<p>Сергей Вольф</p> <p>ЗАВТРА УТРОМ, ЗА ЧАЕМ</p>

ПЕРСОНАЖИ ПОВЕСТИ

Дети:

МИТЯ РЫЖКИН — ученик Особой высшей детской технической школы №2

НАТКА ХОЛОДКОВА

РАИСА ВИШНЯК

ИРИНА ВИШНЯК

ВЕНЯ ПЛЮКАТ

КИМ УТЮГОВ

ГАРРИК ПЕТРОВ

ГРИША КАУ

ЛЁКА ШОРОХОВ

ЛУША ЛАРИНА

Ребята из старой школы:

ЖЕКА СЕМЕНОВ

ВАЛЕРА ПУСТОШКИН

РИТА КУУЛЬ

Взрослые:

ПАПА МИТИ РЫЖКИНА — инженер Высшей Лиги

МАМА МИТИ РЫЖКИНА

ЗИНЧЕНКО

РАФА

ЮРА

ВАЛЕРИЯ

ПАЛЫЧ

ДИРЕКТОР ОСОБОЙ ТЕХНИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ

ЭЛЬЗА НИКОЛАЕВНА

ЛЫСЫЙ

ХОЛОДКОВ

ШЕЯ-ПНЕВ

Упоминаются:

ЧЕЛОВЕК ИЗ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ДИНА СКАРЛАТТИ - кинозвезда

МАЛЬЧИК-МУРАВЕЙ

СТАРУХА В ШОРТАХ

АЛИСА — девочка из сна

ЖОРА ФАРАОНОВ

ЧУЧУНДРА - хомяк

и другие

Время действия XXI век.

Место действия — земной научный городок и межпланетная станция Аякс «Ц»

ма не приложу, какой смысл был запихивать меня учиться именно в эту школу.

Я учился, как все, в обычной, нормальной школе, не особенно блестяще учился, ничего не скажешь, но и неплохо — без троек, по крайней мере, и вдруг понеслось-покатилось…

В последнее время, я заметил, мой папа как-то странно поглядывал на меня, когда я за утренним чаем, во время обеда или ужина, от нечего делать начинал развивать свои, как он иногда говорил про них, завиральные идеи. Честно говоря, он глядел на меня не как на дурачка, нет, а просто с каким-то неожиданным для меня любопытством, и вот однажды (помню, дело было в субботу, мы завтракали, я торопился в школу, а он был свободен), ничего не подозревая и даже не думая, что что-то может произойти, я сказал ему (а скорее, и не ему, а просто так, в воздух), что птеродактили, на мой взгляд, существуют наверняка, что это только в легкомысленном двадцатом веке не только верили, но и сомневались в этом одновременно, а сейчас — так просто неудобно.

— Птеродактили существуют, — сказал я, — и формула Бэкко из «Химии красителей» элементарно это доказывает. Ну просто элементарно! Вспомни анализы красителей древнейших тканей на устойчивость. Блуждающий кобальт скорлупы яйца птеродактиля…

Я говорил это, болтая под столом ногами, и вдруг увидел, что по папиному лицу загуляли какие-то острые во́лночки, глаза его расширились, а брови вытянулись уголками вверх, как крыши на старинных домиках.

Он быстро встал из-за стола, снял телефонную трубку и отщелкал номер; я хорошо знаю щелчок, с которым нажимается каждая кнопка нашего аппарата, и сразу же сообразил, что он звонит в мою школу.

— Товарищ директор? — сказал папа. — Вас беспокоит отец Рыжкина из шестого «д». Позвольте ему пропустить сегодня занятия. Нет, он здоров. Он очень нужен мне. Да-да. Я надеюсь, что за один день он не отстанет от класса. — Немного неестественно папа подмигнул мне. — Да. Благодарю вас.

— Ну, пошли, — сказал он мне.

— Куда? Не в школу? — спросил я.

— Нет, не в школу. После поймешь.

Занятно было гадать, что он там такое задумал, и я не стал расспрашивать.

* * *

Мы покатили на его стареньком роллере вдоль нашей улицы, мимо парка «Тропики» и круглого здания Главного Управления Института низких температур к центру, после через центр вниз, по круто спускающемуся к речке Майскому проспекту, мимо папиного конструкторского бюро Высшей Лиги «Пластик», вдоль речки, мимо тренировочного космодрома завода «Факел» и, наконец, переехав мост, остановились вскоре уже за городом (городок наш небольшой типа спецспутник), возле дубовой рощи, у низкого белого дома с надписью:

«Особая высшая техническая детская школа №2».

В пустом вестибюле папа отыскал схему школьного здания и пульт с кнопками. Кнопок было полно, он нажал «кабинет директора», на схеме зажглась маленькая красная стрелка и медленно поползла по схеме от вестибюля по коридорам, прямо к кабинету директора.

Мы с папой проделали тот же путь и остановились перед кабинетом.

— Стой тут и жди меня, — сказал папа, постучался и вошел. Я остался один возле открытого окна. В коридоре было пусто и тихо — шли уроки. Я подошел к двери класса рядом, но в щелку ничего не сумел рассмотреть. Тогда я прижал к ней ухо и услышал, как какая-то писклявая девчонка что-то там такое городит по поводу теоремы эллипсовидного тела — мне стало скучно, и я снова вернулся к открытому окну. Вдруг я сообразил, что если подальше высунуться из окна и если окно директора открыто, вполне можно будет услышать, о чем они там с папой говорят. Я так и сделал, почти дотянулся головой до дубовой ветки возле окна и сразу же понял, что все в порядке — идея была правильной.

Я услышал:

— Конечно, дело мое, может быть, выглядит несколько глуповато. — Это был голос папы. — Я член Высшей Лиги, сам ведущий инженер группы, лет пятнадцать работаю на «Пластике», я в этом разбираюсь и сам считаю, что моя просьба к вам более чем странна. Во-вторых, мне известны порядки вашей школы: обязательные вступительные экзамены летом, плюс собеседование ребенка с группой преподавателей, а сейчас как-никак занятия уже начались. В-третьих — и это самое главное! — мне абсолютно ясно, что подымать такой вопрос даже в середине учебного года было бы просто смешно, но еще смешнее говорить об этом третьего сентября, всего через три дня после начала учебного года. Вполне законно напрашивается вывод: летом родители об этом и думать не думали. Да, это точно, так оно и было, скрывать не буду. Мало того, сама эта мысль вдруг возникла у меня именно сегодня, всего какой-нибудь час назад, и, тем не менее, я рискнул приехать к вам и просить вас о невозможном — как-то проверить моего сына на предмет обучения в вашей школе.

Ай да папа! Куда махнул!!!

— Вы верно заметили по поводу экзаменов. — Теперь это был голос директора. — Сейчас их принять уже невозможно. Впрочем, невозможно и собеседование.

— А вы сами, лично, не могли бы побеседовать с сыном?

— Это нетрудно, но мое мнение не является решающим в школе, у нас решение принимает весь коллектив преподавателей, и только в особых случаях…

Это уже он ляпнул зря.

— Вот, вот именно. Я вас очень прошу, побеседуйте с мальчиком. По-моему, извините за нескромность, случай особый.

Наступило долгое молчание, а потом папа снова заговорил. Интересно было его слушать. Особенно потому, что сам-то я вовсе и не собирался учиться в этой школе. Он даже не предупредил меня ни о чем, а мне и так было хорошо, и в нормальной школе.

— Я-то все хорошо понимаю, наверное, к вам не раз заходили сумасшедшие родители, которые пытались вас убедить, что их сын гениален…

— Он что-нибудь конструирует? — спросил директор.

— Да нет… Нет, этим он не занимается.

— Математику прилично знает? Разумеется, в рамках обычной школы?

— Да как вам сказать, — папа замялся. — Вообще-то не думаю. Четверки, пятерки, всякое бывает, но без троек, это уж точно.

— Тогда я вас не понимаю, — сказал директор.

— Видите ли… Как бы это вам сказать… У него полно идей. Именно идей. Самых разных. Он развивает их бесконечно. Честно говоря, я даже устал от этого. Нет, вы не подумайте, что я хочу вам его спихнуть. Просто… Одним словом, его рассуждения сначала казались мне смешными, я в них не особенно-то и вдумывался, потом они начали меня раздражать, ну, а после… после я вдруг — не понял, нет, просто почувствовал — что-то в них, в его идеях, наверное, все-таки есть, плюс ко всему, когда он развивает их, ведь не дурака же он валяет, правда? И я очень прошу вас… Вы бы послушали, что он нафантазировал с кобальтом из формулы Бэкко…

Надоел он, наверное, директору до чертиков, потому что тот сказал вдруг очень бодро:

— Ладно. Давайте его сюда.

* * *

— Сколько тебе лет? — спросил он.

У него были белые здоровенные (как стрелы в обе стороны) усы.

— Двенадцать с небольшим, — сказал я.

— А когда, во сколько лет ты бросил играть в игрушки?

— А я и сейчас играю, — сказал я. — У меня есть шикарный плюшевый медведь.

— Он робот?

— Нет, зачем мне робот? Так мне нравится больше.

— Ты любишь купаться босиком?

— Не-а… Лучше в ластах.

(Только потом я узнал, что среди обыкновенных вопросов он иногда задавал мне вопросы по схеме, специально разработанной для школ этого типа учеными-психологами. К примеру, если бы я на вопрос: «Ты любишь купаться босиком?» ответил: «А разве купаются не босиком?» — это было бы не в мою пользу.)

— Летать тебе приходилось?

— Да, но недалеко, только на промежуточные станции.

— Какие именно?

— Селена-один и Селена-два, — соврал я. Вообще-то я был только на Аяксе и на Днестре-четвертом, но это было слишком близко… Притом врал я не ради выгоды, просто было неудобно.

— Мороженое любишь?

— Еще бы. Только не на палочках.

— А почему?

— Быстро тает.

— Ты думаешь, из-за палочек?

— А как же, — сказал я. — Именно. Палочки-то делают по старинке, из сосны. Я как раз недавно об этом задумался, вспомнил, как мы в третьем классе рассматривали под микроскопом срезы различных пород деревьев. У сосны совершенно особая структура волокон, и технические условия, как мне кажется, возникают особые — тепло так и прет из руки по палочке. И мороженое тает, и сосну зря губят.

— Забавно, — сказал он. — Только не говори «прет» — это некрасиво. Назови мне подряд десять любых животных.

Смешной был старик!

— Лошадь, — сказал я. — Улитка. Гусь. Муравьед. Свинья. Попугай. Рысь. Белка-летяга. Жираф. Лягушка. Подосиновик.

— Причем здесь подосиновик? Это вымерший гриб. А я просил тебя назвать десять животных.

— Вот именно, — сказал я. — Десять животных. А гриб я назвал одиннадцатым.

Приятно было валять дурака — в школу-то для особо одаренных детей номер два я и не метил.

— С тобой не соскучишься, — сказал директор и взмахнул усами. После он написал на листе бумаги длиннющую формулу и показал мне. Я сразу же узнал ее, вспомнил, хотя и позабыл, откуда я ее знаю.

— Ха! Да это же формула Газеличева-Шлакбаума, — засмеялся я. — Симпатичная штуковина. Только, по-моему, здесь «пи» не в квадрате, а в кубе.

— Действительно, — сказал он задумчиво. — Я ошибся. Впрочем, не в этом дело. Я просто хотел узнать, знакома ли тебе эта формула, хотя ее наверняка нет в вашей программе.

— Знакома, — сказал я. — Я иногда почитываю кой-какую дополнительную литературу.

— А формулу кривой графика эффекта Лупешкина знаешь? — спросил он.

— Из теории газов? Знаю. Там еще «игрек» скользящий, верно?

— Верно, — сказал директор и добавил почему-то очень строго: — Кстати, несколько лет назад Лупешкин преподавал в нашей школе. А тебя не пугает вид ночного звездного неба? — неожиданно спросил он.

Я задумался и сказал:

— Пожалуй, нет. Нет, точно не пугает. Когда-то я боялся, а потом перестал.

— Ты хотел бы стать инженером Высшей Лиги?

— Да вроде бы и нет. Не очень.

Спица в папино колесо!

— А почему?

— А я и сам не знаю.

— А кем бы ты хотел стать?

— Может быть, садовником, хотя я и не уверен.

— А почему именно садовником?

— Да трудно сказать, по-моему, приятно повозиться в саду, и еще у меня есть гипотеза созревания некоторых видов плодов в зависимости от характера и силы источника направленного искусственного света. Охота была бы проверить.

— Ладно, — сказал он вдруг усталым голосом. — У меня полно дел. Вот, передай отцу эту бумажку. — И он что-то написал на листочке. — Пусть отдаст в школьную канцелярию. А сам приходи завтра к первой лекции в шестой «б».

Папа, видно, слышал весь наш разговор, высунувшись, как и я, в окно в коридоре, потому что, как только директор сунул мне в руку свою бумажку, он влетел в кабинет, радостно улыбаясь.

— Всё! — сказал директор.

* * *

И началась учеба в новой школе.

Не скажу, что мне было как-нибудь особенно трудно учиться, но сначала, конечно, пришлось поднажать — все-таки программа была куда сложнее, чем в обычной школе, да и вообще другая. Я поднажал, вошел, так сказать, в курс дела, а дальше все пошло само по себе, как и раньше. Правда, было много обычных предметов: история, география, химия, языки и литература, но на первом месте стояли математика и физика. Самым старшим классом был, как и везде, седьмой, а самым младшим не первый, а третий, и в каждом или в нескольких сразу была своя специализация, уклон. Например (как в моем) — моделирование космических кораблей, или проблемы освоения космоса, или проблемы теле- и радиосвязи…

Сначала, пока я еще не подружился с классом и больше помалкивал, я никак не мог понять — где же оно, это самое моделирование кораблей, потому что мы изучали физику и чистую высшую математику и ничего не моделировали, но потом скоро все прояснилось. Оказывается, порядок в школе был такой. Раз в неделю в класс приходил представитель какой-нибудь фирмы или научного центра. Он знакомил нас — в общих чертах — с проблемой, над которой они работали, и предлагал нам (смех!) помочь им в ее разрешении. К примеру, он рисовал на доске модель нового корабля, сообщал нам его назначение, тип корабля, вес, величину и спрашивал, какие, с нашей точки зрения, должны быть у корабля направляющие крылья — их размеры, рисунок, способ крепления и т. д. Как я потом узнал, нам было неизвестно — действительно ли такая проблема разрешалась, или это было просто выдумкой для нас, ну, чтобы нас проверить, что ли, поэтому каждый из нас (на случай, если все это было правдой) должен был отнестись к проблеме с полной серьезностью. Но весь фокус в том-то и заключался, что от нас вовсе не требовалось в присутствии этого представителя заниматься сложными математическими расчетами того же самого крыла, от нас требовалось только развить свою идею, именно идею, — например, просто нарисовать это крыло, или сказать, на что оно, с нашей точки зрения, похоже, или — какие изменения в существующих конструкциях мы имели в виду.

Когда мы всем классом сидели против этого представителя и стенографистки, мы имели право говорить как угодно — все вместе, или перебивая друг друга, или по очереди — стенографистка все равно успевала записать идеи каждого из нас и против идеи каждого поставить фамилию. После все эти сведения — наши идеи — поступали в распоряжение научного центра и каким-то там образом обрабатывались. Кое-что из того, что мы болтали, оказывалось сущей чепухой, но кое-что шло в дело, и тем ребятам, чьи идеи пригодились, все это записывалось потом в личную карточку учащегося. До того момента, когда ученики школы сдавали все выпускные экзамены, никто и не знал, что именно записано в его личной карточке. Так делалось, чтобы мы не задирали нос раньше времени. По-моему, вполне мудро.

Кстати, у этой школы был свой собственный старенький, но довольно-таки крепкий еще планелетик для коротких расстояний, и мы иногда летали с субботы на воскресенье куда-нибудь недалеко в космос и знакомились с работой научных центров промежуточных станций.

В общем, ничего себе было учиться в этой школе, не скучно.

* * *

Честно говоря, это было очень здорово, что мы иногда летали в космос. Я так даже думаю теперь, что если б не полеты, мне было бы все равно, где учиться — безразлично. В основном, кто летал в космос? Те, кто там работали временно или надолго переселялись туда жить, с семьей и детьми. Мальчишки вообще летали редко; мне, например, до поступления в эту школу только дважды и удалось, вместе с папой. Некоторые, кто очень хотел, как-то умудрялись пристроиться к экипажам на тренировочном космодроме завода «Факел», но и то не всегда, а теперь я мог летать довольно часто.

Летать было хорошо, можно даже сказать, что именно в полетах я как следует и познакомился с классом, в школе я все же стеснялся новых ребят и девчонок, а здесь как-то все получалось само собой. В классе народу было немного, меньше, чем в простой старой школе, всего двенадцать человек, и я более или менее быстро разобрался, с кем поинтереснее дружить.

Девчонок было мало — три: сестры Вишняк, обе жутко умные и серьезные, и Натка Холодкова, беленькая такая, длинноногая, удивительно веселая и заводная. Она очень любила кого-нибудь заводить, на лекциях вечно вертелась и шутила, и ей ставили иногда четверки по математике; в общем, на мой взгляд, слишком заметная какая-то девчонка, но все равно она мне нравилась. А потом я еще больше ее зауважал, когда узнал, что в четвертом классе она получила специальную премию Высшей Лиги за расчет малого биоускорителя.

Из мальчишек мне больше всего нравился Веня Плюкат, довольно-таки тихий паренек, поклонник и знаток искусства, молчаливый, но на самом деле совсем нескучный человек. Он любил придумывать смешные кроссворды и постоянно что-нибудь рисовал в блокноте, даже на лекциях, но это ему не мешало.

Еще мне заочно очень нравилась одна девочка, и я даже жалел, что она ушла из нашего класса и вообще из спецшколы: с ней-то наверняка интересно было бы дружить — такая Луша Ларина.

Точно, о ней много вспоминали и даже показали мне ее большой портрет в школьной галерее знаменитостей: Лушенька Ларина в парке «Тропики» на фоне цветущих малиновых кактусов. Веня Плюкат сказал, чтобы я обратил внимание на то, что у Луши суриковский нос, я кивнул, ничего не поняв, но что у нее фантастической красоты длиннющая, почти до земли, коса — это я видел.

В общем, вот главное, она придумала, на мой взгляд, гениальную штуку, вернее, общую идею: такая сахарная таблетка или просто кусочек особого сахара, кидаешь его в чай, размешиваешь, размешиваешь — хоп! — пересластил, тогда начинаешь крутить ложкой в обратном направлении — и сладость делается все меньше и меньше.

Об этой ее штуке по чистейшей случайности узнали светила науки философского сектора Высшей Лиги, и теперь она учится в детской философской школе на какой-то жутко отдаленной межпланетной станции, принадлежащей именно философскому сектору.

Серьезно, я иногда очень жалел, что она больше в нашем классе не учится и не летает с нами в космос на практические занятия.

На промежуточные станции нас возил на нашем планелете старичок космонавт Аркадий Палыч, пенсионер. Правда, он был крепкий старикан. Работал даже инструктором на космодроме «Факела» и машиной управлял отлично. Частенько он ворчал во время полета, что «Воробей» (ну, наш планелетик) никуда не годится и ему пора на свалку. Я спросил его однажды (мы как раз летели на Аякс «Ц» на практические занятия), почему он так говорит, может, вообще на «Воробье» летать опасно, но он сказал, что нет, ерунда, лететь-то неопасно, двигатель у него хоть и древний, но работает идеально, а вот система управления — седая старина, уж до того старомодная, что даже противно.

— А мне, — сказал я, — наоборот, нравятся всякие старинные вещи. У папы, например, лежат дома часы 1973 года — ужас до чего забавные и славные: смотришь на них и улыбаешься. И жалко, что вот лошадей с телегами нет на улицах. По телевизору сказали, что скоро исполнится 75 лет, как люди не пользуются телегами и лошадьми, а очень жаль. Они показали картинку — так мне понравилось. И «Воробей», и его система управления мне нравятся.

Аркадий Палыч поглядел на меня, как на больного, и сказал:

— Да-а-а, Рыжкин, странный ты мальчик. Даже неясно, как тебя с такими взглядами приняли в спецшколу, с умом твоего склада науку не двинешь. Вот я — старик, вроде бы должен быть консерватором, а ничего подобного: мне все современное больше по душе, чем старомодное, а тебе так просто стыдно. Ты видел в полете ТэЭрЭсЭф — Супер-восьмой? Красавец! Со старта шпарит — глаз радует, как орел…

— Вот именно, — сказал я. — Как орел. Как птица. А птица — явление старомодное. Она еще со времен ихтиозавров существует без изменений.

Веня Плюкат сказал:

— Палыч! А чего это у вас куртка на пуговицах, а не на магнитном захлесте?

— Чего? — спросил Палыч.

Венька повторил.

— Отстань, — сказал Палыч.

На сетке экрана телеуловителя Аякс «Ц» был уже виден, и Палыч скинул маленько скорость «Воробья» и внес поправку изменения курса.

— Пуговицы надежнее, — сказал он потом, возясь с ручками горизонтального полета. — А этот захлест то и дело размагничивается, ходишь, как дурак, нараспашку.

— Вот именно, — сказал Венька.

Палыч учуял, куда клонит Венька, разорался для виду и погнал нас из отсека управления в салон, где сидел весь класс и руководитель класса Эльза Николаевна.

Там творилось черт знает что. Все визжали, ползали по полу, а Эльза была мрачная и злая — я сразу заметил.

— Рыжкин, — сказала она. — Все говорят, что мышь — твоя!

— Какая мышь?! Какая мышь?! — заорал я, потому что тотчас все сообразил. — Это хомяк, а не мышь! Еще чего? Неужели вылез из банки?

— Ветер детства в голове! — сказала Эльза. — Давно пора знать инструкцию, запрещающую брать в полет животных без спецразрешения. И Холодкову эта мышь укусила!

— Это хомяк, — сказал я, сбитый с толку. — Он ручной, умный, его зовут Чучундра.

— Как трогательно! — сказала Эльза. — Извинись перед Холодковой.

— Ерунда, ерунда! — заорала Натка. — Он меня не кусал, он меня в нос чмокнул, а я от неожиданности напугалась и завизжала — сама виновата.

Пока шла эта болтовня и все шумели, я ползал под креслами и искал Чучундру — как он умудрился вылезти из банки, я не знал. Я наконец нашел его в левом дальнем углу салона, он, бедняга, долго дрожал у меня в руках с перепугу и все никак не мог успокоиться. И мне было не по себе. Да нет, я не боялся, хотя я и забыл про эту инструкцию (читать-то я ее читал), просто мне было противно. Почему это, собственно, хомяку нельзя побывать в космосе? Он что, заразный что ли? Ну да, инструкция существует, но с какой стати? Смысла в этом я не видел. В старой школе все было по-человечески, иногда мы тоже всем классом летали на своей «Звезде» на воздушной подушке за город, и пожалуйста, бери с собой кого хочешь, хоть хомяка, хоть львенка, а здесь… Да ну, чушь какая-то.

Эльза глядела на меня холодно и надменно. Натка хохотала, и вдруг все, кроме сестер Вишняк, стали уговаривать Эльзу не сообщать обо мне в дирекцию.

— Он же новенький, — сказал Ким Утюгов. — Еще не вошел в колею.

— Ах вы, мои хорошие! — сказала Эльза. — Сами же по всей школе наболтаете про этот случай, и дойдет до дирекции. Вы когда-нибудь были свидетелями, чтобы я сообщала о вас что-либо в дирекцию?

Все заорали, что не были, я обозлился вдруг и сказал:

— А я считаю эту вашу инструкцию вздорной! Да и вообще учиться в вашей школе — не моя идея.

— Я знаю, — сказала Эльза. — Известно, что это идея твоего отца, вот и обращайся с претензиями к нему, если тебе что-то не нравится.

Я замолчал, потому что, в сущности, она была права.

— А хомяку в космосе делать абсолютно нечего, — добавила Эльза.

Аркадий Палыч включил внутреннюю радиосвязь и сказал в салон:

— Алло, гении, готовьтесь! Аякс «Ц» примет нас через две минуты.

* * *

Мы состыковались с Аяксом «Ц» очень мягко, совсем незаметно, и тут же в салоне стало темно: через три смежные секции приема малых космических кораблей наш «Воробей» мягко заскользил в темноте этих секций в контрольный зал. Искусственный свет в контрольном зале был почему-то неярким, вялым каким-то, не то что на Днестре-четвертом. Аркадий Палыч выскочил из кабины управления, чтобы отдать наряд диспетчеру-приемщику, после открыл люк нашего салона, и все стали по одному выходить в зал. Я задержался в салоне — долго прилаживал дырчатую крышку к банке, куда я снова засунул своего хомяка: взять его с собой на занятия было абсолютно невозможно, уж это инструкция запрещала категорически.

Эльза вышла последней.

В зале стояли все наши, Палыч и какой-то длинный лысый дядька.

Палыч сказал Лысому:

— Мастер, как в этом году на Аяксе с едой? Буфет есть?

Лысый кивнул и объяснил, что на каждом участке есть столовая и стыдно думать, что может быть иначе. Еще Палыч спросил, на сколько времени растянется практическая беседа с нами. Лысый ответил, и Палыч, кивнув, укатил на лифте.

Лысый запихал нас в другой лифт, многоместный, замелькали этажи, потом мы остановились, вышли и по узкому полутемному коридору прошли в маленький зал с ярусами, как в цирке, грифельной доской и аппаратурой связи. За столом уже сидела и ждала нас стенографистка.

Эльза рассадила нас по местам, открыла портфель и раздала нам большие картонные карточки с нашими фамилиями, чтобы стенографистка могла не спрашивая знать, чей ответ она записывает. Когда мы, наконец, разобрались с этой ерундой и затихли, Лысый сказал:

— Ну-с, начнем. Были вы здесь или не были, вам, должно быть, известно, что Аякс «Ц» — типовая промежуточная станция для дальних рейсовых полетов. Это ее основное назначение. Но есть еще и побочное — сейчас здесь начались и ведутся испытания…

— Знаем, знаем, — сказал Ким Утюгов.

Лысый кивнул стенографистке, и она отметила Утюгу минус в графе «неоправданная трата полезного времени». В этой школе вообще никто никого не ругал за плохое поведение на лекциях или практике, потому что ругать — это тоже неоправданная трата полезного времени, просто преподаватель фиксировал факт нарушения дисциплины и продолжал свою мысль. Довольно-таки скучно все это выглядело, но мудро, никто к нам не приставал, никого не ругал, как хочешь, так себя и веди, но потом, ко дню окончания школы, все это вылезало наружу: хитрым каким-то образом нам кроме оценок по разным предметам выводили еще и общую оценку, среднюю, с учетом поведения за все годы, — нечто вроде личного коэффициента полезного действия. Получалось так, что у любого из нас само должно было проявиться чувство ответственности за собственное будущее. Недурно, правда? Словом, каждый твердо знал, что от этой общей оценки зависит, возьмут его после окончания школы, например, простым инженером на завод или все же зачислят в какой-либо отдел Высшей Лиги.

— Сейчас здесь ведутся испытания, — продолжал Лысый, — новых микрокосмолетов для многодневных рейсов. Вот общий вид нового космолета. — И он быстро нарисовал корабль в разрезе, обозначив крестиками узлы, которые были решены по-новому в сравнении со старыми машинами.

— В общих чертах конструктивные изменения понятны? — спросил Лысый.

Все сказали, что понятны.

— Ну и отлично. Да и не в них дело: решены они безукоризненно. Высшая Лига расчет приняла. Неясно лишь с этой вот деталью ведущего двигателя.

И он нарисовал знак вопроса и стрелочку от него к самой детали.

— Группа никак не может решить общий ее вид и материал для ее изготовления, хотя предварительные расчеты показали, что материал — наверняка пластмасса, неизвестно лишь, какого точно состава. Давайте поимпровизируем по этим двум вопросам: ваш класс был нами выбран не случайно, нас устраивает ваша подготовка по курсу «Химия сверхпрочных пластмасс». Начинаем.

Я опять подумал, может, все это липа и тема беседы выдумана, но это, в общем-то, не имело значения, да и, как оказалось после, дело было серьезное, даже — слишком серьезное. По крайней мере — кое для кого.

— Холодкова, прошу, — сказал Лысый.

— О материале потом, — сказала Натка. — Но стержень детали «эль-три» должен быть в сечении эллипсовидным.

Стенографистка застрочила.

— Почему? — спросил Лысый.

— Уровень трений должен упасть до альфа-разумной.

— Та-ак. Все?

— Пока да.

— Активней, активней!

— Предлагаю среднюю кривизну эллипса из уравнения Асатиани, — сказал Веня Плюкат.

— Занятно. Принято.

— Эллипс вообще не нужен, — сказал Гаррик Петров. — Сечение — круг, эффект снижения трения, как в системе «Пионер-двести одиннадцать».

— А в письменном виде можно? — спросили сестры Вишняк.

— В чем дело?

— Зуб ноет, — сказала Раиса.

— А у вас? — спросил Лысый у Ирины.

— У нас одинаковые соображения.

— Хорошо, пишите. Активней, активней! Не стесняйтесь, перебивайте друг друга, спорьте. Помните о материале.

Утюг сказал:

— Сечение — квадрат. Система крепления скользящая. Материал — двойная симпоза Эша.

— Эш не годится, — сказал Гаррик. — Мал коэффициент хрупкости.

— Достаточен, — сказала Раиса Вишняк.

— Что, прошел зуб? — спросил Лысый.

— Ваша фраза — лишняя трата времени, — сказал Лысому Утюг.

— И твоя, — сказал Лысый.

— И эта вот ваша, — сказал Утюг.

Все заржали.

— Ну, разрядились? — спросил Лысый. — Поехали дальше!

Гриша Кау сказал:

— Предлагаю двойную основу Гуттермана, но обессоленную.

— А там и нет соли!

— Ну да, нет!

— А вот и нет!

— Гуттерман вообще не годится, структура слаба.

— Почему это еще слаба?!

Я молча слушал эту болтовню, хотя наверняка все говорили серьезно. Я все думал о хомяке (хорошо еще, что по инструкции при любом наказании само животное не отбиралось), о детали «эль-три» я тоже думал, но как-то все впустую, мысли в голову лезли какие-то тупые, скучные. Мы имели право молчать в этих случаях, никто на нас не давил, но оценку тогда ставили нулевую. Любая мысль оценивалась выше, чем молчание, но по неписаному закону было не принято говорить заведомую чушь, чтобы серьезные люди из науки не ломали себе зря голову и чтобы таким нечестным способом не выскакивать впереди своих товарищей по учебе.

Лёка Шорохов написал на доске длиннющую формулу, а Натка сказала, что такой вообще на свете нет. Лысый сказал, что, кажется, все же есть. Лёка объяснил, что она уже видоизмененная, пусть зафиксируют ее, а объяснять сейчас, как он ее вывел, долго — в группе сами разберутся.

Вдруг что-то плавно качнулось во мне, сместилось, и через несколько секунд я понял, что уже стою у доски.

— Рисую форму стержня «эль-три», — сказал я. — Пояснить труднее, форма сложной кривизны. Формулы кривых напишу.

Я быстро сделал рисунок, написал формулы и добавил:

— Предлагаю гибкую двухъярусную пластмассу Дейча-Лядова, но с перестройкой третьей, девятой и семнадцатой молекулы на повышение активности.

— Стоп! — сказал Лысый. — Внимание, тихо.

Секунду он подумал, включил видеотелефон и нажал кнопку. На экране появился какой-то грустный толстяк.

— Рафа, — сказал Лысый. — Рыжкин предлагает двухъярусную Лядова с перестройкой третьей, девятой и семнадцатой.

Толстяк закрыл глаза, спрятал лицо в ладони и молчал с полминуты, потом убрал руки и с экрана поглядел прямо на меня.

— Поясни, — сказал он, — при чем тут семнадцатая?

— Я не могу доказать, — сказал я, — но чувствую, что ярусность увеличится до четырех, отсюда эффект повышенной гибкости при мгновенных нагрузках во второй зоне.

Он открыл рот, потом еще больше, вдруг замахал руками, крякнул, захохотал и, крикнув: «Привет. Пока. Работайте дальше!» — выключил видеотелефон.

— Катим дальше! — сказал Лысый. — Активней, активней!

Но активней не получилось. Он сам был виноват — нечего было перед всем классом пороть горячку, если ему понравилась моя идея. Толстого вызывал он зря, мог вполне подождать нашего отъезда, никуда бы я не делся (или работа шла у них кувырком?), а о толстом и говорить нечего — сбил тонус всем ребятам и девчонкам. Я чувствовал себя жутко неловко, хотя и понимал, что совсем не виноват, да и идея моя вполне могла оказаться неверной, а у кого-то из класса — той, что надо.

Мы просидели с Лысым еще с полчаса, но беседа шла сикось-накось, ему, вроде, и самому надоело, а потом толстый снова появился на экране, и по его лицу стало ясно, что пора кончать.

Он прямо весь светился.

— Юра прокрутил часть программы с условиями Рыжкина, — сказал он Лысому. — Все сходилось идеально, потом пошла бяка, но, я думаю, это какая-то ерунда, временно, помехи. Доложили Зинченко, он просил задержать Рыжкина на несколько часов. Все. Привет.

Экран погас, Лысый встал, мы — тоже и пошли за ним и Эльзой обратно, к «Воробью». Неловко мне было — дальше некуда.

Палыч уже вернулся из буфета и сидел в отсеке управления, за пультом, положив на него руки, на руки — подбородок, внимательно разглядывая через стекло банки моего хомяка. Все залезли в салон, рядом с «Воробьем» остался только Лысый, Эльза и я.

Лысый сказал Эльзе:

— Результаты и оценки пришлем в школу послезавтра. Позвоните, пожалуйста, родителям Рыжкина, он вернется домой к вечеру на сто семьдесят пятом рейсе. И большое вам спасибо, — добавил он каким-то особым голосом, — за таких учеников, как Рыжкин. — Он положил мне руку на голову, и я завертел ей из стороны в сторону. — Такими учениками можно гордиться. Пока передайте нашу благодарность директору школы устно, позже Лига пришлет письмо. Ну, счастливого пути.

Эльза улыбнулась ему улыбкой Дины Скарлатти и отозвала меня в сторону.

— Было бы неграмотно в этой ситуации, — сказала она, — забивать себе голову посторонними вещами. Можешь быть спокоен, что в дирекции про хомяка действительно никто ничего не узнает. Да я и не собиралась туда идти.

Я обозлился и сказал, как угодно, мне все равно, тем более, что я сам виноват — нарушил инструкцию.

— Не злись, малыш, — сказала Эльза. — Это вредно. Я вникла в твое предложение группе — что ж, идея недурна… Поздравляю.

— Ладно, — сказал я, — попросите Натку Холодкову забрать хомяка к себе.

Эльза пообещала и залезла в салон.

Палыч закрыл люк.

Мы с Лысым пошли к лифту, и, когда сели в лифт и он нажал кнопку, я увидел, как наш «Воробей» задним ходом под мигание разноцветных лампочек в зале, разрешающих вылет, плавно покатил к створкам пропускающих камер.

* * *

В небольшой светлой комнате, куда меня привел Лысый, стояли три маленькие программирующие машины типа «Аргус», возле одной, работавшей, крутился паренек лет восемнадцати в больших черных очках — наверное, Юра. Толстяк прямо весь светился от счастья, а в углу, в кресле сидел маленький, рябой, тихий человечек.

Лысый назвал мою фамилию, толстяк и Юра подошли ко мне и долго трясли мне руку, человечек в углу встал тоже, но не подошел, а Лысый подтолкнул меня к нему.

— Зинченко, — сказал он, робко почему-то улыбнувшись, и легонько пожал мне руку, и я, потому что сам он ко мне не подошел, а после и потому еще, что вспомнил его фамилию, догадался, что он здесь — самый главный. Он снова сел в кресло, и толстяк потащил меня к Юре и работающему «Аргусу».

— Видел когда-нибудь «Аргус»? — спросил он.

— Нет, только на картинке, — сказал я.

— Приглядись внимательно, что непонятно, спроси.

Я стал разглядывать работающий «Аргус», стараясь сообразить, где что и как он работает (машины сходного типа мы изучали в школе), и вдруг, совершенно неожиданно, ну, абсолютно внезапно, очень остро и по каким-то совершенно непонятным причинам почувствовал, что жутко влюблен в Натку Холодкову. Влюблен в нее — и все тут. Мне даже жарко стало, и волосы зашевелились на голове.

— Ну, как? Сообразил? — сказал толстяк, этот Рафа.

— Что? — спросил я. — А-а… да. Да, в общих чертах.

— Черт знает, что делается, — сказал Юра. — Сначала все идет идеально, а потом бред сивой кобылы.

Рафа объяснил мне, как ребенку, что в «Аргус» они вкладывают весь (точнее, почти весь) расчет нового микрокосмолета, который Лига признала идеальным, и одновременно предполагаемый вариант детали «эль-три», тогда машина выдает характеристику нагрузок и возможностей всего корабля. До того, как родилась моя, Рыжкинская, идея, все их варианты давали минус-эффект, и вот только теперь «Аргус-М» выдает сплошные плюсы, но… до определенного момента: дальше идет белиберда, сплошные минусы, в чем дело — неизвестно.

— Если, — сказал Рафа, — что-то с машиной, то ужасно смешно, что вначале выдается сплошной плюс-эффект, ведь все же показания неверны, все!

«Чего они тогда радуются? — подумал я. — Лучше бы домой меня отпустили, хомяк сидит некормленый». — И тут же снова вспомнил про Натку.

— А почему нужно ломать именно семнадцатую молекулу? — спросил у меня Юра. — Чует мое сердце, что здесь и зарыта собака. Ярусность-то до четырех меняется, но не во второй зоне.

— Во второй, — сказал я. — Да и вообще, если взять другую, не семнадцатую, машина бы с самого начала выдавала минус-эффект. Конечно, я не считал, но мне так кажется, и я…

— Уверен?

— Абсолютно. Но можно проверить.

Я взял мел и сделал расчет прямо у них на глазах.

— Да, — сказал Зинченко. — Все верно и гениально просто.

Рафа и Лысый согласились, и еще что непонятно, почему же потом все меняется, и вряд ли дело в «Аргусе-М», тогда бы он все выдавал неверно, с самого начала.

— Цветы! — вдруг заорал я так, что все вздрогнули. — Цветы! Кто их туда поставил? — И я бросился к «Аргусу-М» и подлез под него (он был высокий, на изящных ножках); за ним на окне стояли в банке с водой цветы. Рядом со мной оказался вдруг Юра, и я услышал голос Рафы:

— Это Юрины фантазии. Привез с Земли. А в чем дело?

— Бог ты мой, — сказал я, снова вылезая вместе с Юрой и с цветами из-под «Аргуса». — Вынесите их ненадолго отсюда!

— Не дам, — сказал Юра.

Рафа глядел на меня, вытаращив глаза.

— Да ненадолго, — сказал я Юре. — Ты не беспокойся.

Юра вышел, вернулся без цветов, и, пока я сидел и хохотал как ненормальный, все смотрели на меня так, будто меня укусила собака или я сам сейчас всех перекусаю. Потом я успокоился и сказал:

— Запустите программу снова.

Юра трясущимися руками вложил данные группы и мои данные и включил «Аргус». Все собрались возле окошечка итогов и стали внимательно следить за каждой новой строчкой выкладок.

— Вот тут, — зашептал Рафа. — Вот тут-то все и ломалось.

— А сейчас? — спросил я, когда появилась новая строчка.

— Ой, — сказал Рафа, крепко сжав мой локоть. — Ой!

Юра (я быстро поглядел на него) стоял бледный. Зинченко — спокойный, вообще без всякого выражения на лице.

— Ну, а сейчас? — спросил я, когда появилась новая строчка.

Рафа крякнул и шлепнул меня по попе — я покраснел.

— Рафа, — сказал Зинченко. — Аккуратней.

— Ох ты, щенок! — сказал Рафа, обнимая меня (а я старался вырваться; красный я был — ужас). — Ух ты, наше золотце!

— А сейчас — снова верно? — спросил я. — Совпадает?

— Мальчик — ты прелесть, — сказал Рафа. — Где ты раньше-то был?

И дальше, до самого конца все шло как по маслу.

— Уф-ф-ф! — сказал Рафа. — Слушай, Рыжкин, а что это было? А?!

— Да так, — сказал я. Я вдруг почувствовал, что жутко устал. — Ерунда, в общем-то. Цветы… Живая природа. Биология все-таки. Вот они и оказывают…

— А-а-а! — заорал Рафа, покатываясь со смеху. — Ой, держите меня!.. Биологическое влияние. «Аргус» хоть и «М», а все же «Аргус», ничего не поделаешь, параметры биополя машины меняются…

Теперь уже ржали все, после успокоились. Зинченко вытер слезы и сказал:

— Мы тут решили до твоего прихода, что если ошибка будет найдена, то на время окончания работ по «эль-три» ты станешь руководителем группы из шестнадцати человек. Шестнадцать взрослых мужчин в твоем подчинении! Только не зазнавайся, хотя случай этот в практике редчайший. А со школой мы договоримся. Рафа, вы с Землей связались, как они там?

— Они прибудут сорок восьмым рейсом через две минуты.

— А специалиста по пластмассам заполучили?

— Да, двоих.

— Правильно, что двоих. А то возни с перестройкой этой двухъярусной будет выше головы. Кстати, они должны быть полноправными членами группы Рыжкина, закажите им перед возвращением на землю постоянные пропуска.

— Будет сделано.

— Ну молодец.

Вскоре послышались голоса за дверью, в дверь постучали. «Да-да», — сказал Зинченко, и вошли четверо мужчин.

— Это наш герой, ребята, — сказал Зинченко. — А почему герой, вы сейчас узнаете, — сюрприз, мы вам специально ничего не передали на Землю.

Я молча каждому пожал руку, еще не понимая по-настоящему, в какую сумасшедшую жизнь я внезапно попал.

— А пластмассовики где? — спросил Зинченко.

— Идут за нами.

Дверь снова открылась, вошел какой-то сутулый дядька, а за ним… а за ним — мой папа.

* * *

Мы возвращались на Землю поздно вечером.

Странно, но я ни о чем не думал, только о хомяке, — что он, видно, сидит голодный у чужих людей; ни о Натке не думал (хотя вполне мог подумать — хомяк-то остался у нее, где же еще?), ни, даже, о папе — только о своем голодном хомяке.

Иногда я почему-то с внезапной дрожью вспоминал, что все сидящие в корабле люди, все, кроме Зинченко, — мои подчиненные (мои подчиненные!!!), но тут же забывал об этом.

Все сидели тихо, замотались, разговор внутри группы «эль-три» был жутко длинный, в основном он крутился вокруг пластмассы Дейча-Лядова, как ее, заразу, перестраивать, потому что, сказал Рафа (а Зинченко, соглашаясь, кивнул), полдела сделано: сам-то вид «эль-три» изображен, а размеры и кривые сосчитаны нашим миленьким, маленьким, симпатичненьким, скромненьким, в бесконечной степени архидубльнаигениальнейшим, родным, любимым и уважаемым всеми — школой, городком, Высшей Лигой, страной, планетой и — особенно! — семьей, чудненьким нашим… младшим Рыжкиным — гениально верно. (Кто его, между прочим, просил вспоминать про семью — не знаю, мог бы и сам вполне сообразить что к чему.)

Когда папа вошел в комнату, где стояли «Аргусы», и его брови сделались уголками вверх, как крыши на старинных домиках (так он удивился, увидев меня на Аяксе «Ц», а я сразу все понял и тут же догадался, что он-то пока ничего еще не понимает, и прямо одеревенел, превратился в чурбашку), все стали называть свои фамилии и знакомиться с вновь прибывшими специалистами по пластмассе. И тут оказалось, что инженер Высшей Лиги, прибывший на Аякс «Ц» под паролем «Я — голубь» — Рыжкин, тоже Рыжкин, второй, кроме меня.

— Рыжкин?! — сказал Зинченко, называя свою фамилию и пожимая папину руку. — Забавно. И вот Рыжкин. — И он кивнул в мою сторону.

— Это мой сын, — сказал папа.

Я быстро поглядел на Зинченко, Юру и Рафу — секунду или больше, не знаю, их лица были не похожими на самих себя, как-то сплющились, что ли, я отвернулся, а Зинченко сказал тихо:

— Я уполномочен заявить присутствующим решение Высшей Лиги: за найденное правильное решение формы детали «эль-три» и предварительно верную идею состава материала «эль-три» — перестройка третьей, девятой и семнадцатой молекулы структуры Дейча-Лядова — до окончания работ над деталью «эль-три» руководителем группы «эль-три» назначается ученик шестого «б» класса Особой высшей технической детской школы номер два Митя Рыжкин. Давайте работать, товарищи.

Но еще целую вечность все стояли молча, и была такая тишина в комнатке, что мне казалось, будто я слышу шорох вращения вокруг земли этого Аякса «Ц» — будь он неладен.

За иллюминаторами стемнело, боковым зрением я видел иногда, как папа сидит, глубоко откинувшись в кресле, и курит, закрыв глаза, а я думал о голодающем хомяке.

Вдруг папа сказал (я вздрогнул, повернулся к нему, но он так и сидел, закрыв глаза):

— Сегодня я обедал дома, приезжал с работы на роллере. Мама сделала свекольник.

— Ка-ак свекольник?!

Я даже немного привстал от полной неожиданности. Уже лет десять свекла на Земле не росла, что-то такое случилось с почвой, свекле неугодное, ну, не уследили, и теперь ее выращивали либо в парниках на промежуточных станциях, куда почва была завезена давным-давно, либо на других планетах, конечно, ближних, — в общем, ее мало получалось, и привозили ее очень редко. Пронесся, правда, слух, что где-то в Дании и на Коморских островах наловчились снова ее выращивать, но и там ее было немного, люди сами были рады-радешеньки, что не надо сложным путем договариваться с другими странами о доставке свеклы из космоса, и если уж и продавали свою, то только на золото: покупать у них — для свеклы получалось дороговато.

— Да, — сказал папа. — Привезли партию. Говорят, с Селены, парниковая. Сегодня весь городок ест свекольник, хотя уже осень, не очень-то и жарко. Многие собираются мариновать.

— Входим в зону приземления! — крикнул пилот. — Пристегните привязные ремни!

Но никто даже не улыбнулся — шутка была заезженная, как в старину говорили — «с бородой»: давно уже малые космолеты садились надежно, без аварий.

Мы приземлились мягко, почти незаметно; было темно, накрапывал дождь, где-то на другом конце космодрома плавно оторвался от земли и ушел в космос красавец ТэЭрЭсЭф-Супер-восьмой (я узнал его по сигнальным огням), все распрощались, папа завел «роллер», и мы покатили по мокрому шоссе, в темноте, домой: это был основной космодром нашего городка, километрах в двенадцати от центра.

Наверное, потому, что папа вел «роллер» очень быстро, мы после слабоосвещенного шоссе ворвались в городок, как в другой мир: играла музыка, крутились, мелькали в темном небе огни цветных реклам, возле кинотеатра стояла толпа мальчишек и девчонок — все ели мороженое и были в шикарных, блестящих от дождя плащах. Под козырьком кинотеатра какой-то парнишка скинул плащ и делал стойку на одной руке, а все — я расслышал — громко считали. Над нами, рассекая дождь, то и дело проскакивали такси-амфибии, из их окон несся смех, и на меня вдруг напала такая тоска, такая тоска, что я прижался грудью к спине папы, положил подбородок ему на плечо, ближе к уху, и, чтобы он расслышал, почти крикнул:

— Останови возле «Шоколадницы»!

— Что?! — спросил он. — Не слышу! Ты громче!

— Возле кафе останови! У «Шоколадницы»!

Он остановился.

Я слез с «роллера».

— Ты куда? — спросил он. — Разве не домой?

— Пап! — сказал я. — Я попозже приеду, можно? Мы… Ну, в общем, я и один паренек из старой школы давно на этот вечер договаривались задачки порешать, ну, чтобы я ему помог…

— А обедать? Тебя ждет свекольник.

— Я пообедал на Аяксе сразу после занятий, — соврал я.

По-моему, он видел, что я все вру.

— Все-таки свекольник, Митя, — сказал он.

— Ладно, никуда он не денется. Приду — поем.

— Поздно не приходи, мама будет волноваться! — крикнул он, уже укатывая.

Я свернул направо и мимо шикарного магазина «Дары Земли», где стояла большая очередь за свеклой, по переулку Дружбы быстро дошел до Наткиной улицы; смешно, но я не знал ее названия, хотя она была, пожалуй, самой красивой в городке, очень тихая, хотя и рядом с центром, вся в зелени и с очень симпатичными коттеджами, где жили светила науки. Наткин папа тоже был светилом, но по ней это было совершенно незаметно.

Меня вдруг начало колотить оттого, что я сейчас ее увижу, и еще оттого, что ее вполне может и не быть дома. Я отыскал их коттедж, через зелень мне все же удалось рассмотреть, что свет горит, я нашел кнопку, и тут же засветился маленький телеэкран возле калитки. Волновался я ужасно. После из глубины экрана на меня выплыло лицо этого светила — один раз я его видел, посчастливилось.

— Тебя плохо видно, — сказал он. — Не резко.

— Вас тоже, — сказал я. — Может, у вас там винтик отошел на ручке резкости?

— Да нет, — сказал он. — Это новая система, с постоянной резкостью. Наверное, что-то с контактами. Стукни посильнее по калитке. Сильнее, не бойся.

Я влепил по калитке изо всех сил, так что рука заныла, и резкость восстановилась.

— Спасибо, — сказал он. — Ну?

— Извините, Натка… Наташа Холодкова дома? — спросил я. — Я — Рыжкин из ее школы. Помните, один раз я заходил к вам, когда она болела, и приносил ей звуковые кинозаписи пропущенных лекций?

— Да, дома, — сказал он. — Проходи, она в своей комнате, занимается.

В калитке что-то щелкнуло, она отворилась, я пошел, калитка закрылась, и по тропинке, сначала прямо, прямо, среди высоких кустов, а потом налево и направо я дошел до коттеджа.

Я открыл дверь, в прихожей было темно, но в гостиной горела одна секция освещения; смутно, но я вспомнил дверь ее комнаты и, почему-то даже не постучавшись, вошел.

Она сидела ко мне спиной, перед зеркалом, и делала какую-то фантастическую, немыслимую прическу.

— Привет, — сказала она. — Что, сильный дождь?

— Средний, — сказал я. — Знаешь ли, я хотел спросить, ты кормила хомяка? Он где?

— Тихо, тише, — сказала она. — Он спит.

— Голодный?!!

— Да нет же.

— Свекольником кормила?

— Что ты? Он умял огромную сосисищу, вот такую.

— В полиэтилене была сосиска?

— Да.

— А ты ее почистила? Почистила? А то он подохнет, нажравшись полиэтилена.

— Дурачок, — сказал Натка. — Станет он есть твой полиэтилен. Почистила, почистила, успокойся.

— А то он…

— Да брось ты, — сказала Натка.

Она так и сидела спиной ко мне — не оборачиваясь. Жутко было смотреть на ее идиотскую прическу.

— Нравится? — спросила она. — Да ты садись.

— Не очень. Тебе лучше, как обычно.

— Много ты понимаешь! Прическа, как у Дины Скарлатти. Немного напоминает ту сумасшедшую формулу Маллигана из системы Рубинчика, правда? То же сложное переплетение простейших групп.

— Плевал я на формулы, — сказал я.

Натка засмеялась, растрепала прическу, быстро причесалась по-человечески, вскочила, щелкнула меня по носу, схватила за руку и потащила в сад. Дождь кончился, было тихо, и только вдалеке, в центре, играла музыка.

— Пойдем, — сказала она. — Я покажу тебе свой уголок.

За руку она обвела меня в темноте вокруг коттеджа, скоро глаза мои немного привыкли, я рассмотрел деревья, кусты, клумбы, узкую дорожку; она повела меня по этой дорожке куда-то в глубь сада, было холодно и мокро, дорожка стала еще уже, вдруг кончилась, кусты — тоже, впереди была большая поляна с короткой мокрой травой. За поляной темнело что-то похожее на лесок — Натка повела меня туда.

— Они сделали меня руководителем группы, — вдруг выпалил я.

— Какой группы? — спросила Натка.

— Группы «эль-три», ну, этой детали. Помнишь?

— Не-а.

— Ну, то, что сегодня было на Аяксе «Ц».

— А-а-а.

— Моя идея оказалась правильной — все сошлось.

— Так это здорово! — сказала она. — Я не прыгаю от восторга, потому что мне на это наплевать, но вообще это феноменально. Значит, ты у нас талантище. Во всяком случае, я бы стала теперь заниматься спустя рукава: они тебе такой высокий балл вкатают, что коэффициент полезности будет гораздо выше, чем у любого из нас.

— Мне это неважно, — сказал я.

Мы подходили по мокрой траве к густым зарослям, и тут что-то сжалось во мне и задергалось, затрепетало, как птичка, замахало крылышками, потому что я вдруг почувствовал, какая у нее теплая рука, и мысль — сказать ей и самое главное, про папу — мигом вылетела у меня из головы.

Кое-как мы продрались через кусты (она так и держала мою руку в своей), и здесь уже было совсем темно: наверное, кусты сходились над головой.

Я ничего не видел, но догадался, что мы находимся как бы в комнатке без окон: стены и потолок — листья, а земля — пол.

Вдруг мне в глаза резко ударил свет.

— Не бойся, это фонарик, — сказала она.

— С собой был? Что же ты его не зажгла? — спросил я.

— Нет, он у меня здесь лежит. Садись.

— Куда? — В глазах у меня плавали от яркого света белые круги, и я все еще ничего не видел. Потом рассмотрел два деревянных чурбанчика, сел на один, Натка — на второй (только теперь она отпустила мою руку, и мне стало как-то пусто), и я увидел, наконец, что это, точно, небольшая, без окон, комнатка из листьев, а в середине ее — деревянный ящик с крышкой.

— Что за ящик? — спросил я.

Она молча встала, снова взяла меня за руку, подняла с чурбанчика, выключила фонарь, и я услышал в темноте, как она откинула со скрипом крышку этого ящика.

— Наклонись, — сказала она шепотом.

Я наклонился и чуть не вздрогнул: она включила фонарик, и два темных лица, ее и мое (я не сразу догадался, что это мы), и желтый ровный свет фонарика над нашими головами отразились не то в близком, не то в далеком зеркале в черной раме.

— Что это? — прошептал я.

Она снова выключила фонарь, захлопнулась крышка ящика, мы сели, она отпустила мою руку, зажгла фонарь…

— Это колодец, — сказала она. — А глубоко, почти на дне — вода. Знаешь, что такое колодец?

— Читал, — сказал я. — Из него в старину брали воду.

— Да, — сказала она. — В нем очень вкусная вода, потом как-нибудь я дам тебе попробовать, — с водопроводной не сравнить. До нас, я даже помню, здесь были не то оранжереи, не то какое-то опытное хозяйство, наверное, здесь довольно симпатичные люди работали, может быть, какие-нибудь седые старички и старушки — постоянно брали из колодца воду, ухаживали за ним — иначе вода никогда не была бы такой свежей — я знаю, читала… А потом, когда оранжереи снесли, а территорию отдали Высшей Лиге и стали строить эти коттеджи, строители сюда и не сунулись — кусты и кусты. И папа с мамой ничего не знают, я им не говорю.

— Потому что тайна? — догадался я.

— Да, но не только. Я боюсь, что они велят его засы́пать.

— Почему? — спросил я. — Что им — жалко что ли?

— Нет, просто нефункционально: дыра в земле — для чего она нужна?

— Засы́пать тоже нефункционально, — сказал я. — Лишняя трата времени и сил. И землю доставать надо.

— Не знаю, не знаю, — сказала она. — Я не уверена, что они велят засыпать, но на всякий случай боюсь. Иногда, когда жарко, или просто так, я беру кружку, привязываю ее на веревочку и достаю и пью воду — знаешь, как приятно тащить ее наверх: кружка раскачивается, вода из нее проливается и плюх-плюх-плюх обратно в колодец. И вообще здесь хорошо посидеть ничего не делая. А когда папа ездит в Штаты, или во Францию, или в космос летит и берет маму с собой, я достаю воды побольше и мою пол в коттедже, не ПМ-3, — жуткая все-таки машина, вечно плюется пастой Жази во все стороны, — а просто тряпкой. Ползаю, ползаю, мою… У нас пол не из пластика, а дубовый паркет — папа так хотел, а на мою комнату даже не хватило, просто доски — ты заметил? Ужасно приятно — пол влажный, чистый и пахнет, уж как он пахнет, ну, просто…

Неожиданно она замолчала, и мы долго сидели молча, и мне хотелось взять ее за руку или рассказать про папу, вернее, и то, и другое, но я никак не мог на это решиться, никак, все во мне ныло, и тут она сказала незнакомым голосом:

— Пошли, я провожу тебя до калитки.

Мы вылезли из зарослей и по мокрой поляне, по тропинке среди кустов и клумб (я подумал, что это, видно, она, Натка, возится с цветами), а после — по дорожке дошли в темноте до калитки, и она ее открыла. Я вышел на улицу, полминуты мы еще постояли молча, потом она сказала:

— Пи логическое в четвертой фазе неминуемо стремится к нулю. Неминуемо!

И тут же мне захотелось зареветь оттого, что она сейчас уйдет, а мне надо будет вернуться домой, вообще оттого, что все было, было и вдруг — кончилось.

— Натка! — неожиданно для себя крикнул я шепотом. — Я люблю тебя, влюбился!

Я рванулся убежать, но не смог.

Она засмеялась, захлопнула калитку и быстро пошла к коттеджу. Что-то треснуло во мне, сломалось, вдруг я успокоился и сказал громким, противным, бойким каким-то голосом:

— Я дарю тебе хомяка. Бери, он твой. Пусть он живет у тебя!

И услышал откуда-то из полутьмы:

— Спасибо.

* * *

Целую неделю после я не видел Натку и вообще никого из нашего класса — работал, как угорелый, то на Земле, в лаборатории «Пластика», то на Аяксе «Ц».

Школа с восторгом согласилась с просьбой (ха! просьба!) Высшей Лиги отпустить меня с занятий на (как было сказано в письме Лиги, направленном в школу) «практическую работу по завершению создания материала для детали «эль-три», далее следовало, вероятно, обязательное и, вероятно, обязательно туманное объяснение, что же это за штучка — «эль-три» и почему я ей нужен.

Конечно, Лига обо всем договорилась со школой по телефону, а письмо было послано так, для формы: раз есть событие, оно должно быть зафиксировано документом.

Письмо писал в обеденный перерыв Рафа, дня через три после моего прихода в группу.

Смех было смотреть, как он, пыжась и краснея, придумывал и произносил вслух (прежде чем записать) каждую фразу, каждое слово письма. Он все пытался и меня подбить, чтобы я помогал ему, а я все качал головой из стороны в сторону: «Не хочу — не буду — не умею», — и он вдруг заорал на меня диким голосом и вырвал у меня из руки авторучку, потому что я нарисовал (как оказалось потом, на очень важной деловой бумаге с печатью) своего плюшевого медведя и уже начал пририсовывать деревья с огромными плодами — будто мой Миша гуляет по саду.

В школу теперь я вообще не ходил, я просто ходил на работу, четко и методично, к определенному часу, как всю жизнь это делал папа.

Школа, в свою очередь, обратилась с просьбой к Высшей Лиге освободить в один из дней меня от работы, чтобы я прочел доклад о перестройке основной структуры пластмассы Дейча-Лядова в тех младших классах, где был курс «Химия особопрочных пластмасс».

Я обрадовался, что увижу ребят, Зинченко почти согласился, но Лига школе отказала: мол, это собьет Рыжкина с ритма работы, не говоря уже о том, что какой же может быть доклад, если еще нет окончательного результата.

Мысль была строгой — и школа притихла.

В общем, началась какая-то вроде бы взрослая жизнь, и я даже, помню, подумал: а чего ж это вдруг, раз я работаю, права-то у меня остаются детские. Обязанности взрослые — а права детские! Хитро! А тут еще, как раз, Палыч мне попался и разжег, так сказать, искру моего сомнения.

Я сидел в обеденный перерыв в сквере возле «Пластика» и грелся на сентябрьском солнышке, а он выкатился из универмага «Плутон», увидел меня и тут же плюхнулся рядом, счастливый — не передать: купил, видите ли, сравнительно недорогой, новой модели, дачный микропылеуловитель, и ему сходу захотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью.

— Привет, гений, — говорит. — Смотри, чего купил! Теперь дыши на даче на всю катушку, и никаких забот — вещь!

— Разве эти дачные пылеежки еще не бесплатные? — нарочно спросил я.

Он даже подскочил.

— Держи карман шире! — говорит. — Им еще в технологии сколько копаться, чтобы поток наладить. Это вам теперь все просто кажется. Да-а, меняются времена! Я-то еще помню то время, когда только продукты питания и лекарства были бесплатными. Это вы родились на все готовенькое: почти любая обувь и одежда — бесплатно; книжки, тетради — бесплатно; коньки, лыжи, даже велосипеды — все бесплатно, а это ведь наше поколение вам такую жизнь устроило! Своими собственными руками! (Разнесло старика — не остановить!) Теперь только роскошь денег стоит — так ведь на то она и роскошь. Нам теперь и представить трудно, что кино когда-то было платным, или мороженое, или там — в кафе пообедать. Кстати, а ты-то как теперь — по-прежнему, как и вся мелюзга, у мамы каждый день талоны на кино и сладости выпрашиваешь? А?

— Приходится, — сказал я. — А как еще?

— Все правильно, — говорит. — А то вам дай волю, так вы с головой в банку с мороженым залезете — я знаю. Здесь один сынишка моих знакомых с «Факела» спер у них детскую чековую книжку — так целую неделю потом вместо занятий тайком в кино сидел не вылезая, лопал за обе щеки мороженое и сладости, — вы же меры не знаете! — а потом слег от переутомления и ангины.

— Ну да! — сказал я. — А вы знаете?! — Я даже обозлился на него. Но Палыч вдруг похлопал меня по плечу и сказал заведомую чушь — мне даже весело стало:

— А ты, — говорит, — потолкуй с Лигой. Пусть они тебе справку выдадут, или какой-нибудь там значок, или жетончик, что ты уже вполне взрослый, раз у них работаешь, и можешь без всяких талонов, как мясо или фрукты, без всяких там разрешений по детским чековым книжкам брать сколько душе угодно конфет, бакинского курабье или пломбиру.

— Да ну вас, Палыч, — я даже рассмеялся. — Скажете тоже!

— Ладно, — говорит. — Пойдем, проводи меня немного. Чем-то ты мне, Рыжкин, все же нравишься. Разрешение-то на мороженое у тебя с собой есть?

— Нет, — сказал я. — Мама только на обед дала.

— Ну, пойдем, — говорит. — Возьму тебе мороженого.

Я обрадовался, честное слово, как маленький, и пошел его провожать.

Он взял себе хрустящий вафельный шарик с пломбиром, а мне целых два, и мы минут пять еще трепались о всякой всячине.

— Зарплата-то тебе полагается? — спросил он. — Чтобы сделать какую-нибудь шикарную покупку?

— Не знаю, — сказал я. — Вероятно. Разговор был — я слышал.

— И что решил купить с получки? Думал уже об этом?

— Да нет, — говорю. — Может, часть денег отложу на новый роллер, или спиннинг куплю голландский — со скрытой катушкой.

— Про мать подумал? — говорит.

— Н… Ну… маме — большой филадельфийский торт, — сказал я. — Может, еще к букинистам заскочу — куплю какой-нибудь редкий старинный экземпляр романа братьев Стругацких…

— Мечты! — сказал Палыч. — Ты смотри, Лига вполне может решить выдавать зарплату не тебе, а отцу или матери. Я, бы лично на их месте так и поступил.

— Ладно, Палыч, — сказал я. — Пока, я помчался на «Пластик» — работать пора.

Он мне подмигнул, и мы попрощались.

Я бежал в лабораторию, доедая второй хрустящий вафельный шарик с пломбиром, и думал, что вот — все верно: права-то детские.

Но это были, так сказать, веселые мысли — одно баловство.

* * *

В тот вечер, когда мы с Наткой глядели в ее колодец, я возвращался домой в совершенно перевернутом настроении, диком, непонятном каком-то, и все думал (именно одна, именно эта мысль неизвестно отчего вдруг прицепилась ко мне): сказал папа маме или нет, что я стал руководителем группы, в которую входит и он, папа.

Конечно же, он сказал, я сразу это понял, когда вернулся домой. В их комнате света не было, мама сидела на кухне одна.

— Промок, милый? — спросила она как-то особенно ласково и очень грустно. — Пирожки с картошкой еще теплые.

— Ерунда, — сказал я. — Дождь кончился.

— Кушать будешь?

— Нет, неохота, я замотался, пойду спать.

— Ну, ложись. Даже свекольника не хочешь?

— Нет!

— Ну, спокойной ночи. Папа уже спит. Он очень устал сегодня. Утром не ищи пирожки с картошкой, я заверну вам вместе.

Я кивнул, тут же мы неожиданно посмотрели друг другу прямо в глаза, и оба отвернулись. Я быстро принял душ и ушел к себе в комнату.

Я разделся не зажигая света, лег и вдруг понял, что мне не хочется, не хочется, не хочется думать об этой истории с папой, и о Натке думать не хочется, буду думать о чем-нибудь другом, приятном, решил я, но о чем именно — я так и не сумел придумать, мне все не нравилось, все, и я уснул, совершенно сбитый с толку. Помню только, что снова мелькнула мысль — завтра на работу.

Дни покатились однообразные и совершенно одинаковые. С третьей и девятой молекулами мы справились быстро, а семнадцатая совершенно не хотела ломаться, и подтянуть ярусность до четырех не удавалось никак.

Дома все было вроде бы нормально, как и раньше, но я-то знал, чувствовал, что это не так. По вечерам я старался не сидеть дома, просто болтался по городку и по тихим улочкам на окраине, и все думал, как же мне быть — я совершенно не собирался жить дальше так, как жил эти дни, но что именно мне делать — нет, этого я не знал. Все путалось у меня в голове, я даже догадался, что вообще очень смутно себе представляю, почему так плохо то, что случилось; гуляя, я заставлял себя рассуждать вслух, последовательно и внятно (никогда раньше со мною этого не было), и именно таким вот дурацким образом я дорассуждался до того, что самое-то плохое, оказывается, было вовсе не в том, что я, мальчишка, стал папиным начальником, а совершенно в другом; мне трудно было объяснить словами, в чем именно, но я чувствовал, что я прав, и скоро в этом убедился…

И еще я все время думал — может, я ненормальный? Другой бы человек на моем месте был бы счастлив от такого успеха, даже нос бы задрал повыше, а уж если бы его отец попал к нему в подчиненные — тем более: сколько бы шуток было, веселья!..

Иногда мне страшно хотелось пойти к Натке и все рассказать ей, но я не мог, нет, не мог я к ней пойти, я ее любил, вот в чем дело, а она меня — ни капельки, я был в этом почти абсолютно уверен.

Через несколько дней уехала мама — улетела в космос, на самую большую и далекую от Земли нашу «промежутку» — Каспий-1. Там работала врачом ее сестра Галя, и мама повезла ей шерстяную кофту, помидоры, несколько свеклин, любимые Галины конфеты с ликером «Орбита» и кое-какую специальную литературу. Мама, мне так показалось, улетала на Каспий-1 вся какая-то перевернутая — нервничала, что ли? Я подумал даже, что там, на Каспии, она первым делом расскажет Гале, что произошло на Земле и тут же позвонит домой и будет весело спрашивать, — ну, как, мол, вы там, а Галя будет сидеть рядом с ней и напряженно слушать мои или папины веселые отчеты.

В общем, улетела мама, и мы с папой остались вдвоем.

И в первую же ночь, под утро уже, я неожиданно и как-то очень резко проснулся, потому что папа с кем-то разговаривал (слов я разобрать не мог), а ведь мамы не было. Может, это было и нечестно (в тот момент я даже и не подумал об этом — так разволновался), но я, не вставая с кровати, тихонечко, ногой, приоткрыл свою дверь — и сразу же начал разбирать слова.

— Да-да. Вот именно!.. Приехали! Так сказать — докатились!.. Не правда ли, какой плавный полет, а?.. Попытайся-ка вспомнить, дружок, — в каком чемодане лежит мой золотой диплом?.. Что, уже и не помнишь, забыл? А где первая премия европейской зоны за анализ гиперпластического ряда?.. Тоже забыл?.. Все это было — не ложь, не вымысел. Руку жали! Помнишь? Талант!!! А теперь мой сын, мальчишка, шкет, сидит за завтраком, уплетает пирожки с картошкой, болтает под столом ногами и с набитым ртом запросто, походя, высказывает гениальные идеи!.. Попытайся-ка это понять, дружок!.. Слушай внимательно: час, всего час обычного учебного практического занятия на Аяксе — бац!!! — и решен вопрос, над которым группа взрослых людей Высшей Лиги бьется целый год! Понятно теперь? Что́ рядом с его детской выдумкой мой талант?! Ноль. Невидимая капля, букашка, лапка букашки… Или он износился, мой талант, а?.. Затупился, завял — а виноват я сам: не углядел, не уследил…

Я слушал его в невероятном напряжении, мне было даже страшно, потому что то, что́ он говорил, и было то самое, чего никак не мог точно назвать, произнести я сам, именно то самое, а то, что я оказался его начальником, выглядело рядом с этим главным просто ерундой.

Еле слышимый, раздался щелчок, звякнул звоночек — папа повесил трубку. Или мне показалось. Не знаю.

Поразительно, но я вдруг уснул.

* * *

В пятницу, когда прилетела с Каспия-1 мама, а я вернулся с работы, меня ждала записка от Жеки Семенова и Валеры Пустошкина — ребят из моего класса в старой школе. В записке было сказано, что в воскресенье, в одиннадцать часов, они ждут меня у входа в «Тропики», чтобы поболтаться по парку.

Я вдруг обрадовался: давно уже я не видел никого из своих ребят и девчонок.

Конечно, «Тропики» нам порядком поднадоели, но, честно говоря, парк был высшего класса. Правда, создан он был с сугубо научными целями. И еще: до создания «Тропиков» что-то три или четыре городка нашего типа претендовали на роль устроителя парка, а победили, по неизвестным причинам, мы. Само собой (и эту идею выдвинули городские власти, а Лига поддержала), раз уж было решено строить у нас такой парк, глупо было бы не превратить его вообще в парк отдыха — так и поступили.

И чего только в наших «Тропиках» не было! Ну, конечно, прежде всего климат — климат шикарный! Понятия не имею, как именно технически создали эту тропическую микрозону. Сначала все в городке с ума посходили: в наших-то северных широтах и вдруг… джунгли настоящие, тропические растения, деревья тропические, тропические животные — все сугубо тропическое и только кое-где субтропическое. Папин «Пластик» (хотя это было не его дело, а дело климатологов, зоологов и строителей) предложил новинку: держать животных не как в обычных зоопарках, не за рвами с водой, а за высоченными тонкими прозрачными стенками из особопрочного плекса, мол, животным ничуть не хуже, а людям-то гораздо интереснее, — так сказать, эффект присутствия. Потом-то, правда, попривыкли, но сначала было и странно и жутковато немного — ходишь совсем, ну абсолютно рядом с бегемотами, жирафами, антилопами, крокодилами и львами — ну, просто руку протянуть… Правда, львов, заботясь о редких антилопах, держали от них отдельно. Гришаня Кау как-то сказал, что будто бы по ночам в зону львов, чтобы они все же сохраняли львиный нрав, запускают на съедение коров, обычных, живых, — для охоты. Брр… даже не верится. Особенно меня восхищала наша городская речушка Уза, а вернее даже не она сама, а переход климата в климат, который создали ученые: вот здесь речка Уза — просто Уза, довольно-таки плюгавенькая, серенькая, скромная, а вот тут, совсем рядом, в зоне парка — тропическая река, абсолютно тропическая, вся в мангровых зарослях, покрытая лилиями и пронзительно белыми лотосами; крокодилы, бегемоты, цапли, невероятные какие-то рыбы — все есть.

Сразу же после входа в парк были большущие раздевалки, которые открывались осенью, когда становилось прохладно, а зимой вообще существовало ходячее выражение «пойдемте погреемся» — это значит, в парк, в «Тропики». Скинешь с себя все в раздевалке и в одних шортиках гуляешь по парку, купаешься в бассейне, ешь по талонам (будь они неладны!) мороженое, пьешь шипучку, жара, теплынь… Конечно, если солнца на небе не было, приходилось гулять без солнца — тут уж ничего не поделаешь.

К тому же в середине зимы были целые месяцы, когда «Тропики» закрывались вовсе; дирекция парка и научное руководство вынуждены были устраивать периоды тропических дождей, без которых флора и фауна просто не могли бы нормально существовать.

Разумеется, в парке было много обычной необязательной ерунды: кафе, кафе-мороженое, ресторан, площадки для игр, танцплощадки, кинозал, кинолекторий, просто лекторий, зал-читальня, лодки на прокат (не на Узе, — это-то было бы классно! — а на прудах), прогулочный микрокосмодром для малышей (высота полета 2-5 метров, смех!) и т. д. и т. п… Но были и шикарные развлечения, правда, платные и довольно дорогие: можно было, например, половить в Узе крупную тропическую рыбу на особые ароматные приманки, спуститься в батискафе в специальную морскую скважину на океаническую глубину, самому посадить какое-нибудь (по выбору) плодовое растение, проследить за тем, как с помощью биоускорителя появляется росток, развивается дерево или куст, цветет и дает плоды, которые потом можно было забрать домой по специальному пропуску при выходе из парка; желающие могли поохотиться из засады (конечно, с инструктором) на антилоп или львов и сфотографироваться с трофеем, а потом посмотреть забавную сценку, как убитые лев или антилопа начинают шевелить ногами и хвостом, зевать и подниматься на ноги, потому что стреляли в них не боевыми патронами, а специальными капсулами с сильнодействующим снотворным; можно было в особом прозрачном, непроминаемом, непробиваемом и непрокусываемом скафандре побродить среди львов, антилоп, носорогов или обезьян — и прочее, и прочее, и прочее…

Словом, если вдуматься, это вообще был гениальный парк.

Когда разрабатывался его проект, ученые долго ломали головы: делать парк с точки зрения запуска тропико-климатической машины многосекционным или из одной секции. Если сделать всего одну секцию (то есть секция — это весь парк), появлялся громадный риск: вдруг машина, особенно зимой, разладится, и тогда погибнут все растения и многие животные, если же делать его многосекционным (сломалась, скажем, одна, особенно внутренняя, секция — и ничего страшного, микроклимат никуда сразу же не денется, тем более что соседние секции могут отдать часть своего тепла, а общее падение температуры можно быстро восполнить повышением мощности в других секциях) — это получалось безумно дорого.

Порешили сделать четыре секции. Конечно, и в этом случае риск был немалый, ведь каждая из четырех секций двумя сторонами обязательно соприкасалась с внешним, нетропическим, климатом, но все же, как легко сообразить, риск был равен, скажем, одной четвертой по сравнению с односекционным устройством.

Первая авария произошла через два года после открытия парка и именно зимой — отказала третья секция. Несмотря на аварийную службу и разработанный научный метод ликвидации внезапной остановки машины, долгое время сделать ничего не удавалось. Кое-как сумели изловить всех животных и распихать их по другим секциям, по теплым помещениям в «Тропиках» и зоопарке, а вот растения должны были погибнуть. Но все-таки, к счастью, точку разлада системы нашли, успели.

Вот какой был у нас парк!

* * *

В воскресенье, ровно в одиннадцать, я подошел к «Тропикам», ребят еще не было, я стал читать какую-то дурацкую афишу, и тут кто-то сзади закрыл мне ладошками глаза.

— Жека! — сказал я. — Это ты, старый черт?

Сзади молчали.

— Валера, ты?!

Опять молчание.

Тогда я стал называть имена подряд, ну, тех ребят, кто мне в старой школе был посимпатичнее.

Все мимо!

— Тогда не знаю, — сказал я.

Меня отпустили, я обернулся…

Это была Натка.

— Привет! — сказала она. — Ты в парк?

— В парк. Да, в парк, — сказал я голосом из другого мира. — Привет.

— Ну, пошли, я тоже. Пошли скорее!

— Да я не знаю, — сказал я. — Тут ребята должны подойти из старой школы, — говорил я, а сам уже шел за ней…

— Вы в парке встретитесь, — сказала она.

— Не знаю, — говорил я. — А вдруг нет? Вдруг потеряемся? Они очень просили, — говорил я и все шел за Наткой.

— Не потеряетесь, — сказала она. — Пошли быстрее.

Я шел за ней так, как будто находился в зоне влияния какого-то магнитного поля с идиотскими законами.

Мы переоделись в раздевалке во все летнее, бегом пробежали метров тридцать до теплового барьера, а там уже пошли нормально — жара стояла в этот день приличная.

Натка попросила меня принести ей мороженое, я принес, мы немного посмотрели змей, потом она предложила мне пойти в розарий: там тихо и никого почти нет, я согласился, и мимо львятника мы пошли в розарий. Лев Гришка улегся возле самой стенки из плекса, жмурился и почему-то лизал эту стенку, а малышня толпилась возле него и старалась приставить ладошки к плексу с этой стороны — действительно, все выглядело так, будто он им лижет ручки. Визжали они, чтобы суметь приставить ладошку в нужное место, ужасно, дрались даже, а родители их растаскивали.

В розарии и правда никого почти не было, старуха какая-то в шортах, темных очках и с книгой и худенький, похожий на муравья мальчик, который сам с собой играл в шахматы.

Мы сели в дальнем, совсем пустом конце розария, и Натка спросила:

— Читал воскресный выпуск газеты?

— Нет, — сказал я. — А что?

Только сейчас я заметил газету у нее в руках.

— На, посмотри. — И она раскрыла ее на разделе «Удивительное рядом». Слева, сверху страницы, глядела на меня довольно большая фотография — я и папа на мотороллере, и еще ничего не читая, я заскрипел зубами, потому что сразу все понял. Кто проболтался?! Об этом знали в группе «эль-три», знала мама, люди из «Пластика», может быть, кто-то еще… Но все ведь понимали, я думаю, что счастья в этом для папы нет никакого? Или, может, кто-нибудь из них считал, что это забавно, вкусно, вкуснее не бывает? А? Или газета об этом сама пронюхала? Именно пронюхала. Что гениальный Митя Рыжкин, шестой «б», удостоен чести работать в Высшей Лиге, в группе взрослых — этого им было мало? А? Наверняка написала, что я, малыш Митя — руководитель группы, а в состав группы входит Рыжкин-старший.

Так оно и оказалось, когда я через силу прочел-таки их «Удивительное рядом».

«Вот они, отец и сын Рыжкины, настоящие творцы в науке, настоящие друзья, хотя юный Митя — глава группы, а его папа… Да и может ли быть иначе…»

— и так далее, и тому подобное.

Я посмотрел на Натку, у нее было холодное, железное лицо.

— Как тебе это нравится? — спросила она строго, совсем как моя мама, и я понял, что она все понимает.

— Оч-чень! — сказал я.

— Сделали они подарок твоему папе.

— Не знаю, что и делать, — сказал я. — Я все думаю, думаю, думаю и ничего придумать не могу. Ты знаешь, я даже рад, что у нас пока ни черта не выходит с ломкой семнадцатой молекулы. Ведь раз во мне сидит какая-то дрянь-машинка, именно я, может быть, и дойду первым до решения проблемы. Именно я, понимаешь? И тогда ему совсем будет худо, я знаю. Потому что он талантливый, толковый, очень, вкалывает на всю катушку… Я даже поймал себя на том, что во время работы как-то вяло соображаю, будто нарочно тяну резину, торможу дело — а ведь так нельзя, так нечестно, если вдуматься! Нечестно, понимаешь?!

— Да брось ты, — сказала она.

— Нет, нет, ты не спорь, нечестно! Я так, может быть, до того докачусь, что скрою решение, пока он сам к нему не придет. Не знаю, что делать. Заболеть, что ли? Ногу сломать и проваляться месяца три в больнице, пока они там сами с семнадцатой не справятся?

— Подсунь ему свое решение, если раньше сообразишь. Как-нибудь так подгони программу, чтобы он наткнулся первым.

— Нет, я думал. Так нельзя, он должен сам. Сам, понимаешь?

Потом мы долго молчали, я даже перестал чувствовать, что Натка здесь, рядом, и вдруг, совершенно внезапно и резко, меня, как ничтожную какую-нибудь альфа-частицу, швырнуло из поля одного влияния в совершенно другое.

— Я хочу, чтобы мы поцеловались, — сказала она тихо. — Хочешь?

Долго я не мог даже пошевелиться.

— Сейчас, — сказал я потом писклявым голосом и почему-то отвернулся и опять замер. На скамейке, где еще секунду назад читала старуха в шортах, никого не было, только раскрытая книга. Сама старуха сидела против мальчика-муравья за шахматной доской, рука ее с белым конем застыла в воздухе…

Стояла полная тишина. Ни звука. Ни запаха.

Медленно я повернулся к Натке, глаза ее были закрыты. Я закрыл свои, взял в ладони ее лицо и быстро поцеловал ее куда-то в нос, в щеку и уголок губ одновременно. Какие-то теплые дрожащие волны побежали внутри меня, и тут же все вокруг меня пришло в движение: резко запахло розами, в кронах пальм зашумел влажный тропический ветер, что-то визгливо сказал мальчик-муравей, хихикнула старуха и громко стукнула белым конем о шахматную доску. Наткин голос мягкий, но почему-то очень громкий, как громкий шепот, зазвучал вдруг в моих ушах:

— У меня глаза серые, — говорила она, — обычно серые, а смотри, какие они сейчас, смотри! Видишь, видишь, абсолютно зеленые, ты видишь?! Только, если не увидишь, не ври, я тебе никогда этого не прощу! Зеленые или нет? Зеленые?!

Я повернулся к ней и, стесняясь, долго смотрел ей в глаза, чтобы не соврать, чтобы сказать ей правду; ее глаза были хотя и чуть-чуть, но все-таки зеленые, именно что зеленые, вовсе не серые, и я сказал ей, что они зеленые, очень, очень… Она засмеялась, я почему-то тоже, и в этот момент мы оба (наверное, оба) увидели, как старуха в шортах бросилась к своей раскрытой книге и, схватив ее, куда-то метнулась, мальчик-муравей, повизгивая и охая, быстро собирал рассыпанные по скамейке черные и белые шахматные фигурки, мимо нас промчались какие-то люди, потом появились другие, лихие, деловитые, они тащили за собой тепловые шланги и огромные полиэтиленовые чехлы и в диком темпе, покрикивая, стали закрывать чехлами розы, укладывая в их гуще наподобие змеевика свои шланги, где-то, хотя слов было не разобрать, громко заговорило радио, и тут же я отдал себе отчет в том, что я среди других людей, держа Натку за ее теплую еще руку, быстро иду в сторону от розария, а кругом жутко холодно, как осенью.

— Авария в этой секции, — услышал я Наткин голос. — Пойдем скорее в теплую зону и вообще из «Тропиков». Ты не против?

Я кивнул, и мы быстро пошли по просторной пальмовой аллее.

Люди кругом нас тоже торопились.

Скоро мы выскочили в теплую зону, помчались дальше, мелькнули по дороге знакомые лица — Венька Плюкат, Ким Утюгов, Вишнячихи, Жека Семенов, Валера Пустошкин, Рита Кууль, красавица из старой школы, кое-кто из «Пластика», старушка информатор с Аякса «Ц», наш суперкосмонавт Палыч с молоденькой женой; кто-то, кажется, меня окликнул — я не ответил, не обратил внимания, после — раздевалка, и вскоре мы выскочили из «Тропиков».

После мы долго гуляли под дождем, сидели в «Шоколаднице» и ели бульон, блинчики с мясом, сбитые сливки с вареньем, я вспомнил вдруг про газету и обрадовался, что меня пока, слава богу, не узнают на улице, но, не дай бог, скоро будут — портрет-то и статью напечатали; Натка сказала, что это, мол, ерунда, чушь, вообще постарайся сделать из этой белиберды что-то для себя даже приятное; потом мы опять гуляли, дождь то начинал лить снова, то переставал; я признался Натке, что, когда мне, было шесть лет, я мечтал стать космическим пиратом; она подарила мне авторучку, я ей — свою; после мы долго, до полной темноты бродили в дубовой роще, далеко за моей новой школой, и она держала меня под ручку, мы не целовались, и было очень, до жути здорово, так здорово, как будто в комнате темно, но сто́ит зажечь свет, и ты увидишь наряженную елку, которую, пока ты, устав от беготни, уснул на часок, сумела нарядить мама.

* * *

Скоро начали приходить письма. Тучей. Домой, в адрес газеты, в школу. Школа будто обезумела (раньше, все же, я относился к ней с некоторым уважением), позабыла недавнее прошлое и снова поставила перед Высшей Лигой вопрос о моем докладе, или — в крайнем случае — о моем выступлении с рассказом о работе в общих чертах. На этот раз я уже и сам не захотел, из-за общего ажиотажа, и Зинченко со мной согласился. Он все больше и больше нравился мне, тихий, маленький, вежливый человек, толковый ученый и вообще симпатичный. Я даже думаю, что именно из-за него (не потому, конечно, что он так велел, а из-за его собственного поведения) все в группе вели себя по отношению ко мне просто классно: не подшучивали надо мной и уж, конечно, не сюсюкали. Само собой — и не до этого было, работа была сложная.

Письма (тихо и незаметно мама стопочками клала их на окно в моей комнате) шли ко мне, не разбери-поймешь откуда, со всего света: из нашего городка, из других городов, с промежуточных станций; много было из-за границы.

Писали и спрашивали, в основном, всякую чепуху, бред: могу ли я, сравнивая интенсивность и длительность успеха прошлых кинозвезд, вычислить конец влияния Дины Скарлатти, то есть стоит ли начинать ей подражать (если не начали), или ее закат уже не за горами; что я думаю о заочном школьном обучении — каково мое отношение к полемике по этому вопросу, начатой в Англии; сколько мне было лет, когда я впервые в жизни поцеловался; не кажется ли мне, что джаз все-таки изжил себя, или можно в будущем ожидать нового его взлета; не возьму ли я на себя труд и смелость обратиться к правительству от имени всех ребят с просьбой о скорой и полной, раз и навсегда, отмене талонов на сладости, еду и развлечения, которые нам выдают родители; трушу ли я у зубного врача или нет; скоро ли выпустят обо мне кинофильм; и прочее, и прочее, все в этом же духе. Особенно дурацкое письмо пришло с Аякса «Ц» — нашлась там какая-то девчонка, которая жила на Аяксе с родителями и якобы видела меня, когда я со своим классом тащился по коридору на это практическое занятие.

«…Помню очень хорошо, как шел весь Ваш класс и Вы тоже. Тогда, в тот момент, когда я Вас увидела, вы еще были не Вы. Вы и сами, я думаю, не знали, что Вы это Вы (ну, Вы меня понимаете), потому что Вы еще только шли на то практическое занятие, на котором час спустя Вы выкинули свой знаменитый научный трюк. [Знаменитый научный трюк — да-а-а!!!] Вы еще тогда — хорошо помню (а меня Вы не видели, я стояла у двери) — пригладили свой хохолок на голове и сказали кому-то из своих: «Все торчит и торчит, часто приходится приглаживать». [Совершенно не помню этой фразы.] Я вспомнила об этом уже потом, тогда, когда увидела Ваш портрет в центральной газете [был и такой, я забыл сказать], и решила, что теперь, когда о Вас знает вся планета, многие будут носить прическу в Вашем стиле — с хохолком. Когда я это решила и поняла, я поняла и решила, что сделаю это первой. Посылаю Вам свою фотографию с новой прической [действительно, похоже было здорово], я снимала себя сама автоспуском, японской камерой «Сакура» — очень ее Вам рекомендую. Пока прощаюсь [пока?!]. Целую. Ваша Нюша».

Хоть имя-то нормальное, человеческое!

Конечно, писали, в основном, люди моего возраста, а взрослые очень редко, и тоже чушь — мол, потрясающе, гениально, никогда бы не подумали. Одна женщина, например, узнав, сколько мне лет и как много и напряженно, не покладая рук, сдвигая горы, въедаясь в проблему, ворочая пластами знаний, я работаю, предлагала мне меня усыновить, если, конечно, у меня вдруг по любым причинам нет родителей или родственников.

Было еще одно вполне дурацкое письмо, но я так и не разобрался — взрослый человек его писал или нет. Коротенькое, без подписи, в стихах, вроде поэмы, что ли…

Взгляните-ка на молодца! Он стал начальником отца. В двенадцать лет — Умнее всех! В двенадцать лет — Такой успех!

И все в таком роде.

Если бы это письмо не было таким корявым и дурацким, оно бы ударило меня прямо в сердце. Точно.

Само собой, на улице меня стали узнавать, — можно ли познакомиться, похлопывание по плечу, автографы… Дергало меня это ужасно, и я доложил об этом Зинченко (по закону Высшей Лиги ее работники обязаны были сообщать начальству о неполадках внутри себя, если чувствовали или допускали, что они, эти неполадки, мешают работе. Научный руководитель, а иногда и специальный консультант-психолог, определяли уровень нетрудоспособности, учитывая, конечно, сложность и важность работы, и делали вывод: оставить человека на рабочем месте или дать ему временный отдых. Вообще многие нарушали этот закон, потому что в период временного отдыха зарплата уменьшалась).

Мой случай был из разряда пустяшных, и Зинченко выделил нам с папой маленькую «амфибию» типа маневренной ракеты — как раз к тому же забарахлил наш «роллер». Но и в воздухе иногда, и в закрытой «амфибии», было неспокойно: увидит тебя какой-нибудь весельчак и либо в хвост пристроится, либо рядом, совсем близко, летит — улыбочки, жесты, знаки, мол, ха-ха, открой окошко, автограф в воздухе.

И по телефону звонили — не отбиться. Конечно, в основном, девчонки, и, главное, — все жутко стеснялись. Я это понимал по маминому голосу: и я, и папа вообще перестали подходить к телефону.

Я странно жил в эти дни, трудно. Работы было по горло, само собой, но уставал я не именно от работы, а оттого, что постоянно думал: вот я бьюсь, бьюсь, думаю об этой чертовой семнадцатой молекуле, стараюсь изо всех сил, ни фига не выходит и… это хорошо, так и надо; а так было не надо, не хорошо: готовился колоссальный бросок в космос, колоссальный, не полет на одну из отдаленных (именно отдаленных) планет, а высадка с целью ее освоения, впервые в мире, и я прекрасно понимал, ну, просто по конструкции корабля, что вовсе не на Аяксе «Ц» будет летать наш новый космолет.

И с Наткой получалось неважно. Буквально на следующий день после «Тропиков» я вдруг ясно представил себе, что вот я зайду к ней или позвоню, а она поведет себя так, будто ничего и не было, будто мы с ней не гуляли по дубовой роще, не сидели в «Шоколаднице»; я так этого боялся, что никак не мог ни зайти к ней, ни позвонить.

Словом, я вкалывал на всю катушку, стараясь, с одной стороны, добиться перестройки этой чертовой семнадцатой молекулы и радуясь, с другой, что ничего у меня не получается. Главное, ужасно было думать, как же я поступлю, если найду правильное решение проблемы, а об этом никто еще не будет знать. Что я сделаю? Выберу, как бы это сказать, ну, науку, что ли, или там человечество, долг (о себе я не думал) и сообщу полученный результат Высшей Лиге (а тогда, я точно это знал, папе будет худо)? Или, наоборот, затемню результаты и дам папе самому решить проблему? (Тогда я, — закрыв глаза, я очень остро это чувствовал — буду просто негодяем в науке, именно негодяем — лучше и не скажешь.)

Иногда у меня мелькала мысль, что, скорее всего, наша человеческая психика устроена так, что если чего-то очень не хочется, то ты, хоть и будешь стараться изо всех сил, ничего все равно не добьешься. Сначала такое предположение меня радовало: в конце концов, никакой я не негодяй и не могу отвечать за нашу психику, раз уж она так устроена. Но потом совсем другое, неожиданное соображение совершенно это, первое, утопило. Это было странное соображение, какое-то новое для меня, удивительное; я точно помню, что раньше такие мысли и не прыгали, не булькали, не жили в моей голове; я вдруг остро почувствовал, что — да, конечно, само-то по себе все может произойти, но в любом случае все произойдет именно само по себе, плохое ли, хорошее, а мне остается только пристроиться к этому плохому или хорошему. И тут я впервые почувствовал, что, кроме моего как бы долга, или моего папы, есть еще я сам, я сам, и именно перед самим собой я обязан точно знать, как мне поступить. Мне самому, затерявшейся в космосе молекуле под названием «Рыжкин», нужно точно знать, что важнее, самому принимать твердые решения, а не просто шаляй-валяй, не просто: выйдет хорошо — радость, плохо — горе.

Я так удивился, увидев вдруг, как забурлила во мне эта свеженькая мысль, что сначала даже обрадовался: вот, мол, все вроде бы просто, приму решение — и все тут, какое ни приму, а сам все равно буду твердо уверен в его правильности, но после растерялся, и мне стало еще хуже; как поступить, я не знал, но уже и не мог спокойно думать, — мол, будь, как будет, — я уже был обязан как бы сам перед собой все знать заранее.

Теперь мне стало ясно, что ни о каких ходах и думать нечего: смешно было мечтать о том, чтобы сломать ногу и залечь в больницу или еще хуже — каким-либо образом, если проблему семнадцатой решу именно я, подсунуть верную мысль, ход папе. (У меня даже скулы до боли сводило от мысли, что он будет радоваться, не зная, что все это сплошной обман, просто я очень хорошо представлял себя на его месте.)

Довольно быстро я освоил управление «амфибией», которую нам с папой выделил Зинченко, и иногда по вечерам, когда мне становилось особенно не по себе, я говорил дома, что слетаю к кому-нибудь там из ребят, а сам плавно поднимался в воздух и, выбравшись из строгого, по правилам воздушного движения, надгородского пространства, летел по прямой куда глаза глядят, забираясь чуть выше воздушного уровня, где свои, менее сложные правила все же были, на уровень, где никаких правил не существовало, но просто было категорически запрещено летать вообще.

Я гасил сигнальные (обязательные для всех) огни и мчался с дикой скоростью над темной землей. Патрульные милицейские «амфибии» ничего поделать со мной не могли, я шел как темный призрак, без единого огонька, и они либо вообще не замечали меня, либо замечали слишком поздно — скорость у меня (хотя их «амфибии» были мощнейшие) была куда выше их: как-то я, размечтавшись о таких полетах, за три дня начертил и тайком за неделю собрал микроприставку к двигателю нашей «амфибии», которая легко, за считанные секунды, монтировалась или снималась с двигателя, запросто умещалась в моем портфеле и мощность двигателя увеличивала феноменально.

Я мчался в темном небе над темной землей с невероятной скоростью, внимательно следя за огнями патрулей, и возвращался обратно, когда совершенно выматывался от этой дикой гонки. Иногда я (хотя это тоже было запрещено), погасив сигнальные огни, зависал низко над «Тропиками», открывал иллюминаторы и долго сидел, ни о чем не думая и только чувствуя, как мягко по щекам, шее и волосам струится снизу теплый, влажный тропический воздух, а внизу, в гущах деревьев, за высоченными стенками из прозрачного плекса спросонья скандалят обезьяны и рыкают львы.

Однажды я, выбрав темный беззвездный вечер и тоже выключив сигнальные огни, завис прямо над Наткиным домом. Двигатель работал (я отладил его) почти бесшумно, я расхрабрился и опустился еще ниже, но не слишком близко, чтобы на меня не упал шедший из окон свет. Свет в ее комнате не горел, и мне стало нехорошо от мысли, что она не дома, прыгает где-нибудь, носится, хохочет, веселится и совсем не думает обо мне. Я подумал еще, что, может, она не в своей, а в другой комнате или сидит в темном тайничке у колодца, но это было всего лишь предположение, и я не успокоился.

Тут же я услышал, как резко хлопнула входная дверь коттеджа (калитка не щелкала, я знал твердо; слух мой был напряжен до предела, значит, кто-то вышел из коттеджа, а не вернулся домой), я мягко взмыл слегка вверх и увидел в слабых отблесках уличных фонарей, что от коттеджа к калитке идет ее отец, ну, это светило науки. Зачем-то я включил микрофон обратной связи с землей и направил луч щупа в сторону светила и вдруг услышал:

— Н-да-а-с!.. Это в наш-то просвещенный век… Забавно…

Молча он шел к калитке, но не дошел, остановился на полпути и… вдруг начал (я даже обомлел) читать вслух стихи:

Среди зеленых свечек, Подняв свои усы, Сидит в траве кузнечик И смотрит на часы. Часы висят на ели, Их стрелки — из смолы, Они выводят трели, Они темнят углы, Они смущают травы, И, завершая круг, Седой и величавый, Обходит их паук. Сидит кузнечик в травке И, лапками суча, Он слышит, как канавки По камешкам журчат. И, растопырив усики, Он в сумраке лесном Ползет-ползет на пузике Купаться перед сном. Часы закрыл листочек: Натикались вполне. Паук, спокойной ночи! Кузнечик спит на дне.

Не знаю почему — разволновался я ужасно.

Он замолчал.

После снова заговорил:

— Конечно, что-то в них от машины есть. Вполне. «Канавки по камешкам»… Н-да-с… Но иногда — странное чувство: очень человеческие стихи… И что это значит, что он «спит на дне», этот кузнечик? Погиб? Умер? Немного жутковато, когда смотришь на машину и знаешь за ней такое… Будто она — машина, но… но и еще что-то, нечто — нечто мыслящее, страшно сказать — о-ду-шев-лен-но-е… Н-да-с… Погиб кузнечик. Или нет?

Я резко рванул ручку вертикального полета, постепенно выводя «амфибию» носом по ходу движения, выжал полный газ и долго мчался прямо вверх, абсолютно строго вверх, удаляясь в черное небо точно (тютелька в тютельку) над домом Натки, и так летел долго-долго, выжимая из двигателя все, что только было можно, пока, наконец, не почувствовал, что в слоях атмосферы такой разреженности моя «амфибия» летать еще не может.

Я вернулся домой вымотанный — не рассказать.

* * *

Ночью мне приснился странный сон — не то занятный, не то неприятный — я так и не понял какой, не разобрался.

Будто в «Тропиках», в специальном павильоне появилось особое мороженое, ну совершенно особенное, такого в жизни еще никогда и не было: его можно было съесть сколько угодно, — страшно даже представить, потому что именно сколько угодно, — килограмм, тонну, целую гору; главное — вкусноты оно было невероятной, как в сказке. Я думаю, и идея этого феномена, и установка-изготовитель, и продукты, из которых его делали, и специальные препараты — все изобрели люди феноменальной гениальности. А есть его можно было сколько угодно потому, что оно не насыщало, и ни объесться, ни даже наесться было нельзя: при изготовлении в него вводили какие-то такие компоненты и химические регуляторы, что оно, попадая в организм, не заполняло пустой объем в желудке, не перерабатывалось в какие-нибудь там калории или витамины, не насыщало, оставляя при этом в организме какой-либо шлак, отходы, а просто с помощью этих химических регуляторов и некоторых ферментов желудочного сока превращалось через несколько секунд после его попадания в желудок в обычную воду, влагу, легко и незаметно выходившую наружу в условиях тропического климата. И еще второй сюрприз: температура мороженого была нормальной, вовсе не холодной, эффект замораживания осуществлялся особым, другим, чем обычно, способом, а чувство холода во рту вызывал какой-то препарат, отдаленно напоминающий мяту — иначе говоря, простудиться было невозможно. Вкуснотища необыкновенная, не насыщаешься, не переохлаждаешься — ешь сколько угодно, а потому, раз никаких противопоказаний нет, то и талонов-ограничителей никаких не надо. Никаких! Ур-ра!

Не знаю уж, сколько я наел этого мороженого за три часа, наверное, уйму, но потом перестал, нет, само собой, мне не надоело, куда там, просто мне вдруг захотелось уйти из павильона, найти Натку и вернуться с ней обратно, и это чувство было сильнее. Но выйти из павильона я никак не мог, дверь была закрыта, спрос на это мороженое был так велик, что очереди стояли огромные, и администрация решила, что каждую новую партию желающих будут запускать раз в пять часов; чтобы никто из очереди не пытался ворваться и не было бы беспорядка, никого раньше этого срока наружу не выпускали, да, честно говоря, и желающих уйти не было.

Наверное, я был единственным, кто сидел в павильоне и не ел; я бы ел, само собой, и времени в запасе было целых два часа — просто я сидел и ломал себе голову, как же все-таки поскорее отсюда выбраться и найти Натку.

Вдруг (я даже вздрогнул) к моему столику плавно подплыла и тут же села девочка в синем, похожем на специальную форму (и я не ошибся), костюмчике, с каким-то особым фирменным значком на пиджаке. Она — вот главное, от этого-то я и вздрогнул — как две капли воды была похожа на Натку, и это меня взволновало необыкновенно (Натка, Холодкова, прохладное мороженое, я и она, вместе — все совпадало), но при этом я точно знал, что это была не она.

— Меня зовут Алиса (заметьте — Алиса, как бы сладкое, вкусное имя), Алиса, — повторила она, протягивая мне руку.

— Рыжкин, — сказал я, протягивая ей свою, но она, слава богу, и глазом не моргнула, не узнала — то ли газет не читала, то ли портрет мой не запомнила, то ли фамилию.

— Я ученица спецшколы общественного питания, — сказала она, — и на время практики являюсь представителем фирмы «Детский мир», которая выпускает новый сорт мороженого — «Восторг». По поручению фирмы я изучаю спрос на «Восторг» и потребление «Восторга». Я заметила, вы перестали есть, почему?! Может быть, вы были нездоровы — грипп, ангина — до того, как пришли в наш павильон? Или, может быть, вы вообще не поклонник мороженого?

Идиотский вопрос!

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда я приступаю к выяснению вопросов спроса по другим причинным каналам. Значит, у вас существуют другие причинные каналы?

— Не знаю, — сказал я. Бог ты мой, как феноменально она была похожа на Натку, только голос другой, не теплый, а холодноватый, холодный даже.

— Вы пришли сюда сытый, голодный, средний? — спросила она, доставая из фигурного карманчика красивую авторучку и длинный листок с каким-то текстом. — Итак, сытый, голодный, средний? Назовите, а я подчеркну нужное.

— Средний, — сказал я.

— Та-ак, теперь задумайтесь, представьте — у вас то же, что и по приходе, состояние насыщения — меньше — больше? Не появилось ли чувства сытости?

— Нет, не появилось, — сказал я.

— Прекрасно, подчеркиваю — «не появилось».

— Что же здесь удивительного, — сказал я. — Ваш «Восторг» и не должен насыщать, если я верно понял рекламу.

— Это-то мы и изучаем, так ли оно на самом деле.

— А я, пожалуй, несколько даже голоднее в сравнении с тем, как я себя чувствовал, когда пришел сюда, — сказал я. Она, честно говоря, начала слегка раздражать меня.

— Как-ак? «Восторг» в худшем случае может все же насытить, но не увеличить чувство голода!

— Вам не сказали в вашей фирме, — заметил я, — что очень сытый человек через несколько часов после принятия пищи снова способен испытывать чувство голода? Так, знаете ли, бывает в жизни…

— Нет, не сказали, — ответила она. — Далее. Простуды после «Восторга» не чувствуете, горло не болит?

— Нет, не чувствую, не болит.

— Подчеркиваю, — сказала она.

— Пожирнее, — сказал я.

— Что?

— Ничего. Это шутка, — сказал я.

— Я на работе, — сказала она. — Не мешайте подчеркивать.

— Значит, на мне ваша фирма испытывает «Восторг»?

— Да.

— А я от вас испытываю восторг.

— Мой домашний телефон, — сказала Алиса, — двести шестьдесят два — сто сорок девять — четыреста двенадцать — сто пятьдесят девять восемь нулей сто, добавочный «один». Сосредоточьтесь, добавочный — «один». Запомнить легко — «один».

О, как меня злило, что она, абсолютно похожая на Натку, такая же длинноногая, гибкая, лицо — как две капли воды, совсем, совершенно, ну, абсолютно не Натка! А вдруг Натка, на самом деле, если приглядеться, тоже такая? Нет, нет, не верю!

— Звоните после шести. Все обсудим.

— Например, — сказал я, — что вы не понимаете шуток? Это?

— Можно и это, — сказала она. — А потом сходим в кино, на Дину Скарлатти. (Вдруг мне показалось, что голос ее слегка потеплел, чуть-чуть.) У меня прическа, как у Дины Скарлатти, правда, недурная? Нравится? Ну!

— Вот видите, Алиса, — сказал я. Черт возьми, а вдруг это все-таки Натка, Натка, которая ненадолго заблудилась в сумрачных дебрях фирмы «Детский мир» и просто временно привыкла к другому, фирменному имени. — Видишь, Алиса, — продолжал я. — Можно, хоть и немного, но и на работе поболтать.

— Итак, — сказала она. — Чувства насыщения у вас нет. Простуды нет. Попробуйте поесть «Восторга» еще.

— Мне не хочется, — сказал я вяло.

— Но ведь помех нет. Я подчеркнула, что нет.

— «Подчеркнула» — «не подчеркнула», какое это имеет значение?! — Опять я готов был взорваться. — Сказано — не хочу.

— Фирма не настаивает, но нужно попробовать еще.

— А я не хо-чу! Я — против!!! Что значит, нужно?! Вы понимаете, фирма, что это…

— Алиса, — поправила она.

— Алиса, вы…

— Все верно. Фирма не настаивает. Так. Что у нас дальше? Ах, да! Может быть, причинные каналы отказа — иного толка? Здесь перечислено: «общее недомогание до поглощения», «общее утомление до поглощения», «чрезмерная сытость», «постоянная склонность к задумчивости»…

— Да, — сказал я. — Постоянная склонность к задумчивости. — Но она не обратила внимания.

— «Постоянные идеи», «внезапно возникшая идея».

— Да, внезапно возникшая идея.

— «Врожденное отвращение к мороженому».

— Во! Во! Вот это!

Она очнулась.

— Но ведь не отвращение к «Восторгу»? — сказала она, вдруг улыбнувшись, как на рекламном листке «Пейте морковный сок «Нега».

Напугать бы ее, подумал я, так бы и осталась с этой улыбкой.

— Трудно, что ли, повторить? — сказала она капризно и жутко симпатично: на секунду передо мной мелькнула Натка.

— Бог ты мой, — сказал я. — Неужели ваша фирма не понимает, что эти самые причины иного толка не важны, что причина отсутствия желания поглощения (ну и речь — работать бы мне в их фирме) не в перенасыщении и не в простуде; с другой стороны, если причины иного толка и влияют на падение или рост спроса, то фирма ни проконтролировать их как следует, ни тем более устранить не смо-жет! Понятно?

— Итак, я подчеркиваю причину.

Я испугался, что умру.

— Ладно, — сказал я, скрипнув зубами. — Ладно. Я назову. Придется вписать, она там не названа.

— Я впишу.

— Не боитесь, а? — спросил я тихо, голосом змеи. — Ну, так вот. С того момента, как я перестал поглощать «Восторг», я ужасно хочу, как бы это сказать… ну, пи-пи! Понятно?!

Я произнес это, уже чувствуя, как это дико стыдно — так говорить девчонке, но это ощущение тут же прошло, потому что она и глазом не моргнула, все, что я сказал, молча записала, после встала, вежливо поблагодарила меня за беседу и добавила:

— Пойдемте со мной на второй этаж, туалет там, возле кабинета директора.

Мы вместе поднялись наверх.

— Скажите, Алиса, — спросил я. — А можно отсюда попасть в парк? Я хочу уйти.

— Запросто, — сказала она. — Вон туалет, а вон лестница вниз, на выход. Прощаюсь. Звоните двести шестьдесят два — сто сорок девять — четыреста двенадцать — сто пятьдесят девять восемь нулей сто, добавочный «один».

То ли оттого, что она вдруг, на секундочку, улыбнулась опять человеческой, не морковной улыбкой, то ли оттого, что кошмар «Восторга» кончился и я был свободен, — я сам для себя неожиданно чмокнул ее в ухо и пулей вылетел в парк. Через секунду я был уже в своей «амфибии».

Я взмыл в небо и только тут увидел (откуда вдруг взялась?!) висящую между мной и стеклом переднего обзора маленькую, на резиночке (терпеть всего этого не могу: разных там рыбок, медвежат, куколок…), игрушку: Натка — не Натка, эта самая Алиса, потрясающе похожая, улыбающаяся, в фирменном детскомировском костюмчике со значком, на котором мелко-мелко было написано сверху:

«Ешьте мороженое «Восторг» фирмы «Детский мир»,

а снизу:

26214941215900000000100 доб. 1. Целую, как ты меня только что. Твоя Алиса».

И пока я, доведя мою «амфибию» до дрожи, выжимая из нее последние силенки, мчался в темнеющем небе, а эта Алиса вертелась и раскачивалась у меня перед глазами, я с нарастающим ужасом и холодком в загривке все больше и больше приходил в панику оттого, что поцеловал ее в ухо.

Я проснулся весь в холодном поту, с мерзким чувством своей измены Натке.

Пока я приходил в себя, откуда-то (как она почувствовала, не знаю) вдруг появилась мама; она летала надо мной, порхала, то взмывая высоко вверх и открывая лившийся из окон холодный скучный осенний солнечный свет, то возвращаясь ко мне и закрывая его.

Она сняла с моего запястья (когда она надела — я не знал) раскаленный от моего тела браслет Горта; защелкали телефонные клавиши; температура такая-то, давление такое-то, состояние сердца такое-то, столько-то лейкоцитов в крови и т. д. и т. п. — она диктовала в поликлинику показания счетчиков браслета и все порхала над моим тридцатидевятиградусным жаром, пока их машина обрабатывала данные; шуршала по бумаге авторучка — мама записывала необходимые лекарства…

Оказалось — очень сильный грипп.

* * *

Уже через день мне стало немного полегче, голова работала более или менее четко, и я прекрасно отдавал себе отчет в том, что, несмотря на то, что я остро понял и пережил, что сам перед собой обязан твердо знать, как мне следует себя чувствовать в ситуации «эль-три», самому заранее как бы выбрать, что же для меня важнее… несмотря на это, я вполне замечал в себе какую-то радость, маленькую радостишку: вот, мол, заболел, день-два-три — неделя, глядишь, — а папа и сам завершит работу.

Наверное, потому, что грипп все-таки еще крепко держал меня, и я даже, кажется, чуточку себя, больного, жалел, и потому еще, что чувство, будто я изменил Натке, прошло, но и — кап-кап-кап — на тютелечку, но все же осталось — вечером, до прихода папы, я позвонил Натке. Впервые после «Тропиков».

Она оказалась дома. Изо всех сил, как бы вылезая сам из себя, внимательнейшим образом вслушивался я в ее голос и понял, наконец, что ничего для меня плохого в нем нет, хотя, кажется, и хорошего — тоже, но все вместе меня успокоило. Я сказал ей, что заболел гриппом. Она спросила, какая температура, и я сказал, что ерунда, вот такая-то. Она согласилась, что, действительно, ерунда собачья (я даже слегка обиделся), и рассказала, что на другой день после аварии в «Тропиках» (у меня даже сердце обдало холодком, что она помнит именно аварию, а не наш поцелуй, хотя, подумал я тут же, было бы не очень-то приятно, если бы она помнила и сказала об этом вслух, да еще по телефону), что на другой день после аварии она купила в зоомагазине хомячиху, подружку моему Чучундре, и надеется, что у них когда-нибудь будут дети. Дети, смех! Я опять слегка расстроился, что вот, был мой подарок, хомяк, и она, глядя на него, могла вспоминать обо мне и радоваться моему подарку, а теперь получается вроде бы не именно мой подарок, а какой-то зверинец, где от меня есть только частичка, а вовсе не все. Но очень быстро я сообразил, что все это бред, от волнения. Главное, что она помнит, конечно же, помнит обо мне и моем подарке и не скрывает этого, рассказывает… Мне снова стало почти тепло, и я сказал ей, что, мол, скучно все-таки лежать и болеть одному и не забежит ли она ко мне завтра после уроков вместе с, хомячихой, чтобы я ее посмотрел, если, конечно, ей, Натке, это удобно и она ничем не будет занята. Очень средним, ровным каким-то голосом она сказала, что так и поступит, если, конечно, она ничем не будет занята.

Я не понял, откуда этот средний голос, может, она обиделась, что я жду ее завтра, а не сегодня вечером, но не стал об этом думать, может быть, к тому же, я вообще выдумал этот средний голос, и мы сговорились на завтра, на три часа.

— Пока, — сказал я.

Она сказала:

— Пока. — И добавила вдруг: — Ты видишь меня в телефонную трубку? Видишь?

Я ответил ей не сразу, не потому, что не понял вопроса, а потому, что вообще не люблю эти выкрутасы, но все же сказал:

— Ясное дело, вижу.

— Отлично, — сказала она и добавила (отчего у меня сразу перехватило дыхание и вместе с этим быстро скользнула мысль, что я, идиот несчастный, все же не понял ее вопроса): — Ну, какие у меня сейчас глаза? Какие?

И я выдохнул:

— Зеленые.

И как в тумане услышал:

— Молодец. Ну, привет.

И она повесила трубку.

Я вернулся в кровать и долго не мог прийти в себя, потом, наконец, успокоился и стал думать о нашем завтрашнем свидании.

(Но оно так и не состоялось.)

А пока я, не зная этого, лежал и мечтал о нем, еще одна мысль пришла мне в голову. Вот ведь забавно! Ведь если вдуматься, то — что такое учиться, что такое быть обыкновенным учеником, как все (и как это было в моей старой, нормальной школе) — я и думать уже позабыл, перемахнув под папиным мощным крылышком в новую, особую, сверхспециальную, для особоодаренных, так сказать, молекул, школу; с другой же стороны, учился я в ней так мало, так недолго и так давно уже (было у меня это ощущение) приступил к работе в группе «эль-три», что опять-таки учеником себя вовсе не чувствовал; а с третьей стороны, работать, а не учиться было так странно, и работал я так по времени мало и настолько еще не втянулся, не поверил до конца, что вот, я уже работаю, что запросто можно было призадуматься (и я и думал) — так кто же я такой на самом деле? Мелкота дошкольная? Само собой — нет. Школьник? Ученик? Совершенно не школьник. Спецучащийся из высокого, недостигаемого для простых ребят, гнездышка для особо одаренных? Уже нет. Абитуриент, студент, инженер, ученый? Все нет, не разбери-поймешь кто. Немного холодное и неуютное ощущение.

На другой день, в полтретьего позвонил телефон, я снял трубку, это был Зинченко.

— Да, это я, — сказал он, когда я сразу же узнал его. — Ну, как ты? Как твой грипп? Цветет?

— Цветет, — сказал я. — Помаленьку. А вы-то там как? Цветете, расцветаете? А я вас сразу узнал, честно!

— В известном смысле, да, помаленечку цветем, — сказал он тихо и как-то мягко. — Вот, решил тебе позвонить. Ты смотри, главное… — И он стал перечислять, как мне следует себя вести, нечто относительно постельного режима, питания, вреда чтения лежа, хождения босиком, форточки, лекарств, дисциплины мыслей и переживаний, быть паинькой, ути-путиньки, наш силовосстановительный бульончик… терпеть не могу, носятся, как с грудным…

И вдруг он так же тихо и ровно сказал (я сразу понял, что он должен, обязан был мне это сказать, хотя точно, совсем не имел цели в мягкой манере попытаться вытянуть меня из постели в «Пластик»), он сказал:

— Сегодня твой отец, кажется, нашел путь перестройки семнадцатой молекулы.

— Ка-ак?! Потрясающе! Ур-ра! — заорал я. — Вот чудо! Так что же вы сразу, сразу не сказали?! Прекрасно сами знаете, как это важно! (Вряд ли он догадывался, как это важно было для меня на самом деле. Или все же догадывался?) Папа действительно нашел, и вы просто осторожничаете, или…

— Видишь ли. — Голос его был таким же тихим и ровным, а меня всего трясло от волнения. — Он допустил, что перестройка четвертой и одиннадцатой дадут эффект, идентичный перестройке семнадцатой. Посчитали все вместе — чуть-чуть не совпадает, все же капелька до идеального остается. Стали считать только предложенную новую пару. Сначала все шло ровно, как с семнадцатой, после — резко поломалось.

Даже несмотря на волнения, я, засмеявшись, спросил:

— Уж не на «Аргусе» ли вы считали?

Он тоже хохотнул (вспомнил) и сказал:

— Нет-нет. На «Снежинке» (была и такая).

— Ух, ты! — крикнул я. — Вот чудно! Я сейчас еду! Лечу!

О Натке я позабыл начисто, я думал только об одном и без всякого зазнайства: вдруг они без меня не справятся, я там необходим, но это никак, никак, никоим образом не бросает тень на папу, идея — его, а остальное — завитушки, детали.

— Спокойно! — сказал Зинченко. — Во многом я звоню, чтобы сообщить тебе новость. Но я против твоего приезда. Лежи.

— Да не буду я лежать! — крикнул я. — Знали ведь, что я заведусь, когда сообщали!

— Твоя заводка меня не интересует. Заводись на здоровье. Я же обязан был сообщить тебе новость? Это мой долг и твое право. Разве ты бы от него отказался, лишь бы не заводиться?

— Конечно, нет! Но я беру ответственность на себя. В личной карточке я распишусь, что встал с постели сам, никто меня не заставлял! Ну, товарищ Зинченко, ну, можно?

— Распишешься, когда тебе стукнет шестнадцать, — сказал он.

— А пока кто?! — крикнул я. — Мало ли что я ребенок, я все-таки, как-никак…

— Папа и мама распишутся. А ты пока ноль без палочки.

— А вы спрашивали его?! — крикнул я вдруг полушепотом, сразу разволновавшись от мысли, что папа мог быть против моего приезда и вовсе не потому, что я болен, а чтобы довести все до конца самому, Рыжкину-старшему, как бы опасаясь, что я… ах, какая гадкая все-таки мысль!

— Я категорически против твоего приезда, — сказал Зинченко. — Отец хочет, чтобы ты приехал, если ты себя хорошо чувствуешь. Но я против в любом случае. Еще рано. Да и незачем. Твое дело, малыш, фантазировать, а считать — наше дело!

— Он главнее, он отец! — крикнул я. — Он мой папа!

— А я Главный Конструктор корабля. Не фунт изюму!

— Ну и что?! А он мой папа! — крикнул я. — Он за меня распишется. Я себя чувствую нормально. Да вы что, смеетесь?! Какой-то грипп! Сейчас же вылетаю!

Он сказал вдруг:

— Ладно. Жди меня, я за тобой заеду. Оденься потеплее.

И повесил трубку.

Я завертелся волчком по какой-то нечеловечески сложной кривой, заносился по комнате… Где брюки, где туфли? Тут же вспомнил (ох, осёл!) про Натку, растерялся ужасно, она придет, а никого нет, быстро набрал ее телефон, уф-ф-ф… она была дома; без подробностей я сказал ей, что меня требуют на «Пластик», дело серьезное, она спросила какое, я коротко объяснил, она сказала, очень рада, если все разрешится для меня лучшим образом, так рада, что вовсе и не огорчится, что я сегодня не увижу ее хомячиху, а так бы хотелось, она, Натка, вот-вот должна была выйти и ехать ко мне; молодец, не стала, как некоторые, раз человек вдруг оказался занят, делать вид, что не только не расстроена, но и вообще не собиралась приезжать — полно, мол, и своих дел.

Мы попрощались, она сказала, чтобы я звонил, я сказал — буду, обязательно, и повесил трубку. Вдруг мне стало спокойно и ровно.

Но, когда вместе с Зинченко (он приехал мигом) мы примчались на «Пластик», оказалось, что они там все сосчитали и сто раз пересчитали абсолютно правильно, ошибка в папином замысле была зафиксирована точно и не один раз — маленькая, мерзкая ошибочка, на первый взгляд совершенно незаметная.

* * *

Не так уж отвратительно, но все-таки я чувствовал себя хуже, чем до поездки на «Пластик», и, уж конечно, хуже, чем в тот момент, когда узнал от Зинченко, что у группы появился новый шанс из-за чудесных предполагаемых свойств четвертой и одиннадцатой молекул, которые углядел папа. Довольно мерзко было валяться в постели в этом взвешенном состоянии, когда то казалось, что я вот сейчас запросто могу вскочить на ноги, добежать до старой школы и легко отыграть два тайма на своем коронном месте, левого полузащитника (не знаю почему, но в новой школе я начисто забросил футбол), то, наоборот, что вот еще немного, и я поплыву через светло-серые стены моей комнаты в малоприятное плавание под общим названием «тридцать девять и три»; честное слово, в такие моменты возможность летать на моей «амфибии» казалась мне счастьем.

Я не помню точно, как и чем именно я развлекал себя, когда мне становилось полегче — почти сносно. Я лежал какой-то вялый, вареный, даже читать было трудно, но (и это я помню очень хорошо) иногда, через силу, даже не желая читать, я вдруг набрасывался на папины книги по сверхпрочным пластмассам и читал часами, как угорелый, взахлеб: там были прямо райские сады красивейших формул, длинных, изящных, как лианы, а иногда и коротеньких, маленьких, как круглая аппетитная вишенка… На работе, в лаборатории «Пластика», на Аяксе я тоже много читал, вдруг отходил от установки, забивался куда-нибудь в уголок и читал часами, и никто меня не останавливал, не отвлекал… Иногда я пробивался через сложнейшие формулы с огромным трудом, и чем больше я узнавал, тем больше догадывался, как фантастически мало я еще знаю — даже удивительно, откуда у меня все же возникали идеи — ведь, как-никак, возникали-то они не на пустом месте, какой-то материал им был все-таки нужен.

Значит, что́ получалось? Если проблема «эль-три» все же была разрешима, то, чем больше я узнавал, тем больше шансов было за то, что я первым найду правильное решение, — а я ведь сам был доволен, что заболел, что не хожу в группу и папа справится там сам, один, без меня, раньше меня… Получался абсурд! Но я ничего не мог поделать: мне возиться с этими формулами было жутко интересно — и все тут!

А вообще-то читать или развлекаться было трудно, и я и не читал почти, вообще тонус был не тот, сплошная тоска, полистал, должно быть, кой-какие приключенческие журнальчики, побаловался с плюшевым медведем — и все.

Помню точно, что моя любимая книжка классного охотника и писателя Джима Корбетта «Леопард из Рудрапраяга» вдруг показалась мне скучной (наверняка из-за болезни, уверен) и что мой давнишний план — попускать, если будет время, мыльные пузыри — мне разонравился. Прилетал на окно воробей, мама отыскала мой дневник за первый класс, весь в замечаниях, пришло письмо из Аргентины с предложением поработать год главным инженером в одной из их фирм, но все это было не то. О чем уж тут говорить? Раз нормальному человеку совершенно неинтересно пускать мыльные пузыри — жизнь не удалась. Единственное, что (кроме пластмасс) меня хоть как-то развлекало, — это одно ожидаемое событие впереди, с которым я в жизни пока еще ни разу не сталкивался.

Сразу же как только произошел срыв идеи с четвертой и одиннадцатой молекулами, в группе все как бы дополнительно помрачнели, но, несмотря на это, мне незадолго до возвращения домой удалось заметить, что на чистом темном фоне этого психического поля пробегают инородные по характеристикам волны: и цвет лица, и само лицо, и движения, и блеск глаз через черные очки, и голос Юры были другие, не такие, как у остальных, и даже для него — новые. Вдруг я уловил, почувствовал как бы кривую, по которой он двигается вокруг меня, эта кривая была сложной, витиеватой, но в целом напоминала спираль, улитку, в центре которой стоял я и куда стремился добраться Юра. Наконец мы встретились. Юрино лицо мгновенно поменяло несколько оттенков — от белого к красному и обратно — и он сказал, чередуя писк и шепот:

— Митя, слушай, парень, ну… я хотел сказать, как бы это сказать? Мить, ты приходи ко мне на той неделе, я потом сообщу, так сказать, проинформирую, в какой именно день. Вот. Все. Придешь? Ты, главное, не смущайся, если хочешь, приходи с дамой (во загнул!!!), в основном будут все свои, из группы. Только подарков не неси, не надо. Понял? Подарки не надо. Будет весело, ты не думай!

Он выпалил все это и стал как бы таять, испаряться.

Я до того обалдел от всей этой непонятности, что, наверное, поэтому ляпнул явно не то, а Юра еще больше уменьшился, почти исчез.

Я сказал:

— Слушай, старик. Я честно говоря, и не собирался нести тебе подарки. С чего это вдруг? У тебя что, торжество? Первый раз слышу!

И тогда он пальнул, громче, чем надо, и сразу же успокоился:

— Я женюсь, старик! Вот… что.

Я растерялся — не передать! — и стал мурлыкать разные глупости, мол, потрясающе, поздравляю, надо же, ну, конечно приду, спасибо, а он сказал, что позвонит мне и назовет точный день. Уже потом я подумал без особой радости (другой бы мальчишка был на моем месте, наверное, просто счастлив), что вовсе не сама по себе моя работа, а именно это вот приглашение говорит о том, что я, в конце концов, хочешь не хочешь, а улетел-таки за тридевять земель от школы и, может быть, никогда туда уже и не вернусь. Как-никак, не такой я все-таки взрослый человек или какой-нибудь там Юрин друг, чтобы идти к нему на свадьбу, — просто ничего не попишешь, руководитель группы, начальство, что ли; не пригласить как-то неудобно. Наверное, именно поэтому, когда я говорил с Юрой, я несколько секунд пожил не своей, дурацкой жизнью и чуть ли не захотел похлопать его по плечу и сказать: «Привет жене, старик. Забегайте, буду рад! Колясочку детскую вам подарю, в которой еще меня, шкета, возили», или даже: «А она у тебя, Юрик, должно быть, хорошенькая, а? Если не забуду, захвачу шайбу, которой мы надрали юниоров «Факела», — я думаю, она обрадуется такому сувениру!»

Фу, чушь какая!

Но все равно забавно было думать об этой свадьбе, я валялся в постели и изо всех сил веселил себя этим грандиозным событием.

Юра действительно вскоре позвонил мне и сообщил, что они сняли малый банкетный зал Дворца бракосочетаний: день такой-то, время такое-то, корпус такой-то, подарков не надо. «С дамой?» — «Без дамы!» После он передал трубку папе, папа поинтересовался, как мой грипп, я ответил, и он попросил к телефону маму.

Он сообщил ей (я понял), что вернется поздно, будет сидеть в лаборатории на Аяксе «Ц», мама расстроилась, они поговорили минут пять о чем-то еще, и потом его оторвали от телефона, но он не попрощался, а сказал, что это кто-то из большого начальства, из управления, он надеется, что разговор будет короткий, и пусть мама не отходит от телефона, а то он и тему разговора забудет и вообще позвонить снова. Она сказала, что, конечно же, подождет, стала ждать, но тут у нее убежал суп на кухне, она сунула трубку мне, чтобы папа, когда подойдет, не столкнулся с пустотой, я приложил трубку к уху и услышал кусок разговора папы с этим большим начальником из Главного Управления.

— Это ваша идея, которая возникла сегодня, кажется вам плодотворной? Она увлекает вас?

— Трудно сказать. — Это был голос папы. — Я бы хотел сначала посоветоваться с сыном, он лучше других чувствует без расчетов и компьютеров, годится замысел или нет. Я вполне доверяю ему.

— Мне сказали, ваш ребенок болен.

— Да.

— А вы не могли бы позвонить ему? Узел корабля, над которым вы бьетесь, это единственное, из-за чего все стоит на месте. Созданная часть машины рискует быть выброшенной на свалку. Остальная — двигатель, сердце! — вынуждена ждать вас. Огромная армия людей, причастных к разработке полета и высадке на «ноль четыре восемьсот двадцать три дробь шесть», пребывает в известном напряжении. Группа космонавтов-освоителей уже обучена и прошла физиопсихическую подготовку: эти люди — самое ценное звено всей идеи! — могут перегореть. Огромные средства летят в трубу из-за этого простоя. Позвоните сыну и подробно поговорите с ним.

— Я надеюсь, — сказал папа сухо, — что и вы меня поймете, если я позволю себе вам напомнить, что это не телефонный разговор. Результат беседы с сыном до завтра никому не нужен, иначе я бы просто поехал для этого домой. Прошу извинить меня, на космодроме меня ждет машина для полета на Аякс «Ц» — надо подчищать другие расчеты.

— Не кажется ли вам, что, раз возникла такая ситуация, всей группе «эль-три» следует на время позабыть понятие «рабочий день»?

— Это уже вам решать.

— Разумеется. Поэтому я советую вам все же съездить и поговорить с мальчиком и, если он одобрит замысел, задержаться всей группе и посчитать.

— К сожалению, «Аргусом» или «Снежинкой» здесь не обойдешься, в других же машинах мы слабы, а спецпрограммисты заняты в испытательном полете, — я уже думал об этом.

— Если я все верно понял, завтра утром, до работы, вы поговорите с мальчиком?

— Да, завтра утром, за чаем.

— Договорились, спасибо.

— Алло! Алло! — сказал через секунду папа, очень громко и прямо мне в ухо (я чуть ли не прилип к трубке). Растерявшись, я закашлялся, сказал, что это я, что у мамы суп убежал и что она сейчас подойдет.

— Я не успеваю, — сказал он. — Бегу. Поцелуй ее. — И повесил трубку.

Странно, то, что я услышал, я вроде бы знал, вполне догадывался о сложившейся ситуации, но я не могу толком объяснить, как это на меня подействовало: кто-то взял и ускорил особым катализатором все события, поддал напряжения, и мой мотор заработал почти на износ, и папин, я думаю, тоже.

Я снова лег, опять мне вдруг стало плохо, я даже забредил слегка или от внезапно подскочившей температуры, или от усталости этих двух дней; вполне может быть, что мой грипп никуда и не делся, просто улизнул ненадолго, когда я завелся от звонка Зинченко, а может, меня, нежную куколку, слегка продуло, пока я гонял на «Пластик». Не знаю.

Я лежал и тихонечко бредил. Настойчиво во мне повторялись слова: «Так и не позвонил Натке, а обещал. Так и не позвонил Натке, а обещал! Так и не…»

Потом мне стало казаться, что через равные интервалы звонит телефон, Натка, я приподнимался с постели, и каждый раз оказывалось, что это липа, моя бредовая ошибка. Я перестал подыматься и лежал тихо, но телефон звонил каждую минуту, а мама почему-то не подходила. После началась легкая карусель: то телефонный звонок, то звонок в дверь, то один, то другой, то икс, то игрек, икс — игрек, икс — игрек, икс — игрек… Пи в кубе. Икс — игрек — пи в кубе; икс — игрек — пи в кубе. Пи-пи в павильоне в «Тропиках». Фирменный морковный сок в специальном прозрачном кувшине на голове у заблудившейся в дебрях Натки. Полный восторг.

— Тебе нравится «Восторг»? — не размыкая губ, спросил я, не зная еще, долетит ли до нее мой голос.

Она засмеялась. Тихий колокольчик!

— А нравится мчаться в «амфибии» с моей гениальной приставкой — прямо к звездам в черном небе, обгоняя тяжеловозы-патрули?

Она опять засмеялась и сказала среди легкого звона:

— Эта вода такая же прохладная, как в колодце. Она тебе поможет.

Я спросил:

— Тебе нравятся фиолетовые купальники фирмы «Дельфин»? Тебе очень идет фиолетовый купальник фирмы «Дельфин». Я помню, ты была в нем, когда мы в бассейне «Факела» сдавали плаванье, это еще до того, как мы летали на Аякс «Ц», до того, как я в тебя влюбился.

Колокольчики звенели не переставая.

— Пи логическое в четвертой фазе неминуемо стремится к нулю. Так? — спросил я, почувствовав вдруг на своем лбу что-то холодное.

— Не обязательно, — сказала она.

— Какая приятная у тебя рука, — сказал я.

— Это не рука, это компресс с водой, прохладной, как в колодце.

— А на ней рука? Да? Я не ошибаюсь? Твоя ладошка?

— Не ошибаешься.

— Не убирай ее, пожалуйста.

— Хорошо. Не буду. А ты не прыгай, скоро все пройдет.

Дзинь-ля-дзинь колокольчики, все тише и тише.

— Я не буду прыгать, мне уже лучше, только ты не убирай ладошку.

Я приоткрыл глаза и спросил:

— Что это было со мной? Вдруг совершенно внезапно накатило.

— Не знаю, — сказала она. — Накатило и укатило — какой-то легкий приступ. Микропереутомление в кубе.

Она тихо засмеялась.

— Мама просила передать, что поехала на космодром отвезти папе перед полетом на Аякс «Ц» пирожки с картошкой. Она открыла мне дверь уже в пальто.

— Хорошо, что она не заглянула ко мне, — сказал я, снова закрывая глаза и жутко боясь, что Натка уберет ладошку с моего лба. — Она бы разволновалась и раскудахталась. Она, знаешь ли, парит надо мной, когда я болею. Когда мне было пять лет, у меня температура подскочила однажды до сорока пяти и пяти десятых градуса.

— Завиральные идеи, — сказала Натка. — Так не бывает.

— Вру. Мне было шесть лет, а температура была сорок шесть и шесть десятых градуса.

— По-моему, у тебя уже все прошло, — сказала Натка и сняла ладошку и теплый влажный компресс у меня со лба. Но я уже не осмелился просить ее не убирать руки.

— Дай-ка я встану, — сказал я. — Все нормально.

— Цыц! — сказала Натка. — Молчать. Лежать. Не шевелиться. Поправляться. Понял?

— Да мне вполне сносно, — сказал я.

— Задачка на догадливость, — сказала Натка. — Ну, слушай. Чем занимается Н. Холодкова в течение дня, минус время занятий в школе, учитывая, что учится она спустя рукава.

— Ноль информации, — сказал я. — Не знаю.

— Спокойно! Ты подумай, предположи.

— Фабрика дамских причесок, — сказал я.

— Глупышка! — она засмеялась. — Очень, очень редко.

— Сидишь одна у колодца.

— О-о-о! Низкий балл за поведение. Сто щелчков по носу. — И уже серьезно: — И пожалуйста, я тебе тогда сказала — и все! Не надо трепать эту тему.

— Ой, ну что ты! — Растерялся я ужасно. — Ты прости, что я ляпнул, я думал, что…

— Все, все, забыли. Мчимся дальше. Что еще?

— Ну, читаешь, — сказал я, сбитый с толку тем, что сам только что ляпнул: подслушанный телефонный разговор крепко сидел во мне, да и этот идиотский приступ гриппа неизвестно какого названия — тоже, и что-то еще, я пока не знал — что именно.

— Читают почти все, не подходит, — сказала Натка.

— Плаваешь на «Факеле», в фиолетовом купальнике.

— О, какая память! Снимается, не в счет. Я не занимаюсь хозяйством, не шью, не вяжу, не участвую в радио- и телевикторинах и конкурсах, не хожу в кружки самообразования, не посещаю студию живописи, клуб любителей иностранных языков, зооуголок, курсы изучения проблемы языковой связи в космосе, общество «Друзья дельфинов», секцию космоспелеологов и тэ дэ и тэ пэ. Мысль ясна?

— Вполне.

— Так чем я занимаюсь?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Слышал, наверное, историю о том, как славненькая малышка с бантиками, Наташенька Холодкова из четвертого «д», получила специальную премию Высшей Лиги за расчет малого биоускорителя. Слышал?

— Было дело.

— Обхохочешься. А ведь я с тех пор ни черта толкового не сделала.

— Ну и что? Понаделаешь!

— Болтушка ты! — Она пощекотала мне ухо. Дико приятно. — На тебя опять накатывает? Как ты себя чувствуешь? Я, честно говоря, напугалась, когда вошла.

— Сейчас как будто нормально.

— Умница. «А я расту, расту, расту!» — запела она модный вариант французской песенки «Нас в галактике только двое». — За год я махнула на шесть сантиметров.

— Тебе идет. Рост Дины Скарлатти.

— Ерунда! Ты читал Борисоглебского: «Химия мозга — память, интуиция, гениальность»?

— Не-а.

— Глупочка! Я расту, а что-то там происходит с клетками мозга, что-то меняется.

— Само собой.

— Во-во! И я вполне, вполне, вполне, может быть, может быть, может быть, уже другая, другая, другая, чем в четвертом «д» — уже бездарь среднего уровня.

— Спорно.

— А вдруг?! И кто-то уже хихикает, что меня держат в школе из-за великого папы…

— Перегиб!

— И, допустим, это правда. Занимаю чье-то место. Я расту, расту, расту, а сама об этом не знаю, не знаю, не знаю. Ужас как неловко. Ты когда-нибудь думал об этом? Была мысль?

Она весело крутнула носом, снова пощекотала мое ухо, поджала губы и изобразила, какая она на самом деле важная.

— Нет, — сказал я. Лицо у нее было такое дико симпатичное — не передать. Только сейчас я как следует понял, что та фирменная крыса типа «Восторг» была на нее совершенно, ну, абсолютно не похожа. — Нет, — добавил я. — Еще и четверти не прошло, как я начал учиться в вашей сногсшибательной школе. И с гениальностью, кажется, у меня пока все в порядке.

Наверное, это получилось у меня вроде бы как-то грустно, что ли, потому что она не рассмеялась, а просто кивнула.

— То есть я понятия не имею, что я делаю! — сказала она. — А ведь надо же что-то делать, а? «Мсье Рыжкин, слушаете ли вы по утрам «Нас в галактике только двое»? Ваш вкус в кино?..» Нет, обязательно надо что-то делать! И я имею в виду вовсе не науку. А что-то такое… чтобы, ну… в груди щемило…

Вдруг она привстала, наклонилась надо мной, положила обе ладошки на плечи и спросила, глядя мне прямо в глаза:

— Скажи, это ведь ваша «амфибия» стоит возле дома, ваша?

— Да, — сказал я, даже прошептал.

— Значит, все верно. Все правильно. Я однажды шла домой поздно вечером и вдруг увидела издалека, что над моим домом зависла темная «амфибия», внезапно она взмыла вверх, вертикально вверх, строго над моим домом и исчезла в черном небе. Не знаю почему, но я почувствовала тогда, что это ты за мной прилетал, только не была до конца уверена. Это ты был?

— Да. Да.

— Я тебя очень, очень, очень прошу, как-нибудь возьми меня с собой погоняться на твоей «амфибии», а то на меня иногда такая тоска находит, такая тоска…

Я почувствовал, что еще немного — и я зареву. Я лежал, почти закрыв глаза, руки по швам, и не шевелился. С трудом, но все-таки я спросил то, что цепко засело во мне, с того момента, как я очнулся от своего микропереутомления в кубе.

— Скажи, Натка, а пока ты сидела, а я отключился, накатило, я ничего не говорил? Ничего особенного?

— Нет, нет, — быстро сказала она, закрывая глаза. — Все было очень хорошо. Очень.

Она снова положила мне руку на лоб, я тоже закрыл глаза, и минуты две боролся с собой изо всех сил, чтобы не зареветь уже по-настоящему.

* * *

Что-то особенное висело в воздухе, в атмосфере, какие-то флюиды или лучше — малюхасенькие нервные паутинки; все, вроде бы, было как обычно, но я-то знал, что папа должен за завтраком поговорить со мной. Я знал, как трудно ему будет начать, никогда раньше мы дома об этом не говорили, тем более что это была его идея, а я должен был либо одобрить ее, либо забраковать (неплохая роль, правда?), и меня бесило, что папа должен искать какой-то идиотский правильный ход для начала разговора. Мне кажется, я напрягся не меньше, чем он, но, как говорят (я заметил) журналисты, «помог случай». Керамические шестиугольники, на которые мама ставила горячие кастрюли и сковородки, напоминали (графически) молекулу. Я никогда не обращал на это никакого внимания (этого еще не хватало!), папа, я думаю, тоже, но на этот раз он заметил и сказал, чуть неестественно засмеявшись:

— Наша семнадцатая. Знаешь, кстати, у меня есть одна мысль.

В эту секунду я вдруг понял, что совсем забыл о том, что если папа сумеет придумать свою первую фразу (а он сумеет, любую — но сумеет), то вторую, ответную, придется придумывать мне, а я ее не знаю, не позаботился. Я так ясно ощутил вдруг, что не могу, не могу вот, и все тут, сказать ему: «Давай, посмотрим», или: «Слушаю тебя», или (бодрое): «Черт побери, ну-ка, валяй, сейчас разберемся», что совершенно для себя неожиданно схватил эту шестиугольную подставку и шмякнул ее об пол, тихо крикнув:

— Вот так же мы и ее, заразу семнадцатую, разломаем… а потом — перестроим!

Папа глядел на меня сумасшедшими, удивленными глазами, но его улыбка была уже нормальной, чуть ли не радостной. Само собой, мама влетела с кухни как пуля, услышав смертельный стон рушащегося домашнего хозяйства.

— Уронил, — сказал я.

Папа добавил:

— Несчастный случай. Ничего, обойдемся, у нас их много.

Мама охнула для порядка и пошла заваривать чай, папа полез за бумагой и авторучкой, я собрал с полу черепки, мы сели рядом, и папа написал на листе бумаги длиннющую цепь Дейча-Лядова и подчеркнул нашу красавицу — семнадцатую и почему-то двадцать шестую, о которой раньше мы никогда и не думали.

— Ого! — сказал я. — И до двадцать шестой дошло дело?! А верно, она славная — усики, как у жучка?

— Усатенькая, — сказал папа. — Но на всякий случай можешь считать двадцать шестую условно.

Он не записал формулу, а изобразил вид семнадцатой крупно и отдельно от всей цепи, а двадцать шестую начертил таким же образом рядом.

— Итак, — сказал он. — Мы научились ломать семнадцатую, но не можем ее перестроить. Почти все комбинации внутри цепи самой семнадцатой никакого эффекта не дали. Конечно, можно варьировать и дальше, комбинаций еще достаточно, но чует мое сердце — ничего у нас не выйдет. Я предлагаю (он разорвал, сломал на чертежике семнадцатую) вот так и вот так. Мы включаем в ее цепь субъединицу двадцать шестой, она вполне монтируется. Остатки мы легко ликвидируем, понимаешь? В итоге — новая молекула, номер ее не важен, просто новая молекула, какая нам по качеству и нужна. А семнадцатая и двадцать шестая — тю-тю, исчезли за ненадобностью! — Он засмеялся очень легко и весело. — Ну, как?

Я думал несколько минут, положив подбородок на край стола. Собственно, вариант был идеальный, меня даже прошибла дрожь от мысли, что вот, наконец-то, и, главное, он все сам, сам, — готовенькая, новая, такая, какая нужна, молекула «ЭН» так и резвилась, так и сверкала у меня перед глазами, но…

— Видишь ли, — сказал я. — Молекула годится, ты прав, но субъединица двадцать шестой с семнадцатой не вяжется никак.

— Слушай, — сказал он. — Я уверен, ты упустил из виду новую «A-Люкс», ну, эту печку Ухтомского. Или ты ее вовсе не знаешь. Она идеально держит повышенное бэта-поле.

— Ой, пап!!! — обрадовался я. — Ну, конечно же, я знаю ее, вспомнил! Она была в твоей статье, верно?! Погоди, сейчас вникну, — сказал я. — Так, та-ак… н-да… — Я задумался. Он перестал улыбаться. — Н-да, — сказал я через минуту. — Так-то оно так, но… — И тогда уже выложил все до конца: — Но даже в бэта-поле нам не поднять ярусность до четырех, только до трех. Мне так кажется…

— Почему?

Я задумался.

— Для этого, по-моему, средняя группа в семнадцатой слишком слаба, а она нам нужна, ее за здорово живешь не выкинешь, — сказал я.

Противно было это понять, но ничего не поделаешь, довод был веский. Мы долго молчали. Краем глаза я быстро поглядел на папу — какая-то серая тень мелькала по его лицу.

— Да, ты прав, — наконец, сказал он. — С этой «A-Люкс» вариант был единственный. Ты прав. Да, ничего не поделаешь. Я доложу в группе, что этот путь несостоятелен. Было решено, что раньше, чем считать на «Гигантах», я посоветуюсь с тобой. Теперь считать бессмысленно. Ну, ладно, я побежал. Пора.

И в этот момент (черт возьми, и зачем только эта мысль пришла мне в голову, вернее, не именно эта мысль, а мысль произнести ее вслух?!) что-то блеснуло у меня в голове, какой-то треск, щелчок — так всегда бывает, когда какое-нибудь серьезное, стоящее соображение внезапно, откуда ни возьмись врывается в меня…

— Смотри, пап! — сказал я и нарисовал семнадцатую молекулу, а внутри ее, прямо в ее пузе — двадцать шестую. — Занятно, правда? Понимаешь что к чему? Одна в одной, как матрешки. — Я поглядел на него, глаза его делались все больше и больше, наполняясь каким-то странным блеском.

— Видишь, что получается — абсолютно нужный нам эффект конечного результата. Нет, не лучше, чем в твоей идее, — такой же, но дело не в этом. Тем более, что одну в одну никак и не загнать, невозможно, вообще невероятно. Но сам замысел, а? Молекула в молекуле! А? Когда-нибудь сумеют!

Я так взвинтился от этой фантастической мысли, что позабыл про все на свете и глядел на него не отрываясь, ожидая, что он скажет.

Он понял все. Все то, что не должен был бы понять, узнать от меня, а я должен был бы скрыть от него — будь я поумнее, подогадливее.

— Да-а, это грандиозно, — сказал он чуть хрипловато. — Грандиозно! Наивысший класс. Очень крепкие у тебя мысли, малыш. Очень! Остается только преклоняться. Ну, пока. Мне пора.

Он стал быстро собирать портфель, но и как-то медленно одновременно, вяло.

Хлопнула дверь, потом взревела и промелькнула за окном наша «амфибия», и я долго еще сидел неподвижно, ошарашенный своей чертовой идеей, а еще больше — своей фантастической глупостью и неосторожностью, и какой-то противный привкус злобы на себя и на что-то еще появился у меня во рту.

* * *

Во второй половине этого дня произошли такие занятные события, что, в известном смысле, их даже можно назвать научными.

В тот день, когда я (не во сне, а наяву) был (с Наткой) в «Тропиках», я должен был повидаться там с ребятами из старой школы. И я их там видел, и ребят из новой школы тоже, но так и не подошел к ним и не поболтал ни о чем, и, хотя было абсолютно понятно, почему моя жизнь в этот момент пошла по особой специальной кривой (Натка, розарий), моя жизнь, в целом, поменяла свой общий вид в несколько неполном, неверном направлении и была обязана в соответствии с ее законами вернуться на прежний, абсолютно правильный, точный путь: иначе она получилась как бы не моя.

Ну, это, конечно, шутка, но тем не менее, в этот день ко мне домой приезжали Жека Семенов и Валера Пустошкин, а когда они ушли, заявились ребята из новой школы. И те, и другие — в один день. И, главное, первые совершенно не обиделись (хотя с ними-то я вроде бы был обязан встретиться) и ничего к тому же не знали о том, что я болен. Плюс ко всему, с ними, с Валерой и Жекой, дышать было легко, совершенно свободно: после моего портрета в газете, статей, радиопередач и т. д. и т. п. некоторые, узнав, что я — это я, начинали либо приставать ко мне, но с каким-то особым отношением, либо, что еще хуже, стесняться, а мои ребята, наоборот, хоть и засыпали меня вопросами и приставали выше нормы, но относились ко мне так же нормально, по-человечески, как и раньше, — прямо луч света в темном царстве.

— Так ты был тогда в «Тропиках»? — сказал Жека. — Мы думали, что тебя вообще не было.

— Был, — сказал я. — Там целая история.

— Ага, — сказал Валера. — А девчонка ничего с тобой была, оч-чень неплохая.

— Вполне хорошая, — сказал Жека.

Валера сказал:

— Тебе, конечно, неудобно было показать ей, какие у тебя друзья-бандиты: у одного рот до ушей, а второй — рыжий…

— Это кто рыжий? Я рыжий? — заверещал Жека. — Повтори: я — рыжий?!

— А кто, я, что ли?

— Я рыжий?!

— Ну, ладно. Рыжий — я, а ты — рот до ушей.

— Повтори, что я рот до ушей!

— Неважно, кто — кто! Оба бандиты. Напугали Митькину девчонку, и она увела его из парка.

— Да нет, — сказал я. — Просто… я торопился… ну…

— Точно, — сказал Жека. — Он торопился… Верно, Валера?

— Да мне надо было, в общем… в кино!

— В общем, — сказал Валера. — Ему было надо, необходимо, Джек, ты понял? Уловил мысль?

— Ага!

И оба они захохотали.

Я подумал немного, как лучше, и тоже стал смеяться вместе с ними. И мы похохотали так несколько минут в свое удовольствие, как в былые времена, разве что в душе мне перед Наткой все равно было неудобно. Тема-то ее, о ней…

— Ну, как там твой научный подвиг? — спросил Валера. — Ты из-за него заболел? Что с тобой вообще такое?

— Да ну, чертов грипп. А вы-то там как, в футбол гоняете?

— Мало. Теперь все прыгают в высоту.

— Чего вдруг?

— Да у нас тут Жора Фараонов выступал.

— Ка-ак? Это тот одессит, который в Монтевидео мировой установил, два пятьдесят? Гордость Одессы?

— Ну да!

— А чего он у нас-то делает?

— Да он докторскую пишет, по плазме. Прилетел к нашим плазмистам. Кто-то пронюхал, и мы его пригласили.

— Потрясающе! И симпатичный?

— Что ты! Жутко симпатичный! Маленький, кривой, челочка такая — не подходи! Ну а прыжок у него, сам знаешь, какой!

— Да-а, здорово.

— В школе у нас из-за тебя переполох, — сказал Жека. — Хотят ее назвать твоим именем.

— Да бросьте вы!

— Нет, честно, — сказал Валера. — Не школу, конечно, это треп, а клуб нашего класса «Орбита». Клуб имени Рыжкина. «Рыжкинз клаб». Понял? Это наша Зоя Кузьминишна предложила и сообщила директору. Он — за, а мы — несколько человек — против.

— Почему? — неожиданно для самого себя спросил я.

— Ага, ага, видишь!!! Гордый стал! Самолюбивый!

— Да нет, честно, просто хочется знать причину, а отказ правильный.

— Мы решили, что тебе это не понравится, человек-то ты нормальный. Сегодня уже некоторых таскали к директору за отказ.

— Да бросьте вы!

— Честно. Ведь ты как бы гордость школы, а некоторые, получается, как бы не уважают нашу школу, если отказываются. И тебя не уважают.

Я стал прыгать глазами с Жеки на Валеру — врут или нет, они оба стали хохотать, и я тоже, потом нам надоело, но Валера сказал, что все-таки правда: «Рыжкинз клаб».

Они посидели у меня еще с полчасика и вели себя нормально, по-человечески, и я рассказал им немного (они просили) про мою новую школу, про историю на Аяксе «Ц» и про пластмассу Дейча-Лядова, но, конечно, ни слова о новом космолете.

Обедать они отказались (мама их просто умоляла), взяли по яблочку и ушли, договорившись, что я обязательно к ним заскочу, когда поправлюсь.

И тут же, ну буквально через десять минут — дзынь, дзынь, дзынь! — ввалились Веня Плюкат, Гаррик Петров и Утюг, ну, Ким Утюгов. Эти явились с подарками: фрукты, торт, какое-то антигриппозное суфле «Спутник», черт те что еще и два вполне ненормальных письма — от Эльзы Николаевны и директора школы, мол, поправляйся, не болей, родной, и несколько слов о моей гениальности и об их любви ко мне — уши вяли, честное слово. (Утюг читал, а мы ржали.)

— Ты давай кончай грипп, — сказал Утюг. — Закругляйся с Дейчем-Лядовым и опять в школу. Скукотища дикая, Вишнячихи надоели, и преподаватели озверели, ни с того ни с сего — требования жуткие.

— Может быть, я и не вернусь, — сказал я.

— Эт-то как понимать? — спросил Гаррик Петров. — Бред сивой кобылы.

— И не бред, — сказал я. — Сами посудите. Допустим, закончится работа успешно, и Лига решит: а зачем Рыжкину учиться дальше, при чем здесь космомоделирование, если он уже и так вполне крепкий спец по пластмассе. И оставят работать. Зачем школе на меня силы тратить? Логика здесь есть.

— Да-а, — сказал Веня. — Все может быть.

— А мне не хочется, — сказал я. — В школе все же лучше.

— Ну да, лучше, — сказал Гаррик Петров. — С удовольствием сбежал бы — работать интереснее.

— А по-моему, и то, и то чепуха, — сказал Утюг. — Дикая скукота. Вот представьте: Рыжкин задвинул грандиозную научную идею и, минуя учебу и спецшколу, попадает в Высшую Лигу. Действительно, случай редчайший. Но вдумайтесь повнимательней — это, в принципе, возможно, нам это известно. И что бы в жизни с нами ни случилось, самое даже невероятное — это возможно, это бывает, было, нам это известно. А чего не было — мы это можем представить. Вот войдет сейчас человек, хвать нас быстро в ракету — и через пять минут мы в Африке, купаемся в Конго. Трудно представить, фантастично, но возможно. И что здесь нового? Африка? Да мы про нее с детства знаем, ну, что она существует. Все одно и то же. Я вот читал в какой-то старой книжке, что какую пьесу ни напиши, само-то содержание уже известно было, потому что подсчитали, что сюжетов в жизни всего тридцать шесть штук. Кажется, тридцать шесть.

— Ты у нас, Утюжок, философ, — сказал Венька.

— Он скептик, вот он кто, — сказал Гаррик Петров. — Точно, Утюг, ты скептик, да? Ты скажи.

— Да ну, — сказал Ким. — Скептик-шмептик! Ужас до чего старое слово, известное, надоевшее. Ничего нового.

— Надо, кстати, Рыжкину сообщить новость, — сказал Гаррик. — Кое-что все же есть.

— Ага, свежачок, — сказал Венька.

— В общем, оказывается, — сказал Гаррик, — что недалеко от нас открылась поварская спецшкола, в основном девчоночья. Строго говоря, она смешанная, но молодых людей маловато, а у нас — наоборот, запоминай. Ну, сначала они помалкивали, пока их школа оформлялась, набирала, так сказать, силенок, а потом заговорили во весь голос. То ли они стали нашими шефами, то ли мы их — я не разобрался, но один их класс пригласил наш класс на вечер. Видишь ли, без тебя в классе мальчишек восемь человек, да еще Гриша Кау в те дни улетел на Селену-вторую читать доклады селеновским школьникам, — я пригласил на вечер ребят из других классов, потому что поварих было пятнадцать. К тому же, чуяло мое сердце, там можно было шикарно пожрать, на этом вечере, — опять-таки правильно было пригласить еще кой-кого: не пропадать же добру. Честно говоря, шикарный был вечер. Это, знаешь ли, не вечер с девчонками из театрального училища, те с гонором, мол, мы сами с усами — мир искусства, а эти тихонькие, скромные, славные — ах-ах, физики, математики, ученые! — глазки закатывают, а танцуют, как богини!!!

Утюг сказал:

— Мне торт та-ак понравился… Я, кстати, и твой кусок съел, с твоим именем. Мы думали, ты будешь, не знали еще, что ты болен, и в списке ты был; они, видишь ли, засадили огромный торт и кремом сделали на нем все наши фамилии — пальчики оближешь.

— А макароны с подливой помнишь? — сказал Венька. — Чудо, а не макароны. А одна из них, самая красивая, в Гарьку влюбилась, факт.

— Ага, — сказал Гаррик. — Кроме концерта, ужина и танцев, с самого начала был доклад, для знакомства, что ли: они о своем деле, мы о своем, доклад я делал, — тыры-пыры, о науке, ну, сам понимаешь, и еще я им рассказал об одном своем крупном открытии — она и влюбилась в меня с ходу. Нет, честно. Во время танцев она даже потащила меня на кухню и мигом испекла классные оладьи — я, когда мы с ней танцевали, сказал, что жутко люблю оладьи.

— А кто играл? — спросил я. — Чья группа?

— Они ребят из Низких Температур пригласили, ну, этот квинтет, «Файв блю бёрдз».

— Эти ничего, — сказал я.

— Цветомузыка у них дрянь, — сказал Утюг. — Слушай, Гаря, а ты женись на своей, и мы каждую переменку будем к ней бегать вкусноту лопать. Вообще, братцы, давайте все переженимся, каждому по поварихе, ну ее, науку, надоело.

— Точно, надоело, — сказал Гаррик. — Давайте, переженимся.

— Я не против, — сказал Венька.

Я вдруг подумал на полном серьезе, а как же я Натку брошу, нет, невозможно, и еще подумал, что все они валяют дурака, когда говорят, что наука им надоела, — ничего не надоела, наоборот, так и манит, а меня… манит или не манит? Поди разберись.

Мы еще долго болтали о всякой всячине, мама их подбила на обед, мы пообедали и потом распрощались. Честно говоря, очень неплохо провели время, лично я был доволен.

Когда они умотали, я от нечего делать перебрал принесенные подарки и на коробке конфет «Амфибия» увидел в уголке написанные авторучкой два слова:

«Не хворай».

Буква «н» и буква «х» были подчеркнуты.

Вскоре я поправился и сразу же махнул с группой на Аякс.

* * *

В день свадьбы дождина лил колоссальный, и, как назло (ну, об этом-то можно было догадаться заранее), мама часа два гоняла меня перед зеркалом, то одно на мне примеряла, то другое, комбинации, варианты, замыслы, а не лучше ли так, а может быть, вот эдак, стой смирно, не крутись, нет, беленький платочек и эти полуботинки смотрятся не эффектно — чистая возня с семнадцатой молекулой: как-никак, первая в жизни свадьба, не школьный вечер… Она решила, что мы с папой пойдем вдвоем, хотя она и была, разумеется, приглашена. Сумма причин: сто лет назад обещала в этот день быть у нее школьная подруга, плюс — дикая мигрень, плюс — бездна дел по дому, плюс — жениха, Юру, никогда не видела, не знакома и прочее.

На папе был темно-серый костюм, на маме (для подруги) особо модное платье типа кольчуга — действительно, кольчуга, только из очень-очень мелких звеньев какого-то архилегкого металла, оно все переливалось на маме, блестело, даже змеилось как-то, лицо у мамы было розовенькое, нежное, очень симпатичное, и я, может быть впервые в жизни, глядя на нее и на папу рядом, вместе, из-за того, наверное, что шел на свадьбу и о свадьбе думал, увидел вдруг, что они не просто папа и мама, а муж и жена, и как вообще они хорошо подходят друг к другу.

Мы с папой должны были выйти из дома с запасом — залететь в универмаг за подарком. С этим подарком хлопот было выше головы, потому что мама уверяла нас, что подарить молодым следует мощный, крепкий набор посуды: кастрюли-скороварки, всякие штучки-дрючки, чудо-печки, тра-та-та… Мы с папой артачились и говорили, что нам просто неудобно являться на свадьбу со всей этой белибердой, да и как ее тащить — руки оттянешь, но мама резонно спросила, что предлагаем мы. Мы помолчали немного и провякали, наконец, какую-то чушь, явный вздор, и, конечно, в итоге нам пришлось с ней согласиться. Вечером времени у нее на нас не было, она купила подарок днем (терпеть не могла заказывать вещи по телефону с помощью каталога) и оставила его в универмаге, сказав там, что мы зайдем — тащить все это домой было ей не под силу, а в бюро обслуживания как раз был обед.

Но это было еще не все. Вдруг, за десять минут до нашего выхода из дома, она учуяла, что, при всей бездарности нашего вяканья, в нем, пожалуй, есть известный смысл: тащить в подарок молодым гору посуды было, конечно же, хоть и разумно, мудро, даже с юморком, но одновременно от всего этого «веяло», как она сказала, «не очень высоким вкусом». «Вы правы, мальчики», — добавила она и взяла с нас слово, что мы обязательно зайдем в антикварный магазин (ну, магазин всяких старинных вещей) и купим Юре и его голубке, его маленькой птичке, что-нибудь антикварное, старинное, в их будущее гнездышко. Гнездышко — н-да-а-с!

Итак, мы ей это гарантируем, нашему вкусу она доверяет, в этой комбинации — быт плюс искусство — подарок будет выглядеть действительно мощно, за второй покупкой она с нами тоже не поедет: мигрень, подруга, навалом дел по дому и прочее.

В этой спешке я чуть не забыл пригласительный билет на свадьбу, который мне очень понравился. Именной, лично мне, у папы был свой, оба пришли по почте, каждый в своем конверте.

«Дорогой Дмитрий Владимирович Рыжкин! (Имя, отчество и фамилия были отпечатаны типографским способом, а не написаны от руки, и так, наверное, каждому — особый шик!) Мы (далее имя, отчество, фамилия Юры и имя, отчество и фамилия, — уже Юрина — его маленькой птички) рады будем видеть Вас на нашей свадьбе (далее — день, время и место). Свадьба проводится в традиционно-старинном стиле. (И, видно, как подтверждение этому:) Примите наше заверение в глубочайшем…»

Честно говори, я здорово завелся от этого сообщения насчет стиля. Хоть я на свадьбе никогда не был, кое-что я все-таки слышал, видел в кино и по телевизору. Что значит — в старинном стиле? В новом стиле все было довольно просто, скучно: жених и невеста, папы, мамы, кое-кто из самых близких друзей, если они есть, просто ужинают дома или в кафе, тихо, мирно — что же еще надо? — ну, поженились и поженились. В очень редких случаях выкидывали фортель, снимали зал Дворца бракосочетаний, тогда — несколько столиков, как в ресторане, танцы — тоже ничего особенного, без всяких стилей.

Нет, смешно было гадать, как это все будет выглядеть.

В самый момент ухода у меня отлетела на пиджаке пуговица, папа разворчался, что ему надоело при полном параде ходить из угла в угол по собственной квартире, и ушел, сказав, что ждет меня внизу. Мама в какой-то диком, сумасшедшем темпе (о-оп-ля! — и готово) пришила мне пуговицу и подтолкнула к двери.

Я вышел из квартиры на площадку. Она велела мне остановиться, стать ровно, и еще раз с порога быстро и внимательно оглядела меня, и в ту секунду, когда я готов был повернуться и сбежать вниз, даже слегка повернулся, — какой-то резкий ветер, маленький шквал вдруг метнулся в мою сторону, и я увидел маму совсем рядом с собой, и ее глаза, и руки, приложенные ладошками к моей груди.

— Я очень боюсь за него! — быстро сказала она. — Мне очень неспокойно за него, Митя! Такое чувство, будто что-то должно случиться… нет, не на свадьбе, а вообще. Это выдумки, я знаю, но мне очень за него неспокойно, — говорила она почти скороговоркой. — Смотри, чтобы ему было там весело, — говорила она. — Чтобы… — И вдруг голос ее на половинке какого-то слова сломался, хрустнул, как стеклянная палочка, и остальное она договорила ровно и спокойно. Тут же она, как и секунду назад, подтолкнула меня, и меня понесло по лестнице вниз, наполненного совершенно другим зарядом, чем был только что, совершенно другим.

Я катился вниз и, странное дело, думал вроде бы о другом, вовсе не о том, что она мне сказала. Я понял вдруг, догадался, что вот уже неделю, а то и больше, совсем не мучаюсь так сильно, как это было, не переживаю, что же мне выбрать — папу или, так сказать, науку: по любым причинам я, как видно, не мог сам решить проблему семнадцатой, да и вообще все смешалось, перепуталось во мне, может быть, я просто устал — и вот теперь, после ее слов, все, что меня мучило, вмиг опять вернулось, ударило меня, вошло в меня, как гвоздь в доску, — действительно, будто мне внезапно поменяли кровь.

«Амфибия» урчала, когда я спустился, и как только я сел, папа сразу же взлетел и, развернувшись, погнал в сторону центра.

— А как это в традиционно-старинном стиле? — спросил я. — Ты знаешь?

— В общих чертах, — сказал он. — Читал где-то.

— Интересно хоть?

— Вполне.

— Ну, а чем отличается?

— Как тебе сказать. Ну, прежде всего, стол один, общий, все сидят в определенном порядке: жених, слева от него невеста, с обеих сторон от них — родители, ее — справа от него, его — слева от нее.

— Юриных не будет, — сказал я. — Ты слышал? Они же на Днестре-четвертом работают, а там вдруг, он говорил, сезон бурь начался раньше времени, им не вылететь.

— Значит, там будет сидеть какое-нибудь важное лицо, особый гость, после — всякие родственники, потом друзья — кажется, так, точно я не помню.

— И все?

— Кажется, да. Вроде бы кто-то еще управляет свадьбой, какой-нибудь специальный человек из друзей. Произносятся тосты — за невесту, за жениха, за их родителей… Оставайся в машине, я сам заберу кастрюльки.

Он плавно посадил «амфибию» возле универмага и вылез наружу. Дождь лил обалденный. Неожиданно у самого окошка бокового обзора я увидел троих в мокрых блестящих плащах, странную такую комбинацию: Гриша Кау, Лёка Шорохов и Рита Кууль — красавица из моей старой школы. Я постучал им в стекло, они обернулись, наклонились и, рассмотрев меня через мокрое стекло, заулыбались и закивали. Я сделал им рукой знак, чтобы они залезали, и открыл дверь. Хохоча, они забрались в «амфибию», мокрые, веселые, захлопнули дверь, и Рита Кууль сказала:

— Слушай, сокровище городка! А они не врут, твои ребята? Мы только что познакомились. Один говорит, что читает лекции на Селене, а второй — что изобрел двигатель вечного сгорания. Они тянут меня в «Тропики». Идти или нет?

— Конечно, иди, — сказал я. — Первый действительно читает лекции, а второй врет (ребята ржали). Двигатель изобрели тьму лет назад, а тебе пора бы знать, что он не «вечного» сгорания, а «внутреннего».

— Ух ты, — сказала Рита. — Если у человека трояк, большего от него требовать нечестно. А с ними будет весело или нет?

— Будет, — сказал я. — Они симпатяги.

— Причем я симпатичнее его, — сказал Лёка Шорохов. — Лучше. Вас как зовут?

— Анжелика, — сказала Ритка.

Кау сказал:

— Мое любимое имя.

Ритка стала смеяться и закатывать глаза, а я быстро написал на стекле для Лёки и тут же стер:

«Рита».

Лёка сказал:

— А мне больше по душе «Рита». — И моментально заработал очко, потому что, во-первых, показал, что он не подлиза, не дамский угодник, а во-вторых, потому что отгадал настоящее имя. Ритка поплыла от восторга и сказала Лёке, что, раз так, пусть он ее так и называет.

Кау загрустил, и я спросил у него, как ему жилось на Селене, как «читалось».

— Недурственно, — сказал он важно. — Скукотища, правда, ужасная. Я однажды смотрю — наш «Воробей» прилетел. Я обрадовался, думал, это Палыч вас привез или кого-то из других классов. Оказалось — ничего подобного, он один прилетел (я его потом встретил) за какими-то новоиспеченными певчими полихромными птичками — на Селене, будто бы, вывели новую породу.

— Его бы одного не выпустили с Земли, — сказал я.

— Ну да, не выпустили бы! Документацию на рейс он сам заполняет — что хочет, то и напишет, а на Селене у него диспетчер приемки знакомый.

Пока Гриша рассказывал, я просунул руку под пульт управления и приладил потихоньку свою приставку.

— Да и вообще наш «Воробей» — такая несерьезная безделушка, что его теперь даже не на космодроме «Факела» держат, а прямо возле школы, в дубовой роще.

— Летаете иногда? — спросил я.

— С тех пор, как ты от нас отключился — ни разу, — сказал Лёка.

Ритка сказала:

— А меня в космос возьмете?

Лёка мгновенно ответил, что запросто, он лично внесет ее в списки.

Кау сказал, что ничего не выйдет, Эльза будет против, и тут пришел папа со здоровой картонной коробкой, в которой брякали кастрюли, и я познакомил его с ребятами. Я сказал им, что подброшу их к «Тропикам», и с места так шарахнул «амфибию» резко вверх, что они все обалдели. Папа закричал, что я сорву двигатель, я засмеялся и с полминуты еще гнал «амфибию» вверх в сумасшедшем темпе, все сидели притихшие, открыв рты, бортовые сигналы я отключил и включил их снова только тогда, когда вернулся на нормальную высоту и повел «амфибию» над городком по-человечески.

— Как это ты умудрился? — спросил папа.

— Фокус, — сказал я.

— Надеюсь, в последний раз, — сказал он.

Ритка сказала:

— Рыж, ты ненормальный.

Я посадил «амфибию», как пушиночку, рядом с антикварным магазином; до «Тропиков» было рукой подать, я сказал папе, не заскочит ли он в антикварный один, а я еще поболтаю с ребятами, и он ушел.

Кау спросил вдруг вполне серьезно, без всякого трепа:

— Скажи, а противно, наверное, ходить в его начальниках? А? Вернее, не противно, а… Ну, ты понимаешь…

— Да, — сказал я. — Очень.

Больше он ничего не спрашивал, и вообще разговор не клеился. Вернулся папа, и ребята стали прощаться.

— Всем привет, — сказал я. — Девочкам Вишнячихам персональный.

— Ты забегай, — сказал Кау, вылезая и подавая руку красавице Кууль.

— Привет, Рыж, — сказала она.

Они попрощались с папой, а Лёка, стоя уже под дождем (одна голова в «амфибии»), добавил:

— Ты не затягивай визит, старина. Скучно — дико. Даже Натка потеряла свою взрывную форму, ходит как в воду опущенная, у нее, кстати, хомяк умер, Чучундра.

— Как? — сказал я. — Как умер? Я ее только вчера видел!

— Не знаю, — сказал Лёка. — Значит, сегодня и умер. Ну, приветик! — И захлопнул дверцу.

С минуту я молча барабанил пальцами по пульту управления.

— Жаль, — сказал папа. — Славный был зверь.

— О чем речь, — сказал я. — Я даже не знаю, в чем дело. Кормила она его наверняка грамотно… Ну что, купил?

— По-моему, классный подарок, — сказал он, разворачивая и подавая мне какую-то небольшую, удлиненную, легкую коробочку. — И забавный, и достаточно редкий. Очень старинная вещь.

Донышко коробочки было блестящее, крышка — беленькая, а сама она — нежного зеленовато-голубого цвета. По бокам коробочки были изображены березы, а спереди — зеленая витиеватая ветка, почти окружающая черно-белый портрет какого-то человека. Был еще текст надписи, но свет в «амфибии» я не зажег и не стал вчитываться.

— Что за материал? — спросил я и пощелкал по коробке.

— Жесть, — сказал папа. — Теперь такой не бывает. Жили же люди.

— А что это вообще за коробочка? Какое у нее назначение? И чей портрет?

— Строго говоря, это просто таким вот образом упакованный чай, но одновременно это и изящная коробочка для хранения чая вообще, любого. А чей портрет, угадай сам, да там, к тому же, и написано.

Я не стал отгадывать и прочел все, что было написано на этой уникальной коробке. Сзади крупно:

«ЧАЙ РУССКИЙ»

и чуть ниже и мельче:

«Рязанская чаеразвесочная фабрика»,

а по самому низу коробки, вокруг:

«ГОСТ 1938-46 МПП РСФСР

ГОСГЛАВДИЕТЧАЙПРОДУКТ,

чистый вес 50 г. Цена чая с чайницей 61 коп.»

— Не нашел, кто это? Вон же, видишь под портретом — «С. Есенин», наш великий Сергей Есенин.

— Бог ты мой! — сказал я. — Да ведь не похож ни капельки.

— Ну, ну, ладно, — сказал папа. — Что за дух противоречия? Я сразу узнал его, к тому же в магазинном каталоге (я попросил отыскать) было ясно написано: «…одно из наиболее точных воспроизведений внешности великого поэта».

— А зачем вообще его засадили на чайную коробку? — спросил я.

— Трудно сказать. Я думаю, что это были в то время первые пробы сил, первые шаги в искусстве рекламы.

— А что, его мало знали? Зачем его рекламировали?

— Дорогой мой, — сказал папа. — Я инженер, занимаюсь пластмассой и не очень-то, к сожалению, разбираюсь во всем этом. Может быть, тогда его знали и недостаточно хорошо, но, скорее всего, это не так, скорее всего — просто наоборот, и рекламировали таким образом не Есенина с помощью чая, а чай с помощью Есенина. Иногда, я даже сам видел в одной коллекции, портреты великих людей помещали на спичках.

— Спички, что ли, рекламировали? — спросил я.

— Не знаю, может быть, в случае со спичками рекламировали как раз именно великих людей. Я же сказал тебе — скорее всего, это были первые опыты в искусстве рекламы. Впрочем, все это неважно.

— Сколько ты заплатил за подарок? — спросил я.

— И не спрашивай. — Он вздохнул. — Даже мама, наверное, будет меня ругать. Вещь дорогая, редкая. Ну, тронулись, время.

Я запустил двигатель, «амфибия» взлетела, и до самого Дворца бракосочетаний, до самого приземления, я вел ее по воздуху очень медленно и плавно.

* * *

У подъезда Дворца стояло под дождем несколько обычных наземных машин и пара «амфибий» типа нашей (черепахи по сравнению с ней, если не забывать про мою приставку); когда я плавно и аккуратно садился, подъехали еще три машины с гостями, слева, чуть в стороне от остальных, стояли две амфибии более высокого класса, одна — Зинченко, другая — не знаю чья. Из второй без плаща, в одном платьице, прямо под дождь выскочила с огромным букетом цветов какая-то длинноногая девчушка и пулей припустила к подъезду. Не знаю почему (ведь думал я о ней все время), но именно в этот момент, когда эта девчушка — плюх! плюх! плюх! — прямо по лужам, в легких туфельках, летела к Дворцу, я остро подумал о Натке: как же это я так позволил себе после болезни замотаться на Аяксе и «Пластике», что так и не сгонял с ней на моей «амфибии», а ведь обещал? Да и не обещал вовсе — я и сам хотел. Мельком я видел ее вчера, буквально на секундочку: мчался на «Пластик»…

— Ты куда?!

— На «Пластик».

— Программа, что ли, запущена — так мчишься.

— Да нет. Совещание. Считают они, мое дело — фантазировать…

— Воображать?

— Представлять!

— А сам предмет-то изучаешь?

— Еще бы! Читаю выше головы!

— Умница!

— За конфеты спасибо!

— Вкусные?

— О!

— Одной не было — заметил?

— Заметил.

— Это я взяла. Не сердись.

— Ерунда, что ты!

— Ну, беги. Махнем на Млечный Путь?

— Млечный Путь?!

— Ну, беги. Скорее бы он все придумал.

— Кто «он»?

— Папа твой.

— Да-а…

— Ну, беги.

* * *

Швейцар Дворца распахнул перед нами большую, легкую, из матового пластика дверь, и возле второй нас встретил пожилой кругленький полный человечек в черном костюме, весь улыбающийся, с коротенькой толстой шеей (как бы без шеи), довольно юркий и быстрый.

— Пожалуйте, дорогие гости, — сказал он, расшаркался и представился, мол, такой-то (не помню, невзрачная какая-то фамилия, типа Пнев) — администратор зала и распорядитель на сегодняшней свадьбе.

Он пропустил нас во вторую дверь, и мы оказались в пустом зале, где справа (я увидел) был гардероб, а слева, вдалеке, огромная раскрытая настежь дверь, возле которой по стойке смирно стояли Юра и его белая невеста с цветами в руках, — вероятно, они встречали гостей. Рядом с ними была невысокая, обычная, но широкая двухстворчатая дверь, на которой после я прочел: «Комната для подарков» и почему-то быстро подумал: «Вот бы мне такую».

Мы с папой разделись, и администратор попросил нас отметиться в книге прибывших на свадьбу.

— Сын Рыжкин и отец Рыжкин! — сказал папа неожиданно очень коряво, будто в механизме речи что-то заело, разладилось.

Администратор поцарапал коротенькой лапкой в книге и, вытянув ее, эту лапку, в сторону распахнутой двери жениха и невесты, сказал торжественно:

— Прошу!

Мигом он умчался встречать других гостей, а мы с папой тронулись через длинный зал в сторону красного Юры (это я заметил чуть позже) и белой Леры (ее имя я узнал через двадцать секунд). Все было действительно так торжественно и, главное, так непонятно и неожиданно, что волновался я (а, собственно, из-за чего?) ужасно.

Почему-то я смотрел, приближаясь, не на Юру, а на невесту; она была вся удивительно белая: белая какая-то воздушная ткань, спадающая с головы на плечи, белое пышное платье, белые цветы в руках, белые туфли и белые, очень светлые волосы.

Мы подошли к ним вплотную, папа, громко загрохотав (я даже вздрогнул), поставил на пол нашу громадину коробку с кастрюлями и сказал каким-то особенным голосом, но на этот раз не коряво, а, наоборот, очень витиевато и… вроде бы изящно:

— От всей души моя супруга, к сожалению, захворавшая и не имеющая удовольствия сделать это лично, и я поздравляем вас в счастливейший день вашей жизни — в день бракосочетания и свадьбы!

После он наклонился и поцеловал руку невесты, а потом зачем-то положил на Юрино плечо свою; я стоял, опустив глаза, и молчал; вдруг меня пронзила мысль, что невесте-то известно, наверное, что я не просто мальчик Митя, а Юрино начальство, — я быстро протянул ей руку и сказал:

— Рыжкин… Митя… поздравляю…

И тут же услышал ее смех и голос:

— Валерия, Лера! А что же ты не целуешь мне руку? А? Ну-ка, быстренько!

Я вмиг покраснел, неуклюже наклонился и как-то неловко клюнул ее в ладошку, сердце у меня колотилось бешено.

— Это… подарок, — неожиданно для себя сказал я. — Кастрюльки… сковородки… И еще — редкая вещь…

— Дорогие мои! — невеста ахнула, и белая воздушная ткань взвилась и на секунду зависла над ее головой, как светлое облачко. — Боже мой, какие вы умницы! Юрик! Смотри! Смотри, что нам подарили! По-настоящему дельный подарок! Смотри, милый!

Юра, красный не меньше моего, хлопал глазами, и его покачивало.

— Прошу вас, эти прелести — сюда. — И она показала рукой на комнату для подарков. — И пожалуйста — в зал. Спасибо вам огромное! Другие бы не догадались, а вы удивительные молодцы!

Мы с папой прошли в комнату для подарков. Там уже стояло много разного-всего. Детская коляска (коляска-то зачем?!), очень пристойный новюсенький футбольный мяч, довольно дорогой двухместный летательный аппаратик «Прогулка» и несколько микрохолодильников: забавная такая штучка размером с чайник — интегральная система, блок питания и ручка регулятора объемного минусового поля (хочешь — зона кубометр, хочешь — больше, хочешь — меньше, в зависимости от количества продуктов, — нечто вроде микромодели «Тропиков» наоборот). Остальное — не помню.

Когда мы с папой, пристроив в углу оба наших чуда (с записочкой: «От семьи Рыжкиных»), снова вышли в зал встречи гостей, перед женихом с невестой стояли Рафа и какая-то кудлатенькая тетенька, жена, наверное… Рафа, судя по отдельным словам и длиннющим паузам, держал речь, и мы с папой тихонечко, бочком, чтобы не мешать ему даже шорохом, прошли в зал для гостей.

Мы долго молча сидели у стены в креслах, иногда махали кому-нибудь рукой, кивали, кланялись, вставали и здоровались; наконец в зал ввалился оркестр (незнакомые какие-то ребята лет по семнадцати с классной исландской аппаратурой и совсем крошечной певицей), и публика в зале оживилась.

Администратор Пнев катался по всему залу, как маленький возбужденный шарик, потому что, видимо, гости уже все собрались и пора было начинать. В портативный мегафон с телеэкранчиком он то отдавал последние распоряжения на кухню, то командовал оркестром и официантами. Неожиданно огромная пластиковая стена, разделяющая наш и банкетный залы, стала светлеть, светлеть… (Я поглядел на папу: когда-то он работал на «Пластике» — в отделе, где как раз и корпели над пластмассой, способной менять коэффициент прозрачности; папа грустно как-то улыбнулся.) Наконец эта стена сделалась совершенно прозрачной, и все увидели большой в форме буквы «П» белый, роскошно обставленный стол. Публика в зале оживилась, задвигалась (весело захохотал вдалеке Рафа), народу набралось довольно много, человек, я думаю, шестьдесят, почти половина — девушки, в основном, довольно симпатичные, но, мысленно закрывая глаза и вспоминая Валерию, я решил, что она здесь самая красивая, даже просто красивая, очень — ну, насколько я в этом разбираюсь. Внезапно свет в нашем зале погас, и вступил оркестр — заиграл что-то медленное, тягучее, едва уловимое, а по экрану за оркестром поплыли мягкие волны цветомузыки.

Кто-то сказал рядом, в полумраке:

— Они не прилетят.

— Кто «они»?

— Второй басист и вибрафонист тоже. На Селене сезон бурь начался преждевременно.

— А-а-а…

— Прошу вас — наши самые почетные гости!

Папа взял меня за руку.

— Что? — спросил я. Я не понял.

— Идем, — сказал папа.

Я поднял голову и увидел в полумраке перед нами администратора Пнева, белым платком он вытирал свою толстенькую шею…

— Позвольте проводить вас первыми, наши самые почетные гости, — почему-то повторил он, как мне показалось, довольно назойливо.

Мы с папой встали и потащились за ним к широкому, почти в полстены, раскрывшемуся перед нами проходу в банкетный зал.

Наверное, потому что зал этот был очень высокий, с бледно-голубыми воздушными стенами и абсолютно пустой (кроме нас троих, ни одного человека), он выглядел невероятно просторным; из-за этого и из-за огромного, роскошно обставленного безлюдного стола я немного растерялся, опешил.

Шея-Пнев вел нас вдоль длинной части «пе»-стола, и где-то почти в конце нашего пути у меня, как назло, развязался шнурок на ботинке; главное, он, гад, так хитро развязался, что умудрился завязаться на узел, и не у самого ботинка (черт с ним, сделал бантик — и все о’кей!), а несколько выше: и ботинок плохо держится, хлябает, и завязать невозможно — не развязать. Я нагнулся развязывать узел, отстал от Шеи-Пнева и папы и услышал (почему-то во время всего этого разговора их голоса звучали до рези в ушах громко), как Шея (они как раз остановились у поперечной, короткой части стола) сказал, обращаясь к папе:

— По желанию устроителей свадьбы это место слева от невесты предназначается для самого почетного гостя, а в данном случае и непосредственного начальника жениха, то есть для вас, уважаемый Дмитрий Владимирович! Вот ваша карточка, вот ваш прибор, прошу!

Я так и стоял, согнувшись, будто всего меня (кроме сердца и башки) заморозили, сделали укол на всю жизнь, чтобы я все слышал, мучился, но не мог ни пошевельнуться, ни открыть рот — просто скелет, модель молекулы-Рыжкина с сердцем наизнанку.

Было очень тихо.

После папа заговорил, и я никогда, никогда, никогда в жизни не слышал, чтобы он говорил таким голосом:

— Это место предназначается не мне, а моему сыну, вот этому мальчику…

— Но…

— …так как он и является непосредственным начальником жениха и, видимо, самым почетным гостем на свадьбе.

Неожиданно и резко я разогнулся и снова замер, глядя прямо на них и слушая, как в полной тишине негромко и очень вежливо смеется Шея-Пнев.

— Быть этого не может! Право же, это очаровательная шутка…

— И тем не менее, — повторил папа, — это так. Вы верно прочли карточку: «Дмитрий Владимирович Рыжкин», а его и зовут Митя…

— О боже мой! Неужели не шутка?! Впрочем, извините, постойте, о, извините за любопытство! Я же читал в газете, читал! «Сын — главный, отец — под его руководством?» Но это же поразительно! Поразительно!

Я и папа стояли прямо — два железных прута; папино лицо… не знаю, как сказать… было… пустое, да-да, пустое, именно (на Шею я не смотрел).

— Я еще раз… еще раз приношу свои извинения! Поймите меня — эту ошибку было совершить так легко: случай, я бы сказал, сверхособый. Даже мой диплом с отличием спецвуза обслуживающего персонала общественного питания и развлечений не помог. Право же, я виноват, не знаю, как и извиняться… Но гости ждут, займем свои места, прошу вас, Дмитрий Владимирович.

И он поклонился мне.

Я сел на стул; как я дошел до него (быстро, медленно?), не помню.

Я смотрел прямо перед собой и только невольно, боковым зрением, видел, как Шея ведет папу обратно, вдоль левой части «пе»-стола, ведет дальше, дальше, все время вежливо забегая вперед… Наконец он нашел папину карточку, поклонился, указывая папино место, и полетел в зал за другими гостями.

«Чучундра умер, — подумал я. — Чучундра умер.»

Не знаю, как объяснить, но те десять секунд, пока не вернулся Шея-Пнев с очередными гостями, были одними из самых страшных в моей жизни: пустой, огромный, как плавательный бассейн, голубой зал, полная (хотя рядом играл оркестр) тишина, длинный, белый, сверкающий стол, и два человека за столом — я и папа, далеко друг от друга.

Шея ввел в зал маленькую веселую компанию (сразу человек пять) и очень ловко, заставляя их искать не только свою карточку (все это я видел не пристально, как бы через кисею), но и карточку другого, быстро рассадил всех по своим местам.

Когда он снова покатился за новой порцией гостей, те уже встретили его на границе двух залов сами, а за ними повалили и остальные — темп, что ли, был неверный: всем надоело ждать.

Ненадолго я вообще перестал видеть происходящее в зале. «Как это за ним следить? Что имела в виду мама?» — думал я, чувствуя щекой тот маленький вихрь, который налетел на меня, когда мы стояли с ней на лестнице и я уже собирался сбежать вниз. «Умер Чучундра», — думал я и вдруг очнулся от полной тишины — все уже сидели на своих местах: справа от меня — Лера, слева — какая-то тетка; стоял (в дальней от меня части стола) только Шея-Пнев.

— Многоуважаемые гости! — сказал он. — Нашу свадьбу в традиционном-старинном стиле — начинаем! Устроителями свадьбы мне поручено объявить, что на свадьбе присутствует почетный гость (я сжался) — это Дмитрий… Владимирович… Рыжкин! Начинаем!

(Странно, и устремленные, наверное, на меня взгляды, и шум аплодисментов — все, все начисто выпало из моей памяти.)

— Вот ты какой! — сказала (я почему-то посмотрел на нее) похожая на птицу, сидящая рядом со мной дама. — Слышала, слышала! А я — школьная учительница жениха…

Вдруг я вспомнил наставления папы, как вести себя, если рядом будет сидеть дама, и потянулся за шампанским, чтобы налить его этой учительнице, но она вдруг цепко ухватила меня за руку, так, что я даже вздрогнул.

— Сама, сама, — сказала она. — Еще прольешь на скатерть. Я учительница-химик, что-что, а уж наливать-то я умею. Между прочим, Юра так плохо знал химию, что я удивляюсь, как ему доверили работать с пластмассой. Он даже закон мутаций Кухонникова не мог выучить, хотя чего уж проще… Ты-то знаешь этот закон? А? (Я отрицательно покачал головой, но она не обратила на это никакого внимания. Она наливала шампанское очень ловко, но забыла про пену и пустила струю в какой-то салат.) А ты, значит, его начальник? Слышала, слышала. А не рано ли? Интересные времена! Ты, к примеру, нашкодишь, тебя бы в угол носом надо, а нельзя — у-че-ный!..

Ее голос перешел в бормотанье, в какую-то птичью болтовню, шорох — я снова отключился. Слабо, по капелькам, кое-как я все же слышал и видел краешком глаза, как произносил тост невестин отец, но и его голос тоже скоро перешел в бормотанье и затих, отделился от меня. Вдруг все закричали, зааплодировали — все это ворвалось в меня внезапно — и одновременно учительница-химик опять схватила меня за руку.

— Я налила тебе! Выпей шампанского, хотя бы глоток, — зашипела она. — Какая бестактность! Ведь ты на свадьбе, на торжестве, мой дорогой!

Я взял бокал, и сразу же откуда-то справа от меня другой бокал тюкнулся со звоном в мой, и меня поцеловали в щеку. Я ужасно, до полного идиотизма разволновался, растерялся от этой сумасшедшей невестиной выходки и быстро (до сих пор не понимаю причин внезапно наступившей во мне перемены), резко повернулся к ней и сам поцеловал ее куда-то около виска и уха. После хлебнул ноль-ноль-пять бокала этого дурацкого шампанского и снова отключился (Лерин смех, постепенно слабея, долго звучал во мне.)

Непонятным образом из моего поля зрения опять исчезли все гости, все, кроме папы, Зинченко, Рафы и Юры (хотя за столом сидели и другие люди из группы «эль-три»), и тяжелое, угнетающее какое-то состояние навалилось на меня, ворвавшись в меня по узенькому канальчику очень простой, но абсолютно свежей для моей головы мысли. Вот, работали люди, бились над деталью «эль-три», над ее формой и нужным для нее материалом, и ничего у них не получалось. И вдруг — нате вам! — появился на небосклоне химико-космической науки одаренный дурачок, дергающаяся молекула Дэ Вэ Рыжкин, что-то такое учуял, отгадал — все вздохнули посвободней. Дальше — туда-сюда, время идет, ничего не выходит. После — визит важного лица из Главного управления и — пошла заводка, бодрая, нервная — собственно, особая ситуация: одно дело — самим знать, что это именно мы задерживаем полет века, и совсем другое, когда нам об этом мягко напоминают. Работа, работа, работа — ноль результата. День — ноль, два — ноль, три — ноль, неделя — полный завал, и только тогда все поняли, догадались, кожей почувствовали, вспомнили как бы, что еще три дня назад, целых три дня, а то и четыре вся заводка, какая была, кончилась и ничего, кроме вялости и инерции, давно уже нет. Ходим на работу, горим, несем на плечах особую ответственность, а на самом деле, если повнимательнее прислушаться к себе, ничего такого и не чувствуем, давно скисли — такая вот унизительная тягомотина, безнадежность, и, кажется, так будет и дальше, и чем это кончится — неизвестно.

Больше всех мне было жаль Зинченко.

Удивительно, я ничего не слышал и не видел за столом, непонятно даже, каким образом в полной тишине (аплодисменты были после) я услыхал чужой громкий голос, который возвестил о том, что сейчас тост со стороны близких жениха произнесет Дмитрий Рыжкин, ученый, скромняга шестиклассник. В середине этой фразы Лера мягко положила руку мне на плечо, птица-химик вцепилась в меня секундой позже, но я уже привык, не вздрогнул.

Я встал, как ни странно, без всякого волнения, думая о том, что довольно глупо было не знать заранее, что такое мне предстоит обязательно: кое-что про тосты я слышал. Еще я успел подумать, что говорить общие слова мне не хочется, стыдно, но говорить серьезно, от души не хочется тоже; нет, ребят — Леру и Юру — я бы поздравил вполне искренне, просто не хотелось выдавать все на полную катушку собравшейся публике, не хотелось, не моглось — и все тут…

Я встал — будто прорвал головой тонкий непрозрачный бумажный потолок; я не видел никого из сидящих, никого, кроме папы, хотя очень отчетливо слышал все голоса, шепот и шорохи.

Мне стыдно вспоминать, что я говорил — наверное, поэтому я ничего почти и не помню, но, как ни странно, то, что говорить было совсем уж стыдно, я помню: про то, что Юра еще очень молод и в жизни, и в науке, но… про своего плюшевого медведя, про папу и маму — какая они замечательная пара… нет, нет, нет, не хочу вспоминать, не могу; счастье еще, что я ничего не сказал про Натку, ничего… Неужели могло бы и до этого дойти?!

Грохнули аплодисменты, целая буря. Лера шепнула мне в ухо: «Спасибо, миленький», птица слева ущипнула меня, какая-то писклявая тетка крикнула: «Пусть еще скажет!», все заорали: «Еще! Еще!», вдруг замолчали, и какой-то голос пробасил: «Пусть он что-нибудь пожелает их будущим детям».

Неожиданно для себя я быстро встал и сказал:

— Желаю им стать садовниками!

Кто-то спросил в тишине:

— А почему?

Меня так закрутило и перекорежило от всего этого, от каких-то идиотских вопросов-ответов, что во мне появилось чувство, которое я ненавижу в себе — мне вдруг захотелось всем им понравиться, вот ведь гадость!

Я снова встал.

— Садовниками потому, — сказал я, — что вдруг им удастся снова вырастить на Земле свеклу.

Все захохотали, захлопали. Полный успех, полный — я знал, что попаду точно в «десятку».

Больше я уже не вставал, сидел как улитка в домике, до самого конца тостов и питательной части свадьбы. Кажется, я что-то ел, но что именно — не помню.

…После были танцы, музыка, дикая какая-то беготня, игры; меня непрерывно приглашали танцевать разные взрослые девчонки, в другое время я бы, наверное, волновался, краснел, а сейчас танцевал вяло, холодно, и все время следил, где папа: часто я терял его из виду. Неожиданно я заметил рядом с ним птицу-химика. Она крутила клювом и что-то втолковывала ему. Не знаю, как мне это удалось, но я напрягся и тут же услышал, как она проверещала:

— Но он же, в отличие от вас, никогда не занимался пластмассой, не так ли?! Вы же не будете этого отрицать?!

Я резко (хамство!) отстранил свою даму и стал сквозь толпу продираться к ним, часто теряя их из виду, но химическая птица учуяла, наверное, что-то грозное в атмосфере и навострила крылья прочь; ее не было рядом с папой, когда я пробился через танцующих, — был Зинченко.

— Ну как, колоссальный успех? — спросил он у меня.

— Да, — сказал я. — Полнейший. А вы почему не танцуете? Ты почему, папа, не танцуешь?

Оба они как-то вяло улыбнулись.

Я отошел, чтобы не мешать им, но слух мой был напряжен до предела — я услышал, как Зинченко сказал папе:

— Ну, что будем делать? Может быть, в спокойной обстановке мы чего-нибудь и добились бы с семнадцатой месяца этак через два, но не сейчас, не завтра.

— Да, — сказал папа. — Похоже на то, что лично я ни завтра, ни послезавтра… И ни послепослезавтра. Прошу извинить меня!

Вероятно, объявили дамский танец: певица из оркестра, смелая такая крохотуля, утащила папу танцевать.

— А как твой тонус? — спросил, подойдя ко мне, Зинченко.

— Никак, — сказал я. — Никакого тонуса нет. Ни-ка-ко-го!

Мы помолчали, он (я даже весь напрягся от этого) неожиданно погладил меня по голове и ушел.

Танец кончился, я встал на цыпочки, отыскивая в толпе папу, нашел и тут же увидел, как он, проводив до эстрады крохотулю-певицу, поклонился и быстрыми шагами направился к выходу, в зал-раздевалку…

… Когда я ворвался после оцепенения в этот зал, его там не было.

Я выскочил на улицу.

Шел мелкий, как пыль, дождь. Возле подъезда было светло, а дальше — полумрак, и там, где он начинался, все больше и больше густея вдалеке, я увидел папу — большими медленными шагами он уходил в темноту.

Я двинулся за ним, глупо скрючившись, будто прячась, хотя спрятаться было просто невозможно, негде. В темноте, впереди себя, я видел его еще более темный силуэт, и мелькавшие иногда белые манжеты и воротничок рубашки, и маленькое яркое мелькающее пятнышко горящей сигареты у него в руке. Слева, напротив Дворца бракосочетаний, темнел боковой фасад какого-то длинного здания, папа свернул за него, секунд десять я не видел его, я прочел на здании: «Школа повышения психомолекулярных знаний №1», после сам свернул за угол — передо мной, темнее неба, было огромное пустое поле.

Прижавшись к углу, я подождал немного, пока глаза окончательно привыкнут к темноте.

Небо на горизонте мягко светилось (наверное, огни основного космодрома), иногда вдруг на мгновение озаряясь короткой бледно-розовой вспышкой. Я рассмотрел впереди себя очертания каких-то темных, тонких, прямоугольных конструкций, присел и на фоне светлой полоски на горизонте различил гимнастический турник, брусья, столбы со шведской стенкой, — наверное, летний гимнастический городок психомолекулярной школы.

Папа стоял боком ко мне, держась одной рукой за трос растяжки турника, с сигаретой во рту. Было тихо, почти никакого ветра, только медленно движущиеся потоки мокрой дождевой пыли. Я почти не дышал и не двигался.

Медленно папа сделал вдруг несколько шагов под самую перекладину турника, запрокинул голову, не выпуская изо рта сигареты, неожиданно подпрыгнул и, уцепившись за перекладину руками, повис, тихонько качаясь. Незаметно для меня, постепенно, амплитуда его качания стала больше, еще больше — на долю секунды тело его замирало, вытягиваясь почти параллельно земле, то с одной стороны турника, то с другой и вдруг, не остановившись в этой крайней точке, проскочив ее, внезапно взмыло вверх, все выше и выше и наконец, застыв на миг над турником, понеслось вниз, сделав полный оборот.

Он крутил «солнышко» — раз, другой, третий, четвертый; на фоне светлой полоски горизонта и всполохов я хорошо видел его темное вытянутое летающее тело и — чирк-чирк-чирк — маленькое яркое пятнышко сигареты у него во рту… раз, второй, третий… раз, второй, третий… раз, второй, третий…

И вдруг у меня внутри сразу и очень остро, очень что-то заныло, что-то черт знает какое острое, я резко поднялся с корточек, сделал, пятясь, несколько шагов назад, за угол и, сорвавшись, побежал, как только мог быстро, к освещенному вдалеке подъезду Дворца бракосочетаний.

Ключ от «амфибии» я нащупал в кармане и достал прямо на бегу.

За приоткрытой дверью входа (я успел заметить) стоял Зинченко и еще какие-то люди; может быть, он услышал, как я бегу, и посмотрел на меня, но в этот момент я уже был возле «амфибии»; он быстро выскочил из-за двери, а я уже сидел в кабине, захлопывая свою; он что-то крикнул на бегу, резко, подняв вверх обе руки, но я уже рванул рычаг, переведя одновременно приставку на максимум взлетного напряжения, и взмыл вверх с такой скоростью, что огни входа Дворца прямо у меня на глазах превратились в маленькую светящуюся точку.

* * *

Первую летную зону я проскочил — не заметил. Вторая, особо строго контролируемая, где без спецразрешения летать категорически запрещалось, была раз в сорок больше первой, но где я лечу — в первой, во второй, в дубль-сотой «эль-три» — об этом я догадывался только каким-то двадцать седьмым чувством. Не знаю, где именно, меня с ходу засекли два патруля и метнулись за мной как обалделые. Сигнальные огни я не вырубил, видели они меня прекрасно, но все равно были слишком далеко, чтобы на телеэкранах в этой дождевой пылище разобрать мой номер, да это меня и не интересовало. На своем экране я видел их хорошо: марки машин — незнакомые, быстрее моей или нет — не понять; немного они поорали на меня и бросили гонку, наверное, решили предупредить все контрольные пункты патрулирования, чтобы те были готовы засечь меня на обратном пути. В ту же секунду я догадался, что это все-таки вздорная мысль, они обязаны были меня преследовать: мало ли что может понатворить в космосе сумасшедшая «амфибия» без спецразрешения; конечно же, они бросили гонку по другой причине, и та, третья машина, которая обогнала патрульные тачки и была сейчас ближе ко мне, чем они, не случайно, пока они еще гнались за мной, выделывала свои световые кодовые фокусы, заявляя им спецразрешение на вылет в космос.

Эта машина шла за мной чуть быстрее меня, и я, не желая пока выматывать свою «амфибию» до конца, только слегка подбросил скорости, самую малость — та машина чуть уменьшилась на моем экране, отстала. И тут же, впервые с того момента, как она замаячила в темном дождливом небе, меня резко дернуло от звука знакомого голоса в моей кабине.

— Куда ты летишь? — спросил Зинченко.

Я молчал. Полный стопор.

— Может, связи нет?

Это был голос папы.

— Ну как же! Полно шумов! Просто он молчит, а слышит нас прекрасно.

— Так что же он, черт подери?!!

— А вы думаете, что он только для того и улетел, чтобы с нами поболтать? А? Неважно вы знаете детей.

— Пожалуй, — сказал папа.

Они замолчали, я снял все бортовые огни и чуть подкинул, скорости. Конечно, они потеряли меня на своем телеэкране, но, включив даже пару локаторов, снова легко могли зафиксировать меня на главном пульте; я это знал и резко ушел в сторону, чтобы операция поиска заняла у них несколько секунд, а я бы выиграл за это время довольно значительное расстояние. Они действительно скачком уменьшились на моем экране, о чем-то быстро заговорили, Зинченко сказал потом громко: «Хитрый маневр. А я подумал сначала, у него батареи сели. Вот мальчик!» И тут же они увеличили скорость…

— И чего он хочет?! Не пойму только, откуда у вашей безделушки такая силища?! А?!

— Что-нибудь он с ней сделал, — сказал папа. — Очередная детская затея.

— Это я еще как-то могу допустить, — сказал Зинченко, — но кислородной станции у него нет — скоро это начнет сказываться. Куда его, паршивца, несет, черт побери?!

— Да, дополнительного кислорода у него нет, — быстро сказал папа. — Я об этом с самого начала думаю.

Они медленно приближались ко мне, но очень медленно, неопасно; вдруг я понял, что весь мой телеэкран изменился, не сейчас, конечно, чуть раньше, просто я этого не замечал; по нему тихо плыли маленькие неплотные точки других ночных кораблей. Почему-то явно увеличилась вибрация кресла, в котором я сидел, пошли довольно сильные фоновые скрипы, даже визги — в ушах стало неприятно. И какая-то вялость в теле.

— Входим в начало сложной зоны! — крикнул Зинченко. — Здесь полно рейсов мощных космических кораблей! Они тебя не видят! Они с локаторами, но ты представляешь себе их скорость?! Масса у тебя ничтожная — такую они могут засечь слишком поздно. Да и как им маневрировать — у них жесткие программы хода. Слышишь?!!

Из-за вибрации смотреть на экран становилось все труднее, да еще эта странная вялость, но я старался ничего не пропустить, ни одного корабля, догадавшись, что если я с кем-то столкнусь, то это касается не только меня одного.

— Долго он продержится на своем кислороде?!! — услышал я голос папы. — У меня одна надежда, что немного больше, чем взрослый, легкие-то у него маленькие.

Зинченко прорычал:

— Я ставлю нас в канал влияния его машины, можем не маневрировать, только выкачивать скорость. Куда ты летишь, отвечай?! Куда ты летишь, отвечай?!

Его рычание было громким, прямо мне в ухо, и вибрировало, как и все звуки вокруг меня.

Я нажал кнопку разрешения окончательных нагрузок и сразу же почувствовал, как резко увеличилась вибрация, почти до ненормальной, и — одновременно — что я переношу ее легче, чем раньше, как-то плавно; и тут же мягко, мягко, понемножку, все больше и больше и до непонятного нежно запахло вдруг сметаной и свекольником, их сочетанием… Явный такой, но не резкий запах, очень летний какой-то, не дома, не в городе, а на даче… жара приличная, только на веранде прохладно, сидишь в одних трусиках, босиком и ешь свекольник, а потом — бух на прохладное шелковое одеяло! — и спать, спать, а после просыпаешься в предвечерней жаре… тишина, тихо, только муха гудит, и сонный, вялый бредешь к речке, плюхаешься в воду, и тебя сносит, сносит, несет вдоль песчаного берега, а рядом Жеку Семенова несет, а чуть впереди — Валеру Пустошкина, Ритку Кууль, и после все вместе — бегом к нам домой, и опять свекольник, и не от жары, а просто от вкусноты… Спать хочется…

— Вибрация! — сказал Зинченко. — У него машину трясет, как в лихорадке, колотит. Видите на пульте?!

— Вижу, вижу! А при такой вибрации сработают наши магнитные присоски? Мы сможем взять его в жесткое сцепление с нами?!

— Да сможем! Не в этом дело! Ломает всю его машину! Кислород! Сколько кислорода у него осталось?!

— Боже мой! — крикнул папа. — Так сделайте скорее что-нибудь! Сделайте скорее!!!

— Ч-черт! — прошипел Зинченко (мягко так и далеко от меня). — Этот еще прет! Видите, ТэЭрЭсЭф-Супер-восьмой будет сейчас обходить нас всего в двух ступенях левее нашего коридора. Такая махина, сдунет — не заметишь! Надо их предупредить!!!

…О-о-о, какой запах! Море свеклы, бассейн сметаны, ароматные кусочки консервированного мяса… «Еще, еще ешь!» — говорит мама, а за окном в полной темноте проплывает весь в огнях красавец Супер-восьмой, наш это Суперило или чужой, с чужого космодрома? Не-ет, не разобрать… На нашем тээрэсике вторым пилотом работает очень симпатичная старушка, когда-то олимпийская чемпионка в скоростном спуске… вон она уплывает, обгоняя меня, в космос… старенькая — а красавица, стройная, лицо молодое, а прическа — просто диво, одно время ее любили даже больше, чем Дину Скарлатти, а я и сейчас ее люблю по-прежнему, она лучше этой Дины, в миллион раз лучше… люблю, а никому не говорю, кому какое дело, никого это не касается, никого… люблю, а вот лица ее сейчас не помню, не помню — и все тут… А вот и белая амфибия Зинченко с папой на борту мечется по моему экрану, смотрите-ка, увеличились раза в три… ну-ка, где моя приставка, надо догнать нашу звезду-горнолыжницу, нет, не дотянуться до приставки… оттуда, снизу, так тянет запахом свекольника, что сил никаких нет терпеть, не-ет, никак не дотянуться до приставки… Натка бы дотянулась… я подарил ей хомяка, Подарил хомяка Чучундру, так, кажется? А он… и теперь хомячиха одна и Натка одна… что ли, ей позвонить… а сколько сейчас времени?.. Часы перед входом во Дворец Психомолекулярных Бракоувеселений показывали 0.21 минуту, когда я улепетнул со свадьбы, а на моих сейчас 0.22 с половинкой, прошло всего полторы минуты, как я улетел, всего полторы…

— Мы — патруль! Мы — патруль! Вас не видим и не прощупываем, как дела, отвечайте?!

— Все в порядке! — крикнул Зинченко. — Больше не вызывайте — нужен канал! Отключалось! Отключаюсь! — крикнул Зинченко. — Володя! Сорвите пломбу ограничителя скорости! Смелее срывайте! Я знал, что они нас не смогут видеть уже через полторы минуты после вылета. Все верно! Как раз полторы и прошло!

Я стал нагибаться к приставке…

Папа закричал, крикнул:

— Дмитрий! Митя! Сбрось скорость! Немедленно сбрось скорость! Сбрось скорость!! Куда тебя несет?! Смотри! Смотри у меня! Я все расскажу маме! Все расскажу! Все!!! Слышишь?!

Я почти дотянулся до приставки, но не стал нагибаться дальше, не смог. После разогнулся и откинулся в кресле, почти засыпая, и вдруг очень ясно и остро, как в свете вспышки блица, увидел на секунду ненормально, слишком синее небо, высокие, ослепительно белые горы и маленького мертвого птеродактиля на темном уступе скалы.

* * *

Я пришел в себя почти перед самым приземлением, лучше даже сказать — на земле, да и то не до конца — мерзкая слабость и дрожь во всем теле.

На пустыре (поле… не знаю), где мы сели, было абсолютно темно, ни светлой полоски над космодромом вдалеке, ни отсвета городских огней — ничего. Только маленькая с красными фонариками далекая телебашня в центре городка. Через мое стекло в свете фар «амфибии» Зинченко поблескивали мокрые от дождя белесые чахлые кустики лебеды, дождевая пыль мягко как бы терлась о верх моей «амфибии».

Они ворвались в мою кабину, наверное, через полсекунды после приземления, я уже сидел в кресле, а не валялся в нем, как почти весь обратный путь. Там, наверху, обе наши машины совершенно не годились для плотной, полной стыковки и перехода из одной в другую. Зинченко, скорее всего, спарив нас на магнитах, погнал обе «амфибии» к земле с максимальной скоростью, и, когда резко затормозил перед самой посадкой, я от толчка очнулся. Они перетащили меня к Зинченко, и несколько минут мы сидели молча, Зинченко только спросил у папы, может быть, все-таки для страховки засунуть меня в барокамеру, но я отрицательно покачал головой. Потом он снял напряжения на всех соединяющих машины магнитных присосках, — мне показалось, что обе «амфибии», слегка качнувшись друг от друга, как бы вздохнули.

Зинченко, проверив контакты, позвонил во Дворец бракосочетаний, на свадьбу. Я услышал голос главного распорядителя. Зинченко попросил его, не отвлекая гостей, позвать к телефону жениха. Юра долго не подходил; я увидел, как в мокрых кустиках лебеды шмыгнула маленькая мышка; наконец Юра взял трубку, и Зинченко сказал ему, что все в порядке, просто Рыжкин-младший захотел на своей «амфибии» проветриться, попорхать, а ему, Зинченко, показалось, что он рванул «амфибию» слишком резко и излишне вертикально, — тогда он, Зинченко, поспешил за ним, прихватив с собой и Рыжкина-старшего… Вот, собственно, и все. Остальное пусть Юра нафантазирует сам, потому что, если все дело в веселой прогулке, то почему же гости, нагулявшись, не вернулись (а они не вернулись и не вернутся). «Ну, скажи, что у Дмитрия Владимировича Рыжкина разболелся зуб мудрости». Словом, не вернутся. Лично сам он, Зинченко, намерен немедленно каким-нибудь ночным рейсом махнуть на пару дней (всего ведь на пару дней, неужели же он, черт побери, за два года не имеет на это права?!) к матери на Обь, побродить с удочкой, на кларнете поиграть — уже два года не играл… Еще неплохо было бы без особого ажиотажа забрать на гардеробе на работу пальто Рыжкина-старшего и Рыжкина-младшего. Остальное — нормально: патрульных он отвадил, номера машины они не знают, скандала не будет. Все. Жене — привет. Гуляйте.

Он положил трубку, и мы посидели еще недолго молча. Потом он вышел на пустырь вместе с нами (что-то непонятное тихо ныло в мокром воздухе) и помог нам залезть в нашу машину. Дождевая пыль чуть поредела и висела над нами почти неподвижно.

Мы залезли в «амфибию». Зинченко, держась за дверцу, остался снаружи.

— До свиданья, — сказал он. — До встречи. Послезавтра, к концу рабочего дня, прилечу, вернусь.

Непонятно почему, но его слова я ощутил как сигнал, не просто услышал, а именно ощутил.

— Я не приду, — сказал я.

— Не надо, — сказал он, — не приходи. Отдохнешь — тогда придешь.

— Я вообще не приду, — сказал я.

После длинной паузы я скорее почувствовал, чем увидел, что папа повернулся к Зинченко и несколько раз медленно кивнул головой; я поднял глаза на стекло переднего обзора — папино лицо в нем было без выражения, пустое.

— Ну что же, — как-то вяло сказал Зинченко. — Если твое намерение не изменится, надо будет зайти написать заявление.

Он захлопнул нашу дверцу, и через секунду его «амфибия», рявкнув, ушла в воздух.

Папа покрутил ручки управления и включил двигатель на нейтральную скорость.

Я наклонился и, опершись плечом на его колени, отсоединил контакты, вынул из-под главного пульта свою приставку и отдал ему.

Несколько секунд он разглядывал ее, после не то кивнул, не то вздохнул, засунул ее в ящик под кресло, и мы плавно взлетели.

Мы летели очень медленно, тихо…

Красные огоньки телебашни стали постепенно приближаться: как лететь домой иначе, прямиком, было неизвестно, мы оба не знали, с какой загородной стороны на нее смотрим.

Наверное, густые облака дождевой пыли снова пришли в движение: «амфибию» раскачивало; по другой, своей причине, она мелко дрожала, постепенно успокаиваясь.

По кругу дозволенной зоны мы обогнули телебашню. На улицах под нами никого не было, ни одного человека, пусто, только вдоль плавно изгибающейся стены управления Института низких температур поднявшийся ветер тащил по асфальту огромную мокрую скомканную бумагу.

Папа заговорил со мной метров за триста от дома.

— Если ты не передумаешь, — сказал он, — повозись, пожалуйста, с нашим роллером, там существенная поломка, я смотрел, работы дня на два, а «амфибию», скорее всего, придется отдать обратно.

— Возможно, — сказал я. — Хорошо, я посмотрю роллер.

— Возвращаемся без пальто, — сказал он. — Что мы маме скажем?

— Не стоит беспокоиться, — сказал я. — Что-нибудь скажем. Или ничего — скорее всего, она уже спит.

— Ну, если так, — сказал папа. — А то она завтра утром, за чаем, спросит: «А где же ваши пальто?» Что мы ей ответим? Мне что-то в голову ничего не приходит… О! — сказал он потом. — Кажется, придумал. Просто мы решили слетать домой и узнать, как ее голова — прошла? А потом передумали возвращаться на свадьбу и остались дома — устали.

— Завтра за чаем так ей и объясним, — сказал я. — Утром.

— Смотри-ка! — сказал он. — Окна!

Я поглядел — наши окна светились.

Я кивнул.

Повесть о шестикласснике двадцать первого века Мите Рыжкине, его отце и школьных друзьях.