чтобы мрачные глаза Натта опустились, и он начал убирать руку — но затем она с запозданием ухватилась за нее, сжав крепко. Закрыв глаза, ощущая знакомую теплую безопасность, прикосновение этих когтей к своей коже.

Натт молча повел ее в темный коридор; его четверо братьев следовали по пятам, их ятаганы слегка позвякивали. И пока они шли, Элла почувствовала, как неуверенно протягивает другую руку, чтобы провести ею по прохладной каменной стене. Она сможет это сделать. Она сделает.

— У меня есть несколько последних вопросов, Натт, — сказала она, и ее голос сорвался. — Скажешь ли ты мне правду?

Она не смотрела на него, она не могла, но слышала его дыхание, тяжелое и медленное.

— Ах, — сказал он. — Отныне и навсегда.

Элла кивнула и моргнула в темноту впереди.

— Придется ли тебе столкнуться с какими-либо последствиями от твоих братьев, — сказала она, — за то, что ты так публично… позиционировал меня так, как позиционировал, только для того, чтобы я потом покинула тебя? Поставит ли это под сомнение твое положение Говорящего?

Пальцы Натта сжали ее руку крепче, и он заговорил не сразу.

— Лишь немногие из моих братьев знают, почему ты должна покинуть меня в этот день, — сказал он. — И для меня стало благом то, что ты не пахла этим человеком. У многих Гриск есть пары, которые не живут в горе, и если ты действительно не собираешься выходить замуж за этого человека, как ты сказала Даммарру…

По позвоночнику Эллы внезапно пробежала искра шока, потому что она сказала это Даммарру, да — но говорила ли она это когда-нибудь Натту? Говорила ли она ему когда-нибудь прямо, что не выйдет замуж за человека, который пытался убить его все эти годы?

Ее ноги резко остановились в коридоре, заставив четверых орков отшатнуться позади них, но Элла видела только Натта, ожидая, пока его взгляд встретится с ее взглядом и задержится. Даже если она не могла ему доверять, она скажет ему правду. И она сказала.

— После всего этого я никогда не выйду замуж за Альфреда, — произнесла она, тихо, яростно. — И ты можешь говорить остальным своим родичам обо мне все, что пожелаешь. Все, что поможет тебе занять твое законное место Говорящего и предотвратит любые сомнения на твой счет. Можешь сказать им, что я не покидала тебя, что я всегда буду верна тебе, что я вечно буду носить твои драгоценности и ждать твоего возвращения ко мне. Можешь даже сказать им, что я умерла, возможно, при родах, если в какой-то момент это будет… удобно для тебя.

На лице Натта внезапно воцарилась неподвижность, но также и облегчение, вспыхнувшее в его глазах. И это было подтверждением, слава богам, что этого должно быть достаточно. Что под властью заклинания правды Натт теперь сможет говорить о ней такие вещи. Он должен сохранить свое положение в безопасности после того, как пожертвовал стольким, чтобы достичь его. Говорящий Гриск снова будет лгать, чтобы помочь своим братьям — и как бы неправильно это ни было, в этот момент Элле было абсолютно все равно. Натт отдал слишком многое, чтобы это стало его крахом.

— Благодарю тебя, моя девочка, — сказал он шепотом. — Я никогда не забуду твою доброту ко мне.

Его глаза метнулись в сторону, выдавая смысл, который Элла была не в силах вынести, и она заставила себя отвернуться и продолжить движение в том направлении, куда он ее вел.

— Есть ли хоть какой-то шанс, — сказала она в коридор, — что я могу быть беременна?

Рядом с ней воцарилось молчание Натта, еще больше молчания исходило от прислушивающихся орков позади них.

— Сейчас ты не в таком положении, — наконец сказал Натт, — иначе я бы почуял это на тебе. И должно пройти еще достаточно времени, чтобы это не случилось с тобой. Но если по какой-то прихоти богов это произойдет… — он явно сглотнул, — возможно, ты найдешь способ прийти сюда снова, с очередным визитом, чтобы Эфтерар освободил тебя от этого.

О. Желание разрыдаться нахлынуло снова, почти захватывая дух от своей силы, и рука Натта дернулась на ее руке, из его горла вырвался звук, похожий на кашель.

— И если ты когда-нибудь захочешь снова прийти в гости, — сказал он, — ты должна это сделать. Тебе здесь всегда будут рады.

Элла судорожно глотнула воздух и попыталась кивнуть.

— Я буду иметь это в виду, спасибо, — выдавила она. — Но я думаю, ты бы предпочел объявить меня мертвой, как только возьмешь себе другую пару и зачнешь от нее своих сыновей.

Возникло лишь еще большее молчание, слишком сильно растянувшееся между ними, потому что именно сейчас Натт должен был сказать: Я никогда не возьму другую пару, девочка, после тебя. Но, конечно же, он возьмет. Он был Говорящим. Ему нужны были эти сыновья.

И даже когда Элла раздраженно вытерла свои предательски слезящиеся глаза, она знала, что хочет, чтобы у него были его сыновья, его самое большое желание, даже если это будет другая женщина, которая подарит их ему. Женщина, которую он даже не подумает предать, возможно, и их общие сыновья будут красивыми, дикими, смеющимися маленькими зверюшками. И Натт наверняка будет воспитывать их только с добротой и защищать от тех жестокостей, с которыми ему пришлось столкнуться.

Но Натт все еще не говорил, и Элла сделала еще один прерывистый вдох.

— Хотя я буду очень сожалеть о том, что не встречусь с твоими сыновьями, — прошептала она. — Ты будешь таким хорошим отцом, Натт.

Он по-прежнему не отвечал, но его рука болезненно крепко сжала ее ладонь, и какого черта Элла говорила такие вещи, когда и так была близка к слезам?

— А еще, — заставила она себя продолжить, отчаянно пытаясь придать голосу легкость, — я буду сожалеть о том, что не увижу твоих ламп и не смогу хоть раз исследовать вашу гору при нормальном освещении. Можешь спросить Даммарра, вчера я чуть не получила серьезные увечья, просто пытаясь пройти по коридору.

Снова воцарилась тяжелая тишина, Натт по-прежнему молчал — но затем, слава богам, позади них раздалось фырканье Даммарра.

— Ах, женщина, ты была бесполезна, — сказал он, но голос его был добрым, как подношение. — Я никогда в жизни не видел ничего более смешного.

— Даже когда Трейн выпил весь тот ягодный сок и свалился с горы? — раздался голос Трака позади него. — Если подумать, брат, тебе стоит покончить с этим ягодным соком. Похоже, он приносит тебе только горе и беды.

— Ага, и лучший трах в его жизни, — сухо отозвался Даммарр. — Верно, Варинн?

Варинн рявкнул что-то в ответ на черном наречии, заслужив взрыв хохота от Трака. В то время как рядом с ней Элла почувствовала, как Натт немного расслабился, и ее собственное облегчение, казалось, роилось глубоко и пылко внутри. По крайней мере, после всего этого у Натта останутся его братья. Рядом с ним все еще будет кто-то, кому он сможет доверять. Даже если это будет Даммарр.

— Капитан и его пара здесь, в зале для сборов, — наконец сказал Натт напряженным голосом, махнув рукой на близлежащий проем в коридоре. — Они ждут здесь, чтобы проводить тебя к восточной стороне горы, где тебя сейчас ожидают этот человек и его отряд.

Элла моргнула, глядя на него, — и ее поразила внезапная, непреодолимая вспышка настоящего, кричащего страха, дико пронесшаяся в мыслях.

— Я пойду к Альфреду с ними? — услышала она свой голос, непонятно почему ставший пронзительным. — Почему ты не можешь меня отвести?

Глаза Натта странно закрылись, и снова заговорил Даммарр.

— Если цель в том, чтобы избежать войны, — сказал он, — Наттфарр не может подойти к этому мерзкому человеку даже на расстояние запаха. Тем более для того, чтобы передать тебя в его руки. Это было бы небезопасно ни для него, ни для тебя.

Верно. Конечно. И Элла вела себя глупо, и она должна была это сделать, и она это сделает. Поэтому она дрожаще кивнула, развернулась и зашагала в зал для сборов.

Она ожидала увидеть только Гримарра и Джул, и они действительно были там, оба полностью одетые в удивительно человеческие на вид наряды — но вокруг них толпилось еще больше орков. Там были Бальдр и Драфли, Кесст и Эфтерар. Там были самые разные Гриск, включая Имира, а также Оларр, Силфаст, Стелла и Саймон. Там был даже Джон, стоявший в стороне от остальных со скрещенными на груди руками и напряженно игнорирующий Тимо, который вертелся рядом и поглядывал на него с нескрываемым восхищением.

— Ч-что происходит? — спросила Элла Джул, которая подошла поприветствовать их; ее длинное синее платье развевалось позади нее. — Почему они все здесь?

Джул одарила Эллу своей типичной улыбкой, хотя ее глаза выглядели более усталыми, чем обычно, а рот был довольно мрачным.

— О, ты же знаешь орков, — сказала она. — Они ничего не могут сделать без суеты. Они хотели попрощаться с тобой, конечно.

В это было трудно поверить, но собравшиеся орки действительно, казалось, подошли ближе, разглядывая Эллу с несомненным намерением. И это действительно было прощание, возможно, навсегда, поэтому Элла кивнула и улыбнулась ближайшему орку. К счастью, это был Эфтерар, но он не улыбался в ответ, а вместо этого хмуро смотрел на шею Эллы сквозь высокий воротник ее платья, а затем, как это ни странно, на ее рот.

— Я поистине не могу постичь, — сказал он Натту отрывистым голосом, — почему мои предположительно умные братья испытывают такое непреодолимое желание дразнить людей, с которыми они пытаются избежать войны. Тебе обязательно было кусать ее, Гриск? В нескольких местах? И втыкать в нее серьгу? И что ты сделал, искупал ее в своей слюне?

Рядом с Эллой Натт казался очень напряженным, но его голова была поднята, а взгляд был твердым и смотрел в глаза Эфтерару.

— Ах, я так и сделал, — сказал он. — Я покрыл ее своим запахом и своими драгоценностями и устроил ей прощание, которого она заслуживала. Я получил от этого огромную радость.

Эфтерар тяжело, раздраженно вздохнул, а позади него проскользнул Кесст и бесстыдно обвил свои длинные пальцы вокруг переда Эфтерара, хватаясь за его уже набухающий пах.

— Глубокий вдох, Эфт, — промурлыкал он, хотя его взгляд, устремленный на Эллу, был столь же неодобрительным. — Может быть, ты хочешь немного принарядиться для своего мужчины, милая? Чтобы он не слетел с катушек — и все-таки не решил начать войну — когда затащит тебя в постель сегодня вечером?

Но от одной только мысли об этом Элле внезапно стало так сильно тошно, что она яростно замотала головой.

— Нет, спасибо, — твердо сказала она. — Я в порядке, такая, какая я есть. Альфред не затащит меня в постель, никогда. И я была бы признательна, — ее взгляд заметался по толпящимся вокруг оркам, — если бы вы предельно ясно, когда так публично выступаете, заявили о моем полном намерении хранить верность Натту.

В глазах Кесста и Эфтерара вспыхнуло нескрываемое удивление, но Элла не стала вдаваться в подробности, и, к счастью, они не стали настаивать. И когда подошел Бальдр, произнося искренне звучащие слова прощания, а Драфли стоял прямо за его спиной, улыбнуться ему и поблагодарить за всю его помощь и доброту было проще.

После него орки продолжали подходить: сначала группа Гриск — Элла, к счастью, помнила все их имена и была рада отметить, что никто из них, похоже, не знал истинной причины ее отъезда — а затем подошел Джон, одарив ее коротким, внимательным кивком, который предполагал, что он знает гораздо больше, чем остальные.

— Это завещание, которое составил ваш отец, — сказал он ей ни с того ни с сего. — Как оно было оформлено? В частном порядке или публично, у саккинского магистрата?

Элла моргнула, глядя на него, но послушно обратилась к своим воспоминаниям.

— Публично, у магистрата, — сказала она. — Копия есть в библиотеке в Дасбери. Он стремился защитить меня с его помощью, и очень гордился тем, как ему это удалось, поэтому хотел сделать все максимально официально.

Джон задумчиво, коротко кивнул, но отступил, оставив Эллу обдумывать это, в то время как ее мысли внезапно, нелепо заполнились образами отца. Ее отца, который проклял ее этим ужасным сроком для замужества. Но который также стремился защитить ее любым доступным ему способом. Который так много работал, чтобы сохранить ее дом в безопасности.

Теплота этой правды была почти непреодолимой, и Элла прижала руку к груди, чувствуя золотые цепи, спрятанные под слоями одежды. Ее отец ошибался, был эгоистичен, возможно, даже жесток, теперь Элла это знала — но он все равно знал ее и любил. Она получила так много даров. Она была благодарна.

— Ты готова идти? — спросил голос, и когда Элла подняла глаза, перед ней стояла Джул. Улыбающаяся, но все с той же усталостью в глазах. — Мы пойдем с тобой.

Но Элла помедлила, ее взгляд скользнул мимо Джул к огромному орку, стоявшему позади нее. К Гримарру с его покрытым шрамами лицом и настороженными, внимательными глазами. Орку, который поставил Натта перед этим трудным выбором. Орку, который позволил, чтобы на Натта охотились все эти годы. Врагу Натта, которого тот не смог победить. Пока еще не смог.

— Спасибо, — сказала Элла, попытавшись улыбнуться Джул. — Но у меня есть одна последняя просьба.

В комнате становилось тихо, внимание собравшихся орков медленно фокусировалось на них, и Элла подняла подбородок, встретилась взглядом с Гримарром и произнесла правду.

— Прежде чем я уйду, — сказала она, — я хочу увидеть, как мой… Наттфарр из клана Гриск станет полноправным Говорящим. Не только Гриск, но и всех пяти кланов. Прямо сейчас.

Элла знала, что ее слова были вызовом. Публичным, провокационным заявлением о ее власти здесь, о ее цели, о ее преданности. Натт станет Говорящим, или она никуда не уйдет.

Угрозу не нужно было озвучивать, особенно перед всеми этими неосведомленными орками, но Элла почти наслаждалась, наблюдая за дискомфортом в глазах Гримарра, за его быстрым, беглым взглядом по комнате. На свою пару, на две свои руки, на своих верных братьев, на Гриск. На Эллу.

— Натт заслуживает того, чтобы стать Говорящим, — произнесла Элла в слишком напряженную тишину. — Он без тени сомнения доказал свою верность. Он доказал, что может принимать трудные решения ради своих братьев. Он доказал, что может провести Пир, говорить только о братстве и призывать к правде. Он доказал, что ничем не уступает людям. И ничем не уступает вам.

Она удерживала взгляд Гримарра со всей силой, на которую была способна, глядя глубоко, твердо и искренне. И взгляд этих глаз, устремленный на нее, мог быть сердитым, а может быть, оценивающим, или, возможно… — Элла моргнула — даже… одобряющим?

И когда губы Гримарра наконец медленно дрогнули в подобии улыбки, Элла едва не подумала, что может упасть в обморок прямо здесь, в этой комнате, полной орков.

— Ты доказала, что являешься яростной и преданной парой, Элла из клана Гриск, — медленно произнес он с осторожным наклоном своей лохматой головы. — И за это, прежде всего, я исполню твою просьбу ради твоего орка. Подойди, брат, и получи то, что принадлежит тебе по праву.

Элла все еще держала Натта за руку, и когда она с внезапным облегчением улыбнулась ему, то увидела, что он выглядит совершенно, абсолютно потрясенным. Его рот был приоткрыт, глаза перебегали с Эллы на Гримарра, а огромное тело, казалось, излучало изумление и недоверие. Но Элла потянула его за собой, и он резко шагнул вперед; его шаги были нехарактерно дергаными, а пальцы в ее руке вдруг почти задрожали.

Но затем Натт оказался там. Здесь. Гордо выпрямившись перед своим Капитаном, глядя прямо в его скалистое лицо, пока Гримарр опускал свои тяжелые руки на оба плеча Натта, глядя ему в глаза.

— Наттфарр из клана Гриск, — произнес он, и его глубокий голос громыхающим эхом разнесся по комнате. — Сегодня я дарую тебе место Говорящего Гриск и всех пяти кланов. Я призываю тебя Говорить за своих братьев и тем самым заслужить их правду и их верность. Я призываю тебя отбросить собственные желания, собственную месть и служить всем нам с добротой, честностью и справедливостью. И я также призываю твою охрану, — взгляд Гримарра метнулся к ним, — Варинна, Трака, Трейна и Даммарра, поддерживать тебя в твоем служении.

Слова словно развернулись по всей комнате, ложась на плечи Натта вместе с силой рук Гримарра, с глубокой мощью его голоса. И Элла почти чувствовала вкус правды, наполняющей Натта, успокаивающей его, озаряющей его своим светом.

— Я отвечаю на твой призыв, Гримарр Свирепое Сердце из клана Эш-Кай, Капитан Пяти Кланов, — сказал Натт; его взгляд был твердым, живым, говорящим свою собственную правду. — Я стану двенадцатым орком в моем роду, который будет Говорить за своих братьев. Если вы не доверите мне свою правду, я вытяну ее из вас и выскажу так, чтобы слышали все. Я отброшу собственные желания, собственную месть и буду служить всей моей родне с добротой, честностью и справедливостью.

На губах Гримарра появилась кривая усмешка, он слегка кивнул — и Натт тоже кивнул. А затем, к легкому удивлению Эллы, Натт осторожно отпустил ее руку и поднял обе свои руки, чтобы положить их на огромные плечи Гримарра.

— И я благодарю тебя, брат мой, — сказал Натт, — за то, что спас мне жизнь, когда твой собственный отец жаждал моей смерти. Я благодарю тебя за кров, который ты мне дал. Я благодарю тебя за мудрость и храбрость, которые ты проявил, Говоря со мной так, как говорил, и стремясь прежде всего к безопасности всех Гриск и будущему нашего клана. Я не согласен со всеми твоими методами, и я всегда буду для тебя занозой, — но для меня честь называть тебя нашим Капитаном.

Повисла оглушительная тишина, выражение глаз Гримарра явно намекало на изумление — но затем, быстрым, порывистым движением, два орка сцепились вместе, крепко обхватив друг друга руками, и лохматая голова Гримарра глубоко зарылась в шею Натта.

Внезапно вокруг раздались топот и крики, улюлюканье, гул и хлопки, а Джул вытерла глаза и протиснулась к Гримарру, прижимаясь к его боку. И он тут же изменил позу объятия, чтобы вовлечь и ее, притягивая к себе, в то время как Элла наблюдала издалека и вытирала собственные обильно слезящиеся глаза.

Натт стал Говорящим. Наконец-то. Они сделали это, и она это видела, и это было правильно. Натт снова был прав, наконец-то, после стольких лет.

И он даже выглядел правильно — яркая, сверкающая теплота вернулась в его глаза, когда Гримарр наконец отпустил его. Когда Натт отвесил Гримарру быстрый поклон, вновь обретя свою обычную очаровательную плавность, а затем развернулся и тут же бросился к своим братьям. Прежде всего к Даммарру, крепко прижимая его к груди, пока остальные наваливались на них кучей; Элла сглотнула, наблюдая за этим, и изо всех сил пыталась удержать улыбку на лице.

Ее роль здесь была окончена. Натт достиг своей мечты, всего, чего он так страстно желал. Он поможет другим женщинам, он поможет их сыновьям, он станет чудесным Говорящим. Но он все равно предал ее, и она все равно не могла ему доверять, и они все еще были на пороге войны. Ей все равно нужно было уйти.

Желание сбежать внезапно стало почти невыносимым, оно кричало во всем существе Эллы, но она крепко сцепила руки и заставила себя ждать. Она сделает это. Она это делает.

Натт наконец-то высвободился из объятий братьев — Трак каким-то образом захватил его голову и отпустил только после того, как Даммарр проделал с ним то же самое — и его знакомое лицо поднялось к Элле, глаза часто моргали. А затем, о боги, он сделал два шага к ней, и его движения были плавными, целеустремленными, правильными. А затем — веки Эллы затрепетали и закрылись — он глубоко зарылся лицом в ее шею и сделал вдох.

Время словно запнулось или отмоталось назад. Пойманное в теплоту дыхания Натта, в легкое касание его губ, в едва заметное, благоговейное скольжение его длинного языка по вырезу ее платья, точно по тому месту, где он укусил ее прошлой ночью.

И пока грудь Натта медленно наполнялась ее запахом, возникла пронзительная, всепоглощающая потребность вцепиться в него, утащить его с собой, сбежать обратно в их лес. Где они будут играть, бегать и смеяться, и Элла будет гоняться за ним и повалит его на землю под солнцем, и она…

Внезапное ощущение того, как он резко отстранился, отшатнулся назад, было почти болезненным, равно как и этот закрытый взгляд его моргающих глаз. Он качал головой, кусал губу, и выглядел так, словно собирался с силами, заставляя себя оставаться на месте. А Даммарр уже быстро шагнул к нему, обхватив когтистой рукой за локоть и утягивая его прочь, прочь, прочь.

И Натт не сопротивлялся. Он пошел. Спотыкаясь, уходя от Эллы, навсегда, и каким-то образом она смогла прочесть его правду, вспыхнувшую прямо из его глаз в ее. Я хочу сбежать с тобой, моя девочка. Я хочу спрятаться с тобой, стать твоей парой и смеяться с тобой, пока не исчезнет все остальное.

Но он не мог. Он предал ее, он лгал ей, она больше никогда не сможет ему доверять. Ее роль здесь была окончена. Ей нужно было идти.

Поэтому Элла склонила голову, сделала вдох и пошла.

Прошло всего мгновение, прежде чем Элла снова очутилась за пределами Горы Орков. Шагая под ярким солнцем, вдыхая чистый воздух, в плотном окружении Гримарра, Джул, Бальдра и Драфли.

Но за это короткое мгновение Эллу пробрала сильная дрожь; тревога, страх и сожаление разом вцепились в неё и закричали в голос. Ей нужно было встретиться с Альфредом. Нужно было встретить лицом к лицу грядущие страдания и потери, конец всего, что она знала. Нужно было встретиться с матерью, со слугами, потерять свой дом.

— Спасибо, что делаешь это, Элла, — тихо раздался рядом голос Джул. — Ты действительно оказываешь нам всем честь. Было так приятно с тобой познакомиться.

Элла кивнула, но не смогла ни ответить, ни даже поднять глаз. Просто шла, и каждый её дрожащий шаг становился всё медленнее, пока — её дыхание прервалось, сорвалось — они не обогнули каменную стену и не вышли на травянистую равнину.

И там, на равнине перед ними, стоял… Альфред. Высокий, статный, красивый лорд Тови, стоял и улыбался.

Его окружал небольшой отряд, человек пятнадцать с лошадьми, включая — тревога Эллы сжалась сильнее — ужасного Бирна. Все люди были полностью вооружены и одеты в дорожное платье; у них даже были три знакомые охотничьи собаки, привязанные к одной из лошадей.

Но это не было армией, их оружие не было обнажено, а Альфред, Альфред — улыбался.

Внезапно это показалось неправильным — шокирующее, резкое столкновение страха и опасности, — но Альфред беспечно шёл к Элле, казалось, совершенно не обращая внимания на трёх огромных орков, окружавших её.

— Элла, дорогая! — бодро произнёс он. — Не могу передать, какое это облегчение — наконец-то видеть тебя целой и невредимой. Ты в порядке? Эти злобные твари, похитившие тебя, не причинили тебе вреда?

Элла вздрогнула — нужна была определённая наглость, чтобы подойти к Горе Орков всего с пятнадцатью людьми за спиной и назвать орков злобными тварями, — но тут, слишком поздно, пришло тупое осознание, что благодаря новому мирному договору орки не посмеют напасть на Альфреда или даже сказать ему хоть слово угрозы. Он был сыном графа, он был чрезвычайно влиятельным, он был неприкосновенным, гордым, в безопасности — и он чертовски хорошо это знал.

Он лорд, сказал Натт в тот день в пещере, целую жизнь назад. Он сделает всё, что пожелает.

— Я в полном порядке, спасибо, — сказала Элла так твёрдо, как только смогла. — Мне не причинили никакого вреда, и меня не похищали. У меня на руках оказался тяжелораненый работник, и я решила проводить его домой, в безопасное место, и остаться, пока он не поправится.

Взгляд Альфреда скользнул вверх и вниз по фигуре Эллы, многозначительно задержавшись на её разных серьгах и на пустой руке, где явно не хватало помолвочного кольца. А затем — Элла изо всех сил боролась с желанием прикрыться — эти глаза остановились на её слегка торчащем соске, всё ещё заметном даже сквозь толстые слои одежды.

— Прости, если я предпочту тебе не верить, дорогая, — раздался гладкий голос Альфреда сквозь всё ещё улыбающиеся губы. — У этих мерзких орков есть такие коварные способы манипуляции, какие мы даже не можем себе представить. Они используют тёмную, опасную магию, чтобы переманивать невинных женщин на свою сторону. Боюсь, прийти сюда было очень глупым решением с твоей стороны, дорогая, и оно наверняка породит лишь скандал и позор.

Элла стиснула зубы, подняла подбородок и встретила его сверкающий голубой взгляд.

— И я уверена, ты простишь меня, если я предпочту с тобой не согласиться, — холодно ответила она. — Во время моего пребывания здесь я не подвергалась никакой опасности. Меня встретили исключительно с добротой, щедро принимали и опекали, и делала это женщина, которая… — она кивнула в сторону Джул, — когда-то была леди, и которая также приглашала тебя, твоих родителей и союзников присоединиться к нам. Нет никакого скандала и никакого позора.

Глаза Альфреда как-то странно замерли, но улыбка всё ещё была там, всё ещё широко растянута на его красивом лице.

— Что ж, я действительно с нетерпением жду возможности услышать об этом всё, дорогая, — сказал он без всякого выражения. — А теперь, если позволишь, нам нужно немедленно уехать. Твои домочадцы наверняка сходят с ума из-за твоего столь долгого отсутствия, и я хотел бы вернуть тебя в безопасность до наступления ночи.

Тревога вспыхнула с новой силой, а вместе с ней — нарастающее желание бежать, бежать, бежать… но Элла тяжело сглотнула и заставила свои ноги оставаться на месте. Ей нужно было это сделать. Она сделает это. И она делает это.

— Очень хорошо, — услышала она свой деревянный голос; её невидящий взгляд скользнул по Джул и трём оркам рядом с ней. — Благодарю вас за вашу щедрость и гостеприимство.

Они ответили что-то все вместе, слова Джул были полны искренней поддержки и уговоров вернуться, но Элла не могла разобрать ни слова сквозь шум в ушах и грохот собственного сердца. И как только они закончили говорить, Элла отступила и положила дрожащую руку на предплечье Альфреда. Она пойдёт.

Альфред играл роль идеального джентльмена, провожая Эллу к лошадям, а затем снял плащ, чтобы завязать ей на плечах. Одевает её, Альфред одевает её, и она не могла посмотреть ему в глаза, не могла дышать, лишь чувствовала привкус желчи, подступающей к горлу…

— Почему бы нам не пройтись немного вместе, — сказал Альфред тонким голосом, в котором не было и намёка на предложение. — Уверен, нам нужно кое-что обсудить.

Элла оцепенело кивнула и позволила Альфреду увести её прочь, к тому, что казалось дорогой, ведущей на восток от горы. Она даже не знала о её существовании, но люди Альфреда наверняка знали: половина из них ехала верхом впереди, половина — сзади. Они также спустили собак, и внезапно все три пса оказались здесь, кружась, бегая и яростно лая под ногами Эллы.

Элла замерла на полушаге — они делают это, потому что чуют Натта — а Альфред рядом с ней пнул одну из собак, отчего та с визгом отскочила.

— Кажется, они чуют на тебе какой-то запах, дорогая, — сказал он, и тон его был отнюдь не приятным. — Интересно, что бы это могло быть?

Сердце Эллы бешено колотилось, она сделала вдох и выдохнула.

— Они чуют орка, на которого твои люди напали без всякой причины на моих землях, — ответила она. — Это был тот самый орк, которого я провожала обратно в гору. Он был тяжело ранен и истекал кровью, ему нужна была большая помощь, поэтому я уверена, что его запах остался.

Говоря это, она смотрела прямо перед собой, но чувствовала, как дёрнулась рука Альфреда, как его взгляд сверлит её кожу.

— Да, тот самый орк, о котором, как сказали мне мои люди, ты утверждала, что знаешь его. Ты утверждала, что он работал на тебя.

— Да, — твёрдо сказала Элла, — так и было. Я наняла его патрулировать мой лес. Я стремилась поддержать мирный договор, особенно учитывая, что мы живём так близко к горе, и подумала, что это будет хорошим способом этого достичь.

Но Альфред, идущий рядом, издал лёгкий, звенящий смешок, от которого по спине Эллы пробежал сильный озноб.

— Боюсь, ты лжёшь мне, дорогая, — холодно сказал он. — Видишь ли, я знаю этого орка. Я знаю его очень давно. И он не из тех орков, которые согласились бы наняться к человеку мелким лесным смотрителем. Он своего рода… принц среди своего народа. Он обладает редкой, могущественной тёмной магией, которую орки стремятся использовать против нас.

Дерьмо. Элла на мгновение закрыла глаза и стала лихорадочно искать ответ, возражение, хоть что-нибудь — но в голове было пусто, а Альфред рядом снова рассмеялся, на этот раз резче.

— Я знаю, что ты лжёшь, дорогая, — сказал он. — И это пустая трата твоего дыхания и моего времени, и, честно говоря, незаслуженное оскорбление моего интеллекта и моей щедрости: я приехал сюда, чтобы спасти тебя, и был вынужден торчать у Горы Орков половину этого утра. Поэтому… — он остановил её, его голос понизился, — почему бы тебе не попробовать сказать мне правду.

Правду. Это слово потянуло Эллу, зацепило глубоко внутри, и этого оказалось достаточно, чтобы её взгляд наконец метнулся к лицу Альфреда. К его красивому, странно осунувшемуся лицу, такому гладкому и без единого шрама. Он не страдал так, как Натт. Он не отдавал душу за свой народ, как Натт. Но он пришёл за ней, он не кричал, не позорил её и пока не призывал к войне. И возможно… — Элла тяжело сглотнула — она могла бы, по крайней мере, сказать ему правду.

— Правда в том, что мы с этим орком друзья, — услышала Элла свои собственные слова, обращённые к этим наблюдающим голубым глазам. — Больше, чем друзья. Он мне очень дорог. И поэтому, Альфред… — она сделала глубокий вдох, выпрямилась, — мне очень жаль, но боюсь, я вынуждена расторгнуть нашу помолвку. Я больше не хочу выходить за тебя замуж.

Что-то, казалось, промелькнуло в этих голубых глазах, внезапное и пугающее, но затем он моргнул, и всё исчезло, осталась лишь улыбка.

— Боюсь, я так и предполагал, судя по тому, что на тебе нет помолвочного кольца, — сказал он с поразительным хладнокровием. — Должен сказать, это довольно дерзко с твоей стороны — пытаться бросить лорда ради орка.

Тревога билась всё выше и выше в груди Эллы, но она твёрдо покачала головой, не отводя взгляда.

— Это не единственная причина, — сказала она. — По правде говоря, Альфред, мне вообще не следовало соглашаться на брак с тобой. Я едва знала тебя, ты едва знал меня, и вся наша помолвка была лишь… лишь сделкой. Я имею в виду, тебе нужно только моё наследство, твои попытки доставить мне удовольствие были просто смехотворны, и ты предал меня с другой женщиной на нашей же вечеринке по случаю помолвки.

Эти глаза снова изменились, вспыхнув чем-то обнажённым и пугающим, и на этот раз это добралось до улыбки Альфреда — холодной, хрупкой, злобной.

— И ты думаешь, орк справится лучше? — прошипел он. — Ты правда думаешь, что орк останется верен тебе, как только получит от тебя то, что хочет?

Элла держала подбородок высоко поднятым, её глаза были прикованы к его лицу.

— Да, — сказала она, — он справится. Если бы он дал мне клятву сейчас, он бы её сдержал. Он любит меня.

Уверенность была там, к счастью, её голос звучал искренне и убеждённо, но голубые глаза Альфреда лишь моргали, глядя на неё, снова и снова.

— Неужели, — медленно произнёс он, пуская ледяную дрожь по спине Эллы. — Что ж, дорогая, по крайней мере, от тебя была хоть какая-то польза во всей этой глупости.

Он снова схватил Эллу за руку, толкая её вперёд с удивительной силой, но её ноги волочились по земле, а глаза искали ответ на его гладком, осунувшемся лице.

— Что ты имеешь в виду, — сказала она. — Что, Альфред.

Но Альфред лишь толкнул её сильнее, так что она споткнулась, и его жёсткий взгляд скользнул через её плечо, вверх, на одного из всадников позади неё.

— Планы меняются, — рявкнул он. — Бирн, ты отвезёшь её домой, в Тлакску, а я отправлюсь на военный совет. В любом случае, она слишком невменяема, чтобы быть чем-то кроме никчёмного свидетеля, а кроме того, я терпеть не могу её запах.

Элла не могла пошевелиться, не могла соображать, и когда Альфред снова толкнул её, она лишь упёрлась ногами в землю и гневно посмотрела ему в лицо.

— Я не хочу ехать в Тлакску, Альфред, — прошипела она. — Я хочу поехать домой.

Альфред раздражённо вздохнул, а затем сделал ещё один грубый, нетерпеливый толчок в сторону лошади Бирна.

— Как жаль, дорогая, потому что мы поженимся, как и планировали, — протянул он. — Как только мои союзники должным образом санкционируют эту войну, в отместку за твоё похищение. Боюсь, это испытание сильно пошатнуло твой рассудок, и ты нуждаешься в серьёзном уходе — и, вероятно, даже в заточении, как только прибудешь в Тлакску. Ты действительно должна быть благодарна за мою чрезмерную щедрость: я сдержу данную тебе клятву.

Это было как пощёчина, как резкий удар в беззащитный живот Эллы; она судорожно глотала воздух, глядя в глаза Альфреду. Они поженятся. Пошатнувшийся рассудок. Заточение. Его клятва.

— Я не выйду за тебя замуж, Альфред, — выдохнула она сквозь внезапно застучавшие зубы. — Никогда.

Но Альфред лишь фыркнул и ухватил что-то, что бросил ему Бирн — а затем вспыхнула боль, дёргающая и кричащая, когда Альфред резко развернул Эллу и заломил ей руки за спину. Захлестнув что-то вокруг них, связывая их вместе, благие боги, что происходит…

Элла отчаянно извивалась, лягалась и отбивалась, но было слишком поздно, а Альфред был слишком силён, крепко затягивая узел. И когда он оттолкнул её от себя, тяжело дыша, — Элла потянула и вывернула руки — они оказались крепко связаны за спиной чем-то, похожим на кусок толстой кожи.

— Отпусти меня! — крикнула она Альфреду, но он лишь снова схватил её, таща по грязи к Бирну. И тут пришло осознание, глубоко, жестоко шокирующее: Альфред действительно собирался похитить её, увезти на восток и силой заставить выйти за него замуж?!

— Ах ты конченый мудак, — выплюнула Элла, попытавшись со всей силы пнуть его в ногу. — Я никогда не выйду за тебя. Я скорее увижу тебя мёртвым.

Лицо Альфреда дёрнулось, но его хватка на руке Эллы стала лишь крепче, вызвав пронзительную боль.

— Чудесно, — пробормотал он, всё ещё задыхаясь. — Я всегда знал, что с тобой что-то не так, дорогая. Я знал, что была причина, по которой запах этого ублюдка пропитал все твои земли. И я знал… — он силой дёрнул её вверх, в жёсткую хватку рук Бирна, — …что если я сделаю тебе предложение, этот скользкий ублюдок наконец-то вылезет из своей норы и получит то, что он, блядь, заслужил.

Эти слова пронзили Эллу, как выстрел, как обжигающий лёд с головы до ног; она резко обернулась и уставилась на Альфреда, в то время как недоверие — а затем тошнотворное, ужасающее понимание — белым шумом взорвалось в её мыслях. Альфред сделал Элле предложение только из-за Натта?! Альфред похищал её сейчас, чтобы добраться до Натта?!

— Ты… ты правда это имеешь в виду? — выдохнула она чужим голосом. — Ты сделал мне предложение ради своей охоты?

Но Альфред лишь изобразил ту самую холодную, пугающую улыбку и, схватив Эллу за подбородок, слегка дёрнул.

— Да, ты, тупая крестьянка, — гладко сказал он. — Что ж, ради этого и ради твоих денег, которым мы планируем найти очень хорошее применение после сегодняшнего дня. А теперь, если ты не хочешь оказаться мёртвой на этой дороге, смердящей орком, в уродливом орочьем золоте, с орочьей спермой, текущей у тебя между ног… — его улыбка стала жёстче, рука грубо отпустила её подбородок, — …ты будешь делать то, что тебе говорят, и станешь той наживкой, которой ты всегда должна была быть.

С этими словами Альфред развернулся и зашагал прочь, в то время как грубые руки Бирна втащили Эллу на его лошадь и перекинули через круп, словно мешок с картошкой. Её голова свешивалась с одной стороны, а ноги отчаянно колотили с другой — пока Бирн с силой не толкнул её в задницу, а затем не шлёпнул по ней ладонью, крепко сжав.

— Сиди тихо, девка, — рявкнул отвратительный голос Бирна над ней. — Иначе я задеру тебе юбки, и мы немного повеселимся, пока будем ехать.

Этого не могло происходить, этого просто не могло происходить, только не на глазах у пятнадцати мужчин — но лошадь под Эллой внезапно двинулась с места, перейдя на рысь, а затем на галоп. Увозя её от горы, от Натта, а Альфред использовал её, чтобы попытаться убить Натта и всё равно начать свою войну; он не мог, Элла сделала всё это не для этого: правда, любовь, Натт, беги, беги, БЕГИ…

Элла судорожно вздохнула, крепко зажмурилась, вознесла пылкую молитву Акве — а затем резко рванулась в сторону и упала. С сокрушительной силой приземлившись на землю внизу, её тело больно и бесконтрольно покатилось под копыта лошади — но каким-то образом она избежала удара, и хотя лошадь Бирна уже вставала на дыбы, Элла была здесь. На земле. В лесу, на ногах.

Она оттолкнулась и побежала. Мчась с нахлынувшей, бездыханной силой, не по дороге, а прямо в деревья. Перепрыгивая через камни и корни, пригибаясь и уворачиваясь от веток, разбрасывая грязь из-под ботинок. Взбираясь то вверх, то вниз, то вбок, перескакивая через бурлящий ручей, карабкаясь на каменистый холм: давай, давай, ДАВАЙ…

Её сердце кричало, ноги кричали, а на ней было это проклятое, бесполезное платье, которое постоянно цеплялось за камни и ежевику. Но за последние дни она уже стала сильнее и быстрее; она всё ещё выигрывала приличное расстояние и время, и даже каким-то образом умудрилась вырвать руки из связывавшей их кожи. И хотя позади слышался шум — хруст шагов и треск веток, — они были достаточно далеко, чтобы она могла сбежать от них, если бы только могла продолжать бежать, продолжать двигаться, пожалуйста, пожалуйста…

Но затем, резко и ясно: лай. Ещё лай. Собаки. Собаки, которых натаскали идти по следу Натта, — собаки шли за ней.

Блядь, блядь; и хотя Элла бежала только быстрее, её дурацкое платье продолжало цепляться за кусты и ветки, царапая ноги так, что те кровоточили и болели. И вот уже одна собака здесь, несётся прямо за ней, кусая за пятки, — и даже когда Элла попыталась взобраться на крутую каменистую стену, собака просто обежала её и ждала наверху. Лаяла так громко, что закладывало уши, в то время как грохот от преследователей приближался, как с юга, так и с запада.

Элла снова резко изменила курс, бросившись вниз и на восток, её ноги скользили в грязи и воде, которые стремительно становились всё глубже, — и тут пришло ужасное, жалкое понимание: они загнали её в проклятое болото.

Ещё одна собака нагнала её, безумно лая вместе с первой, и когда Элла попыталась развернуться, она наткнулась на одного из мужчин, преградившего ей путь. А затем появились и другие, один из них — Альфред, тяжело дыша, он шёл прямо к ней с обнажённым мечом в руке.

Элла попала в ловушку. И эти люди собирались убить её и бросить её тело, чтобы его нашли, со всеми доказательствами того, что её взял Натт. Они используют её, чтобы нарушить договор и начать новую войну.

Они не могли, они не могли, и Элла отчаянно попятилась глубже в холодную, скользкую жижу. Глотая воздух и пытаясь набраться смелости, вся дрожа с каждым кричащим ударом сердца.

— Пожалуйста, Аква, — выдавила она между рваными, прерывистыми вдохами. — Пожалуйста, увидь меня. Помоги мне. Ты должна была благословить меня.

Альфред добрался до края болота, глядя и на него, и на Эллу с явным отвращением, и махнул рукой через плечо в сторону Бирна. Явно собираясь заставить его лезть в грязь вместо себя, и Бирн тут же подбежал, пробираясь к Элле по воде, пока она пятилась всё глубже и глубже.

Нет. Она утопится в этом болоте, прежде чем позволит им убить себя. И по крайней мере тогда её тело никогда не найдут, больше не будет войны, она Элла из клана Гриск, и она этого не допустит…

Как вдруг в кронах деревьев позади мужчин раздался трепет и хруст. А затем огромная серо-зелёная тень взмыла в воздух, метнувшись к ним и приземлившись в плавном, грациозном перекате, прежде чем подняться на когтистые лапы.

И одним быстрым, захватывающим дух движением тень бросилась прямо на застывшего, уставившегося на неё Альфреда — и с яростной силой швырнула его на землю.

Это был… Натт.

Натт. Был здесь.

Внезапно Элла не могла уследить за происходящим, она могла лишь судорожно сглатывать и смотреть во все глаза, пока правда вспыхивала и содрогалась перед ней. Натт был здесь, его огромное тело прижало Альфреда к грязной земле, колено глубоко вонзилось ему в грудь. В кулаке Натт сжимал свой ятаган, стальное лезвие блестело на свету — а затем лезвие со свистом опустилось и с силой упёрлось в обнажённую шею Альфреда.

— Ты, мерзкий, жалкий поджигатель войны, — прорычал Натт, и его глубокий голос разнёсся среди деревьев. — Посмевший пытаться похитить и убить мою невинную, храбрую пару. Если ты сейчас же не будешь молить её о прощении, я проявлю к тебе милосердие и всего лишь перережу тебе глотку. Если же нет… — лезвие Натта со свистом метнулось вниз, острый кончик внезапно с силой вонзился в живот Альфреда, — мы начнём отсюда, и я буду смеяться, пока ты будешь кричать.

Альфред дрыгал ногами, извивался и ругался под Наттом, дико крича остальным своим людям, зовя на помощь — но Натт вскинул голову в сторону мужчин, его глаза пылали, из горла вырвался леденящий душу рык.

— Ещё один шаг, — прорычал он, — и он навсегда потеряет этот выбор. А вы навсегда потеряете свои головы!

Остриё его меча вонзалось всё глубже в живот Альфреда, уже образовав пятно яркой крови на его тунике, пока тот извивался и кричал — но отряд мужчин не двигался, их широко раскрытые глаза метались между лицом Натта и этим расползающимся пятном крови.

— Ты будешь молить, — прорычал Натт Альфреду, низко и угрожающе. — Сейчас же.

Тело Альфреда под Наттом заметно дрожало, он открыл рот, почти как будто собираясь заговорить, согласиться — но подождите, в руке у него всё ещё был его собственный меч, и внезапно он рванулся, замахиваясь мечом прямо в голову Натта…

Но движение огромного тела Натта было невероятно быстрым; он пригнулся, извернулся — и каким-то образом поймал лезвие меча Альфреда голой рукой. И с ещё одной смазанной вспышкой движения меч развернулся в воздухе и вернулся обратно, рукоять теперь была крепко зажата в когтистой лапе Натта, а сверкающее лезвие опустилось, мощно и смертоносно прижавшись к шее Альфреда.

В результате Альфред остался безоружным и дрожащим, а над ним нависал массивный, рычащий, кровожадный орк, прижимая сразу два лезвия к его коже. И каждый мускул в теле Натта был напряжён, жёсток и готов к удару, его длинный чёрный язык высунулся, чтобы облизать губы — а затем он рассмеялся, звук был жёстким, жестоким и сокрушительным. И его меч у талии Альфреда описывал плавный, жадный круг, дразня, ища, готовый вонзиться глубоко…

Нет. Нет. И внезапно, каким-то образом, Элла побежала. Не прочь, не в безопасное место — а помчалась прямо к этому. К Натту.

— НЕТ! — закричал голос, голос Эллы, и слава богам, Натт услышал его, его голова вскинулась, глаза метнули ярость. Но лезвие ещё не вонзилось, даже продолжая выписывать круги на талии Альфреда, жаждущее, насмешливое, голодное до крови.

— Нет, Натт! — снова крикнула Элла и внезапно оказалась на нём, её руки отчаянно тянулись к его лицу, притягивая его к себе. Находя правду в его сверкающих глазах, правду, ярость и смерть…

— Ты не можешь, — выдохнула она, перекрывая грохот своего бешено бьющегося сердца. — Ты не можешь.

— Ты не станешь защищать его, женщина, — рявкнул Натт в ответ, дрожа от рёва ярости. — Ты моя. И ты разделишь со мной радость его смерти!

Снизу от Альфреда раздался жалкий хнычущий звук, но Элла проигнорировала его и, удерживая дико дрожащие руки на лице Натта, не сводя глаз с его глаз, — кивнула. Снова, и снова, и снова.

— Да, — выдохнула она. — Да, я бы разделила с тобой огромную радость от этого. Но ты не можешь, Натт. Ты наконец-то стал Говорящим. Тебе нужно быть Говорящим. Ты столько отдал ради этого. Ты не можешь просто так выбросить это и дать этим ужасным людям все основания, чтобы начать войну. Ты не можешь.

Ярость замерла в глазах Натта, но он жёстко, злобно мотнул головой, из его рта вырвался сдавленный звук.

— Этот мерзкий человек пытался украсть тебя, и принудить тебя, и заточить тебя, — прошипел он в ответ. — Тебе причитается месть. Тебе причитаются его страдания и его голова. Тебе причитается пиршество из его свежей крови!

Это были шокирующие, злобные слова от этого шокирующего, злобного орка. Не только из-за их жестокости, но и потому, что… — Элла судорожно вздохнула — в них Натт отбрасывал всё. Своих братьев, своё место Говорящего, всё, ради чего он работал все эти годы — ради мести за Эллу.

Он отказывался от всего ради неё.

Но руки Эллы всё так же крепко сжимали лицо Натта, её глаза всё так же искренне смотрели в его душу.

— Да, — прошептала она, — я знаю, Натт, и с твоей стороны так мило предлагать мне такие щедрые дары… но ты Говорящий. Ты мой Говорящий. Ты мне нужен. Я не могу потерять тебя из-за войны, из-за этой мерзкой дряни, притворяющейся лордом. Пожалуйста, Натт.

Это была правда, обнажённая, чистая и мощная — и Элла видела, как она наконец дошла до цели, поразив его глубоко в глазах. Ты Говорящий. Ты мой Говорящий.

— Ты мне нужен, Натт, — выдохнула она. — Твоим братьям нужен ты. Твоим сыновьям нужен ты. Пожалуйста.

Натт моргнул, один раз, затем второй — и внезапно Элла поняла, что он здесь. Он услышал её. Он видел её. Он знал.

Он понял.

Его ответный кивок был болезненным, горьким, неохотным — но он был. И тогда облегчение ожило, вспыхнуло, заискрилось и залило всё светом. Настолько мощным, что Элла едва не пошатнулась от него; она обвила руками напряжённую шею Натта и прижала его к себе.

— Спасибо тебе, — выдохнула она в его восхитительный тёплый запах. — Мой мудрый, щедрый Говорящий. Я люблю тебя.

Она чувствовала, как его жёсткое тело наконец начинает смягчаться в её объятиях, его голова склоняется к её шее — как вдруг всё вокруг них пришло в движение: раздался шум, крики. И когда Элла моргнула и подняла глаза, то увидела… охрану Натта. Да, Даммарр, Варинн, Трак и Трейн разом выскочили из-за деревьев. Они обступили Натта, Эллу и Альфреда на грязной земле; мечи обнажены, в горле клокочет рычание, чёрные глаза яростно смотрят на Альфреда внизу.

А позади них каким-то образом оказался и… Гримарр. Выглядящий огромным, смертоносным и ужасающим, с Бальдром и Драфли по бокам, оскалившими когти и зубы. А затем, что было уж совсем невероятно, появилась Джул, выглянувшая из-за плеча Гримарра — откуда она, похоже, ехала у него на спине? — и приветливо, жизнерадостно помахала Элле.

Под Наттом Альфред снова начал дрыгаться, извиваться и ругаться, но остальных его людей оттеснила группа ещё большего числа орков. Среди них были Саймон и Силфаст, оба массивные и смертельно опасные на вид, Стелла стояла сразу за Силфастом, а также Джон, хотя он казался совершенно безоружным. Там был даже Тимо, всё ещё оставаясь почти таким же высоким, как люди, и с удивительной яростью размахивал ятаганом в сторону Бирна.

Но пока, казалось, до кровопролития дело не дошло, и все взгляды внезапно скрестились на Натте, Элле и Альфреде. На том, как Альфред продолжал извиваться и кричать под Наттом, словно весь этот переполох вернул ему смелость. Словно он понимал, что теперь, когда вокруг столько свидетелей, опасность миновала, и он снова в безопасности. Лорд. Неприкасаемый.

— Как вы смеете, животные, делать это с лордом, — плюнул Альфред в лицо Натту. — Вы об этом пожалеете. А теперь… — он отчаянно замахал в сторону кучки своих загнанных в угол людей, — идите сюда, Бирн! Помогите мне! И схватите её!

Но люди Альфреда не шелохнулись — орков было по меньшей мере вдвое больше, — а Джон небрежно отошёл от группы орков, его чёрные глаза неотрывно смотрели на Натта.

— В разделе втором нашего Договора, статья четвёртая, — произнёс он с поразительным спокойствием, — сказано, что может быть применена разумная сила для предотвращения похищения женщины. Если это поможет.

Альфред снова начал кричать, но рычание Натта тоже неуклонно нарастало, и он одним быстрым движением отшвырнул в сторону оба меча, которые всё ещё держал в руках. А затем он отстранил от себя Эллу, поставив её на ноги в грязь, и бросил на неё резкий взгляд, означавший: оставайся на месте.

А затем одним плавным, ослепительно быстрым движением огромный голый кулак Натта отвёлся назад — и обрушился прямо в лицо Альфреду.

Удар пришёлся с тошнотворным хрустом, и ответный вой Альфреда, казалось, сотряс воздух — но его дёргающееся тело под Наттом обмякло на земле, а затем внезапно наступила тишина. Благословенная, кружащаяся, стремительная тишина, нарушаемая лишь внезапным движением одной из собак, которая с запозданием бросилась к Натту и подняла дикий лай.

Две другие собаки с радостью присоединились, прыгая и танцуя вокруг него, и, к смутному удивлению Эллы, Натт протянул усталую руку, чтобы погладить одну из них по голове. А затем втиснулись и остальные, явно тоже требуя ласки, и Натт действительно не отказал им, проводя знакомой нежной рукой по их мохнатым извивающимся телам, почёсывая когтями за вислыми ушами.

Но затем он плавно поднялся на ноги и повернулся. И его глаза словно снова приковало к глазам Эллы, а её глаза к его; его тянуло к ней, а её к нему. И внезапно Натт снова был здесь, снова был самим собой, его сильные руки крепко и властно обвили Эллу, его лицо глубоко зарылось в её шею.

Элла тоже вцепилась в него, её перепачканные грязью ноги обхватили его талию, руки крепко обняли за спину. И она наконец-то расплакалась, слёзы свободно текли по её щекам, в то время как тело Натта под ней тоже содрогалось, его хриплое, прерывистое дыхание тяжело и отчаянно обжигало её шею.

— Ах, моя девочка, — выдавил он. — Прости, что напугал тебя. Прости, что причинил тебе боль и подвёл тебя. Ты больше никогда не будешь пахнуть таким раздражением и страхом, клянусь тебе всей своей душой…

Он резко отстранился, его огромные когтистые руки обхватили её лицо, приподнимая его с дёрганым благоговением. Умоляя её влажные глаза встретиться с его яркими глазами, найти в них его правду.

— Мне никогда не следовало использовать тебя так, как я это сделал, — сказал он, и его руки снова дрогнули. — Мне никогда не следовало причинять тебе боль, вредить тебе или подвергать тебя такой опасности ради собственной выгоды. Мне никогда не следовало скрывать от тебя свою правду, особенно после того, как ты так свободно даровала мне свою. Я был жесток, девочка. Я был неправ.

Элла дёргано кивнула — это была правда, он был неправ во многих отношениях, — и он тоже кивнул, сильно, горячо.

— Я пойму, — продолжил он, его голос срывался, — если ты пожелаешь больше никогда меня не прощать, не видеть меня и даже не говорить со мной. Но я никогда не перестану скучать по тебе, или видеть тебя во снах, или тосковать по тебе по ночам. Я никогда не перестану любить тебя, моя сладкая девочка.

Это была правда, голая и явная в его глазах, и он сглотнул, судорожно моргая.

— И я больше никогда тебя так не подведу, — задыхаясь, произнёс он, — я больше никогда не причиню тебе боль, не наврежу тебе и не предам тебя. Я дал тебе клятву и сдержу её, как ты сдержала свою. Я буду оберегать тебя. Я клянусь тебе в этом всей своей душой. Отныне и навсегда.

Элла не могла говорить, но это была правда, кричащая из его глаз в её, источающая мощь. Натт говорил это всей своей душой.

— Ты будешь моей, — продолжил он хрипло, страстно. — Ты всегда будешь моей, а я буду твоим. И мы будем смеяться, бегать и играть вместе, и я буду говорить тебе только правду. Я докажу тебе это, я буду радовать тебя, я докажу, что могу усвоить этот урок. Если ты даруешь мне своё доверие ещё раз, я буду хранить его вечно. Я клянусь тебе в этом. Как твой Говорящий, и твой друг, и твоя пара.

Теперь он плакал по-настоящему, слёзы текли по его покрытому шрамами лицу, но его сверкающие глаза всё ещё были здесь, всё ещё были яркими, всё ещё были правдивыми. Говорящий Эллы, её друг, её пара. Произносящий новую клятву перед всеми этими наблюдающими глазами.

И Элла ему поверила.

Она почувствовала, что кивает, кивает, говоря: да, да… и из горла Натта вырвался хриплый, рычащий всхлип. А затем — внезапный, резкий всплеск движения, тепла: его мощные руки снова крепко прижали Эллу к себе, обвиваясь вокруг неё, сжимая так сильно, что ей показалось, будто она сломается.

— Ах, — прошептал он ей на ухо срывающимся голосом. — Моя храбрая, прекрасная девочка. Которая видит меня, и говорит мне правду — и спасла меня сегодня. Я люблю тебя больше всего на этой земле. Моя Элла из клана Гриск.

Элла шумно выдохнула ему в шею, всем телом прижимаясь к нему, впитывая его тёплую, мощную безопасность… как вдруг позади них раздался знакомый звук. Голос. Голос Альфреда.

— Как вы смеете, животные, делать это с лордом, — настаивал он, и когда Элла наконец скосила моргающие глаза, чтобы посмотреть, Альфред сидел, потирая голову, а затем выплюнул один из своих зубов. — Это совершенно недопустимо. Неужели вы, глупцы, не понимаете, что только что нарушили свой договор и принесли гибель на порог своего дома? Неужели вы не понимаете, что в этот самый момент половина провинций королевства собирается вместе, чтобы подготовиться к войне против вас?!

Он говорил с жестоким, злобным удовлетворением, заставив внезапное напряжение вспыхнуть в теле Натта, прижатом к Элле, — но неподалёку Гримарр многозначительно поднял руку в сторону Натта и резко качнул лохматой головой.

— Мы ничего не нарушали, — сказал Гримарр, и его глубокий голос излучал мощь. — Как сказал мой брат, мы применили разумную силу, чтобы предотвратить похищение женщины против её воли. Вот и всё.

— Разумную силу, как же, — прошипел Альфред в ответ. — Вы за это заплатите, вы, здоровенные чурбаны. Вы только что дали мне такой весомый повод для войны, что даже ваш союзник-дурак Отто не сможет его отрицать. А это значит, что после сегодняшнего дня за моей спиной будут объединённые армии целых шести провинций. Тысячи и тысячи людей. Готовые перерезать вас всех.

Острый укол страха пробежал по спине Эллы, но позади Гримарра Джул закатила глаза и вышла из-за его спины.

— О, не будь идиотом, Альфред, — рявкнула она. — Никто не пойдёт из-за этого воевать — и Отто в первую очередь, ведь ты не дал ему никаких реальных причин рисковать своей шкурой или своими деньгами. Тебе не причинили серьёзного вреда, и это ты вопиюще нарушаешь свои собственные законы на глазах у десятков свидетелей. Мы шли за тобой с тех пор, как ты покинул гору, и всё слышали.

— Оооо, свидетели-орки, — огрызнулся Альфред. — И слово парочки скомпрометированных женщин против показаний под присягой всех этих благородных, красноречивых мужчин. Как ты думаешь, кого послушают в этом случае?

Джул на мгновение закрыла глаза, явно испытывая боль, и повернулась к Гримарру.

— Мы можем просто убить его? Пожалуйста? Я правда думаю, что Наттфарр смог бы устроить из этого неплохое зрелище.

Альфред бросил весьма удовлетворительный взгляд, полный чистейшего ужаса, на Натта, который уже скалил зубы, и рычание вибрировало в его груди, — но Гримарр медленно покачал головой, оставаясь совершенно невозмутимым.

— У нас есть ещё один свидетель, чьё слово должно иметь больший вес, чем твоё, — сказал он. — Оларр?

Казалось, все разом обернулись — и там, действительно, позади, у деревьев, стоял массивный боевой капитан Баутул, Оларр. А рядом с ним, с красивым, совершенно непроницаемым лицом, стоял человек.

Мужчина едва доставал Оларру до подбородка, но это означало, что для человека он был очень крупным; на его широкой, мускулистой фигуре была хорошо сидящая одежда для верховой езды, а тёмная голова была не покрыта под солнцем. И, судя по тому, как дёрнулось тело Альфреда и как его руки судорожно вцепились в грязь под ним, это был кто-то, кого Альфред узнал с первого взгляда.

— Я Аулис Джеррард, правая рука герцога Уормишема из Прейи, — произнёс вновь прибывший, его глубокий голос далеко разносился. — Я ответил на призыв лорда Тови прибыть на этот совет в Хандор от имени герцога, и я пожелал, э-э… — его взгляд выдал короткий, красноречивый взгляд на возвышающегося рядом Оларра, — …лично оценить, как здесь обстоят дела. И я могу подтвердить, лорд Тови… — он бросил резкий, неодобрительный взгляд на перепачканного грязью Альфреда, — …всё, что вы здесь сегодня сказали и сделали.

Альфред выглядел ещё более уязвлённым, чем прежде, в то время как Джул переводила взгляд с новоприбывшего на Альфреда, и её лицо светилось от чистого восторга.

— О, герцог Уормишем, — протянула она, обращаясь к Альфреду. — Я уверена, он будет в восторге, когда услышит обо всём этом от своего самого доверенного генерала. Особенно учитывая, насколько щедр был герцог к твоему лорду-отцу в последние месяцы, принимая во внимание ваше стеснённое финансовое положение? Хотя до меня доходили кое-какие слухи о чрезмерных долгах и ожиданиях скорого их погашения, но… — Джул задумчиво постучала пальцем по подбородку, — …уверена, теперь всё это в прошлом?

Альфред заметно поморщился, его узкие плечи поднялись и опустились — и без предупреждения он пошатнулся, поднимаясь на неверные ноги, и его повело в сторону. А затем, петляя, заковылял к Натту и Элле — что немедленно заставило Натта поставить Эллу на ноги и заслонить её своей огромной фигурой.

— Действительно, — сказал Альфред; слово прозвучало невнятно и скомкано, и Эллу покоробило, когда она увидела причину: теперь у него не хватало обоих передних зубов. — По правде говоря, это всё просто нелепое недоразумение, не так ли, дорогая Элла? Я всего лишь пытался спасти тебя от этих злобных орков. Я пытался уберечь тебя.

Элла издала неледибаский смешок и посмотрела на Альфреда из-за плеча Натта.

— Ты не хотел ничего подобного, — парировала она. — Ты пытался силой заставить меня выйти за тебя замуж. А если бы это не удалось, ты бы попытался убить меня и использовать моё тело как оправдание для войны.

Альфред одарил её пугающей, беззубой улыбкой и сделал шаткий шаг ближе.

— Повторяю, недоразумение, дорогая, — сказал он. — Я всего лишь заботился о твоём будущем. Если ты не выйдешь замуж за человека с положением в течение следующих трёх недель, ты потеряешь всё.

Он продолжал корчить эту ужасную улыбку, а в его пылающих глазах читалось злобное, мстительное удовлетворение.

— Ты потеряешь своё наследство, — прошипел он. — Дом своего отца. Своё драгоценное родовое поместье.

Элла вздрогнула, но Альфред лишь сделал шаг ближе, продолжая улыбаться этой ужасной улыбкой.

— А без всего этого, — сказал он, — я гарантирую тебе, что они… — он неуклюже махнул рукой на орков вокруг, — …тоже исчезнут. И он исчезнет.

Он имел в виду Натта, глядя на него теперь с чистой, торжествующей ненавистью — и Элла подавила всплеск шепчущих сомнений и вздёрнула подбородок.

— Натт, — сказала она, — тебя волнует моё наследство? Только правду, если не возражаешь.

Потому что это была правда, о которой они никогда раньше не говорили, то, что никогда, казалось, не всплывало — и в этот момент Элла поняла, что сама не хотела поднимать эту тему. Что она боялась ответа Натта.

Но жёсткий, целеустремлённый взгляд Натта немедленно метнулся к ней, без малейшего намёка на колебание или беспокойство.

— Твоё богатство не значит для меня ничего, — ровно ответил он, — кроме того, что оно значит для тебя. Оно по праву принадлежит тебе. И никому другому.

Последние остатки напряжения в теле Эллы словно разом испарились, и она одарила его кривой, облегчённой ухмылкой.

— Ты уверен? Ты бы даже не хотел использовать его, чтобы купить себе лампы?

Но Натт лишь покачал головой, даже не взглянув туда, где Альфред снова начал брызгать слюной.

— Оно твоё, — сказал он. — Если ты пожелаешь обменять его на лампы, я буду рад — но если нет, я тоже буду доволен.

Что ж. И глядя в глаза Натта, такие обнажённые и прекрасные, Элла почувствовала, как последняя недостающая правда между ними наконец-то встала на своё место. И не отводя от него взгляда, Элла наклонила голову в сторону Джона, который всё ещё стоял неподалёку.

— Джон, когда ты спрашивал об оформлении завещания моего отца, — сказала она, — ты хотел спросить, вступило ли оно должным образом в законную силу. Не так ли?

— Именно так, — ответил ровный голос Джона. — И, как ты подтвердила, оно вступило.

— И ты также говорил ранее, — продолжила Элла, всё ещё не сводя глаз с Натта, в чьём взгляде читалась всё большая неуверенность, — что по условиям нашего нового Договора любые действующие законы, в которых упоминаются люди, теперь распространяются и на орков.

— Да, говорил, — снова ответил Джон, возможно, с едва уловимым оттенком нетерпения. — И поскольку Наттфарр теперь является орком с положением — в нашем завтрашнем заявлении людям он будет именоваться герцогом, — ты вольна поступать так, как пожелаешь.

Теперь Натт откровенно хмурился, его брови сошлись на переносице, но Элла лишь кивнула, собираясь с духом. Её сердце бешено колотилось в груди, тело дрожало, но взгляд был твёрдым и искренне смотрел на Натта. Она была Эллой из клана Гриск, и она предпочла довериться, ещё один раз. Она скажет то, что у неё на сердце.

— Наттфарр из клана Гриск, Говорящий Пяти Кланов, — сказала она, и каждое слово звучало как глухая, раскатистая правда. — Ты женишься на мне?

Тишина опустилась с мощной, оглушительной силой. Исходя от Эллы, она поглощала мир своей силой, истинами, одна за другой отражавшимися в расширенных глазах Натта.

Шок. Изумление. Неверие. Медленно уступающие место пониманию, затем признательности, а затем нарастающему, углубляющемуся благоговению.

Радости.

И резким, сильным движением когтистые руки Натта схватили обе руки Эллы, крепко их сжав. В то время как эти чёрные глаза орка искали её, нашли её, заглянули глубоко в её душу.

— Ах, моя Элла из клана Гриск, — сказал он; слова звучали уверенно, пылко, правдиво. — Я согласен.

Тишина, казалось, развернулась на последнее мгновение, почти как одобрение, как благословение, и Элла почувствовала, как дарит ему медленную, искреннюю улыбку — а затем тишина вокруг них разом исчезла. Сменившись криками и одобрительными возгласами, пожеланиями удачи и поздравлениями, и горьким проклятием Альфреда, на которое Элла даже не моргнула.

И когда она бросилась в сильные руки Натта, они уже ждали её. Прижимая её до боли близко, пока он кружился с ней, его голова снова глубоко зарылась в её шею, его глаза источали безошибочно узнаваемую влагу на её кожу.

— Ах, моя сладкая, милая девочка, — выдавил он. — Ты делаешь мне честь. Я и мечтать не смел о таком даре.

Элла тоже плакала, и, возможно, смеялась одновременно; её лицо тоже было уткнуто глубоко в его шею. И, боги, как же хорошо он пах, он скоро станет её мужем, и значит ли это на самом деле, что она сможет сохранить всё: дом, деньги, его драгоценности, их лес…

Элле вдруг захотелось побежать, или затанцевать, или повалить Натта прямо в болото и предаться с ним грязному наслаждению — но она была в его объятиях, в тепле, в безопасности, это было идеально, идеально. Вдыхая этот чертовски пьянящий запах, зарываясь лицом всё глубже в его кожу, её язык пробовал на вкус, его голова наклонилась, её зубы внезапно приготовились, обнажились, отчаянно голодные…

А затем, к полному и абсолютному шоку самой Эллы, она сомкнула челюсти, с силой вонзив острые зубы глубоко в безупречную шелковистую кожу Натта. Наполняя рот его восхитительной солоноватой сладостью, самой его сутью, её орка, её пары, её будущего мужа; ей следовало бы остановиться, и почему она не могла остановиться, и что, во имя Аквы, она творила, о чём, чёрт возьми, думал Натт, что он скажет…

Наконец она отстранилась, её дыхание было отчаянно тяжёлым, лицо горело, раскрасневшееся и пылающее. Её глаза дико, со стыдом искали глаза Натта, даже когда она почувствовала, как её предательский язык бесстыдно высунулся, чтобы медленно облизать её окровавленные губы.

Но Натт, Натт лишь смотрел на Эллу с нарастающим, всепоглощающим теплом, голод и признательность глубоко и сильно вспыхнули в его полуприкрытых глазах.

— Посмотри на себя, моя голодная девочка, — сказал он, его низкий голос был сплошным жидким, плавящимся жаром. — С моей кровью на твоём милом девичьем рту. Такой грязный, умный маленький зверёныш, который усваивает все мои желания без единого слова из моих уст.

О. Так он… хотел этого. Элла судорожно глотала воздух, облегчение ощущалось как физическая сила, в то время как Натт издал низкий, раскатистый смешок; его бесстыдная рука опустилась, чтобы коснуться её кольца в соске сквозь платье.

— Но если ты сделаешь это снова, — промурлыкал он, обещая, — я немедленно сорву с тебя эту дурацкую одежду и трахну тебя прямо здесь.

Дрожь восхитительного жара пробежала по спине Эллы от этой слишком соблазнительной мысли, но когда она бросила запоздалый взгляд вокруг, у них всё ещё была довольно внушительная аудитория. Оларр и человек герцога Прейи, казалось, исчезли, как и Джон, но остальные люди Альфреда всё ещё были здесь, неловко переминаясь с ноги на ногу.

И, конечно же, всё ещё оставался сам Альфред. Который стоял всего в нескольких шагах и пялился на Эллу и Натта с шокированной, сверкающей, неистовой яростью в глазах.

Натт снова зарычал, звук рокотал глубоко в его груди — и в ответ, без предупреждения, Альфред бросился к ним. Его беззубый рот кричал, кулаки дико размахивали — и на этот раз быстрый, мощный удар Натта пришёлся Альфреду прямо в грудь. Заставив его, хрипя и пошатываясь, отлететь назад, размахивая руками, пока он наконец не рухнул обратно на землю и не замер.

— Пусть кто-нибудь уберёт отсюда этого дурака, пока он сам себя не угробил, — раздался голос, голос Джул, резкий и раздражённый. — Бирн, так ведь? Почему бы тебе не сбегать и не привести лошадь, чтобы привязать его к ней, и мы выделим отряд, чтобы сопроводить вас всех обратно в Тлакску. И если этот титулованный осёл когда-нибудь выразит желание вернуться — сюда или на земли Эллы, — сделайте нам всем одолжение и напомните ему, что в следующий раз он потеряет больше, чем пару зубов.

Бирн жалобно кивнул и послушно поплёлся прочь, а после кивка Гримарра Бальдр и Драфли последовали за ним по пятам. И Натт тоже начал уводить Эллу, его рука тяжело и тепло обнимала её за плечо — но Элла ненадолго остановилась, чтобы посмотреть на распластанную фигуру Альфреда под ними. Альфред, её бывший жених, человек, который предал её и причинил им столько горя.

Он всё ещё был в сознании, хотя и казался лишённым дыхания; его глаза злобно метались между Эллой и Наттом — но внезапно Элла почувствовала лишь презрение и, возможно, даже отстранённую, холодную жалость. Она смогла это сделать. Она это сделала.

— Почему бы нам не заключить сделку, Альфред, — сказала она ровным голосом. — Я не буду выдвигать против тебя никаких публичных обвинений в похищении, если ты навсегда прекратишь охоту на моего жениха. Я имею в виду, ты наконец-то заполучил его… — она махнула рукой в сторону Натта рядом с ней, — …и посмотри, чем это для тебя обернулось.

Стремительно покрывающийся синяками рот Альфреда изобразил нечто, что могло быть гримасой, но Элла приняла это за «да».

— А в качестве залога того, что ты немедленно прекратишь любую охоту на орков, — продолжила она, — я заберу этих собак себе, большое спасибо.

Собаки и в самом деле всё ещё обнюхивали Натта и прыгали на него, одна из них издала то, что казалось одобрительным лаем — и когда Альфред застонал, Элла проигнорировала это и решительно кивнула ему.

— О, и ещё один совет, — сказала она. — В следующий раз, когда ты будешь обручён с женщиной, я бы посоветовала держать руки при себе на вечеринке по случаю помолвки.

Натт одобрительно хмыкнул рядом с Эллой, а затем увёл её прочь, собаки следовали за ними по пятам.

— Моя яркая, умная девочка, — промурлыкал он — а затем остановился на полушаге, нахмурившись, глядя на то, как Элла слегка прихрамывает в своих промокших ботинках. — Ах, ты ранена?

Элла попыталась возразить — это было всего лишь несколько порезов и царапин, — но Натт оборвал её неодобрительным рыком и подхватил её на свои сильные руки.

— Я отнесу тебя обратно в гору, — твёрдо сказал он. — Ты через многое прошла сегодня, моя девочка. Тебе нужен уход, и ласка, и еда, и исцеление. И ещё тебе нужно искупаться, потому что ты снова грязная.

Элла попыталась фыркнуть и ткнуть его локтем в живот, но Натт лишь усмехнулся и прижал её ближе к себе на ходу, склонив лицо, чтобы зарыться носом в её волосы.

— Ты принесла мне такую гордость сегодня, моя девочка, — промурлыкал он. — Даже когда я был в ярости на этого человека, мне было так радостно видеть, как ты убегаешь от него: так свободно, ярко и быстро. Ты бы легко от них сбежала, если бы не мой запах на тебе.

Элла немного отстранилась, чтобы моргнуть, глядя на него; её голова склонилась на его плечо.

— Эм, а как ты видел? — осторожно спросила она. — Тебя ведь не было… там. Или был?

— Разве не был? — спросил Натт; его губа дёрнулась вверх, обнажив острый белый зуб. — Я мог бы пойти по твоему следу до самого края королевства и обратно. Неужели ты думала, что я не последую за тобой, когда мой злейший враг забирает тебя у меня?

Элла продолжала моргать, глядя на него, медленно складывая всё воедино. Натт, его охрана, все эти орки, даже Джон, и Оларр, и правая рука герцога Прейи…

— Вы всё это спланировали? — спросила Элла слабым голосом. — Вы планировали пойти за мной и спасти меня от Альфреда?

Натт дёргано пожал плечами, криво улыбнувшись.

— Я лишь собирался пойти с тобой и убедиться, что ты в безопасности, — сказал он. — Но у Капитана был другой план. Он сказал, что делает это только потому, что я буду лучшим Говорящим, если ты будешь рядом со мной, и его пара хочет, чтобы ты осталась, но… — он поморщился, — …я знаю, что он намеревался сделать это с самого начала. Проверить мою верность, расстроить планы этого человека на войну — а также прекратить охоту на меня и подтолкнуть меня к тому, чтобы вернуть мою связанную пару: всё это одним разом.

Элла кивала, обдумывая это — пока не услышала эти странные, неожиданные слова: связанную пару. И ей даже не пришлось спрашивать, потому что Натт уже снова поморщился, издавая долгий, тяжёлый вздох.

— И вот последняя правда, о которой я должен был сказать, моя девочка, — произнёс он. — И это то, что ты должна была знать давным-давно, но я не хотел пугать тебя или давать тебе повод думать, что ты не можешь уйти или разорвать это. Или что я обманом втянул тебя в это до того, как ты поняла, что это значит. Но я…

Он говорил очень быстро, слова срывались с его губ, и Элла подняла дрожащую руку, положив её ему на грудь, чувствуя быстрые удары его сердца. Но затем почувствовала, как его сердцебиение тоже замедлилось от её прикосновения, его дыхание стало глубоким и тяжёлым.

— Мы с тобой пара, девочка, — сказал он тихо. — Мы пара с того самого дня, как произнесли ту клятву много лет назад. Ты помнишь, что я сказал тебе в тот день, после того как ты произнесла свою клятву и даровала мне своё благословение?

Мысли Эллы устремились в прошлое, в тот тихий, спокойный, волшебный день глубоко в лесу, когда руки Натта держали обе её руки, а его глаза смотрели в её душу. Когда она сказала: Да, Наттфарр из клана Гриск. Я согласна.

А затем, после этого. Когда нескладное тело Натта словно содрогнулось, его чёрные глаза вспыхнули целью, решимостью, облегчением. Правдой.

— Я даю тебе мою клятву, моя Элла, — произнёс его голос, такой тихий, повторяя слова, которые он сказал так давно. — Я дарую тебе свою благосклонность, свой меч и свою верность. Я буду оберегать тебя. До тех пор, пока я в силах, и до тех пор, пока ты этого желаешь.

Под кожей Эллы пробежало чистое, мощное покалывание, тепло разлилось ярко и широко, понимание наконец укоренилось глубоко внутри. Натт был её парой. Всё это время.

— Я поклялся перед всеми моими отцами и матерями, перед всеми богами, что буду оберегать тебя, — прошептал он. — Вот почему я не мог вернуться к тебе все эти годы. Я стремился сдержать свою клятву перед тобой.

О. Элла на мгновение закрыла глаза, её мысли перестраивались, укладываясь вокруг этой новой правды — но затем она снова моргнула, глядя на него, и слегка покачала головой.

— Но ты, — сказала она со странной одышкой, — ты её не сдержал. Не так ли? Ты говорил, что получал удовольствие с другими, ты…

Её рука взмахнула в сторону того места, где неподалёку позади них шагали все четверо его охранников, включая Даммарра — но Натт лишь жёстко, дёргано покачал головой.

— Удовольствие, возможно, — сказал он, — но никогда не верность, девочка. Не такую, какую я хранил для тебя. И я знаю, что не говорил тебе этого, но я никогда не делал этого с другой женщиной. Ты — единственная женщина, к которой я когда-либо прикасался. Единственная, чей запах на мне.

Его голос стал низким и яростным к концу, его голова склонилась к её голове, он сделал глубокий вдох.

— И когда меня впервые взял другой, — сказал он, — это было не по моему выбору. И поэтому я потерял всякую надежду на то, чтобы связать себя с тобой по запаху, и после этого казалось лучше самому заявить об этом праве. Лучше взять тот покой, который я мог найти, в мире, который украл у меня мою истинную пару и моё истинное призвание.

В горле у Эллы внезапно пересохло, она не могла говорить, и вместо этого она быстро и горячо закивала, её рука сжалась на его обнажённой груди. И Натт тоже кивнул и прижал её ещё крепче, укачивая её в своих объятиях.

— Это… потрясло меня, — сказал он, теперь так мягко, — когда мы встретились снова, и ты сдержала свою клятву. Мы были так молоды, когда произнесли это; мне следовало подождать, было неправильно с моей стороны давать такой обет, не объяснив тебе сначала, какой вес он имеет для меня и для моей родни. В этом я был недальновиден и эгоистичен, как и сказал Капитан. Ты могла бы нарушить эту клятву. Тебе следовало её нарушить.

Элла поморщилась и попыталась прочистить горло, чтобы снова найти слова.

— Ну, я вроде как её нарушила, — сказала она. — С Альфредом.

Но Натт лишь презрительно фыркнул, жёстко мотнув головой.

— Это ничего не нарушило, это было так жалко, — отрезал он. — Я смыл с тебя его мерзкий запах в нашу первую же ночь. А всё остальное… — его голос стал ниже, увереннее, торжествующе, — …ты сохранила для меня.

Элла без колебаний кивнула, и Натт одарил её ещё одной кривой, захватывающей дух улыбкой.

— Никогда за все мои дни я не был так повержен, — промурлыкал он, — или так пьян от голода, как в ту ночь. Это дар богов, что я не отпугнул тебя от себя навсегда. Или что ты не приказала меня убить, когда я пытался тебя похитить.

Смех Эллы был сдавленным, но тёплым.

— По сравнению с похищением Альфреда, — сказала она, — твоё было приятным развлечением, Натт. Я имею в виду, если не считать эту одежду.

Её дрожь при мысли об этом всё ещё была настоящей, даже сейчас, и Натт рассмеялся вслух, снова склонив голову, чтобы вдохнуть запах её волос.

— Ах, — сказал он. — Я ещё не понимал, что ты просто хочешь быть одетой как пара орка, коей ты и являлась на самом деле.

Элла даже не стала с этим спорить, бросив неодобрительный, хмурый взгляд на свой нынешний наряд, что вызвало очередной взрыв смеха из уст Натта.

— Скоро, девочка, — сказал он. — Как только я принесу тебя домой.

Домой. В этом слове внезапно было нечто, ожившее между ними, и Натт уже задумчиво склонил голову, его глаза изучали её.

— В твой второй дом, возможно, — сказал он. — Ты ведь хочешь сохранить и свой собственный, не так ли?

Вероятность этого всё ещё была слишком новой, слишком призрачной, чтобы казаться реальной — но Элла заставила себя обдумать это, сделав глубокий вдох. Ища правду.

— Я хочу сохранить свой дом, — сказала она. — Но я также хочу дом с тобой, Натт.

Его ответный кивок был твёрдым, быстрым, решительным.

— Следовательно, у тебя будут оба, — ответил он. — Это дар богов, что эти два дома находятся так близко друг к другу. Ты будешь жить на своих землях и приходить на нашу гору так часто, как пожелаешь. И таким образом… — его глаза лукаво блеснули, — …у нас также будет достаточно времени, чтобы бегать и играть между ними.

Эта мысль внезапно показалась слишком восхитительной, чтобы быть правдой — Элла снова сможет бегать по лесу с Наттом, без страха и без стыда. Она сможет быть Эллой из клана Гриск, а возможно, и Эллой Ридделл, когда пожелает.

Она улыбалась, глядя на Натта, её дерзкие пальцы потянулись, чтобы нежно коснуться следов своих зубов на его шее, и его широкая ответная усмешка была настолько порочной, что у неё перехватило дыхание.

— Тебе ещё многому предстоит научиться, моя девочка, — сказал он, его голос был жарким и гладким. — Ты даже представить себе не можешь всех тех уроков, которые преподаст тебе твой голодный орк. Первым, я думаю, будет то, как лучше всего поставить обидчика на колени, когда тебя в следующий раз так грубо похитят.

От этих слов восхитительная волна жара прокатилась прямо в пах Эллы, и она издала сдавленный, прерывистый смешок.

— В следующий раз? — хрипло переспросила она. — Вы, орки, самые коварные существа на свете, Наттфарр.

Но он лишь продолжал усмехаться, крепко прижимая её к себе, тёплый, глубокий и чудесный.

— Ах, — сказал он. — Как и всегда желал мой грязный зверь.

И с одним вдохом, в этой правде, Натт крепко прижал её к себе и побежал.

Триумфальное возвращение Эллы и Натта в гору было встречено ещё большим количеством воплей, улюлюканья и поздравлений, а Эллу то и дело поднимали высоко над головой Натта.

— Моя пара победила человека, который на меня охотился! — говорил он каждому подошедшему орку, независимо от клана, независимо от того, насколько настороженно они его приветствовали. — Моя пара попросила меня стать её мужем!

Даже настороженные орки — даже из Скай и Баутул — улыбались и кивали в ответ, осторожно хлопая Натта по спине, на что он отвечал с силой и почти маниакальной ухмылкой.

— Тебе следовало видеть, как этот человек скулил сквозь выбитые зубы, — радостно рассказывал он огромному, растерянно моргающему орку Скай. — Мы даже украли его охотничьих собак!

Три собаки наотрез отказались входить в гору и остановились снаружи, поскуливая — но Джул, которая догнала их с удивительной скоростью, пообещала пока позаботиться о них и увела к стоявшему неподалёку деревянному зданию, которое, судя по всему, было настоящей конюшней.

— Это хорошо, — сказал орк Скай с сильным акцентом. — Будем ли мы веселиться сегодня вечером?

— Да, будем, — ответил знакомый голос позади них, и когда Элла обернулась, это снова оказалась Джул, с ухмылкой, выглядевшей почти такой же маниакальной, как у Натта. — В зале для сборов. Я заказала свежую повозку с припасами. Мы так рады, что ты в безопасности, Элла. И что всё так удачно разрешилось.

— Я тоже рада, — сказала Элла, искренне, от всей души улыбнувшись ей. — Я так благодарна вам с Гримарром за то, что вы придумали этот план и спасли меня. Спасибо.

Но Джул лишь отмахнулась и снова просияла, прежде чем скрыться в кромешной тьме коридора. А Натт снова подхватил Эллу и трусцой побежал в противоположном направлении, всё ещё с восторгом заговаривая с каждым встречным орком.

Они провели немного времени с Эфтераром, во время которого Эфтерар так раздражился из-за прыжков Натта, что и вовсе выгнал его из комнаты. Затем последовал поход в купальни, где Натт осторожно и благоговейно снял с Эллы все драгоценности, кроме пирсинга, и увлёк её в воду — но их жаркие объятия были почти сразу прерваны Траком, Трейном, Даммарром и Варинном, которые тоже были по колено в болотной жиже.

— Это твоя вина, — сообщил Трак Элле, стягивая грязные штаны и демонстрируя высокое, покрытое шрамами, мускулистое серое тело и пугающе большой орочий член. — Почему ты решила, что загнать нас всех в болото — хорошая идея, я ума не приложу.

Элла с запозданием отвела взгляд, как от него, так и от остальных раздевающихся орков, и уставилась на забавлённое лицо Натта.

— Ну, — сказала она, поморщившись, — если уж эти ужасные люди собирались меня убить, то хотя бы не получили моё тело, чтобы подставить Натта.

Лицо Натта на мгновение замерло, в глазах мелькнула тьма, и он крепче прижал Эллу к себе в воде; его когтистые пальцы почти болезненно впились в её кожу.

— Храбрая девочка, — прошептал он ей в шею. — Я люблю тебя, моя сладкая пара. Спасибо тебе за такую доброту ко мне.

Сверху раздалось фырканье и громкий всплеск от того, кто явно был Даммарром, а теперь отряхивал воду с длинных, распущенных чёрных волос.

— Если и хочешь кого-то благодарить, — рявкнул он, — благодари Капитана. Или Оларра. Я знаю, он клялся помочь тебе, брат, но я уверен, у Капитана было на него что-то, чтобы заставить его выставить своего красивого мужчину по команде.

— Ах, наверняка что-то хорошее, — с воодушевлением сказал Трейн, тоже прыгая в бассейн; Варинн последовал за ним. — Этот человек выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок.

— Или, может быть, Оларр просто хорошенько его вспахал прямо перед этим, — весело подметил Трак. — Думаю, я бы от такого тоже был готов упасть в обморок.

Все рассмеялись, даже Элла — но Варинн, сидевший напротив, выглядел задумчивым, широко раскинув мускулистые руки по каменному краю бассейна.

— А Оларр в последние недели кажется в хорошем расположении духа, не так ли? — спросил он. — Тимо сказал, что он даже предложил помочь Саймону в тренировках. На него это не похоже.

— Ах, возможно, это сила хорошей пары, — ответил Натт, подмигнув Элле, пристраиваясь позади неё в воде; его знакомая, восхитительная твёрдость дразняще тёрлась как раз там, где она больше всего этого хотела. — Или хорошего члена, которым орудуют жёстко и часто. В этом огромная радость, не так ли, моя девочка?

Он ухмыльнулся Элле, поигрывая чёрными бровями, его голодная рука уже целенаправленно скользила вниз по её животу — но Даммарр снова фыркнул и резким движением руки окатил Натта струёй горячей воды прямо в лицо.

— Ах ты, мудак, ещё какая, — огрызнулся он. — Давай, сыпь соль на рану. Снова. Почему бы тебе снова не напомнить нам, что она привязана к тебе по запаху?

— Ах, просто подождите, пока она не расцветёт с его сыном, — вмешался Трак, подмигнув Элле. — Смотри, женщина, как бы не остаться без пары, если его хвастовство станет невыносимым для братьев.

С его сыном. От этой мысли по телу Эллы прокатилась странная, волнующая волна жара, и, возможно, по телу Натта тоже, судя по тому, как его твёрдость внезапно прижалась между её ног — но взгляд Натта всё ещё был устремлён на Даммарра, в его узких глазах плясали говорящие, искрящиеся огоньки.

— Давай поговорим об этом подробнее, брат, — холодно сказал он. — Теперь, когда я снова обрёл свою пару, нет, ты больше не сможешь трахать меня, когда пожелаешь. Но ничто не мешает тебе искать этого в другом месте. Думаю, как и Оларру, тебе это пойдёт на пользу.

Трак довольно громко улюлюкнул, в то время как остальные двое усмехнулись — и именно к Траку Натт повернулся затем, вскинув брови.

— И я уверен, Даммарр, — сказал он, — что Трак получит от этого огромное удовольствие. Думаю, он заставит тебя кричать так же, как заставлял я.

В комнате мгновенно воцарилась абсолютная тишина, все взгляды метались между Траком и Даммарром. Оба тоже замерли: Трак с красноречивым блеском в тёмных глазах, Даммарр — с проступающим румянцем под серыми щеками. И Элле вдруг пришло в голову, что Даммарр, вероятно, был весьма привлекательным орком, с его прямым носом и густыми тёмными волосами, и что Трак явно тоже так считал.

— Он, — произнёс Даммарр в тишину, — самодовольный, горделивый дурак, который думает, что он забавный, хотя это не так.

— Ах, а Наттфарр лучше? — огрызнулся Трак с неожиданной враждебностью. — Всё, что тебе нужно для хорошей вспашки, это хороший член, а он у меня есть. И побольше, чем у него, к тому же.

Последовала ещё одна пауза, во время которой Натт медленно ухмыльнулся, а Трейн на другой стороне бассейна сильно помотал головой, словно пытаясь избавиться от каких-то мыслей.

— Ох, думаю, пора идти, — сказал он. — Варинн?

Его голос в конце прозвучал неуверенно, он с тревогой посмотрел на Варинна — но Варинн твёрдо кивнул, его большое мокрое тело уже поднималось из бассейна.

— Да, мне не обязательно смотреть на это прямо сейчас, — сказал он. — Хотя я уверен, что мы увидим это, рано или поздно.

С этими словами он схватил полотенце и зашагал прочь, Трейн последовал за ним. Оставив только Натта с Эллой и Трака с Даммарром, которые теперь, казалось, упорно избегали взглядов друг друга.

— Ты тоже хочешь уйти, девочка? — промурлыкал Натт ей на ухо. — Или хочешь посмотреть, как Трак заставит Даммарра кричать?

Правильнее было бы уйти, конечно, но бесстыдное, предательское тело Эллы словно оцепенело, её пальцы впились в бедро Натта позади неё. И в ответ Натт рассмеялся, коротко потершись о её шею, прежде чем снова повернуться к Даммарру с явным самодовольством на губах.

— Ах, Даммарр, это всё решает, — весело сказал он. — Моя пара хочет посмотреть на это, грязная девочка, какая она есть. И после того, как ты доводил её все эти дни, ты просто обязан доставить ей небольшое удовольствие.

Даммарр пробормотал что-то на чёрном наречии, но Натт лишь рассмеялся и прижал спину Эллы ближе к своей груди.

— А теперь смотри и учись, моя грязная маленькая девочка, — промурлыкал он. — Уверен, они устроят для тебя хорошее представление.

Взгляд Трака метнулся к Элле, и он даже подмигнул ей, сопроводив это самодовольным кивком головы — но затем его взгляд снова остановился на Даммарре, медленный, голодный жар разгорался под его полуприкрытыми веками.

Даммарр смотрел в ответ, его лицо выглядело довольно испуганным, белки глаз были видны со всех сторон. И когда Трак двинулся к нему сквозь воду, медленно и целеустремлённо, Элла увидела, как губы Даммарра приоткрылись, его широкие плечи поднимались и опускались.

— Без укусов, — пробормотал он. — Ты не оставишь на мне шрамов, мудак.

— Пока нет, — последовал гладкий, высокомерный ответ Трака; его когтистая рука поднялась и мягко зацепила пальцем кольцо в соске Даммарра — а затем дёрнула его вперёд, сокращая расстояние между ними. — Когда я помечу тебя, ты сам будешь меня об этом умолять.

Его другая рука уже гладила длинные волосы Даммарра, лаская их почти нежно, собирая в кулак. Наклоняясь всё ближе и ближе, пока наматывал их на руку, густые, чёрные и блестящие, пока его рука не оказалась на шее Даммарра, запрокидывая его голову назад. Так близко, что их рты почти соприкасались, даже когда Даммарр оскалил острые зубы, а Трак медленно, порочно улыбнулся в ответ…

И быстрым, головокружительным движением Трак резко развернул Даммарра к себе спиной, согнув его пополам; его рука всё ещё была крепко вплетена в волосы Даммарра. И хотя то, что происходило ниже их талии, было в основном скрыто водой, Элла услышала резкий вздох Даммарра, увидела внезапное напряжение, дрожью пробежавшее по его серой коже.

— Упрямый, красивый орк, — промурлыкал Трак, его ресницы затрепетали, когда его вторая рука скрылась под водой, поглаживая твёрдый изгиб нагнутого зада Даммарра. — Чувствуешь, какой ты тугой для меня. Сделать это легко для тебя? Или нет?

Грудь Даммарра уже тяжело вздымалась, его глаза были крепко зажмурены, он мотал головой.

— Нет, — выдохнул он. — Ублюдок.

Рычание Трака было глубоким, сдавленным, дрожащим; он сдвинул бёдра, ища своё место. Его глаза закрылись, голова склонилась, почти как в мольбе или поклонении; момент замер, всё вокруг затихло…

А затем, резким рывком, он толкнулся вперёд. Достаточно сильно, чтобы всё тело Даммарра выгнулось дугой, гортанный вой вырвался из его горла.

— Уёбок, — прошипел он между сдавленными вдохами, но когда Трак начал двигать бёдрами, Даммарр тоже пришёл в движение; их тела теперь были сцеплены, слиты воедино. Трак пробормотал что-то на мягком, жарком чёрном наречии, медленно, сладко, почти нежно вытягиваясь назад…

Пока снова не впечатался внутрь, глубоко и зверски сильно, в то время как Даммарр закричал и забился, его когтистые руки беспомощно хватали воздух. И когда Трак снова потянулся назад, на этот раз медленнее, из горла Даммарра вырвался звук, почти похожий на скуление; его тело было напряжено и дёргалось, ожидая, ожидая — а затем вспыхнуло, когда Трак вонзился внутрь и остался там, кружась, дразня, требуя.

— Скажи, что тебе нравится, — выдохнул Трак, дёргая Даммарра за волосы и приближая его лицо. — Скажи, что я доставляю тебе удовольствие.

Даммарр лишь прикусил губу и судорожно глотал воздух; его когтистые руки царапали край бассейна. Заслужив ещё один сильный рывок Трака за волосы, ещё одно медленное, мучительное вытягивание — а затем удар внутрь, заставивший всё тело Даммарра выгнуться и забиться в его руках, ещё один гортанный вой вырвался из его горла.

— Скажи мне, — прошипел Трак, снова, и снова, и снова толкаясь вперёд; крики Даммарра становились всё громче с каждым толчком. — Скажи это, упрямая сука, я чувствую тебя, я чую тебя…

Но Даммарр скалил зубы и дико мотал головой, сопротивляясь хватке Трака. И когда Трак зарычал в ответ, Даммарр каким-то образом полностью вырвался от него, развернувшись к нему лицом, и — Элла ахнула — с размаху обрушил свой огромный кулак прямо в лицо Траку.

Трак успел пригнуться, но одна из его рук всё ещё была вплетена в волосы Даммарра, а другой кулак Даммарра взметнулся вверх, задев скулу Трака. Достаточно сильно, чтобы голова Трака дёрнулась в сторону, из его рта вырвалось шипение — а затем он бросился на Даммарра, отшвырнув его на противоположную сторону бассейна.

Даммарр снова замахнулся на Трака, на этот раз попав в твёрдые мышцы его торса — но затем, с поразительной скоростью, Трак и вовсе выпрыгнул из бассейна. Вытащив за собой Даммарра за волосы и с силой швырнув его на спину на каменный пол.

— Слишком медленно, — прорычал Трак, пока Даммарр судорожно глотал воздух; Трак раздвинул ему ноги и ловко пристроил между ними свои бёдра. — Пьяный от траха. Слабый и глупый для меня. Желающий большего. Да?

Трак замер в ожидании; его высокое, насквозь мокрое тело нависало над тяжело дышащим, дрожащим телом Даммарра — и Элла поняла, что на этот раз он действительно ждёт. Вглядываясь в дико моргающие глаза Даммарра, пока его большая рука медленно высвобождалась из волос Даммарра, позволяя им упасть на камень под ними.

— Да? — снова спросил он, тихо, почти как ласка, и Элла видела, как Даммарр сглотнул, судорожно вздохнул и… кивнул.

И тогда бёдра Трака вонзились глубоко, Даммарр вскрикнул и выгнулся — и на этот раз их гладкие, мускулистые, мокрые серые тела словно двигались вместе, извиваясь быстро, плавно и грациозно навстречу друг другу, а не сопротивляясь. Трак тяжело дышал на чёрном наречии, стоны Даммарра снова нарастали, его когти с силой царапали спину Трака, быстрее, яростнее и так отчаянно, что Элла почти чувствовала этот вкус — пока всё тело Даммарра не застыло в судороге, и он не закричал так громко, что эхо разнеслось по комнате, в то время как густая белизна внезапно вырвалась между ними, брызнув на пол, на их слитые тела, даже в сторону Натта и Эллы.

Натт быстро отдёрнул Эллу в сторону, зашипев на них — но ни один из них этого не заметил, потому что теперь кричал Трак; его бёдра глубоко и дрожаще впечатались в Даммарра, каждый мускул в его сером теле был напряжён, сплетён и рельефен, его тёмная голова запрокинулась назад, лицо исказилось от чистого, неистового наслаждения.

А затем напряжение, казалось, разом покинуло тело Трака, и он обмяк на Даммарре. В то время как рука Даммарра на его спине широко раскрылась, уже без когтей, а его собственное тело безвольно распласталось под ним.

— Тебе это понравилось, — промурлыкал Трак почти слишком тихо, чтобы Элла могла услышать. — Я хочу, чтобы ты сказал мне это.

— Не скажу, — ответил Даммарр, хотя голос его дрожал. — Ты только показал себя ещё более грубым и эгоистичным мудаком, чем я думал.

— Ах, а я вытянул твоё семя, ни разу не прикоснувшись к твоему члену, — парировал Трак. — Он никогда такого для тебя не делал.

— А ты каждый раз за этим подглядывал, да? — парировал Даммарр. — Жалкое зрелище.

Трак оскалил зубы на Даммарра, но Даммарр лишь ответил ему ледяной улыбкой — по крайней мере, до тех пор, пока Трак не опустил лицо ему в шею, глубоко вдохнув.

— Я чую тебя, — промурлыкал он. — Тебе это понравилось.

Даммарр фыркнул, выражая нечто вроде протеста, но не пошевелился, а позади Эллы Натт усмехнулся; его ловкая рука скользнула между её разведённых ног, легко и дразняще лаская её постыдно набухший жар.

— Ах, и тебе это тоже понравилось, не так ли? — промурлыкал он. — Моя голодная, грязная маленькая пара. Наслаждающаяся полным поражением своего врага.

Даммарр повернул голову, чтобы зарычать на Натта, но Натт лишь ухмыльнулся в ответ, а затем повернулся и выпрыгнул из бассейна, протянув руку, чтобы вытащить Эллу за собой.

— Нам нужно одеться, — сказал он, — и приготовиться к этому празднику.

У Эллы внезапно пересохло во рту, её глаза метнулись вверх и вниз по обнажённому, мокрому телу Натта, с его огромным членом, стоящим по стойке смирно. И когда её руки, казалось, сами по себе, потянулись к нему, Натт одарил её весёлой, одобряющей улыбкой и многозначительно похлопал по голому заду.

— Ах, ты получишь это, девочка, — сказал он. — Скоро.

С этими словами он схватил драгоценности Эллы и зашагал к двери, всё ещё мокрый и совершенно голый, оставив Эллу моргать, глядя на его великолепный голый зад. И когда она с запозданием схватила полотенце и побежала за ним, обернув его вокруг самых важных мест, он тут же стянул верхнюю часть ровно настолько, чтобы обнажить её голую грудь с торчащим кольцом в соске.

— Так лучше, — сказал он с самодовольной ухмылкой. — Ты научишься, девочка.

Это стало слишком очевидно, когда Натт снова одевал её в кладовой Гриск. Завязав её знакомый кожаный килт, а затем надев золотые браслеты обратно на руки и лодыжку, и обернув золотой пояс вокруг голой талии. Но если не считать цепочек, поддерживающих её грудь, Элла всё ещё была обнажена от живота и выше, и Натт отступил назад, оценивающе оглядывая её фигуру.

— Хорошо, — сказал он, подняв палец и нежно коснувшись золотого кольца в соске Эллы, посылая череду пронзительных мурашек глубоко в её грудь. — Ты готова.

Готова, вот так, когда верхнюю половину тела вообще ничего не прикрывало — но места для протеста не осталось, внезапно вытесненное горячим голодом, гудящим под кожей Эллы.

— А ты? — промурлыкала она, шагнув вперёд и протянув руку к его паху, чтобы обхватить эту слишком соблазнительную твёрдость. — Пойдёшь прямо так?

Натт вскинул бровь, глянув вниз, но его губы дрогнули в улыбке, плечи плавно пожали.

— Если ты так желаешь, моя прекрасная пара, — промурлыкал он, — я не надену вообще ничего.

Конечно, он бы так и сделал, ублюдок, но взгляд Эллы метнулся к полке напротив, где сверху аккуратно лежал знакомый мех. Ей нравилось, как он выглядел в них, поэтому с лукавой ухмылкой она потянулась за ним и встряхнула. Это действительно был килт, поэтому она осторожно завязала его вокруг его талии, недолго скорбя о потере предыдущего вида, но… — она просунула руку под мех, слегка сжав —…весьма наслаждаясь массивным шатром, который он образовывал спереди.

Его член дёрнулся в ответ, но сам он лишь стоял, наблюдая одобряющими глазами, ожидая. Затем Элла достала меховую накидку и завязала её на его плечах, вновь придав ему вид огромного, опасного принца-воина.

— Ах, — сказала Элла с ещё одной дразнящей ухмылкой и ещё одним похлопыванием по передней части его килта, прежде чем подойти к шкатулке с драгоценностями и порыться в ней. Осталось немного — на них двоих явно была надета большая часть сокровищницы Гриск — но, возможно, именно этого Натт и хотел, всё ещё вопросительно изогнув брови в ожидании.

Она начала с толстого, гладкого золотого браслета, медленно натянув его на когтистую лапу и закрепив на мускулистом предплечье. Затем то же самое с другой стороны, а потом — ей пришлось поднять следующую вещь, хмурясь, глядя на её замысловатые, гибкие плетёные верёвки — одну для верхней части руки, поверх бицепса; золотое плетение было достаточно эластичным, чтобы позволить мышцам под ним сокращаться.

Затем она продела ещё одно золотое кольцо в его левое ухо и длинную, острую на вид серьгу, почти похожую на изогнутый зуб, для правого. И, наконец, ещё одну толстую золотую цепь с огромным изумрудом на конце; когда Элла подняла её, Натт охотно склонил голову и позволил ей надеть её ему на шею.

Когда он снова посмотрел на неё, его глаза горели, многозначительно блестя, но Элла заставила себя проигнорировать это, обошла его и расплела его мокрую, растрёпанную косу. А затем снова и снова расчёсывала его густые чёрные волосы, пока он запрокидывал голову, и прошлое с настоящим внезапно слились воедино. Он был парой Эллы, её лучшим и старейшим другом; её руки слегка дрожали, когда она заплетала его прекрасные волосы, завязывала их чёрной лентой и обошла его, чтобы посмотреть на результат.

И на мгновение ей показалось, что она видит его совершенно новыми глазами. Громадный орк с тяжёлыми чертами лица, сильно сломанным носом и покрытой шрамами серо-зелёной кожей. С огромными плечами и руками, твёрдым, мускулистым торсом, дёргающимся меховым шатром. Усыпанный золотом, беззастенчиво выставляющим напоказ не только его богатство и положение среди сородичей, но и мощное, рельефное тело, гладкую, отливающую бронзой кожу.

Он был отвратителен, пугающ, шокирующ, бесстыден — а также свиреп, могуч, суров, обладал смертоносной, дерзкой красотой, от которой у Эллы перехватывало дыхание. И он был её. Он был связанной парой Эллы, её будущим мужем, отцом её детей…

Её дрожащая рука потянулась вверх, чтобы коснуться его покрытой шрамами щеки, и тут же получила быстрый, змеиный лизок чёрного языка по пальцам. Элла ахнула, сморгнула подступающие слёзы и проскользнула пальцем между этих приоткрытых губ.

— Великолепный орк, — промурлыкала она, не сводя с него глаз, говоря свою правду, пока Натт беззастенчиво сосал её палец, обвивая его языком. — Ты самое волнующее создание на свете, Наттфарр из клана Гриск. Боги, я просто хочу прижать тебя к земле и трахнуть.

Шокирующие слова сорвались с её губ без малейшего колебания, вызвав внезапную волчью ухмылку на губах Натта. А затем его рука стремительно метнулась к шкатулке, когтистые пальцы схватили и нашли…

Его. Толстое, круглое золотое кольцо, для этого места. И когда Натт поднял его перед Эллой, вопросительно изогнув брови, она охотно взяла его, а затем потянулась под его килт и извлекла его наружу.

И пока она скользила кольцом по его длине, их глаза оставались сцепленными, безмолвно говорящими, удерживаемыми на этой правде. Оно скрепляет клятву пары, — сказал Натт, и в этом был смысл, которого Элла тогда не знала — но теперь она знала, и почему-то это действительно ощущалось как ещё одна правда, ещё одна клятва, когда она надвинула его вплотную к основанию, а затем протащила эти тяжёлые яйца сквозь него, прижав своё золото вплотную к его паху. Её орк, с гордостью носящий её кольцо на той части себя, которая отныне и навсегда будет принадлежать только ей.

И внезапно показалось правильным, что Натт не взял её здесь, в тайне, где никто не мог их видеть, — а вместо этого схватил свою лампу и вывел Эллу, обнажённую до пояса, из комнаты. В коридор, где он закинул тёплую руку ей на плечо, его тёплая ладонь опустилась, чтобы обхватить её грудь. Оставив другую — проколотую — полностью обнажённой, торчащей, голодной.

При виде первого же орка, шагающего по коридору им навстречу, Элла почувствовала, как её шаги запнулись, нахлынул старый знакомый стыд — но рука Натта была тёплой, его тело сильным и близким, его глаза полыхали нескрываемой гордостью, когда он кивнул орку и пробормотал приветствие; его голос был хриплым, тёплым, торжествующим.

И этого, внезапно, оказалось достаточно, чтобы Элла держала голову высоко поднятой, а шаг был твёрдым, пока мимо проходили другие пялящиеся орки. Пока они с Наттом приближались к тому, что должно было быть залом для сборов, судя по значительному шуму, доносившемуся оттуда, и множеству орков, вываливающихся из дверей; казалось, они все говорят и смеются одновременно.

Орки легко расступались перед Эллой и Наттом, хотя многие из них замолкали, их взгляды скользили к обнажённой груди Эллы — но Элла смотрела только на Натта, на вспыхивающую гордость в его глазах, и подавляла шёпот неловкости и стыда. Она была Эллой из клана Гриск, и почему она не должна одеваться так, чтобы радовать свою прекрасную, голодную пару? Почему она не должна одеваться так, чтобы радовать себя?

Это была новая мысль, но внезапно она показалась удивительно правильной; Элла обратила внимание, возможно, впервые, на то, с какой лёгкостью она сейчас двигалась, на свободу своих рук и ног. На отсутствие какого-либо стеснения, на прекрасно выкованное золото повсюду, дразнящее и шепчущее при каждом движении. На просторы её обнажённой кожи, готовые к прикосновениям, поглаживаниям в любой момент.

Правда этого, казалось, ещё больше развеяла стыд, и, возможно, как раз вовремя, когда они вошли в переполненную, шумную комнату — а затем рот Эллы приоткрылся, и все остальные мысли растворились в небытии, потому что даже после Пира Натта она никогда не видела подобного праздника.

Здесь был бой барабанов и танцы, игры и состязания, спарринги и борьба. В одном углу возвышалось то, что казалось горой еды, включая несколько целых кабанов и множество бочек вина и эля. Здесь должны были быть сотни орков, все они смеялись, кричали и праздновали одновременно; шум был почти оглушительным, соревнуясь с барабанами и создавая грохочущий, будоражащий сердце хаос.

И посреди всего этого были орки, предающиеся наслаждениям. Не только у стен и в тёмных углах, но и в центре комнаты были сдвинуты скамьи, и на них происходило нечто, соперничавшее с тем, что Элла видела в общей комнате Скай. Орки извивались и тяжело дышали вместе, кто-то брал, кто-то отдавал, используя рты, руки и голые, выставленные напоказ зады.

И — Элла едва не поперхнулась — там были даже Гримарр и Джул. Высокая, глубоко беременная, совершенно обнажённая фигура Джул восседала на коленях Гримарра; её обнажённые бёдра медленно поднимались, обнажая массивный, блестящий от влаги орочий член, глубоко погружённый между её ног.

Благие боги. Элла внезапно не могла пошевелиться, но Натт рядом лишь рассмеялся, его коготь нежно дразнил её торчащий сосок.

— Вот тебе ещё один урок, девочка, — промурлыкал он ей на ухо. — Как оказать честь своей паре, взяв его на глазах у всех его братьев. Хочешь попробовать это со мной?

Хотела ли она. И пока Элла смотрела, как Джул опускается вниз, выгибая спину, в то время как эта массивная толщина скрывается глубоко внутри, пришло дрожащее, горячее осознание того, что, возможно, она хотела бы попробовать. Вернее, она хотела.

Во рту у Эллы пересохло, по телу бегали мурашки, лицо горело — но глядя на Натта, на свою суровую, бесстыдную пару, она чувствовала лишь дикую, отчаянную жажду, бьющуюся всё громче с каждым оглушительным ударом барабана. Она была Эллой из клана Гриск. И она хотела свою пару, тосковала по нему, нуждалась в том, чтобы выставить его красоту и силу на всеобщее обозрение.

Поэтому она дрожащей рукой схватила его ладонь, крепко сжав — а затем повела его сквозь толпу наблюдающих орков прямо к ближайшей свободной скамье. Лишь повернувшись, чтобы посмотреть на Натта, когда они дошли, впитывая удивление, тепло и пылающий голод в его наблюдающих чёрных глазах.

Но Натт не двигался, он ждал, дерзкий зверь, и медленно облизывал губы своим длинным чёрным языком. И Элле внезапно, с силой напомнило об их первой совместной ночи, о его дразнящих словах и сладких, терпеливых поцелуях. Теперь мы получим это. Поцелуй меня. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.

Язык Эллы высунулся, чтобы облизать губы, её глаза скользнули вверх и вниз по прекрасной фигуре Натта, впитывая его. И когда её руки наконец потянулись к его широким, покрытым мехом плечам, толкая его вниз, он не сопротивлялся, лишь тяжело опустился на скамью, глядя на неё жадными, потрескивающими глазами.

Оседлать его, найти путь в безопасность его тепла было легко. Её руки скользнули на заднюю часть его шеи, голова склонилась, чтобы вдохнуть тёплый, восхитительный запах. В то время как он делал то же самое с ней, его дыхание было тяжёлым, жёстким, глубоким, как будто он тоже тонул, потерявшись в силе этого момента — пара, вместе, наконец-то.

Его бёдра под ней раздвинулись шире, разводя её ноги ещё дальше поверх него, но их всё ещё разделяли два слоя одежды — по крайней мере, до тех пор, пока Элла не почувствовала, как рука Натта дёрнула за её килт. И внезапно кожа полностью спала — и Элла оказалась совершенно обнажённой, оседлавшей орка на празднике. Её ноги широко раздвинуты, голый зад полностью выставлен напоказ, набухший влажный жар заметно, отчаянно пульсировал в поисках облегчения.

Шок и стыд вернулись снова, обрушившись на Эллу с яростной силой; ей стоило огромных усилий удержаться от того, чтобы не вскочить и не убежать — но внезапно тёплые руки Натта оказались здесь, на её горящем лице, заставляя встретиться с его ошеломлёнными чёрными глазами.

— Ты делаешь мне честь, моя храбрая девочка, — выдохнул он. — Ты делаешь честь своей паре, когда демонстрируешь свой голод на глазах у всех. Ты делаешь мне честь, когда ты обнажена, привязана по запаху, истекаешь влагой ради меня. Ты делаешь мне честь, когда… — он опустил одну руку и скользнул пальцем между её ног, заставив её влагу безумно сжаться вокруг него, — …ты выставляешь напоказ своё сладкое пухлое лоно для меня и показываешь, что единственный запах на нём, единственное семя в нём — мои.

Последние слова прозвучали как рычание, его мокрый палец медленно поднялся к губам, язык длинно и дразняще изогнулся вокруг него.

— Сделай мне честь, — выдохнул он; слова отозвались глубоким, стучащим жаром в обнажённом, отчаянно сжимающемся паху Эллы. — Покажи мне.

Голод бился в такт барабанам, с каждым прерывистым вдохом из рта Эллы, и каким-то образом её голова кивнула, зубы прикусили губу, ресницы дико затрепетали.

— Ах, Наттфарр из клана Гриск, — прошептала она. — Я покажу.

Она почти чувствовала на вкус ответный всплеск его желания, захватывающий дыхание и связывающий их вместе — и когда она почувствовала твёрдый импульс его паха, прижавшегося к ней сквозь щекочущий мягкий мех, этого оказалось каким-то образом достаточно. Достаточно, чтобы пальцы Эллы заскользили вниз, дёрнули завязку на его талии, отбрасывая мех в сторону, и обнажили… это.

Он подскочил перед ней, огромный, набухший, уже обильно сочащийся из щели. И перевязанный у основания золотом так туго, что она почти видела, как пульсирует этот огромный член, чувствовала, как отчаянно он этого хочет, как ему нужно разорвать её на части…

Поэтому Элла удерживала этот взгляд и изо всех сил старалась игнорировать всё нарастающую тишину позади них, ощущение любопытных глаз, наблюдающих за её обнажённой кожей. В то время как её дрожащие руки потянулись вниз, нашли эту толстую твёрдость — а затем направили её гладкую, сочащуюся влагой головку к себе, погружая её глубоко в свой обнажённый, унизительный, истекающий соками жар.

Натт издал грубое, раскатистое рычание от прикосновения; одна его рука скользнула по бедру Эллы, другая поднялась, чтобы нежно потянуть за кольцо в её соске. Вызвав сдавленный вздох из её губ, отчаянное сжатие её обнажённой влаги вокруг твёрдой, скользкой головки, едва проникшей внутрь.

Но когда Элла собралась опуститься вниз, чтобы принять его глубоко — возможно, чтобы скрыть это шокирующее зрелище от наблюдающих глаз за спиной, — Натт лишь зашипел сквозь острые зубы и снова нежно дёрнул когтем за её кольцо в соске. Притягивая её верхнюю часть тела ближе к себе, выгибая её голый зад ещё сильнее. Удерживая её в ловушке этого шокирующего момента, с её сжимающейся, жадной влагой, сидящей на его голодной головке; непристойное зрелище, открытое для каждого взгляда позади…

— Поцелуй меня, — приказал Натт мягко; его язык медленно и восхитительно облизнул губы. — Попробуй моё семя на вкус. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.

Это были те же самые слова, что он произнёс в их первую совместную ночь — но на этот раз Элла знала все его истины, знала, что она в безопасности. И внезапно это оказалось самым важным; она почувствовала, что кивает, удерживая этот взгляд, — а затем… подчинилась. Её обнажённое тело жадно, открыто целовало рвущийся вперёд орочий член её связанной пары, беззастенчиво сжимаясь и раскрываясь навстречу ему, на глазах у всей горы.

И Натт жаждал этого, он набухал и вибрировал, прижимаясь к ней, шепча о своём удовольствии, одобрении, гордости. И с него действительно капало, или, возможно, это была она; скользкая влага текла по её голому бедру — и Элла вскрикнула, когда рука Натта метнулась вниз, чтобы поймать её, размазывая по коже.

— Грязная девочка, — выдохнул он. — Уже протекаешь сильным семенем своей пары.

Но ему это нравилось, он хотел большего, и Элла выгнула спину, чувствуя, как её тело посасывает и толкается навстречу его рвущейся твёрдости, выпивая его, выплёвывая — и там было ещё больше, сочившееся из неё, скользящее вниз по его толстому стержню на этот раз. Это действительно вызвало резкий стон из его рта, его зубы щёлкнули, а тело Эллы было отчаянным, жаждущим, пылающим…

— Мне нужно больше, — задохнулась она, глядя на него, и ей было всё равно, кто знает, кто слышит, кто видит её отчаянно сжимающуюся, сочащуюся влагой киску, дико целующую твёрдый как камень член её пары. — Пожалуйста, Натт. Дай мне это. Трахни меня.

Слова прозвучали слишком громко, слишком сдавленно, заполняя дрожащую тишину вокруг них — но Натт всё ещё лишь тяжело дышал, глядя на неё сквозь ресницы, ожидая, ожидая. И сквозь дико колотящийся хаос Элла узнала этот взгляд, знала его, хранила его близко и безопасно как свой собственный. Он хотел, чтобы она сказала правду перед всей его роднёй.

— Пожалуйста, — выдохнула она, глядя в эти глаза. — Поцелуй меня, Натт. Попробуй меня на вкус. Наполни меня. Почувствуй, какая я мокрая для тебя. Как тебе легко.

Он был таким, он мог, его огромный жар был таким скользким, гладким и сужающимся к концу, созданным, чтобы наполнить её, чтобы найти путь внутрь. И он делал это, погружаясь лишь немного глубже, его головка наконец-то медленно раскрывала её, о боги…

— Почувствуй меня, Натт, — выдохнула Элла. — Почувствуй себя внутри меня. Почувствуй, как я жажду выпить твоё семя. Узнай, каково это… — её грудь тяжело вздымалась, ресницы трепетали, — …наполнить свою связанную пару, которая знала на вкус только тебя, и которая сдержала свою клятву перед тобой, и подарила тебе своё кольцо. Узнай, каково это — делать это на глазах у всей твоей родни и наполнять её своим семенем, пока они свидетельствуют эту правду.

Это работало, боги на небесах, это работало; тело Натта погружалось всё глубже внутрь неё, горячее и близкое, пока его взгляд удерживал её взгляд со свирепой, сверкающей силой. Туже, глубже, жёстче, его тело содрогалось, дыхание прерывалось, каждый мускул был напряжён и сжат, он должен был, он должен был дать ей это, пожалуйста…

— Да, Натт, — выдохнула Элла, хрипло и бездыханно. — Ты возьмёшь меня, ты пронзишь меня, ты накормишь меня, наполнишь и будешь трахать, пока я не закричу, ты зальёшь меня своим семенем и подаришь мне сына…

И вот оно, блядь, вот оно: грязные слова Эллы встретились с грязным, напористым поцелуем члена Натта — и с одним гортанным, заставляющим сердце замереть стоном он погрузился до самого конца. Пах Эллы плотно и вплотную прижался к его паху, сжимая твёрдое шепчущее золото его кольца. Скрепляя их обет, запечатывая его крепко и мощно между ними.

— Блядь, — простонала Элла, выгибаясь и тёршись о него, потому что, чёрт возьми, это было так хорошо, вспыхивая дико и неистово внутри неё. Нуждаясь в этом так же сильно, как и она, нуждаясь в том, чтобы целовать её, пить её, поглощать её заживо, нуждаясь в том, чтобы подарить ей сына…

Его бёдра рванулись вверх, а её — вниз, и блядь, блядь, блядь, Элла извивалась, дёргалась, кричала. Принимая в себя удар за ударом, подпрыгивая, покачиваясь и отчаянно цепляясь за него; яростная, напористая, воющая правда, которой была её пара, её Натт, берущий её, отдающий себя, целующий её — и одним движением языка он поймал изгиб её шеи, и комната стала белой и ослепляющей, когда его острые зубы сомкнулись, вонзаясь с криком в её кожу, в её душу. Выпивая её, выпивая её заживо, целуя, трахая и поклоняясь ей, вонзаясь так глубоко, что весь мир замер…

Его взрыв, казалось, потряс комнату, брызнув внутрь Эллы с такой силой, что боль пронзила её вслед за этим. Выплёскиваясь волна за волной, наполняя её, помечая её, заливая её, в то время как её воющее тело вспыхивало, толкалось и пило. Всё ещё неистово целуя его рвущийся, извергающийся член, даже когда он целовал её в ответ, пронизывая её насквозь силой своего обещания.

Это была… радость. Это была сила, красота, мощь, это была клятва, воплощённая в жизнь, это было благословение. Это была Элла из клана Гриск, полностью обнажённая на члене своей пары и под его зубами, пьяная от его щедрости, от сладкого, мягкого поцелуя его губ на её шее. От дикой, мощной правды в его моргающих, влажных глазах.

— Ах, — прошептал Натт, нетерпеливо утирая влажную щёку ладонью — а затем он притянул Эллу к себе, сильно, надёжно в жар своих объятий. И Элла вцепилась в него в ответ, сжимая со всей силой, на которую была способна, глубоко зарываясь своим залитым влагой лицом в его шею.

— Ах, моя девочка, — выдохнул он, и внезапно он начал покачиваться вместе с ней, его руки трепетали на её спине, в волосах. — Я снова пустил тебе кровь. И твой стыд, я знаю, или твой гнев, ты сердишься, ты боишься…

Он резко отстранился от неё, его когтистые пальцы теперь гладили её лицо, приподнимая его. Отчаянно вытирая её мокрые щёки, словно пытаясь прогнать её страдания силой своих рук, и Элла схватила эти руки, крепко сжала. А затем улыбнулась, медленно и искренне, глядя в глаза своей паре.

— Всё хорошо, Натт, — услышала она свой голос, тёплый, пылкий. — Это так хорошо. Ты такой хороший. Я… — она сделала глубокий, дрожащий вдох, — …так счастлива. Так благословлена тем, что наконец-то снова нашла свою пару.

Натт дёргано кивнул, его глаза всё ещё были почти болезненно яркими.

— Аква благословила нас, — прошептал он. — Она приняла твоё подношение и твою драгоценность и благословила тебя.

Её драгоценность. Помолвочное кольцо, которое Элла оставила в его стене. И когда Натт успел это увидеть, она в тот момент не могла понять — но его руки опустились на обнажённый живот Эллы, широко раскинувшись.

— Аква благословила тебя, — повторил он, на этот раз тише, его взгляд опустился вслед за руками. — Ты просила о сыне перед всеми пятью кланами.

Подождите. Натт действительно имел это в виду, из его глаз снова потекли слёзы по щекам, и Элла вздрогнула, глядя на него; дыхание перехватило, мысли внезапно и дико забились.

— У меня даже не было месячных, — прошептала она. — Ты сказал… ты сказал, что я не должна… что семени ещё не должно быть…

Но Натт моргал, глядя на неё, его глаза всё ещё источали влагу, правду.

— Не должно быть, — прошептал он. — Я не лгал тебе. Но теперь, когда ты преподнесла мне этот великий дар… — его глаза крепко зажмурились, снова открылись, — …я почувствовал, как он распускается внутри тебя. Стремясь встретиться с моим.

О. И Элла сейчас была полностью залита семенем Натта, и любая мягкость, которая ранее снизошла на него, снова полностью исчезла, сменившись лишь огромной тяжестью, наполняющей её, блокирующей выход его семени. Желая этого, желая этого так сильно, что он всё ещё плакал от этого, его глаза умоляли, говоря: не отвергай это, не отвергай меня, пожалуйста…

Но была только любовь, тепло, привязанность, покой. И даже удивительное, шепчущее предвкушение того, что должно было произойти дальше. И, не сводя глаз с Натта, Элла наклонилась, вытерла его мокрые щёки и поцеловала его. Поцеловала его в губы, нежно и сладко, в то время как её всё ещё пронзённое лоно целовало его твёрдую, подёргивающуюся тяжесть внутри неё.

Его стон был глубоким, надломленным, потерянным, но он отвечал на поцелуй, как внутри, так и снаружи, сверху и снизу. Уже выплёскивая ещё больше семени в неё, Элла чувствовала это, она была так переполнена, что наверняка не смогла бы удержать всё это внутри — но затем эта твёрдость словно разбухла ещё больше, запирая всё в ней, в то время как она рефлекторно сжалась в ответ, замкнувшись в ловушке его силы.

Не двигайся, безмолвно шептали поцелуи Натта, пожалуйста, не отнимай это у меня, и Элла не двигалась, не могла. Могла лишь отвечать на его поцелуи, на его дыхание, давать ему это, пока он раз за разом опустошал себя в ней, а праздник бушевал вокруг них, и бой барабанов отбивал ровный ритм вместе с её сердцем.

Когда Натт наконец отстранился, он выглядел ошеломлённым и почти дезориентированным, его глаза были потрясёнными и моргали, большое тело было потным и липким. Его руки всё ещё дрожали на плоском животе Эллы, когти широко растопырены под золотом её пояса.

— Ах, — прошептал он, глядя ей в глаза с дрожащим, тихим благоговением. — Мы сделали его, я знаю.

Сделали его. Его. Это слово вызвало глубокую, нутряную дрожь по всей спине Эллы — его — а затем, по причинам, которые она совершенно не могла постичь, она рассмеялась. Рассмеялась, её руки вцепились в изумлённое лицо её пары, в то время как её плечи сотрясались, а мир разворачивался радостью.

— Сделали?! — выдохнула она, дико ухмыляясь — а затем притянула Натта к себе, обняв его так крепко, как только могла, прежде чем снова отстраниться. — Ты… — она ткнула его в грудь, — …самый ужасающий, коварный орк из всех возможных, Наттфарр из клана Гриск. Я говорила тебе о твоей шокирующей мужской силе. Я говорила тебе.

Натт настороженно разглядывал её, склонив голову, его губы дёргались.

— Не думаю, что тебе стоит смеяться, девочка, — тихо сказал он. — Выносить сына орка — не пустяк для женщины.

Руки Эллы, казалось, сами по себе переместились на живот, широко раскинувшись в удивлении, даже когда она продолжала улыбаться ему, возможно, даже теплее, чем прежде.

— Да, — сказала она, закатив глаза. — Я знаю это, Натт.

Он ответил низким, не совсем злым рычанием, и Элла снова притянула его к себе и поцеловала. Чувствуя, как жар кружится и роится, когда он ответил на поцелуй, охотно, нежно, его рука скользнула в её волосы, язык медленно и ласково сплёлся с её языком.

— Мы всё придумаем, Натт, — сказала Элла, когда он снова отстранился, всё ещё не сводя с неё пристального взгляда. — Мы профинансируем твою науку и твои исследования. Наймём хороших врачей и акушерок. Я самая богатая наследница в стране, знаешь ли.

Она одарила его своим лучшим притворно-высокомерным взглядом, откинув волосы за спину, и наконец-то появилась его улыбка — медленная, острозубая, приподнявшая уголок его всё ещё дрожащего рта.

— Ах, это правда, — сказал он. — Но во всех моих мечтах об этом я и не смел думать, что ты будешь смеяться после того, как я наполню тебя своим сыном. Тебе не стоит так подстрекать свою пару, девочка. Ты не знаешь, что я могу сделать с тобой дальше.

Элла не смогла подавить стон, вырвавшийся из её горла, и в ответ Натт тоже рассмеялся, глубоко, восхитительно и тепло. Но затем он посерьёзнел, его глаза вернулись к её глазам, когтистые руки широко раскинулись на её животе.

— Я также заставил тебя пропустить этот праздник, — сказал он, и когда Элла с запозданием огляделась, она обнаружила, что шум вокруг них действительно значительно стих, и в комнате осталось всего несколько десятков орков, большинство из которых застыли в позах, похожих на их с Наттом, многие из них спали.

— О, — сказала она, и тут пришло странное, кружащееся осознание того, что они, должно быть, провели так несколько часов, и… — она экспериментально покрутила шеей, — …она очень затекла, а также… — она зевнула, — …очень устала.

— Что ж, — легкомысленно сказала она. — Я определённо провела время впечатляюще. А все остальные? Ты заметил? Трейн снова добрался до ягодного сока?

Натт лишь недоверчиво моргнул, глядя на неё, и медленно, с недоверием покачал головой.

— Я сею первое из моего потомства в тебе этой ночью, — промурлыкал он, — а ты размышляешь о Трейне и ягодном соке. Ах… — он склонил голову, внезапное веселье вспыхнуло в его глазах, — …ты просто хотела посмотреть, возьмёт ли его Варинн снова, не так ли? Неужели вид того, как Даммарр получает по заслугам, разжёг твой голод к подобным зрелищам? Моя грязная, похотливая маленькая девочка.

Он сурово покачал головой, изображая крайнее неодобрение, и, размахивая руками и ногами, Элла толкнула его вниз, на спину на скамью. Но он легко развалился на ней, притянув её к себе сверху, в то время как его твёрдость оставалась сильной и скрытой внутри. И это было восхитительное чувство, внезапно: усталое тело Эллы растянулось на его тёплом, шелковистом теле, она снова зевнула и уткнулась лицом ему в шею.

— Мой грязный, коварный орк, — промурлыкала она. — Это всё твоих рук дело, знаешь ли. Без твоего шокирующего влияния я могла бы вырасти настоящей, порядочной леди.

Смех Натта был хриплым и непритворным, сотрясая его грудь под ней.

— Ты — леди? Это всегда было смешно, девочка. Если бы ты действительно вышла замуж за этого мерзкого человека, он довёл бы тебя до срыва, и тогда ты бы съела его во сне.

Элла тоже рассмеялась и устроилась поудобнее на нём.

— А ты бы пришёл, смотрел и радовался.

— Ах, — сказал он, тоже посмеиваясь. — Хотя я бы предпочёл выпотрошить его или отрубить ему голову. Если бы ты даровала мне это в ту самую первую ночь, как я просил, мне бы вообще не пришлось тебя похищать.

— О, так в этом сценарии ты жалел бы именно о похищении? — спросила Элла, подняв голову, чтобы закатить глаза. — Коварный, злой орк. Тебе понравилась эта часть.

— Ах, и тебе тоже, — парировал Натт. — Несмотря на все твои красивые протесты, ты делала всё, о чём я просил. И с этим, и со всем остальным. Ты хотела сбежать от этого человека и от этой пустой жизни леди, и вернуться ко мне.

Слова словно ударили во что-то, осев глубоко внутри, раскрываясь как правда. Правда, которую Элла до конца не осознавала до этого самого момента. Натт почуял её. Он знал.

— Я действительно хотела сбежать от той жизни и вернуться к тебе, — тихо сказала она. — Спасибо, что сделал это возможным, Натт. Спасибо, что показал мне другой путь. Спасибо, что вернулся ко мне и… увидел меня.

Натт понял, что она имела в виду, как всегда; его голова торжественно кивнула, тёплые руки сомкнулись у неё на спине. Удерживая её обнажённое, липкое тело в ловушке своих объятий, в огромной комнате, усеянной такими же обнажёнными орками, и в этот момент это было умиротворение, непохожее ни на что, что Элла когда-либо испытывала.

— Я тоже благодарю тебя за то, что ты увидела меня, — сказал Натт, его голос был таким мягким. — Спасибо, что узнала мою правду и рассказала мне свою. Спасибо, что помогла мне занять место Говорящего, а затем помогла мне его сохранить. Мне это было нужно. Больше, чем ты думаешь.

Но Элла тоже знала его, и она кивнула, быстро и горячо, не сводя с него глаз. Наблюдая, как они шепчут о покое, надежде, любви. О радости.

— А теперь спи, моя девочка, — сказал Натт, моргая своими сияющими глазами, и в них снова вернулась теплота и лёгкая тень неодобрения. — Тебе нужно вырастить целого орчёнка. Ты даже не представляешь, насколько это будет утомительно, глупая женщина.

Элла снова закатила глаза, но послушно опустила голову ему на шею, чувствительно ущипнув зубами в знак протеста. Наслаждаясь ответной вспышкой его твёрдого тела, всё ещё находящегося внутри неё, и… — она дёрнулась назад, чтобы посмотреть, — …тому, как её предыдущий укус ещё не до конца зажил, крошечные следы зубов были едва заметны в угасающем свете костра.

— Ах, ты пометила меня, девочка, — промурлыкал Натт. — Как наверняка пометишь снова, как внутри, так и снаружи. А теперь спи, мой прекрасный, грязный зверь. Я буду оберегать тебя.

В безопасности. И с чистым, искрящимся утешением этой правды, ярко сияющей в её душе, Элла наконец закрыла глаза и уснула.

Вечеринка по случаю новоселья Эллы Ридделл должна была стать идеальной.

Она и была идеальной, — твёрдо сказала она себе, окинув оценивающим взглядом толпу людей, в данный момент заполнявшую бальный зал поместья Эшфорд. Она позаимствовала у орков несколько идей о том, как нужно проводить настоящие праздники, и организовала игры, танцы, музыку и множество столов, уставленных шокирующим количеством еды и напитков. В одном углу даже сидели двое орков-барабанщиков, Бьорр и Отан из клана Эш-Кай, отбивая ровный, весёлый ритм.

— Вы прекрасно выглядите, маленькая мисс, — раздался знакомый голос, и Элла легко повернулась к прервавшему её человеку. Это был их пожилой сосед мистер Кемп; он разглядывал её с явным любопытством, его взгляд задержался на её веснушчатом лице, разных серьгах, на безошибочно угадываемой округлости живота под облегающим, стильным платьем. — Мне было жаль слышать новости о лорде Тови, но это огромная удача, что ваши адвокаты всё-таки нашли способ оставить вас здесь, в старом доме.

— Да, они сработали очень умно, — сказала Элла с быстрой улыбкой. — Я так рада, что остаюсь здесь навсегда. И хотя мы с лордом Тови сохранили сердечные отношения, перспектива навсегда покинуть свой дом была для меня слишком тяжёлой.

Мистер Кемп кивнул, устремив на Эллу понимающий, проницательный взгляд, который снова на мгновение скользнул к её располневшей талии.

— Что ж, я уверен, вы пойдёте дальше, — многозначительно сказал он. — Или, возможно, вы уже это сделали?

Даже мысль об этом вызвала вспышку тепла в животе Эллы и румянец на щеках. Она сделала куда больше, чем просто пошла дальше — на самом деле, они с Наттом поженились сразу же, много недель назад, на небольшой, радостной церемонии под деревьями; обряд провёл человеческий священник, и они обменялись новыми, парными, настоящими кольцами. Гладким золотым кольцом для Натта, которое ровно легло рядом с кольцом его отца, и прекрасным кольцом из золота с изумрудом для Эллы, новым и блестящим, выкованным в кузнице Гриск.

А позже, глубоко в недрах горы, они провели традиционную церемонию Гриск и обменялись гораздо более шокирующими драгоценностями. Элла надела новое, ещё более толстое золотое кольцо вплотную к паху Натта, а он протолкнул гладкое, тяжёлое золотое кольцо глубоко и скрытно внутрь неё.

Элла носила это кольцо сегодня вечером — она чувствовала его тихую тяжесть там, постоянное шепчущее дразнение, — и её рука рефлекторно опустилась к талии, снова привлекая взгляд мистера Кемпа.

— Да, на самом деле, я кое с кем встречаюсь, — с запозданием ответила она. — Хотя пока я держу это в секрете, до тех пор, пока всё не уладится.

Всё это было частью генерального плана — плана, к которому Элла и Натт охотно приступили в последние месяцы под мудрым руководством Гримарра и Джул. Они не торопились с введением Натта в прежнюю жизнь Эллы, особенно чтобы избежать нежелательных вопросов об Альфреде, или о наследстве, или о грохочущих шёпотах войны, — которые, к счастью, пока так и оставались лишь шёпотами. А тем временем их целью было последовательно использовать обширные ресурсы и значительное влияние Эллы не для того, чтобы шокировать, требовать или давить — а чтобы осторожно, методично поддерживать этот мир, сближая орков и людей.

И сегодняшняя вечеринка была ещё одним тихим шагом вперёд. Показ беременности Эллы соседям и знакомым, а также представление орков в её доме в безобидной, не несущей угрозы форме. В то же время это было настоящее новоселье, празднование того, что все юридические формальности наконец завершены, и дом Эллы по праву и навсегда перешёл под её с Наттом управление.

— А ваша матушка? — спросил мистер Кемп Эллу, бросив на неё ещё один проницательный взгляд. — Она вполне довольна всеми этими новыми обстоятельствами?

Элла не пыталась скрыть поморщившееся лицо, потому что её мать, пожалуй, была самой трудной частью всего этого. Не было никакой возможности сохранить Натта в тайне от всех, и, разумеется, пришлось рассказать обо всём матери Эллы, а также прислуге. И если слуги пока хранили разумное молчание — Элла сопроводила эту шокирующую информацию столь же шокирующим повышением жалованья, — то её мать немедленно закатила не менее трёх истерик, сопровождая их многочисленными угрозами разоблачения и разорения.

Но Элла сумела сохранить твёрдость во всём этом, предложив матери щедрое содержание и переезд на постоянное место жительства в новую резиденцию по её выбору. Предложение, которое её мать в конце концов, хоть и с презрением, приняла, решив переехать на другой конец континента, в столицу королевства, что оказалось гораздо предпочтительнее для всех.

— Да, мама кажется вполне довольной жизнью в Вулфене, — ответила Элла. — Думаю, ей гораздо больше нравится в городе, где она может вращаться в кругу единомышленников, наслаждаться модой и вечеринками. Чем торчать здесь со мной по соседству с Горой Орков.

Мистер Кемп поморщился, бросив многозначительный взгляд на Бьорра и Отана в углу.

— Что ж, в отношении этой проклятой горы она отчасти права, — возразил он. — И, должен сказать, с вашей стороны это странный выбор — пригласить их на вечеринку.

Но Элла лишь снова улыбнулась и не по-ледибаски пожала плечами.

— Я полна решимости поддерживать этот новый мир между людьми и орками, — сказала она. — А Бьорр и Отан — превосходные музыканты, к тому же очень любезные. Хотите, я вас представлю?

Глаза мистера Кемпа пугающе вылезли из орбит, но любопытство взяло верх, и он, наконец, неуверенно кивнул. Элла тут же взяла его под руку и повела туда, где в данный момент отдыхали Бьорр и Отан; Отан уже одаривал острозубой улыбкой стоявшую неподалёку хорошенькую молодую женщину, чьё лицо стремительно заливал густой, смущённый румянец.

Элла быстро их представила, вовлекая всех троих в сносную беседу о состоянии местной охоты — пока её грубо не прервало внезапное появление Теппо, Томми и Трота. Они бросились к ней, вертя своими пушистыми, извивающимися тельцами вокруг её юбок и радостно лая все разом, с нескрываемым возбуждением собак, которым не терпится поделиться важными новостями.

— Прошу прощения, вам придётся меня извинить, — сказала Элла мистеру Кемпу, подхватывая Томми на руки. — Я скоро вернусь.

С этими словами она последовала за Теппо и Тротом через шумный бальный зал к небольшой боковой двери. Она вела в задний коридор для прислуги, и Элла почувствовала, как учащается её пульс, пока она шла за собаками по тихому, полутёмному коридору. В сторону малой гостиной, раздвижная дверь которой в данный момент была закрыта — но первые две собаки уже приоткрыли её на щель, протиснув свои вертлявые тельца, и Томми выпрыгнул из рук Эллы, чтобы броситься за ними.

Элла тихо последовала за ними, протиснувшись в дверь и почти закрыв её за собой. В комнате было темно, она тонула в глубоких тенях, но собаки бросились прямо через неё. Туда, где большая, мускулистая тень небрежно прислонилась к противоположной стене, рядом с открытым окном. Натт.

Собаки уже лаяли и вертелись вокруг него, требуя немедленной награды за свои труды, и Элла улыбнулась, когда Натт уступил им: опустился на колени и неспешно погладил и почесал каждую по голове, прежде чем тихо приказать им выйти за дверь. Чему они с неохотой подчинились, снова протиснув свои маленькие тельца мимо Эллы, в то время как Натт медленно выпрямился во весь рост и встретился с ней взглядом.

Из-за всех этих проклятых приготовлений к вечеринке они не виделись почти два дня, и его запах уже расплывался в воздухе; от одного вида Натта у Эллы подкашивались ноги. И со сдавленным, прерывистым вдохом она бросилась через всю комнату — прямо в его тёплые, ожидающие объятия.

Он крепко обнял её, покачивая из стороны в сторону, его голова уже уткнулась ей в шею, а дыхание было медленным, благоговейным, глубоким.

— Ах, — промурлыкал он с тяжёлым вздохом и лёгким укусом острых зубов за её кожу. — Это было слишком долго, моя девочка.

Элла отчаянно кивнула, её руки нашли его лицо и потянули вниз для жаркого, голодного поцелуя. Мягкого, сладкого, сочного; его длинный язык сплёлся с её языком, рассыпая яростные искры голода далеко под её кожей.

На нём был только килт, и изголодавшиеся руки Эллы уже цеплялись за него, чувствуя за ним его выпирающую твёрдость — но Натт хрипло рассмеялся и перехватил обе её руки. Подняв их у неё над головой и отстранив её от себя, чтобы хорошенько рассмотреть; оценивающий взгляд его глаз был едва различим в темноте.

— Только посмотри на это, — промурлыкал он, и его голос звучал низко, с признательностью. — Моя прекрасная, грязная девочка сегодня играет роль настоящей леди. Это новое платье, да? Сшитое только для того, чтобы выставить напоказ моего сына?

Одна из его рук опустилась ей на талию, широко и тихо, с благоговением раскинувшись на ней, и Элла мелко, дрожаще кивнула. Заслужив в ответ вспышку одобряющей, острозубой улыбки, а затем скольжение его руки вверх, обхватывая её уже налившуюся грудь.

— А также для того, чтобы скрыть мои драгоценности, — промурлыкал он, перебирая пальцами ребро твёрдого кольца под несколькими слоями ткани. — Какая благопристойная, милая леди сегодня вечером, притворяющаяся, будто никогда не надела бы орочьи кольца в свои соски.

Казалось, Элла могла лишь кивать и всё глубже выгибаться навстречу восхитительному жару его прикосновений, теплоте его мягкого голоса. Навстречу правде его второй руки, поднявшейся, чтобы обхватить её с другой стороны, поддразнивая новое золотое кольцо там. Которое он на этот раз надел под бдительным присмотром Эфтерара, убедившись, что не было никакой боли, и что Элла по-прежнему сможет без проблем кормить их сына грудью.

— Ах, но я-то знаю лучше, — продолжил волнующий голос Натта, и быстрым, плавным движением его руки взметнулись к глубокому вырезу платья Эллы, скользнув внутрь — и прежде чем она успела сообразить, что произошло, её груди вывалились поверх платья, выглядя полными, торчащими и совершенно непристойными; их золотые кольца поблескивали в темноте.

— Натт, — прошептала Элла, бросив возмущённый взгляд на не до конца закрытую дверь, но он ответил лишь низким рычанием и предупреждающим подёргиванием за кольцо в её соске.

И пока Элла смотрела, пересохшим ртом, он потянулся когтем к ожерелью, которое было на ней — длинной, тонкой золотой цепочке, обёрнутой в несколько раз, — а затем сорвал его с беззаботной лёгкостью того, кто сам его ей подарил. Затем он осторожно продел цепочку сначала в одно кольцо соска, потом во второе, стянув их вместе, и отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

— Заметь это, — промурлыкал он, нагло протянув руку и дёрнув за один конец свисающей цепочки, посылая сильные разряды удовольствия в обе груди одновременно. — Такая хорошенькая, настоящая леди никогда не должна носить связанные соски под своим нарядным платьем. Не так ли?

Элла тяжело сглотнула, покачала головой, и Натт плавным шагом снова приблизился к ней, его аппетитный запах закружился в воздухе.

— И настоящая леди, — выдохнул он, схватив щедрую охапку её тяжёлых юбок, — никогда не пожелала бы, чтобы орк залез ей под юбку на такой изысканной вечеринке.

Элле пришлось подавить стон, но она снова покачала головой, и в ответ Натт одарил её широкой, острозубой улыбкой.

— Говори, моя милая леди, — промурлыкал он. — Чему такая, как ты, никогда не должна радоваться на столь изысканной вечеринке?

Его рука уже скользила вверх по её бедру, тёплая, целеустремлённая и властная, и ресницы Эллы затрепетали, её взгляд был по-прежнему прикован к его глазам.

— Леди вроде меня, — выдохнула она, бесстыдно и задыхаясь, — никогда не должна соглашаться быть насаженной на длинный язык орка на такой вечеринке.

Улыбка Натта была широкой и волчьей, от неё плавился позвоночник — и в следующее же мгновение он опустился перед ней на колени, толкая её юбки ей в руки. Безмолвно говоря: держи их, я хочу, чтобы ты видела, что я с тобой делаю — и Элла жадно задрала их вверх, пожирая глазами это зрелище. Зрелище сурового, порочного орка, стоящего перед ней на коленях, наклоняющегося, чтобы прижать мягкий, сладкий поцелуй к её обнажённому, округлому животу, в то время как его осторожные руки скользнули вниз, между её ног, раздвигая её набухшие губы…

Не было никакого предупреждения, только внезапный, шокирующий толчок его скользкого, массивного языка, погрузившегося глубоко внутрь. Вырвав из губ Эллы звук, очень похожий на крик; она с запозданием зажала рот рукой, глядя сверху вниз в наблюдающие, сверкающие глаза Натта. На яростный поцелуй его рта, лёгкое касание его зубов, изгибающуюся, извивающуюся пытку его длинного языка, уже ныряющего, скручивающегося и причмокивающего внутри неё.

— Блядь, — сдавленно произнесла Элла в ладонь, изо всех сил стараясь раздвинуть ноги шире, принять его глубже — и быстрым, не требующим усилий движением Натт закинул её левую ногу себе на плечо, пока его сильные руки удерживали её, пойманную в ловушку, широко раскрытую. Его язык и его поцелуи давили всё жёстче, всё сильнее, его горячий, скользкий рот теперь был полностью открыт на ней, поглощая её целиком, непристойно, дико и бесстыдно — и Элла подавила ещё один крик, когда почувствовала, что его язык за что-то зацепился. За её тайное золотое кольцо, спрятанное глубоко внутри.

Натт застонал ей в живот, на мгновение закрыв глаза; в комнате внезапно повисла неподвижность, застыв вокруг них. С орком, стоящим перед ней на коленях в мольбе, его острозубый, смертоносный рот широко и нежно раскрыт над всеми её самыми сокровенными местами, его язык зацепился за его золото, за его обещание.

И когда Элла тяжело сглотнула, она почувствовала, как этот ловкий язык обхватил его золото, надвигая его на себя. Стягивая его вниз, а затем и вовсе выталкивая из неё, оставляя её пульсирующую влагу открытой, пустой, лишённой чего-то важного — но вместо этого перед ней предстало это зрелище: её порочная пара, его порочный язык, окольцованный её золотом, он облизывает губы с ослепительным, смертоносным намерением.

Он поднялся на ноги без предупреждения, быстро опустив ногу Эллы обратно на пол; его сильные руки нашли её лицо, когти широко растопырены. А затем этот прекрасный, скользкий язык скользнул между её губами, открывая для него её рот, проталкивая это золотое кольцо глубоко внутрь.

Оно было на вкус как она, он был на вкус как она, и его потрескивающие глаза, смотревшие в её глаза, говорили, вообще не произнося ни слова. Мне нравится находить моё золото внутри тебя, шептали они. Мне нравится знать, что ты всегда моя, даже когда играешь роль настоящей леди.

Он отстранился от неё, оставив только кольцо, и Элла переместила его на свой собственный язык, коснувшись им своих приоткрытых губ. Говоря в ответ: Да, Натт. Твоя. Навсегда.

Его горло судорожно дёрнулось, ресницы затрепетали, рука раскрылась на её щеке.

— Моя прекрасная, милая леди, — промурлыкал он, так гладко, так восхитительно. — Которой сначала связывают её пухлые соски, а затем она умоляет орка всунуть язык в её лоно. И которая теперь… — опасность вспыхнула, загорелась в его глазах, — …будет умолять об орочьем члене, чтобы он вытрахал её тугую маленькую задницу.

Элла едва не поперхнулась своим кольцом, её лицо вспыхнуло, и на мгновение она замерла, уставившись на него, пока этот образ — и эти слова — звенели в её мыслях. Грязный словарный запас Натта только расширился за последние месяцы, поскольку он прощупывал глубины её правды в поисках самых постыдных слов, какие она только знала, но он ведь не мог в самом деле… — на ней было новое платье, ей нужно было вернуться на вечеринку…

Но Натт поднёс единственный коготь к цепочке, соединявшей её обнажённые соски, и бесстыдно, целенаправленно дёрнул за неё.

— Настоящая, порядочная леди, — выдохнул он, приказывая, — которая будет умолять орка о жёстком, грубом трахе в задницу на своей изысканной вечеринке, пока держит кольцо лона своего орка во рту. Да?

Голод нарастал, колотился, разом сметая все протесты Эллы; она, раскрасневшаяся, кивнула, собралась с духом — а затем послушно отвернулась от него, слегка нагнувшись и прижав ладони к стене позади себя.

— Да, милорд, — прошептала она сквозь кольцо, всё ещё находившееся у неё во рту. — Я хочу, чтобы вы…

Натт уже снова задирал её юбки, обнажая её голый зад, притягивая её бёдра к себе. Раздвигая её для себя, обнажая всё с лёгкой, эффективной привычностью, и Элла дрожала, трепетала, слова застряли в горле, сдавленные…

Последовал лёгкий, целенаправленный шлепок по её заду, предупреждающее сжатие когтистой лапы на её коже. А затем ощущение, шокирующее, волнующее и пугающее: единственный когтистый палец медленно, нежно и смертоносно провёл вниз по её раздвинутой складочке.

— Настоящая леди, — промурлыкал Натт, — которая желает чего, девочка. Правду.

О боги, но Элла отчаянно кивнула, вытаскивая правду на поверхность. Она не была леди. Она притворялась. На самом же деле она была Эллой из клана Гриск, и всегда ею была. И она желала этого, так отчаянно, что это пожирало её заживо…

— Пожалуйста, милорд, — задохнулась она, подавшись голым задом назад, навстречу прикосновению его когтя. — Пожалуйста. Возьмите меня.

Горячее, ответное рычание Натта было самой правдой, как и внезапное, резкое ощущение этой твёрдой, скользкой, сужающейся головки члена, давящей прямо туда. Целующей её там со сладким, непристойным одобрением, в то время как Элла целовала в ответ: беспомощная, извивающаяся, бесстыдная. Зная, чего он хочет, даже если он об этом не говорил. Её голос. Её правда.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста, милорд. Мой муж. Мой Говорящий. Трахни меня своим огромным, великолепным орочьим членом.

Но Натт лишь удерживал её там, пойманную и извивающуюся на самом кончике, безмолвно требуя ещё большего, в то время как из его рта вырвался звук — наполовину смех, наполовину стон. И слишком поздно Элле пришло в голову, как она, должно быть, выглядит в этот момент: при полном параде, одетая в своё дорогое новое платье, но согнутая пополам в малой гостиной, с выставленным голым задом, целующая голый член орка, отчаянно пытающаяся принять его глубже.

Но в этот момент, в этой правде, не было никакого стыда. Было только желание выгнуться назад ещё сильнее, опустить собственную дрожащую руку, чтобы дёрнуть за обнажённое кольцо в соске, а затем изогнуться над округлостью своей талии, чувствуя, как жар одобряющих глаз Натта следует за каждым её движением. Правда. Она могла говорить правду.

— Пожалуйста, милорд, — выдохнула она; её голос был хриплым, голодным, сладким. — Пожалуйста, возьмите меня. Трахни меня. Наполни тугую маленькую задницу своей леди своим огромным орочьим членом и своим горячим, сочащимся орочьим семенем, на этой изысканной, нарядной вечеринке.

Повисла ещё одна секундная сдавленная тишина, Натт затаил дыхание в темноте — а затем одним мощным, заставляющим сердце замереть толчком он погрузился внутрь. Наполняя её собой: боль и удовольствие обрушились резко и ярко — а затем он замер там, удерживая её крепко, натянуто, в ловушке своей огромной, вторгающейся тяжести. Награждая её за её правду. Мне это понравилось, — говорило это. Ещё.

— Блядь, о боги, блядь, — уже лепетала Элла; всё её тело извивалось и искрило, руки царапали стену. — Блядь, Натт, о боги, пожалуйста…

Он знал, он всегда знал: он вытянулся медленно, плавно, почти нежно, пока они снова не соприкасались лишь для поцелуев, пробуя на вкус, дразня — а затем снова вонзился внутрь, до самого конца, так сильно, что Элла пошатнулась, прижавшись щекой к стене.

— Пожалуйста, — выдохнула она, — пожалуйста, пожалуйста…

Но он уже делал это: вытягивался, даря ей ещё один сладкий, грязный, непристойный поцелуй. Шёпот, ласка, обещание его терпеливой нежности к ней — всегда — а затем всё это разлетелось на куски, застреленное и растерзанное, когда он вбился в неё, снова, и снова, и снова. Их тела сталкивались со шлепком, его руки болезненно тащили её за бёдра, его шокирующее, раскалённое вторжение вспыхивало всё сильнее и ярче с каждым толчком, с каждым безмолвным выкрикнутым словом: моя, моя, моя, МОЯ…

Он взорвался резким, гортанным стоном; его тело дико пульсировало, заливая Эллу своим скользким, сочным жаром, пока она дрожала, извивалась и стонала, выпивая его. Всё ещё жаждя его, отчаянно желая большего, даже сейчас — и он знал, конечно же, он знал: его раскрытая ладонь легко, почти небрежно потянулась вперёд, чтобы потереть её спереди, один раз, второй. И тогда она закричала по-настоящему: всё ещё насаженная на массивный орочий член, в то время как удовольствие бушевало под её кожей, а другая огромная когтистая лапа Натта метнулась вверх, чтобы жёстко зажать её кричащий рот, приглушив звук внутри него.

— Глупая девочка, — прошептал он дрожащим голосом, но его другая рука обхватила её за талию, прижимая вплотную к своему теплу. И в смазанном сдвиге мощного движения он утащил их обоих назад, на ближайший диван: он сидел, а Элла распласталась на нём, всё ещё глубоко насаженная ему на колени.

Шок Эллы всё ещё кружился, всё ещё не до конца утихнув, но Натт был везде: позади неё и внутри неё, его сильные руки крепко и плотно обхватили её.

— Ах, это было хорошо, — прошептал он, мягко целуя её в шею и глубоко вдыхая. — Я не причинил тебе вреда, девочка, не так ли?

Он принюхивался к ней, Элла знала, искал его, но ничего не нашёл бы, потому что она вся была сплошной жидкой, ленивой истомой, полной только удовлетворения и затяжного удовольствия.

— Боги, нет, — выдохнула она, прижимаясь ближе к его сильному, безопасному теплу. — Я мечтала о том, чтобы ты появился и сделал это, весь чёртов день, Наттфарр.

Он издал низкий, признательный смешок, и его рука снова потянулась к её рту, палец слегка скользнул внутрь. Найдя её кольцо — она каким-то образом удержала его там всё это время — и вытащив его. А затем он опустил руку к её скользкой влаге и просунул кольцо обратно, туда, где ему и было место — глубоко внутрь.

— Мне это понравилось, — промурлыкал он. — То, что ты надела это сегодня.

— Я знала, что понравится, — прошептала Элла в ответ, снова довольно поёрзав на нём. — А платье тебе тоже понравилось?

Он одобряюще, осторожно провёл руками по тонкой ткани, задрав её, чтобы обнажить полноту её округлого живота.

— Ах, понравилось, — сказал он. — Если уж ты должна носить эту дурацкую женскую одежду, она должна позволять мне брать тебя, когда бы я ни пожелал. И… — эти руки раскинулись шире, нежные, оберегающие; когти скользили по коже, — …она также должна вот так выставлять напоказ моего сына.

Элла кивнула и накрыла его руки своими, чувствуя тёплую силу его пальцев, осторожное благоговение, скрытое под ними.

— Ты уже придумал имя?

Она поручила это ему в их последнюю встречу, и сейчас чувствовала в нём то же странное напряжение, что и тогда. Но она лишь ждала, слегка сжав его руки в своих, пока он вдыхал запах её шеи и выдыхал.

— Я подумал, — сказал он немного натянуто, — возможно… если тебе это неугодно… я хотел бы назвать его в честь моего отца. Ракфарр. Возможно, Ракфи, пока он маленький.

Ракфи. Элла почувствовала, как это имя оседает, тёплое и шепчущее, словно некая клятва сама по себе — и она кивнула, её руки крепко сжали всё ещё напряжённые пальцы Натта.

— Ракфи из клана Гриск, — твёрдо сказала она. — Это идеально, Натт. Мне очень нравится.

Натт издал сдавленный смешок позади неё, и его напряжение, казалось, разом исчезло.

— Ты уверена в этом? — тихо спросил он. — Возможно, тебе хотелось бы назвать его в честь твоего отца?

Но Элла покачала головой, всё так же крепко сжимая его пальцы.

— Думаю, одного орка по имени Джон в горе нам всем более чем достаточно, — сказала она. — Я рада почтить память отца и другими способами. Ты видел мой алтарь?

Она построила его буквально на этой неделе, в маленькой задней комнатке охотничьего домика, где часто ночевал её отец. Она вычистила её вручную, оттерев каждую поверхность до блеска, а затем обставила мягкими мехами и свечами. А на столе она установила один из портретов отца, рядом с небольшой, своеобразной резной статуэткой с выпуклым животом и понимающими глазами.

— Ах, видел, — мягко сказал Натт. — С твоим отцом, а также с Аквой. Это тебе подходит, моя девочка. Надеюсь, ты научишь этому и Ракфи.

Ракфи. Как будто он уже был реален, здесь, под их руками, и Элла уютно устроилась в правде этого, в нём. Её Натт, её пара, её муж, её лучший друг. Отец её сына. Ракфи.

— Я не хочу возвращаться на вечеринку, — промурлыкала Элла. — Но, наверное, должна. Не так ли?

— Ах, нет, — последовал твёрдый ответ Натта, а вместе с ним — красноречивое смыкание зубов на золотом кольце в её ухе. — Как бы мне ни хотелось посмотреть, как ты пытаешься вышагивать на этой вечеринке со своим саднящим, сочащимся задом. Я пришёл… — ещё один лёгкий укус за ухо, — …чтобы похитить тебя оттуда. Из моего плена нет спасения, моя милая девочка.

Ответная дрожь Эллы была горячей, уже прерывистой; Натт осторожно снял её с себя, поставив на дрожащие ноги. А затем одёрнул её юбки и натянул верх платья на обнажённую грудь, пряча её — и цепочку — внутрь.

— Я намерен получить куда больше радости со своей связанной леди сегодня вечером, — сказал он, поднимаясь и целенаправленно похлопав её по теперь уже одетой груди. — Но сначала нам нужно тебя искупать. Ты снова вся грязная.

Его ухмылка была кривой, дразнящей, совершенно восхитительной, и Элла попыталась изобразить свирепый взгляд, даже когда потянулась, чтобы поцеловать его в покрытую шрамами щеку.

— А ты самое невыносимое создание на свете, Наттфарр из клана Гриск, Говорящий Пяти Кланов, — ответила она. — Встретимся на обычном месте?

Он кивнул, напоследок собственнически похлопав её по груди — и в следующее мгновение он уже метнулся к ближайшему открытому окну и грациозно выпрыгнул в него. Элла же заставила свои всё ещё дрожащие ноги идти к парадной двери, где сменила туфли на прочные кожаные ботинки и сообщила своему дворецкому Хани, что отправляется на долгую прогулку, и не будет ли он так любезен принести её плотное шерстяное пальто и взять управление вечеринкой на себя?

Разумеется, он был любезен — Элла, собственно, и утроила жалованье Хани специально для таких моментов, — и затем она наконец-то вышла на улицу. Глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, пока она шла прочь от оживлённой подъездной аллеи, через лужайку, через территорию поместья — и к опушке тёмного, густого леса.

И там стоял Натт; высокий и молчаливый, он прислонился к дереву. Ожидая её, как он так часто делал все те годы назад: монстр, притаившийся в лунном свете.

И точно так же, как тогда, Элла подошла прямо к нему и протянула руку. И он молча взял её — тёплую, крепко сжимающую — и вместе они повернулись к темноте и побежали.