Телефон пропустил одиночный звонок и затих. Звук был поставлен на минимум и был практически не слышен, но мне хватило бы и одной единственной вибрации. Тело даже во время глубокого сна не отключалось полностью, как и мозг. Годы службы в горячих точках заставляют все рефлексы работать на полную в режиме автономии, ни бухло, ни колёса, ни усталость не вырубали меня в ноль. Так и сейчас. Я открыл глаза мгновенно. Тихое сопение у самого уха и тепло прижимающегося ко мне горячего, потного мягкого тела.

Вся ночь промчалась перед глазами, вызывая болезненный стояк мгновенно, словно я и не трахался всю эту ночь, как ненормальный, дорвавшись наконец до тела, от которого сходил с ума всю последнюю неделю.

Стефка. Маленькая, как Дюймовочка, но характер — застрелиться. За эту неделю вымотала меня просто в хлам. Ни одна наземная операция в Африке не давалась мне так тяжело, как затаскивание этой заразы в койку. Но дело даже не в этом, а в том, что, начиная всю эту байду, я даже представления не имел о том, в какое дерьмо в конечном итоге с ней вляпаюсь. И хер бы ты с незащищённым сексом. Я уже для себя решил, что хрен теперь куда её отпущу. Она незаметно для меня самого влезла уже под кожу, неслась по моей крови, вымораживая меня, заставляя моё сердце пускаться в какой-то безумный галоп, отключая все внутренние стоп-сигналы. Лёжа сейчас и тупо глядя в потолок, улыбнулся, до сих пор не понимая, как оно так всё завертелось, как, в какой момент она стала для меня важнее всего на свете. И уже никакая логика, никакие доводы разума не срабатывали. Всё в моей жизни было уже расписано на годы вперёд.

И мирная жизнь с семьёй и прочей лабудой туда не вписывалась никак, от слова совсем. Но то, что произошло за последнюю неделю, просто разнесло все эти установки на раз-два, до фундамента, до пыли. Я понял, что пропал безвозвратно, что хочу вот так просыпаться каждое утро и дышать её запахом. Дышать нашим запахом, которым в моей спальне пропиталось всё. Резкий, мускусный запах секса. Чумового, крышесносного, такого, от которого перехватывало дыхание и крик разрывал лёгкие, и хотелось долбиться в неё и долбиться. Долбиться так, чтобы в ней осталась частичка меня, чтобы её плоский животик стал большим, чтобы я мог взять на руки ребёнка, которого родит мне эта катастрофа с зелёными омутами вместо глаз. Омутами, в которых я, походу, утонул раз и навсегда. И сейчас эта заноза в моей жопе лежала рядом со мной и тихонько сопела, упираясь своими булками в мой пах.

И не хотелось брать телефон, потому что я знал, что там. Потому что мозг начинал разгоняться, и мирная жизнь становилась лишь тенью, лишь миражом, в котором мне пока не было места. Глянув на часы, чертыхнулся. Время ещё и пяти не было. На сборы максимум пятнадцать минут. Взяв телефон, открыл сообщение.

«Самолёт в 8.15. Прибытие по факту в 7.50»

Коротко и ясно. Приказ есть приказ. Выдохнув, повернул голову, оглядывая темную макушку, лежащую рядом на подушке. Словно почувствовав мой взгляд, она тихонько вздохнула и придвинулась ко мне ближе.

— Иди сюда, сладкая. — прошептал я, подтягивая её к себе.

Она сонно улыбнулась и застонала, когда я одним движением перевернул её на спину, развёл бёдра и вошёл в горячее лоно, ещё влажное, ещё наполненное мной.

Сколько мы спали? От силы час. А я уже готов был на стену лезть от зуда в яйцах, от тяжести внизу живота, от желания, которое просто бомбило. Сроду такого никогда не было, чтобы так хотел определённую бабу. Если мне хотелось трахаться, я хватал первую подвернувшуюся и просто трахался, не заморачиваясь, а тут… Тупо только её, вот как сейчас, когда просто тараном входил в неё, дурея от того, что видели мои глаза. Её бедра ещё были измазаны её девственной кровью, смешанной с моим семенем. Девственница. Смешно сказать, первая девственница в моей жизни, и я знал, что последняя. Потому что она отравила меня собой, навсегда, бесповоротно. Зуд в пояснице и первая волна, которую я еле успел сдержать, потому что видел, что ей ещё далеко до её вершины. Она и проснуться ещё толком не успела.

— Давай, детка. — прошипел я, наклоняясь, целуя опухшие от моих поцелуев губы.

Она распахнула глаза, пытаясь сфокусировать на мне взгляд зелёных омутов, и протянула ко мне руки.

Дочь врага.

Дочь человека, которого я ненавидел.

Девушка, которую я полюбил.

— Зимина!

Я резко обернулась и посмотрела на Тишмана. Первый красавец школы, за которым бегали все девчонки, начиная с восьмого класса, который подкатывал ко мне яйца весь одиннадцатый класс. Это понятно, что я для него, как незакрытый гештальд. Ещё бы, он отметился между ног почти у всех смазливых баб, и я оставалась для него, как непокорённая вершина Эвереста. Оглядев его, в очередной раз удивилась, ну как природа может так распределять все жизненные плюхи? Взять, к примеру, Тишмана. Ничего не скажешь, красив, как бог: высокий, под метр девяносто, плечи пловца, жопа, как грецкий орех, лицо…

Да с него в пору писать портреты херувимов. Огромные карие глаза с поволокой, обрамлённые ресницами, которыми не каждая баба может похвастаться, чуть полные губы с четко очерченным луком Купидона. Н-дааа… Загляденье, но только до тех пор, пока сей парнокопытный не откроет рот. Вот тогда и начинается полный звездец. Если вы никогда не видели самовлюблённого павлина, у которого весь мир крутится только вокруг его персоны, то вам сюда: Архип Тишман. Нет, в плане мозгов у него как раз всё в порядке: медалист, МГИМО вне конкурса, потому что из династии потомственных дипломатов, полиглот, владеющий пятью языками, но… Мы-Николай второй, который смотрит на всех сверху вниз, как на людей второго сорта.

Вот и сейчас он смотрел на меня, даже не пытаясь спрятать взгляд альфача, который уверен на тысячу процентов, что все бабы мира созданы только для его удовольствия, что они спят и видят развратно влажные сны с ним в главной роли.

— Какого тебе надо, Ар? — буркнула я, поправляя ленту выпускника на платье глубокого изумрудного цвета, под цвет глаз, от Диор, которое очень выгодно подчёркивало мою грудь и крутые бёдра.

— Как насчёт того, чтобы после всей этой байды не свалить ко мне на дачу? Я на тачке. — Он кивнул в сторону новенькой ламбы ярко-красного цвета, стоящей на парковке.

— Не заинтересована. — Пожала я плечами. — Да и, прости, но цвет твоего корыта мне несколько не по фен-шую. — Вильнув бёдрами, отошла под козырёк и, выудив из сумочки пачку сигарет, затянулась.

— Зимина! — Резкий окрик директрисы. — Кто разрешил курить около школы? Идите за угол! Ладно Тишман, от него чего угодно можно ожидать, но…

— Ты же девочка из приличной семьи, дочь такого человека! Постеснялась бы! — Закатив глаза, закончила за неё речь, которую знала уже наизусть с пятого класса. — Раиса Михайловна, — Сдвинув брови, дёрнула плечом и выпустила в небо дым. — Мне уже можно хоть канкан на крыше станцевать. Я, слава богу, больше не прилежная ученица, и мне глубоко по барабану на правила, которые устанавливают ограниченные люди, пытаясь загнать общество в навязанные рамки. Так что я никому не врежу, в отличие от химии в супермаркетах, которую по какой-то невероятной причине называют продуктами питания. Вы знаете, что сейчас рак пищеварительной системы прочно занимает первое место после болезней сердца, как причина ранней смерти? И причина этого не курение, а то, что мы тянем в рот! — Припечатала я, глядя на неё.

— Стэфа! — Выпучив на меня глаза, рявкнула она. — Я сегодня же позвоню твоему отцу и расскажу ему всё о твоём безобразном поведении.

— Вперёд! — Пожала я плечами. — Только вот ведь какая деталь, Раиса Михайловна, я уже неделю, как совершеннолетняя, так что мне глубоко посрать на все его нравоучения.

Стрельнув окурком в урну, достала из сумочки телефон и глянула списки на зачисление. Между первым и вторым местом сохранялся очень приличный отрыв, и пока моему устойчивому лидерству ничего не мешало. Ничего… Кроме моего отца, который ни сном ни духом не знал, куда я подала документы. Вообще, последние два года наши отношения изрядно подпортились, если не сказать больше. Они просто вышли на уровень холодной войны. И, исходя из моих представлений о моей дальнейшей жизни, которые кардинально отличались от этих представлений у него, они грозили в любую минуту перерасти в открытые боевые действия.

— Чёрт с тобой. — буркнула директриса, признавая мою правоту, да и, честно сказать, дозвониться до моего отца было той ещё морокой, это если он вам нужен, но вот если, не дай бог, ему понадобитесь вы сами. Личной персоной. Будьте уверены, что он вас достанет с того света. Так и сейчас, смирившись с неизбежностью и оглянувшись, Райка достала из бюстгальтера пачку тоненьких сигарет и тоже затянулась, окончательно разрушая моё представление о непогрешимости… Ну да, ну да, не дай вам бог, если законы о нравственности и морали начнут создавать бывшие шлюхи и шулера, а проверять их соблюдение бывшие мародёры. — Ты мне вот что скажи, Зимина. — Она прищурилась и оглядела меня с ног до головы цепким змеиным взглядом. — После школы во ВГИК? Щуку? Или более стандартно: МГИМО, МГУ? У тебя же преференции, как у медалистки и одной из лучших, кто сдал ЕГЭ на 398 баллов. Я так и не поняла, зачем тебе четыре экзамена, да ещё и с профильной математикой?

— Потому что. — буркнула я.

Хрен её поймёшь, на кой ляд ей эта инфа. Мне было жизненно важно, чтобы отец не знал до последнего, куда я поступлю, иначе шиш мне, а не вуз мечты. Потому что моё поступление туда просто перечёркивало все его планы относительно меня. А мне ещё нужно было сдать нормативы по физической подготовке, психологическое и психофизиологическое тестирование, собеседование, медицинское освидетельствование и под конец ещё и полиграф.

А чтобы потом красиво уйти от отцовского цунами, решила сразу подавать на общагу, хотя, судя по всему, первый год там вообще все на казарменном положении, что мне только на руку.

— Зима, ну так как? — крикнул Тишман, уже садясь в тачку и напяливая солнцезащитные очки. — Погнали с этого болота, я раскачаю для тебя звёзды!

— Да пошёл ты! — крикнула я, складывая кисть в фак, для большей точности направления его эротического путешествия.

— Ну смотри, не пожалей! — заржал он. — Вечером увидимся.

Вечером. Нет, чтобы, как у всех, отгулять этот долбаный выпускной, как и положено, с четырёх до двух, ага, хер там! Родительский комитет енотов-толстосумов решил, что их чадушки уже все большие, ну так и да, больше чем половина класса уже отметили своё восемнадцатилетие. И вот, мотивируясь этим, было решено снять пафосный рестик на Тверской, потом пароход, как положено, где на первой палубе, так сказать, для родаков золотой молодёжи, получившей свои билеты в жизнь, был даже приглашён мужской и женский стриптиз, а на второй уже отрывались мы до обеда следующего дня. Алкоголь, отдельные каюты и прочие атрибуты полного отрыва в мире богатых и знаменитых.

Я вообще до последнего не собиралась идти на эту ярмарку тщеславия, но Верещагина Танька, вечная заводила всего класса, оторва и просто классная тёлка, тупо взяла меня на слабо. Облокотившись спиной о перила, запрокинула голову и хмыкнула. Ну вот как была дурой, так ей и осталась. Для того чтобы заставить меня сделать что угодно, хоть по Красной площади голышом проскакать на одной ножке, достаточно было просто сказать волшебную фразу: «Зима, слабо?». И всё… Все кнехты на хрен, и яхта «Зима» уносилась в открытое море, даже не думая о последствиях.

Вот как сейчас. Когда оно мне ну вот ни в одном месте не надо, а придётся. Вздохнув ещё раз, глянула на экран айфона. Ещё два часа до долбаного парохода, а значит, хватит времени заскочить домой и переодеться. Благо хоть в Рублёво нестись не нужно. Мать оставила мне квартиру на Большой Никитской в самом центре, и я там жила с шестнадцати лет, после первого крупного скандала с отцом. Собрала свои вещи и свалила туда. Конечно, я зависела от него финансово, но хотя бы жила теперь отдельно.

Зарулив на парковку, щелкнула сигналкой. Старенькая, ещё мамина «Ауди» мигнула фарами. Сев за руль, выдохнула и, опустив козырёк, взглянула на себя в зеркало.

— Полный треш. — буркнув себе под нос, вытянула из причёски все шпильки и невидимки и тряхнула копной волос. — Класс… — Блаженно улыбнувшись, провернула ключ и, выжав газ, вырулила с парковки.

Танька начала долбиться уже через полчаса.

— Зима, какого хера? — орала она в трубку, пытаясь перекричать фоновые басы. — Ты что, свалила? Нет. Ты на полном серьёзе? Мы же договаривались?

— Тата, ты платье моё видела и каблуки? Я тебе что, самоубийца рассекать в этом по палубе, и, в конце концов, ты помнишь наш спор? — хмыкнула я, бросая взгляд в боковое зеркало, включая поворотник и въезжая в подземный паркинг.

— Ну? — рявкнула она.

— Жопой гвозди гну! — не осталась я в долгу. — Я чем стрелять буду? Мне хотя бы пневмат надо взять.

— Ой, бля... - заныла она. — Я и забыла уже...

Нет, вот она серьёзно? То есть я сейчас, по своей глупости и этой принципиальности, доставшейся мне от мамы, сама себе накинула на шею петлю? Трындец!

— Отлично, я тогда разворачиваюсь и еду обратно. — процедила я, надеясь ещё сорваться с крючка.

— Вот уж хрен тебе, золотая рыбка, давай, как и договаривались, десять выстрелов в десятку. — заржала Верещага.

Да твою-то мать! Мысленно взвыв, нажала отбой и вышла из машины, хлопнув дверью. Меня от злости просто коротило. На кой чёрт я тогда выглушила столько пива? Совсем башка ушла в блокиратор мысли, и вот, расхлёбывай Стэфка последствия своей дури. Как всегда говорит отец: дороже всего нам обходятся две вещи: наша глупость и понты. По ходу у меня было и то и другое. Если о том, что я собиралась сделать, пронюхает хоть кто-нибудь, накроется медным тазом всё, а главное, поступление.

— Чёрт! — застонала я, опираясь на горячую бочину тачки и доставая сигареты, затягиваясь, пуская в потолок кольца сизого дыма. — Ну вот какого хрена!

Мне оставалось надеяться только на то, что стрельбу можно будет устроить в каюте, а грохот музыки заглушит звуки выстрела. Понятно, что ствол — пневматическая игрушка, но при моём везении дело можно будет выкрутить так, что всё равно мало не покажется.

Постояв ещё пару минут, закрыв глаза, мысленно посылая всех и вся к чёрту, оттолкнулась от седана и вошла в лифт, нажимая кнопку последнего этажа, рассчитывая на то, что у меня хватит времени заползти ещё в душ, чтобы смыть с себя хотя бы первую половину этого безумного дня.

Открыв дверь, вошла в прихожку и остановилась. В квартире кто-то был. Я чувствовала запах дорогой туалетной воды, чувствовала напряжение в воздухе, и мне это ни капельки не нравилось. Протянув руку, вытянула из кармана пневматический ствол, сделанный на заказ, ничем не отличающийся от макарыча. И осторожно скинув туфли, на цыпочках, прижимаясь к стене, пошла в комнату. Щелчок зажигалки и запах дыма, который поплыл в воздухе.

— Ты опоздала, Стэф. — низкий баритон, в котором, как всегда, металл, власть и право вершить судьбы любого, кто встанет на пути.

— Да чтоб тебя.

Закусив до боли верхнюю губу, осторожно положила пневмат на консоль и вошла в комнату, ни черта хорошего от этой встречи не ожидая.

— Как ты вошёл? — буркнула я, пересекая комнату, в которой стоял полумрак, подходя к окну и распахивая тяжёлые портьеры.

Сноп солнечного света прорезал сумрак. В ярком луче танцевала пыль, но мне было глубоко на это посрать. Я никого не приглашала, а в моей жизни пыль занимала не самое почётное место, и борьба с ней никогда не фигурировала в списке моих дел не то что на день, а даже не неделю.

— Ты думаешь, что если ушла, то я теперь не контролирую твою жизнь? — эта уверенность в когда-то таком любимом голосе сейчас заставила меня скривиться.

— И как? — закатила глаза. — Получается?

— Вполне. — сухо и безапелляционно. — Тебе исполнилось восемнадцать, Стэф.

— Интересная новость. — усмехнувшись, открыла настежь окно и, развернувшись к нему спиной, упёрлась руками в подоконник.

Окинув взглядом сидящего в кресле мужчину, в очередной раз попыталась найти ответ на вопрос, который мучал меня последние года три, так это точно. Почему наши отношения пошли по одному месту, и не просто пошли, а с каждым годом становились всё хуже и хуже.

К сорока одному году отец оставался очень привлекательным мужчиной. Высокий, с шикарной фигурой, за которой он следил. Являясь ярым поклонником и приверженцем здорового и активного образа жизни, он по три часа ежедневно проводил в личном спортзале с личным тренером и ещё час плавал в личном же бассейне. Раз в неделю конный спорт на собственном жеребце Ветре, занятия альпинизмом и дайвингом, и это при том, что мой отец был истинным, классическим параноидальным, зацикленным работоголиком и работал по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, будучи уверенным в том, что мир рухнет, если он позволит себе отдохнуть. Он имел всего две вредных привычки: курил и позволял пропустить вечером бокальчик невероятно дорогого односолодового виски, который ему доставляли прямиком из Шотландии.

Черные смоляные волосы с единичными серебряными нитями на висках. Рубленные скулы, синие глаза под тяжёлыми надбровными дугами, от пронзительного взгляда которых иногда становилось просто дурно и хотелось признаться во всех грехах мира, четко очерченные губы, волевой подбородок и мощная шея боксёра. Я знала, что в его жизни есть женщины, и их много. Постоянной любовницы он не имел, во всяком случае я об этом не знала, а вот тел на одну, максимум пару ночей, было столько, что не каждый арабский шейх похвастается таким разнообразием. И при всей своей так расписанной по секундам жизни он всё-таки умудрялся выкроить время, чтобы ещё залезать в мою жизнь и контролировать её. И то, что он сейчас сидел тут, в моей квартире, говорило о том, что в мою жизнь скоро войдёт очередной писец, полный и бесповоротный.

— Детство закончилось, Стэф, и тебе пора начать понимать, кто ты. — начал он, буравя меня тяжёлым взглядом.

— Отлично! — прошипела я. — Мне вот только интересно, в чем это великое предназначение? Как оно определяется, и кто великий определятор всего этого дерьма?

— Прекрати мне дерзить! — лёд в его голосе просто идеальный показатель того, насколько всё хреново. — Что у тебя с поступлением?

Та-ак, вступительная речь перед тем, как поставит мат нерадивой дочурке.

— Всё нормально, и если бы ты не просто контролировал меня, но и интересовался моей жизнью, то тогда бы знал, что…

— Ты закончила школу с золотой медалью, — оборвал меня он, — сдала ЕГЭ на триста девяносто восемь баллов, имеешь в активе золотой значок ГТО и грамоты от организации гражданских инициатив «Волонтёры России».

— Да ладно? — подняла я бровь. — Попросил свою секретутку, чтобы в промежутках между лежаниями на твоём столе с расшиперенными ногами она выяснила всю мою подноготную?

— Если бы я не был точно уверен в том, что ты моя дочь, давно бы уж выгнал взашей. — ухмыльнулся он, складывая пальцы домиком и поколачивая ими по губам.

— Так сейчас-то что мешает? — меня просто уже коротить начинало. — Ты вообще какого нарисовался? — глянув на него исподлобья, буркнула я.

— В следующую пятницу ты должна быть со мной на ужине. — а вот теперь мы подошли к сути, и мне это ох как не понравилось.

Зачем ему я? Сроду никогда и никуда не звал. Пока была жива мама, она выполняла роль его витрины тщеславия, обвешанная брюликами с ног до головы, с вылепленным самыми модными пластическими хирургами идеальным телом, обтянутым в шмотки от кутюр. А потом... после её смерти, когда папенька окончательно поехал крышей в осознании своего божественного проведения, эта роль, как переходящее знамя, доставалась той его пассии, которая находилась рядом с ним в этот момент.

— Я занята! — отрезала я, даже не собираясь вникать в суть вопроса.

— Это не обсуждается. — рубанул он, опять начиная давить меня с методичностью бульдозера. — Или ты идёшь со мной на деловой ужин, или я блокирую все твои карты.

Чёрт! Как же не вовремя. Мне нужно было по крайней мере ещё три месяца, когда у меня уже будет место в общаге и стипендия. Жить на неё, конечно, такое себе удовольствие, но ведь люди живут и на меньшие деньги. Моя бабушка, мамина мама, которую отец до самой смерти на дух не переносил, называя старой ведьмой, умудрялась жить на пятнадцать тысяч в месяц, да ещё мне переводить тыщёнку-другую. Так что уж на двадцать пять тысяч, при полном гособеспечении первый год, можно будет ещё и неплохо так жить. А дальше, со второго курса, можно и на работу устроиться.

Но это всё лирика, мне нужно сейчас извернуться и прокатить отца с этим приёмом, а ещё… Минут пять, и о душе можно будет забыть, как и о том, чтобы переодеться. Хотя со вторым… Похер!

Оттолкнувшись от подоконника, расстёгнула платье и просто стянула его через голову, бросая прямо на пол в кабинете.

— Если ты не против, то мне нужно переодеться. — ухмыльнулась я, выходя в коридор.

Выгребая из гардеробной джинсы, футболку с растянутым воротом и порезанным лапшой низом, натягивала всё это на себя, уже окончательно распрощавшись с душем. Да и хрен с ним. Кувыркаться сегодня с кем бы то ни было в койке, отмечая начало новой жизни, я не собиралась. В мои планы вообще входило сразу после парохода вернуться домой и завалиться спать.

— Повторяю ещё раз, — раздалось за моей спиной. — Ты обязана присутствовать на деловом ужине. Для меня это важно.

— А для меня нет! — резанула я. — Почему очередная твоя соска не может там посверкать фамильными бриллиантами? На кой чёрт тебе нужна там именно я?

Я чувствовала, как злость начинает меня накрывать с головой, потому что знала, была уверена на миллион процентов, что что-то во всём этом совсем не так, как пытается мне втюхать отец.

— Потому что это семейная встреча. Мне необходимо долгосрочное сотрудничество с Феликсом Сидорчуком. Ты же понимаешь, что всё, что останется после меня, достанется тебе.

— На кой? — Пожала я плечами, застёгивая ремень на джинсах и выуживая из гардеробной косуху.

— Потому что ты моя единственная наследница. — жестко припечатал он.

— Так нужно было раньше об этом позаботиться. Хотя… — я повернулась и окинула его презрительным взглядом. — Ты ещё у нас ого-го, так что вперёд, стругай наследников.

— Стэф! — рявкнул он. — Кончай придуриваться. Я всё тебе сказал. В пятницу в шесть за тобой заедет мой личный водитель. И я прошу тебя, выгляди прилично! Это важно для меня, а уж для тебя тем более. Похоронишь мои планы, заблокирую все карты и закрою эту квартиру!

— Ты не посмеешь! — зашипела я, разворачиваясь волчком, сжимая кулаки.

— Сомневаешься? — Он стоял в дверях и поправлял запонку на манжете рубашки. Как всегда с иголочки, просто картинка: мужчина-мечта, но я слишком хорошо его знала. Он никогда никого и ничего не любил, кроме своих амбиций, ну и меня до десяти лет. — Я оплачиваю эту квартиру, я оплачиваю все твои хотелки, и пришло время мне получить свои дивиденды, так что будь добра! — Он глянул на часы. — Надеюсь, мы поняли друг друга, и в пятницу в восемнадцать ноль-ноль ты сядешь в машину. Иначе… пеняй на себя.

Сказав это, он развернулся и, не говоря больше ни слова, быстрым шагом покинул квартиру, громко хлопнув входной дверью.

— Просто очешуительно! — крикнула я, запрокидывая голову. — И звание «Отец года» достаётся Зимину Альберту Францовичу за его неизмеримую любовь и нежность к своей дочери! Ненавижу!

Шарахнув дверью гардеробной, я вышла в прихожку и, схватив с консоли пневмат и ключи, вылетела в подъезд.

Времени оставалось чуть меньше часа, а это значит, нужно лететь, нарушая правила, и умудриться не собрать за собой хвост машин ДПС.

Вырулив из паркинга, чертыхнулась, понимая, что Москва плотно встряла в вечерние пятничные пробки. Развернувшись, зарулила обратно в паркинг, понимая, что на тачке я и до конца улицы хер доеду за сорок минут.

Закрыв машину, подошла к своему верному коняхе, о котором не знал ровным счётом никто до сегодняшнего дня, и, стянув с него брезент, сняла с руля шлем.

— Ну что, мой милый, — проведя ладонью по мягкой коже сиденья, улыбнулась, причём за весь день первой искренней улыбкой. — Покатаемся?

Дорога летела, я как ведьма неслась между глухо стоящими машинами, в уши бил тяжёлый рок. Вот она свобода, та самая, от которой рвёт крышу, мир, в котором нет никого, кроме меня, серого асфальтного полотна и верного Индиана.

И похрен дым! И на всё и всех по барабану! Пятница? Да гори оно всё синим пламенем, я устрою им такой вечер, что мало не покажется.

На набережной я была за пять минут до отхода теплохода. Танька оборвала мне уже весь телефон и сейчас стояла у трапа, сверкая глазищами и очумело глядя на то, как я снимала шлем, встряхивая волосами.

— Это твой? — выдохнула она, хватая меня за руку, как только я поднялась на палубу.

— Угу. — буркнула я, расчёсывая пальцами волосы.

— А отец знает?

Она была в курсе всего того, что творилось в нашей семье, так как мы с ней не просто дружили с возраста «забирай свои бумажки и не какай в мой горшок», а ещё и жили в одном закрытом пафосном посёлке, да ещё и по соседству.

— Щас! — ухмыльнулась я, беря с подноса проходящего мимо официанта бокал с шампанским. — Меньше знает, крепче спит.

— Блииин, ты когда его успела замылить? — Она свисала с лееров и не сводила глаз с моего коняхи.

— Чуть больше месяца назад. Больше ждала, когда привезут.

— Круто! — опять вздохнула Танька. — Нее, Зима, реально крутяк. Ты что, уже и участвовала?

— Нет. Планирую заявиться в начале августа. Три гонки, самое оно. Подниму баблишка, а то чую, отец хрень какую-то мутит. Не нравится мне всё это. Я тряхнула волосами. — Мне нужно хотя бы ещё полтора месяца отбить, а потом учебка, и сушите, папа, сухари. — усмехнулась я, поднимая руку и махая девчонкам.

— Ай! — махнув рукой, Танька запрокинула голову. — Забей, мои родаки спят и видят, чтобы я замуж скорее вышла и нарожала им внуков. С тебя твой папаня пока хоть этого не требует.

— Угу. Щас. На мне с этими запросами, где сядешь, там и слезешь. На кой ляд мне эта сказка. Ты же знаешь, я не ради вонючих пеленок последние два года горбатилась. У меня свои взгляды на мою жизнь, и орущие сопливые кульки в них пока никак не вписываются. Ну что, закончили обсуждать планы на жизнь? Мы на кой сюда приперлись, пошли нажрёмся что ли?

— А то! — засмеялась она. — Только ты смотри, на тебя Тишман с пацанами поспорил, что ты ему дашь сегодня.

— О как! — ухмыльнулась я, поднимая бровь. — Ну что ж, походу я сегодня грёбаная фея для Тишмана.

— Ой, бля! — захохотала Танька. — Мне ему уже сейчас некролог заказывать?

— Валяй, можешь в стихах. Не похороним, так поржём. — хмыкнула я, одним глотком выбулькивая шампунь и кидая пустой фужер за борт.

Праздник был в самом разгаре, алкоголь тёк рекой. Никто уже ни за кем не следил. Родичи отрывались на нижней палубе и, судя по пьяным визгам, чуть ли не круче нас. Я, уже изрядно набрасавшаяся шампуня, стояла на палубе, склонившись над поручнями и глядя на тёмные волны, которые расходились от борта судна.

— Скукота, — буркнула я, искренне жалея, что попёрлась сюда, а не поехала на мотодром.

Вот где жизнь! Драйв, адреналин, бомбящий по ушам, пульсирующий в каждом капилляре, скорость и риск. А что тут? Пьяные визги? Глубоко вздохнув, откинула голову и закрыла глаза, наслаждаясь ветром, который развевал мои волосы и выдувал пьяную дурь и шум в ушах.

— Ты приведёшь её ко мне? Николаева, ну не в службу, а в дружбу? — тихий голос раздался где-то совсем рядом.

— Отстань! — голос Светки Николаевой. — Ты за этим меня сюда притащил, придурок?

— Давай так, с тебя Зима, а потом мы с тобой потрахаемся. Помнишь, как тогда в раздевалке, после физры?

— Обещаешь? — голос стал срываться и перешёл в тихий стон и какую-то возню. — Архип! — тихий вскрик и снова стон.

— Ну так как, — мерзкие хлюпающие шлепки. — приведёшь ко мне Зиму?

Оттолкнувшись от поручней, нетвёрдой походкой пошла на звук, мысленно уже прикидывая, что сделаю. Лишь бы не рассмеяться. Завернув за угол, резко дёрнулась обратно, прижимаясь к стене. Ну кто бы сомневался! Тишман собственной персоной, накачивающий собой дуру Николаеву, которая за ним бегает хвостом с девятого класса. Дорвалась баба до счастья. Достав телефон, нажала на камеру и, осторожно высунув руку, сделала пару щелчков. Листанув, хмыкнула. Всё прилично, ничего не видно, но понять, чем занимается парочка, труда не составляло. Сунув айфон в карман джинсов, вырулила из-за угла и, облокотившись бедром о дверь каюты, нажала на выключатель.

Кормовой фонарь, под которым уединились горе-любовники, вспыхнул ярким светом.

— Какого хрена! — рыкнул Тишман, отлипая от Светки, натягивая штаны и оглядываясь.

— Ммм, — хмыкнула я, рассматривая свои ногти. — Смотрю, у вас тут картина маслом. Ну как же так, Архипушка, — закусив губу, подняла голову, окидывая его презрительным взглядом. — Ты же мне ещё несколько часов назад в вечной любви клялся и жениться обещал, а сам... Тц! Нехорошо-то как получилось. А ты, Николаева, — перевела взгляд на неё и усмехнулась. — Вот уж не думала, что последняя целка класса, которая ещё неделю назад чуть не на всю школу орала, что я шлюха, вот так, на улице будет трахаться и с кем? С первым кобелём школы? Ну-ну... То-то все удивятся, особенно твой папочка, который уверен на все сто, что у него-то дочка целочка-невредимочка. А она не просто распоследняя давалка, но ещё и сводня.

— Ты ничего не докажешь, Зима! — взвизгнула Светка, опуская юбку. — А я всем расскажу, что это я вас тут застала!

— Ой ли? — выудив телефон, щелкнула кнопкой. — Полюбуйся. А пока ты тут думаешь, как тебе из этого дерьма вылезти, я, пожалуй, схожу вниз и найду твоего папочку и так случайно оставлю свой телефончик перед его носом с очень занимательной заставкой, на которой его дочурка трахается с сыном его конкурента, и... Ой! — зажав рукой рот, сделав шаг назад, затрясла головой. — А я и забыла. Это же с твоей матерью Тишмана старшего поймали в сортире Кремлевского дворца после вручения премии «Лучший коммерческий проект года». Чёёрт, не знала, что у вас это семейное.

— Пасть закрыла. — рыкнул Тишман, делая ко мне шаг. — И телефон отдала.

— А потрахаться в газетку не завернуть? — усмехнулась я, делая шаг назад.

— Зима, я тебе по-хорошему говорю, айфон суда дала. — Он шёл ко мне, доставая трубу и нажимая на вызов. — Тарасевич, собирай наших. Дуйте на корму. Я вам обещал Зиму? Щас раскатаем эту суку на четверых.

— Отлично! — ухмыльнулась я, скидывая косуху и затягивая волосы в узел. — Вот это я понимаю, веселье подкатило. Хоть не напрасно пришла. Думала уже и не представится возможности начистить тебе рожу.

— Телефон! — рыкнул он, прыгая на меня.

От первого удара, нанесённого ему в солнечное сплетение, он согнулся и заскулил.

— Сука! — визг Николаевой бомбанул по ушам, сбивая на секунды все ориентиры. Но этого хватило для того, чтобы кто-то схватил меня сзади за шею, передавливая её и дёргая моё тело назад. Благо все движения уже были отточены до автоматизма, поэтому, когда я внезапно обмякла, перенося вес тела на ноги, человек, державший меня, потерял равновесие и ослабил захват, чего мне было более чем достаточно для того, чтобы, перехватив его руку, перекинуть тяжёлую тушу через бедро. Но я не рассчитала своего места положения и того, что пароход начнет резко тормозить, забирая влево. И поэтому Завадцкий, который и схватил меня сзади за шею, не удержав равновесия, просто перевалился за борт.

Мгновенная тишина, выпученные глаза Светки, которая стояла, открыв рот, и моргала, как большая жаба, тяжёлое дыхание Тишмана, шум падающего в воду тела, крик, который вода тут же погасила, и слова, сказанные кем-то за моей спиной:

— О-хе-реть!

А я просто остолбенела. Ну как так-то? Почему из-за неуёмного зуда в штанах у одного придурка вся моя жизнь сейчас летит под откос под несущиеся с нижней палубы слова какой-то хрен проссышь мохнатой песни.

— …На теплоходе музыка играет…

— Убийца! — заголосила в полной тишине Николаева, приводя меня в чувство своими децибелами, заставляя молниеносно включиться в реальность.

Черт! Одним прыжком я взлетела на леера, вглядываясь в тёмную воду. Ни хера не видно. А толку-то, выхода у меня особо и не было. Радовало одно, я хорошо плавала, прошла курсы спасателей и на телефоне был надет аквакейс.

— Раззявите варежки, вернусь, искупаю каждого! Оглядев очумевших одноклассников, ласточкой прыгнула в воду.

Удар, несмотря на то, что я правильно вошла в воду, был совсем не слабый, возможно, всё-таки от гуляющего в крови алкоголя. Тёмная стена воды сомкнулась надо мной, мгновенно приводя в чувство. Вынырнув, сразу поплыла в противоположную ходу судна сторону, прислушиваясь к всплескам воды. Сколько я проплыла, хрен знает. Музыка, несущаяся с борта теплохода, уже стихла, да и сам он превратился в небольшое размытое яркое от иллюминации пятно. Мне уже стало совсем не по себе в полной тишине, разбавляемой только плеском, причиной которого была я сама. Пока, наконец, я не услышала приглушённые крики.

— Слава богу! — под нос шикнула я, прибавляя скорость, уже различая в темноте белое пятно рубашки и светлую голову. — Завадцкий! — Крикнула я, не доплывая до него пару метров. — Ты как? Силы ещё есть?

— Зима, сука, убью! — взвыл он, вращая головой, выискивая меня в темноте.

— Отлично! — хмыкнула я, — Раз силы материться есть, значит и доплыть сможешь.

— Где ты, тварь? — плевался он ядом, ударяя по воде руками.

— Ещё одно слово, и я оставлю тебя здесь подыхать, и имела я в виду все последствия! В свете последних событий и Тишман, и Николаева даже рот свой не откроют, а ты…

Развернувшись, сделала пару гребков к берегу.

— Стой! Стой, мать твою! — взвыл он, — Зима! Кончай придуриваться!

— Мы с тобой договорились? — отплёвывая попавшие в рот волосы, подплыла к нему вплотную. — Попробуешь меня утопить, вырублю в момент. Мне без разницы, в каком виде тебя до берега переть, в отключке даже легче. Понял?

Он кивнул и лёг на спину.

— Дай выдохну. — буркнул он, закрывая глаза.

— У тебя пара минут. Вода ни хера не тёплая.

Мои зубы уже начинали отбивать чечётку, а нужно было ещё на берегу разбираться, где мы вообще находимся.

— Погнали! — в конце концов бросил он, разворачиваясь и глядя на меня. — В какую сторону плыть?

— Ты глаза-то разуй! — махнула рукой в сторону пучка света, источник которого явно находился на твёрдой земле. — Не думаю, что в этой говнечке настроили маяков. Так что нам явно туда. Врубай на максималки. Как устанешь, скажешь.

Благо, что доплыли мы без приключений, только под конец, когда до берега остались считанные метры, я почувствовала, что стала немного задыхаться.

— Пиздец, выпускной! — выдохнул Завадцкий, выползая на берег, утыкаясь носом в землю. — Думал всё, сдохну.

— Расслабься, уже проехали. — Вытянув вверх руки, сделала несколько глубоких вдохов, разгоняя кровь. — Отвернись, я сниму и выжму одежду.

Холод, ни в одном месте не июльский, начинал пробирать до костей, вытянув из кармана телефон, чертыхнулась: четыре утра. Ткнув в навигатор, вздохнула. Хер пойми где. До ближайшего населённого пункта десять километров, а это значит два часа ходьбы по бездорожью, потому что то, что петляло через заросшие борщевиком поля, дорогой назвать можно было с большой натяжкой.

— Давай помогу! — буркнул Глеб, вытягивая из моих рук мокрые джинсы. — Сначала твои вещи, потом мои. А то тоже сдохну от холода.

Пока выжимали вещи. Чуть не убила гада, который прилип к моей груди и чуть не давился слюнями.

— Титьки у тебя, Зима, зачётные. — выдал он под конец. — Большие и соски классные.

— Чего не могу сказать о твоём конце, не знала бы, что ты мужик, приняла бы за бабу в шортиках! — рявкнула я, натягивая влажные джинсы на задницу.

— Ха! Так это он от холода скукожился. Ты его в руки возьми, и тогда…

— Вот уж спасибо! — закатила я глаза, прыгая на месте, впихивая свои булки в джинсы. — Не имею ни малейшего желания проверять эту сомнительную теорию.

— Зря! — заржал Глеб, подходя ко мне, хватая джинсы за пояс и дергая меня вверх, отчего ягодицы буквально влетели в них.

Быстро застегнув на мне молнию, Завадцкий поднял голову.

— Зима, я это… — начал он, ероша пятернёй волосы, — вообще не хотел, чтобы оно всё вот так.

— Проехали! — устало отрезала я, застёгивая на груди рубашку. — Давай выбираться отсюда. Придётся топать километров десять до ближайшей деревни, а там вызовем такси.

Уже через полтора часа мы добрались до какого-то Нижнего Дышла. Мы то бежали, обгоняя друг друга, то ржали над спортивной ходьбой, вращая друг перед другом жопой, то скакали, как взбесившиеся кони, пытаясь согреться. Пока уже задыхаясь не поравнялись с первым домом. Двери которого со скрипом открылись, и на пороге не появился божий одуванчик в цветастом платке и такой же юбке в пол.

— Добренького! — крикнула бабка, закрывая ладонью глаза от бьющего в лицо солнца. — Давно вас жду! Уже и самовар поставила! Заходите, горемычные, хоть согреетесь.

Толкнув калитку, зашла во двор, оглядываясь по сторонам, чувствуя себя Гердой, попавшей в волшебный сад.

— Зима! — шикнул Глеб, дергая меня за рукав. — Куда попиздела! Стрёмно всё это! В смысле она нас ждала?

— Забей! Если хочешь умереть от воспаления лёгких, то мешать не буду. А я хочу согреться.

Дёрнув плечом, оглянулась и, кивнув головой, пошла по дорожке, обсаженной высокими кустами одуряюще пахнущих роз, от запаха которых закружилась голова.

Маленькая светлая комната, огромный пузатый самовар, тёплый кусок пирога с вишнёвой начинкой, мерное вращение веретена в хрупких, исчерченных морщинами, изломанных артритом руках, моё уплывающее сознание, и каким-то фоном слова:

— Трудно придётся тебе, девонька. Ох, трудно. Но ты сильная, не предашь свою любовь, найдёшь счастье. Хоть и придётся забыть о многом, потерять себя придётся, пойти на уступки. Сердце отдашь сыну врага, семью потеряешь. Не отдашь, себя потеряешь. Тяжёлый выбор.

Уже потом, сидя в такси, которое нам удалось вызвать с таким трудом. Я пыталась осмыслить эти слова, но смысл просто ускользал от меня, как и они сами, растворяясь в новом дне, как сахарная вата без следа.

Вспомнить их я смогла уже только через полтора года, так ясно, словно опять оказалась в этой маленькой комнатёнке. Там, где горячий чай на травах согревал тело, а пальцы зарывались в тёплую мягкую шерсть рыжего кота, урчащего, как старый трактор.

— Мы с тобой договорились, Зима?

Глеб вышел из такси, хлопнув дверью.

— Угу. — буркнула я, вылезая из тачки, кутаясь в пуховый платок, который уже перед уходом мне на плечи накинула странная женщина, лица которой я почему-то так и не смогла вспомнить, и это с моей фотографической памятью на лица. — Ничего не было. Ты просто упал за борт, а я тебя спасла.

— Именно так. — Он потянулся всем телом. — Надо связаться с отцом, пока он кипеш не поднял и не перевернул вверх дном весь этот пароход.

Протянув ему телефон, запрокинула голову, подставляя солнцу лицо, зажмуриваясь от удовольствия.

— Ох ё! — хохотнул Завадцкий, выдёргивая меня из моей нирваны.

Да твою мать! Вот ведь дура!

— Дай телефон! — рыкнула я, протягивая руку.

— Вот уж хрен тебе, Зима! Увидеть такое! Понятно, чего Тишман взбеленился.

— Слушай, Завод, тебе что, спокойно не живётся? — Прищурившись, сложила на груди руки. — Увидел, кончил и забыл. Ты сам только что сказал, что всё, что случилось, должно остаться там, где случилось. Тебе эти проблемы не нужны, особенно если ты планируешь поступать в универ МВД, а уж мне тем более, поэтому ты будешь хорошим мальчиком и сейчас просто позвонишь своему отцу и отдашь мне телефон. А фото… — Я ухмыльнулась. — Это фото наша с тобой гарантия, что и эти придурки будут молчать. Надеюсь, тебе всё понятно?

— Твою-то мать! — Заржал Глеб. — В очередной раз поражаюсь тупизму Тишмана. И это тебя он хотел завалить на спину?

— Ну что возьмёшь с клинического идиота. — Хмыкнула я. — Давай, звони.

Уже через полчаса я стояла на пирсе, сходя с ума от пропущенных звонков, от которых раздирался телефон: Раиска, отец, Танька. А мне хотелось просто сесть на байк и нестись по дорогам, потом, когда уже адреналин будет взрываться в каждом толчке сердца, рухнуть на кровать и отоспаться, забыв всю эту ночь, как кошмарный сон.

Собрав волосы в узел, натянула шлем и, провернув ключ зажигания, нажала кнопку запуска двигателя.

До дома домчалась за полчаса и, улыбаясь, вошла в квартиру.

— Нагулялась? — Ледяной голос, от которого упало всё.

Чёрт-чёрт-чёрт! Скинув кроссы, прошла в комнату, уже готовая ко всему. Ко всему, кроме того, что началось.

Отец сидел в кресле, точно так же, как и вчера. Чёрный костюм за херову кучу бабок, бриллиантовая булавка в галстуке, тяжёлый золотой перстень и непроницаемый взгляд, который убивал на месте. Ни дать ни взять Дон Карлионе. Как только я вошла, дверь за моей спиной захлопнулась. Скосив глаза, вздрогнула, увидев, что личные телохранители отца встали от меня с двух сторон.

— И что это такое? — Тряхнув волосами, прошипела я, подходя к столу, упираясь в него кулаками. — Ты решил меня загнать, как дикое животное, чтобы я скакала под твою дудку?

— Нагулялась, я тебя спрашиваю? — Процедил он, окидывая меня взглядом.

— Да что такого случилось-то? — Рявкнула я. — Пароход цел, я жива, никто кони не двинул, чего тебя распирает-то так?

— Ты забываешься! — Удар кулака по столу, от которого я зажмуриваюсь. — Маленькая дрянь! Ты что же думаешь, что я не узнаю, что ты натворила?

— А что? Что я такого натворила? Ну подумаешь…

— Подумаешь? — Он медленно поднялся, упираясь, как и я, кулаками в стол, нависая надо мной. — У меня на носу два контракта на миллиарды, у меня выборы, и что я вижу сегодня утром? Моя дочь во всех газетах…

— Что? — Побелела я, делая шаг назад. — Не может быть!

Выхватив из кармана телефон, вбила в поисковую строку своё имя и застонала, падая в кресло.

Охереть! Первой полосой во всех новостях:

«Дочь известного угольного магната Зимина устроила на пароходе стрельбу, а потом выбросила за борт сына медиамагната Завадцкого, после чего спрыгнула за борт. Младший Завадцкий, по нашим данным, уже дома, а тело Зиминой Стефании Альбертовны до сих пор не найдено. Ведутся поиски».

Все мои надежды, все планы только что смылись в унитаз, и кто был дирижёром всего спектакля, я знала слишком хорошо. Тишман! Сучий потрах! Хотя… На кой ему всё это? Если дело только в неудовлетворённом желании и уязвлённой гордости, то уж как-то слишком сильно распалил он костры, зная, что я могу скинуть его отцу фото, от которого он отгребёт столько проблем, что мама не горюй. А если я с анонимного источника солью его в сеть, то ему точно придёт крышка. Поэтому тут ещё надо подумать, кому это более выгодно. Пока, по всем подсчётам, получалось, что мне. Тем более, если я сейчас сделаю всё так, как надо, я ещё смогу собрать мою жизнь по кускам, которые пока не слишком далеко разлетелись. Убрать всю инфу из сети дело, конечно, муторное, но вполне осуществимое.

— Я всё исправлю. — Шепнула я, закусывая кулак.

— Ты ничего не будешь делать! — Рявкнул отец. — Ты теперь даже дышать будешь только тогда, когда я тебе разрешу! Взять её!

Всё, что происходило дальше, было больше похоже на продолжение моего кошмарного сна. Я не могла поверить, что отец это сделает, что он посмеет вытворить такое со мной.

Грубые руки, которые схватили меня и скрутили, выдёргивая из кресла.

— Папа! — Крикнула я, выворачивая голову, пытаясь поймать его взгляд.

Но отец лишь выпрямился, поправил галстук и прошёл мимо меня, даже не глядя в мою сторону.

— Закрыть квартиру, опечатать. Её отвезти в наш дом и запереть в комнате. Телефон отобрать. Из комнаты не выпускать, поставить круглосуточную охрану. Глаз с неё не спускать!

Его слова падали как камни, возводя между нами стену, высокую и непробиваемую.

— А как же твой ужин? — вырываясь, пинаясь, царапаясь, взвыла я.

— Ужин?

Он остановился в дверях и чуть повернул голову.

— Да! Твой грёбаный деловой ужин?

— В пятницу я пришлю к тебе стилиста и консультанта из Дома Мод на Кузнецком. Выберешь то, что тебе понравится.

— Альберт Францевич, куда нам её? — спросил Серёжа, личный телохранитель отца и глава его охранной службы. — В ваш автомобиль?

— Нет, Сергей. — ледяным тоном отрезал он. — Не желаю всю дорогу слушать бабские вопли. Так что пусть едет в машине сопровождения.

— Пап! — крикнула я, готовая пойти на уступки, лишь бы он отменил свой приказ, лишь бы его амбалы меня отпустили. — Папа!

Но он вышел из квартиры, даже не оглядываясь. Чужой и далёкий. Я не могла в это поверить. В моей голове не укладывалось, что этот холодный человек мой отец.

— Ненавижу! — прошипела я, продолжая вырываться из крепких мужских рук. — Отпустите! Немедленно отпустите меня!

— Стефания Альбертовна. — жестко сказал Сергей. — Альберт Францевич дал нам чёткие рекомендации применить силу в случае крайней необходимости, поэтому я бы попросил вас не выводить меня из себя. Я не люблю бить женщин и детей. Но если придётся…

Он замолчал, а я, сжав до хруста зубы, тряхнула головой и отвернулась, не желая участвовать в этом фарсе.

— Да пошли вы все куда подальше. — сквозь набегающие слёзы буркнула я, понимая, что сейчас бессильна сделать хоть что-то.

Они выводили меня из квартиры как преступницу. Я чувствовала на себе взгляды соседей, которые, я была в этом уверена, сейчас прильнули к смотровым глазкам в своих квартирах, становясь свидетелями всего этого кошмара.

— Прислать слесаря в сто пятнадцатую, пусть сменит все замки, вызвать участкового и опечатать дверь. — несся мне в спину голос одного из охранников. — Проверять целостность предписания каждые два дня. И при нарушении тут же звонить на пульт охраны и лично Зимину. Всё понятно? Чтобы уже через два часа ключи от новых замков лежали у консьержа. Я лично приеду и заберу.

Меня затолкали в чёрный бронированный внедорожник, как куль с песком. Рядом со мной тут же сел охранник. Окинув меня своим ничего не выражающим взглядом, он усмехнулся.

— Одно ваше движение, хотя бы попытка сделать хоть что-то, и я вынужден буду надеть на вас наручники. Надеюсь, у нас не возникнет проблем и недопонимания, Стефания Альбертовна?

— Да пошёл ты, Стасик! — прошипела я, отодвигаясь к самой двери и отворачиваясь к окну.

Резкое движение, от которого я уперлась лбом в водительское сидение, и мужская рука на моих ягодицах.

— Пусти, придурок! — взвизгнула я, подпрыгивая на сидении.

Рука тотчас же исчезла. Выпрямившись, бросила на мужчину яростный взгляд и тут же мысленно взвыла, увидев в его руках свой телефон, который он только что достал из моего заднего кармана.

Вот и всё. Ни связи, ни возможности хоть как-то исправить ситуацию. Всё, потеряв уже любые ориентиры, разгоняясь, как адронный коллайдер, летело в топку, и мне оставалось лишь тупо сидеть на заднем сидении внедорожника и жевать губы, проклиная всех и вся, ненавидя своего отца, который так легко и филигранно только что сломал мою жизнь.

Машина неслась по утренней Москве, которая только начала просыпаться. Ещё час назад я стояла на пороге своей новой жизни, а сейчас болталась в петле, которую на меня накинул мой папочка. И чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее меня терзали смутные сомнения, что весь этот спектакль был просто гениально разыгран человеком, чья машина летела впереди, отсвечивая проблесковым маячком.

А если это так… Значит, он обложил меня со всех сторон уже давно и только ждал моей ошибки, ждал, когда я споткнусь и сама попаду ему в руки, упаду, как спелое яблоко на Яблочный спас.

Мы уже свернули на Рублёво-Успенское. Оставалось всего-то полчаса, и я снова окажусь в этой золотой клетке с целым штатом прислуги и глазами даже в сортире. Мне нужно было срочно что-то придумать. Лишь бы только…

Я надеялась, что они не успели обыскать мою комнату. Что у них просто не хватит мозгов. Вернее, не так, отец мог просто забыть отдать приказ это сделать, тем более, что меня там фактически уже два года не было, а даже если и отдал, то навряд ли у кого хватит ума толкнуть ногой нижнюю панель комода, который ещё два года назад, до скандала и моего ухода из дома, сделали по моему личному эскизу.

Когда дверь за моей спиной захлопнулась, и в тишине прозвучал звук проворачиваемого ключа, я медленно подошла к окну. Выглянув вниз, улыбнулась. Пока всё по плану. На лужайке под моим окном никого не было. Но торопиться было нельзя. Сначала нужно продумать всё до мелочей, иначе, если клетка захлопнется опять, я из неё уже больше не выберусь. Неделя. Долбаный деловой ужин, чтобы отец успокоился, и на хер! На хер отсюда!

Рухнув на кровать, просто закрыла глаза и вырубилась, оставляя всё на потом. У меня будет ещё целая ночь, когда я всё исправлю, когда вырулю снова на дорогу своей жизни, и тогда…

— Прости, прощай, папочка! — прошептала я, уже засыпая, — И провались они, твои мульёны. В жопу! Всё в жопу! А вы, мои дорогие, в сад!

Я открыла глаза и прислушалась. Гулкая тишина. Время далеко за полночь. По логике, все уже должны спать, и даже охрана. Я не доставляла им беспокойства весь день и весь вечер, и это должно было их успокоить и снизить внимание. На кой хер дёргаться, если твой заключённый не доставляет тебе беспокойства и, судя по всему, безропотно принял свою участь.

— Дебилы! — буркнула я под нос, тихонько поднимаясь, стараясь, чтобы даже кровать не скрипнула.

Подойдя к комоду, наклонилась и нажала пальцами на панель, которая неслышно открылась, открывая нишу, в которой лежал мой старый ноут.

— Отлииично! — хмыкнув, вытянула его из ящика и юркнула в ванную.

Воткнув зарядку, закусила губы и выдула воздух, надув щёки.

— Ну давай же, давай! — я била себя по бёдрам ладонями в ожидании, когда экран оживёт.

Наконец, он загорелся простой заставкой Винды.

— Получи, папочка! — хмыкнула я, влезая в сеть.

За сутки ни хрена не изменилась, я во всех таблоидах. Да твою мать! Значит, отец всё-таки кого-то ко мне приставил. Очуметь! Нет, он, конечно, говорил мне, что я рано или поздно допрыгаюсь, и он выделит человека, который станет моей тенью, но я думала, что всё это чистой воды гонево. А оказалось, что нет. И вот сейчас мне нужно было вывернуться по полной, чтобы подчистить за собой хвосты. Набрав в телеге Макса, дождалась, пока он ответит.

— Зима?

Раздражение в его голосе сказало о многом. Ему, значит, тоже родаки прочистили мозги. Но мне было плевать, мы с ним были в одной лодке, и грести к берегу придётся сообща, хочешь-не хочешь.

— Макс. — шёпотом сказала я. — Нужна твоя помощь и этого, блииин… — закатив глаза, вскинула голову, пытаясь вспомнить кликуху его друга, который шарил в сетях, как бог, для которого не существовало границ и законов. — О! Бумбокса!

Облегчённо выдохнула я, вспомнив кличку хакера.

— На кой хер? — его голос стал приглушённым. — Куда ты опять меня хочешь втянуть?

— Втянуть? — хмыкнула я, стуча по клаве. — Я хочу вытянуть нас из дерьма, куда мы оказались втянуты из-за пубертатного яйцезуда Тишмана. Ты в сеть заходил? Видел свою рожу во всех новостях? Насколько я понимаю, тебе эта реклама так же нужна, как и мне.

— Ты гонишь? — выдохнул он.

— Я? — господи, ну ведь вроде нормальный! Ан нет, приглядишься — чудак на букву "М". Вздохнув, медленно выпустила со свистом воздух сквозь зубы- Глаза-то разуй и посмотри.

— Не могу. — буркнул он.

— Чего? — хохотнула я. — Нет, ты серьёзно? Родаки у Максика телефон отобрали и в угол поставили, как нашкодившего котёнка?

— Да пошла ты! — рыкнул он, отключаясь.

— Ах ты маменькин опоссум! — взвыла я, набирая его снова.

— Ну какого хера? — рявкнул он.

— Макс, не веди себя, как мудак! — зашипела я, отправляя ему файлы. — И не тупи! Ты же сейчас в сети?

— Ну.

— Ой, бля! Ну! Гвозди хреном гну! Напиши Бумбоксу, что до утра нужно вычистить сети. Бабло я заплачу. Столько, сколько скажет. Это нужно и тебе тоже, иначе твоё поступление тоже накроется медным тазом!

На том конце наступило молчание. Ну давай же! Я готова была поклясться, что слышала, как его мозги со скрипом начинают включаться в систему. В конце концов я услышала тяжёлый вздох и бубнёж, который иначе как непереводимая игра слов и назвать было нельзя.

— Ок! — выдавил из себя он, соглашаясь с моими доводами, подкреплёнными скринами из таблоидов, отправленными мной.

— Класс! — хмыкнула я, наконец расслабляясь. Если что, пусть со мной свяжется, я на связи.

— Ладно, давай. — буркнул он, отключаясь.

Я сразу же залезла в онлайн-банк, проверяя свои счета, искренне надеясь, что отец не заблокировал все карты.

— Да твою мать! — меня чуть не разорвало от злости, когда я увидела, что заблокировано всё подчистую!

Закрыв глаза и опустив голову, я нервно соображала, что мне сейчас делать. Но ничего дельного в башку не приходило. Вообще никак! Даже если что-то по-быстрому слить, то как мне устроить встречу с покупателем? Дом охранялся по периметру. Я даже курьера не могу вызвать, не дав отцу понять, что у меня есть выход в систему. Просидев, как дура, полчаса, пока мадам сижу не затекла до мурашек, я выползла из ванной и вышла на балкон, вытягивая из-под обшивки спрятанную хер проссышь когда пачку сигарет. Вытянув зубами одну, щелкнула зажигалкой, затягиваясь, запрокидывая голову и упираясь руками в балюстраду.

До пятницы я отсюда хрен выйду. В пятницу смогу уединиться только в бабском сортире ресторана. А если… Я выпучила глаза, уставясь на блин полной луны, который заливал призрачным светом всю эту ярмарку тщеславия на Рублёвке, улыбаясь, как полная идиотка. План простой, как три копейки, как ситцевые трусы фабрики Иваново.

Но для того, чтобы мне его осуществить, мне нужна была Танька! Только она могла мне помочь в осуществлении афёры века. Такая же безбашенная, отбитая на всю голову, как и не я.

Я иногда вообще не понимала, как мы с ней дожили до совершеннолетия, не убившись вусмерть, рассекая за рулём по ночной Москве с завязанными глазами, не загремев в ментуру или вообще не угодив на зону по малолетке? Хотя последнее вполне себе объяснимо. У Татки батя — генерал юстиции, вращающийся в самых высоких кругах, имеющий в своём телефоне на быстром наборе таких людей страны, о которых даже мой отец только мечтал и плакал в тряпочку.

И вот сейчас только она могла мне помочь вылезти из всего этого дерьма.

Стрельнув окурком, я развернулась и опять потопала в ванную. Набирая её в телеге, глянула на часы, чертыхнулась, время почти четыре. Ведьма номер два сейчас, скорее всего, спит. Но… Она ответила почти сразу же.

— Ммм… — задыхаясь, спросила она. — Отвали! — резко рявкнув чуть приглушенным голосом.

— О как! — хмыкнула я, прекрасно понимая, от какого занятия её оторвала. — И кто копошится между твоими ногами? — пропела самым невинным тоном.

— Зима, вот тебе как ответить? — заржала Татка. — Хотелось бы мне, чтобы всё было так, как ты себе нарисовала, но ты же знаешь, я до брака держу целибат. Поэтому только петтинг ну и немного шлифуем другие дырочки.

— Имя, сестра, имя! — хохотнула я, даже не рассчитывая на то, что услышу от неё хоть что-то вразумительное.

— Тц! — цыкнула она. — Ты его не знаешь. Он личный водитель моего отца.

— И как? — хмыкнула я, вспоминая мужика, который однажды забирал Татку из гимназии.

Высокий темноволосый громила. Косая сажень в плечах, в вырисовывающем каждую мышцу костюме и чёрных очках. С тяжёлой линией подбородка и охрененными губами, о которых может мечтать каждая баба.

— Кааак? — мечтательно потянула Танька. — Три оргазма за полчаса. И это без проникновения. Блииин, ну почему не он сын Люблинского? Я бы уже сейчас в загс вприпрыжку побежала.

— Кто? — я зажала рот рукой, пытаясь не рассмеяться.

Люблинский Всеволод Михайлович! Уссаться не встать. Вы видели когда-нибудь самовлюблённого павиана, который с восемнадцати лет не выползал из челюстно-лицевухи, перекроив себя, как живой Кен? Но не это самое ржачное. За всю его взрослую жизнь его видели только с одной девушкой, и ею была его мать: София Абрамовна Люблинская. Женщина-пароход с такой кормной и килем, что я даже боялась стоять с нею рядом, боясь, что мадам разорвёт, и я просто утону в океане силикона. Но если вернуться к её милому ручному щенку Севочке, то кроме неё, его видели только с представителями трёхногих приматов, вот как раз таких красивых, здоровенных, но, как говорил мой отец, с левой резьбой. Причём говорил это таким тоном, что становилось за них страшно.

— Тат, ты хоть понимаешь, чем дело-то пахнет? — засмеялась я.

— Чем? — хмыкнула Танька. — Только тем, что уже после первой брачной ночи я в конце концов заберу у отца своего Серёньку.

— Татьяна Тарасовна. — приглушённый тихий баритон прозвучал несколько неожиданно, что я снова хихикнула.

— Ну а что? — приглушенно шикнула подруга, явно прикрывая телефон рукой. — Будешь моим личным… Ах! — тихонько вскрикнула она, а я мгновенно покраснела, чисто теоретически представляя, что там сейчас происходит. — Шофёром. Ммм… Погоди, господи, погоди ты… Ммм…

В трубке раздалось тяжёлое дыхание и стоны. По моему телу полыхнул жар, завязываясь в животе в какой-то странно пульсирующий узел. Грудь под майкой заныла, соски превратились в твёрдые пики, трущиеся о хлопок и возбуждающиеся от этого ещё больше, а между ног так сладко заныло, что я непроизвольно засунула руку в трусишки, изначально просто чтобы там почесать, избавляясь от этого ватного зуда. Но как только я себя там коснулась… Мама дорогая! Я еле успела закусить губу, чтобы не вскрикнуть от остроты ощущений, пробивших меня насквозь до самой макушки, заставляющих дыхание стопориться, а тело выгибаться. Там всё было мокрым. Я даже подумала, что описалась. Но это было липко и скользко, а не мокро, и пахло по-другому!

А потом пальцы ткнулись в твёрдый бугорок, сначала слегка его касаясь, но когда… Боже! Я никогда не знала, что моё тело там такое чувствительное, что яркость ощущений будет на грани боли, что я, как маленькое голодное животное, буду до дрожи в пальцах пытаться нажраться этими ощущениями, лаская себя. Как развратная шлюшка, под тяжёлые стоны, несущиеся из динамика ноута. Ох ты ж, я даже не поняла, когда врубила их на полную, абсолютно не заботясь о том, что два амбала, приставленные меня сторожить, могут это услышать. Хотя… Да какого чёрта! Я что, не могу себя оттрахать пальцами? Тело начало потряхивать. По нему тяжёлой волной прошло возбуждение. Спираль внутри меня сжалась до такой степени, что стало уже больно, что я застыла на какое-то мгновенье, перед тем как с силой сжать пульсирующую горошинку.

— Ааах! — губы раскрылись, дыхание стало рваным, трассирующим, а внутри всё сжималось раз за разом, даря такие ощущения, которых я ещё никогда не испытывала.

Тело всё ещё дрожало, оно покрылось бисеринками пота. Рубашка, трусики были насквозь мокрыми. Всё-таки под конец я описалась. Чёёрт… Охренеть! Что это было? Это происходит вот так? А если бы это был мужчина, значит, всё было бы ещё острее? Да я бы тогда точно умерла!

Я сидела запрокинув голову и закрыв глаза, просто чувствуя, как горят мои щёки, ловя флешбэками откат оргазма, который ещё отдельными волнами коротил мои нервы.

— Сергей! — хрипло застонала Танька.

А я так и сидела, открыв рот, удивлённо разглядывая свои мокрые пальцы, вдыхая странно-приятный запах, который наполнил воздух в ванной. Охереть! Мой первый виртуальный, хотя какой виртуальный, реальный секс, и я, кажется, даже кончила.

— Стеф… — срывающимся тоном прохрипела Татка. — Ты чего звонишь-то?

А я только застонала, понимая, что хочу ещё… Вот так, до звёзд, до вспышек.

— Ой бля! — заржала подружка. — Ты что, кончила? Серёнька, гордись: двух баб до оргазма довёл и даже ни одну не трахнул. Заберу тебя, ей богу, заберу! Зииима! Включайся в сеть, что надо-то?

— Тат? — отмирая, всхлипнула, вытирая влажную от моего секрета ладошку о рубашку. — У тебя, ты говорила, есть знакомые на Кузне?

— Ну? — потянула она. — А тебе-то зачем? Тоже платье свадебное шить собралась?

— Окстись, мать! Ещё лет пятнадцать на хрен! — шикнула я, обхватывая руками тело, которое ещё потряхивало. — Мне вот что от тебя нужно.

Закусив губу, я криво улыбнулась, представляя ярость отца. Да и по хрен дым. Не я начала третью мировую.

Утро пятницы. Я проснулась затемно и ещё час валялась в кровати, переворачиваясь со спины на живот, утыкаясь носом в подушку, краснея, как школьница у доски, потому что… Ох! И на кой ляд я тогда позвонила Верещаге? Какого хрена, я вас спрашиваю, тогда делала всё это? Потому что с того самого дня не проходило ни одного вечера и ни одного утра без того, что я не корчилась в оргазмах, узнавая своё тело. Покрываясь липким потом, даже не сдерживая криков, рвущихся из груди, я трахала себя до отключки, до белых звёзд перед глазами, до мокрых простыней, уже зная всё о том, что я не писаюсь, а... Господи, хорошо-то как…

Лёжа на спине, я улыбалась, зажмурив глаза, посасывая пальцы, по которым стекал мой сок, и ловила затихающие волны последнего оргазма.

— Ещё чуть-чуть… — выдохнула я, услышав первую трель будильника, хватая подушку и зарываясь в неё лицом, приглушённо в неё крича.

Тело требовало чего-то другого… Вот такого вот Серёжу, как у Татки.

— Чёрт! — откинув подушку в сторону, уставилась в потолок. — Раз, два, три…

Резко села на кровати и, откинув одеяло, спустила ноги вниз.

Ледяной душ, пятьдесят отжиманий, сто приседаний со штангой с самыми маленькими блинами, растяжка полчаса. И по порядку: список поступающих, тут пока без конкуренции, таблоиды.

Я улыбнулась. Идеалити! Словно и не было выпускного со всем трешем. Бумбокс вычистил всё. Но за это… Эх, прощайте серёжки, браслет и часики от Картье. Танька всё заберёт, реализует и отдаст Буму бабосики. Обидно то, что часики уйдут той самой Светке, которая на них положила глаз сразу же, как только увидела их на моём запястье, ну и хрен с ними. Вот только одно меня в этой ситуации коробило, как сказал Бум, все мои раззвездатые фотографии с теплохода в нет ушли с одного IP-адреса, это вот мне совсем не понравилось, потому что это был наш домашний IP, и получалось, что отец сам слил мои фото в сеть. — Ненавижу! — буркнула я, захлопывая ноут, выходя на балкон и затягиваясь сигареткой.

Ну как так-то? Я снова и снова задавала себе этот вопрос и не находила на него ответа. За что можно было так ненавидеть собственного ребёнка? Что я ему такого сделала? Да, я была не сахар, причём совсем ни с одном месте, ну так и он ни хера не миндальный пряник! Откуда в отце эта упёртость осла и непоколебимая уверенность в том, что я — его собственность, что я должна жить по его правилам, чётко следуя установленному им маршруту? В тишине раздался звук проворачиваемого ключа. Я еле успела стрельнуть окурком в сад, как дверь в комнату открылась, и на пороге появился шкаф с антресолями из отцовской охраны. — Стучать нет? Мама не учила? — рявкнула я, заходя с балкона, потягиваясь, чувствуя, как возбуждённые соски натягивают лёгкий топик. Кадык охранника нервно дёрнулся. — Как тебя зовут? — прищурившись, оглядывая его, спросила я, усаживаясь за стол, ожидая, пока он поставит передо мной поднос, на котором стояла джезва с горячим кофе, сливочник, вазочка с апельсиновым мармеладом, фарфоровая маслёнка, кофейная пара и тарелка с золотистыми тостами. — Фёдор. — низким с хрипотцой голосом ответил охранник, усиленно отводя взгляд от моей груди. — Ммм. — протянув руку, обмакнула пальцы в янтарный мармелад, медленно поднесла их ко рту и провела по ним языком, слизывая сладкую массу. — Фееедя… — подняв бровь, прикусила губу, оглядывая его, скользя глазами по широкой груди и нарочито явно утыкаясь в пах, где, ох ты ж, как оно всё там у них работает, тут же началось шевеление. — Федя. — наклонившись вперёд, повела плечом, скидывая с него бретель топа, почти полностью оголяя грудь, — А как насчёт того, чтобы потрахаться с дочкой босса? Его взгляд метнулся к моей груди, потом к лицу и застыл где-то выше моей головы. — Не велено. — ледяным тоном отбрил он. — О как! — откинувшись на стуле, скрестила на груди руки и уставилась на него, не веря вообще в то, что он только что сказал. — То есть… — потянула я, сжимая зубы до хруста. — Исходя из твоих слов, если бы старый козёл отдал такой приказ, вы бы меня трахнули, Федя? — Приказы не обсуждаются. И всё? И вот так? Охренеть! — Пошёл вон! — рявкнула я, швыряя в него сливочник. С каким-то садистским удовольствием наблюдая за тем, как белые жирные потёки расползаются по чёрной ткани костюма. — Не велено! — так же. Абсолютно спокойно отчеканил верзила, развернулся. Отошёл к двери и встал возле нее, расставив ноги и сцепив руки в замок на своём бугре, распирающем ткань брюк. Допив кофе, я встала и снова подошла к нему, виляя бёдрами, как первостатейная шлюшка. — Федя, а покурить есть? Он молча полез в карман и достал пачку сигарет, протягивая её мне. — Класс! — усмехнулась я, вытягивая сигареты из его ладони. — Я, пожалуй, заберу её у тебя. Он пожал плечами, глядя поверх моей головы, абсолютно не обращая на меня внимания. Развернувшись, вышла на балкон и прикурила. Вслушиваясь в то, как он гремел посудой, ставя всё на серебряный поднос. — Альберт Францевич просил передать, что консультант из Дома моделей придёт в обед, а стилист в четыре часа. — Угу! — хмыкнула, вглядываясь в длинные тени на аллеях парка, окружающего дом. — Я охренительно за него рада. Перо ему в жопу.

Дождавшись, пока дверь за ним закроется, улыбнулась и шарахнула кулаками по перилам балкона.

— Йес!

Меня аж потряхивало от возбуждения. Осталось совсем чуть-чуть. Вчера Татка уже всё мне написала, и я не могла дождаться, когда огромные часы, стоящие в гостиной на первом этаже, пробьют двенадцать, разнося механический гул по всем коридорам резиденции.

Звонок в дверь я ждала уже как второго пришествия.

— Добрый день! Татьяна Верещагина. Второй консультант Дома моделей.

Звонкий голос, от которого всё внутри запело. Этот голос сейчас для меня был равносилен голосу свободы.

— Мне кажется, вы слишком молоды для того, чтобы быть вторым консультантом. — Голос отца.

И вот я уже стою перед зеркалом, расставив ноги, скрестив на груди руки и насупив брови так, как это всегда делал он, передразнивая его манеру говорить, чуть выдвинув вперёд нижнюю челюсть.

— Вы ещё слишком молоды, чтобы быть консультантом, но в самый раз, чтобы отодрать вас на своём столе!

— Прошу вас. — Голос отца около самой двери.

За всю неделю это был первый раз, когда он сунул нос в моё крыло. Ну чем не показатель великой отцовской любви?

Одним движением стянула с себя топик и, как ни в чём не бывало, плюхнулась на пуфик перед туалетным столиком, хватая расчёску, проводя ею по волосам.

Дверь скрипнула. За спиной раздался приглушённый смешок и громкий, жёсткий, свистящий вдох.

Я подняла глаза и поймала в зеркале ледяной взгляд отца.

— Что за вид? — рявкнул он, не отводя свой прожигающий меня взгляд.

— А что не так? — Швырнув массажку, развернулась и криво ухмыльнулась. — Вроде бы это моя комната, и я могу ходить тут хоть голышом, а кому-то нужно просто стянуть с головы корону и стучать, прежде чем врываться в комнату взрослой дочери, а вдруг я бы тут трахалась?

Твою мать! Да за это выражение лица я бы отдала что угодно! Отец не просто опешил, он… Я вчистую выбила почву из-под его ног, первый раз лишив самообладания. Его кадык дёрнулся, он поднял руку, поправил галстук и откашлялся. А я готова была поклясться, что его пальцы при этом тряслись.

— И с кем же? — Издевательски хмыкнул он, делая шаг в комнату, поднимая с пола топик и швыряя его в меня. — Со святым духом?

— Да хоть бы с Федей твоим!

Встав, натянула на себя топ и стянула волосы в хвост, усиленно делая вид, что не знаю тёлку, которая вошла в комнаты с папаней, игнорируя её всем своим видом.

— Вперёд! — Рявкнул отец. — Через полгода делай что хочешь, а пока будь добра, за каждый твой проступок ты будешь платить: свободой, моим содержанием, телефоном и тем, чем я решу.

— Отлично! — Процедила я, чувствуя, что меня просто коротит, что ещё немного и рванёт так, что места будет мало всем. — Ты останешься и будешь наблюдать? Или хоть здесь я сама решу, какую сбрую мне надеть?

— Нам было бы лучше остаться с вашей дочерью наедине. — Жёсткий Танькин голос, от которого даже я прибалдела.

Да и от вида её, сказать честно, чуть в осадок не выпала. На ней было обтягивающее платье цвета «вырви глаз», то ли взбесившийся лайм, то ли ядовитый огурец, туфли на стрип-шпильке. На лицо вообще было страшно смотреть: губы цвета баклажан, брови унылого Пьеро, кирпичные румяна, нанесённые строительным шпателем, и венчало всё это великолепие причёска «Я у мамы вместо швабры» и очки со стёклами такого же цвета, как и платье.

Оно и понятно. Татка часто бегала ко мне в гости, и отец, чисто гипотетически, мог её, конечно, видеть, да вот только… Даже если бы она дефилировала перед ним голая, лицо — это последнее, что он бы запомнил.

— Да, конечно. — Тут же согласился отец, разворачиваясь и выходя из комнаты.

Уже в дверях он остановился и обернулся, окидывая меня ледяным взглядом. — Надеюсь, мы поняли друг друга? И всё обойдётся без эксцессов?

— Как пойдёт! — Хмыкнула я. — Ничего обещать не могу!

Он вышел, хлопая дверью, а мы с Верещагой застыли, уставившись друг на друга, хлопая глазами.

— Ну как? — Одними губами спросила я, кивая в сторону двери.

Она улыбнулась и подняла вверх большой палец.

— Сейчас, одну минутку, Стефания Альбертовна, я позову на помощь своих ассистенток! — Повернув голову к дверям, крикнула она.

Развернувшись, подошла к ним и, распахнув обе створки, заголосила так, что мне заложило уши:

— Девочки! Все сюда. Несите вешалки, несите всё!

Не прошло и пары минут, как моя спальня стала напоминать психбольницу во время дня открытых дверей. Куча народу, гладильные доски, вешалки с одеждой, и штук пятнадцать снующих туда-сюда девиц, высоких, тощих и плоских, как стиральные доски. Я даже видела, как отец попытался войти в комнату, но был буквально сметён кипой одежды, семенящей на тоненьких, бесконечных ножках, которые были обуты в «Лабутены» на двенадцатисантиметровой шпильке.

Мы с Танькой выскользнули на балкон и, свесившись с перил, курили, тупо глядя вниз.

— Очуметь. — Тихо выдохнула она, пуская кольцами дым. — То есть твой предок просто запер тебя, лишив возможности любой связи с цивилизацией?

— Угу. — Буркнула я, разворачиваясь, упираясь поясницей в балюстраду, откидывая голову и встряхивая волосами.

— Сволочь! — Припечатала она, стреляя окурком, глядя на меня из-под рваной чёлки. — Хотя… Красивый он у тебя, конечно, мужик, я прямо взмокла вся.

— И что мне с того? Вот на кой хер я ему нужна на этом ужине? — Вздохнув, опустила голову и посмотрела на Танькину макушку, свисающую вниз. — У меня в понедельник сдача нормативов по физре. Во вторник собеседование, в четверг тестирование, а это… Так, на минуточку, почти шесть часов времени, и уже через неделю, в, мать его, понедельник, полиграф.

А я тут вот этой хренотенью занимаюсь.

— А мы уже заявление в загс подали. — Тихо вздохнула Татка.

— Да ну на! — Выдохнула я, выпадая в осадок. — На полном серьёзе?

— Угу. — Кивнув головой, она развернулась и посмотрела на меня. — Сонька сказала. Чтобы уже в следующем году я родила ей внука, а потом могу делать что хочу. Но внук должен быть от её кровинушки. А как? — Она сжала зубы и смахнула с ресниц слезу. — Если он даже не смотрит на меня.

— Слууушай, а если это того… — Я усмехнулась. — Сцедить его в центре планирования семьи, ну купи ему его журнальчики с радужными мечтами, пусть передёрнет, а тебе потом или просто введут прямым методом. Или эко?

— Чёрт! — Она выпрямилась, снова закуривая. — А ведь это идея. И овцы будут целы, и Софа будет сыта! Она мне обещала после рождения внука дом купить в Садах и бабла отсыпать на развитие бизнеса, и это сверх акций в их холдинге. А как рожу… — Она закрыла глаза. — Сразу себе любовника заведу, вот такого, как твой отец. Без претензий и нервомотства.

— Ну-ну…

Если бы все мои проблемы решались точно так же, как и Танькины. Если бы… Но, если вы уверены, что жопа уже наступила, будьте готовы к тому, что всё самое херовое ждёт вас впереди.

Два часа стоять куклой сначала в лифаке и трусах. Потом в одних трусах, а потом уже и вовсе без них, примеряя бесконечную вереницу платьев, выискивая то, что не просто взбесит, а взбеленит отца, но так, чтобы он не сразу понял, что не так.

Пока я не замерла, глядя на себя в зеркало, понимая, что вот оно… Именно то, что мне нужно.

— Нееет! — Замотала головой Танька, безошибочно пересчитав всех чертей в моих глазах.

— Дааа… — Закусывая губу, улыбаясь от уха до уха, выдохнула я, понимая, что если отец меня не прибьёт, то из дома вышвырнет на раз-два. — Тань, если что, я у тебя смогу перекантоваться пару недель?

— Да как не хер делать. — Хохотнула она, кивая девчонкам, чтобы они начинали собираться, давая возможность начать работать стилисту, парикмахеру и визажисту. — Куда вы идёте?

— Догадайся! — Буркнула я.

— Дура? — Подняв бровь, она ещё раз придирчиво меня оглядела со всех сторон. — Это будет полный пиздец. Я в семь буду в рестике.

Уже в шесть часов я стояла на балконе при полном параде. Цацки я передала Таньке ещё днём, перед её уходом, и четверть часа назад уже получила от неё сообщение в телеге, что деньги переданы Бумычу.

Хоть тут всё прошло чётко по плану, а глянув на небо, поняла, что вообще сегодня всё на моей стороне. И мне, честно говоря, было плевать, откуда эта помощь: с небес или из преисподней.

Свинцово-серые тучи медленно, но верно закрывали собой небосвод. На горизонте, со стороны Химок, уже шёл такой себе не детский грозовой фронт, как положено, с молниями через всё небо и гулкими раскатами грома.

— Заебитлз! — ухмыльнулась я.

Теперь длинный плащ, накинутый на платье, не удивит никого, а когда я его сниму, менять что-либо будет уже поздно.

— Стэф! — ледяной голос заставил скривиться и ещё туже затянуть пояс плаща. — Ты готова? Машина уже ждёт.

— Ты в принципе не стучишься? — рявкнула я, выходя с балкона и маршируя мимо него в коридор.

— Не считаю нужным это делать! — сухо отбил он, оглядывая мою спальню и захлопывая дверь.

— Кто бы сомневался! — буркнула, спускаясь по лестнице и останавливаясь в центре ярко освещённого холла с высоченными в три этажа резиденции потолками. — А телефон-то я свой получу? — крикнула я.

— Сядем в машину, отдам. — ледяной тон отца и взгляд, как всегда, сквозь меня, словно я пустое место.

Сжав кулаки, развернулась и вылетела из дома, останавливаясь на ступеньках, поднимая голову вверх, закрывая глаза и вздыхая полной грудью тяжёлый, влажный, горячий воздух.

Первый раз за неделю я вышла из своей комнаты! Первый раз! Ну кому сказать, что меня, совершеннолетнюю девицу, заперли дома, как провинившуюся малявку!

— Давай в машину, живо! — голос отца прозвучал прямо у моего уха.

В нос шарахнул запах его туалетной воды, когда он прошёл мимо меня и спустился по ступенькам, где двухметровый охранник уже открыл дверцу машины.

Плюхнувшись рядом с ним на заднее сидение его «Роллс-Ройса», протянула руку.

— Телефон!

— Глеб! — подняв глаза, отец взглянул на своего водителя. — Где телефон моей дочери?

Я посмотрела в зеркало заднего вида и поймала абсолютно непроницаемый взгляд очередного шкафчика с антресолями, не обезображенного интеллектом.

— Простите, Альберт Францевич, но… К сожалению, аппарат пришёл в негодность из-за того, что попал под колеса вашего автомобиля.

— Что? — я сидела как громом поражённая, вообще не веря в то, что они мне тут сейчас пытались втюхать, и переводила взгляд с одного на второго, каждой клеточкой ощущая ложь!

Они мне лгали оба!

— Уволь его! — прошипела я, отворачиваясь к окну.

— Хорошо. Глеб, ты уволен.

Подцепив зубами заусенец, резко дёрнула палец и вскрикнула.

— Чёрт!

— Глеб, достань из бардачка коробку.

— Конечно, Альберт Францевич.

Щелчок, шуршание, снова щелчок, и на мои колени легла коробка с новеньким айфоном последней модели. Вот, значит, как. Отец реально думает, что, забрав у меня всю мою жизнь, может вот так просто всучить мне болванку новой, стерев ластиком моих друзей, одноклассников, мои секреты.

— А где старая симка? — буркнула я, уже зная ответ, который он мне и озвучил.

— Прости, Стэф. Когда ребята пытались её вытащить, она сломалась.

И полная, безоговорочная уверенность, что я куплюсь на эту ложь? Да ладно!

— И что мне теперь с этим делать? — хмыкнула я, доставая розовое убожество. — Орехи колоть? И почему он розовый, мать твою?

Но в ответ я уже слышала только тишину. Ни слова до самого ресторана, пока, переворошив всю коробку, я, наконец, нашла новую симку, как всегда с чумовым номером за херову кучу бабла.

Врубив айфон, тут же отправила заявку на восстановление номера. Дав себе слово уже сегодня ночью перевернуть кабинет отца.

«Турандот». Кто б сомневался. У моего отца всё только самое лучшее, самое пафосное. Самое-самое раззвездатое!

Открытые двери машины, и тут же щелчок фотокамеры, бьющий в глаза вспышкой. А вот это что-то новенькое. И градус моего бешенства резко пополз вверх. Потому что всё это попахивало, как свежее дерьмо в штанах. Но я лишь выпрямила спину и пошла вперёд, глядя перед собой. Понимая, что основное шоу ещё впереди.

— Позвольте ваш плащ?

— Да, конечно.

Как во сне, размыто-приторно, фальшиво. И… скучно. До резкого вздоха за моей спиной. Рано!

Развернувшись, увидела выпученные глаза метрдотеля, прилипшие к моей заднице.

— Будьте добры, проводите меня до столика, зарезервированного за Зиминым Альбертом Францевичем.

— Это вип-комната. — заикаясь, краснея, проблеял он, делая рукой жест вперёд.

Уже проходя по коридору, увидела Таньку, которая мне тут же подмигнула. Отлично, тачка под парами.

— Прошу вас! — открытая дверь и полутёмная комната с личным официантом.

Я еле успела сесть, как в дверях появился отец и ещё двое мужчин. Один чуть старше его, а вот второму было не больше двадцати пяти, двадцати шести лет. Его липкий взгляд тут же скользнул по мне, замирая на груди.

— Телка из эскорта? — хмыкнул он, чуть наклоняя голову, раздевая меня взглядом.

— Арс! — грубый окрик неизвестного мужчины. — Немедленно извинись! Прости, Альберт, обычно Арсений не так прямолинеен.

Да ладно? Я готова была рассмеяться вслух. Не так прямолинеен, как вы?

— Владлен, позволь тебе представить мою дочь, Стефанию. Арсений, присаживайся рядом со Стефой, нам нужно поговорить и познакомиться поближе.

Поближе? Я вздёрнула бровь, оглядывая придурка, который ещё две минуты назад посчитал меня проституткой, а сейчас разглядывал откровенно заинтересованным хозяйским взглядом. И насколько поближе я должна познакомиться с этим озабоченным придурком, который уже сел рядом со мной и бесцеремонно положил лапу на моё колено, сжимая его, поглаживая пальцами, посылая мне невербальный призыв к сексу, в котором он… Твою мать! Эта сволочь достаточно больно щипнула меня за внутреннюю поверхность бедра. Мило улыбнувшись, повернула голову и, подняв ногу, шарахнула его каблуком по пальцам, одновременно с этим накрывая его руку ладонью, прижимая к столу. Он мгновенно взмок и застонал. Я видела, как его зрачки резко расширились от боли.

— Ещё раз протянешь руки, — улыбаясь, наклонилась к его уху, чуть касаясь его губами. — Отрежу твои яйца и заставлю их тебя сожрать, любитель продажной любви. Надеюсь, ты меня понял?

Он кивнул, но я увидела ярость в его глазах. Ярость и ненависть.

Уже час я ковырялась в тарелке, слушая занудное обсуждение тендеров, закупок, федеральных заказов, снижения спроса и лабильности рынка. И всё вроде шло очень даже ничего, пока я не поняла, что мне нужно в туалет. Вот прямо сейчас. Резкий спазм полыхнул от низа живота вверх, заставляя меня сжать и подтянуть ноги.

Схватив свою сумочку, где лежала упаковка «Беналкина» и футляр с тампонами, резко встала.

— Стэф! — ледяной голос отца и такой же «тёплый» взгляд. — Ты куда?

— В туалет! — рявкнула я, выходя из-за стола.

— Я провожу!

Арсений, мать его, подскочил следом за мной, пытаясь схватить меня за руку.

— Я справлюсь сама. — сквозь зубы прошипела я, вырывая пальцы из его липкой, холодной ладони. — Для того, чтобы попасть в унитаз, мне не требуется сопровождение! Развернувшись спиной к столу, тут же услышала какое-то бульканье.

— Это что такое? — Голос отца ударил мне в спину, и, если бы не боль, я бы рассмеялась. — Ты что себе позволяешь, это что за наряд?

— А что такое? — Развернувшись, вильнула бёдрами, позволяя всем увидеть гораздо больше, чем просто голое бедро. — Это называется голое платье, и сейчас просто последний писк моды. Ты мне позволил самой выбрать наряд, так в чём же дело? Тем более, если меня тут считают эскортницей, то я по определению всегда должна быть готова и доступна, да, пааапочка... — Ухмыляясь, резко крутанулась на одном месте, чуть выгибая спину, практически полностью оголяя грудь. — Теперь, надеюсь, что все контракты будут подписаны, ведь твой партнёр видел твою дочь практически голой, и, как порядочный человек, должен теперь на ней жениться или подписать все договора.

— Ну вот мы и подобрались к самому главному. — Процедил отец, медленно поднимаясь. — Стэф, ты сюда приглашена только по одной причине, и я рад, что ты согласна.

Я застыла, не понимая, почему мне стало страшно, почему дыхание вдруг перехватило, а по спине потёк пот. Что в словах отца меня выморозило в ноль?

— Ты о чём? — Поджав губы, я медленно подошла к столику, упираясь в него руками, наклоняясь вперёд. И мне было плевать, что грудь почти вывалилась из глубокого выреза, плевать, что боль шарахает раскалённой кочергой, переворачивая в животе все органы. И что, судя по всему, по бёдрам уже течёт. Плевать! — О чём ты сейчас говоришь?

— Ты выйдешь замуж, Стэф! Свадьба уже назначена на следующую весну. Арсений станет твоим мужем.

— Что?

Пальцы засобирали в кулак ткань скатерти, которая поползла вниз. Звон стекла от падающих бокалов и бутылок. Кроваво-красные пятна, расползающиеся по льняной белизне. И ярость, бомбящая в голове.

— Что ты сказал? — Голос хрипел и ломался. — Повтори, мать твою! Папа! Ты не смеешь так со мной поступить!

— Это не обсуждается! — Холодный, бьющий по нервам голос, в котором безысходность и уже решённая истина для меня, от которой мне не уйти. — Всё уже решено.

— Да вы что? А я? А меня хотя бы спросить? Хотя бы, с*ка, дать возможность, хоть призрачную возможность этого выбора?

Меня трясло от злости, тело выкручивало от боли, голова просто отъезжала, тихо шурша шифером.

— Зачем? — Скомкав салфетку, отец бросил её на стол и посмотрел мне в глаза. — Я всё тебе сказал, всё решено. Поэтому в твоих же интересах просто принять это и начинать готовиться к свадьбе.

— Серьёзно? — Сквозь слёзы засмеялась я. — Да пошли вы со своей свадьбой! Это нужно тебе, так давай же! Ну что мешает-то? Два брутальных мачо под венцом!

— Стэфа! — Удар кулаком по столу эхом разносится в напряжённой, давящей тишине. — Немедленно прекрати свою истерику!

— Истерику? — Планка упала с грохотом, выключая мозг.

Резким движением я стянула со стола скатерть, наслаждаясь грохотом посуды и звоном разбиваемого стекла. Смеясь, как ненормальная, переводя взгляд с одной очумевшей физиономии на вторую. Пока не споткнулась о ледяной взгляд отца.

— Ненавижу! — прошипела я, сдувая с лица влажные, прилипшие к щекам пряди.

Развернувшись, вылетела из комнаты и побежала по коридору, скидывая туфли, подхватывая подол платья, сверкая голыми ягодицами.

Влетев в туалет, стекла по стене, хватаясь руками за живот, в котором шла своя война, выкручивающая все внутренности. Весь подол уже был в крови.

Всхлипывая, открыла сумку и вывалила на пол всё содержимое, хватая блистер с обезболом, влажные салфетки и футляр с тампонами.

Всё плыло перед глазами. Я стояла перед зеркалом, опустив голову вниз, вцепившись холодными, непослушными пальцами в раковину. Влажный подол лип к ногам, стреноживая меня, кожа вся была липкая от пота. Меня колотило от холода, и мокрое платье только усугубляло это.

— Ну где же ты, Верещага? — шептала я, закусывая от боли губы.

Танька должна уже была быть здесь, но её не было, а вот… Да чтоб меня…

Дверь дамской комнаты открылась, и на пороге появился Арсений Сидорчук собственной персоной.

— Это женский туалет! — прошипела я сквозь зубы, бросая на него взгляд через зеркало. — Хотя, судя по тому, что я о тебе узнала, тебе явно сюда!

Кривая улыбка и презрительный взгляд.

— Ты права, маленькая с*чка, мне именно сюда. — Процедил он, закрывая дверь сортира на ключ и делая ко мне шаг.

Я смотрела на него во все глаза, пытаясь удержать уплывающее от боли сознание. Он медленно приближался ко мне, оглядывая маслянистыми, горящими каким-то маниакальным светом глазами.

Холёный, лощеный, приторно-сладкий. И меня от него просто выворачивало. И это его отец хотел видеть моим мужем?

— Прошу, — я махнула рукой в сторону кабинок. — Все толчки свободны.

— Мне достаточно одного, для того чтобы спустить. — Криво ухмыльнулся он, подходя ко мне вплотную.

Подняв голову, смерила его презрительным взглядом. Ну что ж, нужно отдать ему должное. Красив: высокий, черноволосый, с рубленными чертами лица, глубоко посаженными глазами тёмно-орехового цвета, капризно изогнутыми чуть пухлыми губами, широкими плечами, но, твою-то душу мать, да на нём же печать ставить было негде. Порок уже оставил на нём следы своего разложения в чуть сероватом цвете кожи и каком-то абсолютно пустом взгляде прожигателя жизни.

— Ну-ну… — издевательски хмыкнула я. — Спусковой крючок не жалко?

— Считаешь себя такой крутой? — В его глазах блеснуло что-то такое, что я внутренне передёрнулась и напряглась. — Я люблю таких… — Он прищурился и внезапно сделал резкое движение, хватая меня за горло, разворачивая к себе спиной и вжимая моё тело в себя. — Ломать. — Прошипел он мне на ухо, больно кусая за шею, толкая к стене и нажимая на поясницу, прогибая моё тело, раздвигая ногой мои бёдра.

— Отвали! — прошипела я, пытаясь вырваться, понимая, что боль разрывает меня на части, что его рука слишком сильно сжимает мою шею, перекрывая доступ кислорода, выключая моё сознание ещё больше.

— Смотрю, теперь ты не такая колючая, как была. — Язык мужчины провёл по моей скуле, облизывая меня, усиливая чувство омерзения. — Как насчёт того, сучка, чтобы начать нашу первую брачную ночь прямо сейчас?

Грубая мужская рука резким движением собрала вырез на платье в кулак, дёргая его вниз. Звук рвущейся ткани. Я успела ухватить боковым зрением наше отражение в зеркале. Моя обнажённая грудь, которую сдавливают растопыренные пальцы, впиваясь в молочно-белую плоть до боли, до моего крика. Меня замкнуло мгновенно. И уже нет боли, только дикая ярость, бьющая адреналином в кровь. И уже плевать, что я почти голая, что последние обрывки платья упали на керамогранит пола, что ноги скользят и разъезжаются. Главное не это, а мои ногти, впивающиеся в плоть, полосующие её, оставляющие глубокие кровоточащие борозды, которые тут же пропитывают кровью ткань рубашки, и мужской низкий хрип, ласкающий мой слух. Даже удар по лицу я почувствовала не сразу, в отличие от металлического вкуса во рту. Резкое рваное движение локтем в солнечное сплетение, и мой кулак, тут же состыковавшийся с идеальным греческим профилем, с которым, судя по хрусту, Арсу придётся распрощаться. Но… Плевать! Развернувшись, ещё на всякий случай, чтобы дошло уже точно наверняка, добавила ускорение отступающему, матерящемуся телу коленом в пах.

Стук в дверь до меня дошёл чуть позже, через вату адреналина, бомбящего по ушам.

— Немедленно откройте! — несся крик из-за дверей. — Ром! Вызывай полицию!

— Не надо полиции, если не хотите проблем! — Громкий женский голос, от которого мне хочется рыдать.

— Верещагина! Я тебя убью, зараза такая! — Сквозь слёзы прошипела я, наклоняясь, подхватывая с пола то, что ещё недавно было моим платьем за херову тучу бабла, кое-как обматываясь изорванными кусками шёлка, становясь похожей на женщину каменного века, только что вернувшуюся с охоты: волосы дыбом, рот и подбородок в крови, макияж размазанный по лицу, длинные ногти, с которых тоже капает кровь, и венчает всё это набедренная повязка с куском ткани, крест-накрест перетягивающая мою грудь. Бросив взгляд в зеркало, ухмыльнулась.

— Ну что, папочка, ты добился того, чего хотел. Надеюсь, я оправдала твои ожидания.

— Сука! — Рыкнул откуда-то слева мой несостоявшийся муж.

Оглянувшись, разразилась нервным хохотом. Хорош! Нечего сказать! Всклоченные волосы, изодранная рубаха с оторванными пуговицами, исполосованная моими ногтями рожа и кровь, хлещущая из разбитого носа.

— Какая есть! — Рявкнула я, откидывая с лица спутанные патлы, подходя к двери и открывая её.

— Стэф! — Крик Таньки и её руки, прижимающие меня к её огромной груди. — Какого хрена тут у вас происходит!

— Позже! — Шепчу я, вырываясь, хватая её за руку. — Ты на машине?

— Ессесно! — Бормочет она, оглядывая меня с открытым ртом.

— Заебитлз! — Улыбаюсь я, смахивая слёзы со щёк. — Погнали! Только… Мне нужна минутка, поставить охрененную точку во всех планах моего отца. Дуй в машину и заводись. Боюсь, он спустит за мной всех своих собак.

— Плевать! — Хохотнула она. — Но ты мне расскажешь всё! — Она бросила взгляд за мою спину.

— Конечно! — Улыбнулась я, уже возвращаясь в комнату, жалея только об одном, что отец сидел в этой норе, а не в главном зале.

Рванув на себя дверь. Я медленно, опустив голову, исподлобья прожигая его глазами, вошла в випку.

— Стэф? — Подняв бровь, он откинулся на спинку стула и уставился на меня, постукивая пальцами по столу.

В полной тишине этот стук мне напоминал удары барабанов вуду, и я шла в этом ритме, страшно сказать, готовая его просто прибить, за то, что он сделал со мной.

— Значит, замуж, папочка? — прошипела я. — Вот за это? — мотнула головой в сторону дверей. — И за какие такие мои прегрешения ты уготовил мне такую участь?

— Стэээф... - предупредительно-ледяным тоном протянул он, сжимая зубы, оглядывая меня.

— Что, Стэф? — я уже кричала, молотя кулаками по столу. — Скажи, за что ты меня так ненавидишь? За что? За то, что тогда, в той аварии, погибла не я, а мама?

— Замолчи! — грубый окрик и ненависть. Лютая, уничтожающая меня. — Это не имеет отношения к той аварии!

— Не имеет? Ты настолько ненавидишь меня, что готов выдать меня замуж за пускающего слюни идиота, который только что чуть не изнасиловал твою дочь в бабском сортире? Это какую же нужно заключить сделку, чтобы продать свою дочь извращенцу? Что? — крикнула я, увидев его вскинутые брови и мимолётный взгляд, брошенный на человека, сидящего рядом с ним. — Неужели же ты думаешь, что это я разорвала на себе платье?

— Именно так всё и было. Ваша дочь набросилась на меня и затащила в женский туалет, ведя себя при этом как последняя...

Голос за моей спиной и нелепые обвинения прогремели настолько неожиданно, что я схватила первое попавшееся мне под руку что-то и, развернувшись, швырнула не глядя, в ужасе глядя на летящий нож. Звук упавшего металла о пол звоном разнёсся по комнате в наступившей гробовой тишине. Слава богу, что это было всего лишь сервировочное недоразумение, но ошалевшие глаза моего недожениха и грохот отцовского кулака о стол тут же яснее ясного донесли до меня простую истину, что от этого легче ни фига не будет.

— Ещё раз откроешь свой поганый рот, — сглотнув, прошипела я. — и нож будет настоящим! Надеюсь, — я медленно развернулась и, сжав зубы, уставилась в глаза отца, понимая, что теперь черта проведена и война официально объявлена. — Мы с тобой поняли, что свадьба отменяется? И скажу тебе вот что... - слёзы полились по щекам, вскрывая старые раны, срывая с ящика Пандоры крышку. — Я всего лишь попросила маму поменяться с ней местами... А за рулём был ты! Это ты не справился с управлением, это ты влетел на полном ходу в фуру, это ты убил её! Но ведь так легко винить во всём маленькую девочку, которая так неожиданно для всех выжила! Тешь себя этой иллюзией, но я больше не хочу быть в этом виновата!

Развернувшись, я рванула вон, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова несясь вперёд, зачёркивая своё прошлое. Громкий крик отца нёсся мне в спину, лишь подгоняя ещё сильнее, толкая меня в спину.

— Немедленно её поймать и запереть в комнате! Подготовку к свадьбе ускорить! Я сказал, немедленно!

Вылетев из ресторана, я остановилась как вкопанная, попав под светопредставление: дождь лил стеной. Гром грохотал так, освечивая небо белыми всполохами, что я присела.

— Зима! — Голос Таньки, прорывающийся через эту вакханалию, и сигнал тачки откуда-то слева.

Обернувшись, увидела проблески мигающих у тротуара фар и рванула на свет, буквально вваливаясь в салон, мокрая как мышь, растирая по лицу кровь, слезы, дождь, сопли.

— Гони! — рявкнула я, увидев людей отца, вывалившихся из ресторана, оглядывающих парковку, показывающих руками в сторону Танькиной тачки, отзваниваясь по телефонам отцу.

С гиканьем, улюлюканьем и врубленным на полную бум боксом машина сорвалась с места, проносясь мимо отцовских пингвинов, обдавая их жижей из воды и песка.

Мы неслись по ночной Москве и орали, как две дуры, все песни, несущиеся из динамиков, перекрикивая друг друга, молотя ладонями по торпеде. Поглядывая в зеркало заднего вида, я нервно хихикала, папенькины доберманы плотно сидели на хвосте.

— Тань! — крикнула я, перекрикивая аудиосистему. — Оторваться сможем?

Она бросила взгляд в зеркало и хмыкнула.

— Да как два пальца обоссать. Держись, молекула!

Мотор комарика заурчал, разгоняясь, стрелка спидометра двинулась вправо, приближаясь к красной отметке. Резкий поворот руля, и мы, пересекая двойную сплошную, прокручиваясь на колёсах, несёмся юзом в обратном направлении, пролетая мимо внедорожника отца, как в замедленной съёмке. Я была готова поклясться, что видела очумевшие лица охранников и их раззявленные рты, когда прошляпив наш манёвр, они вылетели за перекрёсток, а мы уже нырнули в боковую улочку, отрываясь от них и уходя на Рублёвское.

Мне нужно было домой. Успеть всё забрать: документы, новые ключи от квартиры и вытянуть из отцовского сейфа наличку на первое время. А самое главное: мне нужен был мой телефон!

Уже подъезжая к дому, увидела, что отца, как и его архаровцев, ещё нет. Татка пиликнула электронным ключом от ворот.

— Ну что, я жду тебя? — хмыкнула она, поворачиваясь ко мне.

— Мне нужно максимум полчаса. — Улыбнулась, открывая дверь, вываливаясь из машины. — Даже если я не успею уйти, выйду ночью. Мне тут больше делать нечего. Всё сказано и мосты сожжены.

— Тогда жду.

Проследив за тем, как красный «комарик» въехал на территорию резиденции Верещагиных, подошла к забору и ловко перелезла через него, спрыгивая на газон.

Быстро пересекла двор, юркнула в дом через чёрный ход, выдыхая, замирая, прислушиваясь к гулкой тишине.

Скрежет и тяжёлый удар, эхом пронёсшийся по всему дому.

— Да чтоб тебя! — Чертыхнулась я, чувствуя, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди от неожиданности.

Часы отстукивали прожитые мгновенья жизни, а я уже неслась вверх по лестнице, придя в себя от шока, влетая в кабинет отца, врубая свет.

Сейф. День рождения мамы. Бинго! Пара пачек охристого цвета евриков по пятьдесят. Стол отца, вскрывая каждый ящик, пока в последнем, около самой стенки не нашла свой телефон. Щелкнув на экран, улыбнулась, двадцать процентов. Пока хватит, потом у Таньки заряжу. И дальше по столу, по бесконечным ящикам в поисках своих документов, уже под звуки и крики, несущиеся со двора:

— Отцепить дом! Обыскать всю территорию! Найти ее, где бы она ни пряталась! — Гремел голос отца.

А я перерывала все бумаги. Руки уже тряслись от шарахающего адреналина, но останавливаться было нельзя. Мне нужны мои документы!

— Ну давай же! — Шипела я, обдирая пальцы, срывая ногти. — Давай! Твою мать! Йес!

Я нашла небольшую папку из прозрачного пластика. Папку, которую его люди забрали из моей квартиры. Схватив её, навела порядок, уничтожив все следы своего пребывания здесь, и выскользнула из кабинета, уже слыша тяжёлые шаги отца, поднимающегося по лестнице.

Я еле успела прошмыгнуть в свою комнату и спрятать всё в своём тайнике до того, как услышала приглушённый голос в коридоре:

— Да! — Раздражённо сказал отец, судя по всему, разговаривая с кем-то по телефону. — Не волнуйся, сынок. Конечно, я не поверил ни одному её слову. Я слишком хорошо знаю свою дочь! Я рад, что её безобразная выходка не разрушила наши договорённости. Я тоже надеюсь на то, что она станет хорошей и послушной женой. Ты прав, бабе нужна твёрдая рука, особенно такой сумасбродной, как Стефания. — Глухой напряжённый смех. — Всё в твоих руках. Не волнуйся, мой мальчик, как только мои люди её найдут, я тебе сообщу.

Я стояла, прижавшись к дверям, и не могла в очередной раз понять: за что? Почему мой отец меня продал? Просто избавился, как от балласта, выбросив из своей жизни. Слёзы обиды текли по щекам, в груди всё разрывалось от боли.

Дождавшись, пока дверь за отцом закроется, я тихо вышла из комнаты и спустилась в оранжерею, сев на качели, попытавшись отключить боль, раздирающую душу.

Именно там меня и нашли его люди, вытянув из зелёного оазиса, который был когда-то любимым местом для нас с мамой.

Жёсткая, грубая отповедь отца, его ненависть в каждом ударе кулака об стол.

— Ты выходишь замуж! — Слова хлестали меня, но боли уже не чувствовалось. Внутри всё умерло. — Маленькая дрянь! Ты опозорила меня! Хорошо, что твой будущий муж отнёсся к твоей дикой выходке понимающе, списав это на нервы!

— Ну ещё бы! — Процедила я, стоя перед ним в окружении пингвинов, как преступница рядом с расстрельным взводом.

— Свадьбу было решено перенести на конец осени! — Убивая дальше, приказным тоном расписывая даже не мою, а свою жизнь, где я всего лишь средство для осуществления его амбиций.

— А чего не завтра-то? — Хмыкнула я, рассматривая сорванные ногти. — Ему так не терпелось изнасиловать твою дочь, что просто не вериться, что этот извращенец решил дотерпеть до конца осени.

— А ему и не придётся! — Рявкнул отец, окончательно размалывая меня до основания. — Через два дня ты переезжаешь к нему! Пусть он сам занимается твоей охраной! А сейчас живо в комнату!

Я шла по коридору оглушённая, просто уничтоженная. Слёзы капали с подбородка на изодранное платье, которое я даже не успела с себя снять. И сейчас оно было символом моей жизни, сломанной, искалеченной чужой волей и приказом. Войдя в свою спальню, скользнула глазами по выдвинутым ящикам стола и раскуроченной мебели. Они перевернули комнату вверх дном, выискивая всё, что хоть как-то могло связать меня с внешним миром. Скосив глаза на комод, увидела, что его нижнюю панель, в отличие от вывернутых ящиков, никто не тронул. Не оборачиваясь, вышла на балкон и закурила, не обращая внимания ни на что, ожидая, пока дверь захлопнется и в замке провернётся ключ. Ещё немного. Пара часов. Пока все успокоятся, пока уснут и вот тогда…

Ухмыльнувшись, выпустила колечко дыма в ночное небо.

— Не я начала эту войну, папочка… Ох не я…

Часы пробили два часа ночи. Откинув одеяло, встала и подошла к двери, прислушиваясь к тишине, царящей в коридоре. Закусив губу, медленно открыла дверь в гардеробную, зная, что если её дёрнуть, то она скрипнет. Протянув руку, достала кроссы и натянула их на ноги, поднимая приготовленный рюкзак, кидая в него ноут, бабло, доки и ключи. Телефон сунула в карман и выскользнула на балкон, перевешиваясь через перила, вглядываясь в темноту сада, слушая очумевших от жары сверчков.

А потом тенью, цепляясь за шпалеру, соскользнула вниз, аккуратно приземляясь на мягкую землю клумбы под моими окнами, замирая, снова вслушиваясь в тишину и короткими перебежками, от дерева к дереву до забора.

Уже цепляясь за выступы на стене, обернулась, оглядывая махину резиденции, погружённую во тьму, смахивая проклятые слёзы, не понимая, почему мне всё равно больно? Почему я жду его любви? Почему ещё надеюсь, что там, под всем этим панцирем ещё есть мой отец? Отец, который катал меня на плечах и учил плавать, который решал со мной сложные задачки и мазал коленки зелёнкой? Он же не мог исчезнуть без следа? Ведь так не бывает!

— Ну и пусть! — Всхлипнув, последний раз сморгнула слезы и перемахнула через забор, уходя, вычёркивая их всех из своей жизни.

Как выглядит мечта? У меня она выглядела так. Яркое солнце, бьющее в глаза, сотня людей, которые смотрят на меня, щелчки фотокамер в гулкой тишине и мой голос:

— Я, Зимина Стефания Альбертовна, поступая на службу в органы государственной безопасности, торжественно присягаю на верность Российской Федерации и ее народу! Клянусь при осуществлении полномочий сотрудника органов государственной безопасности: уважать и защищать права и свободы человека и гражданина, свято соблюдать Конституцию Российской Федерации и федеральные законы; быть мужественным, честным и бдительным, не щадить своих сил в борьбе с преступностью; достойно исполнять свой служебный долг и возложенные на меня обязанности по обеспечению безопасности, законности и правопорядка, хранить государственную и служебную тайну. Служу России, служу Закону!

Пальцы тряслись, они взмокли в белой перчатке. Я боялась, что рука просто разожмётся, и папка с присягой позорно упадёт на асфальт. Но в груди всё пело. Я это сделала. Сделала, несмотря ни на что! Я победила их всех!

Отсидев почти месяц под самым носом у отца, в каких-то ста метрах от него и его верной своры, в очередной раз подтверждая простую истину: хочешь хорошо спрятаться, прячься рядом, под самым носом у врага. Каждое утро Татка вывозила меня из дома скрюченную в багажнике своей машины. Так, на всякий случай, чтобы не дай бог! И пёрла до самой академии, где я блестяще прошла все проверки, собеседования, сдала нормативы по физической подготовке и прошла полиграф. И вот последний шаг, после которого отец меня уже не достанет, несмотря на все свои связи.

Глазами выхватила Таньку в толпе родителей. Мда… Танька за последний месяц стала мне почти матерью. Вытирала слёзы и тихо говорила, что всё у меня получится, гладила по волосам. Ругалась, когда я начинала опускать руки и ночами выть на луну от дикой тоски и одиночества. Смеялась вместе со мной, когда я, сжав сердце в кулак, следила по вечерам за отцом, как он ходил кругами по своему кабинету и замирал, глядя иногда прямо на меня, задумчиво курил и разговаривал с кем-то по телефону, со злостью впечатывая кулак в стену. И вот сейчас рядом со мной снова была она, подруга, глаза которой светились гордостью, а не отец.

Танька, как и положено по схеме богатых и знаменитых, пошла по шаблону во «ВШУ» с тем расчётом, чтобы потом уйти в академку. Если её план выгорит, то уже к концу этого года, максимум следующего, она уже должна будет родить своей свекрови наследника, так как на своего сына мадам уже не делала ставок.

Улыбнувшись Таньке, положила папку с присягой на стол и, развернувшись, опустилась на одно колено, целуя знамя.

Ну вот и всё! Теперь я для тебя недосягаема, папочка.

Уже потом, обнимаясь с Танькой, рассматривая фото и видео, которые она наснимала, включила свой старый телефон, наконец сняв блокировку. Сообщения сплошным потоком, с угрозами, подкупом, неприкрытой лестью и гнилыми компромиссами, но, даже лёжа на узкой казарменной кровати, я бы ни за что не пошла на них, потому что не верила ни единому слову.

И каждый день я доказывала себе, что чего-то стою. Стою без его денег, власти и связей, став самой лучшей, всегда впереди всех на шаг, всегда не оглядываясь. Больше мужчина, нежели женщина. Меня ставили в пример, и я видела недовольные ухмылки мужиков, их подколы и шёпотки, но мне было параллельно. Я знала, что это зависть, даже когда после первого семестра их мужской шовинизм сменился уже не скрываемым интересом ко мне как к женщине, даже тогда я ещё сильнее выстраивала вокруг себя стену.

— Эй, Зима! Это правда, что о тебе говорят?

Оглянувшись, смерила презрительным взглядом курсанта третьего курса.

— Смотря что? — буркнула под нос, поворачивая в сторону академической библиотеки.

На носу зачёты, на носу моё выступление, да и ещё херова прорва заданий, которые я грузила на себя, как ломовая лошадь. И это, кроме того, что была старшиной группы и отслеживала каждого, не давая спуску и поблажек никому, за что меня ненавидели, но уважали. И сейчас всякие подкаты, причём не прикрытые ничем, меня больше уже бесили, нежели умиляли, как это было в начале.

— Так мужики говорят, что у тебя яйца будут побольше, чем у ректора. — хохотнул он, преграждая мне путь. — Дашь посмотреть?

— Всенепременно. — хмыкнула я, толкая тяжёлую дверь в библиотеку, проскальзывая в неё, подходя к стойке и вбивая в комп нужную мне литературу списком, отмечая, что и где лежит. — Тебя на какое записать? — спросила, не глядя на придурка.

— Ты о чём? — хмыкнул он, пялясь на мой зад, обтянутый форменной юбкой.

— О ректоре. — пожала плечами, продолжая щелкать пальцами по клаве. — Я сейчас закончу и запишу тебя на личную встречу с ним.

— На кой хер? — у горе-подкатчика отвисла челюсть. Он смотрел на меня и тупо хлопал глазами.

— О ректоре. — пожала плечами, продолжая щелкать пальцами по клаве. — Я сейчас закончу и запишу тебя на личную встречу с ним.

— На кой хер? — У горе-подкатчика отвисла челюсть. Он смотрел на меня и тупо хлопал глазами.

— Ну как же, — закусила губу, чтобы не рассмеяться, — для проведения измерительных работ его яиц. Ты же хочешь сравнить, как я поняла? Так вот, — бросила на него презрительный взгляд. — Сначала измеряешь его причиндалы, а потом, так уж и быть, покажу тебе свои. Даже потрогать разрешу. — Выпучила глаза, захлопала ресницами и сложила губки бантиком. — Чтоб уж наверняка. Ну так как, курсант третьего курса Святкин? — Достав из кармана телефон, щёлкнула на закладку «Приёмная ректора». — Среда устроит? — Пальцы побежали по клавишам. — Свят-кин. Третий курс. Одиннадцать ноль-ноль. Готово! Ах да, — снова выпучила глаза и прикрыла пальцами открытый рот. — По какому вопросу! Чёрт! Тааак, хм… боюсь, что в стандартных запросах такого варианта нет. Что же делать, Сват? Ах да, агенты Кремля не сдаются! Мы просто вобьём нужный нам вопрос. А то вдруг у кого-нибудь ещё появится такое желание: измерить яйца рек-то-ра. Всё, готово!

— Ты чего, совсем рехнулась! — взвыл Святкин. — А ну отдай телефон, бешеная сука!

Резкое движение и незамедлительный удар в сонную артерию, от которого он захрипел.

— Ещё раз протянешь лапы, сделаю маминой дочей! — рявкнула я, засовывая телефон в карман. — Всё понятно? А теперь шагом марш из библиотеки! Ещё раз подойдёшь и точно окажешься на приёме у Митрофанова.

— Ты пи**ец отмороженная. — потирая шею, прохрипел он, наконец отваливая от меня.

— Какая есть. — шикнув под нос, направилась к стеллажам, выискивая всё по списку. Зависая в книжной тишине до самого вечера.

Смешно сказать, но этот последний случай, наконец, отвадил от меня всех любителей острых ощущений на долгое время и подарил прозвище, которое ещё долго гуляло в стенах академии: Зима с медными яйцами.

И снова день за днём, неделя за неделей. В постоянной гонке сама с собой, до изнеможения и белых мух, до падения в отбой носом в подушку и мгновенной отключки без снов, в липкую пустоту. Парад на девятое мая, и я вышагивала по Красной площади, как отличница и лучший курсант первого года обучения.

Фото на доске почёта. И вроде достигнуто уже всё, что можно, вот только чувства удовлетворения так и не наступало. Я знала, что у Таньки была свадьба. И меня даже отпустили по просьбе Танькиного отца, но… Я просто приехала к ней, чмокнула в щёку, подарила подарок и, взглянув на её нерадостное лицо, в очередной раз поняла, что сделала всё правильно.

— Тат? Ну ты чего?

Мы стояли у неё на балконе и курили.

— Дааа… — потянула она, глядя в никуда стеклянными глазами. — Забей! Просто всё как-то… — Она пожала плечами. — Глупо. Очень глупо. Слушай, а что твой отец?

— А чего с ним сделается? — пожала плечами, затягиваясь. Думать о нём, как и говорить, было очень больно. Вроде и отболело. А вот хрен там! Нет-нет, как стрельнёт болью и обидой, хоть плачь. — Ненавидит, как и ненавидел, если не больше. Ты знаешь, он ведь даже в ментовку обращался с заявлением, чтобы они меня, такую суку неблагодарную, домой вернули.

— Да ты что! — вздёрнула Верещага бровь, оглядывая меня своими глазищами. — И как, помогло?

— Угу! — ухмыльнулась я, пиная ногой балюстраду, разворачиваясь спиной и запрокидывая голову, встряхивая волосами. — До хрена и больше! Его просто послали, тактично объяснив, что я совершеннолетняя и могу делать то, что считаю нужным. Тем более, я учусь, а связываться с академией себе дороже. На этом всё и заглохло.

Опустив голову, посмотрела на неё. Танька была невероятно красива. Высокая, стройная, с большой красивой грудью, узкой талией. Всё это очень искусно подчеркивало свадебное платье, сшитое по её эскизу. Когда-то Татка хотела стать модельером, но её отец обрубил эту идею на корню, заявив, что ноги его дочери не будет в этом шалаво-бизнесе. Хотя её личико… Да уж…

Высокие скулы, идеальные брови, глаза с лисьим разрезом изумрудно-травянистого цвета, обрамлённые длиннючими ресницами, маленький аккуратный носик и губы, о которых она говорила, что с такими губами только минет делать. И вот всё это доставалось тому, кому на сию красоту было плевать с Эйфелёвой башни.

— А ещё он пытался… ректора подкупить. — выдохнула я, зажмуриваясь, снова окунаясь в пучину стыда. Вселенского стыда, как тогда, когда я узнала о его поступке.

— Да ты что? Серьёзно? — Татка аж закашлялась от удивления.

— Ммм… Я до сих пор в шоке. Но теперь он туда не сунется. — пожав плечами, стекла по стеночке, усаживаясь на попу и вытягивая ноги. — В академии сказала, что если он ещё раз туда нарисуется, то будет разбираться с прокуратурой за попытку дачи взятки должностному лицу. Так что, я теперь как в танке. Мне даже не дует.

— Счастливая. Слушай, а у него есть постоянная любовница? — глухо спросила она.

— А хрен его знает. — цыкнула я, опуская голову на подтянутые к груди колени. — Есть, нет, меня это ни с какой стороны не колыхает. А тебе зачем? — спохватилась я.

— Да так. — пожав плечами, Танька развернулась и ушла в комнату, где на столе уже минут пятнадцать раздирался её телефон. — Не обращай на меня внимания, — беря трубку, бросила она. — Да? Отлично! Буду ждать машину. Поняла вас. Подъеду к ЗАГСу сама.

Отложив телефон, она упёрлась руками в стол и замерла, опустив голову. Нервно жуя губы.

— Да и на хер! — в конце концов, рявкнула она, выпрямляясь, натягивая на лицо улыбку. — Вот видишь, — глухо прошептала подруга, и я расслышала, первый раз в её голосе слёзы. — Мой женишок даже заехать за мной не в состоянии. И будущая свекровь в приказном порядке заставляет меня ехать на Кутузовский самой, надеясь на то, что хоть туда её сынок нарисуется без опозданий и в адекватном виде. Ты меня проводишь, Зима?

Она посмотрела на меня убитым взглядом маленького оленёнка, что я просто кивнула, не в силах ей отказать, считая просто паскудством бросить её в такой момент.

В машине с невестой до ЗАГСА. Накачиваясь шампунем, как в старые добрые времена, да вот только мы уже были другими. Для нас взрослая жизнь оказалась ни фига не праздником жизни, а какой-то гонкой по пересечённой местности, с гранатой, у которой Бог выдернул чеку. Но и хрен бы с этим, если бы не одно обстоятельство. Я бы даже не обратила на это внимания, если бы не Танькина рука, которая внезапно напряглась.

— Тебе нужно уходить, Стэф. — глухо прошептала она, пристально глядя в окно. — Давай быстро, перелезай через меня и выходи.

Я проследила за её взглядом и чертыхнулась. У тротуара, прямо напротив входа в ЗАГС, стоял внедорожник моего отца.

— Да ну на! — застонала я, перелезая через Таткины колени, открывая дверь лимузина и выскальзывая на проезжую часть, тут же тормозя проезжающего мимо бомбилу. — Всё, давай, Тат! — махнув рукой Верещагиной, занырнула в тёмный салон, задавая себе только один вопрос: откуда отец узнал, что я буду с Танькой на Кутузове?

Отстрелявшись по всем экзаменам, я стояла у кабинета кастеляна.

— Ну что, курсант второго курса Зимина, на вольные хлеба?

Евграфыч, милый мужчина лет сорока, улыбнулся, забирая и подписывая обходной лист, приложив его прямо к стене послюнявленным карандашом.

— Есть немного. — улыбнулась я.

— Квартироваться-то где будешь?

— Пока не знаю. — пожав плечами, глянула в окно.

Июнь шпарил за тридцатку, и я уже вся взмокла. Хотелось встать под ледяной душ и рухнуть в кровать. Выспаться! То, чего я хотела до безумия. Моё желание до трясучки, то, что мечтала сделать весь учебный год, и сделать это в одиночестве, с включенным в сеть ночником и раскрытой книгой, лежащей на моём животе.

— В приёмной-то работать не будешь?

— Нет. — мотнула головой, забирая листок.

— Тогда давай, курсант Зимина, до следующего учебного года.

— До свидания.

Выйдя из здания академии, запрокинула голову и, зажмурив один глаз, криво улыбнулась, вглядываясь в жёлтый диск солнца до белых зайчиков в глазах. Телефон запиликал ожидаемой трелью, глянув на часы, спустилась вниз, выуживая его из кармана.

— Да? Ммм, хорошо. Через пятнадцать минут подъеду.

Поймав первое подвернувшееся такси, назвала адрес и, откинувшись на спинку сидения, закрыла глаза. Свобода! Два месяца… Стоп! Не то, что два, а чуть больше месяца, но всё же. Уже вчера я договорилась о работе с чёрной зарплатой. Официально мне устраиваться было нельзя, а вот неофициально… Так что работа официантки подходила просто идеально! Вышел на смену — получи свои тугрики. Кабак — одна цена, рестик — другая, детское кафе — третья. Обслуживать вечеринки и банкеты со свадьбами-похоронами — тут всё понятно и так.

А сейчас квартира. Возвращаться в квартиру мамы было бы верхом безумия, это было равносильно тому, что я просто бы явилась к отцу в кабинет. Я была более чем уверена, что там постоянно кто-то дежурил из людей папочки. Да и пожалуйста. Денег у меня хватало: то, что я тиснула у отца, да и повышенная стипендия накапала так нехило на мою карту, до которой отец уже не мог добраться.

Такси дёрнулось и остановилось. Проводив его глазами, подняла голову, оглядывая обычную блочку.

— Второй подъезд, четвёртый этаж. — повторила я, отсчитывая подъезды, ныряя под козырёк.

Уже поднимаясь на этаж, я поняла, что это моё. Молодая девушка-хозяйка, больше похожая на весёлого телепузика, открыла дверь, как только мой палец коснулся пимпочки звонка.

— Добрый день, проходите! — улыбнулась она, отступая в сторону, придерживая огромный живот двумя руками.

Уже через пять минут я ходила по комнатам, держа в руках большую кружку с горячим шоколадом.

— Квартира тёплая, окна выходят на обе стороны. Везде стоят счётчики. — щебетал телепузик.

А я уже мысленно вешала занавески, те, с большими красными маками, которые ещё вчера увидела и заказала на маркетплейсе. Открыв дверь в туалет, замерла, увидев кошачий лоток.

— Ой, простите! — всплеснув руками, молодая женщина наклонилась, собираясь его забрать.

— А можно…? — прошептала я, сама не понимая, зачем я это делаю.

— Оставить лоток? — подняв бровь, хозяйка улыбнулась.

— Кошку? Я бы наверно хотела…

Чёрт! Зачем? Сейчас меня попрут отсюда вместе с гипотетической кошкой и занавесками с маками.

— Кошку? Конечно можно. Обожаю кошек! Конечно, я вам оставлю лоток, он намытый. Думала забрать, да забыла с переездом и вот с этим совсем. — она провела ладонями по животу. — Ну так как? Берёте?

— Конечно.

Договор на долгосрочную аренду был подписан практически мгновенно. И уже через пять минут я стояла у окна и махала рукой вслед выезжающему со двора «Гелику», на котором за беременной хозяйкой приехал муж.

Решив, что все свои вещи, господи, вещей-то тех было! Два целлофановых пакета с ручками и сумка с ноутом, я заказала еду с доставкой и пошла в душ, из которого вылетела уже через пять минут. Звонок дребезжал, как ненормальный. Вылетев в коридор, кое-как обмотавшись в полотенце, глянула в глазок и присела. Что-то лохматое, небритое меланхолично жевало губы крупным планом. И только я решила, что гость в подъезде безопасен, как началось светопреставление. Небритое нечто шарахнуло ногой по двери со всей дури и заголосило:

— Анька! Открывай, зараза! Думаешь, замуж вышла за богатого хера и бывший муж на хрен теперь не нужен? Открывай, шлюха!

Гулкий удар кулаком в дверь прошёл волной по прихожке.

— Ах ты сволочь! — прошипела я, вспоминая хозяйку, которая так мило мне улыбалась, и не могла представить её рядом с этим неандертальцем.

Срывая с себя полотенце, я ломанулась в комнату, натягивая на себя зелёную боксёрку, влезая в джоггеры, завязывая мокрые волосы в хвост и скручивая на конце тугой узел. Пипец! Ну просто Лара Крофт! Уже у самой двери я влезла в армейские ботинки и прислушалась.

Возня за дверью продолжалась, но к пьяному нытью присоединился ещё один голос. Низкий, вибрирующий, проносящийся по коже, поднимающий волоски на затылке:

— Да брось ты это, Факир. Какого хера так расклеился? Ни одна баба этого не стоит. Сейчас отпуск закончится, и рванём с тобой опять в окопы.

— Соболь, да ты пойми! — икнуло, судя по всему, небритое чудо. — Эта с*ка меня не дождалась! Меня! Вот ведь паскуда! Замуж выскочила за этого гандона штопанного.

— Да и забей ты на эту шалаву! — рыкнул второй голос.

— Эээ, не скажи. Анька не шалава. Она беременна от меня. Ты понимаешь, брат, от меня беременна!

Очередной удар в дверь был настолько неожиданным, что я подпрыгнула на месте, шарахнувшись лбом о ручку двери.

— С*ка!

Ну всё, достали! Рванув на себя дверь, вылетела на площадку.

— А ну пошли отсюда на хер! — гаркнула я на весь подъезд.

— Оп-па! — ухмыльнулся забулдыга, приседая на полусогнутых и разводя руки в сторону. — Вот это номер. Ты смотри, какая цаца у нас тут, кэп, прямо пэрсик.

Я сфокусировала зрение и икнула. Бог ты мой! Во что я опять вляпалась. Прямо передо мной стоял двухметровый детина, рядом с которым я смотрелась клопом-недомерком, пыхтя ему чуть ниже пупка, если не сказать точнее, куда именно я ему дышала. В замызганной, попахивающей кошачьей мочой тельняшке, разодранной до того места, куда я, собственно говоря, и дышала. Груда мышц, забитых синей тушью, которая воняла алкоголем так, словно в одиночку выбухала, по меньшей мере, алкогольный супермаркет. И это только тот, который стоял передо мной. Больше всего меня впечатлил второй детина в военной форме, стоящий ко мне спиной. Мельком глянув на погоны, хмыкнула.

— Постыдились бы, товарищ капитан! — рявкнула я, отталкивая тянущуюся ко мне мужскую руку. — А ну, отвали, пока не прибила!

— Соболь, ты слышал? — заржал забулдыга. — Меня цаца прибить хочет.

А вот дальше произошло что-то вообще не поддающееся моему объяснению. Я даже пискнуть не успела, как вместо только что покачивающегося алконавта передо мной появился терминатор, который одним неуловимым движением просто подхватил меня за талию и перекинул через плечо, пребольно приложившись огромной ладонью по заднице, да так, что я взвизгнула от неожиданно обжигающей боли, выбившей из глаз слёзы.

— Ну вот и всё, цаца. — хмыкнул неандерталец. — Разозлила ты дядю Стёпу. Придётся теперь чьему-то ротику очень сильно постараться, чтобы дядя Стёпа стал опять добрым и, может быть, оттрахал такую стерву пару раз по всем правилам, чтобы пищала от кайфа!

— Отпусти, ублюдок! — извиваясь ужом на широком мужском плече, зашипела я, впиваясь зубами в солёную, задубевшую, как у носорога, кожу.

— Горячая цыпочка! — заржал громила, снова припечатывая ладонью мой зад. — Я тебя потом тоже укушу, да так, что орать будешь на весь подъезд. Кэп, ты с нами, думаю, её дырочек на нас двоих хватит.

Думай, думай, Зима! Нужно что-то сделать, иначе эти алкоголики тебя просто раскатают на двоих в соседней квартире, и то, если там нет кого-то ещё. Расслабившись, я скользнула рукой по штанине до кармана, в котором должна была быть… Есть! Я чуть не описалась от счастья, аккуратно выуживая из штанов тонкую, острую и длинную булавку. Куда её всадить? Так, чтобы и больно, и в сосуд не попасть. Скосив глаза, охнула, он уже почти входил в квартиру. Времени не было. Если бить, то бить сейчас. Сцепив зубы, зажав булавку между пальцами, шарахнула его в плечо той самой руки, которой он придерживал меня.

— Ах ты маленькая тварь! — взревел он, ослабляя хватку, выпуская меня, зажимая рану.

Я кубарем скатилась с мужского плеча, приложившись своими многострадальными ягодицами о бетонный пол со всей дури. До белых искр из глаз. Челюсти громко клацнули, прикусив язык, я взвизгнула и, быстро перевернувшись на четвереньки, рванула в свою квартиру, как заправская гончая, почти не касаясь руками пола.

— А ну стоять! — несся мне в спину громовой рык.

Влетев в прихожку, еле успела закрыть с грохотом дверь и щёлкнуть замком, прижимаясь к полотнищу спиной, закрывая глаза, закусывая губы, стекая вниз. Удары тяжёлых кулаков обрушились на дверь, и та протестующе затрещала. Мама дорогая, ещё ударов пять, и он её просто снесёт с петель.

— Отставить, старлей!

Господи, а это ещё что такое? Мне показалось, что даже лампочки замигали от вибрации низкого, какого-то глубинно-глухого голоса, который проникал в меня ультразвуком, заставляя сердце сходить с ума, то замедляясь, то улетая пульсом в стратосферу.

— Соболь, ну я же... - загундосил пьяный медведь.

— Я сказал, отставить. Кругом и марш в расположение части.

Глухой удар и снова возня в подъезде. Медленно развернувшись, я поднялась, цепляясь за обшивку двери, всхлипывая, почёсывая горящий зад, вставая на цыпочки и прилипая к глазку. Широкая спина в форме, шеврон на рукаве с летучей, мать её, мышью. Охренеть, да откуда ты взялся?

Зажав рот руками, я вглядывалась в полутёмный подъезд, пытаясь разглядеть ещё хоть что-то, но без толку. Сначала спина полностью перекрывала видимость. А потом она просто исчезла. Звук захлопнувшейся двери сразу дал мне понять, что неандертальцы ушли квасить дальше. А я, постояв у двери ещё четверть часа, наконец отлипла от глазка и, стащив с ног тяжёлые ботинки, поплелась в спальню, даже забыв про доставку, про тихо поскуливающий желудок, в котором не было ни черта с утра, кроме кружки горячего шоколада. Рухнув на кровать, я даже не заметила, как уснула, уткнувшись носом в подушку.

Меня рубануло так, что я уже не слышала звонка курьера, как и тихого разговора под своей дверью, не слышала будильника, не слышала ничего, пока уже на следующий день не открыла глаза, улыбаясь, потягиваясь, жмурясь от солнечных дорожек, бьющих в глаза.

Как же хорошо! Скосив глаза на будильник, замерла, покрываясь липким потом.

— Да твою мать! — взвыла я, подскакивая, как ужаленная.

Без двадцати десять! Если я не выйду из квартиры максимум через пять минут, я опоздаю на работу. Опоздаю в первый же день!

Глянув на экран телефона, где светилось сообщение, полученное мной ещё рано утром, прочла:

— Бар «9,5» дневная смена с 10 до 22.00. Строительный проезд. Охренеть! Северо-запад.

Я носилась по комнатам, понимая, что у меня нет ничего, кроме формы курсанта. Да чтоб тебя! Глянув в зеркало, оглядела себя и вздохнула, понимая, что идти придётся так: в боксёрке, джоггерах и армейских говнодавах.

Завязав шнурки и подоткнув их за голенище, забросила на плечо рюкзак и вылетела из квартиры, громко хлопая дверью.

Чавкающий звук раздался вместе с хрустом. Запах китайской лапши забил лёгкие, заставляя желудок взвыть от наслаждения. Опустив глаза, чертыхнулась. Пакет с доставкой стоял в аккурат перед дверью, и, вылетев из квартиры, я ногой раздавила его вчистую. Красный остро-сладкий соус струёй взвился в воздух, как сигнальная ракета, и сейчас стекал по штанине от самого колена.

— Очешуительно, — прошипела я, наклоняясь, пытаясь пальцами смахнуть липкую массу. — Просто очешуительно! — со свистом выдохнула я, понимая, что размазала эту красоту по всей штанине.

Бросив взгляд на часы, застонала, разворачиваясь, снова влетая в квартиру, с олимпийской скоростью приводя себя в порядок в ванной и вываливаясь из хаты, рассчитывая свалить на работу хотя бы со второй попытки, подхватывая с пола измочаленный пакет и выкидывая его в урну у подъезда. Я уже со всей ясностью поняла, что даже если тут появится ковёр-самолёт, мне не успеть.

— Чёрт! — шарахнув ботинком по мусорке, запрокинула голову и шумно вздохнула. — Ну а мне всё по фиг, что в анфас, что в профиль... - пропела, полностью уже отключая голову, понимая, что уже хоть как, но мне придётся смириться с тем, что даже не начав, я уже потеряла работу.

Рёв мотора совсем рядом прозвучал песней и высшим благословением. Открыв глаза, я оглянулась.

— О да! — закатив глаза, хлопнула себя ладонями по булкам. — Ты как всегда непредсказуем и изобретателен. — сквозь зубы прошипела я, вылетая из-под козырька на тротуар.

— Товааарищ капитааан! — подняв руку, махнула вчерашнему алконавту, узнав его по шёврону и погонам.

Мужчина медленно обернулся, опуская ногу в тяжёлом ботинке с подножки.

Ащщ! Меня аж передёрнуло от волны тестостерона, шарахнувшего в грудь. Рука незнакомца медленно поднялась и приподняла визор. Серые глаза скользнули по мне, залипая на груди, обтянутой тёмно-зелёной боксёркой, заставив меня тут же пожалеть о том, что я не надела под неё хотя бы спортивный лифчик. Соски под этим явно не невинным взглядом тут же напряглись и встали торчком. Неудобненько-то как. Но сейчас мне на это было плевать. Пусть таращится, сговорчивее будет, а с меня не будет. Добра-то на три копейки.

— Слушаю вас. — низкий бархатный, какой-то завораживающе-гипнотический голос, от которого меня почти повело и подогнулись коленки.

Мама дорогая, это вот что сейчас происходит? В животе скрутился узел, такой ноющий, ватный, пульсирующий. Тряхнув головой, попыталась сбросить с себя этот внезапный морок.

— Вы не могли бы оказать девушке услугу и...

— Прыгай, блоха. — хмыкнул он. — Времени у меня немного, но пять минут у тебя есть. Надеюсь, тебе этого хватит. Ко мне?

— Что-о?

Глаза просто вылезли из орбит. Это он мне? Да о чём это он вообще? В смысле «Ко мне?» Горло стянуло удавкой. Меня просто коротнуло по всем фазам. Он что, реально вообразил, что вот так, с утра, шлюшку подцепил, которая только и ждёт, чтобы с радостным визгом прыгнуть на его дубину?

— Да Вы что... - слова аж застревали в горле от ярости. — Да Вы что себе позволяете?

Я стояла и хватала воздух ртом, а эта сволочь просто сидел на своём «Харлее» и смотрел на меня, не мигая, как удав на глупого кролика.

— Дееетка, — протянул он, наклоняясь вперёд и кладя локоть на руль. — Это не я к тебе подошёл, а ты ко мне. Вся такая конфетка-расконфетка. Так что решай. У тебя ровно пять секунд. Время пошло.

— Да пошли бы Вы, товарищ капитан, с вашим временем! — рявкнула я, шарахая ботинком по тяжёлому колесу, разворачиваясь и делая шаг.

Упс! А разве такое возможно? Вот сейчас даже законы физики явно не сработали, потому что меньше чем за секунду я оказалась сидящей верхом на его бёдрах с расшерепенными ногами, и мой нос упирался в мужскую грудь, вдыхая запах, от которого голова закружилась, а сердце пустилось вскачь. Запах самца. Без всяких там дольчей и габан, запах тела, мускуса и чего-то такого, чему я просто не могла дать определения. Пока не могла дать.

— Блоха, — прошипел он. — Я так-то мужик спокойный, но злить меня не советую. Те, кто пытался это сделать, уже оформляют инвалидность или вообще о них только по субботам вспоминают. Так что спрашиваю последний раз: ко мне или просто поднимемся на четвёртый этаж? Огромная лапища легла на мой зад и сдавила булочки до боли, причём обе сразу.

Господи, если он везде такой огромный, я не завидую его жене. Бедняжку, наверно, после каждой ночи с ним штопают. Мне нужно бежать от него как можно дальше. Хрен с ней, с этой работой. Уволят, так уволят, зато буду живой, а вот тут мои шансы выжить стремились к нулю с катастрофической скоростью.

Но при всём при этом я продолжала сидеть на этом медведе верхом, чётко ощущая жар между разведёнными ногами и тяжёлую, явно не мою пульсацию в органе, которого у меня не было по определению, упирающегося прямо мне в… мама дорогая! Да у меня там потоп. Хоть бы штаны не промокли насквозь, вот ведь где стыдобища-то будет. Но я всё сидела и хлопала глазами, уже не думая ни про работу, ни про свою жизнь, ни про что, потому что в какой-то миг весь окружающий мир сжался до двух серых колодцев в узком окошке визора.

Уже окончательно теряя связь с реальностью, я тихонько выдохнула:

— Мне на работу… Надо… Опаздываю…

Он ещё раз осмотрел меня, задерживаясь взглядом там внизу, где было ох как горячо и мокро, во всяком случае у меня.

— Детка, в таком виде ходят только на одну работу. — хмыкнул он, поднимая голову, снова глядя мне в глаза. — Но время явно не то, так что считай, что первого клиента ты уже нашла. А если подождёшь меня, я займу тебя до самого утра.

— Пожалуйста! — я всхлипнула, достав из арсенала самое беспроигрышное оружие.

Мужчина замер. Лапища, продолжающая лапать мою задницу, напряглась, вся так же продолжая выбивать все мои фазы одну за другой. Тяжёлый вздох. Он поднял глаза и посмотрел куда-то выше моей макушки, а потом махнул головой назад.

Вот спасибочки!!! Определив этот жест безошибочно, я попыталась соскользнуть с мужских бёдер на тротуар, но тут же была остановлена. В смысле?

— Через меня, кукла. — хриплым, срывающимся голосом прошипел он.

И я-то, вот ведь дура! решила, что это он по доброте душевной мне предложил перелезть через него, пока не поняла, на кой хер это ему понадобилось.

Для начала, чтобы просто перенести вес, мне понадобилось впечататься в него так, что я охнула, тут же ощутив толчок его дубины в аккурат между ног. На что моё тело ответило молниеносно, судя по тому, как активно задышал зверюга носом, а я почувствовала мокрое бельё между ног. Попытавшись сделать всё быстрее, я лишь ещё интенсивнее задёргалась на его бёдрах, даже на секунду не задумываясь о том, как мы выглядим со стороны, пока проходящая мимо нас кошёлка не процедила:

— Бессовестные, посреди белого дня! А ещё военные!

Подняв глаза, я чуть не взвыла. Зверюга просто сидел и наблюдал за мной с самым невинным, хотя нет, не невинным. Невинности в его взгляде было столько же, сколько алмазов в моей заднице. Это был самый дьявольский, самый порочный взгляд, который я когда-либо видела.

— Может всё же к тебе? — хмыкнул он, в очередной раз сжав мои булки.

— Угу, щас! Мечтай! — рявкнула я, наконец переползая назад и тут же понимая свою тактическую ошибку. Ошибку, блин!

Моя нога просто скользила по нему, явно возбуждая ещё больше. А вот интересно, как это называется? Если ртом — минет, если в задницу — тоже вроде как понятно. Тут всё так же, как и с передом. А вот ногами это как? Ну не футбол же!

Ой, бля! Что за дурь лезет мне в голову? И вот, когда я уже всей длиной своей ноги прочувствовала всю степень его желания, идиотская мысль бомбанула в голову так, что я хихикнула. Осторожно приподняв ногу, я уже было примерилась, как тут же одновременно он резко обернулся, уставившись мне прямо в глаза, и обхватил горячей рукой меня за голень.

— Не советую, кукла. — процедил он, прожигая меня взглядом до икоты. — Если не хочешь, чтобы я тебя сейчас просто перекинул через плечо и стащил с байка. Поверь, я даже до твоих дверей тебя не донесу. На хер заморачиваться, вые**у прямо в подъезде. Всё поняла?

Громко икнув, я только и сделала, что кивнула, наклоняясь вперёд, расцепляя пальчиками его руку и осторожно снимая ногу с мужского бедра. Наконец усевшись за широкой спиной, выдохнула.

— Уселась?

— Угу! — буркнула я, обхватывая его руками.

— Чёрт! — застонал он. — Рана! Опусти руки ниже.

Мои ладони скользнули вниз.

— Ещё!

Ещё ниже по охрененно каменному прессу.

— Ещё!

Ладонь легла на внушительный бугор, который тут же дёрнулся, утыкаясь мне в руку. Блин, походу рану задела. Мужчина застонал и наклонил вниз голову.

— Прости-прости... - прошептала я, осторожно поглаживая ладошкой больное место.

— Сожми!

Пальцы послушно сжались вокруг твёрдого, чуть подрагивающего нечто.

— Вот так... Ещё, нежнее.

Странно. Пожав плечами, сдавила чуть сильнее, пока меня не прошибло молнией, пока не осенило истиной, что конкретно я сжимаю!

— Да что б тебя! — рявкнула я, одёргивая руки, убирая их как можно дальше. — Больной на всю голову извращенец! — шипела мокрой кошкой, вытирая ладонь о штанину, борясь с диким желанием вымыть её с мылом.

— Это было охеренно, кукла. — Заржал придурок, выжимая сцепление. — Говори адрес.

Крикнув ему адрес, стараясь перекричать рёв мотора, обхватила его на этот раз гораздо выше опасного места и прижалась щекой к каменной спине, закрывая глаза, вслушиваясь в чёткие, гулкие удары сердца под моей ладошкой и под моим ухом.

Мы летели по дороге, не заморачиваясь пробками, останавливаясь только на светофорах. Я, как последняя идиотка, уже не думала ни о чём. Голова отключилась полностью, я даже не понимала, что пальчики поглаживают грудь этого медведя, а глупая улыбка не сходит с лица. И кто бы мне сказал, что вот эта вот дикость в первозданном виде заставит моё сердце колотиться, как сумасшедшее. Здрасьте, приехали. Да я бы ни в жизнь в это не поверила. Ан нет, вот вам, пожалуйста! И где-то там, в глубине, мне хотелось, чтобы дорога не заканчивалась, а если и закончиться, то...

Стоп! Это вот о чём я думаю? Ведь не об этом же? Да ну нет! Нет, конечно! Вот только горячий узел в животе и тепло, расползающееся от него по телу, говорили об обратном. Моё тело думало только об этом. И все доводы разума, что эта детина просто разорвёт меня, как Тузик грелку, что ему нужна какая-нибудь Брунгильда, больше и выше меня раза в два, на него не действовали никак. Я всё так же сидела и вдыхала полной грудью его запах, даже терлась носом о его спину, как глупый щенок. Стыд-то какой! И уже сворачивая в переулок, где я сегодня должна была работать в баре «9,5», название-то какое идиотское, я думала только о том, что если бы он сейчас решил затащить меня в подъезд, или даже спросил; к нему или ко мне, я бы, пожалуй, уже не сопротивлялась так сильно.

Тяжёлый байк дёрнулся и застыл. Я растерянно смотрела на вывеску над тяжёлой дубовой дверью, из-за которой неслись басы и крики, и продолжала сидеть, вцепившись в мужчину.

— Приехали, кукла. — Он медленно повернулся.

— Да, спасибо. — в каком-то мороке, заплетающимся языком промямлила я, думая только о том, что хочу сейчас только одного: чтобы он снял шлем, понимая, как только я уйду, он растворится, исчезнет в многомиллионной Москве навсегда, а вот мне его из головы будет выкинуть теперь ох как тяжело. Что я там думала о незакрытых гештальдах? М-да-а! По ходу, у меня теперь тоже появился такой. Совсем не закрытый.

Серые глаза прожигали меня, пока я слезала и натягивая чуть слезшие с задницы штаны, я опять похудела, хотя куда уж больше. И так дрищ в военных ботинках. Я чувствовала его взгляд, пока подходила к бару, даже когда глянув на время, выдохнула: стрелка как раз сместилась на десять часов. Мы ехали-то всего пять минут, а мне показалась, что прошла вечность.

Звук закрытой двери слился с рёвом мотора на улице. Ну вот и всё. Покатались и забыли. Но весь день, снуя между залитыми пивом столиками, обслуживая пьяных и полупьяных мужиков, основная масса которых была военными, чувствуя себя не на юго-западе столицы, а почти на передовой, я продолжала ощущать этот прожигающий меня взгляд, уже под вечер начиная злиться на растворившегося в человеческом муравейнике медведя.

— Да чтоб тебя! — рычала я, тягая тяжеленные подносы с литровыми кружками пива и вонючей воблой. — Исчезни из моей головы!

Но это было бесполезно. Мне нужно было разрядиться. Только бокс или, на худой конец, стрельбы всегда помогали мне в уборке хлама в моей голове. Но сейчас я не могла сделать ни первого ни второго. Поэтому просто разгоняла в себе злость, отсчитывая последние часы работы, надеясь непонятно на что.

Девчонки, с которыми я перезнакомилась уже в первые пять минут, чирикали, стоя у задней двери и курили, когда вылетев из душного прокуренного бара на заслуженные пять минут отдыха и перекура, я плюхнулась на мешок с мусором, стоящий у задней стенки.

— Стэф, ты сегодня остаёшься в ночную? — спросила Айка, высокая девушка явно восточной внешности, которая непонятно как сюда затесалась, но, насколько я поняла, она была вообще детдомовка, приехавшая покорять столицу и поступившая на бюджет в какой-то крутецкий ВУЗ. — Сегодня есть реальная возможность круто подзаработать. Кто-то снял на сегодняшнюю ночь весь бар. Будет вечеринка. Я слышала, даже баб пригласили из «Холли-Поппи».

«Холли-Поппи». Скандально известный стрип-клуб, который себя позиционировал именно как стрип, хотя, по слухам, от стрипа там была только их позиция, но даже эта позиция чаще всего была на коленях.

— Что за вечеринка? — подкуривая спросила я.

— Без понятия. — пожала Айка плечами. — Я так, краем уха слышала, что вроде как военные.

Опять военные. Да что же мне так на них прёт-то сегодня? Точно уже ощущаю себя на линии фронта, куда ни плюнь, везде они.

— И что за навар? Так-то по фиг, но интересно.

— Рокси сказала, что утром каждой в руки по десятке. Но с мужиками в подсобке не трахаться. Приспичит, дуй в сортир, а ещё лучше на улицу.

Я ещё час мотылялась между столиками и жевала губы, думая, надо оно мне или нет. И под конец, когда уже вышибалы очень аккуратно выпроваживали засидевшихся клиентов, а на сцене крепили пилоны, подошла к Рокси, сорокалетней блондинке, хозяйке бара с огромной грудью, про которую обычно говорят: на одну ляжешь, другой накроешься, и сказала, что остаюсь на ночь, отрабатывая своё минутное опоздание. Да и баблишко, по-любому, лишним не бывает.

Вот где были в тот момент мои мозги? Загадка, которая так и осталась для меня загадкой, без хоть сколько-нибудь вразумительного ответа.

Завернув за угол, подкатил к тротуару и заглушил двигатель. Стянув с головы шлем, лёг грудью на руль, прикрывая глаза. Да какого хера происходит? Ещё вчера, как только эта пигалица выскочила в подъезд, всё пошло по одному месту. Меня будто оглушило, словно кто-то раскалённым добела прутом провёл по спине от задницы до холки. Хотелось схватить мелкую занозу, перекинуть её через плечо, как старлей, унести подальше, а потом.

— Да ну на! — сквозь зубы прошипел я, чувствуя болезненный стояк. Бабы уже давненько не скакали на моём коняхе, и сейчас дефицит женского внимания ощущался как никогда, бомбя по башке болезненной эрекцией.

Достав из кармана телефон, хмыкнул, листая записную книжку: Лерка, Вася, Милка, Твикс… Ухмыльнулся, вспоминая сестёр-близняшек и то, что мы творили с ними, зависнув у меня на хате почти на неделю. Конец уныло дёрнулся.

— Потерпи. — хмыкнул я, бросая взгляд на кожаного революционера, который уже не мог жить по-старому.

А хер ли? Открою мужской секрет. Да, мы с ним разговариваем. Стрёмно, когда иногда за тебя принимает решения штука без мозгов. Так что… приходится его очеловечивать, чтобы было не так обидно.

— Как насчёт… — палец замер. — Алекса.

Перед глазами шикарная тёлка с полной четвёркой, пухлыми губами, маленькой аккуратной киской и охеренно разработанной задницей. То, что надо. Полный олл-инклюзив.

— Ну что, поработаем? — набирая номер, в ожидании звонка вытянул сигарету и затянулся.

Трубку подняли сразу.

— Привет. — выпуская кольца дыма, бросил я. — Как насчёт зависнуть у меня или у тебя на пару дней?

— Привет, сладкий. — низкий, грудной голос. — Без вопросов. Давно вернулся?

— Меньше суток в городе.

— Ммм, — рваное дыхание в трубке. — Отлично. Вечером на созвоне. Оторвёмся по полной.

Уже сбрасывая телефон, что-то царапнуло. Вот точно херня будет. Хер проссышь какая, но то, что она будет, тут уже как два пальца обоссать. Перед глазами маленькая попка, бесконечные ноги и губы. Охереть. Ох уж эти губы!

Активное шевеление в штанах наглядно доказало, что мелкому Дану эти губы тоже зашли.

— Да твою мать! — по достаточно болезненной тяжести было понятно, что зашли ещё как. Или это он уже зашёл в охеренный ротик, да по самые яйца.

Даже Алекса так не зашла, как эта малявка с этим её:

— Товааарищ капитаааан… — потянул я, вытягивая губы трубочкой, копируя заразу. — Ой, бляяя…

Сплюнув, натянул шлем и рванул к военному госпиталю.

Весь день. Как белка в колесе. После обеда позвонил Якут, обрадовал, с*ка, что сегодня вечером опять пить.

— Соболь. Мы тут с ребятами кабак сняли, как насчёт того, чтобы оттянуться?

— Да я уже вроде как наметил план своего оттяга. — хмыкнул я, охеревая от того, что вместо силиконовой четвёрки перед глазами маленькая аккуратная двоечка, тёплая, своя, сладкая, как самый грязный грех. С сосочками, которые… Криво усмехнувшись, потряс головой, прогоняя морок, который перед глазами весь день, я даже ладошки её до сих пор чувствую. Как они сжали мой конец, который от счастья чуть залп из всех орудий не выдал.

— Товааарищ капитааан. — уже который раз за день, ну не заноза ли? И хочется вырвать, так хер пойми как?

— На х*й твои планы, капитан. — заржал Якут. — Все наши, кто на гражданке, подтянутся, настоящая мужская тусня, бухло рекой, тёлки будут. Весь кабак в нашем распоряжении. А ты решил вот так единолично оттянуться? Ну не с*ка ли ты, кэп?

— Хер с вами. Скидывай координаты и время вражеского налёта. — сдался я, мысленно уже посылая Алексу в задницу.

Тёлка-тёлкой, но мужское братство-это святое.

— Ооо! Другой разговор. К десяти подваливай в Строительный проезд. Там точно не промажешь.

Отключившись, ухмыльнулся. Строительный проезд. Утро. Мелкая пигалица за моей спиной. Н-да-а-а… Если и есть, а он есть, это я знаю наверняка, в жизни пиздец, то он наступил сейчас. У самых охренительных титек второго размера, которые я сожму уже сегодня ночью, которые до утра буду вылизывать, кусая камешки маленьких сосков.

— Не надо было тебе выходить ночью в подъезд, киса. — покачал я головой, прокручивая сцепление. — Ох не надо. Дядю Дана злить очень опасно.

Нужно было доехать до хаты. А там по стандарту: душ, кофе, переодеться. Да и вообще, хоть полугодовую пыль смести. Хотя на хер. Клининг и делов. Пока приволоку её в свою берлогу, там уже всё напидорено будет.

К кабаку подъехал к половине одиннадцатого, по пути, ессесно, зарулив в аптеку. Настоящий разведчик должен быть готов ко всему. Поэтому прикупив сразу пару пачек презиков, предусмотрительно распихал их по всем карманам, чтобы при любом раскладе вытянуть незаметно.

Наши стояли уже у дверей, и видно, что вышли на перекур. Бутылка пива в руках оказалась сразу же, как только байк на подножку поставил.

— Ну как ты, Соболь? Пронесло, как диарея? — хохотнул Якут, хлопая меня по спине.

— Есть немного. — подняв бровь, ухмыльнулся, кивая мужикам, отпивая пиво.

Каждый как брат. Любого за спину поставлю, даже не задумываясь, зная, что собой прикроет, если будет нужно.

— Соооболь! — дверь кабака чуть с петель не слетела, когда из него вырулил Чечен с двумя тёлками в обнимку. — Ты откуда такой расписной нарисовался, хрен сотрёшь?

— Так смотря чем стирать будешь, уравнитель.

Чечен. Двухметровый детина из Грозного, заросший, как колхозные поля под Питером, с полным зашкваром вместо мозгов. Если бы не характер, уже майора бы взял, но… аксиома «приказы не обсуждаются» явно была не для него. До сих пор в ушах стояли его крики:

— А ты мне этого генерала сюда дай, жопой в окоп! Пусть он мне, глядя в глаза, скажет, какого тут прямо, а? Я ему, блять, что горный козёл с крыльями? Незаметно? А ну иди сюда? — за шкварник проводника подтянул и поднял, только ноги в воздухе болтались. — Ну что, с*ка, Сусанин? Тебя здесь расписать, как Аллах черепаху, или скажешь, где тут ваша горная козлиная тропа?

— А тебя хоть чем стирай, ты же как дерьмо на говнодаве: и вроде нет, а шмон стоит. Так, детка, свалила на пока на хер, дяде Тимуру нужно с братом обняться. — шлёпнув по заднице одну из девиц, подошел ко мне, оглядывая меня из-под косматых бровей. — Или сюда, чёрт живучий.

Обнявшись, сжали друг другу руки, толкнувшись плечами.

— Когда обратно?

— Борт в понедельник, а время уже по факту. — прикуривая, бросил я. — Сам-то когда сваливаешь?

— Послезавтра. Так что сегодня полный отрыв, до кровавых мозолей.

Скользнув взглядом по его тёлкам, хмыкнул:

— Жениться тебе пора, Чечен.

— На кой ещё одна жена, когда такие цыпы пропадают? — заржал он, оглаживая ладонью крутой, обтянутый мини зад одной из девиц. — Ну хер-ли тут встали, мужики? Водка киснет!

Сигаретный угар стоял непроницаемой стеной. Знакомые рожи в каждом углу, такое ощущение, что не Москва, а блокпост в Сирии. А главное. Все по-парадке, как только из окопов вылезли, отползав по пустыне на брюхе после марш-броска.

— Соболь, сукин сын, давай сюда! — голос Факира из какого-то угла.

Прищурившись, вглядывался в плотную дымовую завесу. Ни хера не видно.

— Эй, разведка, глаза-то разуй! — довольная рожа вынырнула откуда-то сбоку. — Давай к нам. У нас и водяра и цыпочки. А ещё, — в разжавшейся ладони блеснул ключ. — Рокси дала, как самым дорогим гостям.

— Пока ты её в уголке жарил? — ухмыльнулся я, прекрасно зная все подкаты Факира.

— А чего бабе-то не помочь? — вскинув голову, он бросил мечтательно-телячий взгляд в сторону стойки, где стояла шикарнейшая баба. Такая, какая она и должна быть, из разряда коня и избы, с титьками, что и ребёнка выкормят и мужа успокоят. — Уже пять лет одна. Как Фрол с задания не вернулся, так и всё.

— А ты её успокоитель? — жалко бабу, конечно. Классная она. Всегда выслушает, пропустит по стаканчику, пьяным за руль не пустит, постелет в подсобке, с утра рассолом отпоит, накормит, да ещё и бабла отсыплет, если в кармане пусто. Но полезешь к ней, шею намылит так, что мало не покажется.

До сих пор все охеревали, что она Факирыча к себе подпустила. Пытались многие, да хрен там, кроме проломленной башки-никакого навара. Это сейчас уже никто не подкатывал. Факир мужик серьёзный, прибьёт ни имени, ни звания не спросит, а потом пожмёт плечами и протянет… инфернально так, жизнеутверждающе прямо:

— Бываает. Ибо не хер лезть.

И все уже были в курсе: к Рокси лезть нехер, а то мало ли что «бываает». Вот и сейчас он смотрел на неё как конкретно на свою бабу, хотя вчерашний его заёб вообще никто не отменял. Рвануло у него знатно крышу. Ну ушла баба, да и хер ты с нею. Такого добра на каждом углу на любой вкус и цвет, тем более у него сейчас такая женщина. Уфф. Жаркая, знойная, страстная, без розовой мути в глазах и с мозгами полный порядок.

— Есть немного. — ухмыльнулся он, поднимая руку, вздёргивая бровь.

Рокси мотнула головой в сторону подсобки. О как! Прямо так, сейчас. Факир ухмыльнулся и медленно встал, поправляя ремень. — Пойду я, отолью. — буркнул он.

— Давай-давай, отливальщик. — подняв бутылку, усмехнулся, делая большой глоток. — Не залей там всё.

Провожая его глазами, заметил маленькую фигурку, снующую между столиками. Она улыбалась, перебрасывалась с мужиками шутками, зная, что тут ее никто не тронет. У Рокс всё строго. Ее девочки неприкосновенны, если сами не захотят. Поэтому были вызваны стриптизёрши из «Холли Долли». Хотя ни одна из них даже рядом с этой мелкой пигалицей встать не могла. Меня опять тупо закоротило. Да так, что волосы на затылке зашевелились. Подняв руку, махнул ей, подзывая к столику.

Маленькая зараза шевельнула губами, явно называя меня не уменьшительно-ласкательным именем, и, сунув поднос подмышку, медленно подошла ко мне, доставая из-за пояса блокнотик.

— Что желаете? — глядя в потолок, пропела она, натягивая на лицо улыбку.

— Три кружки пива. — ухмыльнулся я, откидываясь на спинку стула, отбивая пальцами по столу чечётку, оглядывая ее всю от макушки до пят, залипая на вспотевшей маечке, обтягивающей торчащие колом соски.

— Ещё что-нибудь? — даже не смотрит на меня, зараза.

— Что-нибудь... - протянул я, закусывая губу. — Как насчет того, чтобы уединиться? — поднял бровь, считывая язык тела.

— У-е-ди-ниться... - проговаривая, записала она в блокнотик. — Сколько? Также три?

Обе брови поползли вверх. Так, она даже в сеть не включена походу.

— До утра раком. — с кривой ухмылочкой выдал я.

— Раков нет. — так же глядя в потолок, отчеканила она.

— Отлично... А как насчет минета?

— Ми...

Вот оно... Её брови полезли вверх, а голова медленно опустилась. Уфф, злая зая! Маленький носик аж покраснел от возмущения.

— Что, простите? — глухо переспросила она, ещё надеясь на то, что ослышалась.

Она дала мне возможность изменить мое предложение. Прости, киса, но нет.

— Минет. Можно здесь и сейчас. — Рука легла на пряжку ремня, выдергивая его из шлейки. — А можно завернуть с собой.

Взгляд, как лезвие. Не бабский, жёсткий. Глаза округлились, зрачки — в точку. Маленькая, а смотрится — тигрица загнанная. Прямо чувствую, как по щекам у нее жар пошел, даже сквозь этот духоту сигаретную и перегаром пропахший воздух.

— Завернуть с собой я тебе могу только с ноги, в кадык под челюсть. — Прищурив глаза, прошипела она, наклоняясь ко мне, отчего ее легкий, чуть солоноватый аромат шарахнул мне в нос, забивая легкие. — Да еще Рокс сказать, что ты лапы распускаешь.

— Говори, давай, киса, вперед. — Пожал я плечами, делая вид, что мне плевать. Хотя внутри всё напряглось. Рокс — баба принципиальная, за своих горой. Может и правда вытурить взашей, а потом Факир мне голову оторвет за то, что она его пошлет куда подальше. — Только она тебя спросит, а что это ты, Зая, у столика-то задержалась? Ждала, когда тебе чаевые в трусы затолкают?

Она аж затряслась от злости. Зубы сжала и стоит, трубы дует, как паровоз. А мне только того и надо. Черт возьми, эта ее ярость делала девчонку еще залипательнее. Не та пластиковая улыбка официантки, а самое что ни на есть настоящее, живое чувство, от которого у меня, как у охотника, уже гон начался.

Руку протянул и накрыл лапищей маленькую попку, сжимая упругие ягодицы.

— Руку убрал! — процедила девчонка, глядя мне прямо в глаза.

— А если нет? — Кривая ухмылка, от которой ее просто закоротило.

— А если нет... — Она сжала поднос пальцами с такой силой, что костяшки побелели. — Так подносом приголублю, что до пенсии не вспомнишь, как тебя зовут. Надеюсь, всё понятно?

Рука соскользнула с задницы, и она выдохнула, выпрямляясь, делая шаг назад.

— Три пива. И всё? — Перевела она разговор в рабочее русло, снова уставившись в потолок, как и не было ничего.

У меня в штанах пожар, а этой ровно. Одно слово — Заноза!

— Пока всё, киса. Но это ненадолго.

Она развернулась и ушла, прошивая толпу, как торпеда. Я проводил ее взглядом, наслаждаясь видом ее покачивающихся булочек.

Потягивая пиво, уже ситуацию обмозговывал, что и как. Дождаться ее и тупо подкатить. Куда она денется? Врубить очаровашку на максималках. Уже понимал башкой, на хрен всё. Пока эту Цыпу не объезжу, все в сад.

— Чего, Соболь, зацепила? — Якут подсел ко мне, хитро прищурившись. — Нашел кого дразнить. Рокс за своих девчонок голову быстро открутит. Смотри, не вляпайся.

Взяв пачку, вытянул зубами сигарету и затянулся, продолжая задумчиво пялиться туда, куда свалила мелкая.

— Да на кой хер козе баян? Сама за мной бегать будет. — Рыкнул, сплёвывая, допивая пиво и шарахая пустым бокалом по столу.

— Да ладно? Не много берешь на грудь? — Заржал Якут, поднимая руку.

В кабаке мгновенно наступила тишина. Все знали, что если полкан объявляет минуту тишины, лучше заткнуться.

— Итак... — Он крякнул. — Значит, говоришь, бегать будет?

Твою мать, как знал. Но хер ли теперь делать.

— Будет.

— Сколько ты еще здесь? Неделя? — Он поднял бровь.

— Так точно.

— За неделю уложишь девчонку в постель?

Еще раз бросив взгляд в сторону стойки, где она стояла, перегнувшись через нее, разговаривая о чем-то с девчонками, бросая косые взгляды в зал, усмехнулся.

— Уложу. — Глухо припечатал я.

— Мужики, кто делает ставки?

Тишина тут же взорвалась смехом, матом и хер проссышь чем. Бабло полетело на стол разноцветными фантиками, а я сидел и смотрел на малявку, охеревая от того, как ловко эта маленькая сучка втянула меня во всю эту байду.

Если звездец начался, то ударной волной шарахнет по всем фронтам, да так, что мало не покажется.

Уже через пять минут все в этой тошниловке знали про то, что я забился на тёлку. И знали, на какую конкретно. Воздух скручивался от напряжения в тугую звенящую спираль. Я не сводил с мелкой глаз, как и каждый кобель в этом прокуренном зале. Стоило ей только подойти к столику, как все разговоры стихали и слышались смешки. Она постоянно оглядывалась, её губы шевелились явно не от ласковых эпитетов, но что самое поганое, она словно чувствовала, что вся эта херня из-за меня, так как время от времени простреливала яростным взглядом пространство между нами.

И всё бы ничего, но через какое-то время я увидел, что и девчонки стали сбиваться в кучки, хихикая, поглядывая то на неё, то на меня, явно начиная разгонять свой тотализатор. Последней грёбаной вишней на торте стал Факир, вернувшийся с довольной рожей из подсобки, поправляя рукой яйца.

— Слышал, что ты на новенькую забился? — доставая из пачки сигарету, он прикурил и, прищурившись, окинул меня внимательным взглядом.

— Вот мне интересно, Фарирыч, — раздражение пёрло из всех щелей. Мало того, что я в дерьмо вляпался, так ещё и стал героем этого вечера. — Ты об этом узнал, нализывая дырку Рокс?

Ох, зря я так, но тут уж хер ли делать.

— Не передёргивай, кэп! — рявкнул старлей, подаваясь вперёд. — Не я лез в бутылку! Рокс сказала, тронешь тёлку, раскатает тебя и яйца прибьёт над дверью для зоны поцелуев.

Охереть. Картина маслом.

— Ну-ну. Как, бля, у вас тут всё получается: тёлку трахнуть не поторговавшись? — ухмыльнулся я. — Между прочим, это твоих рук дело. Не хер было вчера концертировать в подъезде.

Факир вздёрнул бровь и вытянул голову, выискивая мелкую заразу глазами.

— Ой, бля! — надтреснутый смех резанул по ушам. — То-то я думал, мордаха знакомая. Ну так тебе и карты в руки. Задача-то совсем плёвая, где сыкуха живет, знаешь, подкат, пыль в глаза, обещание вечной любви и в десятку. Потом поделишься, как надоест?

Злость накрыла мгновенно, я даже не понял, с какого? А шибануло знатно и не по-детски.

— Рокс в курсе, что ты ещё на сторону поглядываешь?

Старлей откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, медленно изучая меня взглядом.

— Смотрю, стух ты, Соболь. Не знал бы тебя как облупленного, чего бы и подумал, а так… Тц! — цыкнул он, скривив губы. — Поплыл, как пацан. Может, ещё женишься?

— Да хер тебе. — Обернувшись, нашёл её глазами.

Она стояла около стойки и что-то смотрела в телефоне, наморщив лоб и поджав губы, потом вздрогнула и подняла голову. Твою мать! В огромных глазах стояли слёзы. Обернувшись, она что-то крикнула Рокс и свинтила в подсобку, где был служебный сортир.

— Я сейчас.

Внутри всё сжалось, хотя, ну вот кто она для меня? Просто малявка, которая именно в эту минуту занозой лезла под шкуру, выпуская свой яд прямо в кровь. И хотелось сделать с ней всё и сразу, самое грязное, пошлое, а потом целовать её опухшие губы, вдыхая запах, в котором уже не было её, в котором уже был я.

Я чувствовал каждый, сука, взгляд, направленный в спину. Каждый смешок слышал и бесился, но шёл к ней, ощущая эту удавку на шее.

— Рокс, — обернувшись, поймал ехидно-предупреждающий взгляд пассии Факира. — Я пройду? — мотнув головой в сторону двери за стойкой, поднял её, даже не дожидаясь ответа.

— Соболь! — низкий грудной голос, в котором звучали нотки уже ни хера не про любовь и дружбу. — Херни не наделай! Оставь девочку!

— Может, я сам разберусь, Рокс? — зло бросил я.

— Давай-давай, но я тебя предупредила! — В спину прилетел фак с локтя, но уже тупо по барабану.

Дверь в подсобку была не заперта. Я влетел внутрь, и меня проглотил полумрак. Длинный узкий коридор, заваленный коробками от пива и пустыми ящиками. Воздух пах сыростью, моющим средством и прогорклым жиром. Где-то впереди, у дальней стены, под трещащей лампочкой, почти дохлой, светившей жёлтым тусклым светом, стояла она.

Стояла ко мне спиной, плечи её мелко тряслись. Тихие подавленные всхлипы, перемежаемые совсем не сахарными ругательствами и удары кулаком в стену.

— Ненавижу! — шипела она сквозь зубы. — Ненавижу тебя!

Она даже не заметила, как я подошёл и встал за её спиной. Моя рука легла на облупившуюся, потрескавшуюся стену рядом с её головой. Она резко замерла. Воздух с шумом вылетел из её груди.

— Киса-а. — шепнул, наклоняясь к её уху.

Охереть! Она развернулась мгновенно. Да я даже не понял, как это у неё получилось, и времени думать не было. В морду лица прилетел достаточно увесистый хук. Губа лопнула, и запах металла шарахнул в нос.

— Тебя кто сюда звал? — процедила она, пытаясь обойти меня, отталкивая рукой. — Вот есть же люди, хоть ссы в глаза, а они всё: «Божья роса»! Свалил на хрен отсюда!

Коротнуло. Резко, жёстко, до отключки.

— А ну, цаца, иди сюда!

Дёрнув её на себя, прижал к стене, наваливаясь всей массой тела, расплющивая заразу, как бабочку.

— Отвали! — подняв голову, она смотрела на меня своими глазищами, в которых плескалась ненависть.

Жалеть? Её? Да ну на! Это всё равно, что пытаться приручить чёрную мамбу, один хер ужалит.

— Отвали? — Прошипел я, обхватывая её лицо ладонями. — Ещё раз повтори это, маленькая дрянь, и я тебе…

— От-ва-ли! — процедила она по слогам, ухмыляясь. — На выход, парниша! Если я через пять минут не вдохну твою пыль, распрощаешься с яйцами. Всё понятно?

Я даже в сеть включиться не успел, как маленькая ладошка легла на мой пах, на минуточку сжимая эти самые яйца.

Напряжённая тишина, в которой мы замерли вдвоём. Глаза в глаза. Даже дыхание одно на двоих, я чувствовал её сладкий запах: корица, лимон и мята. Сладкая, вкусная, дикая. От этого комбо предохранители перегорали один за другим. И было уже предельно ясно, что даже если бы не этот спор, я всё равно встал бы в стойку. Она мой грех, мой приз, который никуда от меня не уйдёт.

— Только дёрнись. — Прошипел, упираясь лбом в потный висок, вдыхая этот аромат, и пряный, и острый, чувствуя, как конец становится каменным. Она даже не въезжала в то, что её пальчики поглаживали его, заставляя увеличиваться ещё больше. — Одно движение, и тебе пиздец.

— Да ты что? — выдохнула она мне в шею. — А мне кажется, что пиздец сейчас будет кому-то другому.

А вот движение её коленки, в отличие от прилетевшего кулака, считал сразу. Один раз, киса, я уже с тобой просчитался, второго шанса я не даю никому. Реакция на уровне инстинкта, она только вскрикнуть и успела, когда уже повисла на мне, обхватывая меня ногами, цепляясь руками за шею. Только одного я не рассчитал, конкретно того, куда уткнётся мой член в этот момент. Рука, упирающаяся в стену, сжалась в кулак, в башку бомбило желание, в животе волной пульсировала боль от эрекции, а она, да твою-то мать, тихо постанывая, ёрзала на мне, разгоняя это долбаное желание огнём по всему телу.

— Кукла, я тебя предупреждал? — выдохнул я, подхватывая её ладонью под попку, прижимая к себе ещё сильнее. — Предупреждал. Говорил, не делай херни? Говорил. Сказал, что пиздец будет?

Она всхлипнула, утыкаясь носом мне в шею.

— Сказал. Так что, прости, сладкая, но дядя Дан сейчас будет трахаться. И трахаться будет… Твою мать!

Боль от шеи в голову звезданула так, что я стал хватать ртом воздух, ослабляя хватку, выпуская её из рук, хватаясь ладонью за шею, понимая, что все пальцы в кровище.

Девчонка выскользнула из рук и, вытирая красные, измазанные моей кровью губы, рванула по коридору к выходу.

— Пусть дядя Дан трахает себя! — Крикнула она, дёргая на себя дверь.

— Сука! — кулак состыковался со стеной. Куски известки с тихим шлепком осыпались на пол.

Развернувшись, сполз по каким-то коробкам вниз и, запрокинув башку, закрыл глаза. Выудив пальцами пачку, зубами вытянул сигарету и затянулся. Да… Маленькая дрянь уделала меня знатно. Кто бы сказал, не поверил, что вот так, за пять минут из меня долбоящера сделает. Шея ныла. Проведя ладонью, приоткрыл глаза, поднося руку к лицу.

— Зараза. — Сплюнув, вытер липкую от крови ладонь о штаны и выдохнул в потолок облако сигаретного дыма.

— Товааарищ капитан! — сквозь зубы прошипел я. — Ну всё, дрянь, ты встрала жёстко. Неделя? Хер тебе, а не неделя. Вы*бу и выкину. Маленькая с*чка. Глянув на часы, усмехнулся. Время к утру, скоро все расползутся по своим норам, как тараканы, и малявка тоже лыжи домой намылит. Сюда припёр её я, а значит, есть вариант оттарабанить эту козу обратно. Она, в конце концов, меня не узнала, так что, чем чёрт не шутит. Главное, легенду выдать ей такую, чтобы поверила. Я уже понял, что легко не будет. Она, как минное поле, взрывалась в секунду, разнося моё терпение на составляющие. Только теперь я уже буду готов.

Резко поднявшись, ухмыльнулся. План чётким тетрисом укладывался в башке левел за левелом.

— Ну что, киса, поиграем? — кривая улыбка разрезала лицо. — Значит, дядя Дан пусть трахает себя. Детка, ты даже не знаешь, что теперь сделает дядя Дан.

Охота уже началась. И то, что она о ней не знает, даже лучше. Потому что во всей этой байде главное то, что я уже начал игру.

— Факир. — Я стоял на улице, облокотившись на стену здания.

Небо заволокло тучами. Уже начинало светать. Выход из кабака был как на ладони. Я видел каждого, кто выходил. Уже все почти рассосались. Внутри оставались только хозяйка, официантки и Факир, который, как я понял, планировал вообще тут зависнуть до отправки.

— Соболь, свалил в туман? Сдулся? — хохотнул он.

— С чего ты взял? Выйти можешь?

— На кой?

— Ключи от хаты своей дать. Насколько я понял, они тебе без надобности.

— Допууустим. — потянул старлей. — А тебе они на кой? Партизанскую войну начинаешь, разведка?

— Кого торкает, как я тёлку в койку затащу? Стратегия не обсуждалась? Нет. Так что, все на хер! Живо поднял свою задницу из окопа, вышел через чёрный ход и скинул ключи.

Его наглая рожа вырулила из бара только минут через десять.

— Ну держи, стратег! — хмыкнул, доставая ключи. — Рокс сказала…

— По хрен! — даже не глядя на него, рявкнул я, подхватывая связку, цепляя краем глаза движение у дверей кабака.

Маленькая фигурка выскользнула на улицу и встала у самой дороги, пиная ногой, обутой в тяжёлый армейский ботинок, пустую банку из-под пива.

— Я тебя предупредил. — Тянул своё Факир.

— Твою мать! — метнув в него взгляд, снял с руля шлем. — Тёлка из бара вышла? Вышла. Всё. Какие проблемы? Нету проблем! Так что, вольно, товарищ старший лейтенант. Давай! Увидимся!

Развернувшись на повороте, вырулил обратно к бару. Старлей всё ещё стоял на углу и курил, оглядывая улицу. Махнув ему рукой, подъехал к малявке.

Она так и стояла, кутаясь в куртейку, уткнулась в телефон, что-то бурча себе под нос, маленькая, как воробушек. Но я уже чётко знал, как это впечатление обманчиво. Шея ныла до сих пор. Девчонка была кем угодно, но не воробушком, ни в одном месте. Когда я остановился рядом, она подняла глаза и уставилась на меня, не мигая.

— Прыгай, блоха. — Кивнув головой за спину, протянул руку, уже ожидая её коронную фразу, повторяя за ней:

— Товааарищ капитан!

Я еле выползла из кабака. Вечер можно было назвать одним, нет, двумя словами: полный пи*дец!

Нет, сначала всё было более чем, но потом… Его присутствие всё перечеркнуло большим жирным звездецом. Как только он поднял руку и подозвал меня к столику, так и всё. А его пятерня на моих булках просто выморозила в нулину, еле удержалась от того, чтобы башку подносом не проломить. Да и бог бы ты с ним. До какого-то момента он был просто левым мужиком с сальными шутками и прочей дребеденью. Меня вообще коротило от другого. Его взгляд. Мама дорогая, если бы животный секс можно было продавать, я бы озолотилась, продавая фотки с его глазами, которые стягивали с меня бельишко на расстоянии. Я чувствовала этот наглый взгляд весь вечер, он сопровождал каждый мой шаг, заставляя дыхание сбиваться и кожу покрываться липким потом. Гад!

— И как таких земля носит! — шипела я под нос, с грохотом ставя на столик бокалы с пивом. — Ну просто сволоочь! Ненавижу!

Но как бы я сильно ни пыталась себя в этом убедить, тело всё равно звенело от возбуждения.

В какой-то момент я даже не поняла, что конкретно произошло, в кабаке наступила тишина, та самая, из разряда затишья перед полным трындецом. Я обернулась. Ну ещё бы! И чего я ожидала! Половина всех мужиков столпилась у столика этого гада и пялились на… Я вздрогнула. Они все смотрели конкретно на меня. Я даже на всякий случай огляделась по сторонам, но нет. Прямо по фарватеру стояла только я! Значит, всё, что там сейчас обсуждалось, имело ко мне самое что ни на есть прямое отношение.

— Да чтоб тебя! — мысленно взвыла я, насылая все мыслимые кары на голову этой сволочи, который сидел, развалившись на стуле, с кривой ухмылочкой и пялился на мои титьки. В этом я была уверена на тысячу процентов, потому что эти самые титьки налились тяжестью и поднывали от желания, чтобы… Стоп! Никаких грубых, шероховатых лапищ на моей груди!

Махнув головой, постаралась сбить с себя этот морок, но фиг там, ко всему вышеперечисленному добавилось ещё и головокружение.

— Очешуительно! — взвыла я, закусывая губы, поглядывая на часы.

Ещё четыре часа! Всего-то ничего. И я выползу из этого шалмана и почапаю домой, где рухну, даже не раздеваясь, в свою кроватку и буду спасть, пока мочевой пузырь не поднимет. В кармане блямкнул телефон. Выудив его, нажала на экран.

— Да чтоб тебя! — закатывая глаза, прошипела я, понимая, что очередная порция сифонной клизмы для прочистки мозгов от папочки подъехала неожиданно, как инквизиция: когда её никто не ждал.

Он с какой-то болезненной методичностью вычислял мои симки и новые номера, заставляя менять их постоянно, что было пи*дец как неудобно! Я себя чувствовала мировой знаменитостью, которую задалбливали поклонники. Только у меня он был один. Мой дражайший папочка, которого не покидало маниакальное желание всё-таки разрушить мою жизнь до конца.

Вздохнув, открыла сообщение.

«Стэф! Это зашло слишком далеко. Будем считать, что ты мне всё доказала. Возвращайся домой. Твой жених ждёт тебя! Я устал оправдываться. Арс прекрасно всё понимает и даёт тебе шанс вернуться без каких-либо последствий. Единственное условие — это чтобы ты перед свадьбой прошла гинеколога. Ему зараза в семье не нужна».

Он опять это сделал! Как у него это получалось? Так филигранно обозвать свою родную дочь шлюхой! Это талант нужно иметь! Да я теперь из чистого принципа пошлю и его, и Арса куда подальше. На хер! Без хлеба, воды и палатки!

Но он всё-таки добился своего. Сделал мне больно. Почему я так до сих пор и жду своего папу, а не вот это вот всё! Мир расплывался в пелене слёз. Маленькой девочке снова стало горько и одиноко, и она не хотела, чтобы мир это видел. Никто не должен знать, что я умею плакать, никто не должен знать, что у меня есть сердце и душа. Я стерва с медными яйцами! А стерва должна быть сильной!

Обернувшись, выцепила Рокс глазами.

— Рокс, я отойду? — голос предательски дрогнул.

— Давай, только недолго. — кивнула она, делая жест рукой. — У тебя всё нормально?

— Путём! — перекрикивая грохочущую музыку, бросила я уже в дверях подсобки, ныряя в темноту и прохладу.

Плечи вздрогнули, из меня словно вытащили стержень, который мне позволял держать спину прямо. Пошатываясь, держась за облупившуюся стену рукой, я шла вперед, не разбирая дороги.

— Как же ты только смог! — рыдала я, выплёвывая слова сквозь зубы. — Как ты только посмел? За что, сукин сын? Ненавижу тебя!

И тут же, стекая по стене вниз, колотя кулаками по полу, я звала его, как маленькая заблудившаяся девочка:

— Паап! Папочка! Папа!

Это так страшно — понимать, что ты совсем одна! Что нет рядом человека, который тебя поймёт, примет такой, какая ты есть, потому что ты просто есть! Вот со всеми своими минусами и несоответствиями чьим-то стандартам. Единственная, уникальная. И второй такой не будет.

— Ты знаешь, — сказала я ему, закрыв глаза, воссоздавая его образ в своей голове, — когда у меня будут дети, я их буду любить больше жизни! Не потому что они хорошие и послушные, а потому что они мои дети! Мои! А ещё я им скажу, что у них самый лучший дедушка. Просто он не знает об этом, что его заколдовал злой волшебник Гордыня, и он разучился любить.

И снова по вертикали. До боли, которая разрывала душу на куски. Когда хотелось всё крушить вокруг себя. Подскочив, со всей дури лупанула кулаком в стену.

— Ненавижу! Ненавижу тебя!

— Киса…

Меня развернуло волчком. Подняв голову, чертыхнулась. Ну как так-то? Откуда он здесь?

— Тебя кто сюда звал? Вот есть же люди, которым хоть ссы в глаза, а они всё: Божья роса! Свалил на хрен отсюда! — Рявкнула я, просчитывая пути к отступлению.

Мне совершенно не понравилось то, что я увидела в его глазах, а ещё больше то, как моё тело среагировало на его близость.

— А ну, Цаца, иди сюда!

Я и пикнуть не успела, как оказалась зажатой между стеной и мощным телом, буквально расплющенной, утыкаясь носом в мужскую грудь, вдыхая запах мускуса, табака и пота.

— Отвали! — Упираясь руками в грудь, стараясь не чувствовать тепла огромных ладоней на своих щеках.

Он тёрся об меня всем телом, возбуждённым телом. И именно его самая возбуждённая часть упиралась мне в живот. Мама дорогая! Она была просто огромной. Бык на максималках. Нужно бежать от него к чёртовой матери, пока он меня тут не разорвал своей дубиной.

Но дело с каждым словом принимало всё более паршивый оборот, я, наверно, сошла с ума, когда схватила его за яйца. И нет бы успокоиться, ага, куда там, уже совершенно ни черта не соображая, я с какого-то перепугу ещё и стала их поглаживать, чувствуя, что он становится ещё больше, ещё твёрже.

— Только дёрнись. — Прикусывая моё ухо, прошипел гадский гад, в чьих руках я начинала плавиться, представляя в голове такое, отчего мои трусишки моментально стали мокрыми. — Одно движение, и тебе пиздец.

— Да ты что? — усмехнулась я, из последних сил пытаясь собрать в кучку растёкшийся лужицей мозг. — А мне кажется, что пиздец сейчас будет кому-то другому.

Собрав последние силы, попыталась шарахнуть коленкой по тому, что только что так рьяно наглаживала, и тут же поняла, что мои ноги уже не касаются земли, а закинуты за мощную спину, что в меня снизу упирается мужской возбуждённый член, о который я трусь, как мартовская кошка, желая большего.

— Кукла, я тебя предупреждал? Предупреждал. Говорил, не делай херни? Говорил. Сказал, что пиздец будет? Сказал. Так что, прости, сладкая, но дядя Дан сейчас будет трахаться. И трахаться будет…

Его запах ударил в нос, а на языке появился металлический привкус крови, когда я кусанула его в шею.

— Твою мать!

Его хватка ослабла, и я ящеркой выскользнула из его лап, давая стрекоча по тёмному коридору к спасительной двери.

— Пусть дядя Дан трахает себя! — рявкнула я, вылетая в прокуренный зал, ловя на себе удивлённые взгляды девчонок, которые сбивались в кучки, бросая на меня странные взгляды.

— Стэф! — окрик Рокс, и взмах руки.

Я подошла к ней, оглядываясь на дверь, из которой только что выскочила.

— Ты в порядке? — она оглядела меня цепким взглядом, задерживаясь на малиновых щеках.

— Да, всё хорошо. Семейные проблемы, но это решаемо. — вздохнула я, подтягивая сползшие штаны.

— Смотри. — она бросила взгляд за мою спину. — Если кто обидит, скажи сразу мне или вон, — она кивнула в сторону зала, — Факиру.

Обернувшись, посмотрела туда, куда она кивнула. Интересно, что ещё должно случиться в этом мире, чтобы я окончательно ощутила глубину задницы, в которую попала? Я смотрела на человека, который не далее как прошлой ночью фестивалил около дверей моей квартиры. Факир! Ну конечно! Тогда… Да ну на! Они же сидели вместе! Они… Неет, не может быть! Да ладно!

— Ну, пи*дец тебе, товарищ капитан! — взвыла я, разворачиваясь, влетая в тёмный кабинет подсобки.

Обшарив её всю, скидывая коробки, словно надеясь на то, что он спрятался от моей ярости, рыча, как дикий зверь, я перевернула всё.

— Сволочь! Ну вот ведь гад! — Расшвыривая ботинками разбросанные картофелины, уворачиваясь от их рикошета, шипела я, исходя от бешенства на жёлтую водичку.

И как я сразу не поняла, ведь чувствовала! Чувствовала. Но нет же!

Еле доработав до конца и получив две заветные пятёрки в руки, я стояла на улице, глядя в предрассветное небо. Спасть хотелось так, что глаза слипались. Но телефон сел — прощай такси, возвращаться в бар обратно не хотелось, до метро топать и топать, а автобус…

— Но не летят туда сегодня самолёты и не едут даже поезда. — проныла я под нос, понимая, что это те же яйца, только в профиль.

Я почувствовала его сразу же. Сначала взгляд, прожигающий меня насквозь, а потом шорох колёс по асфальту. Да ладно… Желание выспаться исчезло мгновенно, словно в меня влили литр чистого кофеина.

Низкий голос и горящие бездны в визоре.

— Прыгай, блоха…

Ох, милый, походу это ты только что допрыгался!

— Товааарищ капитан. — растянув губы в улыбке во все тридцать два, потянула я. — Какими судьбами? Сдаётся мне, что Вы меня преследуете.

Он фыркнул, опуская ногу с подножки на асфальт.

— Много о себе думаешь, малявка.

Малявка? Серьёзно? А час назад ты так не думал, когда пытался пробраться в мои труселя. Меня просто подрывало изнутри вытворить какую-нибудь хрень, но всё дело в том, что какую именно хрень вытворить, в мою голову никак не приходило. Поэтому я просто молча коматозилась от злости, прокручивая все возможные варианты.

— Давай подвезу. — он кивнул головой за свою спину.

— Куда? — вздёрнув бровки домиком, ехидно поинтересовалась я. — До подъезда или, чего уж там, прямо до койки?

Уффф... Друг ты мой ситный, эка тебя пробрало. Его глаза блеснули таким хищным блеском, что я аж взмокла. Так, понятно, это игра сразу в две стороны шарахает. Если я его трогаю за живое, то и сама становлюсь просто очень живой, причём во всех местах одновременно. Интересно. Он первый мужчина, на кого я вообще так неадекватно реагирую, или, наоборот, слишком адекватно.

— А пустишь? — прищурил он глаза.

— Как попросишь. — ухмыльнулась я, протягивая руку за шлемом. — Слуушай, дай прокатиться?

Ох ты ж, мистер секс. Дыхание со свистом вырвалось из легких, когда он наклонил голову, разглядывая меня из-под бровей. Ещё чуть-чуть, и я буду очень даже не против того, что он проводит меня прямо до моей постельки. Интересно, а это будет так же круто, как те звёздочки, которые я ловлю, доводя себя до оргазма сама? Танька говорила, что это даже не сравнить. Неужели настолько круто? Черт!

Между ног всё стало не просто влажным, а реально мокрым.

— Серьёзно? — хмыкнул он, складывая на руле руки. — Прокатиться?

Да ну на! Правда? Разрешит? Ой, мамочки! Я целый год не садилась на своего коняшку. В прошлом августе, уже под конец, попыталась сунуться в паркинг, но облом! Там дежурили люди отца, и незамеченной умыкнуть оттуда мой инди оказалось практически невозможно. И вот сейчас…

У меня даже ладошки вспотели от нетерпения.

— А не тяжеловат для тебя аппарат?

Я просто чувствовала, как он самодовольно ухмыляется. Ууу, злыдень.

— В самый раз. — буркнула я, надевая протянутый шлем. — Ну? Что? Дашь или сыкатно?

Покачав головой, он перекинул ногу через седло и отщёлкнул подножку, делая приглашающий жест.

— Прошу, принцесса!

Ооо! Невозможно! Да! Я аж подпрыгнула от счастья, сжав руку в кулак, вскидывая её вверх. Меня просто трясло, когда я садилась, проверяя легкость хода ручки сцепления и газа.

— Ну что, погнали?

Он подошёл ко мне сзади и вот тут… Да ладно, так просто, как конфетку отнять у ребёнка. План мести сигнальной ракетой вспыхнул в моей голове. Я ни о чём не думая, максимально выжала газ, срываясь с места, чувствуя спиной его прожигающий меня яростью взгляд.

— Спокойной ночи, товарищ капитан! — крикнула я, описывая круг, проносясь мимо него, наслаждаясь видом очумевшей, судя по всему, физиономии.

Я счастлива! Счастлива так, что хочется кричать, раскидывать руки, обнимая ветер. Полная свобода, которую может подарить только это чувство скорости. Ты, ветер и дорога. Да что может быть лучше?! Уии!!! Резко наклонившись вперёд, выжала газ на полную, откинулась назад, и снова на руль всей грудью, ставя послушного, но строптивого коняшку на козла. Кайф!

Москва проносилась мимо, сливаясь неоновыми огнями в безумную карусель, она пульсировала, текла, дышала, и я вместе с нею. Вдох-выдох, вдох-выдох, до боли, до слёз. До смеха и стона. Блиин, да это вообще самое крутое, что только может быть!

Уже въезжая во двор, очнулась, выныривая из своей эйфории. Так, я, конечно, повеселилась от души, но час расплаты-то придёт.

— Оно того стоило! — буркнула я, слезая с байка, ставя его на подножку. — Каждая секундочка того стоила.

Быстро вбежав в подъезд, остановилась у окна, оглядывая двор. Никого. Меня даже это как-то расстроило, разочаровало что ли. Хнык… А я-то думала…

А какого я вообще о нём думаю?

Чертыхнувшись, поднялась на пролёт и посмотрела на шлем. Оставить перед дверью? Да ну на, ещё упрут. Вздохнув, смирилась с неизбежным и, войдя в квартиру, поставила его на консоль. Ведь услышу же, как этот гадский гад нарисуется, так сразу и отдам… Ммм, страшно, но… Я улыбнулась.

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. — хмыкнула я, стягивая с себя пропахшее потом и сигаретным дымом тряпьё, маршируя в ванную.

Теплые струи били по телу, смывая усталость. Запрокинув голову, открыла рот, наполняя его водой и выплёвывая её фонтаном. Мыльные руки скользили по груди, пальцы касались возбуждённых сосков. Тело ныло. Ныло безбожно, требуя разрядки. Хотелось чего-то такого запретного. Интересно, а какой он? Память тут же услужливо подсунула видеоряд из подсобки. Его руки на моей груди, обжигающие меня, обещающие всё и много и даже не раз.

— А может и не два. — прошептала я, краснея, как помидор, представляя себя в роли героини фильма для взрослых, а его…

Ооо, кто? Кто он в этом влажном фильме? Сантехник? Слесарь? Просто дверью ошибся? Да какая разница, главное… Мама дорогая, а я и не знала, что у меня тааакое живое воображение. Живот скрутило болезненным спазмом, я аж присела, постанывая, опуская руку вниз, разводя колени в стороны.

Быстрые уверенные движения, до крика, до дрожи в этих самых чёртовых коленках, до срывающегося дыхания. Ох ты ж, господи! Внизу всё пульсировало, скручивалось в таааких сладких спазмах, что я зажмуривалась, запрокидывала голову, закусывала до крови губы.

— Да… Господи, да! — тихо поскуливала я, сходя с ума от наслаждения.

Ещё… ещё чуточку. Мир взорвался, разлетелся на яркие фрагменты, когда я, упав на колени, разрыдалась от накрывшего меня оргазма, чувствуя, как сокращается всё внизу. Уфф… Дыхание разрывало грудную клетку, меня всё трясло, когда мне показалось, что кто-то звонит в дверь. Вырубив дрожащей рукой воду, я прислушалась. Тихо.

— Чёрт! — рявкнула я, выползая из душа на подкашивающихся ногах. — Надо лечь и выспаться. Всё. На сегодня приключений хватит.

Я стояла около зеркала, заматываясь в полотенце, мурлыкая под нос колыбельную из «Дракона»:

— Баю-баю, бай… Ветеер, ветер, улетай… И-и до самого утра, Я-а останусь ждать те…

Грохот чьего-то кулака в дверь заставил меня икнуть и замереть.

— Чёёёрт! — закатив глаза, прижала пальцы ко рту и выскользнула в коридор.

Я шла, держась рукой за стенку, качая головой, прекрасно понимая, кто сейчас стоит за дверью. Я совершенно не собиралась ему открывать, но почему не посмотреть в глазок на его злющую физиономию? Хихикнув, встала на цыпочки и подкралась к двери, стараясь даже не дышать. Не дышать…

Вы видели когда-нибудь глаза бесповоротного пиздеца? Я тоже никогда не видела, вот до этой самой минуты. И этот самый, что ни на есть настоящий пиздец смотрел на меня в дверной глазок и, судя по всему, был в бешенстве. Я икнула и сжала ледяные пальчики в кулак.

Неет, я, конечно, ожидала, что мне придётся дорого заплатить за свою выходку, но не настолько же! Потому что, судя по его виду, он пришёл забрать мою душу. Ммм… и вот ведь чёрт, я прекрасно понимала, что если не открою дверь, он её просто снесёт одним ударом, расплющив этой самой дверью меня в лепёшку.

Бах! Очередной удар, от которого я раненым сайгаком отпрыгнула от двери.

— Открывай, маленькая сучка! — громовой голос прокатился по коридору и, скорее всего, по всему подъезду.

Сейчас, вот как пить дать, все соседи по лестничной клетке прилипли к глазкам, так, как это сделала я. Но в отличие от меня, это не к ним сейчас ломился двухметровый, явно очень злой неандерталец. И надо же, даже без шлема. Всхлипнув, я снова подкралась к глазку и выглянула в подъезд. Уф… красив, суконец. Так, что всё в животе сводит. Злой… Очень-очень злой. Хотя, ну правда, что случилось-то? Я ж не убила его коняху. Вон, стоит у подъезда, как ни в чём не бывало. Чего сопли-то дуть? Ишь, аж пыхтит от ярости.

Я смотрела на то, как раздуваются его ноздри, а под кожей перекатываются желваки, как губы, сжатые в тонюсенькую ниточку, скривились от ярости, и меня накрывало, но не страхом, а… Ох ты ж, господи! Желанием. Диким, неконтролируемым…

— Ну что, Стефка, вот и пришёл твой сантехник. — шикнула я под нос, облизывая внезапно пересохшие губы. — Ja, ja, das ist fantastisch! — шикнула, чувствуя, что щёки горят так, словно в лицо кислоту плеснули.

Очередной гулкий удар, от которого со стены сорвало картину и, приземлившись на пол, она просто разлетелась на куски.

Мужчина резко наклонился, и я вздрогнула, понимая, что он приник к глазку с той стороны.

— Слушай сюда, маленькая сучка. — процедил он. — Я знаю, что ты стоишь за этой грёбанной дверью. Знаю, потому что чувствую запах твоего страха, а ещё я знаю, что ты прямо сейчас течёшь на меня. Я даю тебе ровно минуту, чтобы ты открыла сама. Если ты этого не сделаешь, я вышибу эту дверь, и тогда тебе будет пиздец. Я оттрахаю тебя прямо в прихожей, прижав к стене, держа тебя за горло. Ты меня поняла? Время пошло!

Бух! Отскочив, развернулась, прижимаясь спиной к двери. Господи, делать-то что? Нее, ну я понимала, на что иду, а сейчас-то что? Да и вообще, что он со мной сделает? Вот реально? Ну не убьет же? Хотя… Ещё раз взглянув в глазок, вздохнула. Может и убьёт. Даже наверняка убьёт. Я бы убила.

— Десять, девять, восемь… — неслось из-за двери.

Причём так спокойно, что меня аж оторопь взяла.

— Семь, шесть, пять…

Мама дорогая, может всё-таки полицию вызвать? Я закусила палец, срывая ноготь, морщась от боли, оглядываясь по сторонам, выискивая в прихожке телефон. Причём я прекрасно понимала, что даже если их вызову, они успеют только обвести мелом мой остывающий трупик.

— Четыре, три, два, один…

А что, господи, не будет даже с четвертью, хвостиком и миллиметриком? Как так-то? Набирая полную грудь воздуха, я развернулась и, закрыв глаза, провернула замок, открывая дверь.

— Ноль!

— Товааарищ капитаан…

Охереть, я погибла…

Сказать, что я был в ярости, что хотел прибить эту сыкуху, да это было всё равно, что ничего не сказать! Я стоял и смотрел вслед байку, на котором эта ведьма сделала мне ручкой. Причем своему байку! Своему! И тихо обтекал оттого, как эта сучка меня умыла. Красиво. Ничего не скажешь!

— Убью! — достав телефон, набрал номер такси и, запрокинув голову, ждал, пока мне ответят, как придурок, пересчитывая, мать его, звёзды.

Я до сих пор не мог поверить, что она меня обвела вокруг пальца! Охереть! Когда она попросила прокатиться, я был больше чем уверен, что это так, дешёвый выебон, но… Ёб твою мать, по тому, как она свинтила, было понятно и дураку, с такими коняхами девчонка на ты. И вот сейчас я стоял и пожинал плоды своего распиздяйства.

— Плохо работаете, товариааарищ капитан. — писклявым ноющим голосом проблеял себе под нос, со всей дури шарахая по пивной банке, которая от удара перелетела через дорогу и шарахнула по стене, заливая остатками пива облупленную облицовку. — Пи*дец тебе, дрянь. Вот только доберусь и раскатаю, как бог черепаху. — достав из кармана пачку, вытянул зубами сигарету и затянулся, выпуская кольцами дым.

Но твою-то мать, уже сидя в такси, я улыбался, представляя себе, как приручу эту кошку, заставлю есть из своих рук. Она будет делать всё, что я только захочу. А представив себе, что конкретно я захочу, выругался, так как в штанах начался полный звездец, такой, что хоть прямо сейчас передёргивай. И злость снова разогналась от башки по всему телу. Такси, шурша колёсами, встало у подъезда.

— Спасибо, командир. — Выйдя, оглянулся.

Байк стоял припаркованный по всем правилам. Умница, девочка, но это тебя один хер не спасёт.

Я звонил минут пятнадцать. Толку ноль. В башке только один вопрос: она на что сейчас конкретно рассчитывает? На то, что дядя Дан развернётся и, плюнув на неё, почапает баиньки, сопя от обиды в подушку? И я понимал, что чем дольше я, как круглый идиот, тут стою весь из себя правильный, она ржёт над моим непроходимым дебилизмом и тем, что так ловко прокатила меня на члене. Хотя всё должно быть до трясучки наоборот.

— Давай же! Открывай! Ну! — цедил я под нос, запрокидывая голову, выжимая проклятый звонок. — Открывай, дрянь!

Уже не выдержав, шарахнул по двери кулаком со всей дури. Так, что она печально крякнула.

— Открывай! — ещё один удар, который уже волной прошёл по телу. Уперевшись головой в дерматиновую обшивку, вслушивался в тишину за злосчастным куском дерева.

Вслушивался до того момента, пока не услышал слабое шуршание. Ухмыльнувшись, тихо застонал. Вооот оно… Чувство страха, когда пальцы немеют и пот вдоль позвоночника. Когда дыхание становится работой, выталкиванием воздуха из лёгких, когда вместо крови сердце разгоняет по телу жидкий лёд, когда соски встают колом… Стоп! Соски? Так, соски это вообще из другой оперы. Но какого хера? Стоило их только представить, как там в баре, крупные, твёрдые как горох. И всё, планку напрочь сорвало. Удары в дверь посыпались один за другим. Появилось дикое желание вышибить эту самую дверь на хрен, тем более знал, что соседи сюда не сунутся. Факира тут боялись даже тараканы.

— Открывай, сучка!

Я чувствовал, что она на меня смотрит, прижалась к глазку и наблюдает, и от этого бешенство разметеливало мозги до фундамента. Где моя хвалёная выдержка? А нет её! Весь лимит моего спокойствия эта зараза намотала на свой кулачок.

И сейчас я исхожу тут на дерьмо, а ей хрен по деревне. Резко наклонившись, взглянул в глазок. Вооот она ты… Страшно тебе? Это правильно. Взбесила ты меня до дерьма фонтаном.

— Слушай сюда, маленькая сучка. — сквозь зубы, упираясь руками и башкой в дверь, прошипел я. — Я знаю, что ты стоишь за этой грёбанной дверью. Знаю, потому что чувствую запах твоего страха, а ещё я знаю, что ты прямо сейчас течёшь на меня. Я даю тебе ровно минуту, чтобы ты открыла сама. Если ты этого не сделаешь, я вышибу эту дверь, и тогда тебе будет пиздец. Я оттрахаю тебя прямо в прихожей, прижав к стене, держа тебя за горло. Ты меня поняла? Время пошло!

Я считал медленно, давая её время привыкнуть к тому, что будет больно… Что…

— Ноль!

Щелчок замка и дверь с легким скрипом открылась…

Во всех сексуальных играх, особенно БДМС, есть слово «стоп». Оно даёт партнёру ощущение защищённости, тот рычаг, при нажатии на который ты говоришь своему партнёру, что черта оказалась пройдена, и теперь любовь — это только боль. Не кайф на пределе, а именно боль. И нужно остановиться. Но я и понятия не имел, что есть слово «фас». То самое, от которого происходит замыкание по всем системам. От которого глючит так, что ровно, что алес. Всё. Точка, за которой тьма. И у нас, походу, это слово было. И маленькая дрянь его только что произнесла, вцепившись тоненькими пальчиками в большое махровое полотенце, в которое была замотана.

— Товааарищ капитааан, — потянула нахалка, прищуриваясь, поджимая губы, оглядывая меня, как барин вошь.

Удар в двести двадцать, под дых, наотмашь, выбивая предохранители все до одного с тихими щелчками: щёлк, щёлк, щёлк… Дыхание колом встало в груди. Я смотрел на неё не мигая, вбирая в себя, поглощая влажные волосы, от которых шмонило долбанным лимоном и мятой, огромные глаза сине-зелёного цвета в веерах длинных ресниц, высокие скулы, полные губы, нежную шейку, которую сейчас с огромным удовольствием бы скрутил одним движением, охрененно высокая грудь. Жаль сосков не видно под этой махрой и ножки… Полотенце не доходило и до середины бедра, так что обзор этих ножек был просто крышесносный, а учитывая то, что маленькая дрянь только что вышла из душа… Ох ёёё!!!!

Пальцы аж свело от желания сорвать с неё эту тряпку, развести точеные ножки в сторону и пройтись языком там, где всё наверняка пахнет этим самым лимоном и мятой, а потом отжарить её так, чтобы пахла мной. Везде, в каждой, мать её, дырочке.

— Вы проездом или дверь попутали? — облокотившись спиной о косяк, малявка сложила на груди руки и криво ухмыльнулась, оглядывая меня с ног до головы откровенно нагло, задерживаясь на члене, который очень недвусмысленно оттопыривал джинсы. — Смотрю, у вас намечается такая малюююсенькая проблемка. — Вздёрнув бровь, медленно провела языком по нижней губе.

Член очень бодро дёрнулся, судя по всему, увидев в этом приглашение с толком провести сегодняшнюю… Нет, ни хрена не ночь, утро, день, вечер, а потом можно и ночь, если дырки в ней не протру.

— Слушай, — делая к ней шаг, нависая над заразой всей массой, прошипел я, — ты что, в натуре, бессмертная? Не боишься, что сейчас дядя Дан стянет с тебя твоё полотенчико, — цапанул пальцем край махры, оттягивая его на себя, наслаждаясь шумным всхлипом и её попыткой вытянуть его из моей руки. — Перекинет через колено и пройдётся пятернёй по твоей такой упругой, но охочей до приключений заднице.

— А у дяди Дана ху-ху не хо-хо? — ухмыляясь, закусывая губу, протянула она, пальчиками отцепляя мою лапу от полотенца. — А то смотри, сладкий, пока ты будешь прохаживаться по моей упругой попке, я тебе твои причиндалы на раз откручу… Был дядя, нет дяди… — пожала она плечами, нагло глядя в мои глаза.

— Ну, пиздец тебе, Дюймовочка… — ухмыляясь, прикрывая глаза. Покачивая головой, выдохнул я.

Она даже чирикнуть не успела, как оказалась уже перекинутой через моё плечо. Шарахнув в дверь ладонью, открывая её настежь, вошёл в коридор и выморозился в ноль.

Я стоял напротив огромного зеркала, и от картины, которая сейчас вырисовывалась передо мной, градус желания бомбил по мозгам так, что конец уже разрывало. Банное полотенце задралось почти до талии, полностью открывая розовые упругие булки. Да и хрен бы ты с ними, потому что то, что было между ними… Твою мать! Розовая нежная плоть. Она блестела своей влагой и била легким нежным запахом в нос, наполняя лёгкие, разрывая последние канаты самоконтроля, накрывая желанием. Ладонь скользнула чуть правее, пальцы впились в мягкую ягодичку, сжимая её, открывая всё, что было скрыто ещё сильнее.

И мне было в этот момент глубоко посрать на то, что кулаки малявки молотили меня по спине, что она дёргалась, словно через неё ток пропускали, пытаясь соскользнуть с моего плеча. На всё пофиг. Я стоял и тупо смотрел на розовые губки, чуть раздвигая их простым сжатием ягодицы ладонью.

— Отпусти! — Взвыла зараза, пытаясь укусить меня, царапая спину через футболку. — Сволочь!

— Цаца, ещё раз дёрнешься, трахну пальцами, всё поняла.

Для большей убедительности коснулся подушечкой пальца розовой плоти. Мокрая, аж течёт вся. Твою мать, просто крышу срывает, как представлю, какое у неё там всё аккуратненькое. Судя по её пугливости, мужиков там считай и не было. Может, один-два.

— Так что имей в виду: первое же твоё движение, и я буду считать это разрешением.

Оппа! Девчонка замерла в секунду. Только бубнёж из-за спины нёсся, и такой себе. Не совсем ласковый.

— Только попробуй тронь, убью… Даже на минутку не задумаюсь, размажу твои безмозглые мозги по стенке… Ооо, ненавижу… Чтоб тебе пусто было! Конченный козлище… Товааарищ капитан… Е*лан ты. А не капитан… — ну всё, достала.

Пятерня со звонким шлепком опустилась на ягодицы. Оглушающий визг заложил уши, заставив поморщиться. Зубы аж свело, как от зубной боли. На хер! В пару шагов занёс её в комнату. Отрывая от зеркала вусмерть прилипший к нему взгляд и швырнул мелкую змеюку на огромную кровать.

И тут, ну, бля-я-я, так сложились обстоятельства, полотенце, соскользнув с ещё влажного после душа тела, махровой кучкой упало на пол, оставляя малявку в чём мать родила.

Её перепуганные глаза и руки, мечущиеся по телу, стараясь прикрыть то грудь с возбуждёнными сосками, то промежность.

— Не подходи! — чумовые зелёные глаза стали совсем огромными, зрачки расширились, заливая радужку чернотой, над верхней губой выступила испарина, грудь вздымалась от резкого рваного дыхания.

Она отползла в угол кровати и села, прижимая к себе колени, обхватывая себя руками, закрывая грудь, но при этом полностью упуская один очень существенный момент. Если я вот так наклонял голову, мой крышеснос продолжался с той же скоростью, как только что около зеркала.

И связь с командным центром потеряна безвозвратно, и хер теперь кто спасёт. Рука легла на пряжку ремня, отщёлкивая карабин. Этот металлический лязг прозвучал, как выстрел в полной тишине, нарушаемой только нашим жёстким дыханием. Она медленно подняла на меня глаза и прошептала, задыхаясь, всхлипывая только одно слово:

— Нет…

— По х*й. — ухмыльнулся я, вырывая ремень из шлейки, наматывая его на руку, расстёгивая молнию.

Господи, он меня сейчас точно растерзает. И изнасилует, и, судя по всему, даже не один раз. И я понимала, что спастись — без вариантов. Их не было ни одного, ни единого. Расширенными от ужаса глазами я смотрела на то, как медленно мужчина наматывал на кулак ремень. Господи, что он собирается с ним делать? Он что, меня реально бить будет?

Меня всю колотило от ужаса. Я вжалась в угол кровати и нервно облизывала губы.

— Ну что, сучка, ты готова ублажать всю ночь маленького Дана? — процедил он, скалясь, как дикий зверь, расстёгивая джинсы и стягивая их на бёдра. О-хе-реть!

Что он там сказал про маленького? То, что сейчас стояло торчком, упруго выпрыгнув из штанов, мерно покачиваясь перед моими глазами, можно было назвать каким угодно, только не маленьким! Не маленьким! Он был огромен! Я нервно сглотнула, почувствовав, как в горле запершило.

— Иди сюда! — резкое движение рукой, и я уже стою на четвереньках, впечатываясь лицом в его пах, чувствуя прямо под щекой горячую пульсацию. — Посмотри на меня. — Его рука наматывает на кулак мои волосы и дёргает вниз, отчего голова резко запрокидывается назад. — Как насчёт игр погрубее?

В голове пусто. Только ужас от нереальности всего того, что сейчас происходит. Я всё-таки это сделала — взбесила голодного мужика, который сейчас сделает со мной всё, на что только хватит его больного воображения. Вот только на что его хватит?

— Что? — пересохшими губами прошептала я, понимая, что смысл того, что он говорит, для меня в этот отрезок времени вообще недосягаем.

— Будешь моей маленькой сучкой. Послушной и ласковой. — Ремень обвился вокруг моей шеи, карабин щёлкнул рядом с ухом, оглушив металлическим лязгом. — Давай, приступай! — Член упёрся в мои губы, забивая нос терпким резким запахом.

От мысли, пришедшей в мою голову мгновенно, я закрыла глаза и застонала, понимая, что после этого он меня просто убьёт. Вот одним ударом раздавит, как блоху, и всё! Была Стэфка — нет Стэфки. Так, мокрое пятнышко между его ладоней. Но… Дурная голова ногам покою не даёт, а у меня она была не просто дурная, а отмороженная напрочь. Открыв рот, я резко насадила его на член и…

Сильные пальцы сдавили подбородок так, что я заныла от боли.

— Бессмертная? — прошипел он, снова поднимая мою голову и глядя в глаза. — Ты вообще не понимаешь, когда нужно остановиться?

— А ты! — глотая слёзы, прошипела я. — Ты понимаешь, дядя Дан? Совсем ничего не боишься? Я ведь ненормальная, живо без причиндалов оставлю, ай-ай, как обидно будет. Вжик-вжик, и больше, упс, не мужик.

Его зрачки резко расширились, губы сжались в тонкую ниточку, под кожей заходили желваки. Мы смотрели друг на друга, как смертельные враги. Всё пространство между нами звенело от напряжения, ярости, желания. Желания? Чёрт, именно желания. Потому что, несмотря ни на что, ни на его грубость, ни на вот это вот всё, я ждала, что он продолжит, что это будет, возможно, грязно, возможно, больно, но так, что небо разорвётся, что я разлечусь на составляющие. Я это знала наверняка. Чувствовала. И уже даже не осознавала, что мои пальчики гладят мужские бёдра, а соски, твёрдые, как камешки, ноют приятной болью, желая, чтобы его пальцы снова их сжали. Как там, в подсобке.

— Ведьма! — процедил он, наклоняясь, подтягивая меня за ремень, заставляя встать на колени.

Мужская рука легла на мой затылок, зарываясь сильными пальцами в волосы.

— Открой рот. — грубым приказом, не давая мне даже возможности ослушаться.

Блин… Вот сейчас, сейчас меня поцелуют в первый раз по-настоящему. Нервно облизнув губы, приоткрыла их, готовая ко всему. Путь делает что хочет, я устала представлять, как это… Устала трахать себя по ночам пальцами, устала…

Мужские губы были такими мягкими. Но они покоряли, жестко заставляя меня подчиняться. Я тихонько стонала в его рот, когда он, проведя языком по моим зубам, прошептал:

— Открой.

О. Мой. Бог! Его язык ворвался в мой рот, лаская меня, трахая самым грязным образом, заставляя выгибаться всем телом, тереться своей грудью о его мощное каменное тело. Подняв руки, закинула их ему за плечи, трогая пальчиками шею, загривок, царапая ноготками кожу.

Его рука уже давно отпустила ремень и, скользнув вдоль позвоночника, легла на мои ягодицы, сжимая их до боли, прижимая моё тельце к себе. В живот тяжёлой пульсацией упирался огромный член.

Меня всю потряхивало, но где-то уже не то что на заднем плане, а вообще на отдалённых подступах маячила совесть, та самая, которая лезет всюду в самый неподходящий момент, вот как сейчас. Она подняла свою голову и так гаденько процедила:

— Трахаться собралась? С кем? С мужиком, для кого ты подстилка на одну ночь? Он даже имени твоего не спросил, а ты уже и ноги развела. Шлюшка!

Меня словно в прорубь окунули. Что я творю? Я его знаю меньше суток. Знаю? Да что я о нём вообще знаю? Дан? О мой бог, охренеть не встать, а как полное-то имя? Данила? Даниил? Денис? Дантист? Хотя дантист несколько не из этого списка. Далее… Капитан внешней разведки, позывной Соболь. И… И всё. А я для него кто? Цаца, маленькая сучка, кукла и… грёбаная Дюймовочка, и, кажется, ещё Белоснежка. Просто охрененный фундамент для длительных отношений. Я что потом детям буду рассказывать? Ваш папа был капитан, а мама Дюймовочка?

Я замерла, вообще не въезжая в то, каким непостижимым образом мои мысли оказались в этой точке. Мама? Папа? Да о чём это я?

— Малыш, ну ты чего? — тихий шёпот у самого уха, и рука, накрывающая грудь, сжимающая сосок. — Детка. Сейчас всё будет хорошо.

Странный шелестящий, рвущийся звук. Я пытаюсь сфокусировать глаза на том, что вообще происходит, что вокруг меня творится? Пытаюсь найти сеть! Взгляд скользит вниз по чёртовому рельефу грудных мышц, по кубикам пресса, замирая на огромном члене, по которому дядя Дан ловко раскатывает презерватив.

Да что же я делаю! Нужно остановиться, пока я ещё могу. Хотя я уже сейчас не уверена, что смогу.

— Нет… Пожалуйста, не надо… — прошептала я, упираясь руками в его грудь.

— Тссс, детка. Ну что ты? Испугалась, конфетка? — Мужские руки гладили меня, скользили по коже. Обхватывая ноющую грудь, сдавливая соски, опускаясь вниз, на ягодицы, трогая там, где никто никогда не трогал. — Иди сюда, дай руку. Он накрыл ладонью мои ледяные пальцы, опуская их вниз. — Потрогай. Просто потрогай. Подожди.

Легкие движения, и вместо латекса я чувствую кожу, нежную, тонкую, скользящую под моей ладонью. Тихонько всхлипывая, я зажмурила глаза, не смея даже смотреть вниз, утыкаясь носом в мужскую грудь, чувствуя, как волоски щекотят губы и слизистую. В носу засвербело. Нет, нет, нет… Да!

Я тихо чихнула, совсем как Таткина кошка от пыли. Слёзы брызнули из глаз, а пальцы… мать моя женщина, сжали член со всей силы.

— Твою мааать. — застонал мужчина, зарываясь лицом, пальцами в мои волосы. — Пи*дец.

Он терся об меня, как огромный лев, снова вводя в какой-то морок.

— Давай, иди сюда.

Он нависал надо мной, толкая на спину, наваливаясь сверху всем своим телом. Его руки жестко провели вниз, разводя мои бёдра в стороны, открывая меня перед ним. Пальцы до боли впились в них. В комнате стояла оглушающая тишина, только его тяжёлое дыхание и мои рваные всхлипы. Я чувствовала его дикий, прожигающий меня взгляд, внутри всё сжималось, тянуло, ныло, болело. Попытавшись сжать бёдра, я застонала. Вниз что-то потекло. Стыд! Испанский стыд. Резкий шумный выдох, и его срывающийся голос вместе с прикосновением.

— Детка, ты охеренная. Уже вся течёшь.

Дрожь прошла по моему телу одной волной, прошибая меня, словно разрядом тока. Отвернувшись, только бы не смотреть, не видеть его горящих бесстыжих глаз, закусила кончик подушки, превращаясь в оголённый нерв. Которой коротило по-страшному.

Его сильные, горячие пальцы касались мне там, проводя по ноющим лепесткам. Он резко навис надо мной, упираясь лбом в мой висок.

— Детка, ты сейчас просто лежишь и не дёргаешься даже. Ты меня поняла? Ни единого движения.

Я медленно повернула голову, выплёвывая уголок подушки. Его глаза горели каким-то безумным светом, на шее пульсировала вена, по вискам стекал пот, я видела, что он уже еле сдерживался. Вены на руках, упирающихся в кровать, вздулись толстенными канатами, мышцы бугрились, перекатывались под кожей. От него всего шёл такой жар, что я сгорала заживо.

— Ты поняла?

Я судорожно кивнула, вообще не втюхивая в то, что он от меня хотел. Но оторвать взгляд от него у меня не было сил.

Мужчина с дикой, звериной грацией поднялся с кровати и разделся, аккуратно складывая одежду на стул, снова доставая из кармана фольгированный квадратик. Мой взгляд метался по совершенному телу, постоянно задерживаясь на покачивающемся огромном члене. Разорвёт. Всю к чертям разорвёт.

Но страшно не было, было… Ровно. Вот никак, может, чуть-чуть обидно оттого, что вот так. И тут нет любви. Ничего, кроме животного траха. Покувыркались, разбежались. В конце концов, давно пора. Двадцатилетняя девственница. Это уже как-то и неприлично. Стыдно, что ли.

Откинув голову на подушку. Я просто отвернулась к стене. Устала. Надоело быть Зимой с медными яйцами. Хотелось просто быть девушкой, которую любят вот хотя бы так, трахаясь, как с незнакомкой.

Опять шелест. Кровать тихо скрипнула, когда он лёг, прижимая меня к себе, снова проводя руками по телу, спускаясь вниз, разводя ноги. Касаясь пальцами припухших ноющих складок, раздвигая их. Я всхлипнула, понимая, что ещё никогда не была вот так близка с мужчиной, чувствуя, что, несмотря на то, что я пыталась уйти от него, от этих ощущений, что прокатывались от живота по всему телу горячей волной, я хотела его. Хотела хоть немного тепла. Нежную кожу обжёг жар его дыхания. Мои глаза распахнулись. Господи, что он собирается делать? Зачем? Это же так…

Я попыталась резко сдвинуть ноги.

— Я что тебе сказал. — его голос срывался, уходя в низкое рычание.

— Лежать, не дёргаясь… — прошептала я, с трудом выталкивая из глотки каждую букву.

— Вот именно. Лежать и не дёргаться. Ещё одно движение, — его пальцы с силой раздвинули влажные складки, заставив меня выгнуться дугой. — И я плюну на все эти прелюдии и всажу тебе по самые гланды.

— Да что б тебя… — тихий всхлип, и мои пальцы вцепились в его волосы, прижимая его к себе ещё ближе.

Первое же прикосновение его языка, первое движение пальцев вокруг маленького твёрдого пульсирующего комочка плоти, и меня выгнуло дугой, рот открылся в немом крике, а внутри всё сжималось раз за разом, накрывая меня волной оргазма такой силы, что всё мои попытки до этого, все ласки померкли в секунду. Он навис надо мной, твёрдая головка толкнулась в лоно, ещё сокращающее, ещё переживающее свой первый экстаз.

— Детка, смотри на меня. — голос мужчины с трудом пробивался через вату. — Смотри на меня.

Обхватив его руками за шею, я тихонько всхлипнула, понимая, что не хочу. Вот так не хочу. Хоть что-то оставить ему. Не просто безликое тело в съёмной квартире.

— Меня, кстати, Стеф зовут, и я ещё никогда… — голос срывается, я чувствую, как он уже вошёл, практически достиг преграды. — Никогда не была с мужчиной.

А вы знаете, что мир можно выключить? Или нет, нажать на кнопку «ПАУЗА», причём на самом интересном месте. Нет? Я тоже не знала. Пока не нажала на эту самую кнопочку.

«Пауза».

Твою мать. Она как огонёк в зажигалке, маленькая, но горячая настолько, что только поднеси — и рванёт. Каждое её прикосновение — как детонация по всему телу. Всё, что начиналось как наказание, как завоевание, в какой-то момент превратилось во что-то другое. Она отличалась от всех баб, которые у меня были, даже рядом всё не то.

Как она краснела, как тряслись её губы, как она рвано дышала. Было ощущение, что я у неё первый, но… Да ну на хер! Её тело отвечало, как тело опытной шлюхи. Горячо, мокро и охеренно. Каменные соски толкались в мои руки, перекатывались между зубами, когда она с низким стоном выгибалась подо мной. Влага между припухлыми складками. Охереть, девчонка была не просто влажной, она текла. Её сок сочился между бёдер, стекал по моим пальцам, а маленький подрагивающий твёрдый камешек клитора... Да я чуть не кончил, когда обхватил его губами, когда чуть прикусил зубами. Маленькая дрянь выгнулась дугой, вцепившись в мои волосы, и закричала. Она кончила от одного прикосновения, так ярко, мощно, что я чуть вообще связь с мозгами не потерял.

Она тяжело дышала, капельки пота покрывали её тело, по которому до сих пор волна за волной проходили судороги.

На хер. Не могу больше. Всё тело сводило от желания, которое уже болью отдавало внизу живота. Сука, хоть бы не кончить сразу, как только войду в это тело. Тем более что там до хера как узко. Палец еле просунул. Чёрт. Нужно быть осторожным. Больно ей не хотелось делать. Возможно, потом, когда привыкнет ко мне. Потом можно будет поэкспериментировать и с болью, и ещё с чем.

От тех картин, которые пронеслись перед глазами, конец дёрнулся, шарахнув болью от достаточно длительного воздержания. Нависнув над ней, обхватил лицо ладонями. Пиздец! Взгляд расфокусирован. Губы опухшие, покусанные. Она нервно облизывала их кончиком розового язычка. Потом… Потом всё потом. И эти губы на члене, и этот язык там же. Всё потом, сейчас только в это тело. Горячее, влажное, ждущее.

— Детка, смотри на меня. — Мой голос срывался, уходя в низкий рык.

Она даже не слышала, растерянно глядя сквозь меня, находясь ещё где-то там.

— Смотри на меня. — Сквозь зубы прошипел я.

Она вздрогнула и, обхватив меня руками за шею, развела ноги ещё шире, впуская меня в себя, тихонько постанывая.

Твою мать, накрывает так, что всё тело как натянутый нерв. Узкая, просто пиздец. Малейшее движение со стоном, с закушенными губами и слезами. Они серебристыми каплями стекали по её вискам, исчезая в волосах.

Главное не сорваться. Она как омут, в котором утонуть, как два пальца обоссать. По спине пот градом, пульс шарахает по ушам до звона. Ещё немного, чтобы до конца, потом дать привыкнуть, а потом…

— Меня, кстати, Стэф зовут, и я ещё никогда… — Её тихий голос, всхлипывающий, дрожащий.

Глаза огромные, влажные озёра. Пальцы, поглаживающие мою шею, зарывающиеся в волосы. Я вообще ни хера не понимаю ни слова. Что она там говорит? Да вообще по хрен! Не еб*т! Сейчас потрахаемся и потрындим, часов через дцать. Может быть, если снова не закоротит.

Движение, и я замираю, упираясь концом в то, чего тут точно не ожидал найти. Да ну на! Нет её! И это просто… Но снова качнувшись, почувствовал упругое сопротивление её тела, уловил, как девчонка всхлипнула, как до боли вонзила ноготки в мою шкуру и прошептала сквозь слёзы:

— Никогда не была с мужчиной.

Да… Ощущения, как после контузии. Вроде и все вокруг так же, а ты ни хера не понимаешь, не слышишь, не видишь, не чувствуешь. Хотя… Насчёт чувствуешь, это я погорячился. Чувствуешь, да так, что яйца сводит, и желание сделать только одно. Отмотать время на минуту назад, заткнуть ей рот губами и просто трахнуть, уже потом разбираясь с последствиями. Хотя какого хера там уже разбираться. Всё уже произошло. И толку махать руками. Девственность — такая вещь, хоть перештопайся потом, но это не повторить. Не сыграть, если только мужик не долбоёб. Если ему не с чем сравнить. Я, может, до неё тоже бы не понял, но сейчас. Всё, как она себя вела, как смотрела, целовалась. Трогала меня, как краснела и дышала, всё становилось понятным. Но от этого было ни хера не легче.

Я замер, до конца не въезжая в дерьмо, в которое вляпался. Чего проще-то? Одно движение, и уже по хрен. Оттянуться по полной, потом веник роз, слёзы в глазах, дрожащие руки, улыбка ангела, бровки домиком, слова благодарности за то, что подарила мне эту херотень, выбрала одного из многих, цепочку там золотую, с брюликом каким и тихо свалить в закат. Но… Взглянув в её глазищи, понял, что не хочу так, хочу, чтобы правильно, а не так, как сейчас… Благо хоть имя сказала до, а не после. Как там говорил полкан? «Трах не повод для знакомства»? Однозначно нет, но не в этом случае. Качнув бёдрами, снова упёрся в тонкую преграду. Девчонка зажмурилась и громко вздохнула, сжимая зубы.

— Ммм… — простонала она, пытаясь свести ноги, выползти из-под меня.

Конец тут же нырнул глубже. Она была такая мокрая, что он уже просто скользил, как по маслу. Блять, да вот сейчас один раз, и всё, даже не заметит, и боли не будет. Я аж взмок!

— Стэф! — Голос хрипел и ломался. Солёный пот жёг глаза, катился по вискам, капал с подбородка на её губы, который она облизывала постоянно. — Не двигайся… Одно движение, и мне будет глубоко по хрен на то, что ты сказала. Всё понятно?

Она замерла.

— Мне неудобно… — всхлипнула она. — Нога затекла.

Охеренно… Просто верх мастерства, ёбарь-террорист. Вместо того, чтобы кончать, чтобы трахаться, чтобы… Да вообще чтобы всё! У твоей телки нога затекла.

Смешок вырвался настолько неожиданно, что я заткнул себе рот кулаком.

— Прости, малыш. — Шепнул я, убирая пальцами влажные волосы с её лица. — Что-то дядя Дан несколько не въехал в ситуацию. Но всё-таки, несмотря на это, я гораздо опытнее тебя в этих делах. Поэтому повторяю ещё раз, ты просто лежишь. Даже не дёргаешься, пока я постараюсь очень осторожно…

— Ай! — Взвизгнула она, выгибаясь. — Больно!

Бляяя... Всё внутри сжалось так, что я чуть богу душу не отдал. Яйца поджались, конец загудел.

— Стэф! Твою душу мать! — Рявкнул я, прижимая её к матрасу. — Заткнись и замри! Ты какого хера творишь? Смотри на меня!

— Да пошёл ты! — Прошипела она, пытаясь сбросить меня с себя, отчего только ещё сильнее заставила войти.

— Или ты угомонишься сейчас, или... — Движение, и она снова каменеет. Потому что я уже даже не на грани, я её уже почти пересёк. — Успокоилась.

Она медленно кивнула и, мать твою за ногу, развела бёдра.

— Детка, я сейчас выйду, но ты ещё полежи так. Слышишь, мне надо. Стэф. Я ничего тебе не сделаю, но... Котёна, просто поверь мне, так надо.

Объяснять бабе, что тебе нужно передёрнуть, вот сейчас, не отходя от кассы, это ни хера не стихи рассказывать, да даже не в окопе сидеть, или не среди америкосов своим прикидываться. Как? Девчонке, которая ни хера не знает о том, что вообще происходит между мужчиной и женщиной, объяснить такой естественный момент, что мужику нужно спустить. Что потом будет ни хера не сладко, что боль будет такая, хоть на стену лезь. Она тихонько вздохнула и отвернулась.

Сжимая зубы, вышел из неё. Конец аж подрагивал. Ну прости, мелкий, сегодня вот так. Обхватив его ладонью, в несколько движений довёл до нужной точки, изливаясь на гладкий выбритый лобок, живот, грудь с торчащими сосками. Второй рукой трогал её между припухшими розовыми складочками, массируя твёрдый камешек клитора. Пока она не застонала, не выгнулась дугой, кончая на мои пальцы. Сладкая, чувственная, нетронутая. Комбо, от которого просто всё сносит внутри.

— Стэф? — Дыхание срывается, голос хриплый, рваный. — Солнышко, иди ко мне.

Притянув к себе ещё дрожащее тело, уткнулся носом в волосы, вдыхая её запах, смешанный с моим. — Как ты, конфетка?

Она заворочилась, прижимаясь своими булочками к моему паху. Отчего там всё мгновенно снова встало в стойку.

— Стэф, кончай елозить, если не хочешь, чтобы я послал всё на хер и не оттрахал тебя. — Прошипел её на ухо, прикусывая мочку. — И так еле сдержался, а я ни хера не ангел, и привык всё доводить до конца.

— И что же не довёл? Сдулся, товааарищь капитан?

— Ну ты и язва. — Хмыкнув, прижал её к себе до хруста, опуская одну руку вниз, раздвигая мокрые складочки, рисуя пальцем восьмёрки, поглаживая твёрдую горошинку клитора. — Очень распутная, колююючая язва.

Она выгнулась, обхватывая ладошкой моё запястье.

— Да... — Тихо стонала она. Разводя бёдра, делая доступ ещё свободнее. — Ммм... Да...

— Детка, не сдерживай себя. Ты так классно кончаешь. Давай, солнышко.

Она снова вскрикнула, насаживаясь на мои пальцы, которые уже скользнули в мокрую щелочку, поглаживая её изнутри, чувствуя сильные ритмичные сокращения.

Она точно убьёт меня. Тоненькое дрожащее тело, вжимающееся в меня, её хриплый шёпот, робкие прикосновения.

— Дан, почему нет?

Почему нет? Да я сам задавал себе этот вопрос. Почему? Когда она просит, когда готова и хочет этого сама. Но не сейчас, не так. Почему-то стало важным, чтобы это было правильно, так, как нужно. Не между делом, чтобы утром и не помнила, чтобы уже через неделю не прыгнула в постель к другому, ища мне замену. Стирая меня из своей жизни.

— Потому что я так сказал. Завтра я за тобой заеду, рванём куда-нибудь. Тебе время подумать. Куда хочешь?

— Правда? — Она резко развернулась, прижимаясь маленькими крепкими грудками к моей груди.

— Правда. — Я оглядывал её, медленно скользя глазами по высоким скулам, маленькому вздёрнутому носику, приоткрытым пухлым губкам. Мой личный грех. Твою мать. А лет-то её сколько? И почему этот вопрос только сейчас возник в моей голове, заставляя сердце пропустить удар.

— Котён, ты не подумай... — Бля, как выкрутиться-то, если всё сейчас полетит в п*зду? Хер знает. — Стёф, а тебе лет-то сколько?

Она тихонько хмыкнула и подняла голову, заглядывая мне в глаза.

— Товарищ капитан, а если я скажу, что ещё того? Несколько недозрелая? Вы тогда не покажите мне... — Она подтянулась на руках, приподнимаясь, опрокидывая меня на спину, нависая надо мной, наклоняясь к самому уху. — Как сделать вам минет...

Контузия? Да и хер ты с ней, когда под моими ногами чёрная дыра, когда конец уже чуть не дымится, а перед глазами покачиваются крепкие яблочки её груди, с твёрдыми камешками коричневых сосочков. Ведьма. Сумасшедшая, горячая, невинная ведьма, которая не умеет ничего, но хочет научиться. Ну всё, кукла, пи*дец тебе!

— Иди сюда.

Рывком усадил её на бёдра. По всему телу прошла крупная дрожь от того, что её влажные складки скользнули по длине всего члена, словно целуя его. Сжав зубы, тихо застонал. Опуская голову. Глядя вниз, охреневая от того зрелища, которое открывалось мне. Хотелось плюнуть на всё, приподнять маленькое тело и просто ворваться в эту девственную плоть. Но не сейчас. Я видел, что под этой бронёй и цинизмом скрывается маленькая девочка, которая верит в долбаных принцев на белых конях и ждёт любви. Не того, чего сейчас хотел я, не просто механического траха, а именно любви. И мне хотелось ей это дать, хоть не в полной мере, но всё же. Почему-то хотелось остаться в её жизни не безликим статистом на одну ночь.

— Подними голову.

Голос сорвался на хриплый шёпот, а руки предательски подрагивали, обнимая её горячие бёдра. Она медленно, будто сквозь силу, подняла на меня глаза. В них не было ни прежней ярости, ни пустоты. Они были огромными, тёмными, влажными от невыплаканных слёз и непонятных ей самой чувств. В них читалась полная потерянность и какая-то щемящая доверчивость, которую она сама, наверное, в себе ненавидела, прятала ото всех, чтобы никто не узнал, не воспользовался и не сделал её больно.

Я не смог выдержать этого взгляда. Мои пальцы сами потянулись к её лицу, осторожно, почти с благоговением убирая с её мокрых щёк выбившиеся пряди. Она не отстранилась. Она замерла, следя за моими движениями, и её губы чуть дрогнули.

И я поцеловал её.

Но на этот раз это было не наказание. Не захват. Не битва.

Это было признание.

Мои губы прикоснулись к её губам сначала несмело, вопрошающе. Я чувствовал лёгкую дрожь, бегущую по её телу, и солёный привкус её слёз. Я пил эту горечь, пытаясь забрать её себе. Потом поцелуй стал глубже, увереннее, но оставался бесконечно нежным. Я исследовал её губы, каждую черточку, каждый изгиб, словно пытаясь запомнить навсегда. Это был разговор на языке, которого я не знал, но который теперь понимал всем существом.

Одной рукой я продолжал держать её за талию, чувствуя, как бьётся её сердце, разнося пульсом удары по всему телу — уже не бешено, а трепетно и часто. Другая рука скользнула ей в волосы, ладонью прижимая её голову ко мне, не давая ей убежать, укрыться.

Она ответила. Сначала робко, неумело, лишь слегка шевеля губами. Потом смелее. Её руки поднялись, обвили мою шею, пальцы путались в моих волосах, царапая шею, отчего по всему телу проходило волной возбуждение, острое, колючее, словно под кожу сыпанули соль. Её ответный поцелуй был полон такой щемящей нежности и какого-то беззащитного доверия, что у меня внутри всё перевернулось.

Мы целовались медленно, бесконечно, забыв обо всём. О времени, о боли, о злости, о том, что происходит за стенами этой комнаты. Существовали только её губы, её дыхание, смешивающееся с моим, её тело, доверчиво прижавшееся ко мне.

Я оторвался, чтобы перевести дух, и прижался лбом к её лбу. Мы сидели так, глаза в глаза, дыша в унисон.

— Охереть, кукла… — выдохнул я, и это было не ругательство, а констатация факта. Факта того, что всё пошло не по плану. Что эта маленькая блоха пробралась куда-то туда, куда никто не добирался очень давно. Или вообще никогда.

Она ничего не сказала. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое, хрупкое и беззащитное. Стэфка потянулась и снова прильнула к моим губам, и в этом поцелуе уже не было ничего, кроме чистой, пронзительной страсти и той самой нежности, которой, как мне казалось, во мне не осталось.

И я понял, что игра кончилась. Началось что-то другое. Что-то гораздо более опасное. То, о чём я даже не думал, потому что времени на всю эту байду у меня сейчас не было. Всего неделя и обратно. Ещё впереди полтора года. И вот на кой начинать то, продолжению чему не будет. Баба будет ждать? Не смешите меня. Плавали, знаем. Одна уже дождалась. Год, и замуж по залёту. А я виноват, что не признал чужого ребёнка. И истерики по телефону, какая я сволочь.

И вот сейчас крышу рвать начинает знатно. Но, слава богу, мозги ещё в сети. Хотя слабое утешение.

Тем более, что тело живёт по каким-то своим законам, вообще не подчиняясь разуму. Иначе как объяснить то, что я уже уложил её на кровать, что губы очертили влажную дорожку по шее, спускаясь к тонким выступающим ключицам, вылизывая ярёмную ямку, улавливая кончиком языка пульс, который снова начинал разгоняться.

Ладонь накрыла маленькую, торчащую колом упругую грудь с каменным соском. Коснувшись его пальцами, сжал, чуть оттянул, услышав, как она тихонько вскрикнула. Тело выгнулось дугой. Девчонка запрокинула голову и развела ноги ещё шире, приглашая меня, заманивая, затягивая в своё тело, которое пахло желанием, сводя меня с ума.

— Стэфка, что ты творишь. — это уже даже не хрип, а непонятно что. Каждая буква выплёвывалась с боем на выдохе.

Но она только тихонько застонала и потянула меня руками к себе, вырубая меня из сети напрочь, коротким замыканием.

— Детка, ты всё помнишь… — хриплым шёпотом на ушко, прихватывая мочку губами. — Шевельнёшься, и дядя Дан очень разозлится, потому что и так еле…

Она резко повернула голову, пронзая меня огнищем своих глаз и, ухмыльнувшись, прошипела, нервно облизав губы:

— А не пошёл бы дядя Дан в жопу.

Её слова, больше девчонки-подростка, а не девушки, лежащей сейчас передо мной, прозвучали для меня как вызов. Но вызов особый. Не тот, что был раньше, от которого кровь закипала в жилах, и хотелось сломать её, подчинить себе. Этот был... сладким. Пахнущим её возбуждением, её страхом и её внезапно проснувшейся женственностью.

— Обязательно, конфетка. Сразу после твоего ротика туда и отправится. — хмыкнул я, накрывая ладонью влажные припухшие складки.

Она вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, её бёдра сами собой приподнялись навстречу моему прикосновению. Она стала не просто красной, она стала малиновой. Дыхание жёсткими всхлипами разрывало её грудную клетку, отчего её грудь призывно покачивалась.

Я уже не мог сдерживаться, всё тело простреливало диким желанием. Мои пальцы скользнули ниже, легко и уверенно раздвигая её. Она была невероятно влажной, горячей, и каждая её клеточка отзывалась дрожью на моё прикосновение. Я нашёл тот маленький, напряжённый бугорок, скрытый в складках, и коснулся его кончиком пальца.

Девчонка ахнула, её тело выгнулось, а ноги инстинктивно попытались сомкнуться. Я мягко, но настойчиво удержал их.

— Тише, киса, — прошептал я, опускаясь между её ног. — Я тебе говорил, шевельнёшься, будет хуже.

— Насколько хуже? — задыхаясь, прошептала она.

Я видел, как она смотрит на меня сверху широко раскрытыми глазами, полными страха, стыда и дикого любопытства. Я наклонился и коснулся её губами.

Сначала просто поцелуй. Лёгкий, едва ощутимый, на самой нежной её коже. Она вздрогнула, как от удара током. Потом я повторил, уже увереннее, чувствуя её вкус — терпкий, чистый, ни на что не похожий. Её руки вцепились в простыни, костяшки побелели.

И вот тогда меня коротнуло уже по-полной. Когда весь мир сжался до неё. До этого тела, до этой девушки, которая лежала передо мной, доверчиво позволяя мне всё.

Я не просто лизал её. Я изучал её. Каждый сантиметр, каждую складочку, каждую реакцию. Водил кончиком языка вокруг её клитора, заставляя её стонать и извиваться, а потом накрывал его целиком, всасывая, лаская. Её стоны становились громче, это уже были всхлипы, которые она не сдерживала. Она уже не пыталась сомкнуть ноги, наоборот, развела их шире, подставляясь мне, поднимая бёдра навстречу, встречая каждую ласку.

— Да... вот так... — выдохнула она, и её голос был хриплым, чужим.

Это «вот так» стало для меня сигналом. Я усилил натиск, борясь с диким желанием ворваться в этот влажный рай, работая языком быстрее, ритмичнее, целенаправленно. Одной рукой я придерживал её за бедро, а пальцы другой скользнули внутрь, легко и медленно. Она была невероятно тесной. Стэфка вскрикнула, но не от боли, а от нового, незнакомого ощущения. Её внутренние мышцы сжались вокруг моих пальцев, пытаясь их вытолкнуть, но я был настойчив, входя глубже, находя ту самую точку, от которой её тело затряслось в первых волнах надвигающегося экстаза.

Я чувствовал, как она приближается к краю. Её дыхание стало прерывистым, стоны — отчаянными, почти молящими. Она уже не контролировала себя, её тело полностью растворилось в ощущениях. Пока она не выгнулась, пока мощная судорога не прошла по её телу от кончиков пальцев. Пока тихий вскрик не разорвал плотную тишину спальни.

И когда она кончила, это было похоже на маленькую смерть. Чуть слышные, сдавленные всхлипы и судорожные сокращения вокруг моих пальцев, после которых её тело обмякло, безвольное и потное.

Я медленно поднялся, глядя на неё. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, губы приоткрыты. Я провёл рукой по её лицу, собирая пальцами капельки пота, убирая прилипшие медовые прядки со скул. Коснулся губами закрытых век, чувствуя на них соль её пота, и лёг рядом.

— Ну что, заноза, — чуть хриплым севшим голосом сказал я, касаясь её щеки. — Получила своё?

Она медленно открыла глаза. В них не было ни стыда, ни смущения. Только усталое, глубокое удовлетворение и... вызов.

— Не всё, — тихо, но чётко сказала она.

И её рука потянулась ко мне. Сначала неуверенно, потом смелее. Её пальцы обхватили мой член, который всё это время был напряжён до боли. Её прикосновение заставило меня вздрогнуть.

Она приподнялась на локте, её взгляд скользнул с моего лица вниз, и в её глазах мелькнуло что-то вроде страха, но его тут же сменило упрямство. Она наклонилась.

Первый раз она лишь коснулась меня губами, неумело, почти рвано. Потом, словно набравшись смелости, взяла в рот глубже. Она была неопытна, её движения были робкими, иногда зубы слегка задевали меня, но это было... чертовски возбуждающе. Видеть эту маленькую, дерзкую фурию у своих ног, с её распухшими от моих поцелуев губами, старающейся угодить. Кайфовее могла быть только одна картина. Но не сегодня. Скоро. Осталось совсем чуть-чуть. Она чуть сжала зубы, чуть не отправив меня в стратосферу, заставив вздрогнуть и низко застонать.

— Тц, детка, не торопись. — выдавил я, сжимая кулаки, откидывая голову и снова наблюдая за ней сквозь ресницы.

Я положил руку ей на голову, не давя, просто направляя, задавая ритм.

— Вот так, киса, — хрипло прошептал я. — Молодец. Глубже.

Она что-то буркнула, не выпуская меня изо рта. Отчего я глухо хмыкнул, закрывая глаза, посылая всё на хер. Пока она что-то там делала внизу, неумело пытаясь найти свой ритм. Её язык скользил по самой чувствительной части, лаская меня, выбивая из моей груди приглушённые стоны, а её пальчики нежно обхватывали тяжёлый ствол, доводя меня до исступления. Ощущения были на грани невыносимого. Я запрокинул голову, глядя в потолок, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение внизу живота.

— Сейчас кончу, — предупредил я её, пытаясь отстраниться.

Но она лишь глубже взяла меня в рот, и её пальцы вцепились в мои бёдра, не давая уйти. Её глаза, поднятые на меня, горели тем же вызовом. А у меня появилось идиотское ощущение, что я её подопытный кролик, на котором эта зараза оттачивает своё мастерство.

Это стало последней каплей. Спазм пронзил меня, и я тупо взорвался в её горячем влажном ротике, чувствуя, как моё семя наполняет его, сдавленно застонав её имя. Она поперхнулась, но не отпрянула, проглотив всё до последней капли, и только потом отстранилась, тяжело дыша, с победным, до дури чумным блеском в глазах.

— Ну как? — Прищурившись, опять с этим долбанным вызовом хрипло спросила она.

— На первый раз пойдет. — стараясь не рассмеяться, процедил я, подхватывая её под мышки и подтягивая вверх, укладывая голову на свою грудь. — Тут всё дело в практике, — зарываясь пальцами в её волосы, сипло выдавил из себя я. — Чем чаще практиковаться, тем лучше будет получатся.

— Понятно. — буркнула она. — Значит, попрактикуюсь, потом, когда ты свалишь.

— Я тебе попрактикуюсь. — ревность накрыла внезапно, и мне это ни хера не понравилось. — Все практики только со мной.

Она хмыкнула и потёрлась носом о мою грудь, укладываясь по удобнее и затихая под боком.

Мы снова лежали рядом, совершенно обессиленные, покрытые потом. В воздухе стоял терпкий запах секса, который забивал лёгкие. Тишина в комнате была оглушительной. Я перевернулся на бок, глядя на неё. Она смотрела в потолок, но уголок её рта был поднят в едва заметной улыбке.

— О чём ты думаешь? — Тихо спросил я, касаясь пальцами вишенки соска.

— Это было офигенно, гораздо лучше, чем всё, что было до этого. — простая фраза, которая выморозила меня в хлам.

Я и сам не понял, как оказался между её бёдер, как мой член уже снова упирался в девственное лоно, раздвигая нежные складки.

— Кто он? — рявкнул я, делая еле заметное движение. — Стеф, маленькая дрянь, кто этот утырок.

Она закусила губу и подняв руку, пальчиками провела по моим губам.

— Мои пальцы. — еле слышно выдохнула она, оглушая меня такой простой. Откровенной истиной, заставляя снова перевернуться на спину, выходя из неё в последний момент и прижать к себе эту нереальность с сумасшедшими глазами.

— Пальцы… — смеялся я, сходя с ума и от ревности, и от облегчения. — Пальцы, чтоб я сдох.

— Пальцы, чтоб я сдох, — засмеялся он, и этот смех был странным — с облегчением и какой-то дикой ревностью. Он прижал меня к себе так сильно, что я пискнула. Ведь сейчас придушит, гад такой. А потом каким-то неуловимым движением перевернул меня на спину, снова оказавшись надо мной. Его губы обжигали, а тихие слова, сказанные приглушённым шёпотом, заставляли сердечко колотиться так быстро, что мне казалось, оно сейчас просто улетит, разорвав грудную клетку: — Детка. Ты невероятная.

И я таю, снова и снова, растворяюсь в безумстве его глаз, пытаясь держаться за реальность, не давая себе утонуть окончательно. Потому что так не бывает, потому что потом будет больно. Так больно падать, разбиваясь на куски. Он смотрел на меня в темноте, тяжело дыша, закрывая собой от всего мира, а потом рухнул рядом, снова притянув к себе.

— Пальцы… — снова пробормотал он, и скоро его дыхание стало ровным и глубоким.

А я лежала, прижатая к его горячему потному телу, и не могла уснуть. От него пахло опасностью, сексом, чем-то совершенно чужим и притягательным. Этот запах сводил с ума. Я боялась пошевелиться, боялась разбудить его. Боялась, что он проснётся и поймёт, какая я на самом деле маленькая, глупая и как мне страшно. Мысли скакали, как взбесившиеся тараканы, взрывая мозг, пока усталость не накрыла меня тяжёлым покрывалом, и я не уснула, прижимаясь к нему, чувствуя, как огромное сердце стучит за моей спиной, а горячая рука согревает мой живот.

Липкие щупальца прошлого продирались сквозь плотный туман, затягивая меня, лишая сил, не давая двигаться. Мой старый кошмар, уже знакомый каждым кадром, в котором мне снова десять лет. Мы едем к бабушке. Я сижу сзади. Солнце слепит, а у меня кружится голова от духоты и запаха бензина.

— Пап, остановись, пожалуйста. Меня тошнит.

Отец, хмурый, как всегда, фыркает, но притормаживает на обочине.

— Вылезай, походи немного, подыши, но недолго. Мы уже и так опаздываем. Скоро начнёт темнеть.

Я выхожу, опираюсь о горячий бок машины. Мама трогает мой лоб.

— Бледная совсем. Давай садись на моё место, впереди не так укачивает.

Мы меняемся местами. Я пристегнулась, глотнула прохладного воздуха из открытого окна. Мама улыбнулась мне с заднего сиденья.

— Потерпи немного, зайка. Скоро приедем.

Потом — скрежет тормозов, не наш, чужой, страшный. Огромная тень фуры, заполонившая всё окно. Удар. Стекло бьётся. Боль.

Тишина. Потом стоны. Папины. Я пытаюсь повернуть голову. Он весь в крови, пытается разбить стекло, которое, вот ведь глупость какая, осталось целым.

— Галя! — хрипит он.

Я оглядываюсь. Как же больно. Почему я не вижу маму?

— Мама... — Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью, текущей из рассечённого лба. Липкая масса жжёт глаза. И мне даже не кажется странным, почему всё заднее сидение красное, почему мамина рука под таким странным углом, почему только хриплый стон. Который я не узнаю. А потом я вижу её лицо. Её лицо... Я закрываю глаза. Не могу смотреть.

— Алик… — Её голос едва слышен, в уголках губ пузырится кровь. — Стеф… Она… твоя… Твоя дочь… Прости… Ничего не было…

Дальше — сирены, монотонный, на одной ноте, разрывающий грудь крик, чьи-то руки, которые тащат меня прочь.

Я проснулась от собственного крика, разрывающего грудь.

— Стеф, детка, — сильные руки и жар огромного тела, в которое я вжимаюсь, ещё даже не понимая, кто я и где я. Я вжалась в его тепло, в этот запах — табак, мужская кожа, что-то безопасное и чужое одновременно. Дрожала мелкой дрожью, не в силах её остановить. В глазах стояли слёзы, а в ушах — оглушительный гул того давнего удара, скрежет металла и тишина, страшная тишина после.

— Тихо, тихо, девочка, — его ладонь легла мне на затылок, прижимая лицо к его груди. Я слышала, как бьётся его сердце — ровно, громко, успокаивающе. — Это сон. Всё уже прошло. Я рядом.

Он не спрашивал «что случилось?». Не требовал объяснений. Он просто держал. Одна его рука была у меня на спине, большая тёплая ладонь водила медленные круги, согревая ледяную кожу. Другая — всё так же на затылке, его пальцы путались в моих волосах, массируя кожу, прогоняя моих демонов.

Я пыталась дышать глубже, подстраиваясь под его ритм. Вдыхала его запах, и понемногу дрожь начала отступать, сменяясь странным, щемящим чувством в груди. Такого со мной ещё никто не делал. Не относился к моим кошмарам как к чему-то само собой разумеющемуся. Не пытался успокоить словами. Просто… был рядом.

— Мне… мне приснилось… — Я попыталась хоть что-то объяснить, но голос срывался. Я задыхалась от боли, от ужаса, в который погружалась, проживая его снова и снова, задавая себе вопросы, на которые у меня не было ответов.

— Не надо, — тихо прошептал он мне в волосы. — Не надо рассказывать. Просто дыши. Со мной.

Я закрыла глаза и послушалась. Мы лежали в темноте, и только наше дыхание и стук наших сердец нарушали тишину. Его рука на моей спине казалась таким же якорем, как и всё его тело. Тяжёлым, надёжным, не позволяющим утонуть в том старом кошмаре.

Через какое-то время, когда слёзы окончательно высохли, а дыхание выровнялось, я тихонько вздохнула и прошептала, больше даже себе, чем ему:

— Прости.

Он глубоко и шумно вздохнул, и я почувствовала, как вибрация прошла через его грудь.

— Стеф, у нас у каждого свои демоны. Мы живём с ними, дышим с ними, принимаем решения, — он хмыкнул, целуя меня в макушку, — не поверишь, мы даже трахаемся с ними. Но днём их почти не слышно, а вот ночью они вылезают отовсюду и рвут нашу душу. Ты думаешь, их у меня нет? Мои даже посерьёзнее твоих будут.

Он перевернулся на бок, не отпуская меня, так что мы оказались лицом к лицу. В полумраке я видела лишь смутные очертания его лица, но чувствовала его взгляд.

— Всё? — спросил он тихо.

Я кивнула, прижимаясь лбом к его груди.

— Всё.

— Ну и хорошо. — Он тяжело вздохнул и потянулся к прикроватной тумбочке. Раздался щелчок, и комната озарилась тусклым светом ночника. Он взял свою футболку, валявшуюся на полу. — Иди сюда. Давай вытру, вся мокрая.

Его движения были нежными, он словно ласкал мою кожу, вытирая её от слёз.

— Спасибо, — всхлипнув, прошептала я.

— Не за что, — он снова потянулся к тумбочке, выуживая из пачки сигарету и прикуривая, лёг, закинув руку за голову, и замер, глядя в потолок. Красный огонёк методично описывал дугу раз за разом, пока не погас. Бросив окурок в пепельницу, он перевёл на меня взгляд. — Как ты, маленькая? — тихо спросил он, вглядываясь в меня, ища малейшие признаки фальши.

— Всё нормально. — Откашлявшись, горло пересохло, превратившись в пустыню, прошептала я.

— Ты сильная. — Его пальцы коснулись моего лица, обводя линию скулы, заставляя меня поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Такая маленькая и сильная.

Эти слова, сказанные сказанные им, прозвучали именно так, как должны были. Успокаивая и давая эту самую силу. Я снова прижалась к нему, на этот раз уже не от страха, а от чего-то другого, тёплого и непонятного.

— Спи, куклёныш, — его рука снова легла на мои плечи, в извечном жесте защиты, властно и в то же время бережно. — Я рядом. Спи.

И я поверила. Закрыв глаза, я снова погрузилась в сон. На этот раз — тёмный, глубокий и безмолвный. Потому что знала, чувствовала — он рядом. И мне было этого достаточно, чтобы отогнать любых демонов.

В носу что-то безбожно защекотало. Фыркнув, сморщила его и уткнулась во что-то мягкое, одуряюще пахнущее потом и… Приоткрыв один глаз, мысленно охнула. Мужиком. Мужская подмышка пахла мужиком. Открытие века!

Шевельнувшись, тут же почувствовала, как тяжёлая рука, лежащая на моём животе, тут же напряглась, скользнула выше. Большая ладонь накрыла мою грудь, чуть сдавливая пальцами сосок. Уфф, желание накатило внезапно, но… Мочевой пузырь тут же напомнил о себе ощутимым спазмом. Нужно срочно нестись в туалет. Сдвинувшись в сторону, тихонько шепнула:

— Мне в туалет.

— Угу… — буркнул Дан, и… И ничего, лишь сильнее сдавил мою грудь.

— Зашибись, приехали! — шикнула себе под нос, начиная выколупываться из его медвежьей хватки, поднывая от нетерпения.

Я осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободилась из-под его тяжелой руки. Пока не вздохнула от облегчения, соскальзывая с кровати. Ноги сами понесли меня в ванную. Я заперлась, включила свет и уставилась на своё отражение в зеркале — испуганная, бледная, в синяках и царапинах от его щетины и пальцев. Грудь… О. Мой. Бог. Соски были малиновыми, торчащими, зацелованными им, даже… Провела по ним пальцами… Да, так и есть, даже покусанными. Чертыхнувшись, плюхнулась на унитаз, закрывая от счастья глаза, наслаждаясь тем, что могу посидеть одна. Привести мысли в порядок, тем более, что ночной кошмар опять напомнил о себе.

«Твоя дочь…»

Снова и снова я прокручивала в голове эту фразу, преследовавшую меня всё детство и отрочество. Почему? Почему она это сказала? Это же и так было очевидно. Или… нет? Мама никогда не врала. Даже умирая. Значит, это была не просто констатация факта. Это было что-то другое. Признание? Предсмертная попытка что-то исправить? Связать нас, меня и отца, который после её смерти окончательно ушёл в себя, обвиняя во всём меня. Ребёнка, который страдал так же, как и он, если не тяжелее, потому что потерял одновременно обоих родителей.

Я ненавидела эти вопросы. Ненавидела этот сон. Ненавидела тот поворот и ту фуру. И того незнакомого водителя, которого я никогда не видела, но который отнял у меня всё.

Чтобы заглушить раздирающую душу боль, я сделала единственное, что пришло в голову — включила ледяной душ и встала под него. Пока тело не онемело и не перестало дрожать. Пока пустота не исчезла, и я не смогла дышать. Потом накинула футболку и вышла на кухню.

Щёлкнув кнопкой кофеварки, достала сигарету, выползая на балкон. Время ещё утро. Не раннее, скорее всего ближе к одиннадцати. Желудок заурчал. Твою мать. Я открыла рот. Мне же не только себя нужно накормить завтраком. Так-то мне бы и кружки кофе хватило. Чёрт! А сливки? Мать моя женщина! Вернувшись на кухню, открыла холодильник и застонала. Как и следовало ожидать, в нём мышь удавилась. А что я рассчитывала в нём найти, если ничего туда не клала? На меня из недр кухонного монстра печально смотрела одинокая бутылка кетчупа, пачка засохшего масла и три банки энергетика.

— Охереть. — Прошипела я, захлопнув дверцу.

Благо, что телефон так и лежал на столе. Там, куда я положила его ещё утром, до всего этого безобразия, картины которого тут же пронеслись в моей голове, заставив меня покраснеть до пальчиков на ногах. Ну гад же. Распутный гад! Вот только тело моё было почему-то с этим категорически не согласно. Чертыхнувшись, села и погрузилась в мир доставки еды, выбирая разносолы: две большие пиццы, роллы, всё, что выглядело сытно. Потом, с чувством выполненного долга, налила кофе и вышла на балкон. Июньское небо заволокло тучами, и уже через минуту первые капли дождя загнали меня обратно в квартиру.

Я сидела за столом и пыталась не думать. Не думать о сне. Не думать о нём. Не думать о том, что происходит и уж тем более о том, что будет дальше. Заставляя себя думать о мужчине, который сейчас лежал в моей кровати, который делал со мной такое, что тело ныло до сих пор, и это при том, что до самого сладенького мы так и не дошли. Интересно почему? Потому что я такая глупая дура, которая не умеет ничего? И даже минет нормально сделать?

— Хоть посмотреть, как это люди-то делают… — шикнула я, делая самую тупейшую вещь на свете. Рука сама потянулась в поиск. Пальцы побежали по клаве, набирая текст в поисковой строке: «Как правильно делать минет».

Глупо. Унизительно. Но он сказал — «не хватает практики».

— Практики ему не хватает. — Бубнила я, разглядывая картинки, включая ролики, понимая, что от щёк уже хоть прикуривай. — Товааарищ капитааан… Мамочка, это как? — Я икнула, перематывая ролик, не веря тому, что видели мои глаза. — Как он туда поместился? Её же вырвать должно! Господи, кошмар какой-то!

Облизывая, покусывая губы, я трогала своё горло, искренне не понимая, как такое вообще в принципе возможно.

Я читала, хмурясь. «Избегайте зубов… Контролируйте глубину…»

— Блин, да где эта глубина? — открыв рот, повернулась к зеркалу, пытаясь заглянуть туда и найти эту самую глубину. — Охереть… Это реально невозможно. Без вариантов же! Ну не поместится, как ни пытайся.

Я вспоминала прошедшее утро. Как неумело я почти давилась. Как саднило горло, понимая, что вот так не научусь никогда, так и умру, не научившись, как надо.

— Невозможно. — Вздохнула я, закрывая глаза и тут же упираясь во что-то… твёрдое. Чувствуя на плечах тепло и давление мужских ладоней.

— Возможно, киса. — Тихий, низкий, чуть хриплый голос у самого уха. — Я тебя научу. Обязательно.

Я ахнула, и телефон с глухим бздзыньком шлёпнулся на стол. Дан стоял за моей спиной и смотрел на меня. Его взгляд скользил по моим губам, шее. — Зачем оделась?

Уфф… Прожёг до основания, одной фразой. Этим вот взглядом, ещё затуманенным сном, этой улыбкой в уголке чувственных, чуть полноватых губ — той самой, опасной усмешкой, от которой моё сердечно пропускает удар. Уже по привычке..

— Боже, — выдохнула я, чувствуя, как горит всё лицо, готовая провалиться сквозь пол. Испанский стыд!

Он не спеша протянул руку, поднимая мой телефон. Посмотрел на экран. Его бровь медленно поползла вверх. Потом он перевёл этот тяжёлый, насмешливый взгляд на меня.

— Серьёзно? — В его голосе запрыгали смешливые нотки. — Теорию изучаешь?

— Отстань! — Я попыталась выхватить телефон, но он легко удержал его, отведя руку в сторону, чтобы я в принципе не смогла до него дотянуться. — Телефон вернул на базу, товааарищ капитааан!

Господи, стыдоба-то какая, быть пойманной за таким… Интересно. А ниже упасть вообще можно?

— Отдай телефон!

— Минутку, киса, дай тоже по теории пройдусь. Вдруг что забыл, — мужчина свёл брови, делая вид, что внимательно читает. — «...Можно стимулировать и другие эрогенные зоны...» А вот это уже интересно, детка, — он медленно поднял голову, раздевая меня своими бесстыжими глазами. Ох! Ну нельзя же так! Я резко сжала бёдра, понимая, что уже теку вот так, только от одного взгляда, надеясь в душе, что он не заметит этого.

— Ммм. Да ты уже вся мокрая, Стеф. Какая грязная, голодная девочка…

Зря надеялась. Облом.

Он наклонился ко мне, его дыхание обожгло щёку. Я отпрянула, упёрлась в спинку стула.

— Я… я просто…

— Просто что? — Хриплый шёпот, от которого меня кидает в открытое пламя, и я всхлипываю. — Так сильно меня хочешь? — закончил он за меня, опуская телефон. Его пальцы коснулись моего подбородка, грубо заставив поднять голову. — Я тронут. Честно. Но… — Он наклонился так близко, что губы почти коснулись моего уха, и прошептал так, что по спине побежали мурашки: — Практика в этом деле гораздо лучше теории, а лучшая практика — это я. Только я. Усвоила?

Я не ответила. Не могла. Просто смотрела на него, ненавидя и желая одновременно, запутавшись в своих чувствах и в этом дурацком, ревнивом «только я».

— Усвоила, — наконец выдохнула я.

Он ухмыльнулся, довольный собой, вышел из кухни, оставив меня сидеть с пылающими щеками и полной кашей в голове. Каши из обрывков сна, его запаха. Где-то гулким фоном хлопнула дверь в ванну, а я сидела и думала о том, что влипла во что-то такое, из чего уже не выбраться. Никогда. Не понимая только одного: а разве можно вот так? С первого взгляда? Разве же так вообще возможно?

Шум воды из ванной комнаты не давал сосредоточиться ни на чём. Как я ни пыталась, перед глазами он, голый под струями воды, которые стекали по его смуглой коже, обрисовывая каждую мышцу. Сердце колотилось, как ненормальное, словно я пробежала марафон.

В голове прокручивались обрывки прошлой ночи. Его грубые ласки, которые внезапно сменялись почти нежностью. Его тихий шёпот и смех, от которого я сходила с ума. То, как он смотрел на меня после… Как будто видел не просто тело, а что-то ещё. Это было так… Ммм, крышесносно. Я плавилась под его взглядом и была готова позволить ему всё. Всё… Господи, как звучит-то…

— Ох и шлюшка же ты, Стэфка. — шикнула я, вставая, подходя к кофемашине и наливая обжигающе-горький кофе.

Шум воды прекратился. В груди что-то ёкнуло. Ох ты ж, ё моё… Сердце сделало в груди болезненный кульбит и бухнулось вниз со сверхзвуковой скоростью.

Дверь открылась, я сглотнула и нервно провела мокрыми ладошками по футболке, под которой ни черта не было, кроме возбуждённого тела, которое транслировало во вселенную сигнал SOS твёрдыми, торчащими сосками. Порочно, господи, как порочно, и ведь не спрятать эту пошлую разнузданность.

— Стэф, ты где?

Низкий мужской голос, от которого мурашки, вот ведь заразы, несутся по телу, собираясь в кучки в таких местах, о которых приличные девочки до замужества даже знать не должны, а вот неприличные… Мамочки, по бёдрам потекло. Сжав трясущиеся руки в кулаки, я смотрела на то, как он вышел, вытирая кончиком полотенца, намотанным на мощные бёдра, волосы. Ащщщ… Было ощущение, что меня заживо поджаривают на шкварчащем маслице. Я еле сдержала порыв облизнуться… Ммм, нет, как ни крути, а не сдержала.

— Я тут... - твою дивизию, кто это сказал?

Ведь не может этот комариный писк быть моим голосом? Или всё-таки может? Я смотрела на него, открыв рот. Смотрела? Вот ведь враки! Я пялилась на него, и даже не в глаза, вот вообще нет. Мой взгляд выхватил в секунду влажные тёмные взъерошенные волосы, капли воды, капающие с них на широкую грудь, прокладывающие мокрые дорожки по рельефу мышц. Мышц… Кубики в два ряда и блядская дорожка между ними от самого пупка. Ооо… Взгляд скользнул вниз и прилип. Прилип к тому месту, которое тут же начало шевелиться, поднимая полотенце. Ох ты ж… Он был… огромный.

— Охереть! — прошептала я, снова вспоминая ролики из интернета. И приходя к неутешительному выводу. Нет. Без вариков. Не поместиться. Никуда не поместиться, ни туда, ни туда, ни... да, туда он тоже не поместится.

— Нравится?

Мужские бёдра дёрнулись в поступательном движении, и колонна, которую почему-то называют пенисом, качнулась. Пенис? Ха! Убивец!

— Он... - подняв на него глаза, икнула от того самодовольства, которое выражала вся его морда лица. — У тебя с ним что-то не так... - выдала я, чуть не хихикнув от очумевшего выражения на его лице.

— В смысле? — хищно-приторный голос, и эта махина делает шаг ко мне, а у меня ничего нет, а ему, судя по всему, глубоко на это положить болт.

— Он слишком того... большой. — выдыхаю я.

— Детка, когда придёт время, ты поймёшь, что это очень, очень большой плюс. — Очень большой... - эхом прошептала я.

А он уже совсем рядом. Вот ведь гад! И когда успел подойти? Наверно, когда я зависала в своё микрокосме. Стоит и смотрит на меня, как чёрт на грешную душу. Словно я ему уже принадлежу. И совершенно не стесняется того, что творит его тело.

От него пахло свежестью и его собственным, диким запахом, который теперь будто въелся в меня.

Дан подошёл вплотную. Одним движением подхватил меня под попку и посадил на столешницу, вставая между моих расставленных ног. Его руки упёрлись в стол по бокам от меня, загоняя в ловушку.

— Спросил же, — повторил он тише, его взгляд скользнул по моим губам. — Нравится?

— Не знаю. — выдавила я.

Он наклонился. Его губы коснулись моих сначала легко, вопросительно. Потом стали увереннее. Это был поцелуй, в котором смешалась вчерашняя страсть и какая-то новая, утренняя нежность. Я ответила, запустив пальцы в его влажные волосы, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Одной рукой он снова обхватил меня под ягодицы и легко, почти без усилий, поднял со стола, усадив на самый край. Холод столешницы через тонкую ткань его футболки резко контрастировал с жаром его тела. Его полотенце едва держалось, и мы оба это понимали.

Он не стал его снимать. Его губы оторвались от моих и переместились на шею, оставляя влажные, горячие следы. Я запрокинула голову, позволив ему это, издавая тихие, сдавленные звуки, которые, казалось, вырывались помимо моей воли. Его рука скользнула под футболку, шершавые, тёплые пальцы провели по моему животу, заставив всё внутри сжаться в тугой, дрожащий комок.

— Дан... - прошептала я, уже не в силах молчать.

— Тихо, киса, — он прошептал в ответ, его губы нашли моё ухо, язык коснулся мочки. — Всё будет, как ты хочешь.

Его пальцы двигались ниже. Ой... Чуть касаясь меня там. Всё тело напряглось в ожидании. Он целовал мою грудь через ткань футболки, и я уже почти ничего не соображала, полностью отдавшись ощущениям. Он знал, что делать, как дотронуться, чтобы моё тело дрожало и перехватывало дыхание. Я была на грани, ещё чуть-чуть, и...

Пронзительный, оглушительный звонок в дверь врезался в тишину комнаты, как нож.

Мы замерли. Я громко всхлипнула, уткнувшись лицом в его плечо, от неожиданности. Мужчина резко выпрямился, его лицо исказила гримаса чистейшей, неподдельной ярости.

— Ты кого-то ждёшь? — прорычал он так, что, казалось, задрожали стены. Он с силой провёл рукой по лицу. — Стэф!

Я? Жду? Да кого я могу ждать? Хотя да, я же кого-то ждала. Мысли путались, голова вообще отказывалась работать.

Он смотрел на меня и ждал ответа. А я сидела на столе, вся раскрасневшаяся, с раздувающимися ноздрями и бешено колотящимся сердцем, смотря на него широко раскрытыми глазами. Ярость ушла, осталось только напряжение.

Доставка! Доставку я ждала!

— Там еда. — хмыкнула я. — Всего лишь еда, я хотела тебя накормить.

— Сиди тут, — бросил он и, поправив сползающее полотенце, провёл по моему лицу костяшками пальцев, — никуда не уходи. Сейчас продолжим.

Мужчина быстрым шагом вышел в коридор. Я слышала, как он открывает дверь, слышала смущённое бормотание курьера и его хриплое: «Давай сюда и катись отсюда!». Я хихикнула и, откинув голову, зажмурилась.

Потом дверь захлопнулась. Он вернулся на кухню, держа в руках огромный пакет с едой. Поставил его на стол с таким видом, будто это трофей с поля боя. Посмотрел на меня. И вдруг... рассмеялся. Громко, искренне, от души.

— Ну что, малая, — сказал он, кивая на пакет. — Прервёмся на завтрак? А то, знаешь ли, силы для дальнейших... манёвров понадобятся. Или как? — Бровь дёрнулась вверх.

Я смотрела на его смеющееся лицо, на этот дурацкий пакет с пиццей и роллами между нами, понимая, что всё, абсолютно всё в моей жизни начинает перекраиваться, потому что то чувство, которое сейчас появилось в моей душе, меняло всё. И, чёрт возьми, я не знала, что мне со всем этим делать.

— Манёвры? — фыркнула я, спрыгивая со стола и чувствуя, как дрожь в ногах понемногу отступает, сменяясь лёгкостью. — Это ты про какие? Про дальнейшее покорение моей скромной персоны? Мечтай!

— Мечтать? — усмехнулся он, наклоняясь и целуя меня в нос. — Не люблю мечтать. — тихо шепнул он мне на ухо. — Люблю ставить цель и добиваться её. — Он развязал пакет, и запах горячей пиццы заполнил кухню. Он протянул мне кусок. — Подкрепляемся. Солдат должен быть сыт.

Мы ели стоя, прислонившись к столешнице, соприкасаясь руками, чувствуя тепло друг друга. Он откусывал огромными кусками, я — маленькими, украдкой поглядывая на него. Он был невыносим. И потрясающ. И этот контраст сводил с ума.

— Так какие планы, товарищ капитан? — спросила я, облизывая пальцы от расплавленного, ещё тёплого сыра.

— Планы... — он задумался, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Слушай, котён, я тут вот что подумал... Как ты насчёт того, чтобы рвануть в Котельники?

— В Котельники? — удивилась я. — Это за МКАДом, да? А что там?

— А там... - он наклонился и украдкой лизнул моё ухо, чуть прикусывая мочку, заставляя меня вздрогнуть. — Есть один прикольный тир, тебе понравится. Погуляем, хочешь прокачу тебя... — Он замолчал, а я икнула, не понимая, что конкретно, какой такой вид катания он имеет в виду. — На лодке, киса, но мне нравится ход твоих мыслей. — усмехнулся он. — Хочешь?

«Хочешь?» От этого простого вопроса у меня снова перехватило дыхание. Не «поедем», а «хочешь?». Как будто у меня действительно был выбор.

— Я... да, — кивнула я. — Хочу.

Через полчаса мы мчались по городу. Я обняла его со спины, под моей ладонью билось его сердце. Гулко, мощно, горячо. Безумие и свобода скорости, рёв мотора, дорога и его спина, к которой я прижималась. Это, наверно, и есть счастье. Мой рецепт жизни. Лето, он, я и дорога. Так просто и так нереально.

Тир оказался таким, каким он и обещал — не пафосным, а уютным и по-настоящему мужским. Пахло порохом, маслом и деревом.

— Это нечестно! — засмеялась я, когда он вручил мне огромное ружьё. — Ты же, наверное, снайпер!

— Тише, киса, — он приложил палец к моим губам, и по телу снова побежали мурашки. — Не разбалтывай военные тайны. — Он подмигнул инструктору. — А теперь иди, выбери себе трофей. Какую игрушку хочешь?

Я оглядела полки с призами. Игрушки были дешёвые, но милые. И посреди них сидела она — огромная пушистая панда с печальными чёрными глазами.

— Вот её, — ткнула я пальцем.

— Панду? Серьёзно? — Дан ухмыльнулся.

— А что? — тут же надула я губы. — Она классная! А ты, так уж и скажи, что не сможешь... Товааарищ капитааан...- ехидно потянула, закатывая глаза.

Он оглядел меня раздевающим взглядом и вздёрнул бровь. Уфф... Кипяток по венам.

— Ну, раз надо, значит надо.

Мужчина подошёл к стойке, уверенными, отточенными движениями зарядил ружьё. И началось что-то нереальное. Он стрелял. Метко, спокойно, почти не целясь. Каждый выстрел — разбитая мишень. Я смотрела, заворожённая, на его сконцентрированное лицо, на чёткие движения. Он был в своей стихии. И это было чертовски сексуально.

Через десять минут он вернулся ко мне, неся в руках ту самую панду. Она была почти с меня ростом.

— Держи, заноза, — он протянул её мне.

Я прижала к себе мягкий комок плюша, и внутри всё ёкнуло от какой-то детской, чистой радости.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он погладил меня по голове, а потом его рука скользнула ниже, к шее. — Иди сюда, пигалица. — Его ладони на моём лице и поцелуй. Прямо при всех. Коротко, но властно.

Бесконечной дорожки, обсаженные липами и тополями. Солнечные лучи, прорезающие листву. Мужские пальцы, переплетённые с моими.

— Давай сюда!

Мой вскрик, и я стоящая, прижатая спиной к шершавому стволу старой липы. Ой-ёй! Горячие руки под моей маечкой, оглаживающие грудь. Тихий шёпот.

— Хочу тебя, детка.

И уже мой стон, когда мир разлетается от простых слов и прикосновений. Дыхание сбивалось, сердце молотило, как сумасшедшее, разрывая грудную клетку.

— Что. Ты. Делаешь? — как я сказала-то это?

— Подыхаю, киса. Я просто подыхаю.

Маленькая, обсаженная ивняком полянка у пруда, скрытая от любопытных глаз. Солнце пригревало, пахло водой и травой. Он расстелил свою куртку почти у самого берега. Я сидела, откинувшись назад, подставив лицо солнечным лучам, а он лежал на спине, положив голову мне на колени, и смотрел в небо. Панда сидела рядом, безучастно глядя на гладь пруда, которая рябила только тогда, когда по ней проплывали утки.

— Хорошо тут, — тихо сказал он.

— Да, — согласилась я, запуская пальцы в его волосы, мягко поглаживая кожу головы.

Он чуть повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд был тёплым, без привычной насмешки.

— А ведь ты совсем не такая, какой кажешься, Заноза, — прошептал он, поднимая руку, касаясь пальцами моих губ.

— А какая?

— А вот не знаю ещё. Но... интересная. Иди сюда. — Мужская тёплая ладонь на моём затылке.

Он приподнялся и снова поцеловал меня. На этот раз медленно, глубоко, нежно. В этом поцелуе не было вчерашней ярости и утренней страсти. В нём было что-то другое. Что-то такое, от чего сердце не колотилось, а замирало, наполняясь чем-то тёплым и светлым.

Мы так и лежали, целуясь, как подростки, под шелест листьев и крики чаек над водой. И я думала, что, может быть, не всё так страшно. Может быть, с этим большим, опасным и безумно притягательным мужчиной можно позволить себе быть не только дерзкой Занозой, но и просто Стэф. Простой девчонкой, которая радуется плюшевой панде и целуется, лежа на залитой солнцем траве.

— Какие планы на завтра?

Дан притянул меня к себе, касаясь пальцем кончика носа. А я зажмурилась от этой ласки, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Завтра? Господи, да какое к чертям завтра, когда все мысли только о сегодня. Когда весь день в сплошных флешбэках прошедшей ночи, и тело вздрагивает каждый раз, стоило только вспомнить о том, что делали его руки, где были его губы… Уффф… Вот как сейчас, когда волна жара снова накрыла лавиной, и я тихонько застонала, беря его руку своей, зарываясь носом в его ладонь.

А ведь ещё впереди ночь… Сегодня… Я стану женщиной сегодня! Хочет он или не хочет, плевать! Я выбрала его для своего первого раза.

— Стэфка, кончай. — Тихий низкий рык у самого уха и его зубы, прикусывающие мочку. — Ещё раз вытворишь подобное, разложу прямо на траве.

Ох ты ж, господи боже мой! Адреналин шарахнул в голову, отключая мозги напрочь.

— Здесь? — выдохнула я.

Ну не дура ли? Вместо того, чтобы возмутиться и сказать, что я не такая и тупо жду трамвая, я уже оглядывалась, всматриваясь в вечерний сумрак, пытаясь разглядеть ещё гуляющих по тёмным аллеям прохожих, прикидывая, а это вообще возможно? Так как, судя по прошлой ночи, я поняла, что тихо это не будет. Что сдерживать себя я не умею и веду себя… Хм… Достаточно громко. Угу… Громко? Да я кричала, как резанная, утыкаясь лицом то в подушку, то в пропахшее потом мужское плечо, лишь бы погасить свои крики.

— Мелкая? — Его ладони на моём лице, чёрные бездны и моё рваное дыхание.

Да что со мной вообще происходит? Почему мозги, как ягодное желе, вообще не хотят в кучку собираться. — Аууу! Ты в сеть-то включись?

— Что? — Облизывая пересохшие губы, спросила я.

— Планы на завтра есть? — Подушечки больших пальцев скользнули по моим щекам, убирая пряди волос, падающие на глаза.

— Планы? — Эхом повторила я, пытаясь понять вообще, о чём он.

— Угу, — закусив верхнюю губу, он посмотрел на меня, вообще не помогая ни в одном месте вынырнуть из моего морока, а погружая меня в него ещё глубже. — Планы, планы. И какие-нибудь ещё, — он наклонился, касаясь губами моего виска, — кроме тех охеренно влажных, которые сейчас в твоей головке.

Ащщ… Это что, так видно? Прямо на лбу моём что ли написано?

— Именно. — Припечатал он, а я поняла, что сказала это вслух.

Да, однозначно дура!

— Я... — Блин, даже сказать толком ничего не могу, слова застревают в горле, хоть ты тресни, точно интоксикация мозга от хронического недотраха. — Я, кажется, завтра работаю.

— У Рокс? — Он прищурился и ухмыльнулся. Так пошло-развратно, что у меня коленочки затряслись.

— Кажется. — Мой голос охрип и срывался. Ну всё, пиздец котёнку, я окончательно поплыла, превратившись в озабоченную сексом мартовскую кошку, мысли которой сейчас только о том, что ещё часа два, и мы снова окажемся в постели. Ох!

— Значит, с утра планов никаких. — Припечатал он, доставая телефон.

А я стояла, разинув рот, офигевая от того, как он быстро решал проблемы с моей работой.

— Рокс, привет. — Низкий голос, мои волоски дыбом, пульс хреначит в стратосфере, я дура дурацкая, а так жизнь прекрасна! — Стэфка у тебя всё это время? Ммм, слушай, ты это... Не будет её всю неделю. Угу, сожрал. И в землю закопал, и надпись написал. Херню-то не городи. И скажи Факирычу, что я завтра позвоню. В общем, решать нужно. Дурь всё это. Считай, что так. Возможно, время покажет. Всё, давай. Пока. — Он отключил телефон, окидывая меня странным взглядом. — Ну всё, кукла, считай, что у тебя отпуск на всю неделю. Так что... — Он поднял бровь, я выпала в осадок, труселя хоть выжимай. — На завтра у нас планов громадьё. Погнали домой.

Сняв с руля шлем, он медленно, глядя мне в глаза надел его на меня, и это было... Да к чёрту политес! Это было охерительно сексуально! Это был просто секс в чистом виде. Мамочки... Пока он меня трахнет, я точно двинусь по всем фазам, только от того, что буду думать об этом двадцать четыре на семь, представляя, как это вообще может быть.

— А можно я... — Сглотнув, схватила его руку, переплетая наши пальцы, преданной собакой глядя на него. — Я правда... Честное слово.

— Хочешь за руль?

Неужели? Неужели пустит? Ох ты ж, мать моя женщина. Вот я точно бы не пустила. А он... Или тупо издевается? Но нет.

Я завороженно следила за тем, как он перекинул ногу через сидение и отошёл, делая жест рукой. Ну всё... Чёёёрт! Да я ему всё отдать готова, только за то, чтобы почувствовать опять ветер, бьющий в грудь.

— Прыгай, принцесса. Только, — оп-па, я снова вжата в каменную грудь и чувствую его дыхание на своих щеках в окошке визора. — Вытворишь то же самое, точно поймаю и оттрахаю. Хотя, как ты понимаешь, оттрахаю я тебя всё равно, только в первом случае буду очень злой.

«Всё равно... Буду очень злой... Очень...» Твою дивизию! Насколько очень? Да о чём я вообще думаю, когда тут такая красота.

Бах! Это вот что такое сейчас происходит? Почему мои глаза прилипли не к кожаному сидению тяжёлого байка и не к хромированному рулю, а к тому самому месту, которое я вчера так неумело нализывала, стараясь показать всё, что я не умела, и которое сейчас так некстати распирало ширинку.

— Стэфка! — Тихое рычание, которое только ещё больше разгоняет букашков под моей кожей. — Кончай немедленно! Или, бля, я сейчас сам кончу!

Я нервно сглотнула и подняла на него больные глаза. Плыву, уплываю напрочь! Ну почему ты вообще появился в моей жизни? Почему вот так и никак по-другому? Почему тело сгибает в бараний рог от желания? Может быть, я просто маленькая шлюшка? Хотя на других-то мужиков мне ровно, а этот-то что? Что, у него хер золотой? Да нет, вспомнив такое себе впечатляющее достоинство, теперь понятно, почему этот передний хвост называют достоинство. У Дана он очень даже достойный! Так вот даже это всё из себя достойное достоинство вполне себе обычное, обтянутое нежной тонкой кожей и уж точно не золотое.

— Прыгай! — Упс, прилетело по попе знатно.

Ммм, а вот если... Стоп! Куда меня это понесло! Ладошки вспотели, и из груди вырвался то ли стон, то ли всхлип. Вот ведь мазохистка!

В воздухе повисло вечернее марево, но я вся горела не оттого, что стояла духота, а оттого, что крепкие мужские бёдра были плотно прижаты к моим. И даже скорость не могла сбить этот градус. Его руки жёстко обхватывали мою талию, а потом... Я даже не поняла. В какой момент они двинулись вверх и легли на мою грудь. Гад! О май гад! Я всхлипнула, когда почувствовала, как он вжался в мою спину, понимая, уже чётко представляя, что он сейчас сделает, как только мои каменные соски ткнулись в его ладони. Сильные пальцы сжали их так чувствительно-сладко, что я на секунду закрыла глаза, откидывая голову вверх. — На дорогу! — Рявкнул он, ещё сильнее сжимая их. — Только попробуй отвлекись.

И началось что-то запредельное. Его пальцы и отклик моего тела, в тысячи раз усиленный адреналином, в миллионы раз ярче чего бы то ни было. Смогу ли я теперь когда-нибудь нестись по дороге, не вспоминая того, что сейчас творил этот гад. Я вообще не понимала, как мы доехали, как я стекла с хари, как не чувствовала под собой ног, вся дорога сплошной экстаз, не прекращающийся ни на секунду. Когда тело ещё не успевало остыть и вспыхивало снова. Мать моя женщина.

Штаны были мокрыми насквозь. А почему? Да потому что эта довольная сейчас собой сволочь уже тогда, когда мы ворвались в город, расстёгнула пуговичку на моих штанишках и... Ооо, я до сих пор чувствовала там его пальцы. Соски? Боже, детский лепет! Что они, эти развратные пальцы вытворяли там, копошась между моими мокрыми складочками, когда я ни черта не могла сделать! Когда в ушах стоял его дикий рык: «Смотри на дорогу»! А я кончала, стискивая руль руками до боли, выжимая газ, лавируя между машинами, надеясь только на то, что... По хрен! Ни на что уже не надеясь, только ожидая следующего взрыва.

Как только мои ноги коснулись земли, он подхватил меня на руки, прижимая к себе, срывая с меня шлем, запуская руку в мои волосы, оттягивая голову назад и сминая мои трясущиеся губы в жадном поцелуе. Когда было наплевать на всё и всех. Смотрят не смотрят, по хрен дым, так фиолетово, что насрать. Лишь бы не отпускал, лишь бы вот так, жёстко, по-звериному, как хозяин, кусая мои губы, врываясь языком в рот, сплетаясь с моим. И чтобы воздух один на двоих, тяжёлыми рваными глотками, и чтобы глаза в глаза.

Ступеньки, сколько их, не помню, а вот пролётов точно четыре, и на каждом стена, в которую он меня вжимал, узор из трещин на потолке и его обжигающие поцелуи. И я, уже ни черта вконец не соображающая. Сейчас, вот сейчас же? Да? Да? Хлопок простыней, которые уже пропахли нами, его руки, срывающие одежду, треск ткани. Наверно, завтра надевать будет нечего... К чёрту! Завтра! Я буду думать об этом завтра, если сегодня не сдохну.

Его ладони, его губы, его язык — они были повсюду. Я рассыпалась от каждого прикосновения, и мне казалось, что уже не соберусь никогда, так и останусь горсткой разрозненных пазлов на этой кровати. Дан не просто ласкал меня, он, как исследователь, изучал каждый сантиметр моего тела, смакуя каждую его реакцию, гася своими пошлыми-распутными губами мои стоны и крики. А от его низкого, хриплого шёпота со мной начинало твориться форменное безобразие, и в конце концов... А так что, тоже можно было? Когда он, чуть прикусив мочку, хрипло шепнул: — Хочу трахнуть тебя так, что яйца сводит. А потом ещё раз, возможно, в попку. — Ооо!.. Грязно и вульгарно так, что дальше некуда, я реально кончила. Тело выгнуло дугой, а внутри всё запульсировало. И что? Он самодовольно хмыкнул, прикусил мой сосок и прошипел: — Охереть... Потом ещё раз повторим. Гад! Ну какой же он гад! Он, как Сусанин, уводил меня всё дальше в космос, где я теряла все ориентиры, он находил такие места, о которых я сама не знала. И каждое прикосновение становилось откровением. Я даже и знать не знала, что между пальчиками, если провести там языком, мир рассыпается искрами, а если провести этим же самым языком по подошве, а потом прикусить пальчики на ногах, то... Мама дорогая, безумие! Но я хотела больше. Я хотела, чтобы уже до дна, чтобы расправить крылья и узнать уже по-настоящему, что это такое: быть с мужчиной?

— Дан... — мой голос был чужим, хриплым от моих криков и стонов. — Пожалуйста...

Я знала, что прошу. Я была готова. Вся, до кончиков пальцев. Влажная, горячая, трепещущая. Я хотела, чтобы это случилось. С ним. Сейчас.

Но он лишь обвёл кончиком языка ещё пульсирующее от предыдущего оргазма лоно и осторожно скользнул внутрь пальцами, касаясь тонкой преграды, растягивая её. — Сладкая девочка... — Его срывающийся голос и снова пальцы и губы, и снова куда-то в бездну, запрокинув голову, закрыв глаза, до хрипа и сорванных связок, до слёз и пота. Казалось, ещё чуть-чуть — и я умру, рассыплюсь на части или уже навсегда поеду кукухой от этого безумия.

И каждый раз, когда я, обессиленная, падала на простыни, он начинал снова. Ночь превратилась в сплошной, изматывающий экстаз, граничащий с пыткой.

Под утро, после очередного оглушительного оргазма, я лежала, не в силах пошевелить даже пальцем. Да что там пальцем, я даже «мяу» сказать не могла. Голос был сорван подчистую. Связки болели, и каждое слово давалось с трудом, было чувство, что я нажралась битого стекла. Я была вся мокрая, липкая и совершенно опустошённая. Дан лежал рядом, тяжело дыша, его рука лежала на моём животе. И тут до меня дошло.

Он... Он так и не вошёл в меня.

Он доводил меня до исступления, заставлял терять голову, кричать его имя — но сам так и не перешёл ту самую грань.

Сначала это осознание ударило, как обухом по голове. Потом его сменила жгучая, унизительная обида. Почему? Мне мало! Я хочу большего! Я не достаточно хороша? Я не опытная? Ему противно?

Слёзы подступили к глазам, горькие и злые. Я резко отвернулась к стене, сжавшись в комок.

— По какому поводу моросим, кукла? — Его голос был хриплым и сладким, как тягучий мёд.

— Всё нормально. — Выдавила я, ненавидя дрожь в своём голосе.

Его рука легла на моё плечо.

— Стеф... Ты знаешь, что когда тебе говорят, что всё нормально, значит у человека реально в жизни полный пиздец.

— Отстань! — Я дёрнулась, сбрасывая его руку. — Просто... отстань.

Он замолчал. Я чувствовала его взгляд у себя в спине. Он прожигал меня насквозь. Я знала, видела, что он меня хочет. И не просто хочет. В его глазах я видела отражение того же самого безумия, но почему он остановился, почему, каждый раз сбрасывая меня в пропасть, оставался сам на самом краю?

Почему?

Потому что не хочет связываться с малявкой? Я для него не слишком хороша и опытна? Обида застила глаза.

— Я уже взрослая...

Твою мать! На кой хрен я это брякнула? Зачем? Он сейчас просто рассмеётся мне в лицо.

— Я знаю, детка. — Тихо шепнул он, ведя рукой вдоль моего позвоночника вниз, накрывая горячей ладонью ягодицу, чуть оттягивая её в сторону, касаясь подушечкой пальца тугого колечка. Ох чёёёрт... — Я знаю, что ты уже очень, очень взрослая. — Хриплый шёпот и ещё одно прикосновение, чуть продавливающее. Ой! — И поверь, всё будет, и даже ещё грязнее и развратнее, чем ты думаешь. Но не сейчас.

Тишина. Звенящая и бомбящая, он даже руку убрал. Щелчок зажигалки и запах сигаретного дыма. И что? Всё вот так? Поиграли и точка? Развлечение для опытного самца? Я же видела, что он возбуждён, а что это значит? Вот сейчас я усну, а он найдет себе тёлку посговорчивей, хотя куда уж сговорчивей, тупо присунет ей и ляжет ко мне под бочок? Хотя, а чего я хотела? Мне вообще кто сказал, что это любовь и всё такое? Это я, идиотина, настроила себе глупые замки и развесила ёлочной гирляндой розовые сопли, готовая отдать ему всё, душу и тело.

Я сжала зубы, чтобы не разреветься. Чёрт с тобой! Не хочу даже думать об этом! И пожалуйста! И сдохни от сперматоксикоза! Пусть тебе же будет хуже! В конце концов именно я, затраханная вусмерть, сегодня засну в своей кроватки. Гад! Ну какой же гад! Ненавижу!

И я сопела всю ночь, уткнувшись носом в потную мужскую подмышку, морща нос, когда его волоски меня щикотали, и ненавидела... Ооо! Ещё как ненавидела, прыгая во сне на его члене. Всей душой, можно сказать!

Дуется. Мелкая зараза лежала и дулась на меня. Детка, если бы ты только знала, каких нечеловеческих усилий мне стоило сдержаться и не засадить тебе по самое не балуйся. Но… Сначала нужно было всё решить. В какой момент это стало для меня важным, хрен поймёшь. Просто стало, и всё. Да и изначально вся эта хрень была полным отстоем. Если бы не Якут… А ему-то что? Уже вчера отчалил в Судан, пожелав мне семь футов под килем и мозоль на хвосте. А я сейчас лежал и курил, уставившись в потолок, понимая, что уснуть с бомбящим по мозгам стояком хрен получится, и в идеале бы просто передёрнуть в ванной или в толчке по-быстрому, чтобы потом не мучиться от боли, которая откатом придёт после холостого стояка.

Но я тупо даже вставать не хотел. По хрен, не мальчик, потерплю. Повернув голову, ухмыльнулся. Ну как так-то? Даже её голая спина транслировала грёбаное раздражение. Скажите пожалуйста, не трахнули её. Пиздец! Это кому сказать. Святая невинность за жёсткое порево, да ещё и обижается, что её не отодрали. Завтра всё решу, и тогда уже точно порву на британский флаг. А сейчас нужно было решить, как развлекать эту куклу. Оно, конечно, понятно как, но хотелось со всей этой расфуфыренной мишурой. Как там это называют? Конфетно-букетный перед трахательным? Вот и хотелось дать ей этот конфетный, мать его, букетный! Нужно только решить, куда ломануться.

Идея была, но успею ли всё сделать?

Потушив в пепельнице окурок, подтянул пальцами телефон и нажал на поиск. Гром говорил, что где-то в Яхроме. Ммм, так, вот оно. Быстро набрав номер, закрыл глаза, сжимая переносицу, ожидая ответа, пока не услышал в трубке сонный матерный бубнёж:

— Какого х… надо?

— Гром, как сам?

— Соболь? — хохотнул он. — И как? Добрался до сладенького?

Да ладно? Нет, оно понятно, что мужики языком чесать похлеще бабья умеют. А уж о бабах. Так это вообще святое, но чтобы так? Выждав минуту, давая понять, что я — скала и ибо не хер, шумно выдохнул, скосив глаза на спящую змеищу.

— Успокоился? — приглушённо рявкнул я.

— Считай, что да. Так какого тебе надо?

— Завтра хочу со своей подкатить. Как насчет прогулки?

— Вон оно что, Михалыч. — заржал Гром. — Уже со своей? Так чего, я в пролёте?

— Гром, ты не смотри, что я далеко, мне ничего не стоит жопу на мотик кинуть и к тебе системой «Тополь» нарисоваться со всеми вытекающими… Ты же помнишь: мы люди вежливые, перед тем как выломать дверь, очень вежливо сделаем предупредительный выстрел из всех орудий. А при данных обстоятельствах предупредительный выстрел я сделать не успею, так как ты, считай, меня с бабы снял, значит, буду очень, очень злой. Ведь все знают, что я жутко не люблю, когда мне кайф обламывают. Вот и подумай: а оно тебе надо? Так что насчет завтра?

— Ммм, с куклой, значит... - потянул он. — На чём выёживаться будешь? У тебя же доки все с собой?

— Естественно, ты же помнишь: чем больше бумаги...

— Тем чище задница. — закончил он незыблемый постулат нашего полкана.

— Именно, так что все корки со мной. Но начнём, пожалуй, с романтики.

Ой, бля... На кой хер я это сказал? Сейчас начнётся...

— С чего? — очумевше повторил Гром. — Сладкий мой, ну-ка ещё раз повтори это слово, чтоб я кончил и пёрнул бабочками. Романтики? Да ну на! Ты слов таких сроду не знал, а тут... эка тебя торкнуло. Чего, хороша тёлочка?

Повернув голову, мазнул взглядом по тонкой линии позвоночника, а эта зараза, как почувствовала, тихонько вздохнула и перевернулась на спину, закидывая руку за голову. И задышала… Рвано так, что перевернулось всё внутри, а потом мелкая заноза застонала и раздвинула ноги. Здравствуй, удар битой по башке. Меня коротнуло так, что вырубило из сети напрочь. Я не слышал ни слова из того, что нёс Гром, не видел ничего, кроме неё, кроме впалого животика и розовых складочек между ног. Всё, привет шиза.

— Гром, давай, до завтра. — Голос был низкий, хриплый. В горле всё пересохло.

Стук телефона, который полетел на пол мимо тумбы, моя рука на её тёплой коже и её полураскрытые губы. Тонкие пальчики в моих волосах, острые ноготки, полосующие холку.

Мои пальцы внизу, ласкающие её, доводящие до вершины, до рваных криков. Она спала и даже во сне была со мной. И судя по тому, как выгибалось её тело, как она нервно облизывала губы, мы там явно не мороженку ели, ни в одном месте не мороженку. Хотя, если это самое мороженко маленьким шариком положить вот сюда, то... Здравствуй, охеренный стояк. На хер! Спать! Иначе я точно до утра двинусь по всем фазам. Глянув на часы, чертыхнулся, через максимум четыре часа подъём, чтобы успеть вырваться из города, до того, как Москва начнёт задыхаться на дорогах.

Притянув к себе горячее тело, недовольно бухтевшее, чтобы я отвалил и вообще не трогал её своими руками. Вот пиздец. А чьими руками я её должен трогать?

— Цыц! — шикнул на ушко, прикусив мочку зубами.

— Ммм, Дааан... - застонала она, обхватывая пальцами мою руку, прижимая её к своему животику, даже всё-таки ниже. — Там... - тихо шепнула она, закидывая ногу мне на бедро.

Всё. Выспался дядя Дан. И до самого утра нежно лаская эту ведьму, до хруста сжимая зубы, проклиная всё на свете.

— Ооо! — Заныла девчонка, переворачиваясь на животик, зарываясь лицом в подушки. — Не хочу! Я никуда не хочу ехать...

Маленькие крепкие и, трындец, какие круглые, розовые булочки маячили перед моими глазами, буквально умоляя меня о том, чтобы я их как следует кусанул, что я и сделал, обхватив их ладонями, сжав до боли и куснув по очереди каждую.

Стефка взвизгнула и заколотила по кровати ногами, одновременно стараясь перевернуться и зарыться в одеяло. Хрен тебе, золотая рыбка! Вытянув из цепких пальчиков край пушистого пледа, подхватил на руки беснующуюся кошь и поволок в душ.

— Нет! — верещала она, извиваясь всем телом. — Ооо! Ненавижу! Ненавижу тебя! Как трахаться, так хрен, а как меня мочить, так... Ооо...

Холодные струи били по нашим телам, а я держал её на руках и целовал опухшие влажные губы, врываясь в рот, сходя с ума и от её сладости, и от её яда, а уж от злобы в зелёных глазищах меня просто Выметеливало за грёбанные галактики в открытый космос.

— Ненавижу тебя! — рычала эта дикая фурия, обхватывая меня руками за шею, прижимаясь ко мне всем телом.

— Вижу. — Хмыкнул я, вытягивая её из кабинки, ставя на пол и обматывая полотенцем, вытирая каждый кусочек тела. — Давай завтракать и пора выдвигаться.

Она сидела на кухне и хлопала глазами.

— Чем завтракать-то? В холодильнике хоть шаром покати. — Буркнула Стэфка, закусывая губки.

— Ммм, это как посмотреть. — Щелкнув кофемашину, развернулся к ней, упираясь в стол задницей. — Значит так. На завтрак у нас яичница, блинчики с вареньем и кофе. Ты как?

— Я-то за. Только вот это всё, конечно, фантазия, а ею сыт не будешь.

— Забьёмся? Я тебя кормлю завтраком, а ты весь день ведёшь себя, как пай-девочка. — Усмехнулся я, уже представляя себе этот цирк. Где Стефка, эта беременная ежиха, фырчащая, как чайник со свистком, и где пай-девочка?

— Что на кону? — Подняла она бровь, пальчиками поправляя сползшее с груди полотенце.

— Всё, что захочешь. — С дури брякнул я, тут же понимая, что такой хрени я ещё сроду не говорил.

— Всё? — На всякий случай уточнила зараза.

— Всё. — Обречённо вздохнув, уже прикидывал, во что мне это обойдётся.

— Я подумаю. — Она опустила голову и провела ладонью по полотенцу, обрисовывая каждый изгиб груди и животика.

Твою мать. Да ладно? Ну что за баба? Я от неё просто охреневал. Нет бы смущённо покраснеть, или ещё там что сделать, как положено. Ага. Щас. Свои желания прямым текстом, как мужик, а не робкая ромашка. Вот как сейчас. Подумает она. Да я уже представил, какой счёт она мне выкатит вечером, когда за нами закроется входная дверь. И тело моё знало, очень откровенно транслируя это вставшим по стойке «смирно» бойцом невидимого фронта.

Покачав головой, ухмыльнулся и подошёл к холодильнику.

Масло, яйца, сливки, мука, сахар. Я слышал, как она тихонько всхлипнула за моей спиной. А когда комната кухня наполнилась ароматом свежих блинчиков, за спиной раздался всхлип.

— Да что опять-то не так? — Тихо выругался я, встряхивая головой и медленно разворачиваясь к ней.

Стефка сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и по её щекам беззвучно текли слёзы. Плечи мелко вздрагивали. Вся её утренняя бравада и дерзость куда-то испарились, и сейчас на стуле сидела девочка. Просто девочка, которая плакала. Так горько, что захотелось прижать её к себе и защитить от всех монстров, особенно от тех, что сейчас терзали её изнутри.

Чёрт. Чёрт возьми.

Я подошёл к ней и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Осторожно взял её холодные, сжатые в кулаки ладошки в свои руки.

— Киса, — тихо сказал я. — Что случилось? Блинчики не нравятся? Я могу…

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Всё… всё так пахнет, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Как у мамы… когда она…

Закусив губу, она замолчала, сглатывая ком в горле. Я не торопил, просто держал её ледяные пальцы, пытаясь согреть своим дыханием.

— Она… она так любила готовить, — прошептала Стефка. — А я ей помогала. Мы вместе. Это было… так здорово. А потом… её не стало. И всё пошло кувырком.

Она подняла на меня глаза, полные такой тоски и боли, что у меня внутри всё сжалось.

— А папа… он только и делал, что менял этих… этих кукол. А я… я стала ему не нужна. Совсем. Я так злилась… Я хотела. Чтобы он увидел меня. Чтобы хоть что-нибудь из того старого мира, в котором была мама, вернулось, но… Ему было всё равно. Я делала всё, чтобы он заметил меня. Курила, прогуливала уроки, волосы красила в синий цвет, с пацанами дралась… Я научилась сражаться, научилась быть для него проблемой, да. Но не… не этому всему.

Она махнула рукой в сторону плиты, где на сковородке пыхали блинчики.

— Не научилась быть… женщиной. Готовить, создавать уют… Всё, что умела мама. Я не умею ничего. Ничего настоящего. Мне кажется, я даже любить не научилась. — Тихий шёпот, переходящий в плач.

Она снова разрыдалась, захлёбываясь слезами, не пытаясь делать это красиво, фальшиво смахивая наманикюренными пальчиками луковые слёзы, а просто горько и безнадёжно, утыкаясь мокрым лицом в моё плечо. Я обнял её, чувствуя, как худенькое тело вздрагивает от всхлипов. И всё теперь всё встало на свои места. Её дерзость, её ярость, её попытки казаться круче и жёстче, её попытки заставить меня любить себя. Не душой, а телом, что было для неё неким эквивалентом этой самой любви — всё это был просто панцирь. Панцирь, под которым скрывалась ранимая девочка, которая до сих пор тоскует по маме, которая хочет любить и быть любимой. Простое человеческое счастье, о котором она помнила, но не знала, как сейчас это получить.

И в тот момент, прижимая её к себе, я понял. Понял, что завтра мы будем делать. Все эти планы с романтическими прогулками и прочей мишурой могли подождать.

— А знаешь, что мы сделаем завтра, киса, — тихо, но твёрдо сказал я ей в волосы. — Завтра. Всё утро, весь день и, если понадобится, весь вечер… мы будем готовить.

Она всхлипнула и оторвалась от моего плеча, смотря на меня покрасневшими от слёз глазами.

— Что?

— Готовить, — повторил я, вытирая большими пальцами её мокрые щёки. — Всё, что захочешь. Суп, чтоб по маминому рецепту. Пирог. Пиццу. Всё, что ты только пожелаешь. Ты и я. Хочешь, здесь, я обвёл глазами кухню, а хочешь, поедем ко мне.

Она смотрела на меня с недоверием, смешанным с какой-то робкой надеждой.

— Ты умеешь готовить?

— Армейская кухня — мать всех наук, мышонок. — Я усмехнулся. — Там либо научишься, либо сдохнешь с голоду. Так что да. Научился. Ну что, готова? — Она робко улыбнулась и смущённо кивнула. — Отлииично! Но для того, чтобы мы с тобой дожили до этого самого завтра, давай-ка, моя хорошая, за стол. Кто не ест, тот не едет с дядей Даном. Так что, пока тарелка не будет блестеть, хрен из-за стола выпущу, и уж тем более не поцелую. Бери вилку и вперёд, пока не остыли.

Она шмыгнула покрасневшим, распухшим носом и улыбнулась, разворачиваясь к столу, наклоняя на бок голову. В её глазах зажёгся, помимо слёз, крошечный, но настоящий огонёк. Не вызова. А интереса.

— Кто последний, тот жопа павиана, — хрипло бросила она, хватая с тарелки блинчик, складывая его треугольничком, макая в варенье и отправляя в рот, облизывая пальцы.

И в этот момент я понял, что научить её готовить — было куда важнее любой романтической лабуды. Потому что это было не про развлечение. Это было про то, чтобы дать ей кусочек того тепла, того «настоящего», которого ей так не хватало. И, твою-то мать, я был готов потратить на это всё своё время.

— Ну что, кукла, за руль?

Дан опустил шлем и посмотрел на меня исподлобья, улыбаясь очень такой себе ехидной улыбочкой.

За руль… Ох ты ж господи! По телу колошматило двести двадцать. Я так ярко вспомнила вчерашнюю поездку и что он творил своими лапищами, пока я, как ненормальная, выжимала газ, что, идрид мадрит, тут же скрестила ноги, как тетка с недержанием во время чиха, потому что снизу потекло уже в предвкушении этих самых лапищ там, внизу.

— Не-е-ет… Замотав головой, выдавила из себя я, не скрою, очень, очень хотелось, но я же не конченный самоубийца, чтобы снова лезть в эту петлю.

А этот гадский гад кривенько так улыбнулся, скользнул глазами по моему тщедушному тельцу, залипая там, где крестиком, и… У меня отвалилась челюсть. Вот прямо так, блямп! И отщелкнулась, потому что эта сволочь облизнулся, да ещё и причмокнул для порядку.

— Не пожалеешь, котёна?

Не пожалею? Да, конечно, пожалею, потому что хочу, но не так же? Я точно кончусь, пока доедем. Нет, сначала кончу раз десять точно. А вот потом уже кончусь вся целиком.

— Я сзади. — Выдохнула задыхаясь я, как словами-то этими не подавилась?

— Уверена? — Вздёрнул он бровь, поднимая шлем. — Обещаю, что даже трогать тебя не буду. — Резко наклонившись, он лизнул мою щеку и прошептал низким бархатным баритоном. — Руками…

Ох ёёё… А чем ещё-то можно? Всё остальное даже чисто теоретически невыполнимо, хотя… Если я в юбке, а он… Боже! Я вот о чём сейчас вообще думаю?

— Я сзади, — сквозь зубы прошипела я, беря в руки шлем, цепляя его на локоть и скручивая жгутом волосы, стараясь дышать поглубже, перекачивая кровь через сердце, которое бабахало где-то в горле, а между ног было мокро и жарко, вот я бы сказала, мокро просто до безобразия. Глянув вниз, чертыхнулась, заставляя себя сделать вид, что ничего и не случилось, хотя было такое ощущение, что джинсики-то насквозь. Чёрт, чёрт, чёрт!

Подняв на Дана глаза, чуть не взвыла. Эта сволочь только шире ухмыльнулся, прожигая меня своими наглючими глазищами насквозь, кажется, там, в этом сквозе, даже что-то зашкворчало. Ооо! Он что, читал мои мысли? Видел эти пошлые картинки в моей голове? Все? Или только некоторые? Хотя какая разница, они все жёсткое порево.

— Как скажешь, принцесса, — протянул он, натягивая шлем, и ловко закинул ногу, усевшись в седло.

Я была готова надавать ему по башке. Вот прямо со всей силы! Как же несправедливо! Ну нельзя же быть таким сексом в чистом виде! Он сидел такой из себя мачомачистый, я видела, как проходящие мимо тёлки оборачивались и строили ему глазки, а он, ууу…, премиленько им улыбался, а у меня внутри бушевал ураган из стыда, желания и дикого возбуждения. Мне хотелось заорать на всю улицу, что он мой. Что…

— Кончай так на меня смотреть, киса! — Заржал гадский гад. — Нам ещё ехать, а у меня третья нога выросла. Прыгай назад! Он опустил окошко визора и махнул головой.

— Третья нога, — буркнула я, надевая шлем, запрыгивая за его спину, обхватывая его руками за талию, прижимаясь к кожаной куртке, стараясь дышать ровно. — С таким подходом к моему тельцу у тебя скоро рога вырастут, товааарищ капитааан!

Байк рванул с места, ветер ударил в лицо. Чёрт, визор не опустила со всеми своими влажными мечтами! Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дороге, на скорости… Но всё было тщетно. Мои руки жили своей жизнью. Сначала они просто лежали на его животе, чувствуя напряжение мышц под курткой, вот прямо каждый этот долбанный кубик. Потом одна из них поползла вниз, будто сама собой.

— Какого ты, мать его, творишь? Стэф, остановись! — Кричал внутренний голос. — Он же тебя убьет! Вот просто размажет, порвёт, как Тузик грелку!

И вроде всё понятно, что я полную хрень творю, и вроде мозги как не отключены, чтобы вообще без полосочки от батареи, но… Вот если честно: где я и где здравый смысл? Не знаете? А я знаю. Мы в параллельных вселенных. Поэтому сразу же на этот крик разума включился мой внутренний Дарк Вейдер.

— А кому сейчас легко? — Наглым похотливый голосом потянула тёмная сторона силы. — Он вчера тебя чуть не довел до белой горячки. Ты как последняя шлюшка кончала на его пальцах. Пусть теперь и он почувствует себя на твоём месте.

Ооо, это сладкое слово месть! Криво усмехнувшись, медленно опустила руку ещё ниже, перебирая пальчиками, сразу улавливая, как мощное тело вздрогнуло и напряглось. Упс, а чего случилось-то, товааарищ капитаан?

Моя ладонь накрыла его пах, чуть продавливая, преодолевая сопротивление натянутой ткани, там, где джинсы натянулись от его возбуждения и от позы. Пальцы ощутили мгновенное шевеление и твердость, толкнувшуюся в руку. Дан вздрогнул всем телом, и байк на секунду вильнул.

— Стэф… — Прорычал он сквозь зубы, но в его голосе не было злости. Скорее… предупреждение. И… ой-ёй. Это было так похоже на ярость. Мамочки. Прямо так страшно, хоть кипятком писайся.

И вроде как уже и сыкатно, кто его знает, что он сделает со мной, но остановиться, а уж тем более подумать над тем, что я вообще творю, сил уже не было, да и желания, впрочем, тоже. Хотя нет, вот желание как раз точно было, но ой, какое грязненькое… Так что Остапа уже понесло, и остановиться, как оказалось, было выше моих сил.

Я водила ладонью по нему, сжимала, чувствуя, как он становится ещё твёрже и больше. Моё собственное тело отвечало на эту ласку дикой пульсацией везде, а уж тем более там, где вот теперь-то точно даже джинсики были мокрыми насквозь. Я прижималась к его спине, дыша ему в шею, и слышала, как его дыхание сбивается.

— Кончай, — крикнул он через плечо, но это прозвучало не как «кончай», совсем не как «кончай»…

— А что такого? — Боже, голос-то какой? Сама невинность, мать её! Хотя сейчас я сама готова была кончить от одного только ощущения его под своей рукой. — Вчера тебя, вроде, всё устраивало!

Он глухо засмеялся, а у меня каждый волосочичек встал, причём везде. И по телу такие прямо крупные мураши побежали, размером точно с кулак, и у каждой этой мурашки прямо под сотню мелких поганых лапок. И все они меня щекотали так, что почесаться хотелось нестерпимо. Особенно там, внизу.

— Малая, ты играешь с огнем.

— А ты что, спички отобрать хочешь? — Ехидно спросила я, слегка надавив, максимально стараясь обхватить его рукой. А вот интересно, если расстегнуть ему молнию и руку. Туда…

Ох! Огонь по щекам полыхнул так, что я реально чуть в шлеме не сгорела, не задохнулась от этого жара.

Я даже не сразу поняла, в своих развратных мыслишках о том, как расстегнуть ему молнию, что байк резко затормозил на обочине, заставив меня моё тельце впечататься в мощную спину. Он развернулся в седле, резко поднял визор. Его лицо было всего в сантиметре от моего. Глаза горели тёмным огнём.

— Руки убери. Сейчас же.

— А если нет? — прошептала я, вся дрожа, но не от страха, сжимая его ещё сильнее, поглаживая всей ладонью.

Его ухмылка стала хищной.

— Тогда, киса, я разверну тебя лицом к себе, стяну с тебя твои джинсики, посажу верхом на кожаный мотороллер и буду трахать всю дорогу. А потом посмотрим, кто кого доведёт до крика. Словила мысль?

От этих слов у меня подкосились ноги, и по телу разлилась такая волна жара, что я икнула. Картинка, которую он нарисовал, была настолько откровенной, настолько порочной и распутной, что я мгновенно убрала руки, как обожженная.

— Словила, — пискнула я, нервно облизывая губы, пытаясь унять бешеный стук своего сердца.

— Умница, киса, — он повернулся назад, и байк снова рванул вперёд, лавируя в плотном потоке.

Я сидела, прижавшись к нему лбом, и пыталась прийти в себя. Чёрт возьми. Этот мужчина был опасен. Он знал все мои кнопки. И самое ужасное — мне это безумно нравилось. Вся эта игра, это напряжение, эта угроза, висящая в воздухе, а ещё желание. Желание, от которого мозги набекрень, от которого тело постоянно как ватное и всё мысли только ниже пояса и глубоко в животе, где появилась какая-то пустота. И заполнить эту пустоту мог только он… Я не знала, куда мы едем. Но я знала, что этот день станет для меня точкой невозврата. И я уже не хотела возвращаться, я хотела коснуться дна рукой. Хотела этого так сильно, что сводило пальчики, которые ещё чувствовали его тепло.

Мотор снова взревел, и тяжёлая машина словно рванула со светофора, ножом разрезая железную реку. Обхватив Дана руками, я прижалась к нему всем телом, закрывая глаза и слушая, как под моей ладонью колотится его сердце. Сначала быстро и мощно, потом медленно и тяжело. Бух, бух, бух. И мой сердце подстраивалось под его ритм, как и дыхание, и уже было непонятно, чей пульс бьётся в кончиках моих пальцев: его или мой.

Вся дорога мимо, под этот ритм, под звук бумбокса в ушах, в котором я растворялась рядом с ним, вместе с ним. Пока тяжёлая машина не свернула с шумной трассы на просёлочную дорогу, и вскоре впереди показалось что-то яркое, пёстрое, словно гигантский букет, приземлившийся посреди поля. Воздушные шары. Десятки, сотни разноцветных огромных куполов, некоторые уже надувались, ловя утреннее солнце, другие ещё лежали на земле, как спящие великаны.

У меня из груди вырвался восторженный вопль, который тут же унёс ветер. Я не могла сдержаться. Это было так... неожиданно. Так по-детски волшебно.

— Дан, смотри! — Закричала я ему в ухо, тряся его за плечо. — Шары! Настоящие!

Он лишь обернулся, и я увидела в его взгляде ту самую, редкую, мягкую ухмылку, которая заставила моё сердечко пропустить удар.

Мы медленно ехали по полю, пока Дан не заглушил мотор. Я чуть ли не слетела с байка, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища. Воздух был наполнен шёпотом горелок и запахом горящей пропан-бутановой смеси. Именно так должно пахнуть приключение.

До сих пор не веря тому, что видели мои глаза, я бежала по полю, оглядываясь, подпрыгивая, как обезьянка, морщась от солнечных лучей, прикрывая глаза ладонью. Пока не замерла у ближайшего яркого, уже почти надутого шара, пока ещё лежащего на земле, как огромная неваляшка. Осторожно, почти с благоговением, я коснулась его разноцветной оболочки. Она была тёплой, упругой, живой.

Внезапно сильные руки обхватили меня сзади, развернув на сто восемьдесят градусов, подхватили под попу и легко подняли в воздух. Я вскрикнула от неожиданности, обхватывая ногами мощный торс, а он прижал меня к себе и смял мой губы своими, мягкими, горячими. Это был не тот жадный, властный поцелуй, как вчера. Он был... другим. Страстным, но бесконечно нежным. В нём была какая-то особенная, бережная ласка, от которой у меня потемнело в глазах.

Он целовал меня долго, не спеша, словно пробуя на вкус, а его большие ладони надежно держали меня, пальцы впивались в ягодицы под тонкой тканью джинсов. Дыхания не хватало, воздух кончился в моих лёгких внезапно, а вот поцелуй не заканчивался, и я пила его дыхание, пока он не оторвался от моих губ, не отпуская меня, а лишь прижимая мою голову к своей груди.

— Нравится, котёнок? — прошептал он мне в ухо, и его голос был низким и бархатным, как ночь.

— Очень, — выдохнула я, вся ещё дрожа.

Одной рукой он продолжал держать меня, а другой осторожно, почти с робостью, убрал с моего лица выбившиеся из хвоста пряди волос.

— Откуда ты свалилась на мою голову, чума на ножках? — Его шёпот обжёг мне кожу. — Я просто в ахере от тебя, ты как прогноз погоды, хер предскажешь. А красивая до дрожи в пальцах, особенно сейчас. Хочу тебя.

Всё внутри бухалось, как мебель при землетрясении, тараканы мои точно были в шоке. Рваное дыхание разрывало грудину, в животе горячий пульсирующий узел, в голове желешка и мысли… Мдя… Мысли тоже были. Наверное. Скорее даже не мысли, а какие-то разрозненные обрывки, кусочки.

Я смотрела в его глаза и тонула в них, как скрипач с «Титаника», пиликая на скрипочке реквием. Я так хотела… Всего!

Он медленно опустил меня на землю, продолжая удерживать свою руку на моей талии.

— Погнали, котёна, — кивнул он в сторону готовящихся к полёту корзин. — Я научу тебя целовать ветер. — Улыбнулся он, а я умерла. В очередной раз, просто сдохла на секундочку.

Мои пальцы в его ладони. Его тепло, согревающее меня. Взгляд, в котором я тону безбожно, вот даже пузырики последние уже лопаются. Бах. Бах. Бах. А я, как дура дурацкая таю, исчезаю, форматируюсь. Господи. Да ведь прошло-то всего ничего. Ещё несколько дней назад я и духом не слыхивала о том, что есть, мать его за ногу, на этом свете товааарищ капитааан, который сейчас вывернул всю мою душу наизнанку, заставил моё тело петь и вообще заставил меня хотеть себя так, что по фиг на то, что он порвёт меня на британский флаг.

Что я готова ему отдаться в подъезде, лифте, на дороге, сидя верхом на его коленях. Ооо. Да это же форменное помешательство. Может, конечно, когда всё случится и я, затраханная до дыр, в конце концов включу мозги в сеть, но… Уфф… Как-то не хочется. Хочется, чтобы…

Да, всё-таки я дура! Потому что даже сейчас, понимая всю утопию нашего будущего, я иду за ним, уставившись в широкую мужскую спину, и думаю только о том, что у него охеренно крепкие ягодицы, и это будет так классно, когда он…

Ох, маааамочкааа…

Пальчики коснулись тёплого ротанга.

— Соболь!

Голос, чужой и наглый, прорубил тишину, заставив моё сердце совершить прыжок в пятки и обратно. Я вздрогнула, отпрянув от корзины. На секунду мне показалось, что это голос отца. Настолько он был похож. Блин! Вот ведь дура!

— Киса. — И тут же голос Дана, низкий, как отдалённый гром, у самого уха. Его губы всего на миг обожгли кожу, и по телу пробежали знакомые мурашки. — Подожди меня. Ничего не трогай!

— Угу. — кивнула я, возвращаясь к своему занятию, вслушиваясь в шипящий звук горелки, прогревающей воздух в разноцветном куполе.

Позади раздался смех — низкий, вибрирующий. Приглушённые голоса. Дан и кто-то ещё. Я застыла, вслушиваясь в диалог, стараясь уловить хоть что-то.

— Твоя кукла? — прозвучал чужой голос. — Та самая?

Да, похож, вот реально похож. Аж пот пробил.

— Моя. — Ответ Дана был мгновенным, резким. В этом одном слове звучало не просто утверждение. Это было заявление прав. — Просто моя!

«Да где твоя?» — я надула щеки и закатила глаза.

— В каком, мать его, месте твоя-то? — буркнула я под нос. — Потискались немного, даже вроде как отсосала тебе кое-как. Практики ему, видите ли, не хватает! А где я её возьму, практику эту? На улице с объявлением встану? Отсосу недорого?

Я аж фыркнула от возмущения. Что вообще происходит? Между нами разве что бумага сама не воспламеняется, ан нет, я ещё девочка-невредимочка, а хочется-то… Ууу, чего мне только не хочется!

— …Кукла, конечно, зачётная, — снисходительно бросил незнакомец, отвлекая меня от моих влажных мечт. — Если чё как, я бы потом залип с нею.

Блин! Вот так просто, за здорово живешь, они меня сейчас друг другу как переходящее знамя передавали? Ну не трындец ли? Я невольно обернулась. Рядом с Даном стоял мужчина. По выправке и какому-то непонятному флёру было понятно сразу же — военный, и не бывший, а действующий. Потому что я даже оглянуться не успела, а он уже повернул голову в мою сторону, оценивая меня, скользя взглядом, прожигая насквозь. Ну что? Красив, тут уж к бабке не ходи — высокий, статный, боксёрка цвета хаки обтягивала каждую мышцу, а руки… Да, любая баба мечтает о таких руках, чтобы прижали по фиг к чему. И держали, пока… Таак, опять нижнепоясные мысли. И вот что странно, смотрю на одного мужика, а вижу другого, вот того, который смотрит на меня, как на собственность, и при этом ещё и… Уууу, гад, гад, гад… Облизывается!

— Мечтай! — рыкнул Дан, продолжая испепелять меня взглядом, таким вот прямо развратным, очень-очень развратным.

А я всё анализирую свои ни фигуськи не целомудренные мечты. Вот смотрю, опять же, на левого мужика, и что? Да ничо! Красивый. Весь из себя брутальный. Тетки явно липнут пачками, а мне ровно. А вот Дан… И тут же мой взгляд, словно на магните, притянулся обратно к моему неандертальцу. Ащщщ… Господи, и почему, когда я на него смотрю, прямо вся ненормальная делаюсь? Это вот как работает? Почему по мне как током оголённым шарахает?

— Так-то мне глубоко по хер на ваши влажные мысли, но донеси до каждого долбоёба, девчонка моя. Моя и…

Куда дальше потекла беседа, я уже не слышала, так как над полем раздался заливистый лай.

Собака! Божечки мой!

Огромный золотой комок шерсти бежал прямо на меня, заливисто лая. И улыбался. Если вам скажут, что собаки не улыбаются, враки всё это, улыбаются! Вот как этот, рыжий, с умными карими глазами и виляющим хвостом — золотистый ретривер. Все мысли из головы сдуло разом, я присела на корточки и раскинула руки. Пёс нёсся по полю, он буквально летел над землёй, и, не останавливаясь, врезался в мою грудь, опрокидывая меня на спину. Вылизывая горячим шершавым языком мои щеки, глаза. Он дышал мне в лицо и тыкался холодным носом в шею, ладони. А я лежала, раскинув руки, уставясь в невероятно синее июльское небо.

Господи, хорошо-то как!

Пальцы закопались в мягкую шерсть, поглаживая его, почёсывая за ушами, отчего пёсель тихо поскуливал.

— Привет, малыш, — шепнула я, обхватывая его за шею, зарылась лицом в его тёплый, пахнущий солнцем, травой и счастьем мех. Собака… Да, счастье пахнет ещё и собакой! За эти несколько дней я узнала столько нового о счастье, сколько за последние девять лет забыла о нём окончательно. И от этой нереально простой истины мне становилось и хорошо, и больно одновременно. Было ощущение, что я просыпаюсь от долгой эмоциональной спячки. Собакен вылизывал мне щёки, вилял хвостом, а я смеялась сквозь внезапно навернувшиеся слёзы. Слёзы счастья. Простого и такого человеческого.

Я чувствовала на себе тяжёлый, тёплый взгляд. Подняв глаза, улыбнулась, смахивая висящие на ресницах солёные капли. Дан стоял неподалёку, слушая, что говорил ему стоящий рядом мужчина, и смотрел на меня. Сейчас в его глазах не было привычной насмешки или хищного блеска. Было что-то другое… Что-то глубокое, почти нежное. Он видел то, что я так старательно прятала ото всех, даже от себя. Ранимую, глупую, плачущую от счастья девчонку, сидящую на земле в обнимку с собакой.

Мужчина кивнул мне, уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии улыбки, и он снова повернулся к собеседнику. А я сидела на прохладной траве, обняв рыжего пса, и понимала, что проваливаюсь в эту бездну всё глубже. И дело было уже не только в диком желании, которое сводило с ума. Дело было в чём-то гораздо более страшном и необратимом.

Нет, нет, нет… Нельзя! Любить нельзя! Зима, да что же ты делаешь! Но у меня уже было ощущение, что мои сосульки тают, тают так быстро и неотвратимо. Кап, кап, кап…

И даже земля ушла из-под ног, вот как-то так неожиданно, и… Ох, мамочка дорогая!

Падение было таким неожиданным, что я с шумом выдохнула.

Чёрт! Нога за что-то зацепилась, и вот картина маслом: я лежу на земле, а по мне, радостно виляя хвостом, прыгает рыжее счастье, заливисто лая, считая, что только что началась какая-то новая игра.

— Твою мать! — сев на землю, оглянулась и чуть не заорала.

Да что же за день-пиздодень? Со мной реально что-то не так, иначе как объяснить то, что вот прямо сейчас я смотрела на то, как по земле медленно ползёт толстенный канат прямо мимо меня. Шшшш… А я аж до трясучки боюсь оглянуться и посмотреть, к чему именно привязан второй его конец. Почему? Да потому что задница зачесалась так, что дурно сделалось, а это значило только одно: Вы не ждали приключений? А они припёрлись сами.

Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, я оглянулась и закатила глаза.

Мдяя… Если в жизни всё пошло по одному месту, то пошло именно ВСЁ! Дружным строем с песнями и балалайками. Открыв глаза, икнула и медленно выдохнула сквозь зубы вставший в груди колом воздух, глядя на то, как от земли, дрогнув, стал подниматься воздушный шар, к которому, собственно говоря, и был привязан второй конец каната. Скользнув взглядом по всей его длине, всхлипнула, понимая, что когда я состыковалась с землёй, зацепившись за «якорь», узел тупо соскользнул с мешка с песком и ву а ля…

Законы физики в действии! Шар, накаченный горячим воздухом, стал подниматься в небо, а я, как дура, сидела на жопке ровно и хлопала глазами, глядя на то, что натворила, прекрасно понимая, что по голове меня за это никто не погладит, а это значит…

Конечно, уже потом я себе очень часто задавала вопрос: на кой хер я это сделала? Хотя нет. Вот честно? Не задавала ни разу! Оглянувшись, я поняла, что ни Дан, ни его собеседник даже не видели, что произошло, а значит, у меня появился шанс исправить этот пиздец незаметно для всех.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — подскочив с земли, я рванула вперед, уворачиваясь от радостно скакавшего вокруг меня пёселя. — Солнышко, — осторожно скидывая с себя его тяжёлые лапы, бубнила я, не сводя взгляда от медленно поднимающегося шара, — мы с тобой поиграем, вот правда-правда. Сейчас я быстренько шар поймаю, и мы с тобой поиграем.

Подлетев к корзине, я ухватилась за её край двумя руками, подтянулась рывком вверх, абсолютно забыв про все правила и физики и вообще чего бы то ни было. И естественно, когда вес моего тела пришёлся на один край корзины, она дала резкий крен, а я, с приглушённым воплем, кубарем болтыхнулась вниз головой на дно этого цеппелина, мать его, так пребольно приложившись макушкой о сундук, стоящий на полу.

— Да ёб твою мать! Соболь, какого хера?! — Громкий крик. Причём такой реально злой.

Ой-ёй!

— Стэфка!

Икнув, я кое-как приняла сидячее положение, забиваясь в угол, обхватывая трещащую голову руками, пальцами ощупывая шишак, наливающийся на макушке с такой себе приличной скоростью. Пальцы были мокрые и липкие. Поморщившись, поднесла ладонь к лицу и тихонько вздохнула. Кровь. Пичалька. Ну почему я такая невезучая, почему за каждой жизненной печенькой в мою жизнь тут же прилетал бумерангом полный звездец? Слёзы навернулись на глаза моментально.

— Ненавижу! — сквозь зубы прошипела я, зло размазывая их по лицу кулаком. — Ненавижу!

Да что б тебя!

Я не слышала ни криков внизу, ни того, что Дан меня звал. Зато резкое движение корзины с сумасшедшим её креном заставило меня завизжать дурниной, упираясь локтями, ногами в её стенки, распериваясь, как корова в бомболюке. А тряска продолжалась, рывками, раскачивая корзину так, что меня уже безбожно мутило. Но даже зажать рот рукой не представлялось возможным, поэтому я просто закрыла глаза и дышала, хватая воздух открытым ртом, мечтая тупо сдохнуть.

Я даже не сразу поняла, что корзина, жёстко мотыльнувшись в последний раз, наконец перестала шарахаться из стороны в сторону, что бешеная болтанка прекратилась, а меня окутывает тепло, что чьи-то большие горячие ладони отдирают мои пальцы, побелевшие, скрюченные до боли, от ротанга, что они скользят по моей спине, согревая моё трясущееся тело, а мягкие шершавые губы собирают слёзы со щек.

— Киса, тссс... — Тихий срывающийся шёпот, тяжелые удары сердца под моей ладонью, и его запах. Сильный и терпкий, забивающий мои лёгкие. — Всё хорошо, детка. Всё хорошо.

Он баюкал меня в своих руках, как маленькую девочку, успокаивая, согревая. И я вдруг разрыдалась. Да что такое-то? Моя стальная пружинка лопнула с тоскливым тонким бздыньком. И сил не осталось. Вот совсем. Хотелось чего-то такого, что...

Подняв голову, я посмотрела на него сквозь пелену слёз и, закусив губу, тихонько прошептала, всхлипывая, краснея, как помидор.

— Поцелуй меня... По-настоящему. По-взрослому.

Он замер на мгновение, его тёмные глаза, полные тревоги и злости, смягчились. Пальцы, сжимавшие мои плечи, разжались, коснулись моей щеки, обведя линию скулы, подушечками стирая свежие следы слёз.

— Безумие, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только какая-то усталая нежность. — Сумасшедшее безумие... Я чуть не тронулся от страха. Сроду ничего не боялся, а тут... — Он обхватил мою голову ладонью и прижал к себе, я слышала, как он дышит, тяжелыми рывками, шумно. Его грудь ходила ходуном, постепенно успокаиваясь.

— Дан... — Выдохнула я, поднимая голову. — Пожалуйста.

А потом весь мир сжался до его глаз, а я оглохла, даже, наверно, ослепла, потому что ничего не видела и не слышала, кроме него. Его черного космоса, стука его сердца под моей ладонью. Больше ничего. Мир просто исчез. Был и не стало. Остались только его губы на моих губах и его поцелуй. Но это был не тот поцелуй, из тех, к которым я привыкла — не захват, не наказание, не игра. Этот был совсем другим, не похожим ни на один из тех, что "ДО", он был... Ммм... Как сахарная вата, которая тает на губах, оставляя только нежный вкус и сладость на липких губах.

Его губы были тёплыми, мягкими и бесконечно нежными. Они не требовали, а просили. Они не владели, а утешали. Это был поцелуй, который смывал весь испуг, всю боль. Мои пальцы путались в его волосах, я вжималась в него всем телом, безмолвно умоляя о большем, желая этого самого большего вот прямо сейчас. И было плевать на всё. Потому что сейчас был только он. Его вкус. Его дыхание, смешивающееся с моим.

— Я хочу... — Выдохнула я ему в губы, на секунду разрывая пелену этого угара, чтобы нырнуть в него ещё глубже, достать рукой до самого дна.

— Твою мать! — Рявкнул он, поднимая руку, хватаясь за край корзины, поднимаясь с пола одним резким движением, удерживая меня одной рукой, ставя на ноги и разворачивая спиной к себе, вжимая в каменное тело.

— Дан... — Простонала я, безумными глазами глядя вниз, на землю, которая уплывала всё дальше и дальше.

— Руки на корзину. — Хрипло прошептал он, наклоняясь, прикусывая зубами мочку моего уха, бедром вклиниваясь между моими ногами, раздвигая их в стороны. — И не шевелись, маленькая, распутная дрянь...

Язык коснулся шеи, проводя бьющую током линию до ключицы. Я откинула голову и застонала, низко, протяжно, бесстыдно. Вот сейчас, ведь правда? Правда?

Когда весь мир у твоих ног, когда разум разлетается на куски, а сердце несётся вскачь, как ополоумевшее, когда на свете нет ничего важнее и главнее сильных рук, хриплого голоса, который шепчет такое, что пот по коже и воздух разрывами в лёгких, когда коматозит так, что побелевшие пальцы начинают вырывать кусочки обшивки, а ты сгораешь в открытом пламени чувств и ощущений. А у меня в голове вертолёты. Перед глазами белые мухи, под ногами уплывающая земля.

— Дан… — боже, это даже не голос, это предсмертный хрип, разрывающий грудную клетку. — Пожалуйста…

— Тсс… — тихий рык, от которого пламя разгорается только сильнее. — Заткнись, Стэф, закрой глаза и держись.

Ооо… Я закусила губы до боли, всхлипывая, сходя с ума. Не понимая, чего мне ждать. А он…

Чёёёрт. Темнота опустилась внезапно, заставив меня задрожать. Он завязал мне чем-то глаза. Открыв их, с шумом выдохнула, так как тьма стояла кромешная. Ни один лучик солнца не проникал через плотную ткань. Уффф…

— Какого, мать его…

Ащщщ… Прохладные пальцы коснулись шеи и повели вниз. Мамочка! Я не видела ничего, но все остальные чувства обострились настолько, что я взвыла, выгнувшись от простого прикосновения. Волоски встали дыбом, когда сильные мужские руки стянули с меня курточку и медленно проникли под футболку, обхватывая грудь, пощипывая стоящие колом, ноющие от тянущей боли соски.

— Ах… — выдохнула я, когда…

Да что же он творит, руки, отпустив край корзины, рванули вверх, прикрывая голую грудь, когда одним движением этот очень нехороший товаааарищ капитааан стянул с меня футболку, под которой не было ничегошеньки, кроме моих титек.

— Дан, — взвизгнула я, очумев от того, что он сделал, пытаясь найти и поймать пальцами чёртову футболяо. — Какого… Увидят же!

— Угу. — хмыкнул он, обжигая своим дыханием ухо. — И, скажу я тебе, кукла, это охеренное зрелище. Руки на корзину!

Адреналин в чердачок шарахнул так, что подкосились ноги. Я хватала воздух ртом, меня кидало то в жар, то в холод, и было глубоко по фиг на то, что он делал. Все мысли были только о том, что я сгорю со стыда, когда корзина приземлиться, и я увижу всех тех, кто пялился на мою грудь.

— Руки!

Мои ладони безвольно соскользнули с ноющей груди, трясущимися пальцами я вцепилась в борт корзины и тихонько заскулила.

— Тебя нужно наказать. — шептал он мне на ухо. — Наказать очень, очень сильно… — ох, мамочка моя. Насколько сильно?

Я задыхалась от его слов, от тех картин, что так услужливо рисовал мозг. Таких влажно-развратных, хоть из штанишек выпрыгивай.

— Ты была очень плохой девочкой, — продолжал гадский гад, творя внизу что-то такое, что я замирала. Даже дышать переставала, стараясь понять, что он там делает. А ещё те люди внизу. Ох, божечки мои. — Ты обещала быть послушной, и что? Тц! Дядя Дан очень испугался, а когда дядя Дан боится, то становится злым.

Его язык скользнул вдоль шейных позвонков. Злым? Ох ты ж боже мой! Насколько злым?

Его пальцы терзали мои соски, ладони скользнули вниз, и я отчётливо услышала звук расстёгиваемой молнии. Мужские руки нырнули прямо в трусишки, которые были уже…

— Ммм, какая распутная киска. — На выдохе, поднимая каждый волосок и разгоняя букашек, мать их ити, прямо под кожей. — Очень, очень грязная. Мокрая, распутная, котя.

Ещё ниже, туда, где уже потоп, где, и я это знаю точно, даже джинсики мокрые, потому что как только он сказал «киска», я, по-моему, кончила. Шевельнув бёдрами, совсем чуть-чуть, тут же словила отголосок волны экстаза, слабенький, но всё же. Да, так и есть, кончила, а…

— Ох! — палец с нажимом провёл между припухшими складочками, добираясь до твёрдого пульсирующего комочка.

— Хочешь меня? — Я слышала его низкий, густой, как патока, голос, но не понимала, что он от меня хочет.

Ещё одно прикосновение, от которого я выгнулась, упираясь макушкой в каменную грудь. Непонятные булькающие звуки, от которых эта самая грудь заходила ходуном, а у меня в горле всё пересохло.

— Дан… — мои бёдра раздвинулись ещё сильнее.

Я даже присела, чуть разводя колени в сторону, не понимая, то ли я пытаюсь уйти от этих безумных прикосновений, то ли стараюсь насадиться на эти пальцы ещё сильнее, чтобы до самого конца, а ещё… ну почему это всего лишь пальцы.

Визг разорвал мою грудь, на которую полилось что-то холодное, отчего соски сжались до простреливающей боли. А непонятная влага по животу потекла вниз, в трусики, сочась между складками, распределяемая его пальцами между ними. Холодный воздух полоснул по разгорячённой коже, и она тут же покрылась пупырками. Господи, меня накрыло так, что пальчики на ногах поджались, крик сорвал голосовые связки, я забилась в его руках, как выброшенная на берег рыба, царапая его плечи, предплечья, закусывая губы, рыдая в голос от наслаждения. Волны оргазма накрывали меня одна за одной, потому что он не останавливался ни на секунду. Потому что его пальцы вытворяли такое, что я сходила с ума. Он даже трогал меня там, прямо внутри, и от ощущения лёгкой боли, когда я чувствовала внутреннее сопротивление своего собственного тела, меня коротило, замыкало по всей цепи.

— Детка. — Его голос сел. Движения стали медленными, а я уже висела в его руках, как марионетка с обрезанными ниточками. — Сладкая, непослушная девочка, которую так хорошо можно наказать.

Закусив губу, я всхлипнула и тихонько заплакала. От всего того, что случилось, от ужаса, который отступил под натиском его пальцев, от счастья, от… любви. Любви к этому человеку, для которого я была всего лишь статистом.

— Стэфка, тссс…

Одним движением он развернул меня к себе лицом, одной рукой прижимая мою голову к своей груди, а другой, натянув на попу джинсы, укутал моё дрожащее тело в свою куртку.

Ткань сползла с моих глаз, и я зажмурилась от слепящих лучей солнца.

— Иди сюда. Смотри. — Прихватывая губами мои волосы, мочку уха, шепнул он, подходя к краю корзины. — Смотри, киса.

Шмыгнув носом, я вытянула шею и хихикнула. И где она, та толпа голодных мужиков, пялящихся на моё тщедушное тельце? Бескрайнее синее небо, как океан, перевёрнутый вверх ногами, ни конца ни края. Только линия горизонта и огненно-жёлтый пиксельный солнечный диск. А там, под ногами, жизнь. Далёкая, очень далёкая. Домики, как кубики, машины — букашки, а люди… их вообще не видно.

Ветер трепал волосы, охлаждал кожу, которая до сих пор была горячей и влажной. По телу ещё так и шарахало волнами удовольствие, поднимая волоски, заставляя дыхание стопориться, становиться рваным, шумным. Мои руки до сих пор подрагивали, и я сжимала их в кулаки, отводила за спину, между нашими телами, опускала вниз, пытаясь вытянуть его футболку из-за пояса и прижать ладони к горячему животу, чувствуя, как пальцы касаются мягких волосков, уходящих дорожкой вниз, туда, где всё было таким твёрдым, что я всхлипнула.

Мир плыл под нами в абсолютной тишине, нарушаемой лишь редкими вспышками горелки. И в этой тишине все мои чувства обострились до предела, как тогда, когда он завязал мне глаза. Я никогда в жизни не чувствовала всего так остро — ни солнца на коже, ни запаха нагретого воздуха, ни биения собственного сердца, такого лёгкого и безумно счастливого.

Дан стоял сзади, обняв меня за талию, его подбородок лежал у меня на макушке. Его ладони гладили мою обнажённую спину, снова и снова разгоняя вконец взбесившихся мурашей.

— Ну что, мировая катастрофа, — его голос, тихий и спокойный, вибрировал у меня в затылке. — Понравилось?

— Ммм, — кивнула я, не в силах вымолвить ни слова.

Понравилось? Это было слабо сказано. Это было… нереально, космически, охеренно, улётно, отпадно.

И мне было глубоко по фиг, что было самое отпадное, хотя нет, не пофиг, самое отпадное — это он, этот мужчина, который сейчас держал моё сердце в своих больших, горячих ладонях, пахнущих мной. Тех самых ладонях, которые меня только что разметелили на составляющие, от которых я кричала, царапалась и сходила с ума.

Он мягко развернул меня и, не отпуская, медленно опустился на дно корзины, усадив меня между своих ног, спиной к его груди. Он обхватил меня руками, прижимая к себе, и гладил мои плечи, предплечья, сплетая свои пальцы с моими.

— Вот ты мне объясни, какого хера? — Хнык. Пиздюли подъехали. — Где были твои мозги? В какой момент в твоём скворечнике родилась такая гениальная мысль? Как ты вообще додумалась? — спросил он после долгого молчания, касаясь губами моего виска, прихватывая мочку уха. Ууу, плииин. Желешка. Нет, даже мороженка, липкая и растаявшая. — У тебя что, жизнь на сохранении? Стэф?

Я вздохнула. Ну ведь дура? Дура. Да я даже спорить не буду. Или буду?

— Я могла всё сама сделать! И вообще, кто тебя просил? Погоны плечи жмут, товааарищ капитааан! — буркнула я, надув щёки и сложив на груди руки, отчего она тут же подпрыгнула вверх, с сосками-торчалочками. И что? А то! Его лапищи тут же накрыли их, теребя самым развратным образом, вгоняя меня в очередную нирвану.

Волна дрожи прошла через всё тело. Я нервно сдвинула колени и опустила голову, как завороженная глядя на это форменное безобразие. Охренеть! Кто бы мне сказал, что когда-нибудь я буду сидеть полуголая в корзине воздушного шара на высоте в херову сотню метров, и меня будет самым постыдным способом лапать огромный детина, а я при этом не то, что даже краснеть не буду, а даже совсем наоборот, буду пищать от счастья, чуть не умоляя его трахнуть меня.

— И? — хмыкнул он, оттягивая соски и резко отпуская их.

Мама дорогая, меня словно током шарахнули! Сцепив зубы, я закатила глаза, готовая его убить за то, что он вытворял.

— Что и? — всхлипывая выдавила из себя я.

— Сделала сама? — Губы скользнули с шеи на плечо, покусывая кожу, дуя на неё.

— Почти... - всё. Отключение по всем фазам, и всё равно, что он шепчет, всё равно, что говорит такие вещи, что я задыхаюсь от стыда и желания, которые смешались во мне в какой-то дикий коктейль и фигачили прошивающими выстрелами по всему телу.

— Безумие... - шептал он, обжигая меня каждым своим прикосновением. — Самое невероятное, безбашенное безумие. Я точно чокнусь с тобой.

Он со мной? Пффф… Да я ангел! Это он, он поджаривает меня в своём адском пекле каждый день, не говоря уже о ночи, когда он обещал, когда сжигал, когда давал крылья.

И даже сейчас, глядя через его руки, сквозь стеклянный пол на проплывающую внизу землю, я хотела только одного. Его.

Я таяла. Растворялась в его объятиях, в его тепле, в этом безумном ощущении полёта и в его зверином хищном флёре.

— Я дура. — Поджав губы, пожала плечами, запрокидывая голову и тут же вскрикивая от боли.

Да твою мать! Дикая боль прострелила голову настолько неожиданно, что я клацнула зубами. Шишка! Я совершенно забыла о ней, предаваясь блуду с этим исчадьем ада. Осторожно подняв голову, потрогала её пальцами, чуть прикасаясь к липкой от крови ране. Слёзы брызнули из глаз. Чёрт, больно-то как. Теперь, когда адреналовый угар сошёл, боль пульсировала, стучала в висках до головокружения и тошноты.

— Ай! — скривила я губы.

— Стэфка. Сиди спокойно, дай посмотрю…

Его ладони осторожно обхватили мои запястья, разводя руки в стороны.

— Шишка? — он аккуратно раздвинул мои волосы на затылке. Его пальцы, такие грубые и сильные, теперь касались кожи с хирургической нежностью. — Даа, приложилась от души.

— Очень страшно? — закусила я губу.

— Ну такое себе, — пожал он плечами.

— Больно, — мне стало так себя жалко, а он… Чурбан каменный. Ни подуть на ранку, ни поцеловать. Ему бы только трахаться, да титьки мои мять! Обидно до зелёных соплей!

— Потерпи.

— Ааа!! Ай! — заголосила я, когда он нажал на мой многострадальный шишак. — Убери лапы!

И вдруг острая боль ушла. Я замерла, не понимая, что он там делает. Его пальцы ещё трогали рану, надавливая на неё, массируя, пока боль не стала еле ощутимой.

Я закрыла глаза и вздохнула, когда он, о мой бог! Подул на ранку и поцеловал меня в макушку.

— Легче? — прижимая меня к себе снова, спросил он.

— Угу. — улыбнувшись, повернула голову, зарываясь носом в мощную шею.

— Ну и славненько. Считай, пронесло. — Я прямо почувствовала, как его блядские губы растянулись в самодовольной улыбочке. — Знаешь, какие главные симптомы сотрясения? Головная боль, тошнота, головокружение… и наличие мозгов. А раз мозгов, принимая во внимание события последней пары дней, у тебя отродясь не было, то и сотрясения быть не может. Так что не переживай, — он снова поцеловал меня в висок, — до свадьбы заживёт.

— Да пошёл ты! — фыркнула я, но в голосе ничего, кроме усталости не было.

Хотелось спать. Безумно. Уткнуться носом в его подмышку, нырнуть под локоть, положить ладонь на голую грудь и уснуть.

Я прижалась к нему сильнее, закрыла глаза и позволила себе просто быть. Сломанной, неуклюжей, но безумно счастливой. А он держал меня, его дыхание было ровным и спокойным, и казалось, что так может длиться вечно. Высоко-высоко, где нет ни прошлого, ни будущего, а есть только ветер, небо и он. И где-то уже засыпая, я слышала его голос:

— …и самое охеренное безумие, которое со мной случалось, — в котором была та самая, знакомая до дрожи, интонация собственника, а ещё нежность. Совсем немного. Вот чуточка, но ведь была же? — Моя язва. Моя. И ничья больше.

А я понимала, что битва проиграна. Я не просто хотела его. Я была его. Со всеми своими страхами, глупостями и этой внезапно прорвавшейся потребностью в его тепле. И в этом нетерпеливом, властном, но таком бережном объятии было больше любви, чем во всех романтических сказках мира.

Мдаа... Да я походу, хех, того самого... Вот ведь дура!

Спичка… Безумие… Минное поле…

Да, это, наверно, самое точное определение этой катастрофы. Моё минное поле. Я до сих пор не отошёл ещё от воздушного шара, когда в ужасе смотрел на то, как она кувыркнулась в него. Глаза Грома, его сиплый крик:

— Она у тебя по всем фазам отбитая или выборочно?

И, ска, я реально обдумывал ответ на этот вопрос. Когда лез по канату в эту грёбаную корзину. Её трясущееся тело в моих руках, она, только что сходящая с ума от страха, и уже через минуту бьющаяся в экстазе от моих пальцев, цепляющаяся за корзину побелевшими ладонями. Уже потом, дома, мы хохотали, катаясь по полу, пьяные от виски и от всего того, что произошло. А потом я снова любил её, останавливаясь на самом краю, не давая ни ей, ни себе сорваться в пропасть, наслаждаясь, как последний дурак, тем, как она хочет меня, как ругается, понимая, что снова остаётся без сладкого. И всю ночь вертолёты, только уже когда она своими губами доводила меня до безумия, когда в последнюю минуту тупо выплёвывала меня, садилась на мои бёдра и, глядя мне в глаза, выдавала:

— Ну что, товааарищ капитааан, так оставим или ещё немножко ротиком поработаем?

Маленькая сучка, я орал в голос, закусывая кулак, мечтая только об одном: обхватить эту упрямую головку руками и насаживать на конец греховный ротик до одури, а потом подхватить её под ягодицы и войти в неё до самых яиц.

— Стэф, кончай… — рычал я, хватая её за щиколотки, подтягивая к себе беснующееся тело.

— Кончай? Кончай? — шипела она мокрой кошкой. — Это ты мне говоришь? Да какой тут на хрен «кончай», когда ты… Ооо… Дааан!

И я снова и снова доказывал ей, что даже так можно кончить. И она выгибалась дугой, рычала, царапала мне шею и грудь, сжимаясь на моих пальцах и губах.

А сейчас… Охереть не встать, сидит за столом. Как прилежная школьница и хлопает глазами, глядя на то, как я вынимаю из холодильника продукты.

— Это всё куда? — ещё хриплым со сна голосом выдохнула она.

— Ммм? — кинув взгляд через плечо, усмехнулся.

Взъерошенный ёжик, чёёёрт! Она даже кончиком носа умела шевелить! Безумие!

Стэфка сидела голая, поджав под попку ноги, замотавшись в пушистый плед, стягивая на груди его концы. Ох ты ж! Побег матроса с корабля! Прямо между тонкими пальчиками выглядывал коричневый сосок, припухший от моих зубов и щетины и жутко возбуждённый. Конец тут же дёрнулся. Мне её мало. Мало до одури. Ещё немного. Пара дней, киса, и ты получишь своё.

— Мы что, кого-то ждём? — зевнув, спросила Заноза, вытянув на столе руки и уронив на них голову.

— Если я кого и жду, так это только тебя. — Хмыкнув, развернулся к ней лицом, упираясь руками в столешницу. — Дуй в душ, одевайся и живо сюда. У нас по плану кофе с кексом, на обед — лазанья, а на ужин... - подняв бровь, облизнулся. — Крем-брюле. И знаешь, как я предпочитаю его есть?

Она медленно подняла голову, заливаясь краской: сначала щёки, потом шея и грудь...

— Нееет... - выдохнула зараза, облизываясь, шумно выдыхая, стискивая до побелевших пальцев плед.

— Дааа... Я буду слизывать его с тебя.

Она что-то тихо буркнула себе под нос, медленно вставая, потягиваясь, как большая кошка.

— А может, ну её, эту готовку, давай я, пожалуй, прямо сейчас разложу тебя на столе и позавтракаю... - дёрнув бровью, оглядел её с ног до головы, замирая на розовых пальчиках, выглядывающих из-под пледа.

— Мечтай, — рявкнула она, срываясь с места, сбрасывая плед, вгоняя меня в ступор и болезненный стояк. — Ооо, — хмыкнула она, опуская взгляд на мой пах, уже стоя в дверях. — Я смотрю, у вас такая мааалюсенькая проблемка, товааарищ капитааан?

— А ну стоять! — рыкнул я, пытаясь ухватить эту заразу.

Ага! Щас!

Взвизгнув, девчонка развернулась и, крикнув:

— Душ! Мне срочно нужен душ! — в секунду скрылась в коридоре.

Покачав головой, усмехнулся, слушая её торопливые шаги и недовольное бормотание. Невозможная! Дерзкая, сумасшедшая.

Я слышал, как хлопнула дверь в ванной, давая ей время, уже представляя, что сейчас с нею сделаю.

Минут через пять, когда доносившийся из ванной шум воды не смог заглушить её очередную тираду об «озабоченных придурках, у которых пожизненные проблемы со стояком», кто бы говорил? Я выругался, понимая, что это полный пиздец. Шарахнув кулаками по столу, вышел за нею следом и без стука вошёл в ванную.

Пар стелился по воздуху. Она стояла под струями спиной ко мне и что-то яростно бубнила, запрокидывая голову, намыливая волосы. Её мокрая кожа блестела в тусклом свете, а вода стекала по тонкой спине, упругим ягодицам и стройным ногам.

— Скучаешь? — спросил я, прислонившись к косяку, оглядывая её голодным взглядом, сходя с ума.

Она взвизгнула и резко обернулась, прикрываясь руками. Да ладно? Вот прямо так? А ничего так, что ещё пару часов назад я языком вылизывал тебя всю, и что-то не особо припомню, чтобы ты прикрывалась.

— Идите вы к чёрту, товаа…

— Серьёзно? — я покачал головой, одним движением стягивая через голову футболку. — Если только с тобой, исчадие ада... - прошипел я, делая к ней шаг.

Горячие струи шарахнули по спине, обжигая болью каждую царапину, оставленную её ногтями.

— Даже не думай! — зашипел Стэфка, глядя на меня распахнутыми глазами, в которых чёрные зрачки заливали зелёную радужку, оставляя по краю только тёмно-малахитовый ободок.

Она попыталась отпрянуть, но я легко поймал её за талию и прижал к себе. Холодная плитка сменилась обжигающе горячей водой и её мокрым, скользким телом.

— Отвали… Убери от меня свои лапы, загребуу... — попыталась она вырваться, но уж как-то совсем вяло для такого спича. Её руки сами легли мне на плечи. — Ооо...

— Спишь, — согласился я, наклоняясь и находя её губы. Поцелуй был солёным от шампуня и сладким по своей сути. — Я разбужу.

Мои руки скользили по её спине, ягодицам, бёдрам, смывая пену и пробуждая каждую клеточку её кожи. Она стонала мне в рот, её тело постепенно оживало, отвечая на каждое прикосновение дрожью и жаром. Я целовал её шею, плечи, вернулся к её губам, заставляя её отвечать мне с той же страстью, что и ночью.

— Ну давай же! — срывающимся шёпотом дышала она мне в губы, открываясь моим ласкам, принимая их самым бесстыдным образом, дрожа в моих руках, обвисая на них сломанной куклой.

Выключив воду, подхватил её дрожащее тело — лёгкое, послушное, розовое от горячей воды и пережитых ощущений — и вынес из ванной.

Уложив её в спальне на кровать, принялся вытирать большим пушистым полотенцем. Она лежала с закрытыми глазами, улыбаясь, морща нос и тихонько вздыхая на каждое моё движение.

— Давай сюда, чума. — Усадив её перед собой на пол, взял расчёску и начал медленно, аккуратно расчёсывать её мокрые, спутанные волосы. Она запрокинула голову мне на колени и издала тихий, довольный звук.

— Вот видишь, — прошептал я, распутывая очередной узелок. — Можно и без истерик.

— Ммм... - было её всем ответом. — Скучно...

Детка, уж с кем, с кем, а вот с тобой точно от скуки я не умру.

Когда волосы были почти сухими и послушными, вытянул из-под кровати свой баул, который вчера припёр из дома. Хер ли делать, когда по ходу завис тут до конца отпуска, и выудил из него свои же треники и футболку.

— Давай одеваться. — Голос хрипел, уходя на какие-то низкие частоты. Она помогала мне ленивыми движениями, всё ещё находясь в полусне, но теперь — спокойном и счастливом.

— Всё, солдат, — я потрепал её по щеке. — Подъём. Впереди боевая задача — кухня.

Она вздохнула, но послушно встала и, взяв меня за руку, поплелась за мной на кухню. В её глазах уже не было ни сна, ни раздражения. Было предвкушение. Предвкушение дня, который мы проведём вместе. И, чёрт возьми, глядя на её спокойное, умиротворённое лицо, я понимал, что ни на что другое этот день я бы не променял. Да, она принесла в мою жизнь хаос. Моё безумие на ножках. Сладкий грех и самый грязный соблазн. Но эта «катастрофа» стала самым лучшим хаосом в моей жизни.

День летел, как сумасшедший. Стрелки часов бешено крутились, отщёлкивая час за часом. Утренний кофе, перебранка за столом, сигареты на балконе.

— Зая, кончай этой хренью баловаться.

— Сам дурак! — взгляд-пуля, навылет через сердце. — Я сама решу, кончать или не кончать. Не то что некоторые…

Зараза!

— Ищи блендер.

— Чего? Это что за хрень?

Убью! Это вот сейчас реально или издевается? Оглянулся. Сидит глазами хлопает, явно не втюхивая, о чём я. Покачал головой. Серьёзно.

Открыв первый же ящик, выдохнул, доставая нужную приблуду.

— Иди сюда. Смотри: насыпаем, добавляем, включаем. Поняла?

Кивнула, закусив губу, не успел отвернуться… Пиздец, мука плотным облаком по всей кухни, до надрывного кашля.

— Какого хера ты творишь?

Звонкий смех ударил в спину.

— Товааарищ капитааан, всё как вы учили!

— Я тебя сейчас точно убью…

— А может, отжаришь? С двух сторон.

Пиздец! Стою в стол кулаками упираюсь, а самого трясёт от смеха. Зараза, ну вот форменная зараза!

Кухня напоминала поле боя после артобстрела. Всё было в муке, яичных скорлупках и каплях какого-то соуса. Стэфка, перепачканная с ног до головы, с торчащими в разные стороны волосами и сосредоточенным хищным взглядом, колдовала над тестом для кекса, и я искренне надеялся, что она не перепутала ингредиенты. Когда она танцевала с бубном со стаканами, отмеряя муку, сахар, масло, я занимался фаршем и упустил этот момент напрочь.

— Стэф! Достань из холодильника бутылку вина!

— Ммм, какого?

Хоть тут всё штатно, а то у меня уже всякие мысли в голове шарахались.

— Держи.

Оглянувшись, хмыкнул. Она утонула в моих вещах, не девчонка, а Гаврош. Футболка до колен, штанины закатаны по самое не балуйся, и вся в муке. Даже сейчас, держа в одной руке бутылку, пальцами второй она чесала нос, размазывая по нему желтоватую массу для лимонного кекса.

— Иди сюда.

Поставив бутылку на стол, притянул её к себе и осторожно полотенцем вытер лицо, покрывая его следом поцелуями.

— Свободна, Кукла. — Ухмыльнувшись, развернул её к себе спиной, шлёпая по попе. — Загружай кекс в духовку. Стоять!

Она вздрогнула, оглядываясь на меня через плечо.

— Сначала тесто в форму, а уже форму в духовку!

Виновато улыбнувшись, поставила миску на стол и наклонилась над ящиками, выискивая форму, которая, так, на минуточку, лежала прямо сверху. Даа… Не хозяйка ни в одном месте, покачав головой, вздохнул я, вынимая форму и кивая на пачку сливочного масла.

— Сначала бортики маслом смажь, исчадье ада. Изнутри. — Ну чисто по приколу... Хотя нет, она на полном серьёзе рассматривала форму со всех сторон.

Не хозяйка.

Открыв бутылку, сделал глоток прямо из горла и плеснул его в сковороду.

— И на кой хрен винишко переводим, товааарищ кулинар? — ехидно потянула зараза, вставая на цыпочки, прикасаясь губами к моему уху.

Я обернулся. Стефка всё ещё стояла с миской в руках и ядовито ухмылялась, явно довольная собой.

— Не переводим, а добавляем столько, сколько нужно, — невозмутимо пояснил я. — Для вкуса.

— В мясо?! — Она подошла ближе, заглядывая мне через плечо, и уставилась на сковороду, словно ожидая, что фарш сейчас… А что он сейчас? Замычит или пьяненько икнёт? — Оно же… испортится! Это же вино!

Я не сдержал смеха. Она была так искренне удивлена, так по-детски уверена в своей правоте, хоть плачь, хоть смейся. То, что для меня было само собой разумеющееся, для неё было запредельной магией или такой же запредельной дурью.

— Не испортится, киса, — успокоил я её, разливая остатки вина по двум бокалам. — Наоборот, станет вкуснее. Проверено. Я протянул ей один бокал. — Держи. За твой первый кулинарный опыт.

Она с недоверием приняла бокал, всё ещё косясь на сковороду. А я смотрел на неё, на эту маленькую, взъерошенную, покрытую мукой фурию, и чувствовал что-то странное. Не просто желание. Не просто азарт. Что-то тёплое, спокойное и… правильное. Этот кухонный хаос, её возмущённые вспышки, её восторг, когда у неё что-то получалось — всё это было чертовски… мило. И мне было хорошо. Так, как не было очень давно. Или никогда.

Но если я думал, что основное кухонное торнадо уже пролетело, то, да… Как оказалось, мы ещё просто не дошли до крем, мать его, брюле. И тут началось настоящее безумие. Пока я растапливал сахар для карамели, она умудрилась размазать по своему носу ванильный крем. Не удержавшись, обмакнул палец в миску и провёл по её скуле, оставляя кремовую полосу на пухлой щечке. Взвизгнув, девчонка тут же лопаткой пульнула в меня взбитыми сливками, прилетевшими мне в аккурат промеж глаз.

Замерев, тяжело дыша, мы смотрели друг на друга, пока не расхохотались. Пока я не схватил её, притягивая к себе, слизывая крем с её щеки. На вкус он был сладким, ванильным, но в тысячу раз слаще была слаще она. Настоящая, бешеная, непредсказуемая во всём.

— Дан, нет! — Хихикала она, выгибаясь всем телом, прижимаясь ко мне ещё сильнее, подставляя своё лицо под мои губы, которыми я собирал сладкую массу, целуя её безостановочно.

— Обожаю крем-брюле, — пробормотал я ей в губы, уже покрытые сладкой сливочной пеной. — Я же предупреждал.

И мы целовались, стоя посреди разгромленной кухни, слизывая друг с друга крем, смеясь и совершенно не думая о том, что лазанья может подгореть, а кекс — не подняться. В этот момент существовали только её сладкие губы, её смех и это безумное, непонятное чувство, что этот хаос — единственное место, где я по-настоящему дома.

Неделя. Неделя, похожая на отдых в раю. Куда мне вдруг перепала горящая путёвка ультра ол инклюзив. Это были настолько безумные дни, что даже не верилось. Взять хотя бы день, когда мы летали на вертолёте над Москвой. Это было что-то невероятное, особенно когда… Ооо, я до сих пор краснела от того, что мы делали там, на этом чёртовом вертолёте, сначала он, а потом я. Спина болела до сих пор, но мне тогда было всё равно, когда его пальцы путались в моих волосах и он, наклонившись, не выпуская из рук штурвала, рычал мне о том, какая я маленькая, грязная, распутная шлюшка, а мне было ПО ФИГ! ФИ-О-ЛЕ-ТО-ВО!

Всё равно, потому что в этот момент я трахала его ртом, наконец чётко понимая, что всё прекрасно помещается, во всяком случае с этой стороны. Главное — практика. А её у меня сейчас было предостаточно. Оказывается, я везде прилежная ученица. Чёёрт! Ну вот опять, труселя хоть выжимай, ан нет… Нет на мне труселей! За эту неделю я привыкла обходиться без них. Тем более легкое движение руки — и труселя превращались в горку измочаленных кружавок, которыми только головастиков в лужах ловить, и то не вариант. И не то чтобы я особо и возражала, совсем даже нет, вот только их реально в моём бауле осталась одна пара, а этому неандертальцу было не объяснить, что так вести себя нельзя… Хотя почему нельзя? Очень даже льзя. Тем более О. Мой. Бог! С каким зверским выражением на морде лица он это делал! Ащщщ… Уже только от этого можно было кончить.

А купание голышом! Мама дорогая, когда он меня повёз в лес. Реально в лес, я думала, всё. Вот прямо сейчас расшиперит меня около берёзы и до самых гланд! Угу! Щас! Мечтай, Стэфка! А я мечтала, ещё и как! Сколько раз он ловил меня, когда я копалась в сети, читая статейки типа: «Как соблазнить парня? Что нужно сделать, чтобы парень тебе не отказал». Дочиталась даже до того, что охренеть не встать. «Если ваш парень импотент, фетишист, извращенец или того самого. Десять признаков, как это определить». И что? Сидела, как дура, и в столбик записывала от первого до последнего пункта буквами всё больше и больше: «ОН МЕНЯ НЕ ТРАХНУЛ»!

Обидно до жути, может, что со мной не так? Даже Татке позвонила, и вот что странно, звонила я ей в час ночи. На минуточку, из сортира, сливая воду из бачка, чтобы не дай бог товааарищ капитааан не проснулся, будь он неладен, и я готова была поклясться, что слышала на заднем фоне голос отца! Но ведь это бред! Бред? Однозначно бред! А ещё… Танька мне сказала, что она беременна, только голос был такой странный, что я даже не стала спрашивать, всё ли со мной хорошо. Может, я реально антисекси гёрла?

Но ведь тогда, когда мы купались в лесном озере, он хотел меня, хотел так, что когда я просто прикоснулась к нему, он зарычал. Схватил меня за волосы, ставя на колени и приказав сжать с двух сторон грудь, гонял своего бойца между ними, пока петарду не рвануло так, что я чуть не захлебнулась.

Дааа, вот вообще не катит. Что за жизнь-то такая?

Вздохнув, подошла к окну и прижалась к холодному стеклу.

— Твою мать! — шикнула под нос, закрывая глаза, ведя по окну пальцами. — Так и умру целкой!

Вот кому сказать, что уже неделю сплю с таким мужиком, а всё непочатая. Впору фамилию менять. Стэфка Непочатая. Хоть плач, хоть смейся.

За спиной раздался пффф, и крышка кастрюли звякнула.

Отвернувшись, взглянула на кусок теста, поднявшего эту самую крышку. Пора. Дан ушёл ещё утром, сказав, что к четырём придёт. Вроде и чего тут такого, какие-то восемь часов без него, а у меня уже ломка. Я как тень ходила по квартире от окна к окну, не понимая, что со мной, даже тесто сдури поставила! Охренеть! Кто бы мне сказал, что я буду ставить тесто, что намешаю творог для начинки и буду печь ватрушки. Так нет же! Вот вам, пожалуйста! Глянув на часы, улыбнулась: ещё час. И этот час пролетел незаметно. Звонок в дверь раздался в аккурат после того, как я открыла духовку, доставая из неё противень с золотистыми, одуряюще пахнущими ватрушками. Поставив его на стол, вытерла руки о спортивки и бегом поскакала в коридор, открывая дверь, прыгая, обхватывая его ногами, утыкаясь носом в плечо.

Он так и внёс меня на кухню, поглаживая спину горячими ладонями, шумно вдыхая воздух, наполненный запахом тёплого хлеба, творога, яблока и корицы. Было так тихо, что мой всхлип оглушил меня. Да что это со мной? Закусив губы, потёрлась носом о его шею, надеясь, что он не заметит моих слёз, которые непонятно почему вдруг повисли на кончиках ресниц.

— Киса, — его голос прозвучал прямо над ухом, тихий и настороженный. Он медленно, словно я была из тонкого фарфора, опустил меня на пол. Его руки скользнули с моих бёдер на плечи, а потом большие ладони мягко обхватили моё лицо, приподнимая его вверх. — Что случилось?

Не надо на меня так смотреть. Я и так сейчас рассыплюсь на куски. Я ещё надеялась, что он этого не заметит, но… Чёрт. Он всё видел. Всегда видел.

— Ничего, — буркнула я, отводя взгляд и смахивая предательскую слезу с ресниц. — Всё нормально.

— Вот прямо так и нормально? — он не отпустил моё лицо, заставив снова посмотреть на него. Его большой палец провёл по моей мокрой щеке. — Щас прям очень нормально. Ты же вся трясёшься. Детка, ну что с тобой происходит? Так рада моему возвращению, что от счастья забыла, где лежит нож?

Он попытался пошутить, но в его голосе не было прежнего ехидства. Было беспокойство и нежность, от которых мне вообще захотелось разреветься.

— Говорю же, ничего, — я сделала попытку вывернуться, но… Пффф, так же без толку.

В этот момент его взгляд скользнул за мою спину и остановился на кухонном столе. Его брови поползли вверх.

— Тааак. А это что у нас тут? — он отпустил моё лицо и сделал шаг к столу, где на противне дымились румяные ватрушки. — Киса, только не говори, что это твои очумелые ручки начумачечели?

В его голосе прозвучало такое неподдельное изумление, что я невольно улыбнулась сквозь слёзы.

— Ну да, — пожала я плечами, чувствуя, как глупая краска заливает щёки. — Тесто так-то само хмм… поднялось, осталось только творог пристроить…

Он подошёл ближе, наклонился над противнем и глубоко вдохнул.

— Запах, скажу я тебе, отвал башки… Пахнет… — он запнулся, подбирая слово, и посмотрел на меня. — Как дома.

Это простое слово «дом» шарахнуло прямо в грудь. Оно висело в воздухе между нами, такое хрупкое и такое важное. Дома. Когда-то и у нас дома пахло так же, когда-то и отцовский мавзолей назывался домом. Когда-то… Так давно, что сейчас это уже казалось неправдой, полузабытым сном.

— Я бы не советовала вот так… Сразу… — Икнула я, глядя на то, как он подцепил горячую ватрушку и поднёс её ко рту. Чёрт его знает, не дай бог, что не так сделала и его пронесёт с этих ватрушков, вот стыдоба-то будет… — Нормально получилось?

Он поднял на меня глаза и усмехнулся.

— Что, ведьма, сыкатно? — прищурившись, он закусил верхнюю губу и, отломив маленький кусочек, медленно-медленно положил его в рот. Закрыв глаза, Дан запрокинул голову, а я замерла, ожидая вердикта.

— Ну? — нетерпеливо выдохнула я, сжав подрагивающие пальцы в кулаки и даже встав на цыпочки.

— Ммм. Чёрт! Ты точно ведьма! — Резко наклонившись, он схватился руками за живот и посмотрел на меня так, словно уже умирает, а я его палач.

— Настолько всё плохо? — всхлипнула я, понимая, что слёзы уже текут по щекам.

Всё, писец. Кому я такая нужна? Нетрахнутая, да ещё и готовить не умею!

Развернувшись, я успела сделать только шаг, как почувствовала, что мои ноги оторвались от земли, как сильные руки поднимают меня вверх, а моё тело намертво впечатывается в каменную глыбу мышц. Его губы на моём лице и тихие слова, низким бархатным шёпотом:

— Стэфка, — на выдохе, рвано. — Это… охрененно. Прям до мурашек.

И вот тогда я разревелась. Я молотила его кулаками по спине, по груди, царапала шею.

— Ненавижу тебя! Гад! Какой же ты гад! Ооо! Я тебя убью!

А он прижимал меня к себе, целовал и смеялся, глядя на то, как я беснуюсь.

И снова на одном диване. Мы пили чай и смотрели какую-то дребедень по ящику, целуясь, как подростки, касаясь друг друга, доводя до исступления снова и снова, пока он не бросил взгляд на часы.

— Тааак! Поднимай свою тощую задницу, и на выход. Сборы десять минут. — Смяв мои губы жалящим поцелуем, рявкнул он, для надёжности припечатывая мою «тощую задницу» своей пятернёй.

— Куда?

Да твою душу мать, я чуть не подавилась!

— Ночная гонка! Ты со мной? — подняв бровь, он поднялся с дивана, натягивая на задницу труселя.

Уфф... какие же у него зачётные ягодицы. Дааа, вчера я даже со злости их нехило так цапнула, правда, он мне тут же отомстил, да так, что я чуть на куски не разлетелась, а орала так, что теперь на улицу смогу выйти только после полуночи, чтобы не дай бог не встретиться с кем-нибудь из соседей. Что?

Да как так-то! До меня только сейчас дошло, о чём он говорит! Он о гонке, а я о заднице! Шлюшка? Да шлюшка и есть! Чего уж тут миндальничать?

Чёёёрт!

— Гонка? — выдохнула я. — На чём? Дан?

— На байках. Все наши будут. На старом заброшенном аэродроме.

— Не может быть!

Гонки. Те самые, куда я так хотела попасть в прошлом году! Это не может быть правдой! Я так хотела! И вот сейчас…

Я аж подпрыгнула, титьки колыхнулись знатно. Гормональный сбой делал своё дело, и они за эту неделю так нехило увеличились, а может ПМС на носу, хрен поймёшь, я последнее время из жизни реально вывалилась знатно. Так что сейчас даже поморщилась от боли в сосках. А может это вообще от хронического возбуждения, которое мне просто не удовлетворить?

— Может, кукла. Ну так как? Едешь? — подняв бровь он оглядел меня таким плотоядным взглядом, что я, конечно же, ещё пять минут назад превратилась бы в миндальную лужицу, но не сейчас! Не сейчас, когда адреналин уже колошматил по нервам, пульсировал даже в пальцах!

Кивнув, я подлетела к баулу, вытряхивая из него прямо на пол всё барахлишко, выискивая хоть что-нибудь. Чёрт... Вот иногда открываешь шкаф, а надеть нечего, а иногда вот так… Реально надеть нечего!

Я перетряхнула уже пустой баульчик, пока поверх горки «нечего надеть» не плюхнулись последние красные безобразно соблазнительные трусики. Нет, если я захочу быть в центре внимания, дело за малым: надеваем труселя на голову, в дырки выпускаем хвостики и опля! Ты звезда любой вечеринки, но не на байке же? Два хвоста в шлем не поместятся. Трусы да, хвосты нет. Печально вздохнув, повернула голову. Что это? Мне показалось или нет? Почему на какое-то мгновенье я увидела взгляд, от которого мне стало страшно, и в животе завязался тяжёлый узел. Он посмотрел на меня так, словно я ядовитая змея, которая внезапно вылезла на дорогу, как будто я преступник, а он расстрельный взвод.

Но уже через секунду его взгляд стал таким, как всегда.

— Мне надеть нечего. — развела я руками, заталкивая все пожитки обратно.

— Моя футболка устроит?

Уже через пару минут я затянула на талии узел и встряхнула волосами. Глянув в зеркало, хлопнула себя ладошками по щекам и улыбнулась своему отражению.

Как же жаль, до зелёных соплей жаль, что я всего лишь зритель, всего лишь статист вдоль дороги.

— Я так хочу, чтобы ты был со мной. — тихо шепнула я своему отражению. И мы обязательно в следующий раз там будем с тобой и сорвём весь банк!

Дверь в ванную с грохотом распахнулась. Я вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Дан. Весь из себя огромный, насупленный, и глаза горят каким-то ледяным бешенством.

— О ком это ты? — Прорычал он, делая шаг вперёд. Уффф, какой же ты… Дядя Дан. — Что за байда, мелкая, уже что, ищешь мне замену?

Сердце у меня ушло в пятки. Что? О чём он вообще? Сначала я онемела от непонимания, а потом меня просто взорвало. То есть вот так? И сам не «АМ», и другим «ХРЕН ДАМ»? Да как так-то?

— О чём ты?! — Фыркнула я, чувствуя, как по щекам разливается краска. И вот ни капельки не желания, а злости, такой, что меня чуть не разрывает по частям! — Да было бы чего? Ты сам-то? Сам! Я тебе что, тактильный зоопарк? Я вообще… Я девушка, меня трогать не надо, меня…

— Я слышал! — Перебил он, наступая на меня, как Мамай на Русь, обдавая своим жаром, загораживая собой весь дверной проём. — «Я так хочу, чтобы ты был со мной». Так кто он? Говори, пока я сам не начал выяснять!

Мы стояли нос к носу, как два несведёныша, прожигая друг друга взглядом. Я чувствовала, как во мне кипит всё моё гавнецо, вот прямо таки булькает, и мне было плевать на его тонкую душевную организацию! Выбесил. За всю эту неделю выбесил в хлам!

— Да ты вообще ничего не понимаешь! — Выкрикнула я, и мои кулаки сами по себе со всей дури прилетели ему в грудину. Бух! Отрикошетило знатно, аж руки заломило. Но мне уже было не остановиться, я молотила его что есть мочи, но пфф… Слону дробина, и не более. — Да, мужик! И такой, что некоторым и не снилось! А кончаю я от него так, что тебе всеми твоими пальцами не заставить меня так кончать! Понял? Ты всё понял? Он… Он лучше любого мужика! Понимаешь? Он меня не бросает, не дразнит, не доводит до слёз! А сейчас его НЕТ! А ты там весь из себя на своём харлее, подумаешь! Да если бы я… Да ты бы… пыль глотал из-под моих колёс!

Я кричала, почти задыхаясь от ярости и этой щемящей тоски по своему коняшке, даже не понимая, а чего меня так накрыло-то? Ну точно, щитовидка, как пить дать, а ещё этот ПМС! А он стоял, не двигаясь, и сквозь пелену слёз я видела, как его лицо меняется. Злость куда-то уходила, сменяясь… пониманием? Нет, не совсем. Чем-то другим, препарирующим меня, как букашку.

Он схватил меня за запястья, легко остановив мои беспомощные удары.

— Успокойся, — Прошипел он. — Так где он, твой «лучший мужик»?

Я вырвалась из его хватки, сдувая с глаз прилипшие волосы, отходя он него на шаг и обхватывая себя руками, пытаясь унять дрожь.

— В подземном паркинге. В доме, где была мамина квартира. Но мне туда нельзя, — голос мой предательски дрогнул. — Отец… Он до сих пор ищет меня. Его люди следят за домом. Если меня там поймают… — Я сглотнула ком в горле, — …меня выдадут замуж. Насильно. За озабоченного морального уродца. А я не хочу! И вообще, это не твоё дело!

Я выпалила это, чувствуя, как слёзы снова подступают. От своей беспомощности. Неужели мне придётся вот так всю жизнь ныкаться по углам?

Дан сделал шаг вперёд. Я инстинктивно отпрянула, но он просто положил свои большие, тёплые руки мне на плечи. И его взгляд стал… другим. Внимательным и холодным.

— Хорошо, — Тихо сказал он.

— Что «хорошо»? — прошептала я, не веря своим ушам.

— Значит, так, — Он наклонился, и его глаза смотрели прямо в мои, без насмешки, без злости. — Сегодня ночью, после гонки, мы заберём твоего мальчика. Или хочешь до? — он дёрнул бровью, отправляя меня в глубокий нокаут.

Боже! Ты вот это сейчас серьёзно? Да я тебе готова простить всё, даже твоё недельное динамо.

Я замерла. Сердце заколотилось уже по-другому — не от страха, а от безумной, дикой надежды. Он не шутил. Он реально не шутил!

— Ты… С ума сошёл? — Выдохнула я. — Там охрана…

— До или после? — сквозь зубы прошипел он, обхватывая моё лицо ладонями. — Кисааа… Так «ДО» или «ПОСЛЕ»?

Я выпрямилась во весь свой невысокий рост. Слёзы высохли. Внутри всё сжалось в один тугой, стальной узел. Страх был, да. Но он был меньше, чем это пьянящее чувство — чувство, что сейчас, в эту секунду, всё может измениться.

— До. — Прошептала я, чувствуя, как во рту всё пересохло, как адреналовая волна накрывает меня с головой.

И в это самое мгновение в его глазах я увидела тот же огонь риска на грани фола, тот же драйв, от которого взрываются вены и замирает сердце. От чего так хочется жить!

Безумие? Конечно безумие. Пфф, я даже спорить не буду.

Моё безумие. Наше безумие, одно на двоих.

— Повторяю ещё раз. Я вылетаю, и ты сразу стартуешь за мной! — подняв голову, посмотрел на Стэфку. — В баке бензин есть?

— Был. — Она поджала губы, натягивая краги. — Но есть ли он там сейчас? — пожала плечами и вздохнула. — Он там год простоял. Я даже не знаю, заведётся он или нет. Может, колёса спущены.

— Подтравливал? — Блять, всё, что казалось сначала хернёй, сейчас представлялось всё больше и больше гиблой затеей.

— Нет. — Она бросила на меня дикий взгляд из-под чёлки. — Но… Дан, я не знаю…

— Отлично… Пойдём по другому пути. — Вытянув телефон, набрал номер Факира, который всё ещё тусовался у Рокс. — Фарирыч, дело есть.

Кратко, без лишних деталей, я изложил суть. Выслушал длинную тираду о том, что я полный долбоёб, рискующий шеей из-за «сопливой цыпы», но в итоге получил заветное: «Ладно, я в деле. Адрес скинь».

— Итак… План меняется, цыпа. Сейчас мы с тобой едем на адрес. И ждём отмашку от Факира. Он проверяет байк и даёт нам фору, заодно и проверит, есть там кто или нет. То, что тебя год там не было, значительно упрощает нам задачу. Твои наблюдатели наверняка не ожидают тебя там увидеть, и это даёт нам преимущество. Но… — Я щелкнул её по носу. — Всё равно нужно всё сделать быстро и не облажаться. Так что, мелкая. Я на тебя рассчитываю.

Она улыбнулась. Так по-детски, что меня коротнуло. Ну, бляя… Ведь совсем ещё ребёнок! Девятнадцать? Хрен там… Скажи я ей сейчас: «Пошли куличики лепить», так я больше чем уверен, что с визгом побежит. Куличики? По хрен дым! Куличики, так куличики.

— Всё. Кукла. Погнали. Времени в обрез.

Мы неслись по засыпающему городу. Я чувствовал, как её руки обхватывают меня, как маленькая ладошка лежит на моей груди, а её грудь прижимается к моей спине. Ночной ветер бил в грудь, колёса шуршали по асфальту, мотор ревел. И хотелось, чтобы это длилось и длилось, чтобы дорога уходила в закат, и чтобы моё сердце билось под её рукой.

Уже петляя по узким улочкам, я сбросил скорость. Подъезжая к её дому, оглядываясь в поисках места, где можно было незаметно встать. Приткнувшись за стареньким газоном, заглушил мотор. Тишина оглушила.

Стянув шлем, поднял голову и взглянул на небо. Полная луна и россыпь звезд, которые зажигают для тех. Кому это надо. А мне сейчас это было надо.

— Дан… — выдохнула Стэфка, прижимаясь ко мне всем телом.

— Ждём, — тихо сказал я.

Прошло десять мучительных минут. Потом завибрировал телефон. Сообщение от Факирыча.

Факир: Я на месте. Заезжаю в паркинг. Ничего подозрительного не вижу. Машин мало. Иду смотреть твою «игрушку».

Я перевёл дух. Первый этап пройден. Пока всё штатно.

Я: Ждём.

Минуты тянулись, каждая — как вечность. Стефка сидела не двигаясь, её дыхание было ровным, но я чувствовал, как она напряжена, как побелели её пальчики, как нервно она облизывала губы, поглядывая по сторонам.

Факир: Нашёл. Красавец, блядь. «Индиан», старина. Колёса в порядке, не спущены. Сейчас попробую сесть… Бак не пустой. Зажигание… Чёрт. Молчит.

Моё сердце упало. Стефка, увидев моё выражение лица, сжала мою руку.

Я: И?

Факир: Щас. Минуту. Койловер… Ска, залила! Двигатель в порядке. Стартер…

В трубке послышался слабый, прокуренный кашляющий звук, который перешёл в неуверенное покашливание, а потом — в раскатистый басистый рёв, эхом разнёсшийся по паркингу.

Факир: Завёлся, мать его! Залетел! Бензина на два круга по МКАД хватит. Всё чисто. Я становлюсь у выезда, перекрою обзор своим джипом. У вас пять минут, не больше. Потом могут подъехать глаза. Стоят в дальнем правом углу.

— Поехали, — выдохнул я, заводя свой мотор.

Мы рванули к подземному паркингу. Въезд был свободен. Факир стоял на своём огромном внедорожнике, перегородив собой полосу выезда, якобы разворачиваясь. Идеальная помеха.

Я въехал внутрь. Прохладный, пахнущий бетоном и бензином воздух. И там, в углу, под одинокой лампой, стоял он. Блестящий, грозный «Индиан». В очередной раз подумал, ну вот как в неё всё это уживается, сплетается в один узел? Блоха на танке… Охереть!

— Шевели задницей, Цыпа! — рявкнул я, охватывая глазами паркинг.

Неприметная «аудюха» стояла чуть в стороне, и два дебилоида, выпучившись на нас, сначала даже не втюхали, что происходит, пока Стефка не соскользнула с моего байка и не бросилась к своему. Она провела рукой по бензобаку, как по крупу любимого коня, её лицо озарилось такой смесью восторга и тоски, что у меня внутри что-то ёкнуло.

— Всё твоё, цыпа, — бросил Факир. — Давайте, валите отсюда. Я тут ещё побуду, пусть думают, что это я шумлю.

— Факир, давай недолго! — рыкнул я, уже цепляя взглядом, как двери «аудюхи» открываются и из неё вываливаются два бритых мужика.

— Эй! Какого хера вы тут делаете? — низкий бас полетел по паркингу, перекрываемый шумом мотора заведённого байка, когда Стефка вскочила в седло и повернула ключ.

«Индиан» рыкнул, будто и не стоял год. Она посмотрела на меня, и в её глазах было всё: благодарность, страх, дикая радость.

— Я… Я готова, — крикнула она мне над рёвом двух моторов.

— Тогда погнали! — выжав газ, рванул с места, прочертив круг на бетонном полу, разворачиваясь с места, вылетая с паркинга, слыша за собой рёв мотора Инди. Мы проскочили мимо факировского гробовоза и вырулили на ночную пустынную улицу.

Ветер бил в грудь. Город нёсся мимо разноцветной лентой желтых фонарей и неоновых витрин. Я смотрел в зеркало заднего вида. Она ехала за мной, чётко держа дистанцию, её фигурка слилась с мощным силуэтом байка в одно целое. Ведьма. Моя ночная ведьма. Нереальная шахматная партия. Которую не познать и уж точно не предугадать. Противоречива во всём. Дикая кошь. Которая даже не понимала того, что уже держит в своих маленьких тёплых ладошках моё сердце.

Сзади взвыл мотор. Бросив взгляд в зеркало, прихуел и присвистнул. Выжав резко газ, мелкая пигалица поставила тяжёлый Инди на козла и только что пронеслась мимо меня на такой скорости, что я чуть не поседел. Сучка! Что она там чирикала про пыль?

«Да ты бы… пыль глотал из-под моих колёс!»

Охереть! И сейчас я именно это и делал. Глотал эту грёбаную пыль. До меня только сейчас дошло со всей ясностью, что это был не просто угон. Это было её освобождение. И, чёрт возьми, ради этого стоило рискнуть.

Мы вырвались за город, на пустую ночную автостраду. Она неслась впереди, королева дороги, а я — её эскорт, её тень, пожирающая пыль её триумфа. Маленькая бешеная фурия. Я уже жалел, что вписался в эту авантюру. Ведь убьётся же! Совсем берегов на дороге не видит! А когда она… Да ну на! Мелкая дрянь разогнала байк и медленно села на корточки. Она совсем из ума выжила? Дорогу не знает, ночь, а… Ёб твою мать! Но в самую последнюю секунду что-то, видать, щёлкнуло в её скворечнике, и она снова приклеила свою задницу к седлу. Убью! Убью сучку!

Несколько раз ей мигнул. Или сейчас, или потом хуже будет. И зараза, судя по всему, словила всё верно. Так как уже через минуту махнула рукой, сворачивая в карман.

Она заглушила мотор и, скинув шлем, тряхнула головой, оборачиваясь ко мне. Её волосы были растрёпаны, щёки пылали, а глаза сияли таким торжествующим озорством, что у меня перехватило дыхание.

Я подъехал, заглушил двигатель и тоже снял шлем.

— Ну что, товааарищ капитааан? — Ехидство и торжество, кайф, наполняющий каждую букву, адреналовый приход, от которого она вся светилась. А меня от всего этого колбасило не по-детски. Так что удавить её хотелось. — Как пыль? Понравилась?

Медленно перекинув ногу через байк, подошёл к ней, стягивая её с Инди, ставя перед собой, упираясь руками в седло с двух сторон от неё.

Она резко вздохнула и подняла голову, пристально глядя мне в глаза, вымораживая меня в ноль.

— Уфф… — прошипела она, вытягивая губки уточкой. — Не лопни от злости, дядя Дан.

Ой, бляя… нет… Ни хера не видит берегов! Вместо ответа я схватил её, притянул к себе и смял её губы в поцелуе. Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-вспышка, поцелуй-взрыв, в котором смешались вся ярость погони, вся злость, адреналин и где-то там страх и гордость за неё и это едкое, сладкое безумие, которое она во мне вызывала. Она ответила с той же дикой энергией, вцепившись пальцами в мои волосы, прижимаясь ко мне всем телом, которое ещё вибрировало от скорости.

— Зараза, — прошептал я, отрываясь от её губ и прижимая лоб к её лбу. — Я чуть не поседел. Ты вообще думаешь хоть иногда? Соображаешь, что, где и когда ты делаешь?

— Ммм… не всегда. — Она хихикнула, и её дыхание обожгло мою кожу.

— Не всегда? — покачивая головой, засмеялся я, откидывая голову. — Стэф… Я херею с тебя… Не всегда? Да я за неделю ещё ни разу не видел, чтобы ты включила мозги в сеть хоть раз!

— Можно подумать, они у тебя в сеть включены. — тут же отбила она, упираясь в мою грудь и выгибаясь. Глядя мне в глаза.

— Не спорю, — ухмыльнулся я, — ты напрочь мне их заканифолила. Ещё минута и погнали. Мы уже опаздываем.

Мы стояли так, обнявшись, среди ночной тишины, и мир сузился до нас двоих, до гула пульса в ушах и рваного дыхания. До её глаз и ладоней на моей груди. До мягких губ, которых я касался своими губами. До тихого шёпота. Я смотрел на неё — живую, сияющую, вернувшую себе часть себя, — и понимал, что затянулся в эту игру по самое не балуйся. И сдаваться не собирался. Я хотел, отчаянно хотел разгадать эту головоломку, понять её всю до дна. И времени уже не оставалось. Я узнал о ней всё, что мог, и мне это ни хера не нравилось. Одна ночь. Всего одна ночь. А завтра. Завтра меня уже здесь не будет.

— Ладно, — я отстранился, похлопав её по щеке. — Покажем твоему «Индиану», для чего его освободили. Погнали на аэродром. Устроим ему боевое крещение, а тебе проверку на вшивость. Сыкатно?

— Пфф… — она дёрнула плечами, нахлобучивая шлем, ударяя по нему ладошкой, снимая байк с подножки. — Смотри сам не уделайся… папочка! — рявкнула пигалица, выкручивая газ, проворачивая задним колесом круг и вылетая на трассу.

— Сучка! — прошипел я, надевая шлем, выруливая следом за нею, выбрасывая руку вперёд, давая ей понять, что иду на обгон.

На этот раз я шёл впереди, прокладывая путь, а она — моя тень, моя гроза, моя маленькая безумная ночная ведьма — неотступно следовала за мной. Мы мчались к старому заброшенному аэродрому, где уже должны были собираться свои. Где гул моторов будет заглушать всё, где адреналин будет взрывать вены, где драйв и скорость будут играть со смертью. И если ещё днём я был уверен, что Стэфка будет стоять на обочине. То сейчас я точно знал, что этого не будет. Она не просто проедет по треку. Она его завоюет. А я буду смотреть и сходить с ума от гордости. И от страха за неё. Всегда этот чёртов страх за неё.

Дорога уходила от города всё дальше и дальше, оставляя позади фальшь человеческого муравейника с его прогорклым запахом и вкусом. Фонари стали редеть, пока совсем не исчезли, уступив место густой, почти осязаемой темноте. Только наши фары прорезали её, выхватывая из мрака разбитую обочину, спящие дачи и скелеты недостроенных домов. Воздух стал другим — пахло полем, влажной землёй и скошенной травой. Пахло тёплым асфальтом, дымом и свободой. Свободой от всех условностей и рамок, от тесных клеток навязанных правил. Пахло жизнью.

Увидев впереди знак крутой поворот, махнул Стефке рукой, приказав сбросить скорость. Асфальт кончился, и колёса зашуршали по грунтовке. Снова поворот, и впереди замаячили тёмные тени длинного забора, силуэт КПП — покосившаяся будка и шлагбаум, давно ставший бесполезным украшением. Мы свернули, проехали под ним, и перед нами открылась гигантская, уходящая в темноту бетонная полоса — взлётка заброшенного аэродрома. Где-то вдали, у тёмных корпусов ангаров, мерцал огонёк, а потом ещё один.

— Давай туда! — перекрикивая шум моторов, крикнул я, поднимая руку вверх, показывая её направление.

Огней становилось всё больше, воздух наполнился запахом бензина и выхлопных газов. Уши забивал монотонный, рыкающий рёв моторов — низкий, басистый гул, похожий на рычание спящего зверя.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее вырисовывались картины этого ночного рейва. Байки, прислонившиеся к стенам, накренившиеся на подножки. Тени людей в косухах и шлемах, чьи лица освещались лишь зажигалками или экранами телефонов. Воздух был густым от запаха жжёного бензина, горячего масла и сигаретного дыма.

Где-то мощно бухал бумбокс, выдавая низкие басы, от которых дрожала земля. Пламя костров вдоль всей взлётки, вскидывающих в небо огненные всполохи, исчезающие в небе, гаснущие красными мухами.

Я заглушил мотор рядом с группой мужиков, узнав знакомые силуэты. Стефка сделала то же самое, но осталась в седле, сжимая руль своего «Индиана» так, что костяшки побелели. На неё смотрели. На неё и на её байк. Шёпот пробежал по толпе.

— Соболь! Чёрт живучий! — Ко мне подошёл Гром, хлопая по плечу. Его взгляд скользнул по Стефке. — Смотрю, со своей подкатил. А чего, блоха тоже заявится или так, в сторонке буферами посветит?

— Посмотрим, — рявкнул я, жутко меня вштырило только от одного упоминания её буферов.

— О… Соболь… — Так, только тебя ещё не хватало, и откуда вырулил. Вроде как должен был свалить, но нет же. Киря собственной персоной. И какого хера тут делает, хер проссышь. Вроде как всё, семья. Трое пацанов, ан нет же… Ох ё! Он ещё и с тёлкой своей. Она у него маленькая, как блоха. Ещё меньше Стэфки. А он тот ещё шкаф. Даже пошире меня в плечах будет. А его жена… Это отдельная тема. Все наслышаны, как он её добивался. Красивая баба, тут ничего не скажешь. А смотрит на него… Да если бы Стефка на меня смотрела так, а не как на хуй на ножках. Но не в этой жизни. Киря уже майора взял, а мне до майора как минимум подвиг нужно совершить.

Киря подошёл и хлопнул меня по плечу, доставая из кармана пачку сигарет и подкуривая.

— Слышал, ты на девочку поспорил?

— Ебёт? — сухо отбил я, понимая, что Киреев очень ревностно относится ко всему бабскому племени.

— Не то чтобы очень… Только на кой хер девочку обижать?

Вот, блять, чуть не подавился… Оглядев мелкую ещё раз… Она стояла, откинувшись назад, упираясь в байк двумя руками, запрокинув голову. Волосы тяжёлой волной разметались по ветру, губы были приоткрыты. Тёмно-зелёная боксёрка обтягивала её тело, как вторая кожа, не скрывая ни хера. И её возбуждённые, стоящие колом соски сейчас наблюдал в прямом эфире не только я, но и вся команда голодных долбоящеров.

Н-да-а… Обидеть? Да хер ты её обидишь! Она сама кого угодно обидит, да так, что будешь стоять и обтекать, сопли на кулак наматывая.

— Она? — ухмыльнувшись, Киря мотнул головой в её сторону.

— Она самая, — кивнул я, не сводя с неё глаз.

— Ну и пиздажь осени, — присвистнул кто-то сзади. — Конфетка, твоя погремушка? Не большеват ли? Или ты не только байки большие любишь?

Оп-па… А вот и самоубийца… Но я и рта не успел открыть, как мелкая уже отбрила этого кандидата на тот свет.

— Может и люблю. Да у тебя в той очереди и номерка не будет. Так что топай лесом, недомерок.

Оглянувшись, присвиснул. Недомерок. Архип хоть мужик и мелкий, но даже я его кулаков побаивался. Подковы гнул на раз-два. И сейчас это всё грозило перерасти в мордобой, но… Тот лишь откинул голову и заржал низким лающим смехом, словно кто грелки надувал, а потом их лопал.

— Соболь! Кукла у тебя зачётная. Совсем, смотрю, без тормозов? Ничего не боится…

— Боится, — бросил я через плечо. — Умные всегда боятся. Это дуракам закон не писан.

— Закон-то не писан, а вот тебе, Соболь, похоже, конкретно песенку споют, — встрял Киря, его белая ухмылка ярко выделялась в темноте. — Смотри, как наши на неё смотрят. Как волки на ягнёнка. Ты уж своего барашка поближе к себе держи, а то отберут.

— Попробуют только, — я сплюнул. — Первому, кто подойдёт ближе чем на три метра, начищу рожу. Не посмотрю ни на что. Ни на звания, ни на регалии.

Мужики засмеялись, но в их смехе слышалось уважение. Они поняли — она под моей защитой. Моя территория. Моя проблема. Моя… моя.

Я подошёл к её байку. Она стояла, не двигаясь, глядя перед собой на суетящуюся толпу. Одним движением обхватил её за талию и на себя дёрнул.

Она пискнула и уперлась в мою грудь ладонями, поднимая голову, встряхивая волосами.

— Ну что, киса, — тихо сказал я. — Место твоей силы. Покажешь, на что способна?

Она медленно провела розовым язычком по губам. Уфф… Ведьма! Ведь знает, как это на меня действует, и всё равно, хер по деревне. Вымораживает под чистую, разметеливая мою выдержку до фундамента. В свете фар её глаза были огромными и тёмными. Волосы отливали красным пламенем, влажные губы блестели. Мой грех. Мои самые тёмные желания. Которые я сегодня осуществлю.

— А они… все такие? — выдохнула Стэфка, кивая в сторону мужиков.

— Все, — подтвердил я. — Но ты на них не смотри. Ты смотри на дорогу. Там, на треке, все равны. Там есть только ты, твой байк и асфальт. Запомнила?

Она кивнула, и в её взгляде зажглась та самая, знакомая искра упрямства.

— Запомнила.

— Тогда поехали, — я отступил, давая ей место. — Покажи им, конфетка, из какого теста ты сделана.

Она натянула краги, с легким щелчком опустила визор и вскочила в седло. «Индиан» рыкнул, сливаясь с общим гулом. Её поставили в середину стартовой решётки. Маленькая фигурка на фоне здоровенных мужиков и их прокачанных монстров. Кто-то что-то крикнул, но рёв моторов поглотил слова. Гул голосов волной прошёл по толпе.

— Не боишься? — тихий женский голос раздался настолько неожиданно, что я икнул, медленно обернувшись. Рядом, вглядываясь в толпу, стояла жена Киреева.

— Есть маленько. — ухмыльнулся я, бросая взгляд на маленькую фигурку, ждущую начала гонки.

— Она у тебя сильная. — улыбнулась Рита, поднимая руку, шевеля тонкими пальцами, на что её муж поднял вверх сжатую в кулак ладонь. — Береги её. — тихо бросила она, касаясь мне пальцами и возвращаясь к группе женщин, стоящих чуть поодаль.

— Постараюсь. — тихо самому себе под нос буркнул я, не сводя с ней глаз.

Выстрел стартового пистолета эхом разнёсся по взлётному полю, тут же перекрываясь рёвом моторов.

С десяток байков сорвались с места, выбросив в ночь клубы дыма и гари. Она ушла не первой, но и не последней — чётко, без паники, вписавшись в общий поток. Я стоял, вцепившись в руль своего мотоцикла, и не отрывал от неё глаз.

Первый поворот. Она прижалась к байку, почти легла на бак. Колено — в сантиметре от асфальта. Искры. Чёрт, она пустила искры! Мурашки побежали по спине. Это не была осторожная езда. Это был полный пиздец.

Она шла в группе, лавируя между более мощными байками, используя их скользкую струю, чтобы сэкономить силы. Я видел, как её шлем поворачивается — она читает трассу, вычисляет каждый манёвр. Это не дилетантская лихая езда. Это работа. Чёртовски грамотная работа.

На прямой она приоткрылась, и тяжёлый «Инди», словно проснувшись, выстрелил вперёд. Она обошла одного, второго… Её опередили, прижали к обочине, но она не сбавила скорость, не ушла, не испугалась. На следующем вираже она прошла по внутреннему радиусу, чисто, без суеты, и снова вышла вперёд.

Мои пальцы онемели от того, как я сжимал руль. Каждый её обгон — удар под дых. Каждый вираж — остановка сердца. Я ловил себя на том, что дышу в такт с рёвом её мотора. Вокруг меня мужики кричали, свистели, спорили, но для меня существовала только она. Одна на всем этом грёбаном треке.

И вот длинная прямая перед финишем. Она шла третьей. Два байка впереди — мощные, современные, с опытными гонщиками. Казалось, шансов нет. Но я видел, как она наклонилась вперёд, слившись с чёрным корпусом в единое целое. И её «Индиан», тяжёлый, не самый быстрый, но выносливый, как его хозяйка, завыл так, что перекрыл все остальные звуки.

Она не просто обгоняла. Она прорывалась. Сантиметр за сантиметром, выжимая из себя и из машины всё. Я видел, как её рука сжала рычаг сцепления перед переключением — чётко, без провала.

И на финишной черте она была второй. Всего на полкорпуса отстала от лидера.

Но вместо того, чтобы сбавить скорость, она пошла ещё на один круг. Заставляя всех замереть и следить за тем, как её байк в танцующем свете костров несётся по треку, выписывая восьмёрки, вставая на козла, почти ложась на асфальт на поворотах, оставляя за собой шлейф красных мух, пока она не вышла на финишную прямую. Да ну нет! Ну нет же! Да ну… Да! Ёб твою мать, то, что она не сделала там, она собиралась сделать здесь! Маленькая, совершенно безбашенная идиотка, у которой адреналин сожрал, растворил в себе напрочь все мозги и чувство самосохранения.

Движение руки, и мотор взревел. Тяжёлая машина неслась по взлётке. А Стэфка… Она медленно, очень медленно перенесла вес тела назад, упираясь ногами в подножки. Она мделенно встала коленями в седло. Потом её руки отпустили руль, развелись в разные стороны, как крылья. И она встала, плавно, с невероятной грацией и безумием, выпрямилась во весь рост на мчащемся на бешеной скорости байке.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шлема. Она стояла, раскинув руки, абсолютно прямая, как струна, а под ней метался и ревел её «Индиан». Это была не просто стойка. Это был вызов. Всем им. Мне. Всему миру. Это был её триумф. Танец на грани жизни и смерти.

Кто-то в толпе ахнул. Кто-то засвистел. А я стоял, вцепившись в руль своего Хари, не в силах издать ни звука. Во рту пересохло. Сердце колотилось где-то в горле. По спине текла струйка пота ледяная-ледяная. Сигарета давно дотлела в пальцах и упала на землю. А я… Я тупо на неё смотрел, не мигая, не дыша, подмечая каждую мелочь. Каждую деталь. Впечатывая в свою память. Как напряжены мышцы её ног, удерживающие равновесие, как гордо закинута её голова, как раскинуты руки, как крылья.

Она пронеслась так мимо меня, стоя на байке, и на секунду её взгляд встретился с моим. В её глазах не было страха. Только чистая, дикая, всепоглощающая радость. И торжество.

Потом, так же плавно, она опустилась обратно в седло, схватилась за руль и ушла в очередной вираж, скрываясь в облаке пыли и рёва моторов.

Когда она уже заглушила мотор и сняла шлем, её волосы были мокрыми от пота, лицо залито румянцем, а грудь вздымалась, ловя воздух. Но в её глазах горел огонь. Не ярости, не злости. Огонь чистого, ничем не разбавленного счастья.

К ней подходили, хлопали по плечу, что-то кричали. Она кивала, улыбалась, но её взгляд искал меня. И когда нашёлся, в её улыбке появилось что-то такое… личное. Только для меня.

Я не стал подходить. Просто стоял и смотрел. Потому что понимал — только что была не просто гонка. Я видел, как рождается легенда. И, чёрт возьми, я был свидетелем. И участником. Потому что без меня её бы тут не было. А без неё… Без неё всё это потеряло бы смысл.

Нереально… Невозможно! Это не может быть правдой! Я до сих пор не могла в это поверить. Я участвовала в ночных гонках. Гонках, о которых только слышала, знала, но… Всего лишь мечта, как стать космонавтом. Я знала, что попасть туда практически невозможно и не только участником, да даже зрителем. Всё под грифом секретно. Серьёзные машины, серьёзные люди… И тут… Здрасьте-пожалуйста! Стэфка — гонщик, почти как Спиди. Умереть не встать. Кипятком обоссаться. И всё только из-за него. Это его туса, его ребята, а я? Довесок ко всему такому из себя дяде Дану. Я так и рассчитывала, что просто постою на обочине, хлопая ресницами, глуша боржом. Но когда…

Мама дорогая! Мы же угнали мой байк. Вот так, как два пальца. Я до сих пор не верила в это. Поглаживая пальчиками хромированный руль, касаясь теплой, мягкой кожи седла. Мой мальчик… Оно и понятно, что гонять я на нём не смогу, быстро срисуют. Я более чем уверена, что папенька уже озаботился тем, чтобы гайцы объявили план «Перехват».

Да и ставить мне его особо сейчас негде было. Это там он стоял в паркинге, а сейчас? Хнык. Вот вечно я сначала делаю, потом думаю. Уже и вечер не в радость.

— Ну что, мелкая, погнали до дому до хаты.

Руки Дана обхватили меня со спины, вжимая мою тщедушную тушку в каменное тело.

— Дан… — дыхание ещё стопорилось в груди, ещё шарахал в ушах пульс, ещё сердце рваным мотором качало кровь по венам. Потом. Я подумаю об этом потом. Сейчас он. Хочу так сильно, что ни о чём думать не могу. Не могу и не хочу!

— Стэфкаа… — тихим, срывающимся шёпотом на ухо, опаляя кожу и поднимая все волоски. Все и везде! Кипятком по адреналовой волне, солью под кожу до нервного зуда, до влаги между ног и низкого хриплого стона. — Поехали ко мне.

К нему? Господи, к нему это куда? Ой, мамочки… А вдруг там родители, а вдруг там… Господи, да чего там только может не быть. Может, он вообще женат, и тут я. Здрасьте! Можно я с вашим мужем у вас в спальне потрахаюсь. Очуметь!

— Я… — а слова застревают в горле, и не выплюнуть, не протолкнуть их наружу.

— Поехали, малыш…

И что? И писец! Малыш, как мешком по голове шарахнутая, уже висит у него на хвосте, врываясь в ночную Москву, петляя по улицам и проспектам, следуя за ним заячьим хвостиком. А в голове каша, приправленная адреналином. И я знаю, знаю, что сегодня. Знаю, потому что тело дрожит, оно горит всё, от пальчиков на ногах до нервно сжатых губ, до дрожащих ресниц и потных прядей, прилипших к щекам. Сегодня! Набатом по оголённым нервам. И когда мы въехали в подземный паркинг, я чуть не разрыдалась. Потому что напряжение уже зашкаливало, ещё чуть-чуть и рванёт по всем фазам.

— Иди сюда!

Низким рыком, срывая с меня шлем, вжимая в себя и сминая губы, до боли, до крови, до стона и сжатых в кулак ладоней, ногтями в мясо.

— Детка, ты понимаешь, что ты со мной делаешь?

Ооо… Я? Я уже ни хрена не понимаю. Потёк скворечник, и теперь думаю уже не я, а то, что ниже, то, что хочет, завязывается жрущим, колючим узлом в животе. Лифт на хрен пойми какой этаж, а я уже изсхреначена вся. Майка на ушах, а соски… Господи, они закусаны им вусмерть. Я… Мне даже смотреть на них больно, не то что трогать. Спина вжата в стенку лифта, а его губы чертят влажные дорожки по лицу, шее, по груди, покусывая её, посасывая, перекатывая камешки сосков между зубами. Мои пальцы путались в его волосах, нервно собирая их в кулаки. Горячее дыхание опаляло, оно выжигало меня вместе с его глазами, руками, губами.

— Я сгорю… — металась в голове мысль. Единственная. Почти адекватная. — Я сгорю до белого пепла. Вся!

Господи, что он со мной делает? Все остальные мысли разбегались, как крысы с тонущего корабля, они путались, растворялись, как дым. Оставались только ощущения. Грубые руки, срывающие с меня куртку. Горячее дыхание на коже. Твёрдое тело, вжатое в меня так, что я чувствовала каждую мышцу, каждую пульсацию его желания. Ооо… Желание. Я чувствовала весь размер этого желания. Внушительный такой размер, настолько огромный, что в голове снова промелькнула дикая мысль: «А вот вдруг и точно не влезет? Не поместится, и всё тут! Как жить-то тогда?»

— Кукла, ты вообще понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю и как? — его голос был похож на низкий рык, он вибрировал у меня в самой груди.

Я? Я ничего не понимаю! Во мне всё кричало в ответ: «Ты сводишь меня с ума с самого начала, с самой первой секунды! Ты превращаешь меня в эту… Мартовскую кошку. Кошку, которая последнюю неделю не может думать ни о чём, кроме тебя. У которой все её мыслишки исключительно нижепоясные! А ты… Гадский гад! Её уже неделю динамишь. Причём так, что впору обидеться».

Но слова застревали в горле, превращаясь в тихий, сдавленный стон, когда его ладонь скользнула под джоггеры, прошлась по животу к резиночке трусишек. Мама дорогая! Он что, сделает это со мной здесь? Хотя, а чему я удивляюсь? Он трахал меня пальцами на дороге! Прямо на дороге, а я кончала! Холодный воздух коснулся кожи, и я вздрогнула, пытаясь сомкнуть ноги, но его колено уже было между ними.

— Дан… — вырвалось у меня, больше похожее на мольбу, чем на протест.

— Молчи, — он приказал шёпотом, и его губы снова нашли мои, жадные, безжалостные, пьянящие.

Это был не поцелуй. Это было поглощение. Он пил меня, забирал себе, а я тонула, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Мир сузился до стен лифта, до его запаха — бензин, пот, мужчина, — до стука его сердца, которое я чувствовала сквозь куртку.

Его пальцы уже во всю хозяйничали между моих ног, раздвигая ноющие, припухшие до сладкой боли складки. Я вскрикнула, закусив губу, когда он коснулся самой чувствительной точки. Я была насквозь мокрая, готовая, и его прикосновение было самой сладкой, самой грязной пыткой, от которой я дрожала, вжимаясь в него ещё сильнее.

— Вот видишь, — он прошептал мне в губы, не прекращая движений пальцами, — Ты уже готова, детка. Вся для меня. Вся.

А я чуть не плакала, боясь, что он опять меня оттолкнёт в самую последнюю минуту. И тогда я уже точно разобьюсь.

Моё тело выгибалось навстречу ему, предательски отвечая на каждое движение. Стыд, страх? Да ладно! Они ушли погулять ещё неделю назад и, судя по всему, не вернулись. Я сейчас была распутна, развязна. Как самая старая шлюшка, для которой этот раз мог стать последним. И сейчас я горела в этом лифте, плавилась под его руками и губами. Исчезло всё! Осталась только я — маленькая, дрожащая, и он — огромный, властный, единственный, кто имел для меня сейчас значение.

Лифт с лёгким толчком остановился. Он медленно, словно нехотя, оторвался от моих губ. Его глаза были тёмными, почти чёрными от желания.

— Пиздец тебе, Цаца. — прошипел он, наклоняясь и обхватывая мои ноги ниже колен.

Я как тряпичная кукла была переброшена через его плечо, чувствуя, как горячая ладонь тут же легла на мои ягодицы. Всего шаг, и ключ уже проворачивается в замке. Гулкая темнота пустой квартиры, стук закрываемой двери, эхом шарахнувший по ушам. И…

Безумие… Безумие, безумие! Что куда летело, я не знаю. По фиг! Главное он, его кожа под моими пальцами, каждая мышца твердым кубиком или натянутым канатом, мои губы, скользнувшие вниз по блядской дорожке. Я целовала, кусала, трогала его, чувствуя, как вздрагивает его живот. Мужская рука в моих волосах, сжимающая, собирающая их в болючий узел, мягко, но неумолимо направляла меня ниже. И я понимала, чего он хочет. Знала это так же верно, как и то, что и я этого хочу.

Я опустилась перед ним на колени. В полумраке прихожей его силуэт казался ещё более огромным и властным. Я чувствовала исходящий от него жар, слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание.

— Киса… — его голос был хриплым, почти молящим.

Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивала его джинсы, срывая ногти, тихо зло чертыхаясь. Он был огромным, твёрдым и пульсирующим в моей ладони. От одного вида у меня перехватило дыхание. Господи, он и правда не поместится… Вот чтобы как там, чтобы… До конца.

Но я уже не могла остановиться. Желание, неделей копившееся внутри, было сильнее страха. Я наклонилась и коснулась его губами. Сначала несмело, просто прикосновение. Он резко вздохнул, и его пальцы сильнее впились в мои волосы, толкая мою голову вниз.

Жестко, приказом. Не оставляя мне выбора.

Я обхватила его губами, стараясь взять глубже. Он был солёным, с терпким запахом пота и чего-то такого… Его, до головокружения желанным. Я двигалась в этом сумасшедшем ритме, чувствуя его пальцы, стягивающие мои волосы, вспоминая снова и снова те долбанные ролики, подчиняясь древним инстинктам, дурея от того, как реагировало мощное тело. Каждый его стон, каждый вздох, каждое непроизвольное движение бёдер были для меня и руководством к действию, и самой сладкой наградой.

Одной рукой я продолжала ласкать его у основания, другой вцепилась в его бедро, чтобы не потерять равновесие в этом водовороте ощущений. Он был везде — его вкус, его запах, низкие рычащие звуки, которые он издавал, его руки в моих волосах, то ласково гладящие, то сжимающие в порыве наслаждения.

— Да, вот так… Стэф, блять… Вот так… — он говорил сквозь зубы, и его слова заводили меня ещё больше, я теряла ориентиры, я теряла себя.

Ускоряясь, стараясь угодить, жадно принимая его всё глубже, чувствуя, как его тело наливается свинцовой тяжестью, как напрягается низ живота, я сходила с ума, чувствуя над ним власть. Осознавая, что он дрожит и стонет из-за меня. Я хотела этого. Хотела, чтобы он потерял контроль полностью, чтобы этот сильный, властный мужчина стонал и дрожал от того, что делаю с ним я, чтобы уже не смог, не смог меня оттолкнуть. Не сегодня.

— Стэф… Я сейчас… — его предупреждающий рык был похож на стон агонии. — Иди сюда! — Он дёрнул меня за волосы вверх, но я ещё сильнее вцепилась в его бедро, оставляя на загорелой коже красные царапины. — Сучка… — прошипел он, обхватывая мою голову своими лапищами, задавая резкий, рваный, жесткий темп, когда я уже задыхалась, не соображая ничего, принимая его, чувствуя, как его тело содрогается в финальном спазме, как горячая волна заполняет мой рот. Подняв на него глаза, чувствуя соль текущих слёз на щеках, сглотнула, не отрываясь от него, продлевая его наслаждение, пока последние судороги не отпустили его.

Мужчина тяжело дышал, отпустив мою голову. Он поднял руки, упираясь ими в стену над моей головой. Я медленно отстранилась, смахнула с лица прилипшие мокрые пряди, вытерев рот тыльной стороной ладони. Всё внутри горело, скручивалось в огненную спираль желания, но я стояла на коленях и смотрела на него. Я снова сделала это. Я довела его до края.

Шумно выдохнув, Дан медленно наклонился и, подхватив меня подмышки, резко дёрнул вверх, заставляя встать, оглядывая меня своими горящими глазищами, его руки обхватили моё лицо.

— Чёртова ведьма, — прошептал он, стирая большими пальцами мои слёзы и беловатые потёки в уголках моих губ. Господи, я до сих пор чувствовала его вкус на своём языке, и его запах забивал мои лёгкие. — Ты откуда такая взялась? Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? Что я сейчас с тобой сделаю?

— Да… — выдохнула я, понимая, что всё, что он уже не отпустит.

Стояла и смотрела в его глаза, сгорая в них. Погружаясь в то самое тёмное пламя, которое говорило, что для нас обоих это только начало.

А потом он поцеловал меня. Нежно. Так нежно, что я исчезла, потерялась в этой нежности, в его движениях, поцелуях, словах, тихих, таких тихих. Но от них дрожала каждая моя клетка, каждый нерв коротило.

Огромная кровать, и я на ней. На мне нет ни одной нитки. Я полностью открыта перед ним. У меня уже не осталось тайн. Кроме одной последней.

Он стоял рядом, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, горячим, одновременно пугающим и обещающим. Обещающим что-то такое, о чём я ещё не знаю, но узнаю. Очень, очень скоро. Хищник! Мой личный хищник, он уже здесь, его можно коснуться рукой, и сейчас он всё заберёт. И меня не останется.

— Ты уверена? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

Медленными, ленивыми движениями он раздевался, обнажая себя, а я сходила с ума от этого мужского стриптиза, проигрывая в голове Джо Коккера, закусывая губы, распахнув глаза. И мне было всё равно, о чём он меня спрашивает. Мама дорогая. Каждый раз, когда я видела его звериную, хищную грацию, я впадала в какой-то ступор, вот как сейчас…

— Стэф… Ты уверена, детка?

Я не могла вымолвить ни слова, только кивнула, чувствуя, как горят щёки. Уверена? Да я ни в чём сейчас не уверена! Я в полной невесомости. Я где-то там. А он вот, прямо передо мной. А в башке «You Can Leave Your Hat On», а перед глазами… Нет, не поместится… А там Джо Коккер, а тут…

Я нервно сглотнула и облизнула губы. Господи, во рту всё пересохло, язык шершавый, как наждачка, а между ног потоп. А мне даже страшно. Потому что будет больно. И, наверно, очень больно.

Но я хотела. Хотела его так, что эта жажда перекрывала весь страх.

— Стэф? — вздёрнутая бровь и движение бёдрами.

Уфф… Щёки вспыхнули, я тихонько хихикнула и упала на кровать, закрывая глаза и раскидывая руки…

— Товааарищ капитааан, — задыхаясь выдавила я, — может ты уже перестанешь задавать глупые вопросы и приступишь к делу… Или тебе… Сыскатно? — открыв один глаз, точно так же дёрнула бровью и закусила губу.

Твою мать… Я точно сошла с ума, а он меня к утру раскатает, как бог черепаху.

А он же, он… Ооо… Подошёл к кровати и навис надо мной, касаясь горящей щеки пальцами, проводя линию от виска к губам… Медленно, бесконечно нежно. А потом я почувствовала его губы… Ммм, горячая дорожка от щеки вниз, по шее к груди и ниже, ниже… Туда, где всё уже свело от желания, где всё ныло и пульсировало. Откуда волны сладкой дрожи ползли маленькими змейками по всему телу. Но сейчас эти поцелуи отличались от всего, что было раньше. Они были другими. Дан словно задавал немой вопрос. Снова. И давал обещание. Его губы скользили по животу, разгоняя под кожей искрящиеся микротоки, от которых я сходила с ума. Его руки ласкали мои бёдра, живот, грудь, но как-то по-новому — не сжимая, а словно запоминая, ощупывая каждый изгиб.

Он настраивал, готовил моё тело. И от осознания этого мне стало одновременно и страшно, и спокойно. Он не сделает мне больно. Наверно…

Его руки легли на мои бёдра, разводя их в стороны, пальцы скользнули к мокрым набухшим складкам, поглаживая их, массируя тугую горошинку, заставляя меня корчиться, подкидывая бедра, умоляя его о большем. Но… Он не торопился, удерживая меня на месте, растягивая этот последний момент, заставляя моё тело расслабиться, раскрываться для него, капелька за капелькой. Я стонала, уже не в силах молчать, выгибаясь навстречу его руке.

— Тише, киса, тише, — хрипло шептал он, водя подушечками больших пальцев вдоль складочек. — Тссс… Не торопись. Сейчас всё будет.

Его собственное дыхание сбивалось, становилось всё более жёстким, громким, свистящим и рваным..

Я даже не заметила, как он оказался между моими ногами. Его руки легли на мои бёдра, мягко раздвигая их ещё шире. Я видела его лицо в лунном свете — собранное, напряжённое, с капельками пота на висках.

— Смотри на меня, — приказал он тихо. — Только на меня.

Я впилась в его глаза, исчезая в их сером пепле. Первое прикосновение горячего члена к пульсирующему комочку и вниз, вдоль складок, прошибло меня вспышкой до основания. Закинув руки за голову, я вцепилась в спинку кровати. Сердце колотилось где-то в горле.

— Расслабься, Стэф. — его шёпот был похож на ласку. — Я не сделаю тебе больно.

Давление внизу усилилось, я чувствовала, как он распирает меня, как доходит до преграды и останавливается.

— Смотри на меня, Кукла. — Низкий хрип и его пальцы на моих бедрах, сжимающие их до боли. — Просто смотри.

Он солгал. Было больно. Резкий толчок. Острая, разрывающая боль, когда он вошёл в меня, наполняя до отказа, проникая до самого дна. Я вскрикнула, и слёзы брызнули из моих глаз. Мои пальцы впились в его плечи, я уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как губы касаются бешено пульсирующей вены.

Он замер, давая мне привыкнуть. Его лоб упёрся в мой висок, губы нежно целовали мокрые волосы, он что-то тихо говорил, успокаивая меня, его дыхание было горячим и неровным.

— Всё, детка, самое страшное позади, — прошептал он, стирая большим пальцем мои слёзы. — Дыши. Дыши со мной.

Первое движение, сильное, глубокое и медленное. Я пыталась дышать, ловя его ритм, чувствуя, что боль стала понемногу отступать, сменяясь новыми, странными ощущениями. Наполненности. Близости. Он начал двигаться — медленно, осторожно, всё время следя за моим лицом.

И тогда случилось чудо. Боль ушла совсем, растворилась в нарастающей волне чего-то тёплого, щемящего, невероятного. Я почувствовала его по-настоящему — каждое движение, каждый сантиметр. И это было… правильно. Так, как должно было быть.

Я обняла его за шею, притянула к себе и нашла его губы. Наш поцелуй стал глубже, отчаяннее. Мои бёдра сами по себе начали встречать его толчки. Стоны, которые я уже не могла сдержать, были не от боли, а от наслаждения, накрывавшего меня подобно снежной лавине, снося всё, что было до этого. Я растворялась в этом ритме и неосознанно хотела чего-то большего.

Движения мужчины стали резкими, он уже не сдерживал себя, полностью вырываясь из пут контроля. Он уже не стонал, он рычал, двигаясь во мне всё яростнее, жёстче. Моё тело горело, по нему тяжёлой, горячей волной прошла первая судорога.

— Стэф… — Он выдохнул моё имя, и это прозвучало как признание. — Давай, детка, иди ко мне...

И когда жалящая, сводящая тело в сладком спазме волна накрыла меня, закрутила в водовороте яростных сокращений, я поняла, что плачу. Плачу от счастья, от того, что я теперь знала, что это такое. Что это такое: быть с ним, сгорать в его руках до горстки пепла, умирать маленькой смертью и чувствовать, как он толчками изливается в меня, наполняя собой. Близость. Разве же можно быть ещё ближе друг к другу, чем мы сейчас, когда я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Это было охрененно, товааарищ капитааан, прошептала я, выгибаясь ему навстречу, встречая снова толчки мощного тела, понимая, что ночь только начинается…

Моя первая ночь только начинается. Начинается…

Телефон пропустил одиночный звонок и затих. Звук был поставлен на минимум и был практически не слышен, но мне хватило бы и одной единственной вибрации. Тело даже во время глубокого сна не отключалось полностью, как и мозг. Годы службы в горячих точках заставляют все рефлексы работать на полную в режиме автономии, ни бухло, ни колёса, ни усталость не вырубали меня в ноль. Так и сейчас. Я открыл глаза мгновенно. Тихое сопение у самого уха и тепло прижимающегося ко мне горячего, потного мягкого тела.

Вся ночь промчалась перед глазами, вызывая болезненный стояк мгновенно, словно я и не трахался всю эту ночь, как ненормальный, дорвавшись наконец до тела, от которого сходил с ума всю последнюю неделю.

Стефка. Маленькая, как Дюймовочка, но характер — застрелиться. За эту неделю вымотала меня просто в хлам. Ни одна наземная операция в Африке не давалась мне так тяжело, как затаскивание этой заразы в койку. Но дело даже не в этом, а в том, что, начиная всю эту байду, я даже представления не имел о том, в какое дерьмо в конечном итоге с ней вляпаюсь. И хер бы ты с незащищённым сексом. Я уже для себя решил, что хрен теперь куда её отпущу. Она незаметно для меня самого влезла уже под кожу, неслась по моей крови, вымораживая меня, заставляя моё сердце пускаться в какой-то безумный галоп, отключая все внутренние стоп-сигналы. Лёжа сейчас и тупо глядя в потолок, улыбнулся, до сих пор не понимая, как оно так всё завертелось, как, в какой момент она стала для меня важнее всего на свете. И уже никакая логика, никакие доводы разума не срабатывали. Всё в моей жизни было давно расписано на годы вперёд.

И мирная жизнь с семьёй и прочей лабуденью туда не вписывалась никак, от слова совсем. Но то, что произошло за последнюю неделю, просто разнесло все эти установки на раз-два, до фундамента, до пыли. Я понял, что пропал безвозвратно, что хочу вот так просыпаться каждое утро и дышать её запахом. Дышать нашим запахом, которым в моей спальне пропиталось всё. Резкий, мускусный запах секса. Чумового, крышесносного, такого, от которого перехватывало дыхание и крик разрывал лёгкие, и хотелось долбиться в неё и долбиться. Долбиться так, чтобы в ней осталась частичка меня, чтобы её плоский животик стал большим, чтобы я мог взять на руки ребёнка, которого родит мне эта катастрофа с зелёными омутами вместо глаз. Омутами, в которых я, походу, утонул раз и навсегда. И сейчас эта заноза в моей жопе лежала рядом со мной и тихонько сопела, упираясь своими булками в мой пах.

И не хотелось брать телефон, потому что я знал, что там. Потому что мозг начинал разгоняться, и мирная жизнь становилась лишь тенью, лишь миражом, в котором мне пока не было места. Глянув на часы, чертыхнулся. Время ещё и пяти не было. На сборы максимум пятнадцать минут. Взяв телефон, открыл сообщение.

«Самолёт в 8.15. Прибытие по факту в 7.50».

Коротко и ясно. Приказ есть приказ. Выдохнув, повернул голову, оглядывая темную макушку, лежащую рядом на подушке. Словно почувствовав мой взгляд, она тихонько вздохнула и придвинулась ко мне ближе.

— Иди сюда, сладкая. — прошептал я, подтягивая её к себе.

Она сонно улыбнулась и застонала, когда я одним движением перевернул её на спину, развёл бёдра и вошёл в горячее лоно, ещё влажное, ещё наполненное мной.

Сколько мы спали? От силы час. А я уже готов был на стену лезть от зуда в яйцах, от тяжести внизу живота, от желания, которое просто бомбило. Сроду такого никогда не было, чтобы так хотел определённую бабу. Если мне хотелось трахаться, я хватал первую подвернувшуюся и просто трахался, не заморачиваясь, а тут… Тупо только её, вот как сейчас, когда просто тараном входил в неё, дурея от того, что видели мои глаза. Её бедра ещё были измазаны её девственной кровью, смешанной с моим семенем. Девственница. Смешно сказать, первая девственница в моей жизни, и я знал, что последняя. Потому что она отравила меня собой, навсегда, бесповоротно. Зуд в пояснице и первая волна, которую я еле успел сдержать, потому что видел, что ей ещё далеко до её вершины. Она и проснуться ещё толком не успела.

— Давай, детка. — прошипел я, наклоняясь, целуя опухшие от моих поцелуев губы.

Она распахнула глаза, пытаясь сфокусировать на мне взгляд зелёных омутов, и протянула ко мне руки.

— Не-е-ет, маленькая ведьма. — ухмыльнулся я, тут же перехватывая тонкие запястья и поднимая их над её головой. — Даже не шевелись.

Наклонив голову ниже, коснулся языком возбуждённого камешка соска, прикусывая его, заставляя её вскрикнуть и выгнуться.

— Дан. — выдохнула она, вскидывая бедра, позволяя войти мне ещё глубже, до самого дна.

Опустив вторую руку вниз, коснулся её влажных припухших лепестков, увидев, как она чуть поморщилась от боли.

— Прости, малыш, — прошептал, — без этого никак. Но, поверь, это всего лишь дело практики.

— Дурак. — всхлипнув, простонала она.

— Какой есть, мелкая. — хмыкнул я, раздвигая нежные складки, находя твёрдый, пульсирующий камешек клитора.

Первое же прикосновение заставило её вскрикнуть. Она ещё шире развела бёдра, открывая мне полный обзор влажной розовой промежности, срывая мне башню вконец. Крышу просто сорвало так, словно это вообще был мой первый секс.

— Детка, бля... - дыхание сбивалось, меня сшибало напрочь оттого, как тесно она сжимала меня своими внутренними мышцами. — Не шевелись, Стэф, только не шевелись.

Но как только пальцы сжали тугой узелок, уже по её телу волной прошла судорога.

— Мама! — простонала она, выгибаясь, обхватывая меня изнутри до моего животного стона, до боли, от которой я сжал зубы, понимая, что сдерживаться больше сил просто нет.

Движения стали резкими, рваными, я уже просто вколачивался в это тело, а девчонка лишь сильнее обхватывала меня своими ногами, прижимая к себе ещё плотнее, срывая меня со всех внутренних стопаков. Пока я не застонал, упираясь лбом в её переносицу, стискивая её бедро рукой, изливаясь в неё тяжелыми сильными толчками, наполняя собой до самого края, чтобы уже точно, чтобы моя, чтобы никуда уже.

Дыхание срывалось, оно со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы. По телу ещё проносились флешбэки оргазма. Отпустив её запястья, коснулся ладонью мягкой, пухлой ещё щеки. Я до сих пор не мог поверить, что ей девятнадцать лет. Лицо ещё сохранило пухлые щечки и губы, до которых ещё не добрались косметологи с их филлерами и гиалуронкой. Чистота и невинность, которую именно я посвятил в мир чувственных удовольствий.

Стоило только вспомнить, где ещё совсем недавно эти губы были, как они обхватывали тяжёлый ствол, даря такие оргазмы, что меня тупо замыкало по всем фазам, и я даже не стонал, я кричал от кайфа, кончая в этот ротик. Я закрыл глаза, вспоминая об этом, и стояк тут же вернулся, но времени уже не было. Нужно уходить. Тем более, что девчонка опять сладко зевнула, проведя по пухлым губкам розовым язычком.

— Пиздец... - прошипел я, выходя из нее, аккуратно перебрасывая ногу через засыпающую куклу и садясь на краешек кровати.

Подтянув пальцами пачку сигарет, лежащую на тумбочке, выудил одну и, щёлкнув зажигалкой, затянулся, запрокидывая голову, выпуская в потолок кольца дыма. Она снова засопела за моей спиной, заворочалась, перевернулась на живот и уткнулась носом в подушку.

Глянув на часы, поморщился, нужно сваливать. До аэропорта часа полтора ходу. А ещё душ было бы принять не плохо. От меня пёрло сексом за версту. Обернувшись, протянул руку и провел по выступающим ягодичкам.

— Отвали! — тихонько буркнула она, утыкаясь в подушку ещё сильнее. — Дай поспать. Уже до дыр затрахал.

Дрыгнула попкой, скидывая мою руку и отползая к стене. Хмыкнув, наклонился и поцеловал её в темно-шоколадную макушку, розовое плечико, провёл языком вдоль позвоночника, видя, как нежная кожа покрылась пупырками, и опустился к ягодичкам, целуя их по очереди, прикусывая зубами, вдыхая нежный, чуть кисловатый запах.

— Даан... - застонала она, выгибаясь как кошка. — Ну дай поспаааать...

— Спи. — улыбаясь шепнул я, вставая, отлипая от неё и выходя из спальни.

Уже в душе, стоя под ледяными струями, прокручивал снова и снова свою жизнь. Ни хера не получалось. Последний контракт подписан всего-то три месяца назад, если бы не ранение и выполненное задание, хер бы мне, а не увольнительная на неделю. Так что ещё почти три года на пузе по пустыне отползать придётся. Заставить её ждать меня я мог только одним способом, и если он сработает, то значит уже всё решено, лишь бы она аборт не сделала.

— Твою мать! — Уперевшись кулаками в стену, задрал голову и сжал зубы до хруста. — Убью! Узнаю, приду и убью.

Но что-то внутри меня говорило о том, что она этого никогда не сделает. Да и вообще, что я успел о ней узнать? Почти ничего. И это полный провал меня, как спеца, а почему? Да потому что все мысли были тупо о трахе с ней, об этой упругой заднице, о груди, которая была просто создана для моих ладоней, помещаясь в них просто идеально, об этих бёдрах, о ногах, которые обхватывали меня так, что хотелось сдохнуть, когда я врывался в её маленькую текущую щелочку. Об этих порочных губах, хотя сейчас думать о них было пиздец как опасно. И что же кроме всего этого я о ней знал? Зимина Стефания Альбертовна. Курсант второго курса академии ФСБ. Дочь угольного магната Зимина Альберта Францевича.

Зимин.

Да, кто б мне это сказал ещё полгода назад, что в мою жизнь войдет его дочь. Нет, вот войти в неё она как раз и могла, чтобы быть тупо оттраханной, пущенной по кругу и выкинутой на хер. Так как я был уверен, что и дочурка у этого мудилы такая же, как и он сам. Ненависть к этому человеку во мне жила с детства. Именно из-за него я свалил из страны, иначе бы давно уже топтал зону за убийство с отягчающими. Именно этот человек разбудил во мне жажду убийства, которую я теперь утолял в любой горячей точке этого грёбанного мира.

И то, что произошло, просто шло в разрез со всеми моими принципами сейчас.

— Да ну на! — шарахнув кулаком в стену, вывалился из душа, обмотав полотенце вокруг бёдер, вышел на кухню и врубил кофемашину.

Быстро одевшись, покидав в баул вещи, достал из сейфа паспорта, оружие и телефон с защищённой линией связи. Внешняя военная разведка. Человек без прошлого, без будущего, даже без настоящего. Легенда — военный инженер, снайпер, журналист, переводчик, пресс-атташе консульства. Кем я только не был? Кем я буду сейчас? Центр передаст всю информацию через агента. Но жопой чувствовал, что сейчас я буду на передовой.

Время просто неслось с космической скоростью, а оставалось ещё одно дело.

Сев в кресло, достал из ящика стола крафтовую бумагу для деловой переписки. Отец не любил всю эту цифровую хрень и предпочитал писать письма от руки. И вот сейчас один из заказанных ещё им из Италии листов лежал передо мной. Взяв ручку, быстро написал ей письмо. Сложил его пополам и отнёс в спальню.

— Не смотреть, капитан Соболев, не смотреть! — шикнул я себе под нос, проходя через спальню к небольшому туалетному столику, который остался после матери.

Но доводы рассудка разлетелись тупо в хлам, когда я услышал тихий стон, который раздался за моей спиной.

Резко обернувшись, покачнулся.

Она лежала поверх одеяла, которое сбила с себя ногами, раскинувшись звёздочкой на спине. Идеальные торчащие грудки, плоский животик, тонюсенькая талия, которую я уже знал, что можно обхватить пальцами обеих рук, депилированный лобок с розовыми складочками, между которыми выдавалась крупная горошинка клитора и идеальные, точёные ножки. Просто первородный грех. Мой личный, только мой.

Положив лист на стол, подошёл к кровати, потому что уйти, не коснувшись её, я просто не мог. Провёл ладонью по животику, чуть сдавив его, скользнул ниже, касаясь пальцами влаги между ног, собирая её.

Она чуть улыбнулась и сдвинула ножки. Слизнув с ладони её нежный сок, тихо вышел из спальни. Кинув на консоль ключи от квартиры, бросил последний взгляд на двери спальни и вышел из квартиры, закрыв дверь до щелчка. И вниз, на улицу, в арку до парковки. Рёв мотора на новеньком байке и дорога по ещё спящему городу на закрытый военный аэродром, о котором мало кто знает, а если откровенно, хер кто о нём знает. Прости, зайчонок, но всё будет, только потом. Когда? Да хер знает. Не мы такие, жизнь такая. Да и я то ещё дерьмо.

Я летел, оставляя всё за своей спиной: Москву, мирную жизнь, кабаки и свою личную занозу в жопе, спящую в моей кровати в огромной, пустой квартире на Арбате.

Я открыла глаза, потянулась и охнула. Всё тело болело. Было ощущение, что я сдавала нормативы по физподготовке, за одним исключением: боль и чувство осаднённости между ног. Мне казалось, что в меня что-то воткнуть-воткнули, а вытащить забыли.

— Ммм… — Застонав, глубоко вдохнула носом и поморщилась.

Мама дорогая! Ну и запах. Тяжёлый, кислый. Подцепив пальцами одеяло, закатила глаза. Ну такое себе… Заниматься сексом оказалось гораздо приятнее, чем нюхать последствия этих самых занятий. Я была липкая вся. Всё тело зудело. Оно безбожно чесалось, особенно там, между ног. Сунув руку, поморщилась… Ох ты ж ё моё! Пальцы моментально стали мокрыми.

Да чтоб тебя… Не мужик, а брандспойт. Залил меня по самую пилотку. Пфф… Перевернувшись на живот, снова застонала, понимая, что и соски болят так, словно их кипятком окатили. Обхватив руками подушку, зарылась в неё носом, вдыхая его запах, вспоминая всё, что он со мной делал, улыбаясь, как последняя идиотка… Не поместится? Господи, какая я была дура. Он поместился весь, и ещё как… И да. Он был прав, его немаленький размер оказался большим преимуществом. Очень-очень большим преимуществом. Господи, как я верещала, кончая раз за разом, это ж, наверно, все соседи слышали. Почему? Да потому что это было громко. Так громко, что, мне кажется, я даже сорвала связки. Сколько раз он брал меня, в каких позах? Чёрт… Такое вообще можно пережить и остаться в своём уме?

— Дорвалась до сладенького… — буркнула я себе под нос, закрывая глаза и снова погружаясь в сон. — Дура озабоченная.

Спасть хотелось безбожно, я, уже засыпая, глянула на часы. Семь утра. Семь! Уфф… Мы и двух часов не спали. Дана не было, я провела рукой по его подушке. Ещё тёплая. Ну ещё бы… Он же только недавно… Ооо, тело ещё помнило горячие толчки, оно ещё млело после пережитого оргазма, ещё ныло. А это значит, он, скорее всего, в туалете. Я потом тоже пойду, и в душ, потому что чешется, да и вымыть из себя всё не помешало бы… Твою мать, мы же не предохранялись! Ну и фиг с ним, от одного раза же не бывает? Не бывает! И вообще…

Что там в моей голове было вообще, я так и не успела поймать за хвост. Потому что опять провалилась в сон. Где-то вспоминая, что всё-таки я слышала, как хлопнула входная дверь. Бог с ней, я подумаю об этом потом. А сейчас мне хорошо, мне так хорошо, что страшно, что это хорошо закончится быстрее, чем я успею им насладиться. Спать… Спасть, спать, спать… Все радости и страшности завтра. А завтра он разбудит меня своим поцелуем и снова будет любить, до слёз, до искр, до звёзд.

Я проснулась оттого, что мочевой пузырь недвусмысленно давал понять, что он уже под завязку. Открыв глаза, вздохнула. Я лежала в кровати одна. Он так и не вернулся.

Комната тонула в полумраке, и хрен поймёшь: утро это или вечер, так как по шуму за окном было понятно — на улице дождь, серый, нудный и противный, который убаюкивал меня снова. Я медленно села на кровати, и всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью там, где никогда не болело. а вот сейчас... Просто так тихооонечко поднывало. Приятно и непривычно.

— Ууу… Заныла я, закусывая губы, понимая, что на мне нет ни одного живого места.

Да ещё и желудок принялся мне подпевать голодным урчанием, напоминая, что последний раз я ела ещё вчера, до гонки. Повернув голову к окну, снова вздохнула: сквозь щель в шторах пробивался неяркий вечерний свет. Я продрыхла весь день. И что? Завтра уже на работу. Мой недельный отпуск закончился. Он был охренительным, но увы и ах… Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому, Стэфочка-девочка, поднимай свою задницу и топай приводи себя в порядок. И вообще. Пора лыжи вострюхать в сторону дома. Очень осторожно, подняв руки вверх, потянулась. Ох ты ж, мать моя женщина! Всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью в самых неприличных местах, которые сегодня ночью так прилично отымели.

Оглядевшись, я окончательно пришла в себя. Его спальня была огромной, строгой, выдержанной в мужском стиле — тёмное дерево, стальные элементы, минимум деталей. И посреди этого аскетичного царства — громадная кровать, в которой я сейчас сидела, как маленькая нахохлившаяся пичужка. А напротив, во всю стену, зловеще поблёскивало огромное зеркало в массивной раме.

И тут меня накрыло волной воспоминаний. Я увидела в нём наше с ним отражение. Вчерашнее. Он, мощный и властный, а я, маленькая и покорная, изогнутая в немыслимых позах. Он приказывал мне смотреть, и я не могла оторвать глаз от этого зрелища — от того, как его мускулистая спина напрягалась в ритме наших движений, как моё собственное тело выгибалось в немом стоне, как его пальцы впивались в мои бёдра… Как он входил в меня… Мощно, резко, жёстко, с влажным хлюпающим звуком. Это было так распутно, так пошло и в то же время так невероятно, дико чувственно, что щёки тут же залились огненным румянцем. Я, наверно больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза.

Я сглотнула, пытаясь прогнать навязчивые картинки, и неловко сползла с кровати. Ноги подкосились, я едва не шлёпнулась на пол. Всё болело — внутренние мышцы бёдер, предательски напоминая о том, как широко они были разведены, низ живота и то самое, сокровенное место, которое пульсировало приглушённой, но отчётливой болью.

Тихо чертыхнувшись, выползла из спальни и замерла, абсолютно не понимая, в какую сторону мне ползти и где искать уголок задумчивости. Квартира была огромная. Длинный широкий коридор расходился в обе стороны, и мне предстояло решить, в каком направлении двигаться, и сделать это надо было как можно быстрее, так как я уже пританцовывала на месте, морщась от боли в низу живота.

Уже через пять минут я тоскливо поскуливала от жжения во всех местах, сидя на унитазе, чётко понимая, что желудок подождёт, а вот душ точно нет. А потом, стоя перед зеркалом в ванной комнате, я, открыв рот, разглядывала себя. Господи, да как так-то? Кто это? И где, мать твою, Стэф? Я совершенно не узнавало существо, глядящее на меня чумными маслянистыми глазами с той стороны зеркальной поверхности. Всклоченные волосы, которые он ночью наматывал на кулак, заставляя меня запрокидывать голову, шипя от боли, распухшие, закусанные губы и такие же соски, к которым было не прикоснуться. Они больше не были розовыми мелкими сморщенными горошками, они стали крупными темно-вишнёвыми, порочными. На шее и груди красовались фиолетовые следы от его поцелуев и укусов. Я дотронулась до одного из них — кожа болезненно задёргалась. Это были метки. Следы собственности.

— У-у-у-у... - заныла я, шмыгая носом. — Допрыгалась? Теперь ты можешь собой гордиться. Тебя затрахали... До дыр... До самых, мать его, дырочек! — Бубнила я, залезая под душ, врубая его на полную.

Горячие струи полосовали меня, смывая ночной угар, а я тихонечко подвывала, ощущая каждую свою клеточку, каждый сантиметр осадненной щетиной кожи. Мочалка скользила по телу, а мысли утекали, как вода. Что будет дальше, чего я хочу и что вообще произошло. Я же этого хотела? Хотела! Пффф. Даже спорить не буду! Тогда почему такое состояние, что хочется плакать? Почему я чувствую себя брошенной?

Вытирая волосы, заматываясь в пушистое банное полотенце, я пошлёпала на кухню, продолжая вздрагивать при каждом шаге, костеря себя и его всеми словами. Очень-очень нехорошими словами. Прямо-таки ругательными. Ну вот почему удовольствие получали оба, а расплачиваюсь сейчас за это я! А ему — хрен по деревне.

И кстати! А он где вообще? Замерев посреди огромной кухни-столовой, стояла и хлопала глазами, оглядываясь по сторонам. Она была такой же строгой и бездушной, как и спальня. Вся в сливочно-белых тонах с огромным кухонным островом из натурального мрамора с золотистыми прожилками. В углу сосредоточенно гудел холодильник. Огромный, двухдверный. Щёлкнув кофемашину, подошла к этому кухонному монстру и распахнула обе дверки, причём без особой надежды, и ахнула. Он был забит. Йогурты, сыр, колбаса, фрукты, соки.

Желудок тревожно взвыл и скрутился болезненным спазмом.

— Да чтоб тебя! — буркнула я, быстро сооружая себе многоярусный бутерброд, запихивая его в рот и жмурясь от удовольствия. Господи... Хорошо-то как!

Виноград, йогурт, персик, большая сочная, невероятно мягкая инжирина, кусок маасдама, залитый мёдом... Я поглощала всё, как пылесос, постанывая от удовольствия. Никогда в жизни я не хотела есть так, как сегодня. Вот что секс животворящий делает! Налопавшись от пуза, я налила себе огромную кружку латте и, обхватив её двумя руками, выкатилась из кухни. Нужно было найти Дана. Я соскучилась. Мне так хотелось залезть к нему на колени, обхватить руками за шею и уткнуться носом в грудь, закрывая глаза и ни о чём не думая.

С кружкой одуряюще пахнущего кофе в руках я пошлёпала по огромной, пустой квартире, открывая двери, заглядывая в бесконечные комнаты. Гостиная, ещё одна гостиная, какой-то кабинет с тренажёрами... Везде царил идеальный, почти стерильный порядок. И никого не было. Я ходила, как приведение. Мне казалось, что крикни я, и эхо потеряется в этой пустоте, резонируя от стен и потолка, гуляя по длинному коридору. Тишина начинала давить на уши и играть на каком-то тоскливо натянутом нерве.

Я подошла к последней двери в конце коридора. Она была приоткрыта. Робко толкнула её и заглянула внутрь. Это был кабинет. Настоящий, мужской. Пахло кожей, деревом и... им. Сердце ёкнуло, остановилось, бухнулось в пятки. Вот сейчас я его найду, а как в глаза-то ему смотреть. После всего, что он со мной сделал... Уфф... Я же сдохну со стыда и даже в землю сама закопаюсь.

— Дан? — тихо позвала я, слыша, как дрожит мой голос.

Ответом мне стала лишь тишина. Он действительно ушёл.

Я вошла, чувствуя себя чуть ли не вором. Мой взгляд скользнул по стенам, и дыхание перехватило. Они были увешаны грамотами, дипломами, медалями. Я подошла ближе, разглядывая их. Призовые места по мотокроссу, какие-то военные награды, которые я не понимала... И вот оно — звание МСМК по самбо. Мастер спорта международного класса. Господи. Я знала, что он дядька непростой, но чтобы настолько...

На полках стояли фотографии. Он в военной форме с сослуживцами, он на пьедестале с кубком, он на байке... Где-то ещё совсем мальчишка-подросток, а где-то... Молодой, дерзкий, с тем же хищным прищуром. Я улыбнулась, проводя пальцем по пыльной рамке.

И тут мой взгляд упал на старый, потрёпанный альбом в кожаном переплёте, лежащий в самом углу полки. Что-то ёкнуло у меня внутри. Я осторожно достала его. Страницы пожелтели от времени. Я листала их, замирая. Вот он, совсем юный, почти мальчишка. Вот с какими-то людьми, похожими на него — наверное, родственники. На велосипеде, на спортивном ковре, первый класс, выпускной... Ой мамочки! Я аж вспотела вся, глядя на него. Он даже в восемнадцать выглядел мужиком, не чета Тишману. Вот ведь дура, нашла с кем сравнивать!

И вот в самом конце, за последней страницей, я заметила торчащий уголок ещё одной фотографии. Кто-то старательно её спрятал. Сердце начало биться чаще. Я осторожно, ногтями, подцепила пожелтевший картон и вытащила его.

На обратной стороне было что-то написано. Кривой, но чёткий почерк, чернила выцвели. Вглядываясь в чуть видные буквы, медленно прочла:

«Мой любимый Галчонок. Ты всегда в моём сердце».

Галчонок? Странное, нежное прозвище. Я перевернула фотографию.

И мир рухнул. Он сложился, как карточный домик.

Кружка выпала у меня из рук, разлетевшись на куски с оглушительным грохотом, облив мои ноги горячим кофе. Но я не почувствовала ни боли, ни жара. Я не могла дышать. Внутри всё оборвалось, сжалось в один ледяной, неподвижный ком.

Я вглядывалась в фото, не веря своим глазам, пытаясь найти хоть какую-то ошибку, хоть намёк на то, что это не то, что мне кажется.

На старой, выцветшей фотографии стояли двое. Молодой, невероятно красивый мужчина — вылитый Дан, но это был не он. Черты лица были жёстче, взгляд — старше, в уголках губ затаилась грусть, которой я никогда не видела у Дана. Это был его отец. Сто процентов. А рядом... Рядом с ним женщина. Молодая, красивая, с бездонными, знакомыми до слёз глазами и светлыми волосами, развевающимися на ветру. На ней было свободное платье в горошек, которое не скрывало округлившегося животика. Женщина была глубоко беременна. Они обнимались, они смеялись, они смотрели друг на друга с такой любовью, что от этой любви перехватывало дух.

Эта женщина... Эта женщина с сияющим от счастья лицом...

Это была моя мама. Зимина Галя. Галчонок. Мама, чью улыбку я помнила сквозь годы тоски и одиночества.

«Мой любимый Галчонок...»

Галчонок. Галя.

Отец Дана... и моя мама. Они были вместе. Она ждала ребёнка. От него?

Мысли понеслись вихрем, сшибаясь и путаясь. Возраст Дана... Возраст его отца на фото... Мой возраст… Время аварии… Обрывки фраз из моего кошмара: «Папа... Найди папу... Скажи... Ты его... его дочь...» Перевернув фотографию, вглядывалась в буквы, ища подсказку, дату... Хоть что-то!

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Я стояла посреди его кабинета, вся в кофе и осколках, сжимая в дрожащих пальцах эту чёртову фотографию.

Как? Почему? Что это значит? Как много вопросов, и как мало ответов...

«Ну давай же, Стэф, давай! — вопило подсознание. — Задай самый главный вопрос!»

А я не могла. Я сидела и смотрела в одну точку. Альбом с глухим стуком упал на пол, пожелтевшие карточки рассыпались по залитому кофе полу, а мне было... Темно. Холодно, до ледяной дрожи. Я боялась задать вопрос, потому что боялась услышать ответ.

Потому что этот ответ был в тысячу раз страшнее, чем любая ложь или предательство. Потому что он означал, что всё, что было между нами за эту неделю — всё тепло, все ласки, вся эта безумная страсть — было чудовищной, непростительной ошибкой. Грехом.

Господи. Неужели? Неужели Дан... мой брат? Или...

Я сидела, уставившись в одну точку. Огромная ледяная глыба внутри меня росла, она обжигала холодом, душила меня. Я даже не чувствовала, что по моим щекам катятся слёзы. Маленькие горячие прозрачные бусины, капающие на бесстыдно обнажённую грудь. Я задыхалась от ужаса и не могла до конца осознать эту жуткую, страшную истину. Разве может быть всё вот так? Разве можно так быстро упасть и разбиться об острые камни реальности?

Я не знала, что мне со всем этим делать. Оглядывая кабинет, я искала… Даже сама не знаю что: подтверждения, опровержения? Хоть что-то. Малейшую подсказку. Медленно встав, подошла к столу, сев в глубокое кресло, полностью утонув в нём. Теплая кожа согревала тело, которое, казалось, покрылось льдом. Меня всю колотило от холода. Зубы дробно отбивали чечётку.

Как глупо… Трясущимися пальцами я перебирала бумаги, лежащие на столе, перекладывая их из стопки в стопку, бездумно скользя по ним ничего не видящим взглядом. Папки с грифом «Совершенно секретно», какие-то заметки на английском и немецком, карты с пометками — всё это было частью его жизни, жизни капитана внешней разведки. Той жизни, о которой я совершенно ничего не знала. Той жизни, которая, возможно, была одним большим обманом.

Зачем? — стучало в висках. — Почему мы вообще встретились? Для чего была вся эта игра? Это была случайность или... идеально продуманный план? Но зачем?

Мысль обожгла, как раскалённое железо. А что, если наша встреча не была случайной? Что, если он с самого начала знал? Значит, всё, что было между нами — всё, от самого первого вечера до... Я всхлипнула, снова вспоминая сегодняшнюю ночь и всё, что он со мной делал: его руки на моей коже этой ночью, его губы, он сам во мне, раз за разом — всё это было ложью? Спектаклем для чего-то более важного и страшного?

Как мне теперь жить с этим? — отчаянно металась я в глубине своего оцепенения. — Как смотреть в зеркало? Как забыть тепло его тела, зная, что оно, возможно, было теплом родной крови?

Мне нужно было найти ответ. Любую зацепку. Я механически потянула ручку верхнего ящика стола. Заперто. Следующий — тоже. Это вернуло меня к реальности, холодной и цепкой. Этот кабинет — единственная моя возможность найти ответы на вопросы. Значит, я должна немедленно врубить свои мозги в сеть и найти эти ответы! Каждый! Каждый, мать его, ответ!

— Думай, Зима! Думай! — закусывая губы, я оглядывала стол, пока не увидела это. Магнитный диспенсер! Вытянув из магнитницы скрепки, я уже через минуту вскрывала замки с методичностью профессионального медвежатника.

Верхние ящики: куча бумаг, записей, папок, основная часть которых для меня сплошной бред. Уже потом я поняла, что всё зашифровано, но сейчас я, сдувая прилипшие пряди со лба, вспотевшего от напряжения, просто перекладывала их с места на место, вчитываясь в этот бред. Дёрнув последний, чертыхнулась. Два замка. Два, мать его! Сцепив зубы, встала на колени.

— Я тебя всё равно открою, сукин сын! — рявкнула я.

С лихорадочной настойчивостью я принялась за нижний, самый большой ящик. Сначала он не поддавался, но потом с глухим скрежетом замок щелкнул. Внутри всё было перевёрнуто, что было так не похоже на безупречный какой-то хирургический порядок на столе. Старые блокноты, папки с пожелтевшими листами, несколько географических карт.

И тут мой взгляд упал на него. Неброский картонная папка-скоросшиватель, лежавшая на самом дне. Ещё старый, из небелённого картона с тканевыми тесёмками. Руки непроизвольно взмокло. Облизывая пересохшие губы, вытерла ладошки о бёдра и медленно вытянула папку из ящика, раскладывая перед собой на столе, развязывая затянутые узлом завязки. В ней не было документов. Только одна-единственная пожелтевшая вырезка из глянцевого журнала.

Я вынула её. Сердце замерло.

Сверху красовался заголовок: «Восходящая звезда: из грязи в князи. Неизвестный, покоривший угольную империю».

А ниже — он. Мой отец. Значительно моложе, с уверенной, почти дерзкой улыбкой, которую я уже давно не видела на его вечно раздражённом лице. Он был сфотографирован на фоне угольного разреза, в дорогом костюме, но во всей его позе читалась некоторая неуместность, вызов.

Я принялась жадно читать статью, проглатывая слова.

«...Всего за пять лет г-н Альберт Зимин, личность которого до недавнего времени была никому не известна, сумел не просто войти на рынок, но и потеснить старые династии... Происхождение капитала остается загадкой... По слухам, начинал с мелких поставок, связанных с «теневыми» схемами...»

Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах этот пожелтевший листок, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Это была не просто случайная вырезка. Она была спрятана. Она была частью тайны.

При чём тут мой отец? Что связывает его бизнес, его тёмное прошлое с капитаном внешней разведки и... с теми двумя на старой выцвевшей фотографии? И…

Только сейчас я поняла, что вижу.

Шок от возможного инцеста начал медленно, мучительно переплавляться во что-то иное — в леденящий душу ужас от понимания, что я оказалась в самом эпицентре чьей-то большой, старой и очень запутанной истории.

Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах уже изрядно истрёпанную вырезку, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Мой взгляд, затуманенный слезами, наконец сфокусировался не на статье, а на самом изображении.

И тогда я это увидела. Господи, что это? Пальцы проели по гладкой поверхности, спотыкаясь о шероховатые неровности.

Глаза на фотографии моего отца... и его лоб. Они были прострелены. Не метафорически, а буквально — кто-то продырявил фотографию в этих местах острой металлической скобой или, возможно, пулей. Следы были старыми, с оранжевыми, оставленной ржавчиной краями. Рука сама перевернула бумагу. И у меня волосы встали дыбом.

Сзади, размашистым, яростным почерком, который, казалось, царапал бумагу, было написано:

«Я тебя ненавижу! Ходи и оглядывайся, сука! Наступит время, я отберу у тебя самое дорогое. А потом убью тебя».

А интересно, сколько боли может выдержать человек? Когда наступает естественное отупение, онемение, выключение? Когда ты переходишь ту границу, за которой боль, достигая своего пика, становиться вдруг неощутимой? Наверно, сейчас? Когда всё внутри меня сжалось в одну точку. Вся та боль, весь шок, вся паника — всё это в одно мгновение сложилось в одну ужасающую, кристально ясную картину. Всё было продумано до мелочей. Он читал меня как раскрытую книгу, и он знал! Знал всё изначально. Моральные принципы? Да твою мать! Имел он в виду все эти моральные принципы. Внешняя разведка и мораль? Не смешите мои помидорки! Это я сейчас схожу с ума от того, что переспала, возможно, со своим братом, а ему… да ему посрать на это и размазать по паркету!

Он не мой брат. Не только мой брат…

Он... Ненавидел меня. И всё это было частью плана. Мести моему отцу.

Вся наша «история», каждая улыбка, каждый взгляд, каждая ласка... Вся эта ночь. Это не было чувством. Не было случайностью. Это был хладнокровно спланированный, выверенный удар. Дан просчитал всё до мелочей, он всё рассчитал. Соболев не просто не торопился, он искал слабое место. И нашёл.

«Заберу самое дорогое...» — прошептала я, и в горле встал ком.

«Самое дорогое...» — повторила я громче, и горло сдавило чувство гадливости. Мне стало противно от самой себя, от того, что я позволила. Он не просто меня использовал, он сделал это настолько изощрённо. Проникнув мне под кожу, став моим дыханием, заставив меня поверить… Поверить в то, что меня можно любить. Он заставил меня расслабиться и нанёс удар. Со всей силы, наотмашь, уничтожая, убивая меня. Если бы не одно но. У Зимы нет сердца!

Самое дорогое… Охереть не встать!

И тут во мне что-то надломилось. Сначала это был сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из самой глубины. Потом ещё один. А потом я захохотала. Зло, истерично, захлёбываясь слезами, которые текли ручьём и смешивались с этим ужасным, нечеловеческим смехом.

Я встала, держа спину прямой до боли, и швырнула фотографию прямо в центр стола. Пусть видит. Пусть вернётся и всё поймёт.

Медленно, на ватных ногах, я вышла из кабинета. Остановилась в дверях, схватившись за косяк, чтобы не упасть. И снова залилась этим леденящим душу хохотом.

— Самое дорогое?! — закричала я в пустоту квартиры, хохоча во весь голос. — «САМОЕ ДОРОГОЕ»?!

Я размазала ладонью по лицу слёзы, чувствуя их соль на своих губах, смотря в пространство безумными глазами.

— Вы ошиблись, това́аарищ капитааан!.. Я никогда не была для отца дорогой! Ему всё равно. Ему ПО ХРЕН! И на меня, и на всю вашу такую грёбаную ненависть!

Я кричала, уже не понимая, к кому обращаюсь — к нему, к призраку отца, ко всему этому абсурдному миру.

— По хрен! Слышишь, сукин капитааан?! По хрен! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Последние слова сорвались с губ шёпотом, полным звенящей, беспросветной пустоты. Эхо моего крика повисло в тишине его огромной, безликой, безупречной квартиры. Игры не было. Была только боль. И страшное, унизительное осознание того, что я была всего лишь разменной монетой в чужой, старой войне. GAME OVER.

Я шла по этому бесконечному коридору, не понимая, что я здесь до сих пор делаю? Почему не бегу отсюда сломя голову? Какого хрена опять плетусь в спальню, застываю в дверях, вцепившись побелевшими пальцами в косяк?

Зачем вдыхаю его запах — тот самый, что еще несколько часов назад сводил меня с ума от счастья, а сейчас лупящий меня, как пощечина. Теперь он был ядовит. Смрад лжи и предательства. А ещё он безбожно вонял моей глупостью. Вот здесь, на этой постели он делал что хотел и смеялся надо мной, а я… Господи, ну почему я такая дура! Взгляд скользил по комнате, пока не уловил странное движение. Словно большая бабочка сорвалась и, кружась, опустилась на подоконник. Я замерла.

Вглядываясь в это нечто. И не желая признавать то, что видели мои глаза. Да сколько же можно? Опять? За что? Неужели ему было мало того, что он уже сделал? Зачем же ещё и унижать? Медленно пройдя в комнату, я наклонилась и подняла с пола... пятитысячную купюру, только теперь понимая, что ими усыпан весь пол. Очередной шорох, и ещё одна красная бумажка спланировала мне под ноги. Подняв глаза, застонала. Они лежали на маленьком туалетном столике, сколько их там было — неважно. Но сейчас, повинуясь порывам сквозняка, они слетали с него и засыпали пожухлой листвой пол. Он... Господи, он заплатил мне. Как шлюхе! Как потаскухе, которую снял на ночь!

И если я думала, что ярость была до этого, как же я ошибалась, потому что в следующее мгновенье я от неё ослепла и оглохла. Она затопила меня, грозя свести с ума окончательно.

— Сука! — с яростным, захлёбывающимся криком, раздирающим глотку до хрипа, с рычанием, с каким-то звериным воплем, вырвавшимся из самой тьмы моего ада, я подползла к кровати и вцепилась в простыню. Не стянула, а именно сорвала. Одеяло полетело на пол. Подушки — в стену. Я дёрнула ящик тумбочки, схватила первые попавшиеся ножницы и полоснула ими по ткани.

Раз! Два! С нажимом, яростью! Я резала, кромсала это бельё, эту кровать, где он разыгрывал свой грязный фарс. Где я, дура, поверила в сказку. Каждый рваный клок — это его ложь. Этот — про его кривую улыбку. Этот — про его «нечаянную» нежность. Слова, смех, взгляд… А этот, самый большой, про его губы на моей шее, когда он шептал… Что он там шептал? Я уже и не помню. Ложь!

Лезвия полосовали ткань, соскальзывали, резали мои пальцы. Кровь разлеталась тяжёлыми красными каплями по стенам, полу, кровати. Но я не чувствовала физической боли, истекающая кровью душа болела сильнее.

Задыхаясь от нашего запаха, собрала в кучу окровавленные, изрезанные лоскуты и затолкала их в стиральную машину.

— Плевать! Плевать! — шипела я, засыпая методично в отделение порошок, выставляя на дисплее самый жёсткий режим. Сотрёт. Должно стереть. Если не ткань, так хоть запах. Запах его обмана и моей глупости.

Потом я раздирала в клочья его футболку. Ту самую, в которой я вчера скакала весь вечер, как ненормальная цирковая обезьянка, выпрашивая его любовь, чувствуя себя его частью. Озабоченная безмозглая идиотка! А сейчас я держала её в руках, чувствуя, как она жжёт мою кожу, словно её пропитали кислотой. Скомкав чёрные лоскуты, кинула их в мусорку, вытягивая из ведра пакет. На помойку! На хрен! Чтобы даже моего запаха здесь не осталось! Собирая разбросанную по всей квартире одежду, снова костерила себя последними словами:

— Шлюха! Господи, какая же я шлюха! Как я могла? Почему? Ведь никогда раньше! Ненавижу тебя!

Нужно уходить отсюда, вызвать такси и сваливать. Теперь нужно всё начинать сначала. Спрятаться так, чтобы он меня не нашёл, никогда не нашёл! А ещё… Я должна ему сказать. Всё сказать!

Телефон. Где телефон? Всё опять расплывалось перед глазами, я смахивала слёзы дрожащими ладонями, оглядываясь, выискивая свой айфон, пока не увидела его. Пальцы не слушались, бились о стекло. Я набрала его номер. Не для того, чтобы слушать, а чтобы кричать. Выорать всё своё презрение.

— Ходи и оглядывайся, сука! — шипела я, закатывая глаза, смаргивая тяжёлые солёные капли. — Твой гениальный план — дерьмо, товааарищ капитааан! Я для него никто! Ты промахнулся, ублюдок!

Но мир ответил мне мёртвым, циничным гудком и бездушным голосом: «Абонент недоступен…»

Недоступен. Как и всё в нём. Как его честность. Его чувства. Его, блять, душа.

Я застыла в прихожей, глядя на дверь. Нет. Я не могу просто уйти. Он должен вернуться. Он должен увидеть. Увидеть, что весь его грёбаный план полный отстой, как и он сам! Что он стрелял в молоко.

Вернувшись в кабинет, вытянула из принтера лист, схватив огрызок карандаша, с силой, рвущей бумагу, вывела, вдавливая, ломая грифель:

«Ну и мудак же ты, товарищ капитан».

Всё. Больше ни слова. Ни намёка на слёзы, на боль, на то, что он со мной сделал. Только констатация. Факт. Я оставила записку на столе, прямо поверх того, что осталось от его «дела», с силой вогнав карандаш в стол, сломав его окончательно.

А теперь… Бежать отсюда как можно дальше. Из этой клетки, из моего чистилища. Чтобы навсегда забыть и не вспоминать.

Дверь захлопнулась с таким гулким грохотом, что я вздрогнула. Эхо рвануло вверх, по лестничным пролётам, разлетаясь, резонируя на этажах. Лестница. Шаги. Кажется, я шла, не дыша. Внизу, у почтовых ящиков, остановилась и достала связку. Криво усмехнувшись, подбросила их в ладони, вслушиваясь в дребезжащий звон.

— Пошёл ты к чёрту, Соболь. — проталкивая ключи в почтовый ящик, прошипела я.

Они звякнули, упав на дно железной коробки. Обратной дороги нет. Я поставила точку.

Темнота и тишина подъезда вспоролась гомоном и солнечным светом. Город жил своей жизнью, и имел он в виду мои проблемы. Всему муравейнику давно начхать на отдельно взятую букаху. Сдохла и сдохла. А он жил и радовался этой, мать её, жизни. Всё как всегда. Только я была другой. Разбитой. Пустой. Но живой.

Я сделала шаг. Потом другой. И пошла. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что. Всё, что было там — иллюзия. А я шла в свою реальность. Холодную, колючую, но свою. Где больше не будет сладкой лжи, которую называют любовью.

К чёрту любовь!

Я не помнила дорогу до дома. Безликое такси, улицы, люди сплошным калейдоскопом лиц и сменяющихся образов. Зачем они? О чём они? Почему у них всё хорошо, а я… А я — на куски, сломанная, искромсанная, разорванная. Перед глазами картинка из детства: я на кухне, мне лет восемь, а в руках стеклянная банка с рисом.

— Стэф! — голос отца и его грозный взгляд.

Я вздрогнула, и банка выскользнула из моих рук. Она летела вниз, как в замедленной съёмке, ударяясь об пол, разлетаясь на куски, впиваясь осколками в мои ноги. Рисины рассыпались с шуршащим звуком по всей кухне, как градины. А я стояла посреди этого хаоса с окровавленными ногами, застывшая от ужаса в ожидании наказания, уже зная, что придётся собирать их все руками. До единой. И сейчас я себя чувствовала этой банкой с рисом, рассыпанной и разбитой. Только вот собирать меня было некому.

Пустота квартиры, грохот захлопнувшейся двери, волной ударивший в спину, и тишина, от которой закладывает уши. Теперь да.

Она была густой, липкой, лживой. Странно, эта квартира теперь была даже больше его, чем моя. Сколько я здесь? Неделю? И всю эту неделю он был со мной. С первого вечера. Сейчас его здесь нет, но я продолжала чувствовать его присутствие. Он остался здесь эхом смеха, теплотой рук, запахом счастья. Этот запах, призрачный и навязчивый, прятался в складках дивана, на подушке, в моей памяти. Его чашка одиноко стояла в раковине — немой свидетель моего идиотизма.

А в спальне я всхлипнула, приведением, реквиемом этому фарсу — наша постель. НАША. Это слово резануло изнутри. Я не снимала бельё — я срывала его с матраса с рычащим, звериным звуком, комкая в тряпки, впиваясь ногтями в ткань, пытаясь уничтожить все следы, саму память о его теле рядом с моим. Затолкала всё в нутро стиральной машины, включила на самый долгий, самый жаркий режим. Уничтожить. Растворить. Сжечь дотла. Снова. По второму кругу.

Кофемашина на кухне призывно блямкнула, будто подавая сигнал к началу нового дня, в котором его не должно было быть. Он выбирал эти капсулы. Миндаль и мёд. Что он там говорил? «Этот вкус напоминает мне тебя»? Ложь. Каждое слово, каждый взгляд — всё было частью изощрённой, отточенной лжи. Его сети, в которую он меня заманил, и где я запуталась, потерялась, дала себя одурачить.

Не думать! Забыть! Смыть с себя каждое его прикосновение!

Душ. Я залезла под ледяные струи, чтобы шоком выжечь из клеточной памяти прикосновения его рук. Пока не заледенела вся, не только изнутри, но и снаружи. А потом кипятком по оголённым нервам. Схватив жесткую мочалку, я тёрла себя, шипя сквозь зубы, ругаясь, пытаясь уничтожить каждое его прикосновение. Я терла руки, раздирая их в кровь, ноги, живот, грудь, ещё ноющую, ещё помнящую его губы, его зубы, его пальцы. Плечи, которые он целовал. Бёдра, которые он держал. Терла до красноты, до боли, до ссадин — до чистоты. Но ощущение его пальцев, его губ, его дыхания на коже въелось так глубоко, что как бы я ни старалась, оно становилось только острее, выматывая меня. Оно было под кожей. В крови.

— Ублюдок! — вырвалось у меня, хрипло и сорвано. — Подлый, расчётливый ублюдок!

Я била кулаками по мокрой кафельной стене, по запотевшему стеклу душевой кабины. Глухие удары, боль в костяшках — это была единственная реальная боль, которую я могла понять и принять. Она была проще, чем та, что разрывала изнутри.

Первый рваный всхлип, разрывающий горло. Закусив до крови руку, я старалась сдержать рвущиеся из груди рыдания.

«Только не реви! Не реви! — упрашивала я себя. — Не смей этого делать. Он не стоит ни одной твоей слезинки. Ты же Зима! Давай!» Но плечи уже тряслись мелкой дрожью. Обида и чувство собственной глупости выламывали меня. И в конце концов, сдавив горло, вырываясь наружу сдавленными, удушающий вой разорвал грудную клетку.

Я сползла по скользкой стене на пол, обхватив колени руками. Лоб уткнулся в мокрые коленки, спина подрагивала в конвульсиях. Вода била по затылку, по спине, стекала по лицу, смешиваясь с солёными слезами. Я сидела так, не в силах пошевелиться, пока тело не одеревенело от холода, а вода не стала ледяной, заставляя зуб на зуб не попадать.

Я выползла из душа, корчась от боли, умирая заживо, и закуталась в большое банное полотенце. Оно впитывало воду, но было бессильно против этой всепоглощающей внутренней пустоты.

На кухне дрожащими, не слушающими меня руками я достала сигарету, с третьей попытки прикурила. Первая затяжка обожгла горло, закружилась голова. Кофе стоял нетронутый, тёмный и горький, как мои мысли. Я смотрела в окно, чисто автоматически фиксируя ни черта не значащие мелочи: красный шар, летящий по небу, девочку с огромным белым бантом, целующуюся на скамейке пару. Там жизнь так и неслась дальше, кипела, переливаясь через край. Люди куда-то спешили, общались, улыбались, жили своей цельной, неразбитой жизнью. А я стояла по эту сторону стекла, как в аквариуме, отгороженная от всего мира невидимой, но прочнейшей стеной собственной боли.

Я была той самой разбитой банкой. И все эти рисинки — осколки моего доверия, моей веры, моей любви — были безнадёжно рассыпаны. Собирать их было бесполезно. Никто не придёт. Никто не поможет. Только холодное стекло и тишина, в которой эхом отдавалось одно-единственное слово: «Одиночество».

Сигаретный дым попал в глаза, выедая их, выбивая слёзы, но это было хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающей пустоты. Кофе остыл, став горькой жижей на дне чашки, точь-в-точь как мои мысли. Я смотрела в окно, но видела не улицу, а обломки собственной жизни, разбросанные у моих ног. Разрозненные пазлы из разных коробок чужих судеб: красный шар, девочка с бантом, влюблённые… Вроде и реальные, но такие далёкие, из другого мира, параллельной реальности.

А в голове мысли-белки. Бешеные, суматошные; он знает, где я живу, знает мой номер. Он может появиться в любой момент, чтобы проверить, сработал ли его удар, добил ли он меня. И я... я не хочу его видеть. Никогда. Мысль о том, что его взгляд снова коснётся меня — даже полный ненависти или безразличия — вызывала физическую тошноту.

Значит, нужно исчезнуть. Раствориться в многомиллионном городе. Поменять всё: квартиру, номер, замки в душе. Даже саму память, если придётся. Вырвать с корнем всё, что могло бы привести его ко мне. Но для этого... для этого нужно было сначала собрать себя. Обнулиться, вернуться к заводским настройкам, вытравив из себя, вырвав этот вирус.

Сегодня... сегодня я даю себе этот день. Этот один, единственный день слабости. День моей боли. Как всегда. Когда я могла позволить себе быть собой перед тем, как снова надеть свою маску. Чтобы выплакать всё, что накопилось в горле комом. Выкричать всю эту боль в подушки. Выть, как раненое животное, зализывая раны, которые не видны, но от которых подкашиваются ноги. Чтобы завтра... завтра можно было попытаться встать. Чтобы не сломаться окончательно.

Я потушила сигарету, поднялась с кухонного стула и медленно, как лунатик, побрела в спальню. Без постельного белья кровать казалась чужой, голой и пустой. Я рухнула на матрас и свернулась калачиком, вжав голову в подушку, ища хоть каплю утешения.

И нашла. Его запах. Тот самый, едва уловимый, смесь дорогого мыла, его кожи и чего-то чужого-родного, что было просто... им. Он остался здесь, въевшись в ткань, как яд.

С рычанием я отшвырнула её прочь, как отшвырнула бы его самого, будь он здесь. Она мягко шлёпнулась на пол.

— Исчезни! — крикнула я в тишину, и голос сорвался на хрип. — Хватит! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Но крик повис в воздухе и разбился о стены, вернувшись ко мне эхом моего же бессилия. Я снова сжалась в комок, обхватив себя руками так крепко, будто могла удержаться на краю и не рассыпаться окончательно. Дрожь бежала по спине мелкими судорогами.

А потом... потом я поднялась. Медленно, против воли, как марионетка. Подошла к той самой подушке, подняла её. И снова, презирая себя за эту слабость, за эту душевную мазохистскую потребность, уткнулась в неё лицом, вдыхая этот проклятый, ненавистный, любимый запах.

Тихим щелчком где-то в глубине души открылась невидимая никому маленькая дверца, та самая. Которую я старалась так безжалостно заколотить, уничтожить. И я сдалась. Сначала был тихий всхлип. Глаза запекло, я сжала зубы и закусила трясущиеся губы, но... Бесполезно, всё это было бесполезно, и я, уже без криков, без истерик, зарыдала. Потому что поняла самую ужасную, самую горькую правду. Сквозь всю ярость, сквозь всю боль, сквозь желание растерзать его... Я всё ещё любила его. Та самая дура, что поверила в сказку, всё ещё жила во мне и цеплялась за призрачное тепло его памяти.

И это осознание было больнее любого предательства. Больнее простреленной фотографии. Больнее одиночества. Любить того, кто тебя уничтожил, — это ад, из которого нет выхода.

И с этой мыслью, всхлипывая, чувствуя привкус соли своих же слёз на своих губах и горечь осознания своего падения, я провалилась в сон. Беспокойный, разорванный, полный его теней. Единственное убежище, где не было боли. Пока что.

Я провалилась не в сон, а в бред. В липкий, душный мираж, сотканный из обрывков памяти. Я снова была в его объятиях, а его губы обжигали кожу на шее, и он шептал что-то, от чего кровь стыла и кипела одновременно. Я сгорала в этом огне, добровольно, счастливо, доверчиво прижимаясь к нему. Отдавая ему себя всю, без остатка. А он... он смотрел на меня. И в его глазах, сквозь дымку сна, я вдруг увидела не страсть, а холодный, безжалостный расчёт. Но тело моё, обманутое, не хотело ничего видеть, оно тянулось к нему, просило, молило...

Резкий, пронзительный звук ворвался в этот кошмар и выдернул меня из плена, как за ниточку. Я подскочила на кровати, сердце колотилось где-то в горле, дыхание шумными рваными хлопками разрывало лёгкие. В глазах плавали тёмные тени заполошных снов. Несколько секунд, вглядываясь в темноту комнаты, я не могла понять, где я, что происходит. За окном — густая, бархатная ночь.

Тьма. Тишина. И снова... звонок.

Где? Телефон.

Я метнулась к тумбочке, руки наткнулись на холодное стекло. Он мигал в темноте, этот проклятый прямоугольник, заливая комнату призрачным голубым сиянием. Имя на экране было скрыто.

И сердце моё, предательское, глупое сердце, не выдержавшее даже нескольких часов разлуки, ёкнуло и упало куда-то в пятки. Он.

Это он. Должен быть он. Вернулся обратно, всё понял, увидел записку, а теперь звонит, чтобы объяснить, чтобы кричать, чтобы сказать... что это всё ошибка, страшная ошибка!

Пальцы дрожали так, что я едва не выронила трубку. Я сглотнула ком в горле, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук. Что я скажу? «Не прощу»? «Ненавижу»? Или просто зарыдаю в трубку, позволив ему услышать, понять, что он со мной сделал?

Я нажала на зелёную кнопку и поднесла дрожащий телефон к уху, замирая.

— Алло? — мой голос прозвучал сипло и несмело, словно у испуганного ребёнка.

В трубке послышались помехи, далёкий гул, а потом... женский голос. Молодой, жизнерадостный и до тошноты беззаботный.

— Здравствуйте! Это Светлана из колл-центра «Яндекс. Такси»! Подтверждаете заказ на...

Я не слышала больше ни слова. Мир сузился до точки. Этот дурацкий, идиотский, случайный звонок добил меня окончательно, вернее любого контрольного выстрела. В самое сердце, на пораженье. Моя рука сама разжалась, и телефон с глухим стуком упал на ковёр. Я не двигалась, сидя на краю кровати, вглядываясь в ночь за окном.

А потом из груди вырвался звук. Не рыдание, не крик. Это было нечто среднее — короткий, надломленный стон, полный такого отчаяния и стыда за саму себя, что я схватилась за голову.

О, Боже. Я ждала. Ждала его звонка. В глубине души, в самой тёмной и несчастной своей части, я всё ещё надеялась. Надеялась, что он вернётся, что всё объяснит, что этот кошмар рассеется, как дым.

А вместо этого — Светлана из «Яндекс. Такси».

И эта насмешка судьбы, эта соль на мою кровоточащую рану, была больнее, чем всё, что случилось до этого. Потому что он показал мне правду, которую я так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя: я всё ещё его жду. Я всё ещё та самая дура с разбитой банкой, которая надеется, что кто-то придёт и поможет собрать осколки.

Я медленно поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Ночь была безразлична к моей боли. Где-то там он. И ему нет до меня дела. А мне... мне остаётся только эта пустота. И тихий, беспросветный стыд за свою неизлечимую, дурацкую, больную любовь.

И всю ночь сны. А в них он, а в них я. Мы. И ничего нет. Ни правды, ни лжи, ни прошлого, ни будущего. Только его руки, его дыхание и эта всепоглощающая иллюзия, что я — ещё живая, желанная, любимая. И просыпаться не хотелось. Потому что тут, в реальности, тяжело и холодно, а там тепло, так тепло, что жарко.

Но сколько ни пытайся убежать от самой себя, не получится: рано или поздно придётся остановиться и обернуться. И уже утром я стояла в душе, склеенная из осколков, прошитая заново стальными нитями воли. Кукла-робот, вырвавшая себе душу, для того чтобы просто существовать дальше.

— Я просто буду жить.

И мне плевать на боль,

Я больше не хочу

Играть в твою любовь.

Не верю, не боюсь,

И ты не мой палач,

Сейчас мне всё равно,

Пусть даже в сердце плач… — тихонько пела я, вытираясь до красной кожи, словно стирая с неё остатки сна. Вливая в себя горячий, обжигающий кофе. Натягивая на себя джогеры и майку, влезая в тяжёлые армейские говнодавы, собирая вещи в спортивную сумку — быстро, бездумно, как снаряжение на задание, проходя по пустым комнатам, оставляя на столике деньги за два месяца, закрывая дверь в своё прошлое и уходя. Не оборачиваясь, ни о чём не жалея, давая себе слово, что всё будет хорошо, не сейчас, но потом так уж точно.

Июльская духота нахлобучила сразу же. Достав телефон, открыла погоду.

— Охереть! — выдохнула я, запрокидывая голову, щурясь от яркого солнечного света. — Тридцать пять. Что б я сдохла!

Нужно было что-то придумать. Немедленно. Торчать на улице не вариант. Я очень плохо переносила жару. А из всех возможных выходов… Я задумалась. Да почти ни хера.

Куда идти? Мир был огромным и абсолютно пустым. И для меня в нём места почти не было. Я сама закрылась ото всех, и сейчас… Пнув носком ботинка окурок, вздохнула. За всё в жизни нужно платить. И моя плата вот такая. Какая игра — такие и правила. Но было одно место, где правила, эти самые правила, были просты, где мне, возможно, и не будут особо рады, но хотя бы выслушают и будут рядом. «9,5», Рокс. Грубая, но такая живая. Настоящая. Я обещала девочкам вернуться. И я не могу их подвести. Мне нужно отвлечься, забить голову работой, музыкой, чем угодно, лишь бы не слышать этот вой внутри. Тем более, я знала — Дан, даже если придёт, не сможет ко мне подойти. Рокс не позволит. Эта стена будет надёжнее любой двери.

И ещё… Мне нужно было поговорить. Хоть с кем-нибудь. Выговориться, чтобы не сойти с ума.

Танька? Нет, не вариант. Я знала, что подруга сейчас лежит в больнице на сохранении. Она ничего не сказала, старалась не грузить, но я-то видела — у неё самой в жизни полночная жопа. И мои проблемы ей сейчас без надобности. Тем более… А чего случилось-то, в сущности?

Ну подумаешь. Отымел мужик.

Не изнасиловал же.

В конце концов, я сама этого хотела. Сама шла навстречу, сама открывала двери, сама подставляла шею. И было… всё в общем-то неплохо. Хорошо. Божественно. А я-то тут строю из себя трагическую героиню, размазывая сопли по физиономии. Это я настроила себе замки из розового стекла и выпустила пони, пукающих бабочками, а он… Он мне ничего не обещал. Ни слова. Ни клятвы.

Просто смотрел такими глазами, в которых тонула всякая разумная мысль и мозги превращались в кашу. Просто касался так, что забывала обо всём, кроме него.

Я стояла на улице и вдыхала полной грудью городской смог, пропитываясь заново ритмом мегаполиса. Он нёсся по моей крови, обжигал лёгкие, стучал ритмом бумбокса в ушах, но это была реальность, больная, сломанная, но простая и чистая. Не та, что разъедала изнутри.

…Светом стать, хотя бы на миг,

Раствориться в огнях городов,

Разбежаться и снова взлететь,

От сжимающих душу оков… — прошептала я, смахивая внезапный тяжёлые капли с кончиков ресниц. — Давай, Зима, шевели булками. Вперёд, мать твою, и не оглядывайся.

Вперёд. Просто вперёд. Одна. И плевать!

Такси и кривая улочка. Я стояла, закусывая губы у выщербленной дубовой двери. Даже там всё о нём. Но я же решила. Его не было в моей жизни. Не было! Сцепив зубы, с шумом выдохнув, дёрнула на себя тяжёлую дверь, снова погружаясь в мир сумрака, табачного дыма, грубых шуток и таких же мужчин. Сильных, опасных, как он.

— Иди ты к чёрту, товааарищ капитааан! На хер! — зло буркнула я под нос, делая первый шаг внутрь.

Спёртый воздух ударил в нос — смесь пива, пота и старого дерева. Медленно двигаясь мимо столиков, привыкая к сумраку, я чувствовала на себе взгляды сидящих за столиком посетителей. Их было ещё немного, где один, где два. Но двери за моей спиной постоянно грохали, то открываясь, то закрываясь. Зал постепенно наполнялся. Постоянные переклички, странные приветствия, смешки. Все военные. Жёсткие дубленные лица, ещё настороженные взгляды из-под бровей, короткие стрижки и странный флёр спокойствия и напряжения одновременно.

— О, Кукла! — кивнул кто-то.

— Привет! — крикнули из глубины зала.

Я даже не сразу поняла, что это мне. Пока, обернувшись, не увидела поднятую руку и улыбку.

— Эй, Стэф! Покажешь ещё класс?

Я сначала дёргалась от каждого обращения. «Господи, о чём они? Они что, уже всё знают и выстроились в очередь? Стыдно-то как!». Сердце бешено колотилось, и только потом до меня дошло: вот ведь дура! Многих из этих ребят я видела на гонках. Тогда ночью. Когда он был со мной. Когда всё было иначе. Я совсем не учла этого. Они — его мир. И теперь они видели меня здесь. Одну.

В груди всё снова заныло, чёртово сердце шарахало о грудь, как ненормальное, пытаясь вырваться из груди. Я начала задыхаться. Нет, не смогу. Уже развернувшись, услышала, как за моей спиной хлопнула дверь в подсобку.

— Стэф? — Из подсобки вышла Рокс, вытирая руки о полотенце, переброшенное через плечо. Увидев меня, она коротко улыбнулась и помахала рукой, жестом приглашая к стойке. — Какими судьбами? Как Соболь? Свинтил?

В груди мгновенно всё стянуло в болючий узел. Пожав плечами, развернулась и подошла к стойке, чувствуя себя натянутой струной, оголённым нервом. Я не хотела встречаться с ней глазами, не хотела отвечать на вопросы о нём. Я сейчас даже не совсем понимала, зачем припёрлась сюда. За каким таким хреном? Что же за мазохизм-то такой? Опустив голову, чтобы скрыть дрожь в руках, взяла со стойки пустой штоф, бесцельно вертя его в пальцах.

— Ну что, как ты? — Голос Рокс был низким, хрипловатым от сигарет, но сейчас в нём звучало нечто, отдалённо напоминающее участие.

— Всё нормально, — выдавила я, глядя на свои пальцы, сжимающие стекло. — Всё просто заебитлз.

Рокс коротко хмыкнула.

— Я вижу. Ну что? Расскажешь?

Я покачала головой, всё так же не поднимая глаз.

— Не сейчас. Сейчас… сейчас хочется ни о чём не думать.

— Ну, это тебе я обеспечу, Белоснежка.

Я дёрнулась, как от удара током. Рокс тут же хлопнула меня по руке своим мощным, тяжёлым шлепком. Не больно, но твёрдо.

— Привыкай. Ты теперь для всех тут Белоснежка.

Я подняла на неё глаза. В её взгляде не было насмешки. Прозвище, которое мне дал Дан, прилипло ко мне намертво. Я — та самая, что пришла из другого мира. Чужая для них, непонятная. Белоснежка в их тёмном лесу. И этот ярлык, этот щит, вдруг показался мне не таким уж и плохим. Потому что за ним можно было спрятаться. Хотя бы на время.

Весь день, вечер в угаре, бешеный ритм для отключки мозгов. Работа стала спасительным наркозом. Я носилась, как подстреленная белка: налить, подать, убрать, улыбнуться. И снова по кругу. Я погрузилась в этот шум, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Я была просто «Белоснежкой». Без истории, без боли, без прошлого.

Пока уже всё не стало двоиться в глазах от постоянного шума, от плотно висящего сигаретного дыма.

Нужно было передохнуть. Я заскочила в крошечный туалет, прислонилась лбом к прохладной перегородке и закрыла глаза. Всего на минуту.

И тут до меня донеслись голоса. Две девчонки, видимо, новые, умывались у раковины.

—...именно та странная, которая ни с кем не разговаривает, из другой смены, в джоггерах, с татухой. Прикинь, я со столика вытирала, а они… Ну, в общем, Тополь только что у Коваля спросил, можно ли к ней подкатить.

— Ну и? Что Коваль? Это же тот, огромный, со шрамом на щеке. Я вообще склеить его хотела. Отпадный мужик, не то, что мои хлюпики — из бицепсов только хероподниматель в наличии. И что? Да не молчи ты!

— Так ты трещишь, как сорока!

— Всё, молчу. Ну давай же! — взвыла та.

— Ну так Коваль ему и говорит: «Ты слюни-то подотри! Это Соболя тёлка. Точнее, была, пока он не свинтил. Это на неё он тогда с Якутом забился, что завалит её. И она ему даст. На всё про всё — неделя».

— Оху..! Серьёзно? На спор? — Резкий, холодный смех. — Я валяюсь! Вот ведь повезло! Такой мужик отымел. Да я бы под него сама легла! Ещё и бабла ему отвалила.

— Реально. Говорит, Соболь своё получил и свалил. Но типа, если тёлка его, то связываться — себе дороже. Сказал: «Яйца отрежет и на шею повесит». Так что все теперь от неё шарахаются.

Если бы у меня ещё была душа, наверно, именно сейчас она бы окончательно сдохла. Всего лишь слова, но именно они, как контрольные выстрелы в упор, расстреляли всё то последнее, что ещё оставалось живого. Меня словно оглушило. И в голове слова. Каждое отдельно. Само по себе. Пулей.

На спор. Завалил. Отымел. Свалил.

Не месть. Ни в одном месте не месть. Всё гораздо проще. Банальный, грязный спор. «Неделю на то, чтобы меня уломать». Он выиграл, получил своё и... ушёл. Господи, я представляю, как он смеялся надо мной. А я-то…

— Твою мааать, — обхватив голову руками, тихо застонала, — какая же я дура!

А предупреждение «не связываться» было не из-за ревности, а из-за страха перед возможными последствиями. А может… Может, он рассчитывал приехать и ещё покувыркаться. Да его вообще ничего не заботило: сестра я ему или нет, больно мне или нет, и вообще… Разве же можно вот так? Я же живая! Живая!

Всё внутри оборвалось. Я вывалилась из кабинки и поплелась, не чувствуя под собой ног, постоянно вздрагивая, замерзая изнутри. Нужно просто уйти. Уйти куда-нибудь, где меня никто не увидит. Ничего перед собой не видя, сдерживая из последних сил слёзы, я вошла в подсобку. Дверь захлопнулась, отсекая шум зала. Я сползла по стене на пол, поджав колени. Рыдания подступили мгновенно — беззвучные, давящие. Это было чувство полнейшей, окончательной, изначальной боли. Использованности, гадливости. Меня не просто использовали, как вещь, наигравшись. Меня выбросили, повесив табличку «Не трогать, опасно».

Дверь скрипнула. В подсобку вошла Рокс. Она молча постояла секунду, глядя на моё содрогающееся от рыданий тело.

— Слышала? — выдавила я, не поднимая головы. — Ты… Ты тоже была в курсе, да?

— Догадалась, — коротко бросила она. В её тоне не было ни жалости, ни удивления.

— Он... на спор... — Я снова задохнулась. — Все знают. Все...

— Жизнь — дерьмо, — грубо, но беззлобно констатировала Рокс, тяжело опускаясь на ящик с бутылками напротив. — Никто не говорил, что ты всегда будешь в шоколаде. Особенно здесь.

Я подняла на неё заплаканное лицо.

— Ты... ты знала? О споре? Как давно?

— С самого начала. Я предупреждала тебя, но…

Рокс задумалась на секунду, её лицо оставалось непроницаемым. Потом она медленно пожала плечами.

— Почему ты мне не сказала? — Всхлипнула я, смахивая с лица прилипшие мокрые от слез и пота пряди.

— А что бы это изменило?

Я уставилась на неё, не понимая.

— Ну серьёзно, — хрипло продолжила она, закуривая. — Если б я тебе тогда, в первый день, сказала: «Белоснежка, мужик, который на тебя глаз положил, поспорил, что в постель тебя уложит и отымеет» — ты бы мне поверила? Или нашла бы сто причин, какая я дура, и всё не так?

От её слов стало горько и стыдно. Она была права. Я бы не поверила. Я бы обозвала её завистливой сукой и побежала бы навстречу своему «счастью» ещё быстрее.

— И вообще... — Рокс выпустила струйку дыма. — Думала, Соболь откажется. Идиотская затея. И Факир... Факир что-то говорил им тогда, ругался. Но его сейчас не спросишь. Он ещё вчера вечером свалил.

Последняя фраза повисла в воздухе. Факир тоже ушёл. Всё, что осталось от того мира, — это я, разбитая и униженная, и грязные слухи, гуляющие по залу.

Я смотрела на Рокс, на её уставшее, осунувшееся лицо. И вдруг поняла. Она не жалела меня. Она говорила мне правду. Жёстокую, неудобную, но единственно нужную, разбившись о которую, я смогу хотя бы попытаться собрать себя снова и выстоять.

— Теперь... что? — снова спросила я, но теперь в голосе было меньше дрожи.

— А теперь, — Рокс встала и протянула мне руку. — Ты поднимаешь свою королевскую задницу с пола. Умываешься. И выходишь туда. Не для них. Для себя. Потому что если ты сломаешься, они победят. А я терпеть не могу, когда побеждает не тот, кто надо.

Я медленно, преодолевая онемение во всём теле, протянула руку и взялась за её грубые, сильные пальцы. Она была права. Сломаться — значит позволить им считать, что они выиграли. А я... Я больше не хотела быть чьим-то выигрышем. Никогда. Даже если для этого придётся стать той, кто окончательно вырвет себе сердце, а душу, эту ноющую, скулящую предательницу, запрёт так далеко, чтобы даже не слышать и не чувствовать.

Два месяца.

Время. Оно должно служить анестезией, залечивая раны души. Но со мной этот трюк не работал никогда. Я плавала в своём бескрайнем океане боли и не могла найти дорогу к берегу. Хреновый я моряк. Пустота и гулкое эхо ошибок, шрамов, которые ныли, зудели и стреляли флешбэками. И ничего от этого не спасало. Новая квартира, пахнущая свежим ремонтом и чужими жизнями. Новый номер телефона, в записной книжке — три контакта и отдельной строкой — академия. Новая жизнь, выстроенная по принципу строгого карантина: работа — дом — бег по утрам. Никаких лишних связей. Никаких намёков на прошлое. Я почти добилась своего. Почти.

Мысли о нём стали тусклыми, как выцветшая фотография. Боль притупилась, превратилась в постоянный фоновый шум, в лёгкое давление под рёбрами, которое я научилась игнорировать. Я стала мастером, филигранно обманывающим мозг, заставляя себя жить в выдуманном мной настоящем. «9,5» был моим якорем, грубым, но надёжным. Рокс — единственным живым существом, с которым я иногда обменивалась парой фраз, не требующих вранья. Я уже работала только по ночам. Скоро учёба, скоро Белоснежка снова станет Зимой с медными яйцами. А ей… А ей по фиг! На всё и всех. Не думай, не вспоминай. Забей. Забудь и разотри!

И это работало. Работало на «ура».

И вот в конце июля месяца, как гром среди ясного неба — смс от банка. Зачисление. Сумма, от которой глаза полезли на лоб. Двести тысяч.

Сердце ёкнуло, упало, отскочило и забилось в паническом ритме. Это не могло быть ошибкой. Слишком круглая, слишком... целенаправленная сумма.

Я сидела на полу в своей новой, почти пустой гостиной и смотрела на экран, пока буквы не поплыли. Он. Должен быть он. Это была не случайность. Это был знак. Выстрел из прошлого, который догнал меня здесь, в моей новой хлипкой крепости, выстроенной мной из кусочков расхреначенной души.

На следующий день я была в банке. Девушка за стеклом с безразличным, профессионально-участливым выражением лица выслушала мою сбивчивую историю.

— Вы можете перевести их обратно, — твёрдо заявила я. — Это ошибка. Или... или я не хочу эти деньги.

Девушка что-то пощёлкала на компьютере, её брови слегка поползли вверх.

— Средства поступили с закрытого счёта, — озвучила она результат. — Перевод безвозвратный. Отозвать или вернуть их технически невозможно.

— Как невозможно? — голос мой дрогнул. — Это же мои реквизиты! Я не давала согласия!

— Вам звонили? Требовали что-то взамен? Шантажировали? — её вопросы были чёткими, стандартными. Сухо и заучено. Как положено. По инструкции.

— Н-нет, — выдохнула я.

— Тогда в чём проблема? — она развела руками, её лицо снова стало гладким и непроницаемым. — Закон не нарушен. Перевод совершён. Я в этой ситуации ничего сделать не могу.

Ничего не могу. Закон не нарушен. Эти слова звенели у меня в ушах, когда я вышла на улицу. Холодный ветер рвал волосы, но не мог рассеять ощущение ловушки. Он нашёл меня. Не появился лично, не позвонил. Он просто... кинул эти деньги, снова смешав меня с дерьмом. Как молчаливое напоминание: «Я тебя вижу. Я знаю, где ты. И я плачу». Ты моя… Кто? Шлюха? Ну, судя по тому, что видели мои глаза, именно шлюха, причём такая себе, не дешёвая.

Я не тратила ни копейки. Эти деньги лежали на счету, как напоминание о моей глупости. Плата за неё, отравляющая всё вокруг. Я проверяла баланс каждый день, с болезненным, мазохистским любопытством. И ровно через месяц, как по расписанию, пришло новое смс. Ещё двести.

Это уже было не напоминание. Это было преследование. Методичное, безмолвное, не оставляющее следов. Я сидела на кухне и смотрела на экран, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Что ему нужно? Чувство вины? Откуп? Или это какая-то изощрённая игра, новые правила которой мне неизвестны?

— Ненавижу… Господи, если бы ты только знал, как я тебя ненавижу! — рычала я, утыкаясь ночами в подушку, стоя в душе, носясь между столами с подносами.

День за днём, неделя за неделей. Всё лето. Пока оно не закончилось, сменившись промозглой осенью.

За окном дожди. Сегодня тридцать первое, завтра уже сентябрь. Нужно идти на пары, вползать в старую жизнь, делая вид, что всё в порядке. Что я — такая же, как и всегда, обычная студентка, у которой всё заебись. И нет проблем, и нет на счету четырёхсот тысяч рублей от человека, разбившего ей сердце вдребезги.

Я сидела на кухне. Часы гулко щелкнули. Стрелка сместилась, попав в безвременье, когда прошлый день уже закончился, а новый ещё не начался.

Я обхватила кружку с остывшим чаем, пытаясь согреть ледяные пальцы. Нужно ложиться спать, но в голове снова он. И только одна мысль, навязчивая и пугающая: он не отпустил. И я не знала, отпустит ли? Что я вообще о нём знала? Да как и прежде ничего. Хотя я пыталась. Подслушивая разговоры, сплетни… Но всё без толку. Лишь память, лишь мысли. Сны и это ежемесячное издевательство.

Чертыхнувшись, медленно встала и, сполоснув кружку, пошла в спальню. Уже зная, что он снова придёт во сне. Снова вымотает меня к утру. До слёз.

И я лежала, уставившись в потолок, считая овец, ослов, сволочей с невероятными глазами и бархатным голосом, пока не уснула, тихо всхлипывая, прижимая к груди подушку.

Уже на следующий день жизнь закружила меня в своём калейдоскопе. Днём учёба, внеучебная нагрузка, ночью бар. Я забивала каждый день под завязку, чтобы, придя домой уже под утро, рухнуть на кровать и забыться хотя бы на пару часов, отключась полностью. А потом снова по спирали, не думая, не вспоминая.

И в этом ритме, стараясь не вылететь из него, удерживая его из последних сил. Я даже есть забывала. В холодильнике хоть шаром покати. Кофе и сигареты. Сигареты и кофе. Горький вкус того и другого уже впитались в меня, но так было легче, а значит, так будет и дальше.

Ещё месяц в топку. И мне бы остановиться хотя бы на несколько дней. Но нет же, я продолжала нестись, как гоночный болид по трассе. Пока однажды, открыв глаза, я не почувствовала сильнейшую слабость. Мир покачнулся. Застонав, я закрыла глаза и перевернулась на живот. Гулкий шум дождя за окном вгонял меня в какой-то ступор. Выглянув из-под спутанных волос, охнула: ещё пять минут в кровати, и я опоздаю на построение.

— Да твою мать! — заныла я, закапываясь носом в подушку, колотя по матрасу ногами.

Нужно было вставать. Тоскливо вздохнув, скинула одеяло и выползла из постели. Уффф… Мир резко поплыл влево, потом крутанулся вокруг своей оси и рванул обратно. Голова была тяжёлой, ватной, всё тело ломило, будто после долгой болезни. Я побрела на кухню, цепляясь за стены, и включила кофеварку.

Горячий, горький аромат, обычно бодрящий и такой привычный, ударил в нос. Ох ты ж… Да что за дела-то? Желудок болезненно стянуло, он сжался в тугой, болезненный комок. К горлу подкатила тошнота, по спине потёк пот, в глазах запрыгали белые мухи.

«Нет, только не это...» — мелькнула паническая мысль.

Вжууух… С моего аэродрома только что взлетела эскадрилья вертолётов, и рот наполнился вязкой слюной. Я не успела даже толком сообразить, что происходит, как ноги сами понесли меня в туалет. Я рухнула на колени перед унитазом, и всё, что было внутри, с радостным визгом устремилось из меня в сопровождении болючих спазмов. Потом ещё. И ещё. Пока я не осталась лежать на холодном кафеле, обессиленная, с трясущимися руками и горьким привкусом во рту.

— Чёртов йогурт... — прохрипела я, с трудом поднимаясь и ополаскивая лицо ледяной водой. — Выкинуть надо было, а я, дура, съела...

Я пыталась убедить себя в этом. Отравилась. Просто отравилась. Гастрит. Давление, тонзилит, рахит, да что угодно! Что угодно! Что угодно! Хоть перелом шестого пальца на средней ноге! Только не то, что может быть. Да я даже думать об этом не буду. Потому что времени прошло много и в конце концов у меня были месячные. Ведь были?

Я поползла в спальню, икая, чертыхаясь, держась за стену руками. Вывернула на кровать весь свой рюкзак, пока не нашла телефон, сверяясь с календариком. Ну! Точно. Были! В начале прошлого месяца. А это август. Но до этого же были. Значит, не может быть. Значит, точно — йогурт!

Но дни шли, а лучше не становилось. Утренняя тошнота стала верным, ненавистным спутником. К ней присоединилась постоянная слабость, иногда накатывающая внезапно посреди дня, и сонливость, из-за которой я засыпала на лекциях, а вечерами над конспектами. Организм будто объявил мне войну и методично выкачивал из меня все силы.

В конце концов я сдалась. Набрала Таньку.

— Привет, Зима.

Господи, как я давно не слышала её голос. Кажется, последний раз — в другой жизни.

— Татка! — слезы навернулись так неожиданно, что я даже не успела взять себя в руки. И тупо разрыдалась, шмыгая носом, жутко завывая и давясь слезами.

— Эй, детка, что с тобой?

— Малыш, кто там?

Чужой голос на заднем фоне, и я замираю. Да ну нет! Быть такого не может! Глянув на часы, закатила глаза. Времени почти два часа ночи. И значит, все мои мысли — бред! Хотя… Да я была готова поклясться, что это был голос моего отца.

— Тань, ты одна? — снизив голос до хриплого шёпота, выдохнула я.

— Конечно. — тут же ответила Верещагина, или как там её теперь? О! Люблинская! — Муж свалил куда-то со своим кроликом, а я… — она вздохнула.

В трубке раздался стук закрываемой двери. Понятно… Она с очередным любовником, от которого, судя по всему, и беременна. Вообще-то ей уже скоро рожать, а тут я со своими заморочками.

— Так что у тебя? — тихо спросила она. — По какому поводу кипишь?

— Тань, я, наверно, заболела. У меня что-то странное, — голос мой звучал хрипло и устало. — Тошнит по утрам, валюсь с ног, спать хочу постоянно... И вообще, жизнь дерьмо. И настроение пиздец, и... — всхлипнув, вытерла нос рукой и быстро заморгала, прогоняя чёртовы слёзы.

Танька выслушала, а потом... рассмеялась. Звонко, беззаботно. А мне стало так погано, что...

— Ну спасибо за поддержку! — рявкнула я, отключаясь, бросая телефон и падая на кровать, пялясь в потолок.

Телефон пиликнул. Скосив глаза, вздохнула. Татка. Не хочу! Но это же Верещага, и айфон пиликнул снова, а потом ещё и ещё, бомбя по мозгам своими «пилим-пилим». Пока я не взвыла и не схватила его.

«Прости»

«Ну прости, а»

«Пожа-пожа-пожаааалста!»

«Я дура! А ты моя единственная подруга»

— Не ипёт! — рявкнула я, пролистывая сообщения дальше.

«Ты — обиженный опоссум»

«Не возьмёшь трубу, ты — скунс»

«Я тоже сейчас обижусь. Вся! И даже носик!»

«А я знаю, что с тобой»

«Правда знаю. И походу ты влипла. По саааамые помидорки!»

— Оччень интересно! — буркнула я, набирая её номер, скрещивая на груди руки и закатывая глаза. — Давай же удиви меня, Гарри Поттер! Ммм?

— Стэф! Ну прости ты меня! Настроение ни к чёрту. Готова уже забить в поисковик: «куплю автомат Калашникова. Недорого». — заныла Татака.

Я хмыкнула.

— Два.

— Чего два? — икнула она.

— Два автомата. — щелкая кофемашину, ответила я, подходя к окну, упираясь лбом в прохладное стекло.

— Заметано.

Её тихий смех, и меня отпускает. Я стою и смотрю на серый город, погружённый в дождливую нирвану.

— Тат, что со мной? — выдыхаю я, водя пальцами по стеклу. — Я что, умираю? От каких-нибудь там страшных болезней?

— Зима, кончай херню нести! У тебя мужик есть?

Оппа… А вот это к чему сейчас такой вопрос? Он-то здесь при чём?

— Нету! — рявкнула я, до боли сжимая в руке трубку.

— А был?

— Кто?

— Мужик, дурында! — хихикнула она.

— М-м, — тоскливо вздохнув, закрыла глаза. Не думать! Нет! — Мужика не было. Козёл был, а вот с мужиком... Лоханулась как-то. — вздохнула я, разворачиваясь на блямк кофемашины и наливая кофе.

— Поверь мне, от козлов такое тоже случается. — припечатала Верещага.

— Что случается?

Походу я так неслабо зависла. Ибо не понимала ни слова из того, что она мне сейчас втюхивала.

— Стэф, ну не тупи! Дуй в аптеку и купи штуки три теста. На беременность. Ты слышишь? Стэф? Стэфка! Охереть! Ты чего в обморок звезданулась?

А я уже ни черта не слышала. Мир замер. Словно кто-то выдернул штепсель из розетки, и всё вокруг — звук, свет, дыхание — разом отключилось. Да нет. Он даже не замер. Он тупо рухнул. Вот так. За секунду. За мгновенье.

— Нет... — выдохнула я, и это было даже не слово, а утробный, надтреснутый хрип. — Нет...

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. По хрен. Меня здесь нет. Это не я… Я стояла посреди комнаты, и меня трясло. Мелкой, частой, пробивающей до мозга дрожью, будто в лихорадке.

«Нет. Не может быть. Этого не может быть».

Но я-то знала, что может. Я же прекрасно видела, знала, что мы не предохранялись. Ни разу за ту ночь! Ни разу? Вот ведь дура! А что, если бы и предохранялись раз, что бы это изменило? Из раз десяти один раз в скафандре? На всякий случай? Дура! Господи, ну какая же я дура! На что я рассчитывала? Но ведь…

Я снова летела в спальню и пялилась в свой календарик. Ну вот точно же. Были. Через месяц после того, как он исчез из моей жизни. Были! А после у меня никого не было! Не может быть!

Я медленно, как во сне, опустила взгляд на свой ещё плоский живот. И внутри всё перевернулось от нового приступа тошноты, на этот раз — от чистого, животного ужаса.

Как я могла в это вляпаться? Да как так-то? Почему всё дерьмо мира случается именно со мной? Как я оказалась в этой ловушке. Самой страшной, самой бесповоротной. И как из неё теперь выбраться?

— Будь ты проклят! — закрывая глаза, прошептала я, глотая слёзы. — Будь ты проклят, Дан!

Что?

Я сидела в кресле гинеколога и вообще не понимала, что она мне говорит. Я, наверно, схожу с ума. Нет, я точно схожу с ума. Что? Я думала неделю назад, что я в дерьме? Ха! Не смешите мои помидорки! Да я тогда даже не знала, что такое дерьмо. Это сейчас я находилась в нём по самые ушки. Ловушка? Да тогда я даже не представляла, что это такое — ловушка, дверца в которую захлопнулась только что с оглушающим меня грохотом.

Я всю неделю была в каком-то коматозе, прислушиваясь к себе, до конца не веря в то, что это случилось со мной.

Как я бежала утром в аптеку, забив на учёбу. Как краснела и бледнела, объясняя провизору, что мне нужно.

— Мне надо… — чёрт, да как сказать-то. Как вообще это сказать? Ну как так можно с одного раза вляпаться, с одного, мать его, раза!

Ну ладно, допустим, что не с одного… С херовой тучи раз, но ночь-то была одна! Одна! И даже всё по дурости так-то. Потому что я, идиотина безмозглая, тупо развесила уши и затащила подлеца в свою койку, а потом всю ночь извивалась под ним, как продажная сучка.

— Что вам надо? — провизор смотрела на меня поверх очков, неодобрительно поджав губы.

— Мне… — губы пересохли, я облизывала их языком. Глаза бегали по витрине, выискивая то, что мне нужно. — Мне… чтобы понять, что… О господи!

— Девушка, вы можете мне внятно объяснить, что вам нужно?

— Тест…

— На наркотики?

— Да нет же. — Щёки уже горели, я потела, заикалась, нервно жевала губы. — Мне на… беременность. — Уже еле слышным шёпотом.

Я даже произносить не хотела это слово. Не хотела!

— Ааа… — потянула она, криво улыбаясь. — Понятно.

Она отошла к шкафчику и что-то там искала. А я стояла и думала: а что понятно? Что во всей этой ситуации ей понятно? Вот мне ни хера не понятно! Что делать-то теперь?

— Вот, пожалуйста. Три разных. Эти простые, а этот. — Она ткнула пальцем в коробочку, на которой был изображён какой-то градусник. — Показывает недели.

— Какие недели? — выдохнула я.

— Приблизительный срок беременности.

Да я рассмеяться была готова. Приблизительно? Я могла сказать не только день, но и даже это ваше приблизительное время!

Уже потом, сидя на унитазе и писая в баночку, я закусывала губы, ещё надеясь на грёбаное чудо. Ведь это ещё могло быть ошибкой! Ошибкой…

Нет. Не могло! Всем феям Динь-Динь на меня было насрать!

И что? И вот сейчас я смотрела на эту самую ошибку и хлопала глазами. Две сплошные. Мать его за ногу! Две! На двух тестах, а на градуснике 5 +!

— Ну нееет. — шептала я, перечитывая уже в стопятисотый раз инструкцию, надеясь на то, что я что-то неправильно поняла.

Нет, всё верно. Две полоски — положительный результат. И весь остаток дня лёжа на спине, уткнувшись в потолок. А жизнь, как листья осенью, осыпалась, рушилась, неслась под откос, набирая скорость.

Руки, сначала раскинутые в разные стороны, уже лежали на животе. По вискам стекали горячие слёзы.

— Ну зачем? — шептала я. — Зачем? Ты не виноват, маленький, но… Это так не вовремя. И… Прости, но твой отец — это не тот человек, от которого бы я хотела иметь детей. Прости. Прости. Ну хочешь, мы побудем вместе ещё чуточку, а потом… И ты знаешь, я ведь буду отвратительной матерью. Так что тебе лучше вернуться обратно и поискать мамочку получше, которая будет тебя ждать. И любить тебя она тоже будет. Правда-правда.

И до утра слезы. Я уговаривала себя, его. Я ненавидела эту сволочь — его отца, из-за которого сейчас всё это проходила одна, принимая решение слишком тяжёлое, слишком больное и неправильное. Но оно было единственно возможным.

А потом, потея, кусая губы, я сидела под дверью гинеколога, снова убеждая себя, что всё решила правильно. Что потом я обязательно найду самого лучшего мужчину, создам с ним семью и забеременею… Лет через пять, а лучше десять. Но потом. Не сейчас.

— Зимина.

Я ведь не совершаю ничего предосудительного. Я учусь, работаю. Ну когда, когда мне заниматься ребёнком?

— Зимина!

Да и не умею я ни черта! Какая из меня мать? Держите меня семеро! Да и вообще, о чём это я…

— Зимина, вы так и будете сидеть или всё-таки зайдёте в кабинет? Господи, что за день!

— Простите… — Краска шарахнула по щекам. Руки затряслись, а ноги.

О них я вообще молчу. Они вмиг стали тяжёлыми, к ним словно гири привязали. Каждый шаг с неимоверным трудом. Еле переступая, желая оказаться где угодно, только не здесь, я вползла в кабинет и плюхнулась на стул, оглядываясь, стараясь взять себя в руки.

Огромный светлый, он пропах антисептиком и влажной стерильностью. Всё слишком белое, слишком чистое. Настолько чистое, что режет глаза. Взгляд цепляется за плакат, и я нервно сглатываю, непроизвольно закрывая живот ладонью, пока глаза скользят по надписи: «Вы хотите, чтобы жизнь вашего ребёнка прервалась здесь?!!». Серые стены, гинекологическое кресло и окровавленная простыня, свисающая с него. Это моё будущее. Мрачное, раскрашенное в кроваво-красные тона. И где-то за заднем фоне голос врача:

— Имя, фамилия, возраст, чем занимаюсь, с какого возраста веду половую жизнь.

Так много вопросов ни о чём. А я… Я сейчас вообще не здесь, а в этом кресле с плаката.

— Последние месячные? — Она всё что-то пишет, что-то строчит, как пишущая машинка, даже не глядя в мою сторону, а мне херово так, что хочется сдохнуть.

Перед глазами календарик, который я уже выучила наизусть.

— Восьмое августа. — На автомате выдаю я.

— Общее самочувствие? Тошнота? Слабость? Головокружения?

Я кивала, не в силах вымолвить ни слова. Да, да, да…

— Ну что ж, Стэфания Альбертовна, карту мы с вами заполнили. Проходите на кресло, раздевайтесь ниже пояса и готовьтесь.

Холодное кожаное ложе. Железные подставки для ног, как в том кресле с плаката. Унизительная поза. Отвернувшись и зажмурившись, я старалась отключиться, мысленно улететь подальше отсюда, пока её руки в перчатках, смазанных холодным гелем, проводили осмотр. Я чувствовала, как всё внутри сжималось от стыда и отчаяния.

— Мы закончили, — стянув перчатки, она отвернулась к окну, подписывая стёкла. — Одевайтесь. Хотя… Проходите так и ложитесь на кушетку. Сделаем сразу УЗИ.

Вернувшись в кабинет, легла на кушетку, закрывая глаза. Главное — не смотреть. Пока ты не видишь, этого как будто и нет.

Прохладный гель и датчик, скользящий по животу. Медленно-медленно.

Врач повернула монитор в мою сторону. Экран был тёмным, с размытыми серыми тенями, в которых я ничего не понимала.

— Смотрите, — её палец с коротко остриженным ногтем ткнул в экран, указывая на небольшой тёмный овал, чётко очерченный в хаосе светлых и тёмных пятен. — Вот наш малыш. Видите? Он уже хорошо закрепился в полости матки. Плацента формируется хорошо.

Я уставилась на это нечто, больше похожее на таракана. Это было так... абстрактно. Просто пятно. Непонятное чёрно-белое нечто на экране. Внутри меня не бушевали материнские чувства, не просыпалась нежность. Только леденящий ужас и полное отчуждение. Это была она. Та самая «ошибка». Теперь у неё было место жительства и официальный статус.

— У нас тут всё в норме, — улыбнулась врач, перемещая датчик, и на экране что-то шевельнулось. — Размеры соответствуют сроку.

И тут её палец остановился на чём-то внутри того самого овала. На чём-то крошечном, пульсирующем.

— А вот... — её голос на секунду смягчился, — видите? Это сердцебиение.

И я увидела. Маленькую яркую точку, которая ритмично, настойчиво мигала в центре тёмного овала. Как крошечный маячок в кромешной тьме. Бим-бим-бим. Быстро-быстро.

Всё замерло. Шум в ушах стих. Дыхание перехватило.

Это было уже не просто пятно. Не абстрактная «беременность». Это было живое существо. Крошечное, беззащитное, но уже борющееся за своё существование с таким упорством, с каким мигала эта точка. Его собственное сердце. Оно уже билось. Само.

Моя рука непроизвольно дрогнула и потянулась к животу, но застыла на полпути. Я не могла прикоснуться. Не могла принять это.

«Не смей! — мысленно прошипела я. — Не трогай! Не думай! Не люби!»

— Частота хорошая, — голос врача снова вернул меня в реальность. — Всё в порядке.

Я продолжала смотреть на экран, и этот маленький настойчивый огонёк прожигал во мне дыру, через которую медленно, против моей воли, начинало просачиваться осознание страшной, необратимой правды.

— Ну что, — врач наконец подняла на меня глаза. Её взгляд был спокойным, профессиональным, изучающим меня, как блоху под микроскопом. — Беременность маточная, развивается нормально. Токсикоз в пределах нормы для вашего срока. Когда планируете встать на учёт?

На учёт? Какой учёт? Сделав глубокий вдох, сжимая пальцы в замок, чтобы они не тряслись, отворачиваюсь от чёртового экрана.

— Я… я хочу сделать аборт, — глухой, совершенно не мой голос.

В нём нет ничего. Сухой и надтреснутый. Голос убийцы, который сейчас вынесет приговор совершенно ни в чём не виноватому маленькому живому существу.

Тишина наступила внезапно, раздавливая меня, разрывая на куски. Откинувшись на спинку стула, женщина сдвинула пальцем очки на кончик носа, оглядывая меня холодным осуждающим взглядом. Её лицо моментально стало похоже на маску. Невозмутимым и неподвижным.

— На каком основании?

— Я… не планировала этого ребёнка. Не могу его растить. У меня нет мужа, нет поддержки, я учусь… — заготовленные фразы застревали в горле, по щекам ползли предательские слёзы.

Ну почему так тяжело-то?

Врач внимательно и бесконечно долго на меня смотрела, словно что-то выискивая, пока не перевела взгляд на экран с моими данными.

— Согласно результатам осмотра и УЗИ, — её голос стал твёрдым, почти металлическим, — у вас срок: четырнадцать недель и три дня.

Она делает паузу, давая мне осознать.

— На таком сроке, — она говорит чётко, разделяя слова, — об аборте по социальным показаниям не может быть и речи. Медицинских оснований для прерывания беременности у вас также нет. Вы здоровы. Плод развивается нормально.

Она смотрела на меня, и в её глазах я читала не осуждение, а жёсткую истину. В её глазах я была убийцей.

— Вы не просто беременны, девушка. Вы находитесь на пороге второго триместра. Речь уже идёт не о прерывании, а о полноценных родах в не таком уж и далёком будущем. Вам нужно не решение об аборте принимать. Вам нужно готовиться стать матерью.

Слова вырвались откуда-то из самого тёмного коридора моей души, из комнаты моих кошмаров, рваные, обугленные страхом. Я слышала, как они прозвучали в тишине кабинета, но не сразу осознала, что это сказала я.

— А если... — голос сорвался, я сглотнула ком, подступивший к горлу, и заставила себя договорить, глядя в пол, а не на врача. — А если ребёнок... от родного брата?

Воздух в кабинете застыл. Даже привычный шум компьютера будто стих. Я чувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд врача. Он прожигал меня насквозь, выискивая сумасшествие, ложь или ту самую страшную правду.

— У вас есть основания так полагать? — её голос стал предельно нейтральным, профессионально-бесстрастным, но в нём появилась стальная твёрдость. — Контакты с кровным родственником были?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Картинка с той старой фотографии — мама, отец Даниила, её большой живот — на мгновение встала перед глазами, такая яркая и такая страшная.

— Это... это может как-то повлиять? На ребёнка? — прошептала я.

Врач подалась вперёд, кладя локти на стол, её пальцы сложились в замок.

— Близкородственные связи — это всегда серьёзный риск. Значительно повышается вероятность генетических патологий, врождённых пороков развития, тяжёлых наследственных заболеваний. Статистика неутешительна.

Каждое её слово било по мне, как плеть, не оставляя на мне живого места. Это было хуже, чем я могла предположить. Не просто моральный грех, не просто личная трагедия. Это была прямая угроза тому крошечному существу с пульсирующей точкой вместо сердца.

— Но, — врач сделала паузу, глядя на меня прямо, — это именно риск. Вероятность. Сто процентов гарантии, что ребёнок родится больным, никто не даст. Так же, как и стопроцентной гарантии здоровья.

Она перевела взгляд на экран УЗИ, где всё так же мерцала та самая жизнь.

— На таком сроке, — продолжила она твёрдо, — вопрос уже не стоит о прерывании по желанию. Но при подтверждённых рисках... мы можем говорить о медицинских показаниях. Для этого нужны веские основания. Результаты экспертизы.

В моей голове всё смешалось. Страх за себя, страх за это нежеланное, но уже живое существо внутри. Ненависть к Даниилу, который толкнул меня в эту бездну. И самый главный вопрос: что теперь делать?

— Вам нужно хорошенько подумать, — голос врача вернул меня в реальность. — И, если ваши подозрения не беспочвенны, пройти специальное обследование. Консилиум. Это не быстрая процедура. Но сначала... вам нужно быть абсолютно уверенной в этом родстве.

Я снова кивнула, чувствуя, как мир сузился до размеров этого кабинета, до мерцающей точки на экране и до невыносимой тяжести выбора, который теперь висел надо мной. Выбора, последствия которого останутся со мной на всю оставшуюся жизнь. Чью жизнь — я уже даже не была уверена.

Я шла по улице совершенно опустошённая, потерянная. Всё, все мои планы, вся моя жизнь рухнула в одночасье. И я не знала, что мне дальше делать. Мне никто не мог помочь. Никто! А режиссёр этого кошмара…

— Ненавижу тебя, — шептала я сквозь слезы. — Ненавижу. Ты хотел отомстить? Ну что же, поздравляю тебя, товааарищ капитааан. Твой план блестяще сработал! Гордись собой, сволочь!

Но самое страшное это то, что ему всё-таки удалось меня сломать. Он не оставлял мне шанса. Мне нужно было выяснить всю правду. Сейчас! Пока не было поздно, пока я смогла ещё хоть что-то исправить. Хоть что-то…

Уже сидя на полу в квартире, я вертела в руках телефон, до последнего оттягивая время. Оглядываясь, рассматривая свой рухнувший мир через пелену слёз и боли. Пальцы набирали знакомые до дрожи цифры. Гулкие гудки и щелчок соединения.

— Зимин. Да, слушаю вас.

Я горько усмехнулась и, выдохнув, прошептала:

— Привет, пап.

Я сидела в такси и смотрела на махину отцовской резиденции. Белый мрамор, колонны, терраса, широкая лестница. Не дом, милый дом, а дворец. Мавзолей, олицетворяющий собой власть, роскошь и… пустоту.

— Девушка, — усталый голос таксиста. — Мы приехали.

Я вздохнула и бросила на него взгляд.

— Да, конечно. Простите меня, пожалуйста.

Подхватив свой баул и рюкзак, медленно вышла, хлопая дверью, поднимая вверх голову. Ну вот и всё. Мой бег закончился в той же самой точке, в которой он и начался полтора года назад. Только если тогда я вырвалась, как мне казалось, из клетки, то сейчас… Сейчас я вернулась в неё добровольно, сломанной игрушкой, окончательно потерявшей себя. Я вспоминала свой разговор с отцом. Он был меньше недели назад. Господи, как тяжело он мне дался. В тёмной квартире. Сидя жопой на холодном полу, я придумывала тысячи выходов. Без выхода, пока не взяла трубку и не набрала его номер, рассчитывая, что он, как всегда, не возьмёт. Но он взял.

— Зимин. Да, слушаю вас. — ровный, безжизненный голос. Я была больше чем уверена, что взял он трубку только потому, что точно знал, кто ему звонит.

Я сглотнула ком в горле.

— Привет, пап. — Это слово вырвалось само, обжигая губы. Я не называла его так с того дня, когда хлопнула дверью, уходя из дома.

Короткая пауза. Она затягивалась петлёй на моей шее, сбивая дыхание.

— Пап… я… — слова вязли на зубах, застревали в горле.

— Я не могу сейчас говорить. — перебил он, обрывая разговор.

И гудки. Пии-пии-пиииии. Холодные, металлические, пустые.

— Ну вот и поговорили. — всхлипнула я, откидывая телефон, медленно поднимаясь и подползая к кровати, падая на неё на спину.

— За окном уже сугробы, а у меня велосипед… — всхлипывая, пропела я, раскидывая руки и глядя в потолок, чувствуя, как по вискам катятся слёзы.

Как же всё глупо. Как глупо…

Звонок раздался неожиданно, выдернув меня из полудрёмы. Я так и уснула в слезах.

— Что ты хочешь? — сухо, резко.

Как всегда. А я что? ждала слёз и раскаяния, слов о том, что он меня любит? Идионина!

— Я… — голос предательски дрогнул. — Я хочу вернуться. Домой.

Молчание. Я слышала его ровное дыхание в трубку. Потом — взрыв.

— Хочешь вернуться? — его голос прозвучал как удар хлыста. — А что так? Что же такого случилось в твоей такой распрекрасной жизни, которую ты выбрала сама, что тебе опять понадобился я? Или она не такая уж и прекрасная. Без моих денег? Что же так? Я в своё время тебе предлагал всё — достойную жизнь, карьеру, какую захочешь, брак. — ты плюнула мне в лицо! Сбежала, опозорив меня перед партнёром. А когда я пытался хоть что-то исправить… Что? Что ты сделала? Молчишь, дрянь! Ты заявила в полицию! И теперь, когда тебе некуда податься, ты вспомнила, где твой дом?

Неет, он не кричал. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Каждое слово било точно в цель, в самое больное.

— Я… понимаю, — прошептала я, сжимая телефон так, что треснул корпус. — Я вела себя как неблагодарная дрянь.

— Нет, дорогая, ты не понимаешь! — оборвал он. — Ты ничего не понимаешь! Ты — позор этой семьи! И я не собираюсь принимать тебя обратно, как блудную овцу, чтобы все тыкали в меня пальцами и смеялись! Ты сделала свой выбор! Ноги твоей не будет в этом доме.

В глазах потемнело. Последняя надежда рухнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

— Папа, пожалуйста… — это был уже не голос, а жалкий стон. — Мне некуда больше идти.

На той стороне снова воцарилась тишина. Долгая, давящая. Я слышала, как он зажигал сигару. Глубокая затяжка.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в его тоне не было ничего, кроме ледяного презрения. — Возвращайся. Но запомни раз и навсегда, Стэфания. Ты возвращаешься не как дочь. Ты возвращаешься на моих условиях. И твоя вольная жизнь закончилась. Навсегда. Всё поняла? Ты делаешь всё, что я скажу. Не спрашивая: зачем и на кой хер! Тупо делаешь и всё! И если я скажу тебе: «Прыгай!», то ты только уточняешь, на какую высоту. Надеюсь, ты всё поняла!

Он не ждал ответа. Раздались короткие гудки.

Я опустила телефон на живот, меня всю колотило мелкой дрожью. Пальцы, да что пальцы, я вся превратилась в кусок льда. Я только что добровольно заперла себя в клетку. И единственное, что согревало меня в леденящем душу холоде, — был страх. Страх за то, что с маленьким человечком внутри меня может быть что-то не так. Это было напоминание о том, ради чего я всё это сделала.

А сейчас я шла вперед. Мои шаги по розово-белому гравию, привезённому хер проссышь откуда за бешеные бабосы только потому, что он красивый и очешуительно дорогой, и, конечно же, такого больше ни у кого нет: идеально ровные, гладкие камни, словно отшлифованные. Но сейчас я слушала их шорох под своими ногами, и он казался мне погребальным звоном.

Тяжёлая дверь и гулкая тишина коридора. Я стояла на пороге и смотрела на всю эту мишуру. Дорого-богато-бездушно. Взгляд зацепился за маленький журнальный столик и…

Хмм, вот это странно. Я медленно подошла к нему. Чтобы рассмотреть этот лишний пазл, явно не с этой коробки, деталь, выбивающуюся настолько резко, что… Пальцы коснулись тёплого искусственного меха. Игрушка. Заяц с длиннючими ушами. Непроизвольно схватила его и прижала к груди. Взглянув вверх, сглотнула. Лестница на второй этаж, а потом ещё выше, на третий, где ждал он, как всегда.

— Стэфания Альбертовна. — хорошо поставленный голос пронёсся эхом по огромному холлу, заставив меня вздрогнуть.

Оглянувшись, чертыхнулась. Экономка, мать её!

— Добрый день. — буркнула я, стискивая одной рукой баул, а другой продолжая прижимать к груди зайца.

— Альберт Францевич ждёт вас в музыкальной комнате. — улыбнувшись, она сделала рукой жест вверх по лестнице, словно она думала, что я не знаю, где эта чёртова музыкальная комната.

Шостакович. Рвущиеся, нервные аккорды. Седьмая симфония. Я услышала их ещё на лестнице, руки нервно сжались в кулаки. Он всегда играл Шостаковича, когда был в ярости. Видимо, мое возвращение, как я и предполагала, для него было тем ещё радостным событием. Легко не будет. Я это знала, но чтобы настолько.

Остановившись у больших двустворчатых дверей, зажмурилась, выдыхая со свистом воздух. Сквозь стиснутые зубы и толкнула створки. Обе. Подыхать, так королевой. Я вошла, остановившись на пороге. Он не обернулся. Только спина напряглась ещё сильнее, пальцы бегали по клавишам. Не замирая ни на миг.

— Папа, — произнесла я, и мой голос прозвучал чужим и слишком тихим в этом просторном помещении.

Музыка оборвалась. Он медленно, с театральным спокойствием повернулся. Его взгляд — холодный, выверенный, как шахматный ход — скользнул по мне с головы до ног, отмечая всё, каждую деталь: потрёпанные джоггеры, мятая футболка, собранные в хвост, пыльный рюкзак, баул. Увидел всё, что хотел увидеть.

— Ну что, — его голос был тихим и оттого еще более опасным. — Ты решила снизойти до визита?

— Паап… — бестолку, но чем чёрт не шутит.

— Мне вот очень интересно, что же всё-таки случилось? С чего такой кувырок в воздухе? — его цепкий взгляд опять скользнул по мне, изучая, задерживаясь на мелких деталях.

— Я знала, что ты меня найдёшь. — выпалила я, бросая сумку и проходя через зал, усаживаясь в кресло, сцепляя руки в замок.

Дурь полезла сразу. Мне нужно было торговаться. Выгрызая плюхи зубами.

— Ммм… — отец пожал губы и облокотился руками о поднятую крышку рояля. — Глупый ход, согласен. Честно говоря, мои люди уже вышли на тебя. И увидели много чего интересного. Мерзость. Моя дочь и два кобеля. Ты стала шлюхой. Такой же… — он резко замолчал.

— Такой же как… кто? — вскинула я голову, глядя ему прямо в глаза, удерживаясь на самом краю зияющей передо мной бездны.

— Надеюсь, ты не позволила никому залезть себе в трусы. — брезгливо скривив губы, бросил он.

Я стиснула зубы, чувствуя, как по спине бегут знакомые мурашки стыда и бессилия. Он всегда умел бить точно в больное.

— Я... — начала я, но он резким жестом прервал меня.

— Молчи. И что ты доказала? А главное, кому? Себе? Что можешь мыть полы в забегаловке и раздвигать ноги? Поздравляю. Ты добилась своего. Я это понял.

Я вскинула голову.

— Но знаешь, что я понял ещё, идиотка. Без меня ты никто! Нищая, грязная официантка, которую уже, скорее всего, попользовали все, кому не лень. Надеюсь, что хоть в подоле не принесла. Хорошо, что Арс всё понимает и оказался не так щепетилен в этих вопросах. Но это дело чести. И поэтому… Поэтому все наши договорённости останутся в силе. Ты выйдешь за него замуж!

Отец убрал руки с клавиш и с грохотом закрыл крышку рояля. Его полный ненависти взгляд прожигал меня насквозь. Тонкие губы были сжаты, под кожей ходили желваки. Весь его вид говорил о том, что я не смогу изменить его решение. Не смогу! Он и позволил мне вернуться домой только при условии, что я выйду замуж за сына его партнёра по бизнесу Арсения Сидорчука, которого я не просто не переносила на дух, я бы даже с ним срать на один гектар бы не села! Я до сих пор помню его слюнявые губы и руки, пытающиеся залезть мне под юбку, когда на очередном деловом ужине он зажал меня в женском сортире ресторана. И только мои крики, на которые сбежался персонал, да точный удар коленом промеж ног, от которого этот придурок, пускающий слюни, сложился пополам, помогли мне вырваться из его лап.

— Я не хочу! — сквозь зубы прошипела я, понимая, что эта попытка обречена на провал.

— Прекрасно, Стэф, ты знаешь, где дверь. — ледяным тоном отчеканил он. — Только запомни, моя дорогая, если ты сейчас выйдешь за порог, то обратно ты уже не вернешься ни при каких условиях.

Он встал и медленно подошёл к окну.

Я смотрела ему в спину, понимая, что ненависть сжигает меня изнутри, но я в ловушке. В ловушке, в которой оказалась благодаря этому подлецу Соболеву. Я до сих пор не могла поверить, что купилась на все его россказни, как последняя идиотка. Я? Та, которая всегда была грозой всех мужиков, про которую в академии говорили "Зима с медными яйцами". И что теперь? Брак с явно психически нездоровым переростком, который помешан на трахе?

— Паап, ты же любил меня. — прошептала я, глотая слёзы, проклиная скачущий гормональный фон.

— Я и сейчас тебя люблю. — сухо бросил он, не поворачиваясь и не смотря в мою сторону. — Я забочусь о твоём будущем. Ты моя наследница, а...

— Так любишь и так заботишься, что готов выдать замуж за клинического, помешанного на сексе идиота? — крикнула я.

— Арс просто ещё не нагулялся. — резко бросил отец.

— Так, а я тут при чём? — я уже кричала, чувствуя, что меня начинает тошнить, что голова начинает кружиться и пол под ногами уплывает с космической скоростью. — Пусть и гуляет себе дальше! Пап! Я не могу выйти за него замуж... - делаю последнюю попытку, пытаясь достучаться до человека, который когда-то меня любил. — Я беременна. — выбрасываю я последнюю карту.

Его спина напряглась, я видела, как побелели костяшки его пальцев. И в наступившей тишине его слова прозвучали выстрелом, выстрелом, который навсегда убил все мои чувства к этому человеку, стоящему у окна....

— Ты сделаешь аборт, а потом, потом мы всё исправим. Арс ничего не поймёт.

Я не верила своим ушам. Хотя… Да почему же не верила, ведь я такая же. Я точно так же с полтычка приняла то же самое решение, и если бы не сроки… Да меня бы тут даже не было бы!

— Не сделаю, пап. — криво усмехнулась я. — Уже поздно. Я просрала все сроки. — Лишь бы не дать ему понять, что теперь для меня это важно.

— Сука! — гулкий удар кулака в стену. — Поздно… Поздно… Я решу этот вопрос. — ледяной взгляд через плечо. — Но свадьба через две недели. А потом ты уедешь. На несколько месяцев. Учёба. Пока не родишь. И мы избавимся от этого ублюдка.

Каждое слово било под дых, отнимая воздух. Я стояла, опустив голову, сжимая в потных ладонях ремень рюкзака. И вдруг его взгляд упал на зайца. На ту самую нелепую, чужеродную игрушку, которую я, словно лунатик, продолжала прижимать к груди.

Что-то в его лице изменилось. Словно маска безупречного самоконтроля дала трещину. Он побледнел. Не просто напрягся, а именно побледнел, как полотно.

— Где ты это взяла? — его голос прозвучал резко. Он встал и быстрыми шагами подошёл ко мне, вырвал зайца из моих рук с такой силой, что я едва удержала равновесие. — Отвечай!

Я вжалась в кресло, ошеломлённая такой реакцией.

— Я... на столике в холле... — пролепетала я.

Он смотрел на игрушку не как на безделушку, а как на призрак. Как на свидетельство чего-то ужасного, как… блиин, словно она для него была дороже, дороже, чем я.

— Немедленно иди к себе в комнату, — прошипел он, сжимая в руке длинное ухо зайца. — Приведи себя в порядок. Мы... мы поговорим позже. Ужин, как всегда, в семь. Не опаздывай.

Он повернулся ко мне спиной, отрезав любые вопросы. Холодный, чужой. Ему было плевать на меня. Как всегда плевать! Убить моего ребёнка, да пожалуйста, отдать куда-нибудь, да херня вопрос. Как легко. Нет тела — нет дела.

— Всё будет хорошо. — одними губами шепнула я, кладя руку на живот. — Я обещаю тебе. Мы всё с тобой узнаем и уйдём отсюда навсегда. Уйдём туда, где нас никто не найдёт.

Слёзы текли по щекам, но мне было всё равно. Я никому не позволю причинить вред ни себе ни ему, маленькому, моему… А он… Да пошёл он к чёрту, со своими планами и дебильный зайцем!

Не в силах что-либо сказать, я развернулась и вышла, тяжело ступая по паркету. Лестница вниз, на второй этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Начинала кружиться голова.

Я вошла в свою комнату. Всё было так, как будто я вышла вчера: стерильная чистота, на покрывале ни одной складочки, на мебели ни пылинки. Мавзолей. Я бросила рюкзак на пол и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в холодный шёлк подушки.

Мысли путались. Его слова жгли изнутри. А потом это... его лицо, когда он увидел зайца. Что это было? Страх?

И тут меня осенило. А не совершила ли я ошибку? Не ошибку, вернувшись сюда — деваться мне было некуда. А ошибку, сказав, что я беременна. У меня ещё было время. В конце концов живота ещё не было видно. А я… Херовый из меня игрок в покер. Но тут уж наворотила, так наворотила. Отец, наверное, всё равно бы не успокоился, пока всё не узнал. Ненавижу!

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок с лепниной. Дан... Он ненавидел моего отца. И у него наверняка были на то причины. А я... я была всего лишь орудием в его мести? Но тогда почему он смотрел на меня так, словно я его единственный воздух? Почему его руки дрожали, когда он касался меня?

Горло сжал ком. Слез уже не было — только тяжёлое, тоскливое понимание, что я конкретно наворотила дел. И хер их теперь разгребёшь. А теперь мне предстоит ужин. В семь. Как всегда.

Как в последний раз перед казнью.

Потолок качался у меня перед глазами. Тошнота скручивала желудок, и вообще… Жизнь — дерьмо! А дерьмовая жизнь… Она ещё дерьмовее. И что? Чего я добилась? Хер, да ни хера. Вон как меня прогнуло, чуть не в задницу свою заглядываю. Но я же сильная. Мне бы только всё узнать, выяснить про ту историю, и я свалю отсюда раньше, чем стечёт вода в унитаз из бачка. Мне бы только понять, что и где искать.

Я лежала на своей кровати и, закрыв глаза, думала, с чего мне вообще начать. Это понятно, что из кабинета отца. Но для этого мне нужно было выкурить его из дома. Так как… Хмм… А почему он вообще дома? Раньше он никогда не возвращался домой до полуночи. Что случилось за эти полтора года?

Приоткрыв один глаз, взглянула на часы. Время и шести нет. Нужно лечь и выспаться. А потом, уже ночью, проползти к нему в кабинет. Сначала стол, потом шкаф и уже в самую последнюю очередь сейф. И это при условии, что он не хранит нужную мне инфу в офисе.

— Чёрт! — встав с кровати, выползла на балкон.

Ранние осенние сумерки наползали на сад. Подняв глаза, вглядывалась в окна дома напротив. Что я так искала? Танька живёт у мужа, так что… Курить? Да. Хотелось так, что нос чесался, но… Ладонь легла на живот.

— Прости, малыш, мамка у тебя та ещё дура, но что есть, то есть. Привыкай. В отличие от твоего сволочного папашки, я хотя бы осталась с тобой.

Запрокинув голову, закрыла глаза и ещё раз чертыхнулась.

— Охуемба! Всё, спать.

Уже через полчаса я сопела в две дырки, накрывшись с головой одеялом, видя сны с розовыми пони и летающими единорогами. Всё-таки, если ты дома, пусть даже он такой же, как мой: гробница, мать его, Тутанхамона, но это всё-таки дом. Мой дом. И мой отец — больной ублюдок.

Телефон пиликнул, и я полетела кубарем с голубого единорога, открывая глаза и скидывая одеяло с головы. Время — пять минут первого. Закусив губу, выругалась. Да ладно? Опять? Н-да… Точно по времени.

— Ненавижу тебя! — рявкнула я, открывая сообщение:

«На ваш счёт зачислена сумма двести тысяч рублей».

— Что тебе от меня надо? — прошипела я под нос, вылезая из кровати. — Вот какого ты до меня докопался? О-о-о-о… Да что б тебя!

Зажав рот рукой, ломанулась в сортир. Спотыкаясь о ковёр, чуть не падая навзничь, в последнюю секунду хватаясь за дверной косяк. Дрожа, обхватив итальянский фаянс руками, я извергала из себя всё, до судорожного кашля, до слёз, забивая потом желудок ледяной водой прямо из-под крана.

— Да что ж плохо-то так! — ныла я, выползая из ватерклозета, бухаясь на кровать, надеясь отлежаться ещё пару минут, только сейчас понимая, что отец не разбудил меня. Не заставил спускаться к ужину.

Интересно почему? Я прекрасно понимала, что от этой экзекуции его могло отвлечь что-то более важное, чем я — его дочь.

Голова гудела, во рту стоял противный привкус кислоты и желчи, но тошнота отступила, сменившись липким, холодным ощущением где-то в глубине тела. Я приходила в себя, постепенно включаясь в сеть, и единственной мыслью, пульсирующей в такт остаточному головокружению, было: сейчас. Это нужно сделать сейчас.

То, что отец не вытянул меня из кровати, дав отдохнуть, перевести дух, было подарком судьбы. Да, странным, да — подозрительным, но я не собиралась смотреть в зубы этой конкретной лошади. Если он чем-то занят, значит, у меня есть шанс.

Я медленно, как призрак, скользнула по тёмному коридору, прижимаясь к стене. Стараясь стать невидимой, опасаясь наткнуться на кого-то из его преданных псов. Паркет под босыми ногами был холодным. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Вот его дверь. Массивная, тёмная, всегда запертая. Я уже протянула руку, пальцы вот-вот должны были сомкнуться на бронзовой ручке...

И замерла.

Из-за двери донёсся голос. Голос отца. Но не привычный мне, холодный и отстранённый. Он был... яростным. Взбешённым. Таким я слышала его лишь пару раз в жизни, когда какие-то его сделки рушились в одночасье. Или когда он пытался меня придавить к ногтю.

—...до последнего! Ты вообще понимаешь, что ты натворила? Я не дам тебе этого сделать! Он мой! Я заберу его у тебя! А ты… Дрянь! Почему я должен умолять? Почему? Внезапно он стал глуше. Значит, отец вышел на террасу.

Я прилипла к стене, затаив дыхание. Кровь стучала в ушах, мешая разобрать слова. Но я, вслушиваясь в его тон, поняла сразу: это был не просто гнев. Это была паника.

И потом... второй голос.

— Зимин. Мне глубоко по хер, ты хоть из штанов выпрыгни. То, что ты меня трахнул, ещё ни черта не значит. — Приглушённый, женский, в котором явно слышалась издёвка. Да она самоубийца. Так разговаривать с моим отцом могла себе позволить только я. — Так что… Заткнись! — Ох ты ж... Я аж присела, зажимая рот руками, вслушиваясь в голос незнакомки.

Очень жесткий, лающий. Резкий и рваный, как тихие удары хлыста. Я не могла дальше разобрать слов, но сам тембр... Он кольнул что-то в глубине памяти. Что-то такое… Близкое, что-то рядом, совсем недавно, но что? Он был странно знакомым, этим голосом со мной когда-то говорили... ласково? Нет, не совсем. Но с какой-то... такой интонацией, которой не было ни у кого в этом доме.

Я впилась взглядом в щель под дверью, видя полоску света. Кто эта женщина? Что она делает здесь, глубокой ночью, в кабинете моего отца? И почему её голос заставляет мою память перерывать все возможные имена. А самое главное… почему она здесь? Отец не водил в дом любовниц, тогда почему она?

Я медленно отходила вглубь коридора. План с кабинетом рухнул. Даже скажу больше, появились новые вопросы. А вломиться сейчас туда, чтобы требовать ответы, было равносильно самоубийству. Но азарт и чёртово: «Слабо, Зима?» уже делали своё дело, уже разгоняли адреналиновый пожар по всему телу. Это было уже не просто поиском ответов о том, кто же я? Это был полный трындец, а я, как скаковая лошадь, уже закусила удила. И уже знала, что не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды. Какой бы она ни была, она нужна мне, потому что теперь от этого зависела не только моя жизнь.

Я отступила от двери, затаившись в тени. Кабинет был недоступен. Значит... библиотека. Старые фотоальбомы, письма, всё, что осталось. Если оно вообще осталось. Но если есть, что искать, я это найду. В том самом прошлом, где, как оказалось, скрыто слишком много тайн, о которых я даже не подозревала. Но именно в их свете сейчас многое меняло свои очертания, становясь совсем не тем, чем казалось до этого.

И этот женский голос... Я должна была вспомнить, чей он. Это наверно было важно. И что так хотел забрать мой отец?

До библиотеки я доползла на автопилоте. В башке: день открытых дверей в психушке. Тыдыдымс-тыгыдымс-тыгыдымс: скакали мысли от левого уха к правому, вызывая головную боль. Тяжёлая дверь открылась совершенно бесшумно и так же закрылась с лёгким щелчком замка. Я прислонилась к ней спиной, оглядывая огромное помещение. Абсолютно не представляя, откуда начинать.

— Ну что, Эркюль Пуаро, давай, начинай. — вздохнула я, подходя к огромному дубовому столу и плюхаясь в кресло. Водружая локти на тёмную столешницу и упираясь подбородком в сцепленные в замок пальцы.

Методично, с каким-то отчаянным, почти истеричным упрямством, я обыскивала один ящик за другим. Бумаги, папки с грифом «Коммерческая тайна», старые блокноты с цифрами — всё это я отшвыривала без особого интереса. Мне было не до его бизнеса. Мне нужна была правда. Та самая, что, как я чувствовала кожей, её первый узелок просто обязан был находиться здесь. Потому что о нём никто не знал, кроме него.

«Что связывало их? — этот вопрос стучал в висках навязчивым ритмом. — Простая случайность? Мимолётный роман? Или что-то большее?»

И вот, в самом нижнем, глубоком ящике, под стопкой никому не нужных финансовых отчётов, мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Я потянула на себя. Старый, тяжёлый фотоальбом. Пыль столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть.

Я положила его на стол, и только тогда увидела скромную, вытисненную золотом надпись на обложке: «МГИМО. Выпуск 2001». Я сидела, уставившись на толстый, пыльный переплёт. Кожа на обложке была потёртой, будто его часто листали. Или долго прятали.

Всё внутри оборвалось. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь оглушительным стуком в ушах. Руки затряслись так, что я сцепила их, сжав до боли. По спине, между лопаток, медленно и противно поползла холодная струйка пота. Это был он. Должен был быть он! По-другому никак, и я это чувствовала, и до смерти, до трясучки боялась.

Медленно поднявшись, с силой отшатнулась от стола, как от чего-то раскалённого, сделала несколько неуверенных шагов назад, пока спиной не упёрлась в стену. Потом побрела к огромному, во всю стену, окну. Уперлась лбом в ледяное стекло, пытаясь остудить пылающие виски. За окном царила осенняя ночь — тёмная, безразличная, немая. А во мне кричало всё.

«Не надо, — шептал внутренний голос. — Оставь всё как есть. Уйди. Пока не поздно».

Но было поздно. Я зашла слишком далеко. Я должна была знать.

«Что, если он действительно мой брат? — стучало в висках. — Что, если этот ребёнок внутри меня — плод греха, ошибка, которая не должна была случиться?»

Я зажмурилась, пытаясь отогнать накативший ужас.

Закрыв глаза, сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Они не помогали. Воздух не шёл в лёгкие. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок страха.

— Трусиха, — с ненавистью прошипела я сама себе.

Резко развернувшись, я подошла к столу. Руки всё ещё дрожали. Я с силой провела ладонью по лицу, смахивая и пот, и предательские слёзы, что навернулись на глаза от... Да, от страха. Страха перед тем, что я могла узнать.

И села. Тяжёлая обложка холодом обдавала ноги через тонкую ткань моих джоггеров. Я положила на неё ладони, чувствуя, как под кожей бьётся каждая жилка.

Ещё один вдох. Последняя попытка оттянуть неизбежное.

— Считай, Зима, — прошептала я сама себе. — Просто посчитай до десяти и всё сделаешь. Трусиха ты конченная.

Один. Два. Три... Каждый счёт давался с трудом. На «десять», не дав себе передумать, резко открыла тяжёлую обложку.

Пахнуло пылью и старыми чернилами. Первая страница. И на ней — чёрно-белая фотография. Трое. Молодые, улыбающиеся, с бездной будущего в глазах.

Двое мужчин. И девушка между ними.

Моё дыхание перехватило. Я узнала его сразу, даже молодым. Отец. Альберт Зимин. Его волосы были гуще, взгляд — не таким усталым, но та же уверенность, почти дерзость, в осанке. Рядом с ним — другой. Высокий, темноволосый, с открытым, смеющимся лицом, так похожий на него. Отец Даниила.

А между ними... Она. Девушка с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу, перекинутую через плечо. Она смотрела в кадр с какой-то застенчивой, но счастливой улыбкой. Звенигородцева Галя. Моя мать.

Слёзы выступили на глазах сами, без спроса, и покатились по щекам, оставляя солёные дорожки. Они выглядели так... Невинно. Как друзья. Как люди, у которых впереди вся жизнь.

Дрожащими пальцами я перевернула фотографию. С обратной стороны, аккуратным почерком, были выведены чернилами три имени:

Зимин Альберт, Звенигородцева Галя и Соболев Володька.

Я прочитала их вслух. Тихим, срывающимся голосом, в котором дрожали слёзы и непрожитое горе.

— Зимин Альберт... — мой отец.

— Звенигородцева Галя... — моя мать.

— И Соболев Володька... — отец Даниила.

Они все знали друг друга. Они были друзьями. Однокурсниками. Это была не случайная связь. Это была общая история. И теперь, глядя на их юные, счастливые лица, я с ужасом понимала, что тайна, которую я пыталась раскопать, была гораздо глубже и страшнее, чем я могла предположить. Это была не просто история любви и предательства. Это была история трёх людей, чьи жизни переплелись так тесно, что эхо их прошлого теперь настигло меня, их детей, с неумолимой, жестокой силой.

И я открыла её.

Открыла ящик Пандоры.

Он вызвал меня с утра в свой кабинет. Я до сих пор не могла прийти в себя. Всю ночь в библиотеке, перерывая старые фото, потом до красных глаз в компе выискивая всех однокурсников отца, всех, кто ещё остался в стране, так как большая половина разлетелась по всему миру. Рассылая сообщения, пытаясь договориться о встрече или хотя бы поговорить по телефону. Но пока впустую. Крик одиночества в сети. Глухая стена. И только я уже совершенно обессиленная рухнула в кровать, как дверь открылась, и на пороге появился отец. Как всегда, идеален.

Я сидела на краю кровати, ощущая себя выжатым лимоном. Голова гудела от бессонной ночи, глаза слипались, а в висках сплошной белый шум, шш-шш-шш.., ровным, назойливым стуком. Вся эта эпопея с фотоальбомами и бесплодными поисками в сети оставила после себя лишь горький привкус тщетности и глухую, давящую усталость. Я уже почти проваливалась в тяжёлый, липкий сон, когда он пришёл, и сейчас смотрела на него, отмечая каждую деталь.

Дорогой костюм тёмно-серого цвета, сидевший на нём так, будто был сшит специально для него, что, скорее всего, так и было. Белоснежная рубашка, выглаженная до хруста, ни единой морщинки. В манжетах поблёскивали массивные золотые запонки с тёмным, почти чёрным ониксом — строго, без намёка на вульгарность.

Но всё это великолепие разбивалось о его взгляд. Абсолютная, ледяная пустота. Глаза, цветом напоминающие мокрый асфальт, смотрели на меня без всякого интереса, как на предмет мебели, который почему-то оказался не на своём месте. В них не было ни гнева, ни любопытства, ни даже привычного презрения. Только арктический холод, от которого кровь стыла в жилах.

Отец не вошёл, оставаясь на пороге, и его голос прозвучал сухо и отстранённо, будто он зачитывал, давал задание своему нерадивому подчинённому.

— Сегодня вечером на ужин приглашены Сидорчуки. Марк и его сын Арсений, если ты помнишь, твой будущий муж. Позаботься о соответствующем внешнем виде. Приличном. — скривив губы, бросил он.

Он сделал свою знаменитую МХАТовскую паузу, чтобы я успела себя почувствовать полным ничтожеством, дав этим словам повиснуть в воздухе насмешкой и приговором.

— Кроме того, сегодня после обеда ты подъедешь в медицинский центр «Евромед». К четырём часам. Там тебя ожидает приём у гинеколога. Мне требуется полный отчёт о твоём… состоянии, — он слегка поморщился, словно произнося что-то неприятное. — И квалифицированное заключение о том, насколько действительно поздно что-либо… изменять.

Размазал, уничтожил. Да? Да? Пофиг! Пойду! Я сделаю всё, что ты хочешь, мне всё равно. Ты даже не представляешь, что там, где я сейчас, ниже уже не упасть. А он…

Последнюю фразу он произнёс с лёгким, едва уловимым ударением, и в его ледяных глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, хищное. Ему нужно было не просто знать. Ему нужно было подтверждение его власти. Подтверждение того, что я и всё, что теперь происходило со мной, — всего лишь актив в его играх. И если этот актив можно было бы безболезненно ликвидировать, он бы не задумываясь это сделал.

Отец повернулся, чтобы уйти, даже не дожидаясь ответа. Мой голос застрял в горле комом бессильной ярости и боли. Он не просто ставил меня перед фактом. Он демонстративно вёл меня на поводке, показывая, кто здесь хозяин. И теперь на кону была не только моя свобода, но и жизнь того, кто был внутри.

— Я хочу учиться дальше. — процедила я ему в спину, вскидывая подбородок, сжимая кулаки.

Его спина напряглась. Лёгкий поворот головы и взгляд, скользнувший по мне, замирающий на моём животе.

— Вперёд. — усмехнулся он. — Надолго ли? Думаю, до того момента, пока не родишь своего уб…

— Не смей! — прошипела я, подскакивая к нему, глядя на него снизу вверх. — Не смей. — Медленно проговаривая каждую букву со свистом. — Это мой ребёнок. И если ты ещё раз скажешь хоть слово…

— Не привязывайся к нему. Если сегодня врач всё подтвердит, сразу после родов ты напишешь отказ. Арсу не нужен…

Развернувшись, он вышел из моей комнаты, громко хлопнув дверью, а я опустилась на пол, оставшись в тишине, с трясущимися руками и осознанием собственного бессилия.

Я одевалась, стараясь не думать, не анализировать, не включаться в сеть. Чистый автоматизм. Водитель уже ждал меня у дверей особняка. То, о чём мечтают миллионы: дом на Рублёвке, машина С-класса и личный шофёр — все атрибуты мира избранных, а для меня лишь элементы клетки. Красивой, дорогой, но от этого не менее душной. Места, где меня методично ломали, вырывая по кускам всё, что делало меня мной.

В универе я существовала в режиме полного автопилота. Зачёты, лекции, тупые вопросы, не менее тупые ответы. Всё плыло перед глазами, как в густом тумане. Звуки доносились будто из-под воды. Я была физически здесь, но мой разум витал где-то далеко, в лабиринте собственного страха и безысходности.

И снова в «Майбах» и по главной площади с оркестром в «Евромед», где уже ждал отец.

Стеклянные двери, безупречно чистые полы, тихая, почти церковная атмосфера и запах денег, который слегка припорошили лимонной дезинфекцией. В холле, в кожаном кресле, за чашкой эспрессо, сидел он. Мой отец. Он отложил в сторону газету, и его ледяной взгляд безразлично мазнул по мне. Ни слова приветствия. Ни намёка на эмоции.

Он поднялся, кивнул администратору, и мы двинулись по длинному, стерильному коридору. Его шаги были чёткими и уверенными. Мои — неуверенными, будто я шла на эшафот. Каждая клеточка тела кричала о желании развернуться и бежать. Но куда? Прутья клетки были прочны. И, в конце концов, это было моё решение. Я сама вернулась домой. Светлый кабинет, заискивающий взгляд акушера-гинеколога.

— Стэфания Альбертовна, идите за ширму. Сначала осмотр, потом УЗИ и потом уже заполним документы. Вы согласны?

Подняв голову, срисовала имя на бейджике.

— Анна Сергеевна. Делайте то, что считаете нужным, только давайте побыстрее с этим закончим. — криво улыбнувшись, встала и прошла в соседнюю комнату. — Пап, ты тоже хочешь заглянуть или не будем шокировать тётю? — зло засмеялась я, растирая по щекам слёзы, костеря на чём свет стоит свой гормональный фон.

Осмотр длился минут десять. Всё это время я лежала, отвернувшись. Глядя в белую стенку, стараясь даже не думать ни о чём. Потом так же безучастно натянула форму и вышла из-за ширмы, проходя в кабинет и усаживаясь напротив врача.

— Ну что ж, пока всё хорошо. Проходите на кушеточку.

И всё по новой. Мне хотелось смеяться в голос, и я это сделаю. Потом, когда выясню всё. И начну… Я бросила на отца раздражённо-удовлетворительный взгляд. Начну. Уставившись в потолок, я лежала, стараясь дышать ровно, пока датчик УЗИ скользил по коже, оставляя холодные дорожки. Каждое слово врача било по натянутым струнам моих нервов. Какой-то театр абсурда.

— Состояние удовлетворительное. Шестнадцать недель. Развитие плода соответствует сроку, — бубнила, глядя в монитор, Анна Сергеевна. — Угрозы прерывания нет. Я не вижу ничего, что могло бы вызвать ваше беспокойство, Альберт Францевич, или тревогу будущей мамочки.

Она отложила датчик и повернулась к моему отцу, сидевшему в кожаном кресле, как тень отца Гамлета.

— Аборт? — жёстко спросил он.

— На таком сроке? Простите меня, конечно, но об аборте не может быть и речи. Только по жизненным показаниям матери, коих, повторюсь, нет.

Я видела, как пальцы отца, лежавшие на подлокотнике, сжались. Во всём этом идеальном виде, на витрине полного спокойствия и контроля, выбивалась одна единственная деталь, говорившая о том, что он в бешенстве, — это побелевшие костяшки пальцев. Он ждал совершенно другого. Он хотел убедиться в моей лжи. Увы и ах! Жрите, не обляпайтесь. Вердикта, дающего ему право стереть эту «ошибку», он не услышит.

— Поставьте её на учёт, — его голос прозвучал как удар хлыста, отсекая пространство для манёвра. — Здесь. Полное наблюдение. Отчёты — мне.

Врач кивнул, щёлкая мышью.

— Конечно. Данные вашей дочери уже внесены, а вот что касается данных отца…

— Ставьте прочерк! — рявкнул отец, медленно поднимаясь с кресла.

Для него в последнем акте этой пьесы ничего интересного, судя по всему, уже не было.

Он нехотя повернул ко мне голову.

— Я буду ждать тебя в машине. — сухо процедил он, разворачиваясь к дверям.

Он ждал, что я согнусь, сломаюсь, пробормочу какую-нибудь ложь или расплывусь в унизительных оправданиях под давлением его молчания.

Но что-то перещелкнулось внутри. Какая-то пружина, сжатая до предела, вдруг распрямилась с такой силой, что выжгла весь страх дотла.

Я подняла голову. Прямо. Высоко.

— Ну почему же прочерк. — криво улыбнувшись потянула я, вставая, поправляя юбку. — У моего ребёнка есть отец.

Я видела, что он застыл, а потом резко обернулся, встречая его взгляд без тени сомнения. В горле пересохло, но голос прозвучал чётко, громко и неумолимо, как приговор:

— Соболев. Даниил Владимирович.

Имя повисло в мгновенно сжавшемся воздухе, словно грохот выстрела.

Врач, набирающий данные в компьютер, лишь равнодушно кивнул.

— Так, Соболев Даниил Владимирович… — пробормотал он, сосредоточенно печатая. Эта фамилия не сказала ему ровным счётом ничего.

Но для моего отца она прозвучала как разорвавшаяся бомба.

Это был не просто шок. Это было потрясение. Я видела, как под идеально выбритой кожей его скулы задвигались, как сузились зрачки и задрожали крылья носа от резкого вдоха. Его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели. Лёд в его глазах дрогнул, а потом полыхнул так, что мне стало страшно. Всего на долю секунды, но страшно. Я увидела его потрясение, но что самое главное, я увидела его страх. Он знал Дана. Знал слишком хорошо, чтобы это было похоже на случайность.

Он не произнёс ни звука. Он не двинулся с места. Но от него, всегда такого холодного, невозмутимого, контролирующего всё и вся, шарахала такая неприкрытая мощная волна чистой, немой ярости, что воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, словно перед грозой.

Врач, закончив вводить все данные, подняла на него вопросительный взгляд, но, встретившись с этим ледяным адом, поспешно опустила глаза. Не желая быть втянутой в надвигающийся со скоростью астероида звездец.

Отец медленно подошёл к столу, вглядываясь в монитор, снова перевёл взгляд на меня, сжав зубы, чуть оскалившись. Каждое его движение было теперь обдуманным, взвешенным и оттого в тысячу раз более угрожающим.

— Оформите всё, — его голос был тише обычного, но в нём слышался скрежет стальных шестерёнок. — Если нужны будут дополнительные данные, я их вам передам. Лично!

И его взгляд, вернувшийся ко мне, был уже не просто взглядом хозяина на непокорную собственность. Это был взгляд человека, который только что осознал, что его дочь — не пешка. Он ещё не знал точно, кто я, но был уверен, что меня можно использовать в своих интересах. И война, которую он считал давно забытой, только что перешла на новый, совершенно непредвиденный для него виток. Интересно, почему он так удивился? Ярость вполне объяснима. А вот удивление? Даже шок?

Да что там случилось?

— На выход! — рявкнул он, — и в машину.

Пожав плечами, я встала, улыбнувшись врачу.

— Всего доброго, Анна Сергеевна. — пропела я, впервые почувствовав свою силу.

— Всего… доброго. — заикаясь прошептала она. Абсолютно не въезжая в то, что сейчас произошло в её кабинете.

А мне хотелось рассмеяться. Впервые за последние месяцы. Я сделала свой ход, наобум и попала в десятку.

Поэтому в машине я ничуть не удивилась его вопросу.

— Откуда ты его знаешь, дрянь?

Ммм… Серьёзно? И ты ждёшь, что я на него отвечу? Отвечу так, как ты этого хочешь? Лови.

— Он купил меня как шлюху. — опустив голову вниз, пожала плечами, разглядывая свои ногти так, словно от этого зависела вся моя жизнь, чувствуя, как отец буравит меня своими глазами, пытаясь прожечь во мне дыру. — В том самом баре, где я работала официанткой. На одну ночь.

Он усмехнулся. Резко подняв голову, взглянула ему прямо в глаза, улыбаясь самой противной улыбкой из своего арсенала.

— И да, он знал, кто я такая.

Упс-с-с…

— Немедленно в мой кабинет!

Его голос метался по огромному холлу. В него вплеталось дребезжание хрустальных подвесок на люстре, по которым волной прошёл грохот от захлопнувшихся дверей.

Я, вздёрнув подбородок, прошла на кухню и, достав из огромного двухстворчатого монстра бутылку минеральной воды, села за стол и припала к горлышку, делая большие шумные глотки. Я не комнатная собачка и не собираюсь по его требованию прыгать с тумбы на тумбу. Переломится. Выждав полчаса, вздохнула и медленно, нога за ногу, поднялась на второй этаж. Из-за дверей кабинета несся его голос. Жёсткий, резкий. — Выяснить всё! — Он с кем-то разговаривал по телефону. — Как это случилось? Почему мне не доложили об этом! Меня не волнуют ваши оправдания! Он жив, и я хочу знать, почему это произошло!

Я стояла ни жива ни мертва. Пальцы сжимали ручку до боли. Неужели то, о чём я и подумать не могла, могло быть правдой. А что это за правда, мне предстояло выяснить. И сейчас игра шла уже в открытую. Толкнув дверь, я переступила порог, встретив его ни черта не выражающий взгляд. — Я перезвоню! — Резко оборвав свой диалог, он бросил телефон на стол и отвалился на спинку кресла.

— Я слушаю тебя. — Сев в кресло, сложила на груди руки.

— Насколько я понимаю, ты считаешь себя хозяйкой положения. — Процедил отец.

Он даже не смотрел на меня. Его взгляд прошивал меня насквозь, словно я была прозрачной, пустым местом.

— Возможно…

— Так вот, это не так! — Оборвал меня он. — Ты идиотка, влезшая голой жопой в улей. Это не тебя поимели, это меня хотели поиметь, но он не учел только одного, что я просчитываю все ходы заранее.

— Да? — Хмыкнула я, подняв бровь. — И что же это за гениальный ход?

— Твой брак. Уже через неделю. А это... — Он кивнул головой в сторону моего живота. — Если ему нужен будет этот... — Я предупреждающе сдвинула брови. — Ребёнок, — Выплюнул он, скривив губы. — В чём я очень сомневаюсь, я воспользуюсь этим на все сто процентов, чтобы окончательно его уничтожить.

Неделя? Нет-нет-нет, этого мало! Я ни черта не успею сделать за это время. Я искренне рассчитывала на то, что до свадьбы века у меня будет хотя бы месяц!

— Неделя? — Выдохнула я, не успев взять себя в руки, открывшись на секунду. Но этого ему хватило.

— Неделя! Сегодня ужин. Завтра с утра заявление и пресса, а то, что ты беременна, ускорит процесс само по себе. Когда раздаёшь карты, будь уверена, что твой соперник может разыграть партию, даже имея на руках одного короля и две шестёрки. Завтра утром приедут снимать мерки.

Отец уехал, оставив за собой шлейф ледяной ярости и запах дорогого парфюма, смешанный с угрозой. Я сидела в своей комнате, обхватив колени, и пыталась осмыслить тот пиздец, в котором оказалась. Причём создав его своими же руками. Неделя. Всего неделя до того, как меня свяжут с ненормальным Арсом, помешанном на сексе, отбитом на всю голову. До того, как мой ребёнок станет разменной монетой в войне отца с Даниилом. Понять бы только, что это за война. Не зная правил, я не могла влиять ни на что! А уж тем более командовать парадом.

Мой план, зыбкий и отчаянный, рушился на глазах. Месяц — да, за месяц можно было что-то успеть, найти зацепку, хоть какие-нибудь ответы. Задать вопросы отцу в лоб? О да! Это было бы феерично.

«…- Папочка, а я твоя дочь?

— С какой целью интересуемся?

— Мне бы понять, не переспала ли я со своим родным братом…

Внимательный взгляд и контрольный в голову.

— Да, детка, это именно так. Ведь ты у меня круглая идиотка, так что живи теперь с этим. А твой маленький ублюдок — плод инцеста.

Аплодисменты. Занавес»

А всё почему? Да потому что отец обожает бить меня фейсом об тейбл. Расчётливо и методично. Раз за разом. И неважно: правда это или ложь. Главное, чтобы мне было больно, чтобы моя душа выворачивалась наизнанку.

И было бы у меня время, я бы сама до всего докопалась. Но неделя? Это был приговор.

Сжав зубы, я подошла к ноутбуку. Нужно было действовать. Что-то делать. Любой шаг, любая мелочь. Я открыла почту, механически просматривая входящие — реклама, рассылки от университета...

И вдруг моё сердце пропустило удар, а потом рванулось в бешеной скачке.

Отправитель: неизвестный

Тема: Ваш запрос

Текст письма был коротким, но это было именно то, чего я так ждала, даже особо уже не надеясь:

«Вы хотите узнать про историю, случившуюся двадцать лет назад. Я согласен с вами встретиться завтра вечером в кафе "Багратион". Приходите одна. Ваш отец ничего не должен знать»

Я перечитала. Ещё раз. И ещё. Кровь отхлынула от лица, оставив лёгкий звон в ушах. Кто это? Один из тех однокурсников, кому я рассылала отчаянные письма? Но как он нашёл эту почту? Я создавала её специально, она не была связана с моим именем.

«…Ваш отец ничего не должен знать»

Эта фраза была ключевой. Она означала, что этот человек понимал уровень риска. Что он боялся. Или был осторожен. Или это была ловушка, подстроенная моим отцом, который узнал, что я копошусь в его грязном белье.

Но какая разница? Это был шанс. Единственный просвет в кромешной тьме, что сгущалась вокруг. Завтра вечером. Кафе «Багратион». Публичное место. Вроде бы безопасно.

Мои пальцы зависли над клавиатурой. Ответить? Подтвердить? Но что, если это отслеживают? Что, если это провокация отца, проверка на лояльность?

Нет. Стиль не его. Он действовал бы напрямую, грубо, с давлением.

Я медленно выдохнула, закрыла ноутбук и откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Завтра. Всё решится завтра. Либо я получу ответы, которые помогут мне вырваться из этой паутины. Либо я окончательно в ней увязну. Но сидеть сложа руки я больше не могла.

Игра пошла в открытую. И теперь в ней появлялся новый, неизвестный игрок.

Ужин был изысканной пыткой. Всё в лучших традициях: дорого-богато. Каждое блюдо — шедевр кулинарного искусства, как и положено, чуть ли не таз чёрной икры, устрицы, трюфели. Ешь — не хочу, но каждый кусок вставал у меня в горле комом. Я еле сдерживалась, чтобы не встать из-за стола, громко при этом сказав, что меня блевать тянет. Причём не от того, что на столе, а от тех, кто за столом. Сидорчук-старший, Марк, — полная, расплывшаяся вширь версия своего сына, — говорил громко и много, в основном о деньгах и сделках. Его сын, Арсений, сидел напротив меня и не сводил с меня глаз. Взгляд у него был маслянистый, липкий, полный неприкрытого желания в самой его низменной форме. Он смотрел на меня как на вещь, которая уже принадлежит ему.

Отец, холодный и безупречный, вёл беседу, изредка вставляя точные, выверенные фразы. И тогда, в паузе, разливая в бокалы новый сорт какого-то, приобретённого за бешеные деньги, виски, он спокойно, будто сообщая о погоде, бросил в пространство:

— Кстати, пока не забыл. Свадьбу, полагаю, стоит поторопить. Марк, ты знаешь, как я веду бизнес. Никакого мелкого шрифта. И ты помнишь, что я сказал, что условия этого брака мною пересмотрены в твою пользу. Моя дочь беременна. — Его тяжёлый взгляд остановился на мне. — Да. Я понимаю, что это не очень приятная новость, — продолжил он после воцарившейся тишины. — Но… Что есть, то есть. Что-то предпринять, увы, уже поздно. Поэтому сразу после того, как ребёнок родится, моя дочь от него откажется.

Стеклянный звон ножа о тарелку разрезал тишину. Арсений поперхнулся виски, которое каплями разлетелось по столу, его лицо сначала покраснело, потом побелело от шока. Он уставился на меня, потом на отца, в его глазах бушевала буря из гнева, недоумения и... чего-то ещё, омерзительного и похотливого.

— Беременна...? — выдавил он, и по его лицу поползла медленная, мерзкая ухмылка. — Ну что ж... Это даже забавно. — Мужская потная рука накрыла моё колено под столом и с силой сжала.

Его взгляд снова полз ко мне, теперь уже откровенно блуждая по телу, останавливаясь на животе, и в нём читалось одно: «Всё равно ты теперь моя. И всё, что в тебе есть, тоже моё».

Меня затошнило по-настоящему. Не от токсикоза. От этой атмосферы всеобщей продажности, от этого взгляда, от осознания, что я — вещь, элемент торга. И всем участникам этого фарса на меня глубоко начхать. Захотелось уйти. Уйти немедленно.

— Прошу прощения, — голос мой прозвучал хрипло, я отодвинула стул. — Мне что-то нехорошо. Как правильно сказал мой отец, — натянуто улыбнулась я, — токсикоз — мерзкое зрелище.

Я вышла из столовой, не глядя ни на кого, и побрела в зимний сад, в тень огромных пальм, стараясь успокоить дрожь в руках. Я стояла, уставившись на тёмное окно, в котором отражалось моё бледное, искажённое отвращением лицо.

Шаги послышались через несколько минут. Тяжёлые, уверенные. Я не оборачивалась, зная, чьи они.

— Стефа, Стэээфаа... — его голос прозвучал прямо у моего уха, губы почти касались моей шеи. От него пахло терпким коньяком, потом и ещё чем-то тяжёлым, животным. — Сбежала от жениха? Нехорошо.

Его руки схватили меня за бёдра, прижимая к себе. Я почувствовала его возбуждение, и волна тошноты накатила с новой силой.

— Отвали! — я попыталась вырваться, но его хватка была как железные тиски.

— А что? — он прошипел, впиваясь губами в мою шею. — Тебе же нравится, когда жёстко? Твой любовник, он тебя что, по-другому имел? Ласково? — он грубо крутанул меня к себе. — Со мной так не будет. Ты должна привыкнуть. Ты теперь моя. И будешь делать то, что я тебе скажу, тем более сейчас.

Его рука полезла под мой свитер, к груди. В глазах потемнело от ярости и бессилия.

— Я сказала, пошёл на хер! — я рванулась изо всех сил, но он стиснул меня лишь сильнее, вдавливая в стекло.

И тогда в его глазах блеснуло то самое знакомое безумие, которое я видела в первую нашу встречу. То самое, что закончилось для него яичницей и звериным криком боли.

— Попробуй, сучка, — он хрипло рассмеялся. — Только тронь. И твой ублюдок останется без матери. Если ты думаешь, что твой отец дёрнется в твою сторону, забудь. Ты для него теперь порченный товар.

Его слова повисли в воздухе. Хотел сделать мне больно? Да ладно! Мне пофиг на всё, что считает мой отец. Я здесь только ради одного. Один вопрос, на который мне нужен один ответ. И если я его получу завтра, то сюда уже даже не вернусь.

Я не слышала, что говорил этот придурок, но отчётливо уловила, как щелкнул ключ в замке.

Дыхание Сидорчука-младшего стало хриплым и натужным, в глазах появился неприятный блеск, от которого по коже пробежал холодок.

— Арс… — потянула я, — тебе не надоело отгребать от меня? Это уже мазохизм какой-то.

Его дыхание стало ещё чаще, горячее.

— Не делай глупостей, Арс, — голос мой дрогнул, предательски выдавая страх. Попытавшись сделать ещё шаг назад, давая себе место для манёвра, ещё сильнее вжалась в прохладное стекло панорамного окна. Пути к отступлению не было.

— Глупостей? — он фыркнул, медленно приближаясь, как хищник, загоняющий добычу. — Я просто хочу познакомиться с будущей женой поближе. Узнать, что там мой папаша купил за такие бешеные деньги.

Его рука снова потянулась ко мне, на этот раз к лицу. Я отшатнулась, и затылком больно стукнулась о стекло. В глазах потемнело.

— Не трогай меня.

— А кто мне запретит? — он был уже в сантиметрах от меня, его тело прижимало меня к холодному стеклу. Запах его одеколона, алкоголя и пота забивал дыхание. — Он? — кивок в сторону столовой. — Да ему лишь бы сделка не сорвалась. Так что, считай, что мы тебя уже купили. Поэтому кончай ломаться, тем более, — он мерзко вытянул губы трубочкой, — насколько я понимаю, ты уже и не девственница. Или у тебя что, непорочное зачатье?

— Ну почему же непорочное, — господи, да когда же это всё закончится? — Очень даже и порочное. — Ох ты ж, меня, походу, опять накрыло. Иначе чем объяснить то, что я сделала в следующую секунду.

Оттолкнувшись руками от стекла, я, плавно покачивая бёдрами, подошла к нему, положила ладони на мужскую грудь и встала на цыпочки, касаясь губами его уха, тут же чувствуя его лапы на своей талии.

— И ты даже представить себе не сможешь, насколько оно было порочным… — прошептала я, мысленно уже себе салютуя.

Он рассмеялся, глупо и самодовольно, и в этот момент его рука опустилась ниже, сжимая мое бедро.

— Ты ещё не знаешь, что такое порок, сучка, — прошипел он, дёргая меня на себя. — Но я тебе покажу. Покажу, что у него нет границ. И начну это делать прямо сейчас.

И тут что-то во мне щёлкнуло. С противным, мерзким бздзыньком.

Я не стала бить его в пах. Арсюша был готов к этому. Вместо этого подняла ногу и со всей дури шарахнула каблуком по его дорогущим ботинкам, отшибая пальцы, вроде даже ломая их, и когда он взвыл от боли, отшатываясь от меня, догнала его нос своим кулаком.

Не ожидавший такого, он осел, как куль с мукой, зажимая шнобель ладонями. Воздух с шумом вырвался из его лёгких, он захрипел, глаза полезли на лоб от неожиданности и боли. Между пальцами струилась тёмно-красными потёками кровь.

— Упс... Неудобненько получилось, — прикрыв рот ладонью, хихикнула я, разворачиваясь, быстрыми шагами лавируя по искусно проложенным тропинкам летнего сада к выходу.

Пальцы скользнули по блестящей латунной ручке, я с силой дёрнула её на себя, вылетая из когда-то моего райского места, которое этот мудила только что испоганил подчистую.

— Ты... сука... - он хрипел позади меня, пытаясь выпрямиться.

Я уже была в коридоре. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Я не побежала. Я пошла. Чётко, ровно, высоко подняв голову, хотя ноги подкашивались. Я шла мимо двери в столовую, откуда доносились приглушённые голоса, и мне было плевать, что они подумают.

Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Тело трясло от выброса адреналина. Но внутри, сквозь страх и отвращение, пробивалось новое, незнакомое чувство. Не победа. Нет. Но и не поражение.

Я медленно, но верно приходила в себя после того, как Соболь меня растоптал. Я становилась собой. В квази-версии, но всё же. Завтра я поставлю отцу ультиматум. Завтра я обыграю его на его же поле.

Но завтра — это такое переменчивое слово. И я это поняла уже вечером, когда сидела напротив мужчины в «Багратионе». Я сразу поняла, кто это. Илья Нестеров. Однокурсник моего отца и отца Дана. Я видела его в выпускном альбоме, я прислала ему свою просьбу, даже не надеясь, что он откликнется. Но, однако же, вот вам, сидит напротив меня, внимательно изучая, как мужик вошь.

— Зимина, — протянул он. — Дочь. Кого из них? Алика или Володьки?

«Я сама хотела у вас это спросить, — мелькнула в моей голове. — И меня ой как волнует ответ на этот вопрос».

— Я дочь своего отца, — сухо ответила я, незаметно включая в сумочке диктофон.

— Зачем вам та история, барышня? — прищурился он.

— Мне очень нужно. И это... Позвольте, это останется моей тайной.

— Извольте. — пожав плечами, мужчина поднял руку, подзывая официанта. — Двойной американо. — и снова обернулся ко мне. — Так что конкретно вас интересует?

Дрожащей рукой вытянула из рюкзака фотографию и положила на стол перед собеседником.

— Всё, — припечатала, глядя ему в глаза.

— Всё... Хм... - он взял пожелтевший снимок и долго вглядывался в лица. Потом медленно, нехотя положил её обратно, накрывая ладонью, и прикрыл глаза. — Значит, всё. За всё, конечно, не ручаюсь. Не знаю, да и никто не знал. Уж очень они были странными, но что знаю, расскажу. Но вы же понимаете...

— Да-да, конечно, — спохватилась я, залезая в карман, доставая оттуда две купюры по пятьсот евро. — Я за всё заплачу.

— Не стоит, — криво ухмыльнулся мужчина. — Я вас прошу только об одном. Я не хочу, чтобы Зимин узнал, от кого именно вы получили эти сведения.

— Мы с отцом даже не разговариваем, — глухо прошептала я.

— Поверьте мне, — мужская рука накрыла мои пальцы, — это временное явление. Ваш отец любит вас, учитывая то, что вы ещё живы, несмотря ни на что. А его любовь, она такая же разрушительная, как и его ненависть. Две стороны одной медали.

Сжав зубы, я отвернулась к окну, чтобы скрыть задрожавший подбородок. Именно так... Разрушительная. До основания, до фундамента. Он понял меня с полуслова.

Нестеров сделал долгий глоток американо, потом достал пачку сигарет и, получив мое молчаливое разрешение, закурил. Его взгляд уплыл куда-то далеко, сквозь стекло, сквозь время.

— Это началось в начале двухтысячных, — его голос стал тише, повествовательным. — На первом курсе экономического факультета МГИМО, где учился твой отец, Альберт, Алик, как его все звали. Он был гением стратегии даже тогда. Всегда на два шага впереди. Он мог бы стать звездой универа, но... Он был слишком резким, слишком нетерпимым к чужим ошибкам. На втором в их группу вернулся восстановившийся Володя Соболев. Он был старше всех на восемь лет. Уже отслуживший, «чеченец», с орденами на груди и несколькими ранениями. — Нестеров сделал затяжку. — У него уже была семья. Жена Ольга, красавица, и сын Даниил, ему тогда лет пять было. Володька был полной противоположностью Альберту. Весёлый балагур. Красавец, герой. Всё сразу в одном флаконе. И по какой-то причине, никто даже не понял, как это произошло, но...

Он выпустил дым колечком, глядя на него.

— Они с Аликом быстро сошлись. Огонь и вода. Лёд и пламень. Володя — генератор безумных идей, бесшабашный, с харизмой, перед которой никто не мог устоять. Алик — холодный расчёт, логика, воплощение. В семье Соболевых были деньги и, что важнее всего, связи. Отец Володи — крупная шишка ещё с брежневских времён. Они с Аликом быстро начали своё дело, выкупили за копейки загибающийся горный разрез где-то на Урале. Раскрутились молниеносно. Но всё... — он сделал паузу, — всё изменилось на четвёртом... — он замялся, — нет, всё же на третьем, в середине, сразу перед Новым годом, когда к нам перевелась Галенька Звенигородцева. Дочь только что вернувшегося из-за границы дипломата. Хрупкая девушка с огромными глазами цвета балтийского янтаря. Она тогда свела с ума всех. — Мужчина бросил на меня изучающий взгляд. — Вы очень, очень на неё похожи, барышня.

Он снова посмотрел в окно, и его лицо стало печальным, сразу словно постарев.

— Она-то и стала яблоком раздора. Алик влюбился сразу, с первого взгляда. Для него это была не просто девушка. Это была цель, самый ценный приз. А Володя... — Нестеров горько усмехнулся. — Оказалось, они с Галей были знакомы ещё до его армии. Их семьи дружили. Как говорил Володька: «Он был её детской мечтой». И, судя по всему, старая искра... Она вспыхнула с новой, уничтожающей силой. Они пытались бороться с этим. Дружба, бизнес, семья... Но... - он развёл руками, — страсть, особенно запретная, всегда сильнее. Особенно когда в твоей жизни уже есть жена, ребёнок, а перед тобой — выросшая девчушка, ставшая невероятной красавицей, да ещё влюблённая в тебя.

Я слушала, затаив дыхание, полностью погрузившись в прошлое своих родителей. В этот любовный треугольник, который, как я теперь с ужасом понимала, был не началом красивой истории, а миной замедленного действия. Миной, которая сдетонировала двадцать лет спустя, и осколками которой оказались я и Даниил. Илья Нестеров рассказывал не просто студенческую драму. Он по кирпичику разбирал фундамент прошлого, которое грозило разрушить моё настоящее.

Нестеров сделал очередную затяжку, дым застилал его уставшее лицо, делая его черты призрачными.

— С той самой осени между ними пробежала чёрная кошка, — продолжил он монотонным голосом. — Никто точно не знал, что произошло. Ссора? Измена? Но их дружба, та самая, что казалась нерушимой, дала трещину. А потом и вовсе рухнула. Начался раздел бизнеса. И тут твой отец, Алик, показал своё истинное лицо.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось нечто вроде жутковатого уважения, смешанного с отвращением.

— Он провернул схему. Гениальную, простую и абсолютно беспроигрышную. Используя какие-то лазейки в их же уставных документах, которые, я подозреваю, он изначально составлял с прицелом на будущее, он выжил Володю из бизнеса. Тот отдал ему бизнес практически за копейки, оставив только долю в акциях. Соболев остался с многомиллионными долгами и уничтоженной репутацией, что было равносильно приговору. А Зимин стал единоличным владельцем контрольного пакета акций и хозяином горнодобывающей компании, уже тогда вышедшей на мировой рынок и приносившей миллионы.

Я слушала, и по спине бежали мурашки. Это был не просто деловой разрыв. Это было предательство.

— А моя мать? — тихо спросила я.

— Галя... — Нестеров горько усмехнулся. — К тому времени она уже была беременна. И, что всех тогда шокировало, она официально вышла замуж за Зимина. Все ждали, что разводиться будет Володя, бросит семью... Но нет. Получилось с точностью до наоборот. Твои родители расписались тихо, без лишнего шума. А через пару месяцев...

Он замолчал, затушил сигарету, его пальцы нервно постукивали по столу.

— А через пару месяцев случилась трагедия. Отголоски лихих девяностых ещё долго аукались. И это была одна из таких волн. Семью Соболевых... расстреляли. В их загородном доме. — Он посмотрел на меня, и в его глазах была та самая, давно застывшая боль. — Все. Жена Ольга. И... сын. Даниил. Мальчишке было всего девять лет. Говорили, его не пощадили, увидели, как он спустился со второго этажа на шум, и прямо сразу на лестнице — застрелили.

У меня перехватило дыхание. Я представила маленького мальчика с фотографии, того, что станет капитаном Соболем. И его смерть, которой, оказывается, не было.

— В СМИ, — продолжал Нестеров, понизив голос до шёпота, хотя вокруг никого не было, — написали, что погибли все. Что бандиты не оставили свидетелей. И все пальцы, конечно, сразу указали на Зимина. Слишком уж удобно: единственный соперник, деловой и личный, уничтожен, и ты получаешь его долю бизнеса, становясь полновластным хозяином. Согласно тем самым, хитро составленным документам, он унаследовал долю Володи. Миллиарды перетекли в его руки.

Он отпил остывший кофе, поморщился.

— Было следствие, конечно. Долгое, громкое. Но... связи у твоего отца уже были серьёзными. Или он был действительно чист. Или замел все следы так, что ничего не нашли. Прямых улик, связывающих его с убийством, не обнаружили. Дело замяли. Сошлись на версии заказного убийства со стороны конкурирующей группировки. Но осадочек, как говорится... — Он многозначительно посмотрел на меня. — Осадочек остался у всех, кто их знал. И у меня в том числе.

Я сидела, не в силах пошевелиться, пытаясь переварить услышанное. Мой отец... не просто жёсткий бизнесмен. Его подозревали в убийстве бывшего лучшего друга, компаньона, и его семьи. И в этом хаосе, среди трупов, каким-то чудом выжил один человек — Даниил. Спустя годы он вернулся. Не как призрак. Как мститель.

Илья Нестеров словно прочитал мои мысли.

— А теперь скажи мне, барышня, — его голос снова стал тихим и острым, — зачем вы решили залезть во всё это дерьмо? Случайность? — Он горько фыркнул. — Не верю. Так зачем?

— Это личное. — тихо прошептала я, протягивая руку, забирая фотографию.

— Личное... Поверьте мне. Всё, что мы когда-либо делаем в этой жизни, всё это — личное. Главное, правильно распорядиться этим личным, чтобы оно потом не стало общественным. Всего вам хорошего.

Он поднялся и ушёл, а я так и осталась сидеть за этим столиком, тупо глядя в окно, вообще не понимая, что мне делать с этой информацией. Я ждала ответов, а что получила? Ещё херову тучу вопросов, ответить на которые мне могли только два человека: мой отец и Дан. И если со вторым всё было понятно-непонятно, то с первым я могла торговаться, что и сделала этим же вечером в его кабинете.

— Что ты сказала? — прошипел отец, прожигая меня глазами.

Я сидела в его кабинете, как и вчера вечером, в том же самом кресле, сцепив в замок руки.

— Я сказала, что выйду замуж за твоего Сидорчука при условии, что ты мне расскажешь всё! Всё, что произошло двадцать лет назад между тобой, моей мамой и Со…

— Соплячка! — рявкнул он, медленно поднимаясь с кресла, упираясь кулаками в стол. — Ты ставишь мне условия?

— Да, — пожав плечами, подняла голову, не отводя взгляда, глядя на него в упор. — Это ты научил меня торговаться. Тебе нужен брак? Отлично. А мне нужны ответы! На каждый мой вопрос! И это справедливый обмен. Я прошу всего лишь прошлое, а ты забираешь у меня будущее. Сдаётся мне, что я даже продешевила!

— Тебя это не касается! — процедил он, но я увидела, как в его глазах появился страх. На секунду, но мне этого хватило. Неужели всё, что мне рассказал Нестеров, правда? Я даже не успела включить мозги, как вопрос уже прозвучал: — Это ты убил родителей Соболева?

Да что б меня! Я только что скинула козырь. Возможно, главный, вот так, запросто.

Тишина наступила мгновенно. Только его трассирующее дыхание и стук моего сердца в ушах. Вдоль позвоночника катилась ледяная капля пота.

— Ты что несёшь? Ты что себе позволяешь? — прошипел он. Его кулаки побелели. На виске нервно забилась жилка. Крылья носа раздувались. Он был в ярости. — Это не твоего ума дело! Не смей даже думать о том, что я мог! Что мог.

Внезапно он словно сдулся, оседая в кресло мешком. Закрыв лицо руками, он сидел неподвижно, а я... А я даже дышать боялась.

— Пошла отсюда вон! — низкий хрип, от которого меня сорвало с места, и я вылетела из его кабинета, громко хлопая дверью, несясь по коридору в свою комнату не оглядываясь.

Ни черта не понимая. Я слишком хорошо знала отца, я видела его потрясение, когда бросила ему в лицо это страшное обвинение, и я готова была поклясться, что слышала, как мне в спину полетели приглушённые рыдания.

Я захлопнула дверь своей комнаты, прислонилась к ней спиной и скатилась на пол. Сердце колотилось как сумасшедшее, в ушах стоял оглушительный гул. Я только что обвинила собственного отца в убийстве. И что я увидела в ответ? Не мгновенное, яростное отрицание. Не холодное презрение. Я увидела... потрясение. Боль. И тот самый, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый страх.

«Мог ли Нестеров солгать?»

Эта мысль гвоздём засела в мозгу. Но нет. Слишком много деталей, слишком живы были эмоции в его голосе. Он не лгал. Он рассказал свою правду. Правду, которая существовала для него, но вот была ли она той правдой, которая была на самом деле? Кто мне сказал. Откуда я была уверена, что всё произошло именно так? Только с его слов. А разве же это аргумент?

Я вскочила и начала методично нарезать круги по комнате, сгрызая ногти до мяса, расчёсывая себя в кровь. В голове крутились обрывки фраз, образы.

Он не сказал «нет». Он не сказал «да», что тоже логично, он сказал «не твоего ума дело». Он сказал «не смей думать, что я мог».

Это была защита. Не уход от ответа. А именно... Значит, его тогда подозревали, и мама... Могла ли она его винить в смерти своего любовника. И вообще. Откуда я вообще взяла, что они были любовниками. Мне это не известно, так же как и Нестерову. Даже если бы он сказал, что это так и было, а он не сказал, опять же откуда он мог это знать? Свечку держал? Да ну бред! И этот его срыв у отца, эта внезапная слабость... Рыдания? У отца? Я никогда не видела его плачущим. Никогда. Даже на похоронах матери он был холоден, ни слезинки. Он стоял над ямой, кидая землю, как каменное изваяние. Да, он пил потом неделю. Меня тогда ещё бабушка забрала, но когда мы вернулись... Я до сих пор помню тот запах. Удушливый, тяжёлый запах алкоголя, затхлости и мочи. И тогда ещё папины глаза. Они стали пустыми. В них больше не было жизни. Никогда.

Но вернёмся к нашим баранам. Что, если он не отдавал приказа? Что, если это был кто-то другой? Враги, конкуренты? А отец, он просто воспользовался ситуацией, обратив трагедию в свою пользу. Забрав бизнес, который и так должен был, скорее всего, достаться ему... Или... Не ему? Дан! Как сын Соболева, именно он должен был унаследовать акции своего отца, если это не было прописано в уставных документах, а вот что там было прописано?

— Да твою мать! — проныла я, обхватывая голову руками, уставившись на себя в зеркало.

Чем больше ответов... Ха! Да какие в жопу ответы? Догадки! Но даже после этих догадок вопросы множились в геометрической проекции. А как всё начиналось? Всего один вопрос: Дан мне брат или нет? А сейчас... Мама дорогая. Моя жизнь стала напоминать передачу «Что? Где? Когда?»

Я подошла к окну, пытаясь унять дрожь в руках, и уперлась лбом в холодное стекло. Ночь за окном была густой, непроглядной. С чёртовым моросящим дождём.

— Ненавижу дождь! — прошипела я, закрывая глаза, прислушиваясь к монотонному звуку падающей с неба воды, в который вплетался такой же монотонный рокот двигателя. Открыв глаза, я вглядывалась в кромешную тьму, задавая себе вопрос: «А почему не включены садовые фонари?» И тут движение внизу привлекло моё внимание.

Гаражные ворота медленно поднялись. Из них, с этим самым тихим рокотом двигателя, выкатился старый, тёмный Range Rover. Я замерла. Эту машину я не видела так давно. Я даже не знала, что она до сих пор была у отца. Да ещё и восстановленная. Отец пересел на бронированные Mercedes и Maybach сразу после...

...сразу после смерти матери. После той аварии. И он больше никогда не садился за руль. Никогда.

И вот сейчас он садился за руль этого старого внедорожника. Сам. Без водителя. Его профиль, освещённый приборной панелью, был резким и напряжённым. Машина плавно тронулась с места и растворилась в ночи.

Куда? Зачем? Почему именно сейчас, после нашего разговора? Почему на этой машине, которая была немым свидетелем того, самого страшного периода нашей жизни?

Ледяная уверенность сковала меня. Его отъезд — не случайность. Это было бегство. Бегство от моих вопросов. Бегство в то прошлое, которое он так яростно пытался похоронить. Или... встреча? С кем?

Я отшатнулась от окна. Внезапная догадка ударила с силой электрического разряда. А что, если он поехал к нему? К Даниилу? Чтобы предупредить? Чтобы договориться? Или... чтобы замкнуть круг, который они начали двадцать лет назад? Но ведь его нет в стране! Он уехал, значит, кто-то остался ещё!

Мир вокруг поплыл. Господи, да куда же я влезла? И чёрт меня дёрнул полезть в тот кабинет! Жила бы себе и жила. Ненавидела бы эту красивую сволочь и дальше. А сейчас? Вся жизнь кувырком, и я, с голой жопой, на карусели:

— … Карусель, карусель,

Начинает рассказ

Это радость, шутки и веселье,

Карусель, карусель —

Это праздник для нас!

Прокатись на нашей карусеееели... - тихо пропела я, прикрывая глаза, смахивая набежавшие слёзы.

— К чёрту! Не хочу! — зло прошипела я, подходя к кровати и бухаясь на неё спиной, пялясь в потолок.

«А дома никого нет» — мерзкий голосок где-то там, между извилиной. Единственной прямой.

— Заааткнись! — рявкнула я, переворачиваясь на живот, зарываясь лицом в подушку.

«А всё ушли, и ты осталась совсем одна» — продолжал он насиловать меня.

— Отвяжись! — схватив подушку, подняла её, как страус пряча голову, накрываясь ею.

«А в кабинете — сейф. И ты знаешь…»

— Ооо! — Взвыла я, садясь на кровати, удерживая на голове многострадальную подушку, глядя на себя в зеркало. Вот ведь, хренов Наполеон! — Я никуда не пойду! — рявкнула я своему отражению.

И что? Вот вам, пожалуйста, уже топаю по коридору, вслушиваясь в гулкое эхо своих же шагов, вздрагивая от каждого скрипа.

— И вот что тебе не сидится-то спокойно? — Бухтела я, открывая тяжёлую дверь, просачиваясь в кабинет, двигаясь в полной темноте.

Я стояла перед сейфом, и как идиотка, в очередной раз набирала заветную дату — день рождения мамы. Щелк. Щелк. Щелк. Тихий, но безжалостный отказ. Он сменил код. Конечно, сменил. После моего вчерашнего наезда и крайне нездорового любопытства, он не мог оставить всё как есть. А это значит… А это значит только одно: Там есть то, что мне нужно.

— Чёрт! — прошипела я, шарахнув по чёртовой железяке кулаком. Боль резко шарахнула по руке, притупляя чувство полного бессилия.

Я метнулась к его столу, начала лихорадочно рыться в ящиках. Блокноты, папки, дорогие ручки... Всё то же самое, что и в прошлый раз. Ни намёка, ни клочка бумаги с цифрами. Хотя на что я рассчитывала. Угу. Поменял пароль, написал чёрным маркером и в рамочку повесил. Ах да, ещё и надпись: «Дотя, полезешь в сейф, вот тебе новый пароль. И подпись: «Папулька»». Пффф, умереть не встать!

В голове крутились все возможные даты. День рождения отца? Слишком банально, он себя не считает центром вселенной, его эго другого рода. Годовщина компании? Не помню даже, когда они её основали. Дата их свадьбы с мамой? Возможно... Но после того, что я узнала, сомневалась, что он хранит её как святыню.

Я схватила со стола тяжелое бронзовое пресс-папье, готовая в ярости швырнуть её в стену, как вдруг...

М-м-м-м...

Глухой, нарастающий рокот двигателя. С улицы. Совсем близко.

Я застыла, сердце провалилось куда-то в пятки. Это был не обычный уличный шум. Этот звук я слышала меньше часа назад. Рокот старого Range Rover.

Он вернулся.

Паника, острая и леденящая, схватила меня за горло. Я метнулась к окну, едва не споткнувшись о ковёр, и краем глаза увидела, как фары выхватывают из тьмы мокрый асфальт подъездной аллеи. Машина.

Мне нужно было бежать. Сейчас же. Но ноги будто вросли в пол. Я стояла посреди его кабинета, как на плахе, с бьющимся в истерике сердцем, понимая, что меня сейчас поймают. Поймают на месте преступления. И тогда... Тогда всё.

Щелчок ключа в замке парадной двери внизу прозвучал как выстрел.

И тут в голове, словно вспышка, возникла дата. Не красивая, не памятная. Траурная. Та, что навсегда врезалась в память. Та, после которой он сломался. Та, после которой он перестал садиться за руль.

Дата смерти мамы.

Без единой секунды на раздумье я рванулась обратно к сейфу. Пальцы, дрожащие и непослушные, побежали по циферблату.

Щелк... щелк... щелк...

Шаги внизу. Тяжёлые, уверенные. Он уже в доме.

Последняя цифра. Я вдавила её, зажмурившись.

Раздался тихий, но такой желанный щелчок. Сейф был открыт.

Я дёрнула ручку, и массивная дверца отъехала в сторону, открывая содержимое. Но у меня не было ни секунды, чтобы его разглядеть. Шаги уже доносились с лестницы.

Захлопнув сейф, я пулей вылетела из кабинета, притворила дверь и, не дыша, прижалась к стене в тёмной нише коридора, как раз в тот момент, когда силуэт отца появился наверху лестницы. Он прошёл в свой кабинет мимо меня, даже не оглянувшись. Дверь закрылась.

Я стояла в темноте, прижимая к груди трясущиеся руки, слушая, как бешено колотится сердце. Я успела. Чудом. Но теперь я знала код. И я знала, что внутри сейфа лежат ответы. Оставалось только дождаться следующего шанса. Если он, конечно, будет.

— Стефания!

Рёв отца разнёсся по дому одновременно с грохотом двери, что, распахнувшись, шарахнулась о стену и отрикошетила обратно.

Я кубарем скатилась с кровати, очумело хлопая глазами, ни черта не соображая спросонья. Сфокусировав наконец взгляд на дверном проёме, нервно икнула. Ох ты ж, мать твою за ногу, похоже, я его всё-таки довела до ручки.

От его идеального образа не осталось ничего. Рубашка была помята и выпущена из-под ремня, брюки, всегда идеально отутюженные, были жёванными, галстук свободно болтался. Волосы всклочены, на щеках щетина, белки глаз кроваво-красные. Комната наполнилась спёртым алкогольным амбре. Он пил. И пил, судя по виду, всю ночь. Он такого себе не позволял со дня смерти мамы. И вот сейчас я наступила на старую мозоль, сорвав с неё пластырь, и сейчас пожинала плоды своей дурости. Хотя, а что я такого сделала?

— Живо в мой кабинет! — рявкнул отец, разворачиваясь, выходя из комнаты.

Вздохнув, встала с пола, куда так премиленько приземлилась, чуть не отбив булки.

— Ну что опять-то? — бубнила я, топая в кабинет, почёсывая отбитую Мадам Сижу и мучаясь тошнотой. — Ещё и день не начался. А я уже опять по уши в… Дерьмище! Твою мать!

Я стояла на пороге отцовского кабинета и чувствовала, как разгоняется пульс, как я потею и вот-вот грохнусь в обморок. Да что же я за дура-то?

Я не верила в то, что видели мои глаза, а видели они открытую дверцу сейфа. Сейфа!

Воздух перестал поступать в лёгкие. Он знает. Он знает, что я пыталась туда попасть. Я влипла по самые помидорки. Какого я его вчера не закрыла? Я уже включала блонди на автомате. Ага. Щас!

— Закрой дверь, — его голос был хриплым, пропитанным перегаром и яростью.

Я механически выполнила приказ, чувствуя, как дверная ручка становится скользкой от влаги моих ладоней.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты искала вчера? — он не поворачивался, глядя на открытый сейф. — Ты думаешь, я не чувствую, как ты копаешься в моём прошлом? Что ты искала, дрянь?

— Я... — голос мой сорвался.

— Молчать! — он резко обернулся. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль, ненависть и усталость. — Ты хочешь правды? Хочешь знать, какое чудовище твой отец?

Сердце ёкнуло и замерло.

— Какие ответы ты ищешь?

Он протянул руку и вытащил небольшую тетрадь. Старую, потрёпанную с синей обложкой.

— Это? Это… — хмыкнул он.

Я вообще не понимала, что он держит в руках.

— Конечно. — продолжал он. — Что же ещё? Но вот что я тебе скажу…

Он резко развернулся, оглядывая меня воспалёнными глазами. Мне на секунду стало реально страшно. До жути. Я его ещё никогда таким не видела. Отец был похож на смертельно раненного зверя, готового броситься и перегрызть горло своему обидчику. Именно сейчас я с отчётливой ясностью поняла, что он мог. Мог отдать приказ устранить всю семью Соболева-старшего, не пощадив никого.

— Папа, — прошептала я, инстинктивно делая шаг назад, упираясь спиной в дверь, закрывая живот руками, абсолютно неосознанно.

— Я никому его никогда не показывал. Никогда. Даже тогда, когда от этого зависела моя жизнь и свобода.

Он медленно подошёл к столу и тяжело опустился в кресло, положив на стол тетрадь. Сцепив руки в замок, он положил на них подбородок и посмотрел на меня.

Он сидел молча, и я чувствовала, что в этой ледяной тишине его взгляд раздавливает меня. Я задыхалась, меня трясло. Дыхание тяжелыми рваными рывками разрывало грудную клетку.

— Я не знаю… — выдавила я, нарушая эту удушающую неподвижность.

— Не знаешь. — Хриплый голос разрезал пространство тупым ножом. — Никто не знает. И никто не должен узнать. Это моё и её. Её дневник, единственное, что мне от неё осталось.

Если можно было услышать тоску, то именно сейчас я её услышала. Именно сейчас. Но она исчезла моментально, стоило ему только встать.

— Хорошо, — он медленно подошёл ко мне, и его дыхание, густое от алкоголя, обожгло моё лицо. — Ты его получишь. В день твоей свадьбы. После того, как произнесешь «да» в ЗАГСе. После того, как подпишешь все бумаги.

В его глазах не было ничего. Пустота. Чёрная, скулящая, затягивающая меня. А потом появился он. Внезапно. Холодный, безжалостный делец, заключающий сделку.

— Но это ещё не всё, — его губы растянулись в безрадостной улыбке. — Есть ещё одно маленькое условие.

Он остановил взгляд на моём животе. Он ещё ничего не сказал, но я уже вся сжалась в комок, чувствуя расползающийся ледяной ком.

— После свадьбы, — он произнёс слова чётко, разделяя их, словно вбивая гвозди, — ты немедленно напишешь заявление об отказе от родительских прав. И как только родишь… Ты забудешь об этом раз и навсегда.

Время остановилось. Звуки исчезли. В ушах зазвенело. Он не просто требовал моё будущее. Он требовал жизнь моего ребёнка. Того самого ребёнка, чьё сердце уже билось внутри меня.

— Нет... — это был даже не шёпот, а хриплый выдох.

— Либо ты выходишь за Сидорчука и отказываешься от ребёнка, либо ты никогда в жизни не прочтёшь ни строчки из того, что написала твоя мать, — его голос был стальным. — И не пытайся меня шантажировать. У меня достаточно рычагов, чтобы сделать твою жизнь адом, в сравнении с которым брак с Сидорчуком покажется курортом. Этот ребёнок никогда не узнает, кто его родители. Никогда.

Я смотрела на него, и всё внутри меня медленно умирало. Это был не ультиматум. Это был приговор. Он предлагал мне обменять прошлое моей матери на будущее моего собственного ребёнка. И он ждал, что я… Что? Откажусь? Он ждал этот ход, и я была уверена, что следующий его ход будет ещё чудовищнее. Но я — его дочь, и я тоже могу быть холодной стервой. Зимой! Грёбаной Зимой.

— Она... — я сглотнула ком в горле, пытаясь найти хоть какую-то щель в его броне. — Она бы тебя возненавидела за это.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически больно.

— Твоя мать, — прошипел он, — уже давно ничего не чувствует. А я... Я научился жить с этой ненавистью. С её и теперь с твоей. Решай.

Он повернулся и подошёл к окну. А я смотрела ему в спину, не понимая ровным счётом ничего. Да что там может быть такого, что всё пошло кувырком. Что наши натянутые с отцом отношения переросли в открытые боевые действия. И сейчас они достигли своего апогея. Мы уничтожали всё, что между нами было. Сжигали мосты, с наслаждением глядя на то, как обугленные брёвна летят в пропасть. А причина? А причина сейчас находилась так далеко. Что даже моя ненависть не могла до него дотянуться. Зачем я вообще тебя встретила? Зачем? Почему я сейчас ищу ответы на заданные тобой вопросы? Ответы, цена которых оказалась так немыслимо высока.

Наши мосты тлели, но жар от этого костра был ледяным. Я стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться, пытаясь удержать осколки своей разбивающейся реальности. Выбор между прошлым и будущим. Между правдой о мёртвой матери и жизнью нерождённого ребёнка. Какой бы я ни сделала выбор, часть меня умрёт навсегда. И он знал это. Он наслаждался этим. В этом и была его настоящая месть. Но я-то в чём виновата? Н-да, Стэфка, ничего нового. Все вокруг виноваты, кроме тебя. А ведь именно ты сунула палку в этот муравейник, чтобы потом обсосать её со всех сторон. Просто муравьиной жопки тебе явно не хватило. Вот теперь и жри. Набивай оскомину от застарелого яда.

В воздухе повисло молчание, густое, как смог, и такое же ядовитое. Я смотрела на его спину, на эту непробиваемую стену из амбиций, ненависти и старой боли. Внутри всё кричало. Кричало от ужаса, от бессилия, от лютой, животной ярости, что меня, мою жизнь и жизнь моего ребёнка оценили в старые, пожелтевшие страницы.

Но крик не вырвался. Где-то в глубине, сквозь онемение, включился тот самый холодный, расчётливый механизм, который я унаследовала от него. Выжить. Любой ценой.

— Хорошо, — мой голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Я согласна.

Он не обернулся. Лишь его плечи чуть заметно вздрогнули. Не от удивления. От удовлетворения. Он победил.

— Умная девочка, — бросил он через плечо, и в этих словах было столько презрительного торжества, что мне снова стало физически плохо.

Я развернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Не пошатнулась. Я прошла по коридору ровным, механическим шагом, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то каменеет. Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

И только тогда я позволила себе рухнуть. Не на кровать, а на пол, в самый угол, прижавшись лбом к холодной стене. Рыдания подступили к горлу едким комом, но я их не выпустила. Я сжала зубы до хруста, впиваясь пальцами в ковёр, пока суставы не побелели.

Согласна.

Я сейчас продала своего ребёнка. Продала за возможность заглянуть в душу мёртвой женщины и, возможно, найти там оправдание для монстра, которого называла отцом.

Но вместе с отчаянием, медленно, как яд, по венам растекалась новая, чёрная энергия. Ярость. Не истеричная, не слепая. Холодная, острая, как бритва. Он думал, что сломал меня. Он думал, что поставил на колени.

Ошибка.

Он всего лишь показал мне цену. Цену правды. Цену жизни. И теперь, зная её, я могла играть. Не как жертва, а как равный игрок на этой сцене, где жизнь разыгрывала свой фарс, а я была его главной героиней. ГГ, мать её.

Я подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слёз не было. Была только сухая, обжигающая ненависть и ледяная решимость.

Он получит свою свадьбу. Он получит мою подпись на тех бумагах, которые захочет. Но ребёнок... Мой ребёнок... Он никогда не узнает о нём. Я спрячу его. Украду, как вор, вырву из его цепких лап, даже если для этого мне придётся сжечь дотла весь этот проклятый дом вместе со всеми его тайнами.

Он хочет войну? Хорошо. Но теперь я знала правила. И первое правило — не оставаться в долгу. Он потребовал у меня жизнь. Я отниму у него всё. Его империю. Его репутацию. Его драгоценное прошлое. Я буду копаться в нём, как маргинал в мусорном баке, до самого дна, пока не найду тот самый единственный кирпич, на котором всё держится, и не вышвырну из темных лабиринтов его души последнего скелета, которого он так прячет.

Медленно поднявшись с пола, я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня не сломленная девчонка. Смотрела женщина с глазами цвета стоячего болота и с сердцем, превратившимся в лёд. Он разбудил во мне Зиму. И теперь ему предстояло иметь дело с ней. Каждая его ошибка отныне будет фатальна. А я не собиралась ошибаться.

Подготовка к свадьбе. Для кого-то это праздник, полный счастливых слёз, будущих надежд и радости. А для меня — это бесконечный фарс, который всё никак не заканчивался. Я уже валилась с ног. Весь день на ногах, благо хоть токсикоз наконец закончился. Почти… Я вздохнула и снова склонилась над унитазом. В очередной раз думая о паскудстве жизни. Почему у всех нормальных баб он к двенадцати неделям заканчивается, а у меня только разгоняется?

Через полчаса примерка, а я ни петь, ни рисовать.

— Да чтоб тебя, товааарищ капитааан! — Костерила я единственного человека, который был виноват во всём этом кошмаре.

— Стефания Альбертовна, к вам Татьяна Люблинская.

Сердце ёкнуло, забилось чаще. Я резко вскинула голову, тут же почувствовав, как земля уплывает из-под ног, и икнула. Татка! Господи, как давно я её не видела! Мы даже не созванивались в последнее время, каждая была поглощена своим личным адом. И вот сейчас она приехала. А я… А я даже не знала, что ей сказать. Как объяснить этот абсурд, в который превратилась моя жизнь? Как рассказать о своей беременности и о тех мыслях, страхах, что не дают мне даже на минуту забыть о том, какая я непроходимая дура. Как мне скрыть эту пустоту в глазах, прочно поселившуюся в них и смотрящую на меня из зеркального отражения.

— Спасибо. Проводите её в мою комнату и скажите, что сейчас выйду. — выдавила я, с трудом поднимаясь с колен и споласкивая лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными глазами.

Через пару минут дверь открылась, и на пороге возникла Танька. Такая же яркая и до жути беременная. Её живот был настолько огромен, что я икнула. И свободное платье на ней лишь ещё больше подчеркивало её положение, хотя, ну, по определению, должно было вроде как и скрывать. Татка-телепузик.

— Вот, смотри… — прошипела я сама себе, мысленно рисуя себя через четыре месяца. — Смотри, дура-дурацкая, скоро и ты будешь напоминать глобус на ножках.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга — две будущие матери, две разбитые жизни. Как так получилось? Да хрен знает. И ведь как всё начиналось, во всяком случае у меня. Наивные глупые мечты вчерашней школьницы.

— Ну, привет, — хрипло проговорила я первая.

— Привет, Стэф, — она неуверенно улыбнулась, и в её глазах я увидела ту же усталость, то же напряжение, что и в моих.

Взгляд, наполненный болью, и пропасть, которую каждая из нас боялась переступить. Разговор ни о чём. Сначала осторожный, о пустяках: погода, планы на будущее. Но за ним сквозило что-то невысказанное, какая-то стена. Смешно.

— Ты изменилась. — Грустно улыбнулась она.

— Да. — Я даже не смотрела ей в глаза. — Так же, как и ты. — Рука легла на живот, ещё совсем плоский.

— Стэф?

Я подняла глаза и первый раз взглянула на неё. Мне нужно было с кем-то поговорить, поделиться своей болью и, наверно, всё же радостью.

— Угу… — Смущённая улыбка и слеза, которая, не удержавшись, потекла по щеке.

— Ты… Ты что?.. Ты беременна? — выдохнула Верещага, оглядывая меня с головы до ног. — Как?

— Наверно так же, как и ты. — Тихо ответила я, отворачиваясь к окну. — Этот процесс, судя по всему, всё-таки передаётся воздушно-капельным путём, а всё остальное придумали мужики, чтобы залезть к нам между ног. — Хмыкнула я. — А ты... — Я сделала глоток воды, собираясь с духом. — Ты так и не сказала. Кто... отец? Тот самый «разок и забыли»?

Танька замерла. Её улыбка медленно сползла с лица, как маска. Она опустила взгляд в свою чашку, её пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.

— Тань? — тихо позвала я.

Она резко встала, словно её ударило током.

— Прости, мне... нужно проветриться.

Она вышла на балкон, оставив стеклянную дверь приоткрытой. Я видела её спину — напряжённую, неподвижную. Она стояла, уставившись в осенний сад, где с деревьев облетали последние листья, и её плечи были неестественно прямыми. Это была не просто задумчивость. Это была боль. Глубокая, запрятанная так далеко, что даже дышать от неё было трудно.

Я подошла к двери, не решаясь войти.

— Танька, что случилось?

Она не обернулась.

— Я же сказала. Один раз. И забыли. Он... Он не имеет значения. — Глухой, безразличный голос, но наполненный такой болью, что я вздрогнула.

В этой фразе было столько муки, отчаяния, чего-то такого, что мне вдруг стало холодно, и по моей спине пробежали мурашки. Она не забыла. Она хранила образ этого человека, отца своего ребёнка, и это было для неё так же тяжело, как и для меня. Это был её секрет. И этот секрет был таким же тяжёлым и опасным, как и мой.

Я смотрела на её застывшую фигуру и понимала — мы обе оказались в ловушке. И ключи от наших клеток держали мужчины, чьи имена мы боялись произносить вслух. Только если мой тюремщик был мне известен, то её... Её тюремщик был тенью. И от этого было ещё страшнее.

— Давай не будем обо мне. Пожалуйста. — прошептала она, поворачивая голову, бросая на меня взгляд раненого животного. По её щекам катились слёзы.

— Тат… — выдохнула я, подходя к ней, обнимая её руками. — Ну прости ты меня… Несу хрень всякую. Лезу, куда не надо, а у самой в жизни чёрт ногу сломит.

Она мягко высвободилась из объятий и посмотрела на меня. В её глазах уже не было той ледяной стены, только усталое участие.

— А что у тебя, Стэф? — тихо спросила она. — Кто он? Что за человек, который... — Она кивнула на мой живот. — Виноват во всей этой заеботине?

И всё. Все плотины, которые я так тщательно выстраивала все эти недели, рухнули в одно мгновение. Слёзы хлынули ручьём, горькие, солёные, душащие. Я снова стала той самой глупой, наивной девочкой, которую так легко было обмануть.

— Он... — Я захлёбывалась словами, рыдания разрывали грудь. — Он был... таким. Таким, каким я всегда мечтала. Сильным, опасным, смешным. Он смотрел на меня, и я забывала, как дышать. Я влюбилась, Тань. Влюбилась так, что готова была сгореть. А он... — Я сжала кулаки, пытаясь выдавить из себя ненависть, но сквозь неё прорывалась та самая, проклятая, невыносимая боль. — А он бросил меня. Как последнюю шлюшку. Оказалось, он поспорил, что трахнет меня за неделю. И выиграл.

Я почти кричала, задыхаясь, выплёскивая наружу весь свой стыд, всю свою унизительную боль.

— И я не знаю... Не знаю, откуда он взялся в моей жизни! Мне кажется, он всё подстроил! Всё было ложью! Каждое слово, каждый взгляд! — Я схватилась за голову. — А самое страшное... самое страшное, Тань... — Мой голос сорвался до шёпота, полного животного ужаса. — Он может оказаться моим братом.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Танька застыла, её глаза расширились от шока.

— Что? — Это было даже не слово, а выдох.

— Они все знали друг друга! — Я заломила руки, снова начиная метаться по балкону. — Мой отец, его отец и моя мать! Они были друзьями, а потом... Потом что-то случилось! Его родителей убили, а моего отца подозревали! И Дан... Он появился ниоткуда, он подошёл ко мне, он втёрся в доверие... Зачем? Чтобы отомстить? Чтобы доказать, что мой отец — убийца? Или... Или мы с ним... Я не могла даже договорить, меня снова затошнило от ужаса.

— И теперь, — я беззвучно засмеялась, смех колом встал в горле, царапая его, раздирая до боли. — Теперь я беременна. Тань! — Я взглянула в её глаза, ища ответы на свои вопросы. — Танечка, я ношу ребёнка. Ребёнка человека, который, возможно, мой брат, человека, который меня ненавидит. А я... Я его до сих пор люблю. Ненавижу и люблю так, что умираю каждый день. И я не знаю, что делать.

Я стояла, трясясь, и смотрела на Таньку, ища в её глазах хоть каплю понимания, хоть намёк на то, что я не схожу с ума. Что этот кошмар реален.

Ноги подкосились, и я упала на колени, спрятав лицо в ладонях. Моё тело тряслось от рыданий. Мне было физически больно. Эта боль выкручивала меня. Выжимала, раздавливала. Даже признавшись, я не почувствовала облегчения. Я всего лишь разделила свою ношу с ней. Вся моя гордость, всё моё упрямство растворились в этом признании. Я была просто несчастной, запуганной девчонкой, заложницей чужих войн и старых грехов. И единственным человеком, который мог понять эту боль, оказалась Танька, чья тайна, я чувствовала, была ничуть не легче моей.

— То есть... — Она подошла к окну и упёрлась лбом в стекло. — Ты хочешь сказать... Охереть! Я вот вообще не понимаю, на кой хер ты всё это затеяла? Ведь можно было проще. — Она обернулась. — Пошла, сдала анализы, убедилась, что это так... Ну или не так, а потом...

— А что потом, Тань? — всхлипнула я, смахивая слёзы. — Ты знаешь, как это стыдно? — Прикусив губы, отвернулась, вспоминая взгляд врачихи, когда я ей сказала, что, возможно, беременна от родного брата. Её презрительно поджатые губы и липкий взгляд, скользнувший по мне. — Я не могу. Вот оно, лежит направление. Я даже позвонила, пытаясь записаться. Очередь, и это платно, на месяц вперёд, и делают ещё недели две. Да я с ума сойду, пока дождусь!

— А сейчас ты, пиздец, какая спокойная? Так губы трясутся, от спокойствия... — Хмыкнула она, подходя и медленно, чуть морщась, опустилась рядом со мной на пол. — что просто ахтунг.

— Тань, проехали. — выдохнула я, — А у тебя-то как? Вроде уж пора?

— Даже не начинай! — простонала Танька, — Трындец, мы уже все сроки профукали, Стэф... — Вздохнула она, кладя руку на живот. — Уже сорок первая неделя, а он даже чемоданы не собирает... У меня такое ощущение, что он собирается сидеть во мне до совершеннолетия, пока уже ноги из...

— Тааань... — Хихикнула я, представляя себе это зрелище.

— Не, ну а что? Так... — Она снова подняла на меня глаза. — А к отцу ты на кой хер вернулась? С его маниакальным желанием выдать тебя замуж за больного ублюдка?

— Мне нужно было время. — Буркнула я. — Есть ещё кое-что, о чём я пока не могу тебе рассказать, и для того, чтобы разобраться в этом дерьме, мне нужно время, Тань. И я его получила.

— Не велика цена-то? — Вздёрнула она бровь.

— Цена? — Я улыбнулась, накрывая живот ладонью, тут же чувствуя лёгкий толчок. — В самый раз, тем более... тем более я не собираюсь её платить. Время я получила, а там... Никто не знает, что случится завтра, не говоря уже через четыре месяца. К тому времени ни меня, ни моего ребёнка тут уже не будет. Тем более... — Я опустила голову, вспоминая разговор, случайной свидетельницей которого я стала.

Отец с Ситдорчуком старшим сидел в кабинете.

— Ты дал мне слово, что она сразу покинет страну и Арс увезёт её так, чтобы никто не нашёл, Марк. — Глухо сказал отец.

— Я не отказываюсь от своих слов. На следующий день после свадьбы они должны будут уехать. Но... Зимин, твоя дочь беременна. И мне очень бы хотелось знать от кого?

— Это неважно! — Отрубил отец. — Она родит и откажется от ребёнка. И я его заберу. Она никогда не узнает, что с ним случилось и где он. Главное, увезите её отсюда! И приструни Арса! Если он её...

Дальше я уже даже слушать не стала, тем более, что по ступенькам поднималась экономка, и я очень не хотела быть пойманной за подслушиванием.

— Так что... — Упрямо повторила я. — Мне нужно было время, и я его получила. А со всем остальным... Со всем остальным я разберусь сама.

— Ты знаешь, что ты ненормальная? — Татка протянула руки и накрыла мои ладони.

— Знаю... — Я прикусила губы. — Но давай всё это спишем на энцефалопатию беременных.

— Да ладно! — Звонко засмеялась Татка. — Даже так?

— Угу. — Кивнув головой, вздохнула, надеясь, что я всё сделала правильно.

Сколько мы так просидели? Хрен знает. Мы плакали, кляли свою жизнь, не понимая, как и почему мы оказались в этой точке, пока в мою дверь не постучали.

— Стефания Альбертовна, к вам стилист с помощниками. Они принесли на примерку свадебное платье.

— Спасибо. Пусть поднимется. — Вставая с кресла, я всхлипнула, смахнув со щёк текущие слезы.

— Стэээф? — протянула Татка своим фирменным голосом: «какого хрена происходит?» — Ты реально сделаешь это?

— Тат, даже не спрашивай. — Усмехнулась я. — Не поверишь, я в это дерьмище сама свою шею засунула, как в петлю. А отец только радостно узелки завязывает и смотрит, как я в ней болтаюсь. Так что, увы и ах.

— Стоп! — Она замотала головой и вытянула вперёд руку. — В смысле отец? Ты мне сейчас говоришь о том, что это его такой раззвездатый план?

— Угу. Именно его, и ты знаешь за кого.

Она внимательно посмотрела на меня, прищурив глаза.

— Ну нееет... — Вы видели когда-нибудь ехидну в ярости? Я тоже нет, вот до этого самого момента... — Только не говори мне, что это тот самый больной ублюдок, который тебя лапал в сортире. Я думала, что ты пошутила.

— Именно. — Кивнула я. — И у меня нет выхода, мне нужно найти ответы на все свои вопросы. Так что, как ты понимаешь, какие уж тут шутки. Тем более, я ещё хочу выяснить... Тат, у моего отца новая любовница. — Выдохнула я. — И я должна узнать, кто она.

Я даже не обратила внимания на внезапную тишину, на то, что в воздухе появилось напряжение. Искрящееся, оставляющее после себя озон. Что Танька вдруг побелела, её губы затряслись, а дыхание рваными рывками с шумом вырывалось из лёгких. Я ничего этого не заметила, пока бегала по комнате, нарезая круги, как курица с отрубленной головой. А когда я всё-таки остановилась, чтобы отдышаться и смахнуть с лица прилипшие к щекам волосы, двери уже открылись, и в комнате начался ад, с примеркой, криками, моим воем и Таткиным чуть нервным смехом. Я бесилась, Татка злилась, стилист ругался, его взмыленные помощницы ныкались по углам.

И так теперь проходил каждый мой день. Изо дня в день, с утра и до вечера в чёртовом бесконечном беличьем колесе. Я утром уезжала в академию. Потом домой, где снова примерки, живот то начинал расти, что вызывало бурю негодования у супер-пуперного кутюрье, которому снова и снова приходилось подшивать, надстрачивать и менять свой шедевр.

А потом приезжала Татка, которая теперь торчала у нас безвылазно, и мы с ней до глубокой ночи продумывали варианты. Как мне вырваться из этого ада. А потом, когда её машина исчезала за воротами, я снова ползла в библиотеку, выискивая там ещё хоть что-то, с упорством ослицы перелистывая каждую книгу, копаясь в каждом ящике, выискивая второе дно. Потому что сейф отца оказался пуст. А я ведь в него залезла через два дня после нашего скандала и что? А ни хрена и вяленная вобла! Он оказался абсолютно пуст. В нём не было ровным счётом ничего.

Отец думал, что обыграл меня, оставляя мне только одно, выполнить все условия нашей с ним договорённости, а потом исчезнуть. Исчезнуть из его жизни навсегда. Со всеми ответами, чтобы не осталось ни одной тени ни в одном углу.

Снова и снова, до тошноты, до полного отупения, лишь бы не думать ни о чём. Лишь бы забыть. До самого дня свадьбы. Не сорваться в пропасть, удержаться на самом её краю, мне помогала только вера в то, что отец сдержит своё обещание, данное мне. Но до этого у меня был ещё один день. Двадцать пятое ноября.

Меня колотило от ужаса. Выворачивало от самой идеи того, что я должна была сделать. В моей голове это не укладывалось до сих пор: как я переживу всё это? Как я вообще смогу жить после этого? Смогу ли я сделать так, чтобы он даже не прикоснулся ко мне? Две пачки снотворного и ещё какая-то хрень, про которую Татка сказала: «Стоять не будет, как не шевели». Я знала, что куплены билеты на самолёт. Так что… Первую ночь мы точно будем в небе, а там… А там мне будет по хрен. По месту разберёмся.

Утро двадцать пятого ноября.

Ночью выпал снег. Я не спала, ходила из угла в угол. Уже вымотанная в ноль. У меня не осталось сил ни любить, ни ненавидеть. Как, оказывается, легко можно убить душу. Всего лишь холодом. Всего лишь молчанием. И окончательно добить безразличием.

Стоя у окна, я смотрела на то, как с неба, чёрного, как моя душа, сорвались первые снежинки. Как снегопад постепенно набирал силу, превращаясь в плотную снежную пелену. Он словно ставил окончательную точку после моего лета, полного счастья и горя, после моей осени, полной слёз и отчаяния. И вот сейчас всё это заметал, прятал плотный слой снега.

— Мама найдёт выход, маленький мой. — Шептала я сквозь слезы, касаясь живота дрожащими пальцами. — Мне нужно это сделать. Я хочу, чтобы у нас с тобой в будущем не было ни одной тени прошлого. Как только мама всё узнает, мы с тобой уйдём из этого мавзолея, в котором никогда не было счастья.

И до самого утра. Я боялась закрыть глаза, боялась, что мне не хватит этих минут. И всё ещё пыталась найти ему оправдания. Почему он это делает? Что же такого произошло тогда, что я вынуждена заплатить такую цену? Я встречала утро уже полностью одетая, готовая встретить этот день. Свадебное платье висело в углу белым саваном. Оставалось всего два дня. Два дня. И мне нужно, собрав последние силы, прожить их и не свихнуться окончательно.

Морозный туман за окном машины был густым и непроглядным, словно сама природа отказывалась видеть то, что должно было случиться. Я сидела на заднем сиденье рядом с отцом, и между нами пропастью зияла пустота, холодная и безмолвная, как могила. Мы не разговаривали. Не было нужды. Всё было решено.

Я смотрела на проплывающие мимо силуэты домов и голые ветки деревьев, но не видела их. Перед глазами стояло одно: безликий кабинет юриста и лист бумаги, который я должна подписать. Бумага, которая перережет последнюю нить. Не между мной и отцом — эту нить он разорвал давно. Между мной и тем, кто жил внутри.

«...об отказе от родительских прав... согласна передать ребёнка после родов... обязуется никогда не разыскивать... не устанавливать контакт...»

Каждое слово из проекта документа, который он показал мне накануне, прожигало мозг, как раскалённое железо. Это был не юридический термин. Это был смертный приговор, вынесенный моему собственному ребёнку. Его приговор. И я была палачом, который должен был поставить подпись.

Рука сама потянулась к животу, уже плотному, скрытому под толстым свитером. Там, под ладонью, тихо шевельнулось. Слабый, едва уловимый толчок. Первый. Не «бабочки», как пишут в дурацких книжках, а настоящий, уверенный удар. Жизнь. Он напоминал о себе. Просил защиты. А я везла его для того, чтобы разорвать самую главную связь, которая только может быть.

Горло сжал спазм. Я резко отвернулась к окну, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. Слёзы были непозволительной роскошью. Они были бы признанием слабости, боли, любви. А у меня не было права ни на что, кроме холодной, безжизненной покорности.

Держать себя! Держать, несмотря ни на что!

Отец сидел неподвижно, глядя перед собой. Его профиль был высечен из гранита. Ни тени сомнения. Ни искры чего-то человеческого. Он заключал сделку. Ликвидировал актив. Избавлялся от проблемы.

Машина остановилась. Я вздрогнула, словно от толчка. Мы приехали.

— Выходи, — его голос прозвучал ровно, без интонации.

Я медленно открыла дверь. Ноги были ватными. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог рассеять тяжёлую, сладковатую тошноту, подступающую к горлу.

Кабинет юриста был таким, каким я его и представляла: дорогая мебель, глянцевый пол, портреты важных людей на стенах. И запах. Запах дорогой бумаги, кожи и страха.

Юрист — подтянутый мужчина в идеальном костюме — встретил нас почтительным кивком. Вежливая маска, дорогая улыбка, автоматически выверенные движения. Идеальный спектакль. Он разыгрывал его сотни раз, для него это рутина. Копаться в грязи человеческой души. «Мерзкое занятие, но кто-то же должен копать могилы», — так всегда говорила Татка, когда делала что-то, чего не хотела.

На столе лежал один-единственный документ. С набранным текстом: обязательство сторон, взаимные договорённости и сроки их исполнений.

— Прошу вас. — Притворная улыбка адвоката и лёгкое движение руки. — Всё готово, Альберт Францевич, мы можем начинать.

— Стэф, — взгляд отца. И мне на какую-то долю секунды показалось, что в глубине его глаз что-то блеснуло. Но маска настолько быстро встала на место, что я вздохнула. Показалось…

— Я готова. — На выдохе твёрдо сказала я. Усаживаясь в кресло и беря в руки документы, пробегая по нему глазами.

— Стефания Альбертовна, вы подтверждаете, что действуете добровольно, без принуждения, и осознаёте все последствия данного решения? — его голос был гладким, как шёлк.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Голоса, как и сил, больше не было. Он застрял, встал колом где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, где кричало и билось в истерике что-то маленькое и беззащитное.

Адвокат протянул мне дорогую перьевую ручку. Она была тяжёлой и холодной, как оружие.

Я взяла её. Пальцы не слушались, дрожали. Я посмотрела на отца. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни победы. Ни удовлетворения. Просто... пустота. Как будто он подписывал отчёт о проделанной работе.

«Подпиши, и ты получишь дневник. Подпиши, и всё это закончится».

Сделка. Холодная и бездушная.

Но это не закончится. Это будет длиться вечно. Этот день. Этот кабинет. Холод ручки в пальцах. И этот тихий, предательский удар где-то внутри, словно прощание.

Я опустила взгляд на бумагу. Чёрные строчки расплывались перед глазами. Я сжала ручку так, что пальцы побелели.

И подписала.

Не своё имя. Я подписала чью-то смерть. Чью-то жизнь. Я поставила крест на самом дорогом, что у меня было. И даже не за правду. А за её призрак. За жалкую возможность заглянуть в душу мёртвой женщины, пока я сама убивала свою.

Я бросила ручку на стол. Звук отскочил от стен и замер в гробовой тишине.

— Всё в порядке, — сказал юрист. — Документ составлен и подписан.

Я не смотрела на него. Я смотрела в окно, на серое, безучастное небо. Всё внутри превратилось в лёд. Не было больше боли. Не было отчаяния. Была только чёрная, бездонная пустота. Я стала такой же, как он. Холодной. Пустой. Мёртвой.

Отец что-то сказал юристу, его голос донёсся до меня как сквозь вату. Потом его рука легла на мой локоть, ведя меня к выходу.

Я шла, не чувствуя ног. Внутри было тихо. Тот, кто стучался изнутри всего полчаса назад, затих. Смирился. Простил? Или просто... отступил, поняв, что защиты не будет.

Дверь в машину захлопнулась с гулким, резким звуком, заставив меня поморщиться, как от зубной боли. Мир за окном снова поплыл мимо. Но всё было по-другому. Он словно потерял краски, став чёрно-белым.

Я сидела и смотрела в никуда, в это чёрно-белое безмолвие, и где-то очень глубоко, под толщей льда, в которое превратилось моё сердце, медленно, мучительно умирала последняя часть меня. Та, что ещё могла любить. Та, что ещё могла чувствовать боль. Та, что была матерью. А ночью я мчалась в машине на окраину посёлка, к самому лесу.

Я не помнила дороги. Но неслась вперёд сквозь начинающуюся метель, рискуя слететь с дороги и завязнуть в этом ледяном белом плену. Но меня гнала вперёд потребность бежать. Бежать от того холодного кабинета, от взгляда отца, от себя самой — от той, что поставила подпись. Потому что боль и ярость выкручивали меня, выламывали каждую косточку, разрывали душу на куски, разметеливая их в бесконечности.

Снег хрустел под ногами, забивался в кроссовки, делая их неподъёмными снежными оковалками. Он забивался за воротник, рвал волосы и слепил глаза. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом морозный воздух, который обжигал лёгкие, но не мог спасти меня от жгущего яда, разъедающего меня изнутри.

Ветви деревьев хлестали по лицу, словно пытаясь остановить, образумить. Но я не останавливалась. Я бежала к единственному месту, где когда-то была счастлива. К старой охотничьей избушке на берегу ручья.

Вот и он, покосившийся сруб, почти невидимый под шапкой снега. Я толкнула скрипучую дверь и влетела внутрь, рухнув на колени на замшелый, пыльный пол. Запах старого дерева, влажной земли и... и чего-то ещё. Давно забытого. Счастья.

И тут меня накрыло.

Не рыдания. Не истерика. Волна воспоминаний, такая яркая и такая болезненная, что я согнулась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Мама. Она сидела на этом самом полу, на старой медвежьей шкуре возле камина, в котором трещали дрова. Танцующий огонь освещал её лицо, окрашивая её густые каштановые волосы огненно-красными бликами. А я, маленькая, устроилась у неё на коленях. За окном, так же, как и сейчас, выла метель, а она читала мне сказку. Не про злых колдунов и страшных драконов. Про добрых волшебниц, которые всегда приходят на помощь. Про принцев, которые находят своих принцесс не по размеру туфельки, а по свету в душе.

«И они жили долго и счастливо, моя радость, — её голос, тёплый и нежный, обволакивает меня. Мои глаза почти закрываются. На щеках играет румянец. — И у тебя всё будет хорошо. Ты вырастешь, встретишь своего принца, и он сделает тебя самой счастливой на свете».

Я верю. Я верю каждому её слову. Пахнет хлебом, который она испекла в русской печи, которую складывал папа, тогда ещё он был папой, а не отцом, и яблоками, привезёнными из города. Пахнет безопасностью. Пахнет любовью.

Слёзы хлынули ручьём, горячие, солёные, безнадёжные. Я сжимала руками живот, где тихо шевелилась новая жизнь, и рыдала, как тогда, в детстве, когда разбивала коленку. Но сейчас не было никого, кто бы прижал меня к груди и сказал, что всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Ложь. Всё было хуже некуда. Её принц, мой отец, оказался монстром. А мой... мой принц оказался подлецом, для которого я была только возможностью отомстить. И я, такая глупая, такая наивная, поверила в сказку. Я позволила ему втереться в доверие, позволила себе полюбить, а потом... потом подписала смертный приговор нашему ребёнку. За что? За жалкие клочки бумаги, за правду, которая, я теперь это понимала, уже ничего не изменит.

Кусая губы в кровь, я колотила кулаками по старому скрипучему полу, пытаясь заглушить боль внутри. Но она была сильнее. Она выла во мне, рвала на части, требовала ответа. Какой смысл теперь в этой правде? Что я скажу этому малышу, если... когда... мы уйдём? «Прости, я спасла нас, продав тебя за дневник твоей бабушки»?

Всё моё тело трясло от рыданий. Я лежала на холодном полу, эмоционально вымотанная, опустошённая, и смотрела в потолок, где плесень и паутина рисовали причудливые, уродливые узоры. Узоры моей жизни.

Снег за окном всё усиливался, заметая следы. Заметая прошлое. Но внутри ничего не заметало. Там оставалась жгучая, незаживающая рана. И тихий, предательский удар где-то в глубине — вечное напоминание о цене, которую я заплатила. Цене, которая оказалась дороже любой правды.

— Ненавижу!

Этот крик вырвался из самой глубины души, из того самого места, где когда-то жила вера, надежда и та самая, дурацкая, детская любовь. Он разорвал ледяную пелену молчания, сотряс стены старой избушки.

— НЕНАВИЖУ!

Каждого. Каждого, кто прикоснулся к моей жизни и оставил на ней грязный, липкий след. Отца, который превратил меня в разменную монету. И его... Дана. Человека, который подарил мне небо, а потом вырвал его с корнями, оставив после себя лишь выжженную пустыню.

Шатаясь, не видя ничего сквозь пелену слёз, я подошла к дальней стене, к тому самому растрескавшемуся бревну. Пальцы, дрожащие и непослушные, нашли знакомую щель. Я с силой дёрнула, и кусок гнилой древесины подался, открыв тайник. Наш с мамой. Тайник, о котором не знал никто.

Там лежал он. Старый, тяжёлый «Маузер С-96», завёрнутый в промасленную тряпку. Мама называла его «наш страж». Показывала мне, как его чистить, как заряжать. Говорила, что в жизни бывает всякое, и женщина должна уметь постоять за себя. Я смеялась тогда. Сейчас — нет.

Я вытащила его. Холод металла обжёг ладонь. Рядом лежала коробка с патронами, тускло поблёскивавшая в полумраке. Я, рыдая, размазывая слёзы по грязным щекам, на ощупь, по памяти, вставила обойму. Глухой, металлический щелчок.

Я вышла на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, слепя, обжигая кожу. Но я не чувствовала холода. Внутри горел ад.

Я подняла тяжёлый пистолет. Перед глазами, как призраки, вставали они.

ОТЕЦ. Стоит в своём кабинете, с холодными, пустыми глазами, протягивая мне ручку для подписи.

— За маму! — завыла я, и палец спустил курок.

Глухой хлопок, странно тихий в завывании ветра. Призрак отца разлетелся на тысячи снежинок.

ДАН. Стоит передо мной, с той своей хищной, обезоруживающей улыбкой. Смотрит так, будто я — всё, что у него есть.

— За меня! — крикнула я, и снова выстрел. — За то, что ушёл! За то, что бросил нас!

Его образ дрогнул и растаял в белой пелене, оставив после лишь горький привкус предательства и боли.

Я стреляла снова и снова. В Сидорчкуа. В адвоката. В каждого призрака, каждого демона, что терзал мою душу. Каждый выстрел был попыткой выжечь эту боль, выпустить наружу ту ярость, что разрывала меня изнутри.

Патроны кончились. Затвор встал на затворную задержку. Внезапно наступившая тишина оглушила. Снег падал на раскалённый ствол, шипя и испаряясь.

Всё. Пусто.

Ни облегчения. Ни торжества. Только всепоглощающая, давящая пустота. Ярость исчезла, она методично вылетела по кускам с каждой пулей, а боль... Боль осталась. Она была теперь тихой, глухой, вросшей в самое нутро.

Ноги подкосились. Я рухнула в снег, глубокий и холодный, как моё отчаяние. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев. Я лежала на спине, и снежинки падали на моё лицо, смешиваясь с горячими, бесполезными слезами. Они текли ручьями, беззвучные, горькие. Рыдания сдавили горло, волнами сотрясая всё тело, отдавая болезненными спазмами внизу живота.

Я проиграла. Не им. Себе. Той, что когда-то верила в сказки. Той, что была способна любить. Я стреляла в призраков, а убивала последние остатки себя. Теперь во мне не осталось ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только снег, холод и всепоглощающая, бесконечная усталость.

Нет больше девочки, так верившей в сказку. Теперь есть холодная сука, которая порвёт любого, кто встанет на её пути.

— Не бойся, маленький, — я медленно встала, смахивая слёзы, улыбаясь, вглядываясь в пустоту ночи. — Мама никому не даст тебя в обиду! Мы уничтожим их всех. До единого!

Рассвет

Уставилась на… Господи, что это такое? Я листала пожелтевшие страницы, вглядываясь в строчки. Ничего. Пустота. Полная абракадабра. Страницы были испещрены столбцами цифр, дат, фамилий, которые ничего мне не говорили. «Воронов», «Клыков», «Шершень». Между ними — странные значки, похожие на шифр: треугольники, перечёркнутые круги, стрелки.

Сердце, уже онемевшее, снова заныло от разочарования. Я ждала ответов. Ждала понять её, маму, её боль, её тайны. Что случилось тогда? Какая кошка пробежала между моим отцом и Соболевым? При чём здесь мама? А получила... какой-то шифрованный отчёт.

«Почему? — стучало в висках. — Почему ты это прятала? Что в этом такого страшного? Страшного настолько, что ты спрятала её там, где никто никогда и искать не будет».

Да я бы тоже её не заметила, если бы не отошла доска. Я уже положила ствол на место, когда увидела, что исчезла коробка с патронами. Я оглянулась. На столе её тоже не было, и тогда я сунула в нишу руку. Пальцы сразу провалились в отверстие, в которое упала коробка, именно там и лежала эта тетрадь.

Я вглядывалась в каракули, в цифры, пытаясь найти логику, ключ. Часы пролетели незаметно. Рассвет сменился хмурым утром. Голова раскалывалась от напряжения, глаза слипались.

«14.03.2003 — 500 — Воронов — Δ»

«22.07.2003 — 150 — Клыков — Ø»

«10.11.2003 — 750 — Шершень — →В.»

«U17 — 6-45»

Что это? Платежи? Даты? Коды операций? А эти значки? «Δ» — что, треугольник? «Ø» — перечёркнутый круг? «→» — стрелка? Что такое U17?

Я схватила карандаш и на чистом листе стала выписывать всё подряд, ища закономерности, ассоциации. Может, это географические обозначения? Или коды валют? Или... или что-то, связанное с отцом? С его бизнесом?

Мысли путались, усталость брала своё. Я уже почти готова была швырнуть эту чёртову тетрадь в стену, как мой взгляд упал на одну из последних записей.

«15.05.2004 — 0 — Соболь — †»

Дата. Ноль. Фамилия. И... крест. †. Символ смерти.

Дата была за месяц до той самой трагедии. До расстрела семьи Соболевых.

Кровь застыла в жилах. Я снова пролистала страницы назад, отыскивая другие упоминания этой фамилии. И нашла. Запись за год до этого.

«20.04.2003 — 200 — Соболь — ✓»

Галочка. Знак выполнения? Согласия?

Я откинулась на спинку стула, в глазах потемнело. Эта тетрадь... это не дневник. Это был учёт. Учёт чего-то тёмного. Опасного. И фамилия Соболь, фамилия отца Даниила, была вписана в эти колонки. Сначала с галочкой. Потом — с крестом.

Мама не просто знала о том, что происходит. Она это фиксировала. Она вела учёт. Но чему? Платежам? Заказам? Угрозам?

И самый главный, самый страшный вопрос: на чьей стороне она была? Была ли она жертвой, пытавшейся собрать улики? Или... соучастницей?

Я сидела и смотрела на эти беспощадные, бездушные строчки, и последние остатки той, детской иллюзии безоблачного счастья превратились в пепел. Холодный и мёртвый. Она оставила мне не утешение. Она оставила мне головоломку, разгадка которой могла оказаться смертельной. И я теперь была обязана её разгадать. Потому что иначе эта тайна поглотит и меня, и моего ребёнка, как поглотила её.

От моей прошлой жизни уже не осталось ничего. А новая, на пороге которой я сейчас стояла, напоминала бег по вертикали, и я могла сорваться в любую секунду.

Два дня в тумане. Я не хотела ни с кем разговаривать, никого видеть. Я сидела куклой, у которой вырвали душу, у окна, у окна и смотрела на проклятый снег, который так и сыпал. Он был анестезией моей боли. И только ночами, когда огромный дом погружался в гробовую тишину, я давала себе свободу. Я плакала. Навзрыд, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. А потом сидела над старой тетрадью, выискивая способы решения этой головоломки. Но чем дольше я сидела, тем чётче у меня было ощущение, что я бьюсь лбом в стену. Пока не свалилась в беспробудный сон, надеясь только на одно, что это последняя моя ночь в этом доме.

Глаз было не разлепить. Голова трещала, в животе всё скручивало в болезненный узел. А что у нас сегодня? Ах да! А сегодня у меня день свадьбы.

День, который должен был стать самым счастливым, а на деле превратился в похороны моей свободы. В сделку с совестью. Я стояла перед зеркалом в дурацком, невероятно дорогом платье, которое сковывало каждое движение, утягивая мой живот до боли. Белое кружево, жемчуг, фата... и внутри — сжавшийся в каменный комок страх и ярость. Всё было не так. Платье жалo, туфли натирали, а от запаха лака для волос снова подступала тошнота.

Танька суетилась рядом, поправляя складки, но её обычная болтливость куда-то испарилась. Вместо этого — напряжённое молчание и какая-то отстранённость. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Она уже родила. Прекрасного мальчугана почти под пять кило весом. Щекастый, вечно голодный крикун. Роды начались ещё две недели назад, её еле успели довезти до роддома, и сейчас тёмные тени под глазами и нервно сжатые губы говорили о том, что ей очень тяжело. Она постоянно тихонько постанывала и выгибалась, обхватывая поясницу двумя руками. И жаловалась на непобъёмную грудь, которая подтекала постоянно. Я уже в тысячный раз себе снова и снова задавала один и тот же вопрос: как? Как мы докатились с ней до такой жизни? Жизни, построенной на лжи?

— Всё, — она подошла к окну и выглянула во двор, — всё готово. — Её голос прозвучал неестественно бодро. — Машина подана.

Я кивнула, сделав последний глубокий вдох перед выходом на эшафот. Длинный, бесконечно длинный коридор, и каждый шаг гулким эхом по нервам. Я уже почти дошла до лестницы, ведущей вниз, к лимузину, к Арсению, к новой жизни в аду, как вдруг остановилась.

Дура, идиотка! Тетрадь! Я вчера так и оставила её на столе, перед компом.

— Тат, подожди меня, я быстро. — прошептала я, касаясь ладонью её плеча, разворачиваясь и быстрым шагом возвращаясь в комнату, проклиная путающееся между ногами платье.

— Стэф! В зеркало посмотри. Примета плохая! — Крикнула Танька мне в спину.

— Примета плохая! — шипела я, стиснув зубы, закрывая тетрадь и убирая её в свой тайник. — Куда уж хуже!

И снова по коридору, мечтая только об одном, чтобы этот день закончился. Чтобы я наконец оставила весь этот фарс позади. Я даже не поняла, почему пролетела мимо лестницы, почему пошла дальше, понимая свою ошибку уже почти у кабинета отца, разворачиваясь. Путаясь в платье и чуть не падая, в последний момент хватаясь за перила…

...когда до меня донеслись голоса. Из кабинета отца. Приглушённые, но настолько яростные, что даже сквозь толстую дверь чувствовалось напряжение.

Я замерла. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя недоброе.

— Уходи! — кричало внутри всё. — Просто разворачивайся и уходи! Что вы ещё не сказали друг другу?

Но, боже мой! Когда же я слушала свой голос? И я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги стали тяжёлыми, они словно налились свинцом. Я шла по коридору, и с каждым шагом голоса становились отчётливее. И с каждым шагом холод внутри разливался, накрывая меня с головой. Я узнала эти голоса. Мужчина и женщина за этими дверями. Два голоса, и каждый слишком узнаваем.

Её голос. Таньки. Но не тот, который я знала — весёлый, задорный. Это был сдавленный, дрожащий от ярости и боли шёпот, который я слышала лишь однажды — на балконе, когда она говорила об отце своего ребёнка.

И его голос. Отца. Жёсткий, холодный, с тем самым металлическим оттенком, который появлялся, когда он был вне себя.

Нет. Не может быть. Это паранойя. Усталость.

Я была уже у самой двери. Рука сама потянулась к ручке, но не стала её открывать. Я прильнула к щели, затаив дыхание.

—...никогда не прощу тебе этого! — это была Танька, её голос сорвался на крик. — Ты использовал меня! Ты знал!

— Успокойся, немедленно прекрати истерику. — Голос отца был бездушно-спокоен, но в нём слышалось напряжение. — Ты сама сделала свой выбор. Никто не заставлял тебя приходить ко мне той ночью.

— Я была пьяна! Я не понимала! А ты... ты всё просчитал, как всегда!

Лёд пронзил меня с головы до ног. По спине побежали мурашки. Та ночь. Тот самый «один раз», о котором она говорила с такой болью.

— Ребёнок мой, — прозвучал голос отца, и в нём впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее... неуверенность? — И я позабочусь о нём. Но ты не должна ничего говорить моей дочери. Ни слова.

— Позаботишься? О нём? Так же, как о Стэф? Не смеши меня! — в голосе Таньки появилась ярость. — Ты продаёшь свою дочь, как вещь! Ради чего? Ради своих амбиций?

— Не смей судить меня! — его голос грянул, как удар хлыста. — Ты ни черта не знаешь! Никто ни черта не знает! И не узнает никогда!

Я не могла в это поверить. Похоже, мой маятник даже не собирался останавливаться, а раскачивался всё сильнее и сильнее. Уже шарахая по мне со всей дури. Сойти с ума! Да я уже походу вертанулась.

Как? Когда? Как он посмел? Танька? Да Танька — дура малолетняя, такая же, как я! Повелась на красивого мужика и растаяла. Позволив ему всё! А он? Невероятно! Значит, я замуж хер пойми за кого, а он… Он собрался отобрать у неё ребёнка! Да я чуть не рассмеялась! У Татки? Ребёнка? Держите меня семеро! Да она по кирпичику разнесёт этот дом!

Я стояла, не в силах пошевелиться, когда дверь кабинета резко открылась. На пороге возникла Танька. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали. Увидев меня, она застыла, и в её глазах мелькнул такой ужас и стыд, что никаких сомнений не осталось.

Мы смотрели друг на друга — невеста в ослепительно-белом платье и её подруга, только что вышедшая от отца этой самой невесты.

— Стэф... — прошептала она.

— Не надо, Тат... — сквозь слёзы улыбнулась я, протягивая к ней руки. — Иди сюда, дура-дурацкая!

Мы стояли и обнимались. Две плачущие идиотки, которые, танцуя с огромными маракасами, спустили свою жизнь в унитаз. И как так получилось, что мы обе выбрали подлецов?

— Ты любишь его? — тихо спросила я, смахивая слёзы.

— Ненавижу. — сквозь зубы прошипела она.

— Я тоже. — улыбнувшись, прикусила губы, оглядывая её с ног до головы. — Преврати его жизнь в ад!

Лимузин, украшенный лентами, плыл по заснеженным улицам, как катафалк. Я сидела, глядя в окно, но не видела ни сверкающих витрин, ни спешащих людей. Перед моими глазами стоял порог того самого здания, за которым должна была закончиться эта пытка. Свобода была так близко, что я почти чувствовала её вкус — горький, как пепел, но такой желанный.

Осталось совсем немного. Подпись. Кольцо на палец. И всё. Каждый получит своё: отец — этот брак, который непонятно на кой хрен ему сдался, я — дневник матери, тоже вот непонятно, на кой хрен, но я чувствовала своей задницей, этим самым компасом, который никогда не давал промашек, что мне это нужно. Прямо-таки жизненно необходимо! А потом...

— Потом мы исчезнем. — шепнула я, закрывая живот рукой. — Мы с тобой, малыш. Навсегда.

Машина остановилась. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Дверь открыл водитель. Холодный воздух ударил в лицо. Я сделала глубокий вдох, собрала в комок всю свою волю и вышла.

Подняв голову, я смотрела на небо. Серое, висящее так низко, что казалось, протяни руку и коснёшься тяжёлый облаков, распоротых кем-то наверху, сыпавших свой белый холодный пух.

Где-то там, за этими облаками потерялся мой ангел. А жаль. Сколько я начудила в своей жизни всего лишь за пять месяцев. Пять! И последствия мне придётся разгребать всю свою жизнь. Закрыв глаза, с шумом втянула в лёгкие прозрачно-свежий зимний воздух.

Я готова. Готова сыграть последний акт.

Шаги по расчищенной дорожке к парадному входу казались вечностью. Каждый — босиком по лезвию ножа. До крови и мяса, до оголённых нервов. Но я шла. Прямо. С высоко поднятой головой, скрывая за маской безразличия бурю отчаяния и ярости.

И вот он. Зал. Приглушённый гул голосов, вспышки фотокамер. И в центре всего этого — он. Арсений. В идеально сидящем чёрном смокинге, уложенными волосами, с самодовольной, торжествующей ухмылкой на губах. Он смотрел на меня как на трофей. Долгожданную добычу. А мне хотелось смеяться. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти прорезают кожу ладоней. Лишь бы не расхохотаться!

Я медленно, очень медленно подошла к нему, чувствуя, как на меня устремлены взгляды гостей, отца, Тани. Мир сузился до него. До этого человека, который олицетворял собой всё, что я ненавидела.

Остановившись рядом с ним, подняла глаза, встречаясь с его взглядом. В его глазах не было ни капли любви. Бесконечная пустота и плохо скрытое животное удовлетворение. Господи, да он чуть слюни не пускал, оглядывая меня липким маслянистым взглядом. Ещё бы! Он считал, что выиграл, получил то, что хотел.

И вдруг... Он улыбнулся. Совсем как тогда, до того как. Он протянул руку, касаясь дрожащими пальцами фаты. И тихо, так, чтобы услышала только я, прошептал:

— Всё будет хорошо. Слышишь? Ты молодец. Всё сделала правильно. Горжусь тобой. Я знаю, что ты меня не подведёшь. И помни: никому не верь.

Пазл не из этой коробки. Из другой, уже давно растерянной и выкинутой. Почему сейчас? Почему здесь?

И в этот миг, глядя в эти, на какой-то миг ставшие опять теплыми и любящими, красивые глаза, я вдруг с абсолютной, леденящей ясностью поняла.

Я не оставлю их в прошлом. Не смогу. Потому что прошлое — это не просто память. Это то, что так надёжно хранит свои секреты, что не позволяет, чтобы эта незаживающая рана затянулась. Взглянув через это мгновенье на всё, что происходило, я поняла, что ничего не сходится. Всё не так! Слишком! Это отец, предавший меня, или... нет? Это Таня, скрывающая свою боль и любящая моего отца, а она никогда бы не полюбила подлеца, и я это знала так же хорошо, как и то, что до сих пор люблю его сама. Это Дан, чьё предательство жгло душу, но опять же... А вдруг всё не так? И только он — этот человек, стоящий передо мной, который теперь по закону получит надо мной власть. Он оставался константой подлости, и я не знала почему, но знала то, что я никогда не позволю ему причинить вред ни себе. ни моему ребёнку.

Исчезнуть? Сбежать? Это было бы бегством. Капитуляцией.

Но я не могла так. Уйти, даже не вступив в бой? Пфф… Да на кой и на куя? Я была бы не я, если бы с разбегу не приземлилась жопкой в муравейник, крутя при этом булками. Меня воспитали в мире, где выживает сильнейший. Меня пытались сломать, унизить, использовать втемную, и это я сейчас поняла слишком отчётливо. Но не добили. Они оставили во мне ту самую стальную жилу, которую я унаследовала от отца. Жажду выиграть. Любой ценой.

Я смотрела в глаза Арсению, и мои губы сами собой растянулись в тонкую, холодную улыбку. Не счастливой невесты. А хищницы, видящей свою цель.

«Хорошо, — прошептала я сама себе. — Вы хотите играть? Будем играть. Но теперь по моим правилам».

Это моя война, и я была готова к ней. Со своей болью, своей яростью и желанием отомстить.

Я положила ладонь на его протянутую руку. Холодную, как и моё сердце.

— Готовы, дорогие молодожёны? — раздался голос регистратора.

— Да, — тихо, но чётко сказала я, всё ещё глядя в глаза Арсению.

Готова.

Стук каблуков по белому граниту. И в какой-то миг горячая волна проходит по моему телу, от самого затылка вниз. Сердце заколотилось, как ненормальное, дыхание стало колом в груди, не давая глотнуть и капли воздуха. Спина взмокла, я чувствовала леденящий холод, ползущий вдоль позвоночника.

Господи! Да я сейчас в обморок грохнусь.

— Стэф! — громкий грубый окрик разнёсся по всему залу, отражаясь от стен, шарахая по ушам.

Мамочка! Да как же так можно, без крыльев прыгнуть в пропасть. Ведь там, на самом дне, никто меня не подхватит, не спасёт. Никто… Кроме миража, кроме иллюзии.

Кроме…

Ещё час. Всего час до посадки. А всё внутри уже сводит сладкой судорогой. Дома. Наконец-то. Пустыня осталась там, за спиной, с её кровью, потом, грязью и солью. С вечной пылью, которой я пропитался насквозь. Но даже это не избавило меня от её сладкого яда. Яда, несущегося по крови, отравляющего меня каждый день. Я улетал последним. Все мужики уже были здесь. Факир ещё месяц назад свинтил из Судана, Киря… Киря пару недель как уже дома, а я… А я как всегда. Очередное задание сверху. Разведка, мать её.

Трап самолёта с глухим стуком упёрся в бетон. Пять месяцев. Сто пятьдесят долбаных дней в аду, где пахнет порохом, пылью и смертью. Где сны прерываются взрывами, а единственная мысль, которая греет, — она.

Спустившись, вдохнул полной грудью. Серое небо, никакой режущей глаз синевы. Снег… Чистый, белый. Он сыпался с неба крупными хлопьями и таял на впалых щеках, заросших щетиной. Воздух родного города — влажный, разрывающий легкие холодом, но свой. Чёрт возьми, свой. Запрокинув голову, я смотрел на это небо, чуть ли не ртом ловил снежинки, как в детстве. Дома. Почти.

В голове пулеметной очередью только одно: Стэф. Маленькая заноза в моей жопе, с глазами, в которых целый мир. Которые вывернули мою душу и расхреначили её на составляющие. Колючка, впившаяся под мою кожу, в мозг, в самое нутро, достав до сердца. Сука. Охренетительная, безумная маленькая сучка, за неделю перевернувшая всё с ног на голову.

Пять месяцев. Пять месяцев сухих, как пыль, отчётов и ночей, когда единственным спасением было вспоминать её. Её хриплый смех. Её проклятья, её признания тихим шёпотом на ухо в темноте. То, как она отдавалась — с такой страстью и невинным распутством, с такой отчаянной нежностью, что сводило зубы и мурашки бежали по коже от самых пяток. Невероятно противоречивая во всём. Чувственная до пошлости. Для неё каждый оргазм, как в первый раз. В первый и последний. Как будто она хотела впитать меня в себя до самого дна, растворить в себе. Оставить внутри себя мою частичку.

И я позволил. Позволил ей это сделать. Впустил эту бурю внутрь, и теперь она выжгла всё дотла. Оставила только одно — дикое, животное желание вернуться и забрать. Уже навсегда. Приковать к себе. Спрятать ото всех. Чтобы больше никто не посмел забрать её у меня.

Переводы денег — жалкая попытка хоть как-то быть рядом. Чтобы знала, что я помню. Что она моя. Даже если сейчас между нами тысячи километров и тишина, которую нельзя нарушить.

Где она сейчас? Что с ней? Этот вопрос грыз изнутри, тупее и настойчивее любой застарелой раны. Ждёт ли меня? Ненавидит ли? Вспоминает ли ту ночь так же, как я — каждый долбаный день?

Вот он, момент. Контроль пройден, отчёт сдан. Телефон в руке. Ещё секунда — и я услышу её голос. Или… Или сейчас незнакомый голос скажет что-то, от чего мир рухнет.

Палец наводит на единственный номер. Сердце колотится где-то в горле. Только с нею я никогда ни к чему не был готов. Это невозможно. Её шаги и решения не предугадать никогда. К чему мне готовиться? Да хер знает! К её ярости, к её ненависти. Наверное, да. Любовь — это не про неё. И я уже готов услышать, как она зло крикнет «ублюдок» и бросит трубку. Да и по хер. Приеду и всё решу, только порог переступлю и решу сразу же, прямо в коридоре, раком к стенке, и все проблемы решены. А сейчас мне как воздуха глотнуть, лишь бы услышать. Лишь бы знать, что она не мой мираж.

Вот оно. Гудки. Раз. Два.

Возвращение домой — это не про бетон и асфальт. Это про неё. И сейчас я либо на пороге своего нового ада, либо… своего единственного рая.

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Охереть! Это как? Снова набор, и что? Да ни хера!

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

И всю дорогу до квартиры у меня уже голова трещала. В грудь будто кол вогнали. Ни хера не соображаю. И чувствую, что жопа чешется, и в животе узлом всё скрутило. Знаю, что пиздец случился, но ещё надеюсь. Ещё жду, что байда всё это. Что сейчас открою дверь своим ключом, а она дома. Ещё спит, ещё тёплая и такая нежная, что мокрая и на хер, не раздеваясь даже, на четвереньки и до самых яиц.

Но, уже подходя к дому, мозгами понимал, что глухо, и когда открыл почтовый ящик, на дне которого лежали ключи. Даже тогда надеялся, и когда открывал, вслушиваясь в глухую тишину квартиры.

Дверь захлопнулась, отрезая меня от мира. Оглушительный щелчок эхом пронёсся по квартире, отражаясь от стен, стихая где-то там, в глубине тёмных коридоров. И снова наступила тишина. Не просто отсутствие звуков. Гробовая, давящая пустота, которую нарушал только вой ветра за окнами. Начиналась метель.

Я прошёл по коридору, уже понимая, что никого нет, но продолжая верить в злоебучее чудо. Армейские ботинки глухо стучали по паркету. Гостиная. Пыль на мебели. Ни одной лишней вещи. Спальня. Голая кровать. Матрас с кинутым комом одеялом и разбросанные подушки. Как же это всё не так. Не похоже на неё.

Я каждое утро смеялся над тем, как она с болезненной армейской точностью заправляла кровать, как я снова стягивал всё, кидая её на спину, срывая с неё одежду, и любил. Любил её до исступления. А она ругалась, совсем не по-женски, и, вздрагивая, морщась от моей несдержанности, снова её заправляла, и вот сейчас всё это говорило о том, что Кукла была в ярости или… раздавлена, уничтожена морально так, что считай мертва.

Я сел на край, пружины жалобно скрипнули. Взял в руки подушку. Прижал к лицу, вдохнул полной грудью. И почти ничего. Лёгкий, едва уловимый шлейф. Её шампунь. Что-то цветочное, что сводило меня с ума. Теперь — всего лишь призрак, воспоминание, которое вот-вот растворится и исчезнет окончательно.

Какого хера ты куда делась?

Я швырнул подушку в угол и поднялся. Кухня. Механические движения: зёрна в кофемашину, вода, щелчок кнопки. Агрегат зашипел, нарушая тишину, но не заполняя внутреннюю пустоту.

Распахнул окно. Морозный воздух ворвался в комнату. Прикурил. Затяжка обожгла лёгкие, не притупляя острую, режущую боль за грудиной. Ту самую, что появилась, когда я, уже наверное в сотый раз, услышал «абонент недоступен».

Мысли, как разъярённый рой ос, жужжали в башке, взрывая скворечник, выстраиваясь в чёткие версии того, что произошло.

Версия первая, самая очевидная: испугалась. Убежала от сложностей, от меня, от этой гребаной неопределённости. Решила, что игра не стоит свеч, и слиняла. Но нет... Не в её характере бежать, поджав хвост. Она скорее бы вцепилась мне в горло.

Версия вторая: нашла кого-то. Молодого, красивого, простого и понятного. Того, кем она сможет вертеть, как только захочет. Сердце сжалось в комок при этой мысли. Ревность, острая и ядовитая, ударила в кровь.

Версия третья, самая чёрная: её нашли. Он. Зимин. Узнал о нас. И забрал её у меня. Но он обо мне не знает. Значит, только первая часть. Он тупо её нашёл. После того, как мы угнали байк.

Запах свежесваренного кофе ударил по мозгам. Я налил его в кружку, не глядя. Горячая жидкость обожгла язык, но я не почувствовал боли. Только ледяной ужас, медленно подползающий к горлу.

Облокотившись на подоконник, смотрел на падающий снег. Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Достаточно, чтобы всё изменить. Достаточно, чтобы всё потерять.

Она не просто ушла. Она исчезла. Словно её и не было никогда. Только ключи в почтовом ящике, как последнее «прощай».

Но нет, сука. Так не бывает. Ты не могла просто взять и испариться. Я выверну этот город наизнанку, но найду тебя. И когда найду... мы во всём разберёмся.

И искать тебя я начну прямо сейчас. Только… Усмехнувшись, я двинулся в кабинет. Рутина. Всё как всегда, до автоматизма. Спрятать одну жизнь и маской натянуть вторую. Оружие в сейф, убрать паспорт и военный билет.

Тёмный гулкий коридор. Кабинет. Дверь была приоткрыта. Странно. Я всегда запирал её. Всегда.

Ладно, с этим потом. Разряженный «Глок» лёг в ящик с глухим стуком. Документы — в соседний отсек. Чёткость, которая обычно успокаивала. Только вот сейчас она не работала.

Потом потянулся за запасным телефоном, новенький айфон, старая, «мирная» симка. Включил. Ждал загрузки, глядя в окно на беснующуюся метель. Может, хоть кто-то из старых контактов пытался выйти на меня, пока меня носило хер знает где. Может, она звонила, когда меня уже тут не было. Взгляд скользнул по столу.

И тут же всё внутри натянулось, как струна. Ящики письменного стола были выдвинуты, содержимое перевёрнуто с ног на голову. Бумаги, папки — всё было сброшено на пол в беспорядке. Она была здесь. Была и что-то искала. Вот только что?

И тогда я увидел. На столе, посреди этого хаоса, лежала фотография. Старая, пожелтевшая. Я подошёл ближе, и воздух застрял в лёгких.

Трое. Молодые, улыбающиеся. Мой отец: Володя Соболев. Рядом с ним — Альберт Зимин. А между ними... Галя. Галина. Мать Стэф.

И поверх этого снимка лежал другой, перевёрнутый. Я медленно, почти не дыша, перевернул его.

На обороте, размашистым, яростным почерком, было начертано:

«Ну и мудак же ты, товарищ капитан».

Слова жгли бумагу. В них была не просто злость. В них была боль. Предательство. Та самая, что я носил в себе все эти годы.

И в этот миг всё сложилось. Щелчок. Оглушающий, как раскат грома.

Версия номер четыре. Единственно верная. Она всё узнала. Неважно, как. Важен сам факт.

Она не просто сбежала, узнав, кто я, узнав про наших отцов. Про ту старую историю, что висела между нами невидимой, отравляющей стеной. Она пришла сюда, в мой кабинет, искала подтверждение. И нашла его. В этой фотографии. В этих лицах. Она узнала, что я ненавидел её отца. Вряд ли знала, почему, но знала, что это так. Нетрудно понять, что она почувствовала.

Глухая, животная ярость поднялась из самого нутра внезапно. Она сдавила горло, перекрыв кислород, сжала его до боли, затуманила зрение. Стэфка не просто ушла. Она ушла, презирая меня. Считая меня таким же подлецом, как и своего отца. Ушла и вычеркнула меня из своей жизни.

— СУКА! — рёв вырвался из меня, эхом раскатившись по пустой квартире.

Рука сама дёрнулась, швырнув кружку с недопитым кофе в стену. Фарфор разлетелся с оглушительным треском, брызги тёмной жидкости окрасили обои. Осколки разлетелись по всей комнате.

Развернувшись, вылетел из кабинета, с такой силой хлопнув дверью, что волна удара прошла по всей квартире. Я стоял в коридоре, тяжело дыша, сердце колотилось о рёбра гулкими тупыми ударами.

Ушла. Ушла и объявила войну. Войну мне. Не давая ни единого шанса объяснить, что прошлое не имеет значения. Что мне всё равно. Что я… А что я? Люблю её? Да, люблю. Люблю так, что дурно делается. Что дышать не могу, если в этом воздухе нет её запаха. Что найти её для меня стало равносильно самой возможности жить. Но сейчас я даже не знал, где её искать. От неё можно было ожидать всего! И это самое херовое! Мало того, что я знал, что, скорее всего, она и видеть меня не желает. Так как… Пиздец, в общем. Полный и беспросветный.

Первым делом в паркинг. Я спускался туда, даже не понимая, на кой хер. Но ведь на кой-то же спускался. Что-то гнало меня туда. А что? А вот это… Её «Инди» так и стоял на своём месте, там, куда она его и поставила пять месяцев назад. Под тонким слоем пыли, но на своём месте. Почему? Почему она его не забрала? Потому что там, куда она уехала, не было места для стоянки, а это значит… Банально? Возможно. Для неё. Она бы не бросила своего стального коня. Значит, причина была другой. Серьёзнее. Она сбежала так стремительно, что даже за машиной не вернулась. Или... не смогла. Или... что логичнее всего, уже закусила удила и помчалась сломя голову по бездорожью, наплевав на всё.

Сев за руль своего «Тахо», задумался, закрыв глаза, откинувшись в кресле. План был такой: сначала её квартира, потом… Факирыч уже должен быть дома по-любому. И если он зависает у себя, может, видел её? Или Рокс…

— Да что за пиздец! — застонал я, шарахая руками по рулю и проворачивая ключ зажигания, вслушиваясь в чихание мотора. — Давай-давай, родной… У нас сегодня дел до хеееера…

Мотор утробно зарычал, и я выдохнул, выкручивая руль, врубая заднюю, выруливая из подземки на заснеженные улицы. Дворники работали, как ненормальные, снегопад усиливался, а это херово. Город мог встать в любую минуту. Сейчас моя цель — её квартира. Та самая, где мы провели неделю. Неделю, которая вывернула меня наизнанку, которая была самым лучшим, что со мной случилось.

Город проплывал за стеклом, но я его не видел. Перед глазами стояла она. Её смех, когда я впервые принёс ей утренний кофе в постель. Её ярость, когда… Твою мать, продинамил её и не трахнул. Это кому рассказать? И тут же перед глазами снова она, но уже в моей кровати. Её тихий, прерывистый стон, когда я входил в неё в предрассветной тишине, и она, полусонная, прижималась ко мне, словно ища защиты.

Что ты напридумывала у себя в голове, маленькая идиотка? — стискивал я зубы, сжимая руль. — Какой хернёй забила свои куриные мозги? Почему всё решила, не дождавшись меня.

Я чувствовал… Хотя какой на хер чувствовал? Да я знал наверняка, что она по уши сейчас в дерьме. Почему? Да потому что у неё по-другому никак!

Боль. Тупая, свинцовая разлилась под рёбрами. Почему? Да потому что, твою мать. Опять по замкнутому кругу! Она убежала, ненавидя меня. Эта мысль прожигала насквозь. Я представлял её глаза — те самые, в которых читалась вся вселенная, — полные презрения. Ко мне.

Она узнала. Узнала про то, что связывало наши семьи. И ладно бы это. Но мало того, что то, что она узнала, — это вообще херня, так как даже я всего не знал, хотя был свидетелем, так ведь хер проссышь, какие выводы она сделала? Какие? Да самые херовые, решив больше своей охеренной задницей, а не головой, что всё между нами было ложью, местью, игрой. И самое поганое во всей этой истории то, что она не дала мне шанса объясниться. Тупо даже не захотела подождать меня и выслушать. А ведь я всё, всё ей написал. Чтобы сидела на жопе ровно. Чтобы ждала, что я вернусь. Вернусь к ней, и что есть то, о чём нам нужно будет серьёзно поговорить. Но нет же! Маленькая сучка просто вынесла мне приговор, поставила к стенке, нажала на курок и исчезла.

Но так не бывает. Я не позволю. Я не какой-то ублюдок, который пользуется женщинами в своих грязных разборках. То, что было между нами... Это было реально. Я это чувствовал каждой клеткой. И она тоже. Не могла не чувствовать.

Я притормозил у знакомого дома. Поднял голову к её окнам — тёмным, слепым. Ты там, девочка? Ты должна быть там. Пусть злая, пусть ненавидящая, но мы же это исправим? Тем более я знаю как… Знаю, как ты любишь…

Где ты, Стэф? Где ты спряталась?

Мне нужно было найти её. Сегодня. Сейчас. Потому что с каждой минутой эта чёрная дыра внутри, оставленная её уходом, становилась только больше. Потому что я не мог дышать, зная, что она где-то там одна, с этой своей болью, с этими мыслями, с этой... ненавистью ко мне.

Заглушив двигатель, сидел несколько секунд, глядя в пустоту, пытаясь успокоиться. В очередной раз задавая себе один и тот же вопрос: какого, мать его хера, она это сделала? И не находил на него ответа. Потому что его тупо не было.

— Да что бы тебя, Стэфка! — рявкнул я, выходя из машины, хлопая дверью, задирая вверх голову, глядя на тяжёлые хлопья снега, падающие на лицо, оседающие на плечах.

Лифт тащился мучительно долго. Каждая секунда в тишине кабины отдавалась в висках нарастающей дрожью. Не от холода. От адреналина, смешанного со страхом. Страхом, который я не признавал никогда, но который сейчас сжимал глотку стальной хваткой. Я чувствовал этот липкий, парализующий меня страх только рядом с этой взбалмошной стервой.

Вот её дверь. Знакомый номер. Я уже поднял руку, чтобы позвонить в домофон, но замер.

Коврик.

Под ногами лежал не тот, потрёпанный, серый, что она стелила. А новый, яркий, с идиотскими улыбающимися медведями. Медведи смотрели на меня стеклянными глазами, и в них уже был ответ, который я так не хотел слышать.

Лёд внутри зашевелился, пополз вниз, к животу. Я резко, почти с силой, нажал кнопку звонка. Резкая трель рванула по подъезду в гулкой тишине. Раз, другой, третий и... Глухо. Глухо, как в танке. Появилось желание шарахнуть в эту дверь кулаком со всей дури. Получить ответы на свои вопросы. Но как? Звук шагов заставил меня замереть и вслушаться в каждый шорох. Но я уже понимал, что в этих чуть шаркающих шагах всё не то, не её.

Сердце тяжело шарахнуло о рёбра. Звук проворачиваемого ключа, щелчок засова.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось лицо незнакомой, заспанной женщины лет пятидесяти.

— Вам кого? — её голос был хриплым от сна.

Я на секунду потерял дар речи. Воздух из квартиры ударил в нос — чужой, пахший старыми пирогами и дешёвым освежителем.

— Девушка, — собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Которая тут жила. Стэф.

Женщина сонно повела плечом, придерживая полотнище двери.

— Не знаю. Мы с мужем купили эту квартиру два месяца назад. От прежних хозяев ничего не осталось.

Мир сузился до этой щели, до этого равнодушного лица. Два месяца. Два месяца назад. И где она?

— А... куда? — выдавил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Откуда мне знать? — женщина сморщилась уже раздражённо. — Через агентство всё было. Так что, простите, ничем не могу вам помочь.

Дверь закрылась с глухим звуком, а я так и стоял, уже ни хера не втюхивая.

Куда? Где?

— Твою мааать! — Развернувшись, тут же нажал в соседнюю пимпочку звонка. — Давай, Факирыч, хоть ниточку, хоть что-нибудь…

Из-за двери послышался мат и грохот, а потом снова трёхэтажный. Дверь распахнулась, и на пороге возник Факир, заспанный, в одних трусах, почёсывающий волосатую грудь.

— Бля... Капитан? Ты чего, в натуре? — он протёр глаза. — Где тебя полгода носило?

— А то ты не знаешь? Всё как обычно. У кого-то штатно, у нас — как пойдёт. — буркнул я, проходя внутрь. — Пустишь?

Его квартира была типичным холостяцким берлогой — пахло пиццей, пивом и сигаретами.

— Как сам? — спросил я для приличия, опускаясь на стул и подкуривая, выпуская сизые кольца дыма.

— Да как... — Факир зевнул. — Рокс выгнала вчера. С голым задом на мороз. Представляешь?

— За что? — ухмыльнулся я, прекрасно понимая, раз пошла такая пьянка, значит, реально было за что.

— Да ну на...- закатил тот глаза, щёлкая кофемашину, — И было бы с чего? Что я ей сказал? Что титьки у неё зачетные, ты прикинь, они ещё больше стали. Уходил — были вот такие, — он выставил перед собой обе пятерни, растопырив пальцы, — а вернулся, уже ни хера в руки не помещаются! Ну я и сказал, что они лучше, чем у Джей Ло! А она — в слёзы! «Ты меня сравниваешь!» Ну ты ж понимаешь... Вещь-мешок на плечи и голым задом на мороз. Чуть яйца не отморозил. Ты бы глаза бомбилы видел, Равшан чуть в обморок не грохнулся, когда я в салон плюхнулся в чём мать родила. Это я тебе реально говорю, как на духу. Теперь пусть сама извиняется. Я не подойду. Да ну на! Я ей что, мальчик что ли?

Я коротко усмехнулся.

— Мудила ты, а не мальчик. Кто же баб сравнивает? Ты ей это реально прямо в лоб, что ли выдал?

— А чё такого-то? — Факир развёл руками. — Комплимент же!

Кофемашина бздзынькнула. Запах свежего кофе звезданул в голову, прочищая мозги.

— Слушай, Факир, а ты, случаем, мою не видел? Давно она съехала. Может, сказала, куда?

Он нахмурился, почесал затылок.

— Нет, Соболь. Я как вернулся, так и не видел её. Я же раньше тебя свалил, так вот когда Инди её затирали, тогда, считая, последний раз и видел. Может, Рокс знает? Но я к ней не ходок. Я что, не мужик? Она меня жопой на мороз, а я… да пошло оно всё на хер! Бабу себе что ли не найду?

— Ты бы не дурил, старлей. — сделав последний глоток, медленно встал. — Рокс — баба хорошая.

— Да знаю я, щас посижу, докурю да поеду. — ухмыльнулся Факир, качая головой. — Дел там до хера, а она… Ну куда её всё на себе тащить. Она же у меня маленькая совсем. Да и то в последнее время какая-то… бешеная стала. Курить бросила. Может, поэтому её кроет?

— Дурак ты, старлей. — усмехнулся я, уже выходя в коридор. — Тебя ждать?

Я ждал, пока Факир оденется и запихает в карманы всё, что считал необходимым для «примирения». Пока ехали, он не умолкал ни на секунду.

— Ну вот скажи, Соболь, на кой хер нам, мужикам, эти бабы с ебанцой? А? Нормальных что ли мало? — он размахивал руками, чуть не задевая лобовое стекло. — Рокс... Ну ладно, моя баба всегда была такой, и я знал, на какой кактус жопой лезу. Но твоя-то? Твоя свиристелка — она ж вообще с головой не дружит! Сдвинутая напрочь! Красивая, да, вот тут даже спорить не буду. Ноги там, грудь... Хотя на мой вкус, так, конечно, мелковата. — Я зыркнул на него, скрипнув зубами. Давай-давай, ещё что-нибудь брякни про её титьки. Перешибу на хрен. Он икнул и прокашлялся. — Неее, ну они, конечно, зачетные… — тут же съехал он с темы. — Так о чём это я? О! Мозги-то где? Ты же у нас мужик хоть куда, хоть в бордель, хоть в санки, — я хмыкнул, — весь из себя герой, так какого ей ещё надо? Свалила и по хрен дым! И зачем? В общем, я тебе так скажу: кто их разберёт, этих психованных...

Я молча крутил руль, лишь углом рта усмехаясь. Он был прав. И не прав одновременно. Да, она — сущее наказание. Взбалмошная, импульсивная, с куриными мозгами, рождающими самые идиотские и в то же время самые охрененные мысли. Да, редко, но не всем же быть такими раззвездатыми, как мы. Но именно эта «ебанутость» и делала её той самой Стэф. Без этого она была бы не она.

«9,5». Тяжёлая дверь, гулкая тишина и темнота. Все расползлись по своим норам. Бар был закрыт до вечера. Только дежурный свет над стойкой выхватывал из мрака очертания столов и блеск стоящих на полках бутылок. Воздух пах застоявшимся дымом, алкоголем и... напряжением.

— Рокс! — крикнул Факир, его голос грубо разорвал тишину. — Родная, я это... привёз тебе... э-э-э... цветы! — он потыкал в воздух пустыми руками и глупо хмыкнул.

Шаги. Быстрые, нервные. С лестницы, что вела на её жилой этаж, спустилась Рокс. В полумраке я видел лишь её силуэт, но по энергии, которую она излучала, было ясно — Факирычу сейчас влетит по самые яйца.

Но… Вот уж точно на все сто. Бабу с ебанцой предугадать невозможно. Это вне логики.

Рокс замерла на последней ступеньке и вдруг, не говоря ни слова, прошла мимо меня, как сквозь пустое место. Секунда, и она влетела в Факира, но не с криками, как я ожидал. Она вцепилась в него, спрятала лицо в его грудь, и её плечи задрожали.

— Ах ты ж... дурак... бестолковый... — её слова тонули в рыданиях.

Я остолбенел. Видеть плачущую Рокс — это как увидеть, как твой верный «тахо» вдруг заговорил голосом Факира. Этого не может быть. Этого никогда не было. Она — скала. Она — стена. Она — тот, кто держит удар, когда все вокруг уже падают.

Факир замер с растопыренными руками, совершенно охеревший, растерянный, не понимая, что ему делать.

— Рокс... родная... ну ты чего? — залопотал он, неуклюже похлопывая её по спине. — Тссс, маленькая. Я же... я же по-хорошему... ну хочешь, я скажу тебе, что титьки у тебя…

Она отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив на щеке размазанные чёрные дорожки туши.

— Молчи уже, идиот, — её голос срывался, но в нём уже слышалась привычная сталь. — Просто... молчи. Не беси меня.

И тут её взгляд упал на меня. Слёзы моментально высохли, сменившись холодной, абсолютной ненавистью. Вот она, та самая Рокс. И, походу, мне пиздец…

Она была зла. Ооочень зла. И когда ушла за стойку, поставив джезву на горячий песок, и когда наливала виски, и когда послала нас на хер, стоило только нам закурить, вылетев из-за стойки и исчезнув в двери подсобки.

— Эт-та она чего? — глаза Факира медленно полезли на лоб.

— Хер её знает, но что-то с ней не так. — потянул я, тут же затыкаясь, как только Рокси вырулила в зал, вытирая рукой рот.

— Смотрю, нарисовался весь такой красивый. — ядовито потянула она, толкая в мою сторону кружку с крепким, горячим кофе. — И что ты у меня забыл?

— Стэф… — Ох ты ж, ё моё… Да эта зараза убить меня решила. Меня чуть не вывернуло от крепости кофе. Да в нём чуть не ложка стояла.

— Стэээф… — ехидно потянула она. — А чего так? На кой она тебе сдалась? Вроде как отымел, что не так?

— Рокс. — стиснув зубы, прошипел я. — Кончай. Не твоё это дело. Давай вы между собой разбираться будете, а я уж как-нибудь без тебя решу, что мне делать со своей бабой!

— Так значит? И где она, эта твоя баба? — ухмыльнулась она.

— Думал, ты знаешь.

— Я? Да я-то, в отличие от тебя, много чего знаю, а вот для неё было очень интересно узнать про то, что ты на неё поспорил? Ну что? Уложил в аккурат в последний день и смылся?

Да твою мать! Ну как так-то? Я же… Да я же сказал Якуту, что всё это херь. Что не участвую, что бабло отдал. А тот лишь хмыкнул и сказал, что я полный сказочный долбоёб. И если упущу девчонку, то на всю жизнь им и останусь, а таким майора хер кто даст. И что? Да ни хера и труселя в ромашку. Всё равно эта байда до неё доползла.

— Рокс… — выдохнул я. — Ты же меня знаешь… Ты же всё понимаешь. Где она?

Она медленно подняла голову и глянула на часы. Кипяток… По каждому нерву. Соль под кожей и такое чувство… Поганое, тоскливое, хоть волком вой.

— Боюсь, Соболь, что для тебя она уже нигде. — её голос и звучал, и нет. Потому что смысла в том, что она говорила, не было никакого. Ноль. Изолиния.

— Рокс!

— А что Рокс? Что Рокс-то? — рявкнула она. — Опоздал ты, Иван Царевич! Забрали твою Василису. Замуж она выходит. Уже через полчаса роспись. Всё! Суши вёсла.

Как можно вот так, как при контузии, оглохнуть и ослепнуть за секунду. За злоебучее мгновенье? Я стоял, тупо уставившись в одну точку. Даже не ощущая боли от осколков, полосующих руку, от кипятка, огнём обжёгшего ладонь. Я не слышал вскрика Рокс и мата Факира. Мне было по хрен. Потому что внутри дыра, потому что душу только что вырвали с корнем, потому что…

— Где? — низкий животный хрип, раздирающий глотку. — Где они?

— На Кутузовском. Но… Соболь, не делай глупостей, ты не успеешь. Город уже стоит.

Медленно подняв голову, выдохнул сквозь зубы:

— Ключи от байка…

Связка полетела по стойке.

И ничего. Только дорога, только туда, где она. Я вытрясу из неё все ответы. Я… Да ну на хер! Она моя! И никто её не получит.

Здание загса и припаркованные тачки. Она… Точно она! Достаточно было только взглянуть на лимузин. Я нёсся по ступенькам вверх, ловя на себе удивленные взгляды. Я не знаю, как, но я чувствовал, куда мне надо, и я шёл туда.

Закрытые белые, сука, двери и мой кулак, от которого они распахнулись в разные стороны. Снова лестница и…

Она стояла спиной ко мне. Маленькая, с расправленными плечами, как солдатик. Напряжение во всём: в ней, в воздухе, в людях вокруг неё. Хрупкая фигурка в идиотском платье. Кто эти люди вокруг неё? Почему она здесь? Всё после! Сейчас самое главное — забрать её отсюда до того, как…

Она наклонилась над столом, нервно вздрогнув. В её руке блеснула ручка.

— Стэф!

Мой голос волной прошёл по огромному залу, отражаясь эхом от высоких голых стен. Она замерла. Медленно выпрямилась и обернулась. Ненависть всепоглощающая, уничтожающая всё на своём пути.

— Стэфания! — предупреждающий низкий рык и его глаза.

Как долго я ждал эту встречу, как же долго, но не так, не сейчас. Потому что это… Ты — моё прошлое, а она — она моё будущее.

— Я сейчас… — тихий голос, от которого встаёт всё. Волосы, нервы и член.

И она… Медленно идущая ко мне. Замирающая рядом, поднимающая голову. Её запах… Сладкий, как дикий мёд, и совсем другой. Она пахла по-другому, не как тогда, она пахла женщиной. Моей женщиной.

— Детка… — голос дрогнул.

Ох… Да твою-то мать!

В первую секунду я подумала, что уже окончательно сошла с ума. Эхо его голоса пронеслось по всему помещению, камертоном проходя через моё тело, вызывая слабость. Да. Я точно сошла с ума. Рука, держащая ручку, затряслась.

— Только попробуй! — прошипел Арс, сжимая моё плечо. — Только попробуй сделать глупость. Одно движение, и я тебя пришибу, маленькая сучка.

Но мне уже всё равно. Всё сжалось до этого голоса, который не может быть правдой, ведь не может? Как завороженная, я медленно выпрямилась и обернулась. Глаза запекло так, что стало больно, стало так больно. И эта боль тяжёлой волной прошла по телу, закручиваясь плотным клубком в животе. А там, словно кто-то ждал, кто-то знал, что так оно будет, всё пришло в движение. Он толкнул меня так, что я застонала, сжав зубы, продолжая вглядываться сквозь слёзы в человека, стоящего внизу.

— Стэф, — что-то больно сдавило мою руку, я опустила глаза вниз, удивлённо рассматривая пальцы, сжимающие моё запястье. — Немедленно подпиши эти чёртовы бумаги! Сейчас же! — тихий шипящий голос отца у самого уха.

— Да, конечно. — Я даже сказала это, медленно отцепляя его пальцы, делая шаг вперёд. — Я сейчас.

Шаг, ещё, ещё… Мне даже кажется, что я побежала. Наверно. Хотя нет, уж очень медленно он приближался, а голова кружилась уж очень сильно, но я дошла. Глубокий вздох, и его запах. Такой знакомый, родной. Тот самый, который я помнила в мельчайших деталях, горько-солёный, терпкий, мускусный. Мгновение, в котором вечность, глаза в глаза, до обнажённой души, выискивая правду, задавая вопросы. Кто ты? Зачем ты здесь? Кто я для тебя? Ответь! Ответь мне!

И моя рука, против воли, сжимается в кулак, и со всей силы, в скулу, заросшую, колючую, до боли, до брызнувших капель крови, до красных пятен на девственно-белом шёлке платья, с глухим, но согревающим душу звуком.

— Ненавижу! — всхлипом, разрывающим грудь, душащим меня.

А потом хлопок, когда пальцы уже разжались, снова болью до самого плеча. Ещё, ещё… А сзади уже шаги.

— Стэфания, немедленно вернись! — голос отца, от которого меня ведёт и срывает башню уже окончательно, потому что слёзы ручьём, и я вытираю их трясущимися ладошками и шепчу сквозь зубы, глядя в его глаза дрожащими губами:

— Ненавижу тебя… Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу…

— Знаю, малыш, знаю…

Его огромные ладони на моих щеках, и пальцы, смахивающие слёзы.

— Не знаешь… — закусив губы, всё ещё не веря.

— Соболев! — грозным рыком прямо в спину, наотмашь, словно кулаком. — Оставь в покое мою дочь!

И резкое движение. Я успела только мельком увидеть блеск стали в его руках.

— Ещё один шаг, Зимин, и я спущу курок. — О господи! Только не это. — Только дёрнись!

— Увези меня отсюда, Дан, пожалуйста! — мне кажется, я сейчас грохнусь в обморок, потому что вот это уже через чур. — Дан… Мне… Я, кажется, сейчас…

— Детка! — его глаза совсем рядом, вглядываясь в меня, прожигая своим огнём насквозь. — Стэф…

— Пожалуйста, прямо сейчас.

И рука, обхватывающая меня за талию, срывающая ненавистную юбку, которая с жутким треском падает к моим ногам. Вжух… Все звуки стали гулкими и плотными, а я даже не понимаю, в своём странном сознании между реальностью и нереальностью, что он уже натянул на мою голову шлем и тянет меня вниз, к дверям. Срывая с себя куртку, накидывая мне на плечи, застёгивая молнию, что я шиплю от боли, когда собачкой защемило подбородок, и по лицу снова потекли слёзы.

— Погнали, маленькая.

И я бежала за ним. Прочь! Прочь от этих людей, от этого кошмара. Потому что на свой самый главный вопрос я уже нашла решение, а всё остальное потом.

Байк, с воем сорвавшись с места, пронёсся по заснеженным улицам, увозя меня в неизвестность, но лучше туда и, главное, с ним, чем там. С этими людьми, извращённо ломавшими мою жизнь.

Мы летели по городу на бешеной скорости, рискуя не вписаться в первый же поворот. Голые коленки свело от холода, мне казалось, что они даже покрылись ледяной коркой. Но мне было плевать. Я вцепилась в него окоченевшими пальцами, чувствуя, как колотиться его сердце. Уткнувшись лицом в широкую спину, я дышала им, я жила им, я любила его и ненавидела, я… Хотела его. Боже, как же я его хотела. И если я не превращусь в сосульку, я сначала затащу его в постель, а потом убью… Потому что ненавижу.

Резко свернув, байк влетел в тёмный, полупустой паркинг. Рёв мотора, отражённый бетонными стенами, оглушил окончательно. Дан резко затормозил, поставил мотоцикл на подножку, но так и остался сидеть. Я чувствовала, как по его телу крупными волнами прокатывается дрожь. Его спина, в которую я вжималась, была напряжена как струна.

Я сидела, не в силах разжать пальцы, вцепившиеся в его мощную грудь. Всё тело сводило от холода, от всего того, что только что произошло — адреналин, ледяной ветер, дикая езда и эта пьянящая, страшная близость. Меня трясло мелкой дрожью, словно в лихорадке. И я уже не понимала, от чего конкретно: от этого самого холода, пробиравшего меня до костей, от ужаса, от... счастья, которое было таким горьким и невыносимым, что хотелось кричать.

Он сидел неподвижно несколько секунд, дыша тяжело и громко. Потом, не оборачиваясь, проговорил. Громко, раздельно, вгрызаясь в каждое слово, выплёвывая их друг за другом:

— Какого хуя? Какого, мать твою, хуя ты там делала?

Это прозвучало как выстрел. С меня будто сорвало все стопоры, все замки, которые я сама же и установила за эти месяцы. Я буквально слетела с байка, едва не падая на онемевшие, голые до самых бёдер, ноги. Обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, я еле стояла на негнущихся ногах и с ненавистью смотрела на него. А потом, а потом меня прорвало, и я закричала. Сквозь слёзы, которые тут же высыхали, оставляя на коже жалящую соль.

— Какого? Это я тебя должна спрашивать, какого?! — мой голос сорвался на визг, но мне было плевать. — Что, отымел, товааарищ капитааан?! Выиграл свой грёбаный спор?! Ну как?! На что баблишко-то потратил?! Не продешевил?!

Я шагнула к нему, спотыкаясь, боясь только одного, что ноги сейчас подкосятся, и я упаду.

— Сволочь! — это слово вырвалось с таким надрывом, что горло тут же запершило. — Как ты мог! Ты меня бросил! Бросил, сукин сын! Но тебе и этого было мало! Зачем ты меня. Как шлюху… Деньги… И… А я потом! Я…

Рыдания раздирали грудь, начинался долбанный отходняк, и я уже захлёбывалась слезами, давилась каждым словом.

Он медленно, слишком медленно, перекинул ногу через седло, слезая с мотоцикла, и повернулся ко мне. Его лицо было искажено. Ярость? Бешенство? По фиг! Мне было больнее, я умирала от этой боли сейчас. И это при том, что я ещё даже не задала свой главный вопрос.

— Какой на хер спор? — его голос был низким и опасным. — Идиотка! Вся эта байда закончилась ещё до гонки, не говоря уже о том, что когда мы… Стэф! Я проиграл ещё до того, как мы с тобой…

— Да мне по хрен! Ты бросил меня! Отымел и вышвырнул! Да ещё и заплатил!

— Ты о чём? — прошипел он, подходя ко мне вплотную, кладя огромные, ледяные ладони на мои плечи, сжимая их до боли, притягивая меня к себе. — Я же всё тебе объяснил…

— Объяснил? — господи, ну как же можно так лгать? Как? Когда тебя поймали на горяченьком, а ты продолжаешь выкручиваться. — Какого это ты мне объяснил?

— А ну пошли!

Я упиралась руками, ногами. Шипела, как мокрая кошка, пока он тащил меня по паркингу, заталкивал в лифт и прижимал к себе моё беснующееся тело.

— Отпусти! Ооо! Сволочь! Отпусти меня! Ненавижу! — я рычала, как взбесившееся животное, вырываясь, дрыгая ногами, пытаясь вывернуться из его рук, кусая его, пока он не обхватил ладонью мою голову и не впечатал меня в своё тело, не давая даже дёрнуться.

Лифт вздрогнул и остановился. Дан прижал меня к себе ещё сильнее. Я тихонько всхлипывала, потому что сил уже не осталось. Хотелось, чтобы всё это закончилось. Хоть как, но закончилось.

— Детка, я прошу тебя, дай мне всё объяснить. Если ты захочешь потом уйти, я… — он вздохнул, ещё сильнее сдавливая меня, закапываясь лицом в мои волосы… — Прости. Малыш, но даже тогда я не смогу тебя отпустить. Не смогу…

— Я не могу так, Дан… — тихо прошептала я, собирая пальчиками рубашку на его груди.

— Я знаю, маленькая, знаю…

Знакомая до боли дверь, щелчок замка и полумрак прихожей. И я снова в своём аду и раю, откуда убежала пять долгих месяцев назад. Я шла по этому бесконечному коридору, вцепившись в него, боясь даже на секунду отпустить, боясь, что это очередной сон, бред. Мираж, который рассеется сразу же, стоит мне отпустить его.

Он толкнул дверь в спальню, и я замерла на пороге, переступить который боялась больше всего на свете.

Здесь всё было так, как будто время остановилось ещё тогда, когда я убегала отсюда. Остановилось странным стоп-кадром: развороченная кровать, с которой я тогда сорвала простыни в истерике, по всему полу, словно осенние листья, валялись купюры. Я вспомнила то мгновенье, когда непонимающе уставилась на них. А они с тихим шорохом всё слетали и слетали с туалетного столика, кружась по комнате. И над всем этим — гулкая, ледяная пустота, которую нарушали лишь чуть колыхающиеся от сквозняка шторы. Воздух был спёртым и пыльным, замершим.

— Я оставил тебе письмо, — его голос прозвучал сзади глухо и устало. — Всё, что ты должна была знать, было в нём. Всё, что могло остановить тебя, объяснить. Я не мог звонить, не мог с тобой связываться. Оно лежало тут, на столе.

Сердце ёкнуло, проваливаясь куда-то в пустоту.

— Не было его, — прошептала я, сжимая виски, пытаясь заставить память работать. То утро. Паника. Слёзы. Я ничего не видела, кроме той чёрной дыры отчаяния, что разверзлась внутри. — Я... я не видела никакого письма. Не читала.

Он медленно прошел мимо меня к окну. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Прикурил, и в полумраке комнаты на мгновение осветилось его профиль — усталый, заострённый. Он стоял, глядя в наступающие сумерки прищуренными глазами, выпуская струйки дыма. Докурив, он резким, отточенным движением швырнул окурок в приоткрытую форточку и захлопнул её.

И вдруг замер. Застыл, вглядываясь во что-то за стеклом. Спина его снова напряглась, но теперь иначе — не от гнева, а от внезапного озарения.

— Стэф, — его голос прозвучал приглушённо. — То утро. Вспомни, когда ты проснулась, шторы были открыты?

— Да... — кивнула я. — В комнате было холодно.

Он резко повернулся, его взгляд стал острым, собранным.

— Деньги... — он хрипло проговорил, подходя к кровати и опускаясь на колени перед разбросанными купюрами. — Они были уже рассыпаны по полу или нет?

Я подошла к кровати, села на самый краешек, подтянула к себе одеяло и закуталась в него, уткнувшись носом в колени, глядя на Дана сквозь спутанные волосы. Тепло окутывало меня, я перестала трястись и чувствовала, что ещё чуть-чуть и просто отключусь. Тело, находящееся последнюю пару-тройку месяцев в постоянном напряжении, словно почувствовало себя дома и впадало в спячку буквально на глазах, отщёлкивая предохранители один за другим.

— Да... — безбожно зевая, выдохнула я. — Они ещё кружились… Кружились…

— А письмо... — он поднял на меня взгляд, слишком внимательный, слишком какой-то… не знаю, глухо в голове. — Ты точно его не видела? Вот здесь?

— Ммм… Нет. — Уткнувшись лбом в колени, я тёрла кулаком глаза, окончательно превращаясь в желе.

— Детка, пожалуйста, вспомни. — Его голос прозвучал совсем рядом, а его руки коснулись моей щеки.

— Не было… — мотнув головой, я, вздохнув, закрыла глаза. И вдруг села, хватая ртом воздух, ошарашенно глядя в никуда. — Ветер… Дан, ветер.

— Именно, — улыбнулся он, проводя пальцами по моей щеке, откидывая спутанные пряди, заправляя их за ухо. — Оно лежало на деньгах, и когда я ушёл, дверь осталась приоткрытой. — Подожди…

Он встал, наклонил голову и провёл рукой под кроватью, доставая свёрнутый лист бумаги, протягивая его мне.

— Ветер, — криво улыбнулся он, — всего лишь ветер, малыш. Но он был достаточно сильным для того, чтобы не просто сорвать с места один-единственный листок, а чуть не разрушить наши жизни.

В его голосе не было обвинения. Просто факт. Простая ерунда, глупость. Жестокая, нелепая случайность, которая всё изменила и запустила цепь чудовищных событий.

Всё это время... Вся моя боль, всё это бегство, вся эта ненависть... Всё это произошло из-за сквозняка. Из-за дурацкого, непредусмотренного порыва ветра, который унёс несколько слов, способных остановить ад.

Во мне что-то оборвалось. Вся ярость, всё напряжение, которое держало меня на плаву все эти месяцы, разом ушли, оставив после себя лишь леденящую, оглушающую пустоту.

Я смотрела на него, и слёзы текли по моему лицу беззвучно, без рыданий.

— Прочтёшь? — наклонив голову набок, спросил он.

— Потом… — тихо выдохнула я, прижимая к груди свёрнутый листок бумаги. — Дан… — Слёзы снова наполнили мои глаза. — Я хочу… Скажи мне, пожалуйста, скажи…

Господи. Как же страшно, как стыдно спрашивать об этом. Но я должна, мне нужно быть точно уверенной в этом. И, набрав полную грудь воздуха, я закрыла глаза, с трудом выталкивая из себя эту грязь.

— Ты мой брат?

И тишина, такая гнетущая, что давит бетонной плитой, уничтожает, не оставляя после себя ничего.

Его руки. Большие шершавые ладони на моих щеках и взгляд, который, казалось, прямо в душу, вот до самого дна. А у меня сердце, и оно скачет, как ненормальное, грохочет так, что я ничего, кроме этого грохота, не слышу, но вижу, как шевелятся его губы. Вижу, но не понимаю.

— Что? — срывающимся голосом спрашиваю я, накрывая его руки своими ледяными ладошками. — Что?

— Детка… Девочка моя… — Мягкий голос сквозь плотную вату страха и отчаяния, сквозь боль и неимоверное напряжение этих месяцев. — Ты с чего это взяла? Господи, маленькая…

— Дан… — А на губах привкус соли, и они трясутся так, что даже, вроде как, и зубы отбивают чечётку, дробью ударяясь друг о друга. Наверно, всё-таки от холода. — Там фото… Я видела. Они… Твой отец и мама… Галчонок…

— Стэф… Детка, посмотри на меня. Стэф, Стэф…

Но его голос тише и тише, да и он расплывается, становится размытым пятном, а вот глаза становятся большими-большими, сливаясь в огромную бездну, и я в ней тону… Интересно, почему так холодно? Или всё же жарко? Нет, наверное, холодно…

А мысли становятся такими вязкими, как смола, как его глаза, странно…

...Темнота. Густая, липкая, как смола. Она затягивает, не дает дышать. Глаза болят так, будто их выжигают раскаленными иглами. Глотку саднит до такой степени, что каждый вздох — это хриплое, мучительное усилие. Я — один сплошной комок боли, отчаянно бьющийся в этой бесконечной пустоте.

И тогда появляются они. Странные тени вокруг меня, как туман, они постепенно формируются в знакомые образы и лица. Выплывая из него. Протягивая ко мне руки. Голоса, их так много, что они сливаются в один сплошной гул, и я выхватываю отдельными радиоволнами то один, то другой. Вот как сейчас. Сначала образ, а потом голос. Противный, каркающий. Она никогда так не говорила, а вот сейчас…

— Ты это чего удумала? Давно полотенцем по заднице не получала, Стёфа?

Стёфа... Бабушка. Она мертва. Значит, наверное, и я умерла. Совсем не больно и даже не страшно. Обидно, что... Не успела. А интересно, каким бы отцом он был? Дан…

А потом — его голос. Глухой, надтреснутый, но такой настоящий. Он прорезал эту липкую тьму, как нож.

— Давай, девочка, давай… Не пугай меня, родная... Возвращайся. Ты нужна мне. И ей ты тоже нужна. Стэф, если ты сейчас же не откроешь глаза, я... — и вот так тихо-тихо, у самого уха, мне даже стало горячо от его дыхания, — Я тебя больше никогда трахать не буду...

А вот это было обидно. До слез обидно. Даже здесь, в этой леденящей пустоте, эти слова кромсали душу тупыми ножницами. Рвали, выдирая куски. Но я цепляюсь за этот голос. Он — единственная нить, связывающая меня с реальностью. Я плыву на него сквозь боль и мрак, потому что должна... должна ему что-то сказать...

Но вместо этого из меня вырываются другие имена.

— Пап... — шепчу я через боль, и губы горят. — Пап, прости... Я люблю тебя... — Это к тому отцу, который когда-то, до всего этого, катал меня на плечах. Не к тому монстру, что стоял рядом со мной, заставляя меня подписывать бумаги.

Потом призрак матери. Ее лицо мелькает в горячечном мареве.

— Мама... почему? Ты любила его? Почему ты ушла, оставив столько вопросов?..

А потом — он. Дан.

— Дан... — имя обжигает губы. — Ненавижу... Свооолочь... — Я сжимаю кулаки, бьюсь, путаясь в какой-то мокрой, прилипшей простыне. — Люблю... Твою мать, как же я тебя люблю... — Слезы текут ручьями, смешиваясь с потом. — Но ты никогда не узнаешь... Никогда... Ребенок... Наш ребенок... А нельзя... Брат... Нельзя...

Этот шепот, полный стыда и отчаяния, кажется, заполняет всю комнату. Я пытаюсь сдержать его внутри, но мозг вне зоны действия сети. Я выкладываю свою самую страшную тайну, свою боль ему, который, как мне кажется, где-то совсем рядом, как то тепло на моей руке.

Потом все лица расплываются, исчезают. Я остаюсь одна. В руках у меня — дневник матери. Он тяжелый, как камень. Страницы покрыты цифрами — датами, суммами, какими-то расчетами. Цифры начинают шевелиться, сползать со страниц, расти. Они превращаются в огромную, холодную гору, которая встает между мной и Даном. Я пытаюсь ее обойти, кричу ему, но он на другой стороне и не слышит.

А потом я вижу ее. Маленькую девочку с его глазами. Мою дочь. Я протягиваю к ней руки, но Дан появляется из ниоткуда. Его лицо строгое, каменное. Он выхватывает девочку из моих рук.

— Нет! — мой крик беззвучен в этом кошмаре. — Отдай! Она моя!

Он не смотрит на меня. Разворачивается и уходит, растворяется в густом тумане, что клубится за горой из цифр. Девочка плачет, тянет ко мне ручки, но он уносит ее. Забирает.

— ДАН! — наконец, крик вырывается наружу, хриплый, разорванный. — ВЕРНИ! ВЕРНИ ЕЁ!

Я дергаюсь, бьюсь, и вдруг...

...Открываю глаза.

...Сознание возвращалось обрывками, будто кто-то лениво переключал каналы в телевизоре с разряженными батарейками. Сначала — только белый потолок, матовый и безликий. Потом — тупая, ноющая боль во всем теле, словно меня переехал асфальтовый каток, а потом еще и танковая дивизия пару раз туда-обратно проехала. Каждая мышца, каждая косточка ныли и гудели. Меня точно перекрутили в мясорубке и теперь я — фаршик.

Попытавшись перевернуться, застонала, в груди что-то кольнуло — резко и глубоко, заставив меня задохнуться. Кашель, который тут же подкатил к горлу, был хриплым, лающим, и отдавался в висках раскаленной болью. Я лежала, беспомощно всхлипывая на каждом булькающем выдохе, чувствуя, как по щекам текут слезы бессилия.

Пахло больницей: хлоркой и стерильностью, а ещё этой бактерицидной лампой. Не его квартирой, не его запахом.

Медленно, преодолевая слабость, я повернула голову, стараясь даже не двигать глазами, каждое движение которых отдавало тупой, выматывающей болью. Белые стены. Мерцающие экраны монитора, на которых зеленые и красные линии вырисовывали непонятные пики и провалы. Настойчивый, вгрызающийся в сознание монотонный писк: пи-пи-пи-пииии… От него звенело в ушах.

Из окна с полуприкрытыми жалюзи лился серый, тусклый свет. Вечер? Утро? Я не понимала.

И тут мой взгляд упал на него.

Он сидел в кресле рядом с кроватью. Дан. Его мощная фигура казалась неестественно сломанной, сгорбленной. Голова была опущена на сложенные на груди руки, глаза закрыты. Но сон это был или просто забытье — было ясно по напряжению в его широких плечах. Он не спал. Он выключался на минуту, оставаясь настороже. Готовый в любую секунду…

Его лицо… Боже, его лицо. Заострившееся, осунувшееся. Темные круги под глазами, будто он не спал несколько суток. Щетина, отросшая в непривычную, чёрную щетку.

В горле снова запершило, и я подавила новый приступ кашля, сжавшись от боли. Он мгновенно встрепенулся. Глаза открылись — мутные, уставшие, с трудом фокусируясь на реальности. Он сдавил пальцами переносицу, резко провел рукой по лицу, словно сгоняя паутину тяжёлого забытья, и посмотрел на меня.

Господи, этот взгляд. Разве же можно так смотреть? Когда всё понятно и без слов. Прожигающий, выворачивающий душу. Если в моих глазах был только животный страх и слабость, то в его… В его была усталая, бесконечная боль. И — странное, неуместное здесь облегчение.

— Стэфка… — его голос был тихим, хриплым, срывающимся. — Стэф…

Он медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием, поднялся с кресла. Подошел к кровати. Опустился перед ней на колени. Его большая, теплая, шершавая ладонь осторожно накрыла мою ледяную руку. И его глаза были теперь совсем рядом.

— Привет, малыш, — прошептал он, и от этого простого слова у меня снова подступили слезы. — Как же ты меня напугала.

Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, жалкий звук. Я сглотнула, чувствуя, как трескаются губы.

— Где… — просипела я едва слышно.

— В больнице, детка. Ты заболела. Сильно заболела. У тебя… — он отвел взгляд на секунду, сжимая мою руку чуть сильнее, — двусторонняя пневмония. И лихорадка. Ты… ты почти неделю…

Он не договорил. Не стал говорить, что я почти неделю балансировала на грани. Но я и так это поняла. Поняла по его изможденному лицу. По тому, как он смотрел на меня — будто на чудо.

Слабость накатила новой волной. Я закрыла глаза, просто слушая его дыхание. Чувствуя его руку на своей. Понимая, что за стенами этой палаты, за этим писком мониторов была какая-то другая жизнь. А здесь и сейчас был только он. И моя боль. И тихий ужас от осознания того, что произошло. Как же я до этого докатилась. Как позволила случиться всему этому. В какой момент полностью пустила свою жизнь под откос. Вот ведь дура!

— Маленькая дурочка… — его теплая рука на моей голове и пальцы, убирающие с лица влажные слипшиеся пряди, сухие губы на виске и тихий смешок. — Ты воняешь.

Ооо! Вот ведь спасибо, а то я сама не знаю, но я приподнимаю одеяло и суюсь туда носом… Твою-то мать! Поморщившись, заматываюсь в пододеяльник так, чтобы не пахло. Потому что это не вонь, это… Да даже слова такого нет.

— Хочешь, я тебя помою? Сам?

И его глазищи бесстыжие-бесстыжие. А у меня щеки горят и вообще…

— Мечтай! — рявкнула я, отворачиваясь к стенке, снова дурея от головной боли и головокружения.

— Обязательно помою… Везде… — и кипятком по каждому нерву. И нееет. Это не желание, потому что я его ненавижу! Нет, конечно, люблю, но ненавижу всё-таки больше. И поэтому это не желание, это… Температура, именно так!

А этот гадский гад, тот самый, которого очень, держал меня за руку и целовал в висок. Промежду прочим, в вонючий. И в этой простой точке соприкосновения была не просто теплота. Была единственная нить, связывающая меня с жизнью. И я поняла, что держусь за нее из последних сил.

А время тянулось, текло густо и тягуче, как сироп. Дни сливались в череду уколов, выматывающего душу писка мониторов и влажной испарины на лбу. Сквозь дремоту и жар я всегда чувствовала его. Он был моим полюсом, моей точкой отсчета в этом белом, стерильном хаосе.

Он не отходил ни на шаг. Сидел в том же кресле, читал мне что-то тихим, усталым голосом, когда у меня не было сил даже на мысли. Кормил меня с ложки пресной овсянкой, и его большие, шершавые пальцы были поразительно нежны. Молча вытирал мой лоб мокрым полотенцем, и в его прикосновениях была такая щемящая бережность, что хотелось плакать.

Только вечерами, когда серый свет за окном окончательно густел, он брал свой телефон. Его лицо становилось каменным, он подносил аппарат к уху и выходил за дверь. Я прикрывала глаза, притворяясь спящей, и сквозь дрему ловила обрывки его разговора за стеной.

— Месяц. Мне нужен месяц.

Пауза. Голос с другой стороны резкий, требовательный.

— По семейным обстоятельствам.

Еще пауза, тихое чертыхание и удар кулаком по стене.

— Да. Хорошо. Я всё понял.

Он возвращался раздражённый, вставал у окна, смотрел в наползающие сумерки и чего-то ждал. Снова что-то писал в телефоне, снова разговаривал и снова стоял у окна. Потом выдыхал, проводил ладонью по лицу, садился обратно в кресло, и тишина между нами снова натягивалась, как струна. Он просто смотрел на меня. Молча. Пристально. В его взгляде было ожидание, терпение и тревога. Он ждал. Ждал, ждал от меня слова, жеста, взгляда. Ждал, когда найду силы задать тот самый вопрос.

И сегодня эти силы у меня появились. Капельницу сняли, температура отступила, оставив после себя лишь слабость и ещё дурную, но уже хотя бы относительно ясную голову.

— Дан? — голос ещё дрожал, в горле пересохло, но мне хотя бы было не больно. Не так больно.

Отложив книгу, он медленно поднял голову.

— Стэф? Тебе плохо?

— Пожалуйста, — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Мне… мне это важно. Это… Правда? Мне нужно…

Он молчал. И это молчание… Мне снова становилось страшно, так страшно, как никогда. Его взгляд стал тяжелым, пронизывающим меня насквозь. Он медленно подошел и сел на край кровати, закрывая собой весь мир.

— Только тебе? — спросил он тихо.

Его голос дрогнул, в нём вдруг прозвучала неуверенность. Надежда? Страх?

Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь резонирующим, колючим эхом в ослабленной груди. Пришло время. И мне уже не спрятаться, хотя зачем? Какой в этом смысл? Он и так всё знал. Он слышал всё, что я чирикала в горячечном бреду, видел, как моя рука инстинктивно тянется к животу, который уже нельзя было скрыть. Как ни пытайся, что не делай, а живот рос, и всё было видно невооружённым глазом и слепому. А уж Дана я могла назвать каким угодно, только не слепым. Он всегда замечал всё. И конечно, он видел мой животик, как я не пыталась его скрыть. Но он оставил за мной право, сообщить об этом ему.

Я не смогла сдержать дрожь. Слёзы подступили к глазам, предательские, горькие. Но я не отвела взгляд. Медленно, всё ещё давая себе возможность передумать, я подняла руку и положила ладонь на живот, защищая свой секрет.

Голос срывался, предательски дрожал, но я выталкивала из себя эту правду, по букве, по каждому слову. Выталкивала и сходила с ума от страха.

— Нам, Дан, — прошептала я, и голос мой оборвался на полуслове. Я сжала пальцы в кулак, впиваясь в простыню, и попробовала снова, глядя ему прямо в душу. — Это нужно… нам.

Тишина… Такая, что кажется, звуки мониторов оглушают, что ползущая по стене сонная муха топает на весь этаж своими лапищами. Он замер, его глаза, такие уставшие, скользнули с моего лица вниз, замирая сначала на груди… Н-дааа… и она стала больше. Прямо-таки огромной и тяжёлой, и от неё ныла спина. А его взгляд опустился ещё ниже, застывая на моём животе, который я прикрывала рукой. И в этом взгляде хрен пойми что: и радость, и страх, и ужас, и любовь, и растерянность, и… всё. Всё сразу и одновременно.

Его ладонь медленно накрыла мою руку, лежащую на животе, он переплёл свои пальцы с моими. И посмотрел мне в глаза.

— Стэфка… — покачал он головой, — я тебя точно когда-нибудь прибью! Ты вообще хоть когда-нибудь соображаешь, что ты делаешь? Это же… Полный пиздец.

Он улыбнулся какой-то вымученной, кривой улыбкой, наклонился ко мне и положил голову на наши сцепленные руки. Его плечи вздрогнули. Всего один раз, но мне этого хватило, чтобы разрыдаться самой, приподнимаясь в кровати, обхватывая его голову рукой, целуя жёсткие, пахнущие пылью волосы.

— Значит, правда, — его голос был глухим, прорвавшимся сквозь стиснутые зубы. — Я думал, мне показалось… что это бред… Господи, Стэф…

Он поднял на меня взгляд, и я снова потерялась в его глазах. Вся…

— Теперь слушай меня, и слушай внимательно, — он говорил тихо, чётко проговаривая каждое слово, вколачивая в меня истину. — Никто. Никто и никогда не тронет ни тебя, ни нашего ребенка. Поняла? Вы теперь мои. Оба. И я сдохну, но ни одна сволочь к вам даже не приблизится. Это, надеюсь, тебе понятно? Стэф?

Ох ты ж, а я, кажется, зависла… Вот вроде только что тут была и всё, тю-тю…. В животе толкается мелкий, в ушах низкий, хриплый голос, вокруг его тепло и сила, а я… А я желешка. А ведь он о чём-то спрашивает. Наверно надо кивнуть. И пятьдесят на пятьдесят попаду в десятку. И я киваю головой и пытаюсь вникнуть в те слова, которые он говорит. И в эти слова я вникаю мгновенно.

— А теперь самое страшное для тебя. Мы не брат и сестра. Никогда ими не были. Мой отец... — он на секунду закусил губу, подбирая слова. — Мой отец и твоя мать никогда не были любовниками. Никогда! Этого не могло быть по двум причинам: во-первых, твоя мать любила всегда только твоего отца, а мой отец всю жизнь, до последнего дня любил только одну женщину — свою жену, мою мать. Пока твой отец их…

— Неет… — прошептала я, в ужасе зажимая ладонью рот. — Ну нет же, Дан. Это неправда! Не может быть правдой.

— Может, Стэф. Потому что это и есть правда, тем более твой отец во всём признался. — И этой фразой он добил меня окончательно.

И мир, который, казалось, вот только что заиграл яркими красками, снова погрузился в беспросветную тьму… Мглу.

Как так может быть? Ты и счастлив, и несчастлив одновременно, в моменте. Тот разговор он словно разделил меня на две половинки, как карточную даму. И я уже не знала, какая из этих половин настоящая. Он мне не брат. Он не брат… И сейчас мне даже было смешно, что я вообще думала, что это так. Потому что братья так не смотрят. Так, как смотрел на меня он. А он смотрел так, что я плавилась. Вся. Что не могла ни о чём думать, да вообще думать не могла. Синий экран смерти. Его глаза меня даже не раздевали, они меня тупо имели в самых извращённых позах.

— Детка, дай только до дома добраться. — Хриплый срывающийся шёпот и его пальцы, доводящие меня до исступления, которые он вгонял в меня абсолютно бесстыдно, с самым невинным видом покусывая мочку моего уха, щекоча языком нежную кожу чуть ниже, у самого роста волос.

— Дан… Господи, Дан… — мой голос срывался, уходя в низкий животный вой.

Я металась по больничной кровати, зарывалась лицом в подушку и кричала, задыхаясь от накатывающих волн экстаза, выгибаясь всем телом. А потом тупо пялилась в потолок, чувствуя, что щёки поливает кипятком, и усиленно делала вид, что не вижу и не слышу ничего. Ничего! А особенно того, как он, причмокивая, облизывал свои пальцы, мокрые до безобразия.

— Стэфка… Какая же ты вкусная. — Ох ты ж, мамочки! Нет, это уже даже не кипяток и не только на щеках. Мне казалось, что я покраснела вся, даже там, откуда он только что вынул эти чёртовы пальцы. — Как…

— Крем брюле… — выдохнула я, и тут же почувствовала жар его дыхания на своей щеке.

— Ни хера подобного… Ты вкуснее, так бы и сожрал всю. Сначала оттрахал бы, а потом сожрал.

Уфф… маньяк! Грёбаный маньяк! И ведь так и сделает. Ну не в смысле того, что сожрёт, а в смысле того, что оттрахает. И, судя по тому, что я видела, вот просто затрахает до дыр.

— Стэфания Альбертовна, к вам можно?

Ох стыдоба-то! Я еле успела соединить ноги, расшерепенные в разные стороны, и натянуть на голенькое тельце одеялко, как в палату, стукнув в дверь, вошёл лечащий врач.

— Да, конечно. — Смущённо улыбаясь, одарила гадского товааарища капитааана самым злющим взглядом из своего арсенала. И что? Испугался? Да ни хрена подобного, ухмыльнулся ещё шире, медленно вставая с колен и поправляя лапищей стоящий в штанах колом член. Трындец! Ни стыда ни совести.

— Ну как у нас дела? — Врач смотрел в карту, изучая последние анализы, задумчиво на меня поглядывая поверх очков.

Прошла уже неделя после того, как я вернулась с того света. И чувствовала я себя просто прекрасно. И вообще, хотелось домой. Ещё непонятно куда, но куда угодно, лишь бы не тут, в четырёх стенах.

— Всё хорошо, Дмитрий Сергеевич. — Успокаивая внутреннюю дрожь, улыбнулась я.

— Это, конечно, хорошо, что хорошо. — Хмыкнул он, перелистывая карту. — Таак, у нас сегодня ещё УЗИ и консультация гинеколога, и, если всё будет в норме, готовимся на выписку.

— На выписку? — Выдохнула я, понимая, что всё внутри сжалось.

Господи, что теперь будет? Я впервые в жизни не понимала, что мне теперь делать и как? Слишком много вопросов. Много? Да ни хрена подобного. Их не много. Сейчас вся моя жизнь состояла из одних вопросов. Один сплошной вопрос.

— Да, так что… через полчаса УЗИ и консультация.

Я лишь кивала, как болванчик, и смотрела на него, на мужчину, от чьего присутствия я становилась полной идиоткой.

А он… А он стоял и смотрел в окно. В окно! И было так обидно. Вот как у него так всё получается. Меня ещё трясёт, а ему хрен по деревне! Ненавижу!

Врач уже ушёл, а я всё пялилась на дверь, потому что с дверью всё понятно, а с ним…

— Зай, ну что с тобой? — Теплые пальцы коснулись щеки.

— Я… Я не знаю… — Всхлип. Один, второй, и всё. Я уже рыдаю, и нос красный, и течёт из него, и губы трясутся. Сижу вся страшная, как смерть. Ещё и толстая. — Ты бы это… — Гнать его отсюда к чёртовой матери и думать, как дальше жить.

— Что?

— Шёл бы ты отсюда, вот что! — Зло рявкнула я, смахивая кулаками слёзы и задирая подбородок так, что в шее стрельнуло.

— Стэээф… Не беси меня.

Ох-ох. Кипятком сейчас от страха описаюсь.

— Товааарищ капитааан, — криво ухмыляясь, стиснула ладошки в кулаки, упираясь ими в кровать, усаживаясь на задницу. Одеяло тот же скользнуло вниз. Да что б тебя. Я и пискнуть не успела, как его ладони уже накрыли мою чумную до ласки ноющую грудь. И я так бесславно тут же капитулировала, запрокидывая голову, тихо постанывая. — Дааан…

— Тсс… Я только потрогаю.

— Ооо. — Вот убила бы! А то я не хочу потрогать и не только потрогать, а ещё много чего сделать, но, в отличие от него, я девочка воспитанная и не буду ничего такого делать в больнице. Потому что это неприлично.

Вот так бы и надавала себе по башке. То есть на воздушном шаре это был верх приличия, а на байке средь бела дня, на глазах очумевших водил, так это вообще милая шалость кисейной барышни.

— Соболев, а Соболев, — закусывая до крови губы, прошипела я, выгибаясь всем телом, — Иди на хер сходи. Ну что тебе стоит? Прогуляешься, голову проветришь, бойца невидимого фронта успокоишь.

— Не поможет, мелкая. — Хмыкнул он уже облизывая мои соски, так пошленько их посасывая, что мне даже стыдно стало, как ребёнок прямо, чуть не урча от удовольствия. А те в свою очередь от радости и счастья великого аж каменные сделались и заныли так, что дурно стало. — Я почти полгода на пузе отползал, а толку ноль. Закрою глаза, и пиздец. Перед глазами такое, что яйца чуть не лопаются. Так что сейчас тут всё заканчиваем и домой. Трахать тебя будем.

Домой… А куда домой-то?

— Мне ещё в агентство надо. — Выдохнула я, уже ни черта не соображая, потому что его руки снова нырнули под одеяло, а мои ноги, как по команде, расползлись в разные стороны, давая ему полную свободу. Ооо! И глубину действий. — Чёёёрт…

— На кой хер тебе в агентство? — А голос такой, словно ничего и не происходит, а меня уже нет, я уже на составляющие рассыпалась. Вся.

— Квартира… Снять… Ааа!

Я чуть с кровати не звезданулась, когда он, причём ни фига не нежно ущипнул меня за… Да-да, именно за него и щипанул, и вот тут меня по ходу коротнуло знатно. Потому что я и кончила, да так, что всё тело свело, и разревелась от боли.

— Дурак! — захлёбываясь слезами, всхлипывала я. — Сдурел совсем? Больно же!

— А ты херню не городи, и только сахарок и будет. — Рявкнул он, поднимаясь и подходя к окну, разворачиваясь, опираясь на него задницей и скрещивая на груди руки. Уууу, зверюга! — Стэф, ну какая квартира. Домой!

— Куда? Куда домой-то? Нет у меня этого грёбанного дома! — Я уже почти кричала. Ну почему больно-то так?

— Мы поедем к нам домой. Я тебе уже всё сказал. Ещё тогда. Ты моя. Ребёнок мой, и хрен ты куда теперь денешься. Так что одевайся, и на УЗИ.

Всхлипывая, смахивая пальцами со щёк слезы, я выползла из кровати, натягивая на разомлевшее дурное тело халатик, понимая, что вот кроме него у меня ничего нет. Халат да тапки — глупые белые зайцы с ушами. Просто кежал-писк. Самое то зимой по городу волохаться. Но я даже думать об этом забыла, когда поняла, что он увязался за мной.

Да просто трындец! Мужик, левый мужик, собрался со мной к гинекологу. Это даже не стыд, это уже дно!

— Ты со мной не пойдешь. — Бурчала я, топая по коридору.

— Ммм…

— Что «Ммм»? Не пойдёшь со мной! — Меня уже трясло.

— Угу… — И что? Как шёл так и шёл.

— Соболев, вот ты куда собрался? — Развернувшись, я встала перед ним, упираясь ладонью в каменную грудь.

— К гинекологу. — О как!

— Сам? Может и в кресло залезешь? Тебе какого там надо?

— Посмотреть.

Я аж опешила, представив эту картину: я сижу, раскорячившись в кресле, а он… да ещё с подзорной трубой.

— Ты с ума сошёл! — Задыхаясь прошипела я, понимая, что у меня даже слов нет, что я даже вдохнуть не могу от этого бесстыдства.

— Почему? — Наклонив набок голову, он смотрел на меня сверху вниз и невинно хлопал своими блядскими глазами.

— Да покочану! Ты что реально ничего не понимаешь? Ты мне никто, и я не хочу, чтобы ты пялился мне в…

Ох ты ж… Нет слов! Одни слюни и эмоции.

— Зааая… Я чего там не видел? Вроде как всё успел рассмотреть, у тебя там, — он кивнул головой вниз, показывая, где конкретно это самое «там» находится, — знаю даже лучше, чем ты сама себя знаешь. И вот что я тебе скажу, — обхватив меня своими ручищами, он наклонился и, сдув с моего лица прилипшие мокрые пряди, прошептал: — Ты там такая красивая. Розовая-розовая и всегда мокрая.

Всё. Нет слов! Ни одного!

— Дурак! — Закусывая губы, зажмуривая глаза, я кусала себя за щеку, лишь бы не рассмеяться.

Потому что мне надо быть злой. Очень злой, но не получалось и даже в кабинете, я усиленно отворачивалась, прикусывая кулак, понимая, что всё тело дрожит от еле сдерживаемого смеха. Неет, он конечно остался за ширмой, но всё равно. А потом он держал меня за руку с умным видом пялясь в монитор. На чёрно-белый абстракционизм, кивая головой каждый раз, когда врач показывала то ручку, то ножку, то…

— Так, так, так… — врач, приятная женщина с умными глазами, проведя датчиком еще раз, задержала его, прокручивая колесико, вглядываясь в монитор. — А вот и самое интересное, — сказала она с улыбкой в голосе. — Хотите знать пол?

Мое сердце замерло на секунду, потом забилось с удвоенной силой. Я сжала пальцы Дана, сама не зная, чего жду.

— Да, — выдохнула я.

— Конечно, — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий и твердый.

Врач снова провела датчиком, увеличила изображение.

— Смотрите внимательно. Видите? Вот тут... и тут. — Датчик замер на каких-то беленьких штучках, и я непонимающе перевела взгляд на Дана.

— Что это? — Хриплым шёпотом выдохнула я, уже не понимая, что мне ждать.

— Поздравляю, у вас будет девочка.

В воздухе что-то щелкнуло. Я подняла на него глаза, чтобы увидеть его реакцию, и застыла.

Дан резко, почти порывисто отвернулся. Всё его тело напряглось. Я видела, как побелели его пальцы. Он поднес свою огромную, шершавую ладонь ко рту, сжав ее в кулак, и замер. Время словно жвачкой растянулось до бесконечности. Мне стало страшно. Тихий звук, который хрен разберёшь: то ли стон, то ли всхлип, и мощные плечи вдруг дрогнули. Он медленно повернул голову, снова взглянул на мерцающий экран, на это маленькое, четкое доказательство нашего будущего, и, покачав головой, ухмыльнулся.

— Дан? — тихо позвала я, и голос мой дрогнул от нахлынувшей волны нежности.

— Тсс... - он наклонился, касаясь губами моего виска. — Всё по факту, Кукла.

— Поздравляю вас, — сказала врач, вставая, протягивая мне салфетку и отходя к столу.

Я села, нервно вытирая живот, стирая следы геля с кожи, теряясь от его реакции, ничего не понимая. А он молчал. А я… сходила с ума. И всю дорогу сначала до палаты, где… Мама дорогая, на кровати лежал пакет с одеждой: новенький спортивный костюм из плотного футера, пара носков, коробка с кроссовками и, господи спаси, комплект нижнего белья. Кроваво-красное кружево, и всё бы ничего, пока я не рассмотрела труселя поближе.

— Ты где их взял? — Интересно, я везде красная или местами?

— В магазине. — Кривая самодовольная ухмылка.

— В каком, мать его, магазине? — Господи, какое бесстыдство.

— В обычном.

Ооо!

— Не ври! — Развернувшись, сжала зубы, понимая, что сейчас лопну от злости.

— Они красивые. — Забубнил он, запуская пятерню в волосы.

Ну вот совсем не аргумент!

— Дан! Я их не надену. — Прошипела я, понимая, что щёки уже кирпичного цвета.

— Почему?

— Да потому что... — Хватая ртом воздух, я пыталась найти удобоваримое объяснение своему заскоку, понимая, что такого даже в природе не существует. — Потому что они для траха! — Выплюнула я, поднимая их, растягивая в руках и глядя на него через продольную дырку в ластовице, охреневая от того, как на его нахальной физиономии расползается не менее нахальная и до жути пошлая ухмылка.

Ох ты ж мать моя женщина! И на кой я ему это сказала?

Весь день я был как чумной. Всё летело в заданном направлении с заданной скоростью, только что это было за направление, хер проссышь. Меня уже потеряли. Я уже давно должен был быть в новой командировке, и сейчас, выцыганив себе месяц отпуска, ибо, на хер, имею право, уже пять лет без него, а всю эту хрень решать надо. Я смотрел на то, как она одевается, продолжая бурчать под нос, что без труселей в комбезе холодно. А я… А я представлял её в этих красных кружавках с разведёнными в разные стороны ногами, и от этого порочного зрелища тупо сходил с ума, даже не представляя, как я в таком состоянии до дома-то её довезу.

Да и вообще, нужно было всё решать с… Н-да-а-а… Если я ей сейчас это скажу, она меня пошлёт на хер, и делов-то. Причём пошлёт сейчас, а я… А я трахаться хочу! А если она меня пошлёт… Если, оптимист ты херов, товааарищ капитааан! Не если, а когда! Хрен мне чего обломиться, но я же самоубийца, и поэтому, наблюдая за тем, как она застёгивает на маленьком пузике пуговички, я это говорю:

— Стэф, ты замуж за меня пойдёшь?

Дурак? Дурак! Даже спорить не буду. Слава богу. Хоть не сказал ей, что уже своих всех предупредил, что она моя жена.

Тишина наступила так внезапно, что я вздрогнул, когда она резко втянула воздух в лёгкие и замерла. Дёрнув плечом, она продолжила медленно-медленно засовывать пуговички в петли, сопя от напряжения.

— Стэф? — Ну вот на кой мне что не понятно? Или жду, что она меня вслух на хер пошлёт. Конечно! Разведка же не сдаётся!

— Нет. — сухо рубанула она.

— Нет? — Ну как так-то? Я осторожно сделал к ней шаг, кто её сейчас поймёт, ну обезьяна же с гранатой. — Детка, это несерьёзно. Подняв руку, коснулся ладонью её щеки, и она потерлась о неё, как большая кошка, а у меня мурахи размером с кулак по телу и конец чуть не дымиться, как представлю, сколько времени прошло и какое у неё там всё узенькое. — Стэф?

— Нет. — так же сухо и безапелляционно.

Ну что за баба?

— Детка, послушай…

— Это ты меня послушай, — она медленно подняла голову и посмотрела на меня своими сумасшедшими глазищами, в которых стояли слёзы. — Я не выйду за тебя замуж. Что не понятно?

Да мне всё непонятно, но выяснять это сейчас — абсолютно бесполезное занятие, это всё равно что ссать против ветра, как говорил командир: «Напора струи не хватит». И поэтому я просто прижал её к себе, обхватил ладонями лицо и, смахнув катящиеся слёзы подушечками пальцев, коснулся дрожащих губ своими. Потом... Но, сукой буду, я к этому вопросу ещё вернусь. Причём очень, очень скоро.

Дорога домой в полном молчании, и эта тишина в салоне бомбила по ушам так, что жутко делалось. Я не знал, какие сейчас мысли кувыркались в её голове, о чём она думала, и от этого становилось страшно, а она сидела отвернувшись к окну и глядя на мелькающий за стеклом грязный город, сосредоточенно грызла ноготь большого пальца.

Уже в прихожке, понимая, что сейчас тупо двинусь по всем фазам, бросив на пол баул, прижал её к стене и, глядя в её омуты, хриплым срывающимся голосом прошипел:

— Стэф… Девочка… Я не могу, ты слышишь… Не могу…

И всё… Грёбаная пелена. Коротящая каждый нерв. Вызывающая замыкание, срывающая меня со всех орбит. Её ладошки на моих щеках, её губы на моих губах, пуговицы дождём в разные стороны, вырванные с мясом, и тело. Горячее, дрожащее под моими ладонями.

И как я доволок её до спальни, не помнил, не важно. Важно было только то, как она смотрела на меня. Как краснела, когда я срывал с себя одежду, путаясь в штанах. Чуть не падая, чертыхаясь. Не спуская с неё взгляда, словно боялся… да, я боялся. Боялся того, что она исчезнет, что растворится и всё это окажется сном.

Руки тряслись, когда я положил ладони на её грудь, чуть сдавливая соски, понимая, что ей больно. Раздвинув её бёдра ногой, завис над ней. Боясь сделать что-то не так, и понимая, что если сейчас не войду в неё, сдохну от желания.

— Детка… Девочка…

Её взгляд скользнул по моему лицу, и я пропал. Нет меня. И только её тихий шёпот, от которого гаснет последняя искра разума.

— Соболев, мы трахаться сегодня будем или нет?

Девочка… маленькая ты моя, ты даже не знаешь, что я с тобой сейчас сделаю, но это потом, нужно сейчас снять пенку, самую вкусную, самую сладкую… а потом… А потом у нас с тобой вся ночь и ещё два дня. И за это время я уговорю тебя сказать мне «да».

Взгляд ее был мутным от желания, губы влажными и приоткрытыми. Девочка-женщина. Противоречивая во всём, правдивая до пошлости, не боящаяся чувствовать и открыто говорить об этом. Моё искушение, моя боль и моё счастье.

И сейчас все мои канаты лопались с тоскливыми хлопками, оставляя только одно: желание войти в неё до самого дна. Чтобы вспомнить, что это вообще такое: быть в ней.

Сжав зубы, глядя в её глаза, я медленно вошёл в её влажный жар, чётко улавливая момент дрожи, лёгкой боли и удивления. Ее ноги мгновенно обвили мои бедра, пятки упёрлись в ягодицы, притягивая меня, заставляя войти ещё глубже, до самого упора. Когда уже рухнули последние преграды.

— Твою мааать… — голос сорвался, уходя в надсадный хрип, когда я уже не сдерживаясь, вошёл в неё до конца одним резким, безжалостным толчком, на который ее тело отозвалось внутренней дрожью. Она выгнулась, запрокинув голову, обхватывая меня за шею руками, зарываясь тонкими пальчиками в мои волосы. С её приоткрытых, влажных губ сорвался низкий. Грудной стон, обрывающийся на выдохе.

— Дааан… Господи, Дааан… Да... вот так... — ее шёпот горячий, срывающийся, поднимающий каждый волосок, от которого я схожу с ума, снова и снова врываясь в неё. чувствуя, как горячая плоть обхватывает меня, сжимает, затягивает в себя ещё глубже.

Ни какой нежности. Ни каких ласк. Был только дикий голод, жажда, ярость, боль, тоска и необходимость… Ярость месяцев разлуки, страха, невысказанных слов и этого дурацкого, упрямого, глупого до невозможности «нет». Я выходил из неё почти до конца и с силой врывался обратно, с каждым движением пытаясь стереть ту пропасть, что возникла между нами. Ее пальцы впились в мои плечи, оставляя на коже красные полосы. Она металась подо мной, ее бедра встречали мои толчки с той же дикой, отчаянной силой.

— Дан... — снова прошептала она, и в этом одном слове было все — прощение, боль, тоска и та самая, дикая, необъяснимая связь, что всегда была между нами.

Она возникла ещё тогда, внезапно, странно. Связав нас в один клубок. Я так и не понял её природы, но уже тогда, уходя от неё, я знал, что она это всё, что мне отныне нужно. Только так и никак иначе. И мне глубоко по хрен, кто и что считает. Она моя! Моя. Навсегда, на всю глубину, вот как сейчас. Когда её плоть принимала меня, бесстыдно, дрожа, с пошлым чавкающим звуком, когда пики сосков перекатывались между моими зубами, а всё тело дрожало, выгибаясь в сладкой муке. Когда мне хотелось увидеть, прочувствовать этот миг откровения, где нет ничего, а только её крик и тело, обхватывающее меня, сжимающее своими спазмами.

Я не мог говорить, всё, на что хватало сил, это только на то, чтобы врываться в неё, до последнего оттягивая сладкий миг, чтобы я мог насытиться, чтобы потом снова в неё. до конца. Я мог только чувствовать. Чувствовать, как ее плоть плавится под моими прикосновениями, как ее дыхание срывается в такт моим движениям. Я погружал лицо в ее волосы, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом нашей страсти, и закрывал глаза, погружаясь на дно, растворяясь в этом миге.

— Сейчас… — даже не словом, не шёпотом, а дыханием, за мгновения до сорванного крика и резких сокращений её внутренних мышц.

А у меня ебучие звёзды перед глазами и щекотка от самой задницы и дрожь по всему телу. И я уже, вжав ладонью её голову в свою грудь, с рваным глухим стоном кончаю следом за нею, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками заливает её лоно. А она… она всхлипывает. Прижимаясь ко мне, целуя мою грудь, царапая ноготками кожу головы.

— Детка… — да откуда я вообще нашёл в себе силы говорить, когда меня всего трясёт. — Ты же понимаешь, что ещё не всё? Да? Стэф? Малыш?

А её плечи трясутся, и я понимаю, что она плачет, но не понимаю почему.

— Маленькая? Я сделал тебе больно? — да твою мать… Она же у меня беременная, а я набросился на неё, как ненормальный, на хер ни черта не соображающий от своей звериной похоти. — Малыш, не молчи!

И она поднимает голову. Огромные, заплаканный глаза, мягкие дрожащие губы, красные щёки и кончик носа. И слова, от которых я глохну.

— Я так тебя люблю, Соболев.

И всё… И я снова дикий, и снова мне её мало, и снова толчками до самого дна, врываясь в неё, когда она уже стонала на каждый толчок, встречая его на полпути, царапала мою спину, и её срывающийся горячий шёпот, от которого меня колотило и вообще разметеливало:

— Давай… ну давай же… ещё… Господи. Да! Соболев, если ты сейчас остановишься, я… я не сделаю тебе минет, ты слышишь?

Маленькая стерва. Она даже не представляла, что делала со мной, что сейчас творилось у меня в душе, я был готов её прибить за всё то, через что я прошёл, вернувшись домой, когда понял, что она ушла, но ещё сильнее за то, когда увидел, что она беременна, и собиралась от меня это скрыть. И сейчас мне было важно услышать это от неё, услышать так же, как и это грёбаное «ДА».

— Скажи... — прошипел я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Скажи, чья ты?

Она лишь закинула голову назад, обнажив горло, и издала звук, среднее между рычанием и плачем. По её телу снова прошла волна, она замерла, словно застыв на своей вершине, и резко сжалась вокруг меня в оргазме, судорожно и мощно, выжимая из меня все силы. Но я не остановился. Не мог. Перевернув её на живот, грубо вдавив в матрас, вошёл снова сзади, ещё глубже. Её крик утонул в подушке, она комкала руками простыни, собирая их в кулаки, поднимая попку навстречу моим толчкам.

— Дан... — рваным криком, на изломе. На закусанных, зацелованных губах, горячим воздухом. — Дааан…

Схватив её за волосы. Собирая их в кулак, я заставил её выгнуть спину, задрав голову, делая проникновение ещё глубже, до боли, до полного проникновения. Чтобы яйца бились о мокрые складки. Подтянув её к себе, обхватил рукой под грудью, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце. Мои губы прижались к ее шее, к тому месту, где бешено бился пульс под тонкой кожей. Её вкус на моих губах — соль, пот и что-то такое, от чего кружилась голова. Вкус своей женщины. Своей во всех отношениях.

— Никто, — хрипел я, врываясь в ее плоть, вбивая в нее каждое слово очередным жестким толчком. — Никто больше к тебе не прикоснется. Ты поняла? Никто. Ты моя. Моя жена. Моя маленькая сучка. Моя...

Она дрожала, ее тело уже было на грани, но я не давал ей кончить снова, замедляя движения, доводя до исступления. Снова и снова останавливаясь на краю пропасти.

— Ты выйдешь за меня замуж. — процедил я, обхватив ее за горло, не сдавливая, просто чувствуя в каждой пульсации её вен жизнь этой безумной бестии под своей ладонью.

— Нет... — выдохнула она, улыбаясь, выбешивая меня. Заставляя сжимать пальцы на её шее ещё сильнее.

— Выйдешь… — прищурившись, оскалился. Наклоняясь ниже. Кусая её за шею, подкладывая руку под тугой животик, поднимая, заставляя встать на коленки.

— Мамочка… — тихий всхлип и нервное движение руки, которая легла мне на бедро, удерживая, контролируя мои движения. Но моя ладонь уже нашла её складочки, раздвигая их, находя твёрдый пульсирующий комочек и сжимая его пальцами.

— Ооо… — запрокинув голову, она закатила глаза, закусила покусанные губы и выгнула спину, чувствуя приближение нового экстаза, который уже дрожью прокатывался по её телу.

Я ускорился. Грубо, безжалостно, зная все её самые чувствительные точки. Ее тело затряслось в новой, еще более мощной волне. Ее крик был беззвучным, ее пальцы сжали простыню так, что побелели костяшки.

И только тогда, когда ее сознание уже поплыло, а мое собственное тело готово было взорваться, я наклонился к ее уху и прошептал, вкладывая в слова всю свою ярость, всю свою боль, всю свою одержимость ею:

— Все равно скажешь «да». Я не отступлю. Ты слышишь меня, маленькая стерва? Ммм… Твою мааать…

Огненная волна до боли, до сжатых в судороге пальцев, когда по хер на всё, лишь бы чувствовать, как семя тугими толчками наполняет её. Как я рычу, врываясь резкими ударами в её горячую тугую, ласкающую меня плоть, кончая с ее именем на губах, с темными звездами перед глазами, вдавливая ее в матрас всем своим весом.

— Стэф… Детка…

Мы лежали, тяжело дыша, переплетая пальцы, вслушиваясь в свою тишину, пропитываясь друг другом. Передышка. Всего лишь передышка, потому что я хочу, чтобы звёзды в её глазах качались всю ночь, чтобы всю ночь единственными звуками, наполняющими эту комнату, были наши стоны и крики, чтобы утром у неё не осталось уже выхода, чтобы она приняла это, и чтобы…

— Да…

Тихо. Так тихо, что это, наверно, бред. Я, скорее всего, тупо уснул, и мне снится сон, тот самый, где розовые единороги, и где сбываются мечты. Потому что она не может вот так просто. Без своих выебонов, сказать это самое «да», как и не может… Ох, ёёё… Охереть… Походу, может. Ведь это же ведьма… И теперь уже моя ведьма, полностью моя.

Я сидела в кровати, поджав под себя ноги, и… Ненавидела его. Интересно, и с чего бы это? А с того…

— Я сказала это не подумав. — бубнила я, чувствуя, что всё тело ноет.

По нему словно асфальтоукладчик проехал. А между ног… Мама дорогая, я и сидела по-турецки только по двум причинам? Во-первых, чтобы проветрить, а во-вторых… Мне тупо ножки было даже не свести вместе. И было такое ощущение. Что я их не сведу никогда, так и буду всю жизнь ходить в расшпиперку. Он не слезал с меня всю ночь. Это, конечно, мило, что весь обскучался, но мне-то что теперь делать с его скучаниями.

— Кукла, а ты вообще что делаешь, подумав? — хмыкнул он, заходя в комнату, вытирая голову полотенцем.

Ох ты ж ё моё! По совершенному телу стекали капельки воды. Мокрые чёрные взъерошенные волосы, идеально выбритые щёки и подбородок и… Н-да-а-а… И за что мне Дед Мороз такой подарок подкатил, хрен поймёшь. Прямо под ёлочку, всего такого охеренного товааарища капитааана, которого я вроде как и любила, наверно, и это притом, что с утра его ненавидела. Вот как проснулась, так и стала ненавидеть, но сейчас залипла и отнюдь не на кубиках, а на том, что было ниже. Он только что из душа, и явно под конец холодного, но как так-то? Ведь всю ночь на мне отжимался во всевозможных позах, выкручивая меня так, что один раз даже позвонок хрустнул, и что? А то… По тому, что покачивалось между ног, доходя почти до пупка, очумеееть, можно было сказать, что этой ночи и не было. И я не скакала на нём, вереща от удовольствия, как героиня фильмов для взрослых.

— Это несерьёзно. — Упрямо повторила я, сглатывая, усиленно делая вид, что не вижу, не замечаю предательских покачиваний, как и того, что грудь заныла, а между ног всё снова стало мокро.

Вот ведь точно дура. Там всё болит. А мы течём. С ней на пару. Я мозгами, она — потому что мозгов там нет.

— Малыш. Что может быть серьёзнее этого?

Он подошёл, утопив меня в своём запахе свежести. А от меня воняло так, что сидела и проветривала свою пирожиху. Сев на кровать, протянул руку и накрыл огромной прохладной лапищей мой животик, получив изнутри тут же приветственный толчок.

— Привет, мелкая. — Наклонившись, он поцеловал меня и шумно втянул мой запах. — Охеренно пахнешь, конфетка… И снова течёшь.

Я и дёрнуться не успела, как его пальцы по-хозяйски уже шурудили там во всю, раскрывая меня ещё больше, проскальзывая внутрь. И что сделала я?

— Дан… Господи, не надо… У меня уже всё болит. — И вроде всё понятно, но ноги в разные стороны и голова назад.

— Ты просто отвыкла, Кукла.

— От чего? — И это вот я сейчас чирикаю? — От траха одной ночи отвыкла?

— Ну так мы наверстаем… — И эта улыбка…

Да, эту улыбку можно как афродизиак продавать, разлив по флакончикам.

— Дурак… — выдыхаю я.

Уффф…. И я уже снова на спине, и снова воздух стопориться в горле, а пальцы судорожно сжимают спинку кровати. Да, больно, но как же хорошо. Когда тело выгибается, а перед глазами качаются, да мне глубоко по фиг, что там качается, главное, качаюсь я, до крика и горячей волны, расползающейся по всему телу.

— Нам надо поговорить. — Я задыхалась, отползая от него на безопасное расстояние, иначе это точно никогда не закончится.

— Угу… — Его рука на моей лодыжке, и я скользю по кровати обратно.

— Дан! Я серьёзно. Ну нельзя всё время трахаться.

— Угу… — И его пальцы опять занимаются диггерством.

— Дааан! Я сейчас обижусь.

Разочарованно вздохнув, он поднял ладонь, с причмокиванием облизнул пальцы и закинул руку за голову.

— Я весь внимание.

Выдохнув, сделала ещё одну попытку откатиться от него куда подальше, но он опять подгрёб меня под бочок, впечатав носом в свою подмышку.

— Дёрнешься, опять трахну. Мне всё ещё мало. — Прошипел он мне на ухо, зарываясь носом в мои волосы, шумно вдыхая... Нет, это даже не запах, это просто нестерпимая вонь! — Вкусная…

— Да как мало-то! — Ну нет предела моему возмущению.

— Детка, я не трахался пять месяцев, и если это и есть тема твоего разговора, то на кой хер разговаривать, когда можно просто заниматься.

Всё! Не могу с ним. Это какое-то безумие!

— Дан! — Закатив глаза, я пыталась собраться с мыслями, так как мозги он заканифолил мне знатно. — Это несерьёзно. Я не знаю тебя. Мы по большому счёту даже не знакомы…

— Это ты вовремя вспомнила. Давай знакомиться, — ухмыльнулся он, протягивая мне руку. — Соболев Даниил Владимирович, двадцать девять лет, москвич. Вредные привычки: курю, могу выпить и обожаю трахаться с одной охеренной занозой. А так… Практически ангел.

— Дааан! — Ну как с ним вообще можно говорить о чём-нибудь серьёзном? — Мы не знаем друг друга? Мы знакомы по большому счёту неделю. И всю эту неделю трахались.

— Зай, а разве это не знакомство? Мы узнавали друг друга поглубже, во всяком случае я. И вообще, — он скосил на меня глаза и облизнулся. Кипяточек везде и даже именно там, где поглубже. — И вообще… Вот смотри, — он повернулся на бок, и мои мозги вышли из чата, потому что я тут же утонула в его глазах. — Мы с тобой и на воздушном шаре покатались, и на вертолёте полетали, и ужин приготовили, и байк угнали, даже в гонках поучавствовали, это я ещё про тир и парк не вспомнил. Хотя нет, вспомнил. Да этого романтИка на всю жизнь хватит.

— Угу. — Хихикнула я. — И везде успели потрахаться.

— Зай, а как без этого. У нас же были романтические свидания. Так что, я считаю, знакомство состоялось. Что не так-то?

Нет, вот когда он это сказал, и всё вроде так, но…

— Это несерьёзно. — Буркнула я, отворачиваясь от него.

— Ммм, — его лапища тут же прилегла на мои булки. — Серьёзно? Кстати… — Его палец скользнул по…

Да ну нееет. Это же больно!

— Даже не думай, извращенец! — Рявкнула я, тут же переворачиваясь на спину, от греха подальше. — Я серьёзно. Нельзя выскакивать замуж за первого встречного.

— А беременеть от первого встречного, значит, можно? Где логика?

— Да ну нет её, этой логики! — Я шумно выдохнула, понимая, что наш разговор движется по кругу. — Но это несерьёзно.

— Стэээф… — Его пальцы скользнули по моей щеке. — Я дурак, детка. Не сказал самого главного. Я люблю тебя, малыш. Хотя нет, сказал. Но ты же так и не прочла то письмо. Хотя там я всё тебе написал.

Я так его и не прочла. Зато сейчас, пока он готовил на кухне завтрак, а я тихонько постанывала, пытаясь найти удобное положение для своего измученного тельца, я сидела и читала его письмо, смахивая пальцами дрожащие на ресницах слезы. Господи, если бы я его тогда нашла…

«Маленькая моя, я должен уехать. Когда вернусь, сказать не могу. Не от меня зависит, как ты понимаешь. Предположительно месяца через три, но случиться может всякое. Ни о чём не беспокойся. Оставайся у меня, забирай все свои вещи и волоки свою попку домой. К нам домой. Ключи в прихожей. Я оставил тебе деньги. Купи всё, что тебе нужно. Каждый месяц я буду переводить тебе ещё, так что не волнуйся. Учись спокойно.

Нам нужно будет очень серьёзно поговорить, но это уже по моему возвращению. Так что дождись меня и не делай глупостей. Не придумывай себе ничего.

И ещё… Я понимаю, что я редкостная скотина, солнышко. Ты уж меня прости. Но… Эта ночь была самым лучшим, что было в моей жизни, и, как ты понимаешь, она может закончится не совсем так, как ты рассчитываешь. Хотя я очень рассчитываю на то, что она закончится именно так. Во всяком случае, я всё для этого сделал. Да, Стэф, я именно об этом, и не бухти! Если ты забеременеешь, даже не вздумай! Ты слышишь? Даже не вздумай сделать аборт. По моему приезду всё решим с академкой. Нам с тобой рассчитывать нужно только на себя. Так что, по возвращению я надеюсь увидеть тебя телепузиком.

Ну вот, вроде и всё, что я хотел тебе сказать. Или не всё? Конечно не всё!

Я люблю тебя, Кукла. Твой товааарищ капитааан.»

Я сидела, закусывая губы, перечитывая его снова и снова, даже не понимая, что по моим щекам текут слёзы, что мне так тепло и хорошо. Что вот он, тот пазл, единственный, которого мне не хватило тогда, но… Без него всё стало чёрным и уродливым. «…Не придумывай ничего…» А я… А я именно и придумала, насочиняла такого, что впору было закапываться в землю, что я, собственно говоря, и сделала, вывернув наизнанку свою душу и всю свою жизнь. Маленькая глупая Стэф, которая выдумала сказку-страшилку и сама же в неё поверила, а разговор…

— Детка! — Его голос, и я подняла голову, улыбаясь сквозь слёзы. — Тащи сюда свою неугомонную задницу и давай завтракать.

И я иду к нему, прижимая к груди это письмо, понимая, что моя душа сейчас просто разорвёт грудную клетку от любви к нему.

Замерев в дверях, я смотрела на него, зажимая кулаком рот, наблюдая за каждым его движением. Мой хищник. Мой настолько, насколько может быть любимый человек. Его спина напряглась, и он медленно повернулся, бросая на меня горячий взгляд. А у меня огненные всполохи по всему телу и грёбаные бабочки уже даже не в животе, а походу в мозгах. Фр-фр-фрррр… До нервной почесухи.

— Иди сюда, исчадье рая.

Куда сюда? Господи… От что опять? А я-то хороша… Потому что иду, потому что вжимаюсь в него, чувствую его желание. Ещё бы не чувствовать, когда он голый и наши тела разделяет только идиотский кухонный фартук на нём, с, матерь божья, голой бабой!

— Дааан… — Да у меня голос срывается и дрожит. А моя рука… Нет, я не знаю эту конечность, и она явно не моя, потому что она уже бесстыдно скользнула вверх по мужскому бедру, обхватывая тяжёлый пульсирующий ствол, проводя по нему от самой головки до паха.

— Я так понимаю, на хер завтрак, мелкая? — Хриплый шёпот у самого уха, и я, облизывая губы, тихо выдыхаю:

— На хер завтрак, товааарищ капитааан!

И снова весь мир качается, и снова горит всё тело, и снова крик до сорванных связок, и вся вселенная в этих толчках и хриплом шёпоте:

— Я люблю тебя…

А потом он стоял прямо в кровати на коленях, голый, и надевал мне на палец кольцо, а я ругалась, говоря, что это самое неприличное из всех неприличных предложение руки и сердца, на что он, наклонив голову на бок, ухмыльнулся и тихо хмыкнул.

— Ты уверена?

И что? И вот уже кольцо лежит на головке его члена, а Дан с умным видом вещает:

— Стефка? Ты выйдешь за нас замуж?

Н-да-а-а-а... Вот теперь уж точно самое неприличное предложение руки и сердца.

— Я не знаю, что между ними произошло, детка. — Дан затянулся и выпустил в потолок дым. — Я перерыл все архивы, всё, что только было можно. На твоего отца ничего не было. Было что-то на мать, но как только я стал копать, вся информация ушла под гриф «Совершенно секретно». А потом и вовсе исчезла, будто Зиминой Галины никогда не существовало. А по моему отцу информации не было с 1999 года. До этого всё розово-шоколадно с послужным списком, а потом… ничего. Дальше всё интереснее. Я нашёл сделку по угольному разрезу и нашёл список всех работ, которые там велись, и опять же. Через три года после начала разработки разреза — глухо. А самое интересное то, что из всех документов исчезла шахта семнадцать.

— Дан, но почему ты уверен в том, что это мой отец убил всю твою семью?

Моя голова лежала на его груди, а пальчик выводил круги на твёрдом животе, который от каждого движения напрягался ещё сильнее, как и то, что было ниже.

— Стэф, — вздохнул он, приподнимаясь, целуя меня в макушку, — ты сейчас по заднице получишь. Не начинай делать то, что не собираешься заканчивать. Ты хотела услышать то, что произошло. А сама чем занимаешься?

— Прости, пожалуйста, — покраснев, как помидор, протянула ладошку и осторожно погладила… Н-да… — Ложись баиньки, маленький. — прошептала, опуская голову вниз и целуя его, причём очень целомудренно в налившуюся головку.

— Пиздец, успокоила! — простонал Дан, как-то вот прямо очень неспокойно. — Иди сюда!

Плииин, ну что я сделала опять-то не так. И погладила, и поцеловала, а ему всё не в бок! Но он уже подтянул меня к себе повыше и накинул на бедра одеяло, лишая меня возможности время от времени оглядывать стратегически важные места.

— Ты будешь слушать или ну его на фиг, да спать ляжем? — прихватывая губами мочку уха, потянул он.

— Угу. — вытянув губы трубочкой, заныла я.

— Я даже уточнять не буду, что конкретно «угу». - тихо засмеялся он, обхватывая меня рукой, прижимая к себе. — Так о чём это я? Почему я знаю это? Да потому что твой отец сам это сказал. — Он снова закурил. — В тот вечер я не мог заснуть. Ходил из угла в угол. Пока не решил спуститься в библиотеку. Я услышал громкие мужские голоса, доносящиеся из кабинета отца. Время было уже часам к двум ночи, и присутствие кого-то постороннего в доме было по меньшей мере странно. Я не знаю, какая нелегкая меня туда понесла, но факт есть факт. Уже через пять минут я был около отцовского кабинета, дверь которого была приоткрыта.

— Я не желаю ничего слушать! — кричал твой отец. — Мы должны заявить в министерство, что нашли его.

— Никто об этом не знает, и мы можем организовать его отправку нашим европейским партнёрам под видом антрацита.

— Какого антрацита! Шахту надо закрывать!

— Я сказал нет! — кричал мой отец. — Нам не дадут этого сделать. Ты что, думаешь, что георазведка уже не сообщила об этом куда надо? Нас передавят, как котят. Не думаешь о себе, подумай о жене! Галка беременна!

— А ты о моей жене не беспокойся! Для чего вы с ней встречаетесь, во что ты её втянул? Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?

— Я втянул? — мой отец рассмеялся. — А может, это она меня втянула…

— Не смей! — Крикнул твой отец, и после этого раздался звук потасовки. — Имей в виду, если с ней что-то случится… Я тебя убью.

— Ты мне угрожаешь?

— Я всё тебе сказал! — крикнул твой отец.

Я еле успел отскочить от дверей и спрятаться в нишу, как дверь с грохотом распахнулась, и Зимин вышел.

— Запомни, я это так не оставлю! — кричал он, спускаясь по лестнице и уходя из дома.

А утром следующего дня… — он закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. — Выстрелы раздались настолько неожиданно, что я сначала даже не понял, что это. Я спускался вниз, когда он вышел из комнаты. Человек в маске. Ты знаешь, я иногда до сих пор вижу, как медленно поднимался автомат, как он улыбнулся и его слова:

— Соболевский щенок. Ничего личного.

А потом боль. Разрывающая тело, выключающая меня. Сколько я там лежал в доме, заваленном трупами? Они расстреляли всех: отец, мать, прислуга. Не оставили никого, кроме меня. Меня спасло только то, что не было контрольного выстрела. Он решил, что я мертв. Четыре проникающих. И это чудо, что не был задет ни один орган и не повреждён ни один крупный сосуд. Я выжил чудом и то только потому, что по какой-то случайности к нам приехала мать отца. В доме всё было перевернуто. В отцовском кабинете все ящики стола были вывернуты, даже днища выбиты. Были вскрыты все шкафы, все задние стенки выломаны. Со стен был снят весь декоративный камень, почти разобран камин. Они что-то искали, перевернув весь дом, но, видимо, так и не нашли. Бабушка меня обнаружила там, где они меня бросили, на ступеньках между этажами. Полгода больниц. Тяжелейшее восстановление. Она прятала меня ото всех. Все активы перешли к Зимину. Только права на недвижимость и личные счета перешли ко мне. И, слава богу, твой отец их не проверил.

— Но почему ты решил, что это он? — я прошептала эти слова так тихо, до сих пор не веря в то, что можно вот так расстрелять целую семью? Как можно спокойно выстрелить в десятилетнего ребёнка и оставить его умирать рядом с телами его родителей?

— Почему? — задумчиво потянул Дан. — Действительно, почему? Может, потому что я, уже теряя сознание, услышал, как кто-то крикнул, что Зимин должен быть в курсе?

Я вздохнула, закапываясь лицом в его грудь, вдыхая его запах, не понимая абсолютно ничего, кроме того, что всё слишком понятно, слишком прозрачно для того, чтобы быть правдой и не быть ею одновременно. И так же понимая, что вопросов-то меньше не стало, их стало ещё больше. Что они нашли? Почему отец требовал, чтобы Соболев о чём-то кому-то рассказал, и во что была втянута моя мать. И вдруг…

— Что ты сказал? — я подняла голову, заглядывая ему в глаза. — Какой номер шахты?

— Семнадцать.

— Дневник… — выдохнула я. — Дан, мамин дневник. Там была странная запись. Я подскочила на кровати, садясь на него, оседлав бёдра и тут же морщась от боли во… да везде, а не только там. — Ууу. — Заныла она, прикрывая ладошкой причинное место, понимая, что там всё горит огнём.

— Больно, мелкая? — подняв руку, он смахнул с моего лица прилипшие пряди, проводя костяшками по щеке.

— Угу, — всхлипнула я, ощупывая пальцами опухшие саднящие складочки, морщась и вздрагивая от очень неприятных ощущений.

— Ну прости меня, — шепнул он, обхватывая ладонью мой затылок, наклоняя голову вниз, целуя мои скулы, глаза, губы, которые тоже были вас распухшие, покусанные. — Не сдержался. Так что там насчёт дневника?

— Я нашла мамин дневник, он был в старом охотничьем домике. Там… там всё написано очень странно. Это больше похоже на шифр. Фамилии, непонятные знаки, цифры. Но я помню одну запись. U17 и крест.

— Где этот дневник? — его лицо внезапно стало очень серьёзным. — Стэф, детка, где он?

— Он дома. У отца. Я спрятала его так, что никто не найдёт.

— Твою мать. Он мне нужен. Я хочу разобраться в этой истории, она не даёт мне покоя. Что тогда случилось? Почему и за что погибли мои родители?

— Ты мне скажешь, где он находится, я попробую его забрать.

— Дан, не смей! Это опасно! — я чуть не подавилась. Меня всю затрясло.

— Не бойся, малыш. — улыбнулся он. — Меня не так легко убить, как может показаться. Так что…

— Она… Внизу в комоде, там есть скрытый ящик в нижней панели. — выдохнув, прошептала я.

— Отлично. А теперь спать. Завтра у нас тяжёлый день.

— Спать? — вот как-то очень разочарованно получилось, тем более я очень явно чувствовала, как одна штука спать и не особо собиралась.

— Спать. — хмыкнул он, прекрасно понимая, о чём я. — Именно спать. Стэф, ну это несерьёзно. Одного раза мне будет мало, а… завтра утром ты не встанешь. Так что укладывай свою задницу мне под бочок и баиньки.

И вот ведь что странно, стоило мне только лечь, как меня тут же словно выключили из сети. И уже через пятнадцать минут я сопела в две дырочки, открыв рот и пуская слюни. Н-да… просто секси-герла.

Я проснулась уже под утро. И ещё не открыв глаза, уже знала, что его нет. И причём не только в кровати, но даже в квартире.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — рычала я, прыгая по спальне. Выискивая хоть какую-нибудь одежду. Понимая, что ни черта, кроме разодранного свадебного платья и больничной пижамки у меня нет. Комбез я сразу же засунула в стирку, а потом, за бесконечными потрахушками и поглощением еды в неимоверных количествах, я забыла вытащить его из стиралки, и сейчас стояла в бойлерной и морща нос, рассматривала абсолютно мокрые штанишки.

— Ну ведь дура! — ныла я, вешая их на сушилку. — И вот как теперь?

Промаршировав обратно в спальню, открыла огромный шкаф, перебирая аккуратные стопки одежды. Блин, если сравнивать с моими шкафами, где сам чёрт ногу сломит, то… Стыдно? Стыдно, да и фиг с ним. Вытянув зимний спортивный флисовый костюм, закопалась носом в тёплый ворс. Он пах им. Пах, как и всё в квартире.

Натянув его на себя, полезла шуровать по ящикам. Как и следовало ожидать, его носки на мне были в аккурат почти как чулки. Да, он весь большой, и самое главное везде. Везде. Уффф. Опять пожар жидким пламенем по щекам, шее, груди. И внутри такая тяжёлая тянущая пульсация, что хоть волком вой. Мне его не хватало. Не хватало так, что я сходила с ума. И было всё равно, что там всё болит, всё равно, что не прикоснуться. Я его хотела. Хотела, как мартовская кошка. Готовая прыгать на нём и корчиться под ним сутки напролёт.

— Всё это гормоны… — шипела я, с удивлением глядя на грёбаные лабутены, понимая, что в его носках в них просто не влезу. — Гормоны, будь они неладны, — бурчала, ползая на четвереньках в прихожке, вытягивая с полок его военные говонодавы, понимая, что они на мне, как клоунские ботинки, да какие ботинки? Лыжи — они и есть лыжи, и как их не завязывай, мой тридцать пятый из его сорок пятого вылетал со свистом.

— Да что ж ты такой большой, гадский капитааан? — Ныла я, сидя на полу расставив ноги, перебирая пальцами.

Было обидно так, что хотелось плакать, но я с упрямством ослицы натянула их на себя, стянув шнурки и липучки до возможного, и даже попыталась сделать пару шагов, чуть не запахав носом. Сначала я запуталась в своих же собственных ногах, а потом… Боты отдельно — дура-дурацкая отдельно.

И что? Да ни хера и лука мешок! Смахивая со щёк слёзы, я стояла на кухне у окна, держа кружку с какао обеими руками, и отпивала сладкий до невозможности горячий шоколад, вглядываясь в ночь, считая падающие снежинки, высматривая его внедорожник, понимая, что боюсь за него. Боюсь так, как никогда ни за кого не боялась.

— Всё будет хорошо, маленькая, — шептала я, поглаживая пальцами живот, — всё будет хорошо, и наш папа скоро вернётся. Очень скоро.

Пока не раздался телефонный звонок, и я не услышала голос.

— Если хочешь, чтобы он остался жив, немедленно возвращайся домой.

А вы знали, что достаточно всего одного слова, чтобы ваше сердце остановилось, и в мире остался только один цвет — чёрный?

Всё на автопилоте. И я уже не соображала, что выскочила из подъезда в одних носках, что ноги промокли и моментально заледенели. Мне было всё равно. Я тупо бежала по утренней Москве. Даже не понимая, куда я бегу и зачем, даже не оглядываясь по сторонам. Бежать! Бежать туда, к нему! И уже потом, анализируя всё, что произошло дальше, я так и не смогла вспомнить, та машина, она ехала за мной от самого подъезда или нет? Но когда она остановилась рядом со мной, и открылись все двери, когда выскочившие люди окружили меня со всех сторон и ткнули в лицо тряпку, от которой пахло чем-то сладким. Пахло так, что сознание моментально отключилось. В тот момент я уже не успела сделать ничего.

И только уже позже, гораздо позже, я задала себе только один вопрос: а был ли тогда в трубке голос отца? Ведь было так много помех. Он нёсся словно со дна колодца, через треск и какой-то свист. Но… Хорошая мысля приходит опосля.

И я уже опосля думала о том, какая я идиотка.

В голове сплошная каша. Это даже не кисель, это жвачка из мыслей, обрывки которых кружились, как опавшие листья в этой самой трещащей голове. Превозмогая боль, продрала глаза и охнула. Господи, где это я? Темень такая, что хоть глаз выколи. Духота и одновременно лютый холод. Я промёрзла, кажется, до костей. Зубы дробно отбивали чечётку, а пальцы даже не гнулись. Рваный кашель разорвал грудину, и я поморщилась от боли в горле. Писать хотелось страшно. Было ощущение, что мочевой сейчас просто лопнет. Всё тело ломило. Судя по всему, я лежала на каких-то досках. Да и вообще, по затхлому, пахнущему плесенью воздуху, я, скорее всего, находилась в каком-то подвале или бункере.

Медленно встав, до боли в глазах вглядывалась в темноту. Глухо, бесполезно. Темнота — она и есть темнота. Но… Если я сейчас не найду хотя бы ведро, будет ещё хуже, я тупо описаюсь.

Чертыхаясь, я попробовала нащупать рукой хоть какую-то опору, двигаясь вперёд наощупь, маленькими шажками, пока рука не уперлась в стену. Уффф… ну хоть как-то, да легче. Я шла по периметру, водя вокруг себя руками, подыхая от головной боли и от желания всё-таки присесть уже хоть куда-нибудь.

— Да твою мать!

Больно-то как! Нога врезалась во что-то, что упало и покатилось с оглушающим металлическим звоном. Всхлипывая от боли, я встала на четвереньки и поползла вперёд, шаря по полу руками, пока пальцы не коснулись холодного металла. Ведро! Господи, ведро! Я чуть не разрыдалась от счастья, переворачивая его, стягивая с себя штаны и усаживаясь на него, закрывая глаза от счастья. Гулкий звук текущей мочи оглушал. В полной тишине он казался ещё громче, чем был на самом деле. Пофиг! Настолько пофиг, что по мне, даже если бы сейчас зажёгся свет и я оказалась на сцене в переполненном кремлёвском концертном зале, я, наверное, даже бы не покраснела, а продолжила заниматься тем же самым.

Натянув штаны, я подхватила свой горшок и потащилась в обратном направлении, уже более резво, понимая хотя бы в каком направлении искать свою так называемую кровать. Ткнувшись в неё коленями, поставила ведро рядом с нею и снова легла. Нужно было всё обдумать, нужно было решать, что мне делать дальше, понять, почему я здесь и кто эти люди, которые меня сюда привезли, а для этого нужны были силы и…

Желудок предательски заурчал.

— Отлииично… — простонала я, поворачиваясь на бок, сжимаясь в комок, пытаясь согреться.

Лежала и вслушивалась в тишину. Она была такой плотной, что приходилось покашливать и что-то бурчать под нос, потому что начинало создаваться ощущение, что я оглохла. А ещё я ждала. Ждала хоть чего-нибудь. Ведь меня сюда привезли не для того, чтобы тупо уморить голодом в тёмном подвале. Это было бы крайне нелогично. В конце концов, за меня можно было попросить выкуп. Не факт, конечно, что папенька расщедриться, но всё же.

И даже в этом случае меня лучше держать живой. Живот стало потягивать.

— Солнышко, — я положила на него ледяную ладошку, — потерпи немного. Мама, конечно, пока ни черта не понимает во всей этой ситуёвине, но мы с тобой обязательно выпутаемся из этого дерьмища.

Лёгкое шевеление, и я улыбаюсь. Улыбаюсь, несмотря на полный звездец. На ту задницу, в которой я оказалась. И засыпаю с этой улыбкой на губах.

Сон был урывками, как старое кино, где плёнка несколько раз срывалась и появлялся белый экран с оплавленным концом «Свемы». Меня начало трясти. Судя по всему, мой забег по городу в одних носках всё-таки не закончился для меня просто так. Уже к утру, наверно к утру, потому что я уже потерялась в том, какое сейчас время суток, я начала метаться в горячке. Страшно хотелось пить. Губы потрескались и кровоточили, в горле всё пересохло. Хоть что-нибудь.

Если двигаться по периметру, я найду дверь, и тогда можно будет постучать. Позвать на помощь хоть кого-нибудь. А если я не найду дверь… Значит, это точно подвал. Превозмогая нечеловеческую слабость, я снова сползла с кровати. Бесконечность. Гулкая пустота, наполненная моими всхлипами и стонами, моей дорогой в никуда.

— Господи, — шептала я, — ну пожалуйста…

Сознание какими-то обрывками, кусками. То грохотом крови в ушах, то волной слабости, когда подкашивались ноги, и я стекала по стене и тихонько плакала, закусывая губы, трясясь всем телом. И снова по кругу. Сколько раз я обошла эту комнату? Я даже не поняла. А может, я так и стояла на одном месте, считая, что иду вперёд. Пока я окончательно не провалилась в обжигающую огнём пустоту. И где-то там, в этой пустоте какие-то голоса, они то становились взвизгливами, как циркулярная пила, то уходили вниз гулкими басами. И боль. Разная. Стреляющая, пульсирующая, разрывающая, постоянная, грызущая. Всех оттенков и всех чувств. Бесконечная.

Я, наверно, умерла. Как обидно… Хуже всего то, что я ему не сказала, что люблю его. Да и вообще…

Вообще…

— Почему она не приходит в себя? — каркающий и до боли знакомый голос отбойным молотком взорвал мозг.

— Почему? Это я тебя должен спросить? Идиот! Ты её почти убил! — другой. Приглушённый, хриплый и низкий. — Я что тебе сказал? Ты должен был её просто привезти! Привезти, мать твою!

— Я и привёз, и что? Ну подумаешь…

Звук удара и чавкающий всхлип.

— Подумаешь? Ты чуть не убил её! Я приехал и что увидел? Она уже почти на тот свет отъехала! Уже третья неделя! Я не могу держать бригаду врачей в заложниках бесконечно!

— Так пореши их всех, и делов-то.

— Заткнись! Я тебя просил, чтобы всё было тихо, и что? Исчезновение машины с бригадой скорой помощи по всем федеральным каналам, как и исчезновение дочери Зимина. Если её отец свяжет эти два факта. Да ещё и этот соболевский щенок! Откуда он взялся? Он идёт по нашему следу! Мне всё это не нравится. Слишком много проблем! Как только получим бумаги, нужно валить из этой грёбаной страны.

— Ты прав. Я устал тут уже торчать. Пять лет! Пять лет этого безумия!

Почему этот голос мне кажется таким знакомым? Знакомым до зубовного скрежета? Где я могла его слышать. И при чём совсем недавно.

— Пять? — резкий лающий смех. — Это ты тут пять лет. Я уже скоро двадцать! Для меня этот язык уже стал родным, и всё из-за того, что Стивен тогда не смог чисто выполнить свою работу! Всё пошло по пизде! Фак! I hate this country, I hate Russians! I'm tired! You're right, we need to end everything. There are already so many corpses on us that six more dead are insignificant.

Я схожу с ума? Да, наверно, это бред. Потому что иначе и быть не может. Совершенно правильная английская речь, явно носителя этого языка. Откуда? Что этим людям от меня нужно.

Приоткрыв глаза, еле сдержала стон. Огромная светлая комната, свет такой яркий, что мне показалось, что глаза просто лопнут от боли, отвыкшие… Три недели? Они сказали, что пошла третья неделя! Господи, я что, три недели была в отключке? В руке что-то стрельнуло колющей болью. Скосив глаза, чертыхнулась. В вену была подключена система, из которой что-то вливалось в кровь. Повернув немного голову, уткнулась в монитор, на котором кривой ЭГК отщелкивался мой пульс.

Н-да, этот год у меня явно не задался. За последние неполные шесть месяцев я болела больше, чем за всю свою жизнь, причём так не слабо болела.

— Полковник Салливан нас за это по головке не погладит. — опять этот голос. Ну почему он кажется мне таким знакомым?

— Я вообще не понимаю, из-за чего весь сыр-бор? Что такого в дневниках этой мертвой сучки?

— Что? Ты спрашиваешь, что там? Идиот! Да там приговор каждому агенту! Всем, кто сидит в этой сраной стране. От спящих до действующих! Там схемы поставок оружия, наркотрафик и трафикинг. Все! Все цепочки. Которые до сих пор работают, как часы, и данные по шахте семнадцать. А это… Это уран! А если учесть то, что я услышал не так давно в кулуарах власти, мои интересы могут распространиться ещё и на шахту двадцать один. Литий… Самые большие залежи в Европе, да и в Азии! Я думаю, тебе не стоит объяснять, что это такое. И твои куриные мозги сами сделают нужные выводы! От тебя требовалось только одно! Принудить Зимина отдать тебе свою дочурку, а потом… Потом бы он сам нам его отдал! И не только дневники и ключ к ним. но и шахты!

Я замерла. Отдать меня за… Кого? Да что здесь вообще происходит?

— А теперь мы в такой заднице, что не понятно, как из этого дерьма вылезать! Я это понял сразу же, как только маленькая сучка стала совать свой нос в ту историю, пытаться всё выяснить про свою мать и Соболева! Откуда она могла узнать? Твою мать! Иди, проверь девчонку и притащи сюда медсестру! Пора менять капельницу!

Я еле успела закрыть глаза и отвернуться к стене, делая вид, что нахожусь ещё в глубокой бессознанке, за секунду до того, как дверь скрипнула.

Знакомый запах бергамота, мускуса и табака ударил в нос, и в нём сразу защипало. Господи, да ну нет же!

— Ну что, маленькая сучка, как ты от меня не бегала, всё равно оказалась здесь. И пока я с тобой не разберусь… — мужская рука скользнула под одеяло, которым я была накрыта, и до боли сжала мою грудь.

— Какого хера ты делаешь? Я сказал тебе её проверить и притащить сюда медсестру, если она вообще может ходить, после того, что ты с ней сделал! Дон! Живо!

— Да что с этой сучкой сделается! Подумаешь, оттрахал, как следует! Сейчас! — Рука исчезла. Гулкие шаги и стук закрываемой двери. — Маленькая стерва ещё в отключке. Так что, капитан Блекстоун, не ссы кипятком против ветра! — этот же голос, но уже приглушённый.

Тишина, наступившая после этого, оглушала, но ещё больше оглушал страх. Я узнала этого человека. И впервые в жизни испугалась за свою жизнь. Горячая слеза поползла из-под век, обжигая кожу.

Арсений Сидорчук. Я была сейчас в его руках и, судя по тому, что услышала, никто не знал, где я. А что из этого следовало? А из этого следовало только одно. Помощи мне ждать неоткуда. Ни Дан, ни отец не знают, что я здесь.

Времени думать не было катастрофически. Я понимала, как только они поймут, что я пришла в себя, всё пойдёт по какому-то дьявольскому сценарию. Их сценарию. Господи, нужно было что-то придумать! Вот только что? Как сделать следующий ход, если не знаешь все предыдущие?

— Давай живо! — резкий окрик и слившийся с ним стук двери. — Делай, что нужно, и… — смачный шлепок и сдавленное рыдание.

— Пожалуйста, не надо. — тихий, сбивающийся женский голос. — Я прошу вас.

— Мне по хер, что ты там несёшь, мы ещё не до конца сняли наш милый фильм про… — очередной шлепок и приглушённый крик. — Любовь. Так что давай, быстро делай то, что надо. А хочешь... Я отымею тебя прямо здесь. Эта сучка меня здорово возбуждает, даже беременная. Вооот так!

Резкое движение, и одеяло слетает с меня. Я лежу совершенно голая. А чьи-то руки разводят мои бёдра. Пальцы грубо касаются сухих складок, щипают их. Я еле сдерживаюсь, заставляя себя лежать спокойно. Не морщиться от боли, даже дрожью не показать, что я всё чувствую. А пальцы уже обводили маленькую дырочку, врывались в неё. Господи! Больно-то как! Больно!

— Сухая, тварь! — хриплый, срывающийся голос у самого уха, и шершавый язык скользит по лицу. — Ничего… Скоро придешь в себя, и вот тогда мы повеселимся, сучка. Я отымею тебя в каждую дырку! Иди сюда!

Я больше не чувствую его рядом с собой, а вот от женских криков закладывает уши. И мне очень жаль эту незнакомую мне девушку. Но я ничего не могу с этим сделать. Я ещё слишком слаба, у меня нет сил даже сказать слово «КЫШ».

— Нет, пожалуйста, нет! — кричала женщина.

— А ну заткнись, сука! — звук удара. Ещё одного, ещё.

Тихие всхлипы, стоны, треск рвущейся одежды и звуки… Звуки совокупляющихся тел. Мерзкие, хлюпающие. Возня, стоны, плачь, какое-то шевеление. Я лежала ни жива ни мертва, пока рядом со мной разыгрывалась трагедия.

— Больной ублюдок! — резкий окрик, и тяжёлые шаги. Звуки потасовки и ударов. — What the fuck do you think you're doing? Ты совсем съехал с катушек! Пошёл отсюда вон!

Стук захлопнувшейся двери, прошедший волной по всей комнате. Шорохи.

— Твою мать! — низкий стон, и…

Я сжала веки изо всех сил, я пыталась удержать слёзы, я…

Звук взводимого курка и… выстрел. Выстрел. За которым последовала тишина.

Она была такая страшная, как и шаги, как и этот долбанный звук открываемой и закрываемой двери, и ещё большая гулкая тишина, наступившая за этим. Запах железа, наполняющий комнату, запах смерти. У неё странный запах, его ни с чем не спутаешь.

Этот мерзкий запах ударил в нос первым. Он полз по комнате, густой и страшный, пробиваясь сквозь спёртость и специфический запах лекарств. Это была не просто вонь. Это была… Смерть. Сперва — соль. Резкая, она тут же намертво прилипла к языку, забила нос, будто в лицо бросили горсть и она тут же въелась под кожу. Потом — металл. Прогорклый, острый, пропитывающий слизистую, прилипший к задней стенке горла, заставляющий сглотнуть и почувствовать вкус ржавых гвоздей на языке. И уже сквозь это, как сквозь дым, проступала сладость. Приторная, густая, как прокисший мёд, смешанный со зрелой падалицей. А под ней, у самого основания, извивалась кислота. Кислота желудочного сока, разлитого вина, разложения, начинающегося уже здесь, в этой холодной комнате. Запах металлической сладости, посыпанной солью и чем-то кислым. Запах мёртвой плоти и истлевающей жизни. Я чуть не задохнулась, пытаясь вдохнуть ртом, но и воздух был пропитан этим. Он был везде. В моих лёгких, на коже, в волосах.

Я медленно, морщась от боли, которую выдавало тело на каждое движение, повернула голову на бок.

И увидела её. Господи! Эта картинка будет теперь преследовать меня всю жизнь!

Распростёртая на голом, заляпанном бетонном полу. Не девушка уже. Сломанная кукла. Оставленная, выброшенная, никому не нужная.

Рыжие волосы — яркие, как пожар в сухой траве, — растрепались вокруг головы неестественным ореолом. На бледной, почти фарфоровой коже лица россыпью горели веснушки — милые, нелепые коричневые пятнышки, теперь выглядевшие как грязь, случайно попавшая на белую бумагу.

А глаза… Огромные, распахнутые глаза. Зелёные, как мутное летнее море. Они смотрели в потолок, но не видели его. Они были стеклянными. Пустыми. Застывшими в одном моменте — моменте невыразимого ужаса, который теперь навсегда впечатался в их глубину. Из правого глаза медленно сползала одинокая, запекшаяся кровавая слеза, проложившая тёмную дорожку к виску.

Её ноги были бесстыдно разведены, колени развёрнуты в стороны, и прямо оттуда… Боже, что он с ней сделал? Я в ужасе закрыла рот руками, удерживая нечеловеческий крик, разрывающий грудь. Между её ног всё превратилось в кровавое месиво, и оттуда ещё медленно, лениво вытекала кровь. Не алым потоком, а густой, тёмно-бордовой массой, пузырящейся, застывающей, покрывающейся маслянистой плёнкой. Она растекалась бетонному полу уродливым пятном.

Всё её тело было… картой насилия. Оно было всё в синяках, на ней не было живого места! Мерзкий ублюдок! Он душил её, кусал… О чём кричали следы грубых пальцев вокруг горла. И укусы. Глубокие, чёткие полумесяцы по всему телу. Эта картинка страшным дагеротипом отпечаталась в моём мозгу, фиксирующем каждую деталь.

Рядом валялась груда окровавленной ткани — явно остатки светло-зелёного медицинского комбинезона, всё в бурых пятнах засохшей крови.

Взгляд снова метнулся к телу. Замирая на осунувшемся лице. Может, она ещё… Может? Но идеально ровная круглая дырочка в самом центре лба говорила об обратном. Как лучший стрелок академии я знала, что это всё. Крови почти не было — выстрел был точным, смерть мгновенной. Глаз смерти. Уродливый и ставящий окончательную точку её жизни, её мечтам, её будущему.

Меня вырвало. Спазм поднялся из самого нутра, горький и беспомощный. Я свесилась с кровати, и жёлтая, водянистая струя хлынула на пол, едва не касаясь её распущенных рыжих волос. Тело тряслось, зубы стучали, а в ушах стоял непрекращающийся звон — тот самый, что остаётся после выстрела. И этот чудовищный, многослойный запах смерти отравлял меня, проникал в поры, заполнял лёгкие, пока я, всхлипывая, смотрела в её пустые зелёные глаза, понимая, что это могла бы быть я.

Взгляд скользнул с мёртвого тела вниз. Чёрт! Жёлтая лужа рвоты. Если они её увидят, я… Закрыв глаза, тихонько завыла. Так как перед глазами на этом бетонном полу лежала уже не эта, незнакомая мне девушка, а я. Вот такая же, сломанная, изувеченная.

Я буквально стекла с кровати, хватая трясущимися пальцами подушку, вытряхивая её из наволочки, вытирая пол, вслушиваясь в малейший шорох, малейшее движение за дверью. Непонятный странный звук. И меня словно ошпаривает. Нет… Да ну нет же! Это не может быть правдой! Если это… Пофиг. Тут уже на всё по фиг. Потому что то, что со мной случится, судя по всему, при любом раскладе, вот лежит передо мной и смотрит в никуда стеклянными глазами, а так… это шанс! И, возможно, единственный.

И уже не думая, вырывая капельницу, я на четвереньках ползу вперёд, так как понимаю, что встать просто не смогу. Ноги тряслись так, что чуть не разъезжались в разные стороны. Перед глазами всё двоилось, плыло, размывалось акварелью, теряя чёткость границ. Но я упрямо ползла вперёд. Было ощущение, что я муха на липкой ленте. Каждое движение — болью, преодолевая сопротивление всего тела, на грани человеческих сил. И не смотреть на неё! Не смотреть! Но рука подгибается, и я падаю лицом в лужу застывающей крови.

Я еле успела заткнуть рот кулаком. «Дыши! Дыши, мать твою, не смей отключаться! — дурниной вопил мозг. — Не ради себя! Ради него!» И я заставляла лёгкие перекачивать кислород, не обращала внимание на завязанный в узел желудок, на горечь во рту, на дикое желание пить.

— Это закончится. — шептала я, глотая слёзы, размазывая по лицу холодные сгустки крови. — Это обязательно закончится. Сейчас главное просто не сойти с ума и ползти вперед к этой кучке тряпья.

И я ползла, а потом сидела на холодном полу, перерывая его. Закусывая губы, пока… Я, наверное, всё-таки уже двинулась. Потому что улыбка, безумная улыбка Гуинплена прорезала моё лицо, кривя потрескавшиеся, все в крови губы.

Телефон. В моих руках был телефон. Вот она. Их ошибка. Единственная. Больному Арсу было так важно изнасиловать эту несчастную, что он не обыскал её, а телефон был поставлен на беззвучку, что сохранило заряд батареи, как и то, что девушка, судя по всему, пребывала в таком состоянии всё это время, что и не вспомнила о нём, или считала, что его у неё забрали. Глянув на экран, взвыла. Как? Ну как же так можно? Дать человеку надежду и тут же её отобрать: меньше десяти процентов. Хотя даже и это чудо.

— Убери всё там, вывези труп и закопай! И накачай чем-нибудь этого ублюдка! Пока он всю операцию не пустил коту под хвост. Должен же быть у этих злоебучих фельдшеров хоть какой-нибудь транк!

Нет! Господи, нет! Они сейчас войдут сюда и тогда всё! Всё! Откуда что взялось? Где были эти силы, но уже через секунду я лежала на кровати так, как лежала до этого, утыкаясь измазанной кровью щекой в подушку, пряча телефон между корпусом кровати и матрасом.

Двери снова открылись.

— Всё убрать! И приволоки сюда вторую тётку. Слава богу, этот идиот западает только на мелких сучек, и вторую оставил в покое. Пусть докторица займётся дочерью Зимина. Дона сюда больше не пускать! И так из-за него проблем выше крыши. Ты всё понял?

— Да, сэр.

И этот новый голос. Я тоже его где-то слышала, но где? Я подумаю об этом потом. Я правда подумаю, но позже сейчас у меня только одна мысль. Именно она мой якорь в этом океане безумия. Я считала секунды, я умирала каждый миг, пока рядом что-то шуршало, и слышался мат, гулкие удары, звук молнии, слышала, пока в мою руку снова что-то втыкали, пока меня трогали и укрывали. Слышала шум воды и влажного вазюканья, после чего комната наполнилась запахом хлорки, выжигающей глаза.

Пока комната не погрузилась в сумрак. Ещё один день. Ещё один перевёрнутый лист календаря. А я всё ждала. Ждала тишину. Ту самую, в которой теперь моё спасение.

Закусывая губу, я вглядывалась в ночь за окном, вслушивалась в пустоту, отсчитывая последние секунды. Три. Два. Один. Ноль.

Дрожащими пальцами вытянула телефон и всхлипнула: пять процентов. Всего пять. Режим энергосбережения уже стоит, а это значит, у меня всего один лишь шанс. Пальцы набирают номер, а в голове только одна мысль: «Я прошу тебя, боже, я умоляю тебя, пусть он сразу возьмёт трубку, пусть почувствует, что это я…»

Гудок, он был всего один. И сразу голос. Его голос, от которого мне так хорошо, от которого катятся слёзы, и мне ничего не надо говорить. Потому что я слышу ровный холодный голос, именно такой, какой мне нужен.

— Стэф, детка, где ты?

И я шепчу срывающимся голосом:

— Я не знаю, Дан. Но я знаю, у кого. Сидорчуки. Отец…

Я до сих пор не мог поверить в то, что она рядом. Так рядом, что кажется, и нет между нами кожи, и нет двух сердец. Есть одно, и оно бьётся везде, в каждой клетке, в каждом оголённом нерве, срывая душу со стапелей, так, что становится страшно. Как я вообще жил без неё, без этого урагана. Без этой катастрофы, которая сейчас тихонько сопела, тёплая, залюбленная мной до онемения в каждом пальце.

Она тихонько застонала и повернулась на бок, упираясь попкой в мой пах, где всё тут же откликнулось на это движение бешеной пульсацией. Я зарылся носом в её всё ещё влажные волосы, вдыхая терпкий запах пота и секса, которым она пропахла вся. Именно так должна пахнуть любимая женщина утром, когда она просыпается в объятиях своего мужчины.

— Стэээф… — это даже не голос, просто дыхание, горячее, наполненное желанием, которое я чувствовал к ней с самой первой секунды, с той самой, когда даже не видел её, стоя к ней спиной в том самом подъезде.

— Ммм… — сонное бормотание и её ладошка на моём бедре.

И… Твою мать, она уже выгибается, закидывая ногу на моё бедро. И всё… В башке полный зашквар. И нет мыслей, да ни хера нет, ни этой квартиры, ни улицы за окном, ни города. Всего этого мира нет. Только она. Это тело, которое для меня сейчас мой микрокосм, моя истина, мой рай и ад.

— Детка… — голос срывается и уходит на какие-то свои частоты, на низкие волны, от которых связки тупо разрывает, — детка… прости, не могу…

— Так сделай это…

Пфф… Лопнул последний канат, держащий меня, лопнул, обнуляя все настройки, оставляя только желание и болезненный стояк. И я уже даже не человек, я больной ублюдок, для которого войти в это тело, в эту горячую тугую плоть равносильно тому, чтобы вдохнуть. Нет этого воздуха, и я сдохну.

Моя рука внизу раздвигала опухшие, осаднённые складки. Я чувствовал всем телом, как она вздрагивала от боли, как тихонько стонала, уткнувшись лицом в подушку, разводя бёдра ещё шире, поднимая свою ножку вверх.

Ох, бля… На кой хер я поднял вообще свою напрочь отбитую голову? Потому что теперь отвести взгляд от наших сплетающихся тел в огромном зеркале я просто не мог и пялился, как очумевший, на то, как мой конец медленно погружается в сочащуюся плоть, как её грудь, тяжёлая, с коричневыми сосками-камешками, колышется в такт моих толчков. Как её рука взлетает и обхватывает мою шею, как Стэф поворачивает голову и тянется ко мне влажными, чуть раскрытыми губами. И это пиздец…

Я делаюсь совсем ненормальным, в каком-то безумном марафоне. Снова раз за разом во всех возможных в её положении позах, только бы не навредить… Да твою мать… Моя девочка беременна. Она носит моего ребёнка. Девчонку. Такую же невероятную, как она сама, с такими же сине-зелёными омутами. Мою дочь! Кто бы мне это сказал! Одна ночь… Одна ночь с нею, как вечность, а жизнь… А жизнь — это полоса препятствий, которой не будет конца и края, но об этом потом, не сейчас, когда в пояснице уже щекотит, когда огненные всполохи от низа живота ползут по всему позвоночнику, когда толкнув её головой в подушку, подхватив под упругий живот рукой, я приподнял зад моей девочки ещё выше, врываясь в неё до самых яиц с громким чавкающим звуком. Когда, зарычав, я замер, запрокинув голову, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками наполняет её лоно.

— Я люблю тебя, детка… — простонал я, наклоняясь, кусая её за плечо, делая последнее движение в глубине её тела, сходя с ума от того, как она вскрикнула. Как выгнулась в пояснице, как рваный всхлип сорвался с её губ, когда она сжала меня своими мышцами, вздрагивая, как шепнула, ловя мой бешеный взгляд в зеркале:

— Люблю тебя…

Пять минут. Ровно пять минут я пролежал, не дыша, боясь спугнуть это чудо. Ладонь на её животе — округлившемся, твёрдом. Там жило то, чему мы с нею дали жизнь. Наше чудо. Еле заметный толчок прямо в мою руку, ещё один. Стэфка заворочалась, перевернулась на бок и, положив свою ладошку на мою, сплела наши пальцы.

— Спи, солнышко, — прошептал я, чуть поднимаясь, вглядываясь в её лицо, убирая со щёк влажные пряди тёмно-медовых волос.

Её дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким, сонным. Она уснула, доверчиво прижавшись ко мне всем телом. Как ребёнок. Моя взрослая, дикая, сломанная и собранная заново девочка. Моё безумие.

Медленно-медленно, стараясь не нарушить её сон, я высвободил свою руку и поднялся с кровати, даже не дыша. Замирая каждый раз, стоило ей только вздохнуть или пошевелиться. Каждый скрип пружины — нож по нервам. Она пыхтела, пытаясь лечь поудобнее, даже во сне ища меня, водя рукой по кровати, морща нос и хныкая, зарываясь носом в подушку. Маленькая, такая родная, что сердце щемило.

Стоя над ней в полумраке, я видел только её силуэт: раскиданные по подушке тёмным ореолом волосы, изгиб плеча, этот упрямый подбородок, который она задирала по поводу и без, я снова и снова ловил себя на мысли о том, что она для меня теперь весь мир. Неет, не она. Уже не она. Они… Мои. Все мои. До самых печенок. До самой смерти. Как же я жил без этого? Без этой тихой паники счастья, что сейчас сжимала моё горло?

Глянув на часы, тихо выругался: полчетвёртого утра. За окном — ещё темень. Уже конец декабря, и эта долбанная серость уже вымотала так, что просто звездец. До Нового года каких-то десять дней. А за окном то самое время года, когда ты просто тонешь в воде. Когда ею пропитывается всё, земля, небо, воздух. Когда ты дышишь открытым ртом и всё равно задыхаешься. Вот как сейчас. Медленно подошёл к окну, откидывая до конца штору. Туман. Плотный, как молоко, в котором жёлтыми расползающимися тусклыми пятнами потерялся свет фонарей. Раннее утро, время, когда город выдыхает последний сон, а мне, а мне нужно ехать. Нужно поставить точку в истории. Которая началась почти двадцать лет назад и до сих пор отравляла душу всех, кто хоть как-то к ней прикоснулся, даже Стэф, которая тогда только родилась.

В душе ледяная вода бьёт по лицу, смывая остатки сна. В зеркале — незнакомец. Бритва быстрыми уверенными движениями скользит по щекам, стирая ластиком трёхдневную щетину. Губы невольно дёрнулись в улыбке, когда я вспомнил, как Стэфка верещала, как смеялась, стараясь вырваться из моих рук и отползти подальше.

— Ооо! — голосила она, отталкивая меня, сдвигая ноги, — Да не пошли бы вы пошли, товааарищ капитааан! Уже всю, как наждачкой обработал. Щекоооотно! — И тут же выгибалась, запрокидывала голову, подставляя нежную плоть под мои губы, путаясь пальчиками в моих волосах... — Ммм, да… О господи! Да!

А сейчас я смотрел на осунувшееся лицо, на горящие внутренним льдом глаза и понимал, что сделаю всё, лишь бы больше никогда не подвергать эту маленькую женщину никакой опасности. Ни её, ни дочь… Да. Именно. Дочь. Ту самую, для которой я буду главным мужчиной жизни, и кого она будет любить и слушать, как бога… Вздохнув, ухмыльнулся и покачал головой… Ну хотя бы первый год. Пока не станет такой же колючкой в моей жопе, которой была её мать. А потом... А потом у нас будет сын или два. Потому что девочку нужно будет защищать вот от таких же товааарищей капитааанов. Я снова криво ухмыльнулся, проводя ладонью по зеркалу, оставляя на запотевшей глади зеркальный развод.

Обмотав полотенце вокруг бёдер, вышел на кухню, прикрывая дверь и врубая кофеварку, выуживая пальцами из пачки сигарету, щёлкая зажигалкой и затягиваясь. План. Простой, как грабли. Рублёво. Дом Зимина. Дневник её матери. Тот недостающий ключ, именно его тогда они искали, его и записи отца. А я знал, где они. Знал это так же чётко, как и то, что всё, что происходило сейчас, это эхо той истории, истории, которую уже нужно было давно сделать прошлым.

Поэтому телефон в моих руках. Поэтому и звонок. Мне нужны все наши. Я знал, что начнётся. Знал, что мне никто не даст так просто вылезти из этого дерьма. Все считали, что я мёртв, но… Я был не только жив, я почти раскопал всю эту историю. Всего лишь несколько пазлов осталось, и сегодня я их поставлю в эту картину боли, обмана и предательства.

Гулкие металлические гудки.

— Соболь? Какого хера? Ты на часы хоть иногда смотришь? — раздражённый, но ни хера не сонный голос, и тут же на заднем фоне другой приглушённый, запыхавшийся…

— Яр… Яр… Господи…

— Тсс… родная, да, вот так…

Ох ё… Походу я майора с жены стащил, а он этого не любит. Он вообще никого и ничего не любит, кроме своей жены и пацанов.

— Перезвони, как кончишь, — хмыкнул я, и тут же услышал в трубу:

— Да пошёл ты на хер!

Кофемашина пиликнула. Положив телефон, налил кофе и стоял какое-то время, тупо пялясь в окно, ещё раз продумывая детали плана. Нужно всё сделать максимально быстро и тихо. Если всё пойдёт по заданному сценарию, то уже через три часа я буду дома. Стэфка даже не поймёт, что я уезжал.

Всё на автомате. Джинсы, свитер, куртка. Знакомый вес ГШ-ки под мышкой — холодное утешение. Ещё один взгляд в спальню. Она свернулась калачиком, укрывшись до носа. На лице — ещё отпечаток невинности, которую я у неё забрал, которую она мне отдала, но которая так и осталась в ней, диким образом смешиваясь с бесстыдством и распутством. Она любила так, что у меня ехала крыша, отдаваясь с опытностью прожжёной шлюхи, с такой откровенностью и честностью, что меня тупо замыкало рядом с нею.

— Спи, малыш, — прошептал я в пустоту. — Я всё разгребу. Я всё исправлю. Больше никто и никогда не сделает тебе больно.

Наклонившись, коснулся губами её виска, едва-едва. Вдохнул запах, от которого тут же всё на дыбы. Запах её кожи, пота, меня — сводил с ума. Я еле отрывался, собрав в кулак всю силу воли, которой хватило ровно на то, чтобы выйти за дверь.

На лестничной клетке — ледяной сквозняк. Пар изо рта оседает каплями на воротнике куртки. Вниз по ступеням, в паркинг. Уже в тачке позвонил Киреев.

— Я слушаю тебя, капитан. — сухо и по делу. — В какое дерьмо ты вляпался. Только не говори, что позвонил мне в три часа ночи пожелать доброго утра и охеренного траха.

— Нужна помощь, майор. — ухмыльнулся я, выкручивая руль, выезжая из паркинга. — Перснер в Москве?

— Вроде был, а что?

— Мне нужен системщик, дешифровщик и вообще… давай-ка полный сбор.

— Понял-принял. Где и во сколько?

— Через… — глянул на часы, — через шесть часов все у меня.

— Замётано.

И всё. И я знаю, что кто бы чем ни занимался, они все придут и встанут рядом со мной, потому что… Потому что так надо.

И мне надо вернуться, вернуться как можно раньше. К ней, маленькой девочке, оставшейся в спальне, там, где осталось мое сердце. И сейчас оно дышало тихо и ровно, укрывшись одеялом, сладко посапывая во сне. А я нёсся по ночной Москве прочь из города, ещё не зная, какая адская мясорубка уже начала разгоняться. Смерть… Она уже дышала мне в спину, уже шептала рядом, но я… Я пока ещё не слышал этого шёпота.

Огромный внедорожник у ворот резиденции. Темный, с тонировкой. Питерские номера. Выключив фары, я медленно ехал вдоль особняков элитного поселка, наклонив голову, скользя взглядом по огромному трехэтажному дому Стефкиного отца. Темнота во всех окнах, кроме одного, горящего желтым пятном на фасаде. Кабинет Зимина на втором этаже, в три часа ночи. Мой внутренний радар выдал реакцию тут же. У него гости, и сейчас они там.

Не паркуясь, загнал тачку в кусты за поворотом, в мертвой зоне камер. Стекла опустил — тишина. Только ветер в голых ветвях и где-то далеко-далеко вой сирены. Проверил ГШ-ку — магазин полный, патрон в патроннике. Холод металла успокаивал.

Обошел забор по периметру, краем глаза сканируя камеры. Старая система, слепые зоны высчитал на раз. Место нашлось быстро — старая липа, ветка почти нависает над оградой. Беззвучно, как тень, перемахнул через колючку, пригнувшись в кустах с другой стороны. Земля сырая, вязкая. Пахло гнилыми листьями и тиной из ближайшего пруда.

Через парк двигался короткими перебежками, от дерева к дереву, замирая и вслушиваясь. Ничего. Слишком тихо для ночи. Дом высился впереди черной громадой, и, как и прежде, свет только в одном окне. Окне его кабинета.

Комната Стэф. По моим расчетам, прямо над головой, с этой стороны. С балконом. По кирпичной стене, по искусственно состаренным, местами выщербленным камням облицовки и водостоку полез наверх. Пальцы цеплялись за малейшие выступы, ноги искали опору. Холодный пот стекал по спине, но не от напряжения — от предчувствия. Что-то здесь было не так. Слишком... просто.

Ещё одно движение, и я уже на балконе, перемахнув через перила, замер. Снова вслушиваясь в тишину, которая уже нервировала. Здесь, сука, птицы не поют… Скользнув вдоль стены, подошел к двери и нажал на ручку, та бесшумно открылась. Оп-па… Да ни хера себе приглашение. Волосы встали дыбом, потому что всё это уже неприкрыто пахло дерьмом. Я замер в проеме.

Комната была пуста. Совершенно пуста. Ни кровати, ни мебели, ничего. Только голые стены и пыль, клубящаяся в свете уличного фонаря из окна. Как склеп. Словно ее здесь никогда и не было.

Ледяной ком подкатил к горлу. Я шагнул внутрь, и пол под ногой едва слышно скрипнул не так. Присел, провел ладонью по паркету. Свежие царапины. Мебель отсюда выносили. Недавно.

И тогда до меня донесся приглушенный звук. Выскользнув на балкон, прижался к стене, прислушиваясь к ночным звукам, пока снова не услышал этот звук и приглушенный разговор. Где-то впереди было чуть приоткрыто окно. Я двинулся вдоль стены, пригибаясь там, где фонари отбрасывали на стену жёлтые круги, пока не дошел до освещенного окна. Свет из кабинета лился прямо на меня, но изнутри я был невидим. Осторожно, миллиметр за миллиметром, заглянул в щель между тяжелой портьерой и рамой.

Кабинет. Зимин сидел за своим массивным дубовым столом. Не один. Напротив него, спиной ко мне, — мужчина в темном костюме. По стойке, по квадратным плечам — я узнал его сразу. Тот самый тип, который был в ЗАГСе, именно он стоял рядом с Зиминым.

На столе между ними лежала потрепанная кожаная тетрадь. Дневник.

Зимин что-то говорил, его лицо было искажено холодной яростью. В одной руке он держал ствол, направленный на второго мужчину, а ладонь другой лежала на этой самой тетради. Тот молча слушал, потом медленно, слишком медленно, кивнул и, повернувшись, подошел к окну. Я резко подался назад, сливаясь со стеной. Он стоял от меня меньше чем в метре.

— Ты всё неправильно понял. — Его голос звучал приглушенно и резко. — Мы вывезли бы твою дочь из страны, и никто бы ее не нашел. Арс не причинил бы ей вреда. Да, он… несколько не сдержан, но…

— Теперь мне все равно. Стеф у Соболева. И я не знаю, что он с ней сделает. Он тоже ищет дневник, и… Как ты вообще это допустил? Мы с тобой договорились. Дневник в обмен на безопасность моей дочери. И что? Мало того, что Соболев жив, у меня вообще нет уверенности в том, что и он сейчас не работает на них. Мои люди, как, кстати, и твои, ничего о нем не нашли!

Я даже не дышал. Я слушал каждое слово, вообще ни хера не понимая из того, что тут происходило. Это какой-то сюр.

— За его квартирой уже следят, и да… Твоя дочь у него. Возможно, еще живая. Она две недели была в больнице. Но попасть туда не представлялось возможным. Фейсы на каждом этаже. Мои люди пытались, но…

— Меня не волнуют твои оправдания. Мне нужна моя дочь! Пока она не будет здесь, забудь о дневнике и обо всех других записях моей жены. И если хоть один волосок упадёт с ее головы, ты знаешь, что я сделаю. Этот дневник тут же ляжет на стол начальника службы внешней разведки.

Стало тяжело дышать. Воздух тупо встал колом в грудине. Это просто пиздец! Какого хера? Во что ты влезла, детка? План летел к чертям. Моя девочка, она уже сейчас была в опасности. Моя квартира под колпаком, а я… Я даже этого не заметил. Зато сейчас понял самое главное. Тишина? Какая в пизду тишина! Тишины уже не будет. Только шум. И очень много крови.

Мои пальцы сами нашли в кармане телефон. Одна кнопка быстрого набора. Я поднес его к уху, не сводя глаз с желтого прямоугольника окна, за которым решалась судьба всех нас.

В трубке послышался первый гудок.

Дальше

Киреев снял трубку на третьем гудке. В его голосе не было даже намека на сонливость, только сталь.

— Говори.

— Пересмотр, — прошипел я в трубку, не отрывая взгляда от окна. Второй мужчина отошел от окна и вернулся в кресло. Мое сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его сквозь двойные стекла. — Мне нужна поддержка. Здесь. Сейчас. Полный штурмовой протокол. «Мертвая тишина». Координаты шлю.

— Что за пиздец? — Голос Кирьянова стал резче. На заднем плане послышался сдержанный шёпот и звук отстёгивающейся кобуры.

— Они здесь. Моей женщине угрожает опасность. Ситуация сложнее, чем я думал на самом деле. Возможно, в дело замешана внешняя разведка. — Я видел, как Зимин что-то писал на листке, как он оторвал его и протянул второму мужчине. Мой мозг лихорадочно работал. Нужно было… Твою мать, мне нужно было срочно ехать обратно. Мне нужно было позвонить ей и предупредить, чтобы никуда не выходила. Чтобы никому не открывала и вообще, чтобы даже к окнам не подходила. — Нужны все, Яр. Все, кому доверяешь. Это будет… Да пиздец, мне по хрен, как оно будет, мне самое главное, чтобы она была живая!

В трубке короткая пауза, наполненная стремительными, неразборчивыми командами, которые Киря отдавал кому-то рядом.

— Понял. Тридцать минут, не раньше. Держись, капитан. Не лезь на рожон. Глаз с них не спускай.

— Какого хера. Полчаса, Киря. — Всё внутри сжималось в ледяной узел.

— Это приказ, капитан. — Рявкнул Киреев. — Не обсуждается. Я сказал, сиди на жопе ровно, пока ребята не подтянутся! Всё понял?

— Есть, не обсуждается. — Раздражённо буркнул я, отключаясь, отправляя ему геолокацию.

Тридцать минут. Тридцать минут я пытался до неё дозвониться. Глухо, как в танке. Она не брала трубку, а под конец… Кровь уже лёд, и он не гнался по сосудам, он стоял колом, не давая думать, не давая принимать решения. Вымораживая в ноль. Целая вечность.

— Детка… Давай же, родная, давай. Но… «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Мужчина в костюме встал, положил листок во внутренний карман. Зимин жестом показал на дверь. Их встреча подходила к концу.

Меня колотило от ужаса, адреналин выжигал всё внутри ледяным огнем. Я не мог позволить им разъехаться. Особенно этому типу в костюме. Он был ключом. К системе, к шифрам, ко всей этой паутине. А самое главное, он нужен был как гарантия того, что с ней ничего не случится.

Я бесшумно соскользнул с балкона, зацепившись за водосток, и спустился вниз, в густую тень под окном кабинета. Отсюда был виден черный ход. Туда же, судя по всему, вела внутренняя лестница из кабинета Зимина.

Через несколько минут дверь черного хода скрипнула. Мужчина вышел. Один. Остановился, запрокинул голову и, достав из кармана пачку сигарет, затянулся. Вытащив телефон, он быстро набрал номер.

— Ну что? Она у тебя? — он вслушивался в то, что говорил ему невидимый собеседник. — Вышла сама? Отлично. Не хотелось бы брать квартиру этого ублюдка штурмом. Я прошу тебя, Дон, даже пальцем её не трогай. Пока дневник не у нас… Да мне по хер на все твои хочу! Ты почти завалил всю операцию! Только тронь маленькую сучку! Сейчас самое главное — получить дневник! Fucking get. — Выругался он, сбрасывая звонок и снова затягиваясь. — God, I hate that guy!

Он неспешно направился к своему внедорожнику, доставая ключи.

Это был мой шанс. Единственный.

Я вынырнул из тени, когда он был в двух шагах от машины. Он услышал меня практически в последний момент, резко обернувшись — рука уже тянулась под пиджак. Но я был ближе и быстрее.

Удар кулаком в солнечное сплетение был коротким и сокрушительным. Он сразу обмяк, завалившись на меня, сложившись пополам, и я тут же нанес ему ребром ладони ещё один удар по шее, чуть ниже уха. Он рухнул на мокрый асфальт без звука.

Быстро обыскав неподвижное тело, вытащил из кобуры один ствол, второй нашёл пристёгнутым к лодыжке. Телефон, бумажник. И тот самый листок, аккуратно сложенный вчетверо, во внутреннем кармане пиджака. Я не стал его разглядывать, сунул вместе с телефоном в свой карман.

Нужно было его убрать. Уже начинало светать, время к семи, и значит уже скоро...

— Макс! — женский голос за моей спиной прозвучал неожиданно. — Я на пробежку.

Оглянувшись, чертыхнулся. Ворота соседнего дома разъехались, и из них вышла молодая женщина в спортивном костюме. Воткнув в уши наушники, она развернулась ко мне спиной и побежала вдоль дороги.

Быстро затянул бесчувственное тело в кусты у забора, подальше от пятна света уличного фонаря. Снял с него ремень, стянув им руки за спиной, заткнул рот его же собственным галстуком. Надежно. Надолго ли — вопрос. Он мог быть здесь не один. Но проверять эту теорию времени не было. Его уже вообще ни на что не было!

Из дома никто не вышел. Значит, Зимин считал, что его гость уехал. Последняя возможность вытянуть из Зимина правду. Последний шанс узнать хоть что-то о том дерьме, в котором мы все оказались.

Я вернулся к черному ходу. Дверь так и была приоткрыта. Нужно было вернуться и всё выяснить. Прямо сейчас. Пока майор не начал свой «штурмовой протокол», который, по сути, может тупо поднять весь этот вытраханный район на уши.

Узкий тёмный коридор, пропитанный запахом пыли, старого дерева и табаком. Лестница на второй этаж. Я двигался как призрак, прислушиваясь к каждому шороху. Из кабинета доносилось бормотание — Зимин говорил по телефону. Голос был напряженным, злым.

— …Да, он только что уехал. Следите за ним. Не выпускайте из вида. Я боюсь, что моя дочь уже на прицеле. Соболева нужно ликвидировать. Мне некогда разбираться, на чьей он стороне. Мне нужна моя дочь! На всех остальных мне по хер!

Меня будто окатило ледяной водой. «Дочь уже на прицеле». Стэф. Они знали, где она. И по хер, что он спустил на меня своих собак, заебутся меня убивать. Не они первые! Но она…

Я прижался к стене рядом с приоткрытой дверью кабинета. Зимин положил трубку. Послышался звук открывающегося сейфа, затем — щелчок застежки. Он убирал дневники. Это то, что нужно им! А значит, это то, что нужно мне. И уже глубоко посрать, что это ключ к тому, что произошло двадцать лет назад. Сейчас это гарантия её жизни!

Больше ждать было нельзя.

Я вошел в кабинет. Зимин стоял спиной у открытой дверцы сейфа, в руках у него были те самые тетради. Услышав мои шаги, он обернулся. Его лицо, надменное и жесткое, на миг исказилось чистой, животной ненавистью, а затем стало маской ледяного спокойствия.

— Соболев, — произнес он без интонации. — Я знал, что ты придешь. Тебе же нужно это? Ты продался им так же, как и твой отец? Она ещё жива? Стэф… — его голос дрогнул.

— Зимин, — кивнул я, не спуская с него глаз, держа его на прицеле, — Передайте мне все записи.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Не могу. Они сейчас единственная гарантия.

— Чего? — глухой голос и ненависть, которая душила меня, сжимая глотку ледяной хваткой.

— Чего? — Он улыбнулся кривой ухмылкой, убирая тетрадь в сейф и захлопывая дверь. — Её жизни. Верни мне мою дочь, и я отдам его тебе.

— Нет. Она моя.

— Ты хотел отомстить? Считай, что уже отомстил. — Он провёл рукой по лицу, отходя к окну и вглядываясь в начинающийся рассвет. — Отдай мне мою дочь. Она… Она ни в чём не виновата и ничего не знает! Я отдам тебе всё! Я перепишу на тебя весь холдинг и отдам все Галкины дневники. Забирайте всё!

Пиздец, ощущение такое, что я в грёбаном зазеркалье. Я его слушал, но понимал ровным счётом ни хуя.

— Оставьте мою семью в покое! Что вам ещё от меня надо? Шахты? Да подавитесь вы ими! Всю вашу шпионскую сеть?

— Зимин! — крик разодрал грудную клетку. — Ты о чём сейчас говоришь? Какие в пизду шахты? Какая сеть? Мне нужно, чтобы ты отстал от своей дочери, и чтобы отдал мне дневник!

Он резко обернулся, окидывая меня тяжёлым взглядом.

— Где моя дочь?

— Она у меня…

— Зачем она тебе? Ради мести?

— Я люблю её.

Он замер, всего на какое-то мгновенье, потом медленно повернулся и подошёл к сейфу, снова его открывая, вынимая оттуда… Несколько старых тетрадей, тех самых, которые он только что держал в руках.

— Тут всё... — Глухо бросил он, кидая их на стол. — Записи, сверки, данные, адреса, фамилии, поставки урана и лития. Пароли и явки каждого агента. Нет только ключа к Галкиным записям. Забирай и уходи. Только верни мне её, ты уже и так…

— Ты не слышал меня? — всё уже в тумане, потому что ни хера не понятно. — Я не верну тебя Стэф. Она носит моего ребёнка. Она моя женщина, и если ты ещё хотя бы пальцем её тронешь, хотя бы…

В этот момент снаружи, со стороны главных ворот, раздался первый приглушенный хлопок, затем второй. Не громкие выстрелы, а тихие, профессиональные «плюхи» — звук автоматов с глушителями. Потом — сдавленные крики, скрежет тормозов.

Майор. Он задержался. Или ситуация на выезде из Москвы была еще хуже, чем я думал. Резко вскинув голову, подошёл к двери, выглядывая в коридор.

Когда в кабинет ворвались первые бойцы Киреева в черной форме и с автоматами наготове, я уже стоял у окна, глядя на хаотичные вспышки фар и теней внизу.

Яр вошёл в комнату, оглядывая её цепким холодным взглядом. Я знал, что ни одна мелочь от него не ускользнёт.

— Там в кустах, — начал я.

— Не было никого. — Отрезал он. — Было две машины слежки, мои ребята всех ликвидировали. Сделали всё предельно тихо, так что... не кипешуй. И да, Соболь... Мне только что позвонил Мор. Не хер такие глаза делать? Я что, знал, что он в Москве? Так что... Он был у тебя. Твоей дома нет. Телефон не отвечает. Перснер уже пробил все камеры по улице. Она вышла из дома, разговаривая с кем-то по телефону, скоро будет распечатка, пройдя метров сто, она исчезла. Вышла из зоны видимости одной камеры, а в зону видимости другой так и не попала. Зато на видео чётко видно, как за ней от самого дома следовал чёрный внедорожник с замазанными номерами, так что...

— Зимин! — это даже не рёв, это что-то нечеловеческое, то, от чего всё нутро выворачивалось. — Где она? Какого, мать твою, хера происходит!

Его телефон зазвонил сразу. В полной тишине, где было слышно только моё тяжёлое дыхание, этот звук был как выстрел.

— На громкую. — Рявкнул я.

— Какая на хер громкая! — Киря выхватил телефон из руки Зимина, включая звук, прижимая палец к губам и принимая звонок. Кивок головы, и в полной тишине я слышу голос. Я слышу слова, от которых всё внутри летит вниз, и ничего кроме ярости и страха, кроме дикой раздирающей боли, от которой и выжить-то невозможно.

— Зимин. Твоя дочь у нас. Не захотел по-хорошему, будет по-плохому. Смотрю, история Соболева тебя ничему не научила, как и смерть твоей жены. Если мы не получим дневник, то ты получишь свою дочь под ёлку на Новый год. Только видишь, какое дело... Она не поместится в одну коробку, поэтому подарков будет много, но ведь это же даже веселее, никогда не знаешь, что будет в следующей.

Телефон уже молчал, а мерзкий лающий смех всё ещё звучал в моей голове, и я даже не соображал, что рука уже вскинута, и пули одна за одной летят по чёткой траектории. Что рука Кири пытается выхватить ствол, а кто-то из мужиков пытается прижать меня к полу, сделав подсечку, что слёзы выжигают глаза, а крик раздирает глотку, что весь мир вдруг становится чёрным. И липким, как смола.

Всё внутри умерло. Душа, разодранная в клочья, заперта так, чтобы не выла и не насиловала мозг. Потому что нельзя! Нельзя! Сейчас только мозг! Холодный разум, чтобы не ошибиться. Малейшая моя ошибка — это её жизнь.

Особняк Зимина превратился в штаб-квартиру. Он тенью ходил по дому от окна к окну, оживая лишь на время, когда ворота резиденции распахивались и на подъездной дорожке появлялся чёрный «Роллс-Ройс», из которого выходила молодая женщина с ребёнком на руках. Только тогда, когда он брал на руки мальца с такими же глазами, как у Стэфки, он оживал.

Татьяна Люблинская. Одноклассница и единственная подруга моей девочки и, вот ведь ирония судьбы, мать брата Стэфки. Только один раз я услышал, как она разговаривает с Зиминым, и мне этого хватило. Да… Они стоили друг друга.

— Это ты довёл ситуацию до абсурда! — шипела молодая женщина, стоя в кабинете Зимина, упираясь кулаками в стол. — Ты сделал так, чтобы она тебя боялась и ненавидела!

— Я не мог по-другому. — Он сидел в кресле, не выпуская из рук бокал с коньяком. — Они не должны были догадаться, что она моё слабое место.

— Как видишь, ни хера хорошего из твоего раззвездитого плана не получилось! — рявкнула Татьяна. — Скажу больше! Твоя дочь ненавидит тебя всеми фибрами души, Зимин. — Мужчина болезненно поморщился. — Она была готова бежать куда угодно, лишь бы быть от тебя как можно дальше, и после всего этого ты хочешь, чтобы я отдала тебе сына? Ха! Мечтай! Мой муж его любит, как ненормальный, а ты? Ты вообще умеешь любить?

— Я…

— Да пошёл ты! Ни хера ты не умеешь! — Она развернулась, вышла на балкон, увидела меня и, покраснев, отвернулась, возвращаясь в кабинет, прикрывая дверь. Но её голос продолжал нестись через окно. — Ты бесчувственная сволочь! Чему ты научишь Жорку? Как ненавидеть весь мир? Поверь мне, я сделаю это и сама, а если не я, то ска-жизнь с этим справится на раз-два. Так что... Даже не мечтай! Я вообще не понимаю, какого хера его сюда привожу! Ему даже одним воздухом с тобой дышать опасно!

Через полчаса она уехала, и Зимин снова стал безразличен ко всему тому, что происходило вокруг него. Он сидел, пил и не отходил от телефона, вздрагивая на каждый звонок. Один раз, уже поздно ночью, я услышал, как из библиотеки раздался приглушённый плач. Сил уже не было. Нужно было заканчивать со всей этой историей на хер. Я знал достаточно, он знал свою часть истории, и эти пазлы нужно было сложить, чтобы понять всё, что произошло тогда и творится сейчас. Потому что сейчас был полный пиздец. Вся команда, почти тридцать человек, перерывали весь город, Перснер взламывал камеры, базы ГИБДД, выискивал слабые места в защите ГРУ и ФСБ. Нам нужны были сведения. Но… Даже то, что удавалось найти, — пустые болванки, и те под грифом «Секретно», высший уровень допуска.

И было ощущение, что мы все бьёмся башкой об стену. Две недели и пустота. Гулкая, выматывающая пустота. Стэфка исчезла без следа. Но я знал, что она жива. Пока дневники у нас, она будет жить. Я это знал чётко. А они им были очень нужны. Но реальная паника накрыла меня тогда, когда через сутки исчезла и машина скорой помощи с бригадой. И я жопой чувствовал, что это по её душу, а это значит, что там что-то пошло не так.

А в тот вечер я не выдержал. Мне нужно было сложить всё в одну схему. Стукнув в дверь кабинета, замер. За дверью раздался шорох, глухой удар, словно кто-то поставил с размаху пустой бокал на стол.

— Да! — Приглушённый, хриплый голос.

Открыв дверь, вошёл в кабинет. Темень, хоть глаз выколи.

— Что тебе нужно? — Тяжёлый вздох и скрип кресла в этой кромешной темноте.

Напряжённо вглядывался, пока не увидел мощную фигуру, сидящую за столом, на котором стояла бутылка, судя по запаху, виски и пустой бокал.

— Поговорить надо.

Пока шёл к столу, обо что-то пизданулся со всей дури.

— Твою мать! — Буркнул я, наклоняясь, почёсывая саднящую голень. — Какого хера в темноте сидеть?

— А я не ждал гостей.

— А я, как ты понимаешь, уже не гость. Я твой апостол Пётр. Так что, — Подойдя к столу, сел в кресло напротив. — Хочешь в рай? Готов отпустить все твои грехи, Зимин.

— Зачем она тебе?

— Я люблю её.

— Любишь… — Хмыкнул он, открывая ящик стола, доставая оттуда второй бокал и разливая виски. — Что она ей дала, твоя любовь? — Взяв один из тамблеров, он вытянул руку, протягивая его мне.

— А твоя? Что твоя любовь ей дала? — Взяв бокал, обхватил его руками, вглядываясь в его лицо. — Чувство одиночества и ненужности? Она бежала из дома не оглядываясь? Ты хоть раз сказал ей, что любишь её? Хоть раз за, сука, последние десять лет? Ты хоть раз дал её понять, что гордишься тем, какая она невероятная? Она так хотела, чтобы её любили…

— И ты ей это дал… — Усмехнулся он.

— Да, я ей это дал. Дал, как мужчина, но ей нужен не только тот, кто обнимает её по ночам, ей нужен отец! Отец, сукин ты сын! — Я уже кричал, пытаясь до него достучаться, пытаясь вытащить из себя всю злость, страх. Это долбанное чувство беспомощности, которое выметеливало меня в хлам, как тогда. Когда в последнюю секунду моя рука дрогнула, и вся обойма пролетела мимо его головы в каком-то сантиметре, лишь чуть цапанув ухо, когда Киря пытался выхватить из руки ствол.

— Я не мог… — Сделав глоток, он вытянул сигарету из пачки, лежащей перед ним, и, щёлкнув зажигалкой, затянулся. — Они не должны были догадаться ни о чём, я думал, что спасу её, что она не как Галя…

Вот оно. Вот то, что мне нужно. Опрокинув в себя стакан, со стуком поставил его на стол, сцепляя руки, вперив в него выжидательный взгляд.

— Рассказывай. Рассказывай всё! — Прошипел я, понимая, что без этой исповеди мы дальше тупо никуда не двинемся.

Дневники Зиминой. Сплошная абракадабра. Дешифровщики бились вторую неделю и глухо, все шифры мимо. Набор букв, цифр и символов. Но ведь зачем-то он им всем нужен. Если ради него готовы убивать и убивали двадцать лет, значит, это не просто важно. Это бомба, которая может рвануть так, что мало никому не покажется.

Зимин долго молчал, глядя в темноту. Потом начал говорить, и голос его был сухим, он ломался, уходя то в хрип, то в шёпот.

— 1998-й год. МГИМО. Я учился уже на третьем курсе, Володька уже восстановился. Он тогда только вернулся из Чечни. А потом в середине года на курс пришла Галя Звенигородцева. Она была... не отсюда. Приехала из Германии с отцом-дипломатом. Умная, холодная, с глазами, которые видели тебя насквозь. Я влюбился сразу, как обжегся. Володьку она уже знала. Их семьи дружили. Я этого не знал и ревновал её жутко, пока твой отец не начистил мне морду, сказав, что если я и дальше буду придурком, то потеряю её. Уже к окончанию универа мы с Галей поженились. Я был на седьмом небе от счастья и тогда ещё ничего не замечал. Хотя потом, много позже, я понял, что уже тогда…

Он налил еще виски, рука не дрожала, но в темноте было слышно, как стучит о край бокала стекло.

— Всё было понятно, но я, слепец, ничего не видел. Я был в наших грандиозных, наполеоновских планах, для реализации которых не хватало всего лишь… — Он ухмыльнулся. Его глаза заволокло туманом. Он был сейчас не здесь, он был там, в том далёком 2001 году. — Деньги, именно они нам были нужны, как воздух. У нас была идея — угольный разрез в Кузбассе, дышащий на ладан. Но Володя сказал: «Деньги будут». И они появились. Из ниоткуда. И не просто деньги. Все разрешения, все бумаги... всё летело со скоростью света, не было времени остановиться и просто продумать. Я был счастлив, искренне считая, что мы просто гении. Глупец.

Он сделал глоток, поморщился, будто пил не виски, а уксус.

— Потом начались странности. Галя... исчезала. На три дня, на неделю. Говорила, что к подруге, на курсы. А однажды исчез и Володя. Вместе с ней. Я... я подумал, что они меня предают. Что у них роман. — Зимин горько усмехнулся. — Боже, как я потом молился, чтобы это был просто роман. Просто измена. Лучше бы так.

Он повернулся ко мне, и в полутьме его лицо было страшной маской.

— Твой отец, Соболев, был западным агентом. Его завербовали в Чечне. Уже там он начал работать на западную разведку. Он и деньги на разрез дал не свои. И разрешения наши пробивал не своими связями. Он был связным. А потом... он втянул туда мою жену. Галину. Она была умна, невероятно умна, но… Амбициозная идеалистка. Ей нашептали сказку про «великое дело», про «возрождение». И она клюнула. Они оба работали на одну контору. Исчезали вместе на задания. А я, дурак, ревновал ее к нему, как к любовнику!

Он с силой поставил бокал, едва не разбив его.

— А потом... потом в 2007-м на шахте номер 17 нашли уран. — Он посмотрел на меня. — Ты же знаешь, какая это была шахта?

Я кивнул. Медленно, тяжело. Ту самую, чей номер упоминала Стеф. Я вообще забыл на хер про последнюю тетрадь. Сейчас только Стефка была для меня важна. Найти её. А всё остальное потом. И вот сейчас этот дневник всплыл опять.

— Не просто нашли, — прошипел Зимин. — Его там было... как грязи. И пошли поставки. В обход всего. За границу. Через черные схемы, через порты, о которых никто не знал. А моя жена... моя Галя... она вела учет. Дневники. У нее были все цифры, все маршруты, все имена агентов-приемщиков. Весь конвейер. Весь этот чертов ад. Она думала, что контролирует ситуацию. Что это ее козырь. Ее страховка. Она тогда была уже беременна Стэф.

Он закашлялся, долго, надрывно, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Я говорил твоему отцу: «Володя, сворачивай всё. Это добром не кончится». А он смотрел на меня пустыми глазами и говорил: «Не могу, Арс. Я уже не могу. Они держат за горло». За кого? Думаю, теперь понятно. — Зимин тяжело перевел дух. — В тот вечер мы с ним крепко повздорили. Впервые за десять лет я его ударил. Он не ответил. Просто ушел. А утром... утром мне позвонили и сказали, что его семью нашли в доме... всю. Расстрелянную. Искали что-то. Я понял сразу. Искали дневники Гали. Но у Соболева их не было. Он не знал, где они, и за это заплатил кровью. Твоей в том числе.

В кабинете стояла гробовая тишина. Я чувствовал, как стучит в висках. Как будто чья-то тяжелая, окровавленная рука сжимала мое сердце.

— Я закрыл шахту номер 17. Фиктивно. Уехал из страны на три года. Думал, сбил их со следа. Дурак. Я просто отсрочил неизбежное. Когда вернулся — всё продолжилось. Только тише, хитрее. А потом... в 2015-м. На другой шахте нашли литий. Месторождение мирового масштаба. И тогда... тогда угрозами уже не обошлось.

Он поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Только пустота выжженной земли.

— Начались смерти. Инженеры. Геологи. Люди, которые знали слишком много. Меня предупредили: если попробую остановить — доберутся до моей семьи. Я держался из последних сил. И тогда они... — Он замолчал, сжимая бокал побелевшими пальцами. — Они убили Галю, подстроив аварию на дороге, в которой должны были погибнуть все. Я остался один с маленькой Стэфкой на руках, снова с угрозами, и я... я сломался. Решил, что единственный способ ее спасти — сделать так, чтобы она стала для них никем. Я знал, что они следят за мной, я не мог никому доверять, любой мог оказаться их человеком. И тогда я решил оттолкнуть её, чтобы они считали девочку пустым местом, испорченной дочерью неудачника. Я стал тем монстром, которого она возненавидела. Я не замечал её, ломал, унижал... Чтобы они видели, что она для меня — ничто. Чтобы не воспринимали ее как рычаг давления или как наследницу... наследницу этих проклятых дневников.

Он замолчал, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь выговорить что-то, что застряло в горле комом.

— А дневники... дневники Гали всё это время были у меня. Кроме одного, самого главного. Ключа к шифру, который жена где-то спрятала. Я перевернул весь дом, но так и не нашёл его, а Стэф... — Он улыбнулся. — Она нашла. Моя маленькая девочка нашла его. Я так и не понял где. Я пытался их расшифровать. Думал, если пойму, что там, найду против них оружие. Но шифр... сколько я ни бился, всё в пустую. Он оказался слишком сложным, или должен быть другой ключ к нему. А теперь... теперь они знают, что дневники у меня. Или уже у тебя. И они не остановятся. Пока не получат их. И не сотрут всех, кто хоть что-то знает. Нас всех, Соболев. Стэф. Ее ребенка. Мою... мою последнюю ниточку к той жизни, где я еще был человеком, а не этой загнанной тварью.

Он откинулся в кресле, закрыв лицо руками. Его плечи содрогнулись, тяжело, резко, но слез не было. Видимо, все они давно уже выплаканы. Осталась только эта леденящая, беспросветная ясность. Мы все были пешками в игре, которая началась двадцать лет назад. И теперь эта игра требовала окончательной расплаты и ещё одной важной детали, о которой Зимин не знал.

В темноте кабинета повисло тяжёлое, густое молчание. Я ждал, когда слова Зимина растворятся, осядут, перестанут жечь изнутри. Но они лишь затвердели, превратившись в ледяную глыбу в груди.

«Мой отец — шпион. Продал страну. Погубил свою семью».

Это било по самым основам, по тому, что я о себе знал. Солдат. Патриот. Сын... Но, как я ни старался, что-то не складывалось. Слишком много несостыковок. Херня какая-то. И всё вроде как прозрачно, но муть… Которую хотелось смахнуть с лица, как паутину.

И тут внутри что-то щёлкнуло. Не столько догадка, сколько... память. Обрывки. Его странные отъезды, когда я был маленьким. Не детали командировок, а совершенно другое. Его молчание, когда он выходил из кабинета, после долгих телефонных разговоров, заканчивающихся иногда далеко за полночь. Его глаза — не виноватые, а... усталые до смерти. И его последний, самый главный урок, который он вбил в меня, уже почти подростка, перед своей гибелью: «Дан, в нашем мире правда всегда на три метра под ложью. Ищи. Всегда ищи глубже».

Подняв голову, я посмотрел на мужчину, сидящего в кресле, на того, кого ненавидел всю свою жизнь, считая, что именно он виновен в смерти моих родителей, на его сломанную фигуру, и вдруг увидел не жертву, не предателя, а ещё одного заблудившегося в кровавой, чужой игре.

— Всё не так, — мои слова прозвучали тихо, но с такой железной уверенностью, что Зимин вздрогнул и открыл лицо. — Ты всё перевернул с ног на голову, Зимин. Всё было совсем не так.

Он уставился на меня, не понимая.

— О чем ты?

— Мой отец не работал на западные спецслужбы, — медленно, выговаривая каждое слово, проговорил я. — Он был агентом внешней разведки. Нашей внешней разведки. С самого начала. Его не завербовали в Чечне. Его туда внедрили. Чтобы выйти на сеть, которая уже работала по выкачиванию стратегических ресурсов и передаче секретных сведений. Внедрили в сеть, работающую уже давно, одну из самых мощных и разветвлённых, агенты которой сидели так высоко, что утечка информации уже шла с самого верха, чаще всего из кабинетов за красным забором. И именно эту сеть и курировали как раз оттуда, с запада, вливая такое бабло, что…

Зимин замер, его дыхание стало частым и поверхностным.

— А вот твоя жена… — продолжал я, чувствуя, как из глубин памяти всплывают обрывки разговоров отца по ночам, которые я слышал, проходя мимо его кабинета, непонятные и частые отлучки, после которых мать замыкалась в себе, становясь тенью, двигаясь от окна к окну. Да и сама логика всего этого, она открывала совершенно другую картину, не ту, что мне сейчас нарисовал Зимин. — Галя была их агентом. Идеалисткой, патриоткой, как ты и сказал. Только патриоткой не нашей страны. Ей промыли мозги сказками о «цивилизованном мире» и «гнилом востоке» ещё в Германии, до того, как её отца перевели обратно в Россию из дипкорпуса. Она искренне верила, что служит великому делу. И она, она попыталась перевербовать моего отца, которого знала с самого детства. А потом и тебя, чтобы получить возможность отслеживать всё, что будет происходить, и получить доступ — к деньгам, к связям. Только тогда отец, судя по всему, получил приказ стать двойным агентом. Его задачей было втереться в доверие, войти в сеть и стать её частью и перевербовать уже Галю, сделав её таким же двойным агентом. Работать уже на нас.

Я видел, как в глазах Зимина медленно, с трудом рождается новая картина мира. Ужасная, но иная.

— Деньги на разрез... Это были не их деньги, Зимин. Это были деньги разведки. Чтобы легализовать отца в той среде. Чтобы дать ему доступ ко всему. А когда нашли Уран... Это был не его провал. Это был его успех. Он вышел на самую суть сети. На канал утечки. Потому что они сами его нашли. И он вёл свою игру. Двойную. Тройную, чёрт возьми. А Галя... — Я сделал паузу. — Галя, наверное, действительно пыталась вести дневник как страховку. Только не от него. От своих первых хозяев. Или, может, она уже колебалась. Работала на двух господ. И дневник... Этот чёртов дневник... Это был не просто учёт. Это был ключ. Криптографический ключ к расшифровке всей их агентурной сети. И для нас, и для них.

Зимин встал. Его кресло с грохотом отъехало назад.

— Нет... — прошептал он. — Не может быть... Он бы сказал...

— Сказал? — Я горько усмехнулся. — Кому? Тебе, который был влюблён в свою жену и верил каждому её слову? Тебе, которого уже, скорее всего, тоже обработали так, чтобы ты видел врага в нём? Я не знаю, что случилось и кто сдал отца. Почему всё произошло так, как произошло. Скорее всего, его сдал кто-то из тех, кому он доверял. Наши. Или... — В голове щёлкнула новая, отвратительная догадка. — Или те, кто внутри наших, кто был в доле с сетью. Кто крышевал поставки. Его ликвидировали, как отработанный материал. Потому что он слишком много узнал. И о врагах, и о «друзьях». А семью... семью убрали, чтобы замести следы. Чтобы не оставить свидетелей, и чтобы никто не узнал правды. А самое главное — я поднял на него глаза. Чтобы обвинить в этом тебя. Ты был слишком удобен. Конфликт интересов, деление бизнеса между двумя партнёрами по самой простой схеме: физическое уничтожение конкурента. Так просто.

В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как за окном падает редкий снег. Зимин стоял, опираясь на стол, его лицо было серым.

— Значит... Всё... Всё, что я делал... Вся моя ненависть к нему... Отталкивание Стэф...

— Было частью их плана, — безжалостно закончил я. — Они сделали тебя своим непреднамеренным агентом. Ты ломал свою дочь, думая, что защищаешь. А на самом деле ты выполнял их задачу — держать её подальше от правды. Изолировать. А когда она сбежала ко мне... они начали паниковать. Во-первых, потому что узнали, что я живой, а во-вторых… потому что я, капитан внешней разведки, мог начать копать там, где не нужно, имея возможности и доступ к информации. И рано или поздно я бы докопался. Дневник... Они думали, он у тебя. А он, наверное, всё это время был у Стэф. В её старых вещах. Поэтому она была нужна им. Поэтому они заставляли тебя выдать её замуж… Чтобы иметь возможность находится в твоём доме вполне себе на законных основаниях и методично его искать, как и все записи матери Стэф. Или использовать её как рычаг, или как источник информации. Да вот только она нашла его совсем недавно, в старом охотничьем домике. Случайно. И сейчас... сейчас они бьются в истерике, потому что понимают — ключ к их уничтожению где-то рядом. И они готовы сжечь всё дотла, лишь бы его найти.

Я подошёл к окну, глядя на спящий, заснеженный парк. Теперь картина была полной. Чудовищной, но цельной.

— Мы не пешки, Зимин, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы мишени. Последние живые свидетели. И единственные, кто может эту игру закончить. Но для этого нужно не прятаться. Нужно сделать то, чего они больше всего боятся. Вытащить всё на свет. Взорвать эту бомбу, которую твоя жена и мой отец заложили двадцать лет назад.

Сзади послышался тихий, надтреснутый звук. Зимин плакал. Впервые за много лет. Не от жалости к себе. От осознания всей чудовищной лжи, в которой он прожил половину жизни. От страшной истины, что он практически потерял свою дочь, всю жизнь лишая себя и её друг друга.

— Что... Что нам делать? — спросил он, и в его голосе была не прежняя надменность, а растерянность сломленного человека. — Я так виноват. Виноват перед ней. И если я не смогу… Если уже слишком поздно, я себя…

— Не смей даже думать об этом! — прошипел я, сжимая кулаки, упираясь ими в подоконник, сжимая зубы, понимая, что даже мысли не могу допустить, чтобы с нею хоть что-то случилось. — Мы вытащим её оттуда. Главное сейчас — всё сделать правильно. Чётко и быстро, чтобы они не успели ничего предпринять. Что ты вообще знаешь об этих Сидорчуках?

...Я стоял у окна, пытаясь успокоиться. Включая логику: пока дневники у нас, моя девочка в безопасности. Но это, блядь, не успокаивало от слова совсем, а лишь разгоняло ярость ещё больше. Зимин сидел в кресле, его силуэт сливался с темнотой, только слабый отсвет снега за окном выхватывал острые скулы и пустые глаза.

— Марк Сидорчук, — начал он тихим, хриплым голосом, в котором не было уже привычной стали, а были только усталость и бессилие. — Он появился... после похорон Гали, если не ошибаюсь, где-то месяца через три. Я тогда пытался целиком уйти в работу, чтобы не думать, чтобы забыть, вёл переговоры по экспорту угля в Польшу. Это было тяжело, сплошное безумие и бег по кругу, везде барьеры, взятки, угрозы. И вдруг... он. Подошёл сам в ресторане при гостинице. Уверенный, в дорогом костюме, с улыбкой и ледяным взглядом. Я уже и не помню, с чего начался наш разговор, но уж очень быстро он перешёл в деловое русло. О своих проблемах я даже не говорил, он коснулся их сам, словно невзначай. Предложил помощь. «Решим вопросы», — сказал. И... решил. За неделю. Там, где я бился месяцами, у него был всего лишь один звонок — и все барьеры рухнули.

Зимин нервно потянулся к бутылке, но не налил, просто обхватил горлышко пальцами.

— Инвестиции потекли рекой. Бизнес стал развиваться колоссальными темпами. Уже через пять лет мы входили в пятёрку крупнейших угледобывающих компаний с миллиардными оборотами. Он стал... незаменим. Партнёром. Другом, как мне тогда казалось. А потом, года через три, я увидел его сына Арсения. На каком-то приёме. Он был весь... — Зимин пожал плечами. — Как на шарнирах, невротичный, глаза бегают, пальцы дёргаются. Я подумал — богатый болван, избалованный. Пожалел даже Марка. А потом он вдруг резко изменился, только вот взгляд, как у мёртвой рыбы: липкий и мутный.

Он замолчал, и тишина снова стала густой, давящей.

— И до семнадцатилетия Стэф... Ни слова. Ни намёка. Ничего. А потом... — голос его сорвался. — Потом было то самое покушение. Её чуть не сбили. Я... Я не знал, что делать. Я метался, как загнанный зверь. И пошёл к нему. К Марку. За советом, за помощью. Как к самому умному, самому влиятельному человеку, которого я знал.

Я обернулся, чтобы видеть его лицо. В темноте оно было искажено гримасой самоотвращения.

— И он... Он так спокойно выслушал. Кивал. А потом сказал: «Арсений, у меня есть предложение. Давай породнимся. Мой сын возьмёт твою дочь под защиту. Он будет её мужем на бумаге. Это даст ей статус, иммунитет, позволит вывести её из этой... грязи. А ты будешь спокоен». Он говорил это так... будто предлагал новый контракт. Выгодную сделку. А я... — Зимин с силой потёр ладонями лицо. — А я, испуганный за своё дитя дурак, согласился. Думал, что спасаю её. А на самом деле... я своими руками вручил её им в заложники.

Его последние слова повисли в воздухе ледяным приговором. Всё стало на свои места. Идеальная, многоходовая операция. Сначала — войти в доверие, стать незаменимым. Потом — создать угрозу, посеять панику. И в момент максимальной слабости — предложить «спасительное» решение. Которое на самом деле было последним, самым крепким замком в цепи.

— И ты согласился, — выдавил я. Не спрашивал. Знал ответ.

— Я был в отчаянии! — вспыхнул Зимин. — Я видел, как она лежит ночью и не спит, боится каждого скрипа за окном! Я думал, это лучший выход! Увезти её подальше! Спрятать! А Марк... Марк клялся, что это единственный способ. Что он уже сталкивался с такими... «давлением» со стороны конкурентов. Что его сын — тихий, воспитанный мальчик, он не будет ей мешать. Просто формальность.

— Формальность, — я фыркнул. — Которая давала им прямой и законный доступ к твоей дочери. К твоему дому. К твоим документам. И главное — делала её заложницей. Самой совершенной заложницей. Потому что если бы ты вздумал выйти из игры или что-то скрыть, они могли в любой момент «напомнить» тебе, что твоя дочь — в их руках. Под их фамилией. В их стране.

Зимин беззвучно открыл рот, поняв всю глубину ловушки, в которую угодил.

— Когда она сбежала от них, — продолжал я, давя на больное, — от этого «тихого» Арса, они поняли, что контроль теряется. Что их идеальная пешка вышла из игры. А потом она появилась у меня. И это стало для них красной тряпкой. Я стал для них спусковым крючком, той самой переменной, которая могла не просто нарушить их планы, а обрушить всю сеть, всю систему.

— Дневник, — прошептал Зимин. — Они думали, что он у меня. Или что я знаю, где он. И планировали использовать Стэф, чтобы давить на меня. А когда не вышло...

— Они начали паниковать, — завершил я мысль. — Потому что дневник, судя по всему, действительно нашелся. И не у тебя. И они не знают, где он. Но знают, что он в игре. А значит, их многолетняя сеть, их крыша на самом верху — под угрозой. Они будут метаться. И будут опасны, как раненый зверь.

Я отвернулся от окна, лицом к нему. Теперь он был не враг, не монстр. Он был таким же сломленным солдатом в этой войне, как и я. Только его война длилась двадцать лет.

— Они не просто хотели получить доступ к дневнику через неё или через тебя, — тихо сказал я. — Они хотели навсегда привязать тебя к себе. Сделать тебя соучастником. Твоя дочь — под их фамилией. Твой бизнес — на их деньгах. Ты — в вечном долгу и в вечном страхе. И если бы дневник действительно был у тебя, ты бы его отдал. Ради её безопасности. Ради иллюзии спокойствия. И как только они его бы получили… Вы стали бы не нужны. Ты понимаешь, о чём я?

Зимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его поза, сгорбленная, сломленная, говорила красноречивее любых слов.

— Где они сейчас? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, как лезвие.

— Марк... — Зимин сглотнул. — Марк, наверное, в своем доме в Садах Менендорфа. После провала в ЗАГСе он залёг на дно. Охрану удвоил, наверное. А Арсений... Тут я ничего не могу сказать. Он слишком непредсказуемый. У него была истерика. Марк хотел отправить его за границу, но... Я не уверен. Может, он ещё здесь. Главное, лишь бы не с моей девочкой.

— Значит, Марк — наша цель, — сказал я. — Он связующее звено. Он знает имена. Он знает, кто наверху. Он — ключ к их крыше.

— Ты собираешься его взять? — в голосе Зимина прозвучал страх. Не за себя. За дочь. — Это самоубийство. Его охрана... Ты даже не успеешь ничего сделать, как он…

— Не я один, — перебил я. — У меня есть свои люди. И у нас есть кое-что, чего у них нет.

— Что? — спросил он, не понимая.

— Дневники. Не важно, есть они у нас или нет, главное, что этого не знают они. — тихо сказал я. — Они не знают сейчас точно, что нам известно, и это заставит их нервничать. Они всю жизнь играли на нашем страхе. На твоём страхе за дочь. Страх — это их оружие. Но когда страх сменяется яростью... когда тебе уже нечего терять... — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Тогда их оружие становится бесполезным. Ты готов потерять всё, Зимин? Всё, что у тебя осталось — деньги, статус, власть? Ради одного шанса вернуть дочь и, наконец, избавиться от этой грязи?

Он замер. Потом медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, кивнул.

— Да. Всё. У меня и так уже ничего нет. Кроме неё и сына. И надежды, что она когда-нибудь... не простит. Нет. Но хотя бы перестанет ненавидеть.

— Тогда начинаем, — я достал телефон. — Мы возьмём Марка. Вытащим из него всё. А потом... потом предъявим счёт всем, кто за этим стоит.

И снова дни без сна, без минуты, когда мозг бы не работал. До белых мух. Когда уже кофе вместо крови неслось по сосудам, выхолащивая мотор, пока…

Звонок прозвучал настолько неожиданно, что я даже подумал, что меня уже тупо глючит. Вытянув телефон, удивлённо уставился на незнакомые цифры. Какого хера? И даже не отдавая себе отчёт зачем, я нажимаю на кнопку вызова, каким-то грёбаным чувством понимая, что это…

— Стэф, детка, где ты?

И её голос. Охрипший, тихий, но такой родной. От которого глаза печёт и в груди сжимается всё… И я делаю знак Перснеру. И шепчу губами: пеленг и триангуляция. И слушаю её…

— Я не знаю, Дан. Но я знаю, у кого. Сидорчуки. Отец и сын. Они… Агенты западных спецслужб, и они меня… убьют.

— Детка… — голос срывался, я пытался взять себя в руки, но получалось очень херово, пока не почувствовал, как на плечо легла тяжёлая рука.

— Соболь, успокойся. Твои эмоции сейчас нам тут совсем не встрались. Или ты берёшь себя в руки, или я тебя сейчас домой отправлю под конвоем. Ты всё понял?

Голос Кири обладал уникальным свойством успокаивать любой долбоебизм мгновенно. Закрыв глаза, я шумно выдохнул сквозь зубы, пытаясь прийти в себя, а он уже так спокойно выудил айфон из моих пальцев.

— Конфетка, давай-ка дяде Яру расскажи, что ты вокруг себя видишь… — он хохотнул. — Не поверишь, все… Все дяди. Так что? Ммм… Перснер! — рявкнул он. — Давай ускоряйся, у Куклы зарядки на раз сикнуть.

— Будет сделано, майор, — низкий рокот пронёсся по этажу резиденции, шевеля каждую хрустальную подвеску на каждой грёбаной люстре.

Напряжение стало понемногу отпускать. Тем более краем глаза я увидел, что Перс поднял вверх большой палец. Я подошёл и заглянул в ноут. Место хер проссышь где, километрах в пятидесяти от дома Зимина. А это как минимум полчаса езды.

— Населённый пункт? — одними губами спросил я, стараясь не упустить и слова из разговора Киреева.

— Деревня Дмитровка. Это по Новорижскому шоссе сразу за ЦКАДом. — Он ткнул в экран пальцем.

— Вижу! — рыкнул я, понимая, что не успеем, если не дай бог что случится. Потому что это нихера не полтинник, а вся сотка на круг получается. Да ещё и по барабанам. — Киря! Я помчал!

Нужно ехать. Хотя куда? Да по хрен, иначе здесь, ожидая у моря погоды, я тупо двинусь по всем фазам.

— А ну стоять, капитан! — низкий утробный рык, от которого у всего подчинённого состава обычно по ляжкам течёт. — Жопу к стулу прижал, и, пока я не скажу, никто никуда не дёрнется даже. Я лично за каждого тут несу ответственность. Надеюсь, всё понятно? Одно неподчинение, и я на хер сворачиваю всю операцию. Мне повторение Меендорфа на хер не сдалось! Напомнить, сколько мы там народу положили?

Меня аж передёрнуло.

— Перснер, что у нас по дислокации? — рявкнул Киреев.

— Дмитровка, по прямой восемьдесят километров, по дорогам под сто тридцать получается. — отрапортовал Перс.

— Херово. — Почесав голову, Яр взял телефон. — Мор, — твою мать, я чуть не взвыл. Но понимал, что в этой расписной байде только Татарский с его баблом сможет разрулить ситуейшн. Так что пришлось жопу-то прижать. Хоть и большего говнюка ещё нужно было поискать. — Сможешь авиацию обеспечить? — тянул Киря, вытягивая из нагрудного кармана пачку сигарет. Выуживая одну зубами и подкуривая. — Ты мне не лекцию читай, мать твою, а… Заебись! Давай сразу к Дмитровке по Новорижскому. Геолокацию вышлю в течении пяти минут. Всё. Отбой. На связи. — Отбив Мора, он закрыл глаза, сжимая пальцами переносицу. — Кукла, ты ещё здесь? Я понял… — вернулся Яр к разговору со Стефкой. — Что можешь ещё сказать. Ммм… — он поднял голову и посмотрел на меня. — Давай так, конфетка, как только из этого дерьма вытащим тебя, сама ему всё скажешь. Договорились? А то если я ему скажу, что люблю его, он ещё не дай бог это не так поймёт.

Вот ведь суконец!

— Дай сюда! — рявкнул я, протягивая руку. Пытаясь выхватить у него из рук телефон. — Стеф!

— Дан… — её тихий голос, от которого во мне всё горит, от которого и ужас, и любовь сплетаются в один выжигающий всё изнутри узел. — Дан… Сейчас телефон сядет. Мне так страшно, и я… — она замолчала. Я слышал, как она дышит, как всхлипывает, как резко охает. — Он шевелится. — прошептала она, а я почувствовал, как по щеке ползёт слеза.

В трубке на заднем фоне послышались какие-то голоса в приглушённая возня. Я видел, как все наши стали быстро собирать вещь, как Киря махнул рукой, и как в дверях появился Зимин, провожая взглядом выходящих из кабинета бойцов, но сейчас ничего важнее её голоса в трубке на всём этом свете для меня не было.

— Дан… — срывающимся голосом прошептала она. — Они уже идут… Дан…

— Детка, ты только не делай глупостей! Слышишь? Мы скоро за тобой придём. Прошу себя, сиди на своей попке ровно. Стэф?

— Я люблю тебя… Я так тебя люблю. Я…

Тишина. Оглушающая, пугающая до одури своей неизвестностью. Липкий пот вдоль позвоночника и пустота.

— Соболь, сука, отомри! — хлопок по плечу привёл в чувство сразу. — Ребята уже выдвинулись. Ты со мной или сам?

Обернувшись, махнул головой, понимая, что хочу сейчас побыть один. Тупо нестись по дороге в тишине, составляя план.

— Я сам. Пусть Перс мне ориентировку сбросит. И… — посмотрел на Зимина. — Дневник… Он был в комоде, который стоял у Стефки в комнате, в нижнем ящике, а до этого в охотничьем домике, так что… может там и ключ есть.

Он кивнул и отошёл к окну, отворачиваясь. Расправляя плечи, снова становясь холодным. Неприступным дельцом, но я теперь знал, какой он. Знал и видел в нём человека, который наделал слишком много ошибок, и которому больно. Больно так же, как и мне.

Я медленно подошёл к нему и встал за его спиной. Он чуть повернул голову.

— Верни её мне. — его голос был севшим, глухим, но с тем же металлом, который был в нём с самого начала.

— Я верну её… — спокойно ответил я, глядя вниз, где с подъездной дороги уже отъезжали бойцы. — Но ты же понимаешь… Она теперь моя.

— Мне всё равно, чья она. Я просто хочу. Чтобы ты её вернул. Живой.

В груди что-то ёкнуло. Гадко, больно, солью на открытую рану.

— Не смей её хоронить. — прошипел я, разворачиваясь и выходя из кабинета, хлопая дверью, сбегая по ступенькам вниз. — Не смей! — уже в дверях крикнул я, вдыхая ледяной воздух, разрывающий отравленные никотином лёгкие.

Уже сев в машину, я, обхватив руками руль, уронил на него голову. Закрыв глаза, я сидел и слушал. Как разгоняется ярость, подгоняемая страхом. Я не знал, что будет со мной, если с ней что-нибудь случится.

— Будьте вы все прокляты! — рявкнул я, откидываясь на спинку. Проворачивая ключ зажигания, вдавливая педаль газа в пол и выкручивая руль. — Ненавижу… Держись, девочка… Прошу тебя. Ради нас. Ради меня. Держись, держись.

И всю дорогу, как мантру. По бездорожью. Почти по прямой. Я нёсся. Наплевав на всё и на всех. Перед глазами она. Её глаза. Её улыбка, поворот головы. В ушах тихий смех и низкие стоны. Она мой яд, без которого я просто тупо не смогу дальше жить. Она мой пульс, который бьётся сейчас во мне, разгоняя сердце. И мне всё равно, что будет со мной, всё равно. Что будет со всем этим прогнившим миром, потому что этот мир без неё пуст, и мне в нём нет больше места.

Я влетел в Дмитровку уже минут через тридцать, одновременно с вертолётом, услышав работу его винтов и увидев летящую по небу машину. направляющуюся вдоль края деревушки. Телефон зазвонил сразу же. Схватив трубку, резко выдохнул.

— Соболь, ты какого хера туда понёсся без прикрытия! Я, блядь, что тебе сказал! — трёхэтажный мат из айфона нёсся песней. И, возможно, при других обстоятельствах я бы на него и среагировал. Но не сейчас, не теперь, когда она была рядом.

— Я ближе всех, и я уже здесь, так что… — закрыв глаза, уже представил, что это будет, но… по хрен. — Киря, иди ты на хер! Она моя женщина, она моя жена, она мать моего ребёнка, и я буду решать сам.

Отключив телефон, швырнул его на заднее сиденье, выжимая педаль тормоза в пол, выводя машину из юза, улетая чуть не в канаву.

Ствол отдавал холодом в ладонь, когда я шёл вдоль длинного забора, вглядываясь в каждое дерево в поисках камер. Только тут, в этой полностью заброшенной деревушке, за этой стеной из серого профиля было движение. Только отсюда пару минут назад выехал новенький, судя по всему, бронированный внедорожник.

— Твою мать. — Заглянув в узкую щель, выругался. Человек десять охраны, машина скорой с распахнутыми настежь дверями и три навороченных внедорожника. Как минимум человек пятнадцать.

В принципе, уложить их — дело пятнадцати минут, максимум получаса, но… Если бы от этого не зависела её жизнь. У меня не было и грамма уверенности в том, что первый же крик или выстрел не запустит «эффект домино» и они тупо либо используют её, как гарантию своей безопасности, либо сольют сразу же. Как балласт, чтобы уйти. То, что при любых раскладах они её живой не выпустят, как и Зимина, было понятно сразу же. А четверть часа назад стало уже доказанной аксиомой, когда прибывший в Рублёво сапёр обнаружил кирпич С-4 под крылом его внедорожника, и не просто под одним. Каждая тачка, стоящая в гараже, была нашпигована им, как рождественский гусь яблоками. Так, чтобы наверняка. Они уже списали и Зимина, и Стеф. А это говорило только о том, что им уже нечего терять, и они тупо убирают всех, кто может знать хоть что-то. И меня в том числе.

И в этом я был уверен. Что-то ещё тогда, в загсе мне показалось смутно знакомым, но… Слишком мимолётно, по касательной, и мне было никак не ухватить эту мысль.

— Да ну на хер… — сквозь зубы прошипел я.

Я подумаю об этом потом, не сейчас, когда каждый шаг, как по заминированному полю. Но мысль не давала покоя, выламывая мозг, высверливая в нём чёрную дыру, поглощающую все другие мысли. Что было не так? Какой-то знакомый до боли жест. Развернувшись спиной к рифлёнке, закрыл глаза и запрокинул голову.

— Лейтенант МакГрегор… МакФерсон… Не то... Ни хера не то... Дональд… твою мааать… — меня словно кипятком окатило.

Ирак. Шесть лет назад. Группа американских журналюг, у которых бегущей строкой на лбу было написано, что ЦРУшники. Лейтенант Дональд Сандлер. Больной ублюдок, обожающий насиловать женщин, снимая это на видеокамеру. Его странное движение головой после ранения в шею, чуть вбок и вверх, я ещё тогда сравнил его со штабс-капитаном Овечкиным. Вот оно! Вот он, тот пазл. Никакой это не Арсений Сидорчкук. Это лейтенант ЦРУ Дональд Сандлер. И теперь всё стало на свои места, открыв всю картинку. Они убьют её. Если она ещё не мертва…

Тишину нарушил грохот открывшейся со всей силы двери, ударившейся об стену дома. Подскочив, я развернулся, заглядывая в щель между профлистами. Из дома вышел…

— Охереть! — А вот к этому я был просто вообще не готов. Капитан Говард Блеквуд собственной персоной. Легенда американской военной контрразведки. И если он был здесь, значит это не просто пиздец, это полный пиздец. Стоимость дневника Зиминой только что пробила потолок, взлетев тупо в стратосферу. Значит там все. Не просто все агенты, а ВСЕ! Вся агентурная сеть от мелких сошек до тех, кто на самом верху.

Тишину ночи, плотную и мертвую, разорвал ад.

Сперва — не оглушительный грохот, а низкий, тяжелый удар, будто земля под ногами вздохнула и прогнулась. Потом уже к нему добавился грохот — чудовищный, сокрушительный. Из окон одноэтажного особняка в глубине участка вырвались не просто языки пламени, а целая река огня, смешанная с клубами черного дыма. Стекла вылетели разом, осыпая жухлую, припорошенную снегом траву и асфальт тысячами осколков, звенящих, как дьявольский дождь. Волна горячего воздуха ударила мне в лицо даже сквозь забор, заставив отшатнуться.

И почти сразу, с другого конца деревни, откуда должны были подходить наши, затрещали автоматные очереди. Короткие, отрывистые — наши. Ответные — длиннее, беспорядочнее — их. Бой. Уже здесь.

За забором началась суматоха. Крики на ломаном английском, перекрываемые отборным русским матом. Фигуры в черном метались в клубах дыма, превращая дисциплину в хаос и панику. Я прижался к холодной рифленке профлиста, сердце колотилось не от страха, а от дикой, ликующей ярости. Киря начал. И начал с размаха. Над домом завис вертолёт, и голос Мора, от которого и в мирное время тряслись поджилки, разорвал гудящую тишину после взрыва.

Это был не человеческий голос, а орудие, низкий, металлический гул, пронизывающий кости и вышибающий последние остатки воли. Он заполнил все пространство, заглушая даже треск огня и далекие автоматные очереди.

— ВНИМАНИЕ! Вы окружены подразделениями спецназа. Любое сопротивление — БЕСПОЛЕЗНО. Сложить оружие. Выйти на открытое пространство с поднятыми руками. Повторяю: сложить оружие и выйти. У вас десять секунд. Начинаю отсчет: ДЕСЯТЬ...

Каждое слово как гвоздь вбивалось в гудящее пространство. И как у него так получалось? Да хер знает, но только Мор мог одним взглядом заставить всех ссаться по ляжкам. Даже я, зная, что это он, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был голос не для переговоров. Это был голос Судного дня.

За забором хаос достиг апогея. Паника сменилась животным ужасом. Один из «черных», совсем молодой парень, выронил автомат и, натянув на лицо балаклаву, побежал вдоль стены, прикрывая голову руками, прямо на стволы наших ребят, выдвигавшихся из-за угла сарая. Его крик «НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!» был полон такой детской мольбы, что даже у меня в горле комок встал.

— ДЕВЯТЬ... ВОСЕМЬ... — грохотал голос Мора, неумолимый, как движение шестеренок в часовом механизме.

Ещё двое охранников, посовестливее, швырнули оружие в грязный снег и упали на колени, прижав ладони к затылку. Их лица в свете пожара были масками чистого страха.

Но были и другие. Из-за угла горящего дома выскочил коренастый тип в кепке. Он не сдавался. Он бежал, стреляя на ходу короткими очередями куда попало, ему было всё равно, и это отчаяние толкало его вперёд, надеясь вырваться из этого ада. Снайперская винтовка с крыши соседнего полуразрушенного дома хлопнула один раз, сухо. Бегущий мужчина споткнулся и растянулся на земле, больше не двигаясь. Святой. Вот ведь тоже, сука, бессмертный. И откуда взялся, хер проссышь.

Для полного набора только ещё Царя не хватало. — А ну мордой в снег! — тихим звериным рыком прошило воздух.

Ан нет… Хватало. И как жена отпустила, хер знает. Но вот он, туточки, оглядывает своим мертвым взглядом окрестности, как Терминатор в заставке. «I'll be back». — СЕМЬ... ШЕСТЬ... — а сверху метрономом продолжался отсчёт. Он давил, не оставляя места для раздумий.

В этот момент распахнулись ворота гаража, и на подъездную дорогу, снося хлипкие остатки железных ворот, вынесся тяжелый черный «Кайен». Он рванул с места так, что шины взвыли, выжигая резину об асфальт.

И в свете пылающего дома, в тонированном, но треснувшем от взрывной волны лобовом стекле, я увидел её. Всего на долю секунды. Бледное, перекошенное ужасом лицо. Большие, невероятные глаза, широко раскрытые. И повязку на лбу, под которой проступало темное пятно.

Стэф.

Мир сузился до этой машины, до этого лица. Весь ад вокруг — взрывы, стрельба, крики — превратился в гулкий фон.

Я не думал. Тело среагировало само. Рывок от забора — несколько резких размашистых движений через колючий кустарник — и я вылетел на дорогу прямо перед несущимся «Кайеном». Водитель, какой-то здоровяк в темных очках, на долю секунды замер, не ожидая идиота, выскакивающего под колеса. Этого мгновения хватило.

Я не стал стрелять по стеклу — там была она. Я присел и выстрелил в упор по переднему колесу. «Кольт» дёрнулся в руке, звук выстрела слился с общим грохотом. Шина с хлопком спустила, резина завертелась на ободе. «Кайен» резко повело влево, он чиркнул бортом по кирпичному столбу забора, посыпалась штукатурка, но машина, рыча двигателем, продолжила движение, теперь на трех колесах, высекая диском дождь колючих искр из-под переднего крыла.

Я уже бежал рядом, хватаясь за ручку задней двери. Заперто. Из открытого переднего пассажирского окна высунулся ствол. Я инстинктивно нырнул вниз, и очередь прошла над головой, оставив в воздухе запах пороха и звон в ушах. Откатываясь по асфальту, я выстрелил на звук. Раздался крик, ствол исчез.

«Кайен», теряя управление, нёсся по дороге, виляя. Его бросало от одной обочины к другой. В какой-то момент он подпрыгнул на кочке и слетел с дороги, вгрызаясь в заснеженное поле и понёсся к лесу. Пока на полном ходу не врезался в дерево, уже на краю лесополосы. Мне даже показалось, что я услышал стук двери.

Тишина наступила на пару секунд, оглушительная после грохота. Шаг. Ещё шаг, по асфальту, покрытому осколками и пеплом. Я двигался к машине, как лунатик, через слой дыма, который резал глаза. По полю. Увязая в снегу и грязи, падая и снова поднимаясь, не спуская с него глаз. Из-под смятого капота валил густой, маслянистый чёрный дым, клубящийся в морозном воздухе. Он застилал всё, но не мог скрыть её.

Она была там. За тем самым стеклом, которое потрескалось паутиной от взрывной волны. Не плакала. Не кричала. Она смотрела на меня. И улыбалась. Усталая, вся в крови, но — улыбалась. Губы её шевельнулись, я не слышал, но прочитал по ним: «Я знала».

В этом взгляде была вся вселенная. И прощание.

И в этот миг мир взорвался во второй раз.

Это был не звук извне. Он родился внутри машины. Глухой, сдавленный гул, как будто кто-то хлопнул дверью в преисподней. И за ним — грохот взрыва.

«Кайен» вздрогнул всем корпусом и… разлетелся. Его разорвало изнутри, как картонную игрушку. Боковые стёкла выгнулись наружу, покрылись миллионом новых трещин и в секунду разлетелись ледяным дождём. Из каждой щели, из-под каждой детали обшивки рванулись не языки, а целые реки огня — яростного, ослепительно-белого в сердцевине. Уничтожая всё, что ещё недавно было навороченной тачкой.

Грохот в ушах слился в один сплошной вой. Я видел, как на её лице в последний миг отразилась даже не боль, а... изумление. И свет. Огромный, поглощающий всё свет. Он заполнил салон, стёр её черты, превратил её силуэт в тень, а затем и тень растворил в своём всепожирающем сиянии.

А потом... потом уже не было машины. Был факел. Костёр такой чистоты и ярости, что даже снег вокруг него не таял, а испарялся с шипением. Стекло плавилось и стекало чёрными слезами. Металл скорчился, почернел, стал похож на обугленные кости какого-то доисторического зверя.

И эта... эта вещь на снегу. Рядом с почерневшим диском колеса. Обгоревшая, неестественно согнутая кисть. Женская. На тоненьком пальчике — кольцо. И в нём алмаз. Он был грязный, закопчённый. Но когда пляшущее пламя падало на него под правильным углом, он ловил отблеск и бросал его мне прямо в глаза. Ослепительный, холодный, насмешливый кроваво-красный блик. Он блестел. Нагло, цинично, отражая пляшущие языки пламени. Блестел, пока всё вокруг превращалось в пепел. И я, как заворожённый, смотрел на него, смотрел на то, что осталось. От неё. От моей вселенной. Искра в пепле.

Мой разум, вышколенный годами, пытался найти в этом ужасе логику: топливный бак, усилитель, заряд... Но... всё не то. Не то! Я уже понимал, что тачка была нашпигована взрывчаткой, чтобы в случае провала не осталось ничего. Ни одной ниточки. Ни одного шанса.

И сейчас я стоял и смотрел. И не верил. Не потому что не хотел. А потому что картинка перед глазами не складывалась в реальность. Это был слишком сильный спецэффект, слишком пафосный финал для нашей маленькой, грязной истории. Так не бывает. Так горят машины в боевиках. В жизни — обугленный остов, вонь, тишина. А здесь был спектакль. Жестокий, совершенный в своём уничтожении спектакль. И главную роль в нём только что сыграла она. Моя Стэфка.

Движения, как в замедленной съёмке.

— Её нужно достать… — шептали мои губы, когда разум уже отключался, не желая воспринимать эту боль. — Там же… Огонь. Она обожжётся…

— Соболь! СТОЯТЬ! — голос Кири пробился сквозь звон в ушах, как через вату. Он был далеким, нереальным.

Чьи-то сильные руки обхватили меня сзади, стали оттаскивать от жара. Я не сопротивлялся. Во мне не было сил даже на это. Я смотрел на костёр. На алмаз. На то, что было ею.

Горло болело. Я, наверное, кричал. Но звука не было. Только хрип, рвущийся из груди, — звук рвущихся внутренностей, звук ломающейся души.

— Да уволоките вы его отсюда, нахер! — рявкнул кто-то.

Голос Царя, холодный и жёсткий.

— Соболь, Соболь, твою мать! — железная хватка, из которой я снова вырываюсь, чувствуя боль в кулаке и слыша сдавленный мат за спиной.

Голос Киреева:

— Царь, сука, скрути его!

Руки держали крепче. Я попытался вырваться — одно резкое, бессмысленное движение. И в этой леденящей пустоте, прямо над ухом, щёлкнул звук. Чёткий, сухой, негромкий. Не похожий на грохот взрыва или треск автомата. Звук выстрела снайперской винтовки с большого расстояния.

Мозг, отключенный от чувств, но не от инстинктов, сработал быстрее мысли. Он зафиксировал: «Снайпер. Чужой. Цель — я».

Но тело уже не слушалось. Оно было парализовано горем и не желало подчиняться голосу такого же размытого разума.

И следующее, что я почувствовал, — не боль. Удар. Страшной, сокрушительной силы. Будто в спину врезался грузовик на полном ходу. Он выгнул меня дугой, оторвал от рук, державших меня, и швырнул вперёд, на колени, а затем — лицом в холодную, грязную землю.

Воздух вырвался из лёгких одним хриплым выдохом. Звон в ушах сменился оглушительным гулом. Я лежал, не в силах пошевелиться, щекой прижатый к мёрзлой земле. Вкус крови и грязи на губах.

Где-то рядом резкий крик Киреева, его голос, всегда такой уверенный, дрогнул от ярости:

— СНАЙПЕР! УКРЫТИЕ! Царь, тащи его! Тащи, блядь!

Над головой засвистели пули — ответный огонь наших. Снайпер стрелял откуда-то с дальней окраины, из темноты за пределами света пожаров.

Сильные руки снова впились в меня — Царь. Он тащил меня за воротник куртки, волоком, как мешок, к разбитому кирпичному фундаменту сарая. Каждый камень, каждая кочка били по телу, но это была не та боль. Это было ничто по сравнению с той чёрной дырой, что разверзлась в груди.

Спина горела, но не так, как должна была гореть от пули. Скорее, от страшного ушиба. Снайпер выстрелил, но не убил. Попал... куда? Бронежилет. Он взял на себя удар. Спасительная пластиковая пластина, вшитая в куртку, которую я почти никогда не снимал. Она спасла жизнь. Оставила внутри только тупую, разлитую боль и рваное дыхание, вырывающееся из горящих огнём лёгких.

Меня швырнули за укрытие. Царь, не глядя на меня, уже встал на колено, ведя прицельный огонь в сторону вспышек выстрелов вдалеке. Его лицо было каменным.

А я лежал, уставившись в потрескавшуюся штукатурку фундамента. В голове стучало, выбивая такт из двух фраз:

«Её нет».

«Меня не добили».

Первое — приговор. Второе — ошибка. Чья-то профессиональная, дурацкая ошибка. Снайпер стрелял по центру массы. Попал в бронежилет. Не рассчитал. Или... или не ставил задачу убить. Остановить. Вывести из игры.

Но я и так был выведен. Ещё до выстрела.

Какая разница? Тело цело. Дышит. Сердце бьётся. А внутри — выжженное поле. Мёртвая зона.

Я закрыл глаза, вжавшись в холодный грунт. Крики, стрельба, рёв огня — всё это плыло где-то далеко, за толстым слоем стекловаты, которой теперь была наполнена моя голова.

Они отстреливались. Брали снайпера. Заканчивали операцию.

А моя операция только что закончилась полным, тотальным провалом. И теперь предстояло самое трудное. Не умереть. Выжить. С этим. С пустотой. С тем, что этот алмаз на снегу будет сниться мне каждую ночь. И с пониманием, что тот выстрел в спину был не спасением.

Он был отсрочкой. Отсрочкой перед жизнью, в которой её больше никогда не будет.

Семь месяцев спустя.

Семь месяцев назад

Я молчала, вслушиваясь в его голос, он что-то спрашивал, я что-то отвечала, даже не замечая того, как по щекам катятся слёзы.

— Детка… Ты только не отключайся, нам нужно тебя вычислить.

А я, закрыв глаза, вела обратный отсчёт, уже видя, как мигает батарея. А потом чужой голос. Жёсткий, резкий. Снова вопросы и мои ответы кратко и по существу.

— Дай сюда! — снова голос Дана, и я зажимаю рот рукой, пытаясь удержать рвущиеся рыдания. — Стэф!

— Дан… — Господи, тяжело-то как, тем более, что мозгами я понимаю, они не успеют, что… Это, скорее всего, последний наш разговор, и нужно успеть сказать всё. Тихое пиликанье, ещё два, и наступит тишина. — Дан… Сейчас телефон сядет. Мне так страшно, и я… — Я застыла, почувствовав, как ребёнок толкнул меня изнутри. Сильно, настойчиво. Так, что я вздрогнула и застонала, выгибаясь в пояснице. — Он шевелится.

За дверями раздались приглушённые голоса, они возвращались. И возвращались, скорее всего, только за одним. — Дан… — голос сорвался и ушёл в хрип. — Они уже идут… Дан…

— Детка, ты только не делай глупостей! Слышишь? Мы скоро за тобой придём. Прошу себя, сиди на своей попке ровно. Стэф?

Но его голос уже через помехи, затихая.

Слёзы катились по щекам, я слышала, как открывается дверь, и подняла глаза, оглядывая Сидорчука-старшего, который стоял в двери. Его лицо побелело от ярости, зубы были сжаты, под кожей ходили желваки. Кадык нервно дёрнулся, сжав ладони в кулаки, он рванул в мою сторону, вытягивая руку.

— Я люблю тебя… Я так тебя люблю. Я… — прошептала я, но, кажется, уже в пустоту.

— Сука! — хриплый рык и движение ко мне.

Его рука. Она так медленно отводится в сторону, а потом так же медленно приближается к моему лицу. Взрыв слепящей боли и ожог расплавленным свинцом в пол-лица, снова удар. Губа лопается, щека полосуется изнутри о зубы, и рот наполняется кровью, я сплёвываю её, глядя в это лицо, нависающее надо мной, с ненавистью. Нет, страха нет. Уже ничего нет, потому что терять больше нечего.

— Маленькая тварь! Я отправлю тебя Зимину по кускам! Нужно было так и сделать с самого начала, но этому идиоту заходелось романтики! План был идеален. Втереться твоему отцу в доверие, а потом забрать тебя и начать открытый шантаж: жизнь его дочери в обмен на дневники его жены. Потом тебя бы всё равно убили, — он пожал плечами, ты слишком много знаешь, да и вообще… Следы нужно заметать, а твой отец после этого сам бы застрелился. — Он сгрёб на груди мою сорочку и подтянул меня к своему лицу. — Уж слишком он тебя любил, хотя так усиленно делал вид, что ненавидит. Ты с Галкой — одно лицо. А её он боготворил. Даже зная о том, что она самый лучший двойной агент современности. Но всё мои раззвездатые планы полетели в пизду из-за этого, — он сплюнул мне за спину, я еле успела отвернуться. — Всё всегда нужно контролировать самому, а уж делать тем более! Ну ничего, сейчас самое время вернуться к плану и покончить с тобой, как и планировалось, а последним он получит твоего щенка, которого я лично из тебя вырежу, дрянь!

Снова удар, голова, как мяч, отлетает в сторону и со всей силы ударяется в стену. Боль новой вспышкой разрывает голову, в глазах фейерверки белых искр, я ничего не слышу, кроме внутреннего гула, и уже ничего не чувствую. Ни боли в вывернутой руке, ни мучительной пульсации в, судя по всему, сломанных пальцах.

Вырвав телефон, мужчина отшвырнул его в угол. Он, пролетев через всю комнату, со всей силы ударился об стену, разлетаясь обломками по бетонному полу.

— Даже не надейся, сучка. — прошипел он, наклоняясь, обхватывая пальцами меня за подбородок. — Зря старалась! Ты всё равно тут сдохнешь, если не скажешь, где дневник твоей сучки-матери! И тогда… — он усмехнулся, — может быть, тогда я дам умереть тебе быстро, а не отдам Арсу. Поверь… Тогда ты будешь молить о смерти… Он любит таких цыпочек, любит очень сильно. Жаль, что они не любят то, что он с ними делает.

— Да пошёл ты, — собрав во рту слюну и кровь, я шумно втянула носом воздух и плюнула в это лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. — Иди ты знаешь куда, Капитан Блеквуд? На хер! Это я тебе чисто по-русски советую, — прошипела я с чувством глубокого удовольствия наблюдая, как слюна, смешанная с кровью, медленно стекает по его щекам и тягучими каплями капает с подбородка.

Следующий удар пришёлся не по лицу. Он был подлее. Всей мощью своего тела он всадил кулак мне в живот. В самое мягкое, самое беззащитное место. Мир на миг исчез в белой пелене боли. Воздух вырвался из лёгких с тихим, жалким всхлипом. Я сложилась пополам, всё перед глазами поплыло в красных брызгах. И внутри... внутри что-то ёкнуло. Страшно, пронзительно, чётко. Не боль. Движение. Отчаянный, испуганный толчок. Мой ребёнок. Он дёрнулся, будто пытаясь увернуться от этой грубой силы.

— Нет... — выдохнула я, и это было уже не слово, а стон, мольба, обращённая в никуда. На тупом инстинкте руки накрыли живот.

— «Нет»? — он взревел, схватил меня за волосы и с силой пригнул, прижав лицом к холодной, шершавой бетонной стене. Штукатурка впилась в кожу. — Ты сейчас будешь говорить «да» на всё! Где дневник? Кому ты звонила?!

Его пальцы, пахнущие табаком и дорогим лосьоном, впились в мою челюсть, выкручивая голову набок. Я видела в тёмном отражении окна своё лицо — разбитое, опухшее, с одним глазом, который уже заплывал. Чужое лицо.

— ГОВОРИ!

— Катись ты к чёрту! — сплёвывая кровянистую слюну, прохрипела я, чувствуя жгучую боль в ребрах на каждую попытку вдохнуть. — Наа… Хуй!

Удары посыпались один за другим, схватив за волосы, оттащил меня с кровати. Руки, ноги, стены. Мне казалось, он бил меня всем и обо всё. Я только стонала. Закрывая живот руками. Понимая, что лучше так, пока я не потеряю сознание. Только тогда у меня появится шанс спастись, только в этом случае. Потому что если он сейчас достанет ствол, медленно скосив заплывшие от кровоподтёков глаза, я взглянула на труп медсестры, завёрнутый в чёрный пакет. Если он достанет ствол… Я тут же лягу рядом с нею.

Дверь с грохотом открылась, шарахнувшись о стену, окончательно слетая с петель.

— Кэп! — я не могла рассмотреть человека, стоящего на пороге, всё, как сквозь толщу воды, размыто.

И только пульсирующая боль. Вот она была везде, бесконечная и оглушающая. Что-то текло по шее. Подняв дрожащую руку, провела до самого уха, понимая, что течёт из него, поднеся пальцы к лицу, тихо чертыхнулась. Кровь… Судя по всему, от удара головой о стену лопнула барабанная перепонка.

— Какого хера тебе надо? — свистящий голос прямо надо мной.

— Там… Вам нужно это увидеть. На краю посёлка появился вертолёт, и разведчик доложил, что с шоссе на Дмитровку свернуло пять машин.

— Да твою душу мать! — он обернулся и наклонился к моему лицу. — Ты сдохнешь тут, сучка. Сдохнешь так же, как и твоя мать. — Капли слюны летели на лицо. — А ведь мы хотели по-хорошему. Твоему отцу нужно было только отдать нам древник и шахты, и мы бы тебя отсюда увезли и никому не дали в обиду… Но… Правила игры изменились.

— А что так? — прохрипела я, отползая к стене, подтягивая колени и запрокидывая голову, ухмыляясь, глядя на него снизу вверх.

И тут я увидела, как его глаза блеснули. И в них не было триумфа. Не-е-ет, это был страх. Ужас загнанного зверя. Сквозь вату боли и гула я услышала звук работы винтов вертолёта.

Боль стала разливалась по телу густой, вязкой, пульсирующей смолой, уже выключая сознание. Даже сидеть больше не было сил, я заваливалась на бок, жар щеки холодил лёд серого бетонного пола. В глазах темнело, но где-то в самой глубине, под слоями этой агонии, тлела одна, раскалённая докрасна мысль: «Он придёт. Он убьёт тебя за это. И я буду смотреть. Я буду смеяться».

И я засмеялась. Лёжа в пыли, в крови, под градом ударов, я издала тихий, срывающийся, глухой смешок.

— Ты... боишься, — выдавила я сквозь сжатые, окровавленные губы. — Боишься его. Боишься правды. И ты уже проиграл.

Его глаза, налитые кровью, расширились. Не от злобы. От щемящего, животного страха, который прорвался сквозь ярость. Он замер, кадык нервно дёрнулся. Даже сквозь кровавые разводы я увидела, как он побледнел, услышав то, что услышала и я.

Снаружи. Глухой, сокрушительный удар. Не выстрел. Что-то тяжёлое, врезающееся. Потом — крики. Не его людей. Чужие. Чёткие, отрывистые команды. И автоматные очереди. Короткие, по три — четыре выстрела. Профессиональные. Без паники.

Штурм. Они здесь.

Лицо Сидорчука обвисло. Злоба сменилась паникой, паника — остервенением загнанного зверя. Он подскочил к окну, вглядываясь в зимние сумерки, медленно переползающие в ночь, тихо матерясь, сжимая ладони в кулаки.

— Свен! — коротко, выстрелом крикнул он. — Убери здесь всё. Ничего не должно нас связывать с этим местом. Всё в Рендж! Тело в машину, и эту сучку тащи туда же. В случае чего используем её как щит или будем торговаться. Я не хочу сдохнуть в этой проклятой стране. Нужно, чтобы приготовили борт! Взлёт через сорок минут с частного аэродрома. Звони, сукин сын!

Удар кулаков по подоконнику, развернувшись, он подошёл к сейфу в углу, к пистолету, лежавшему на столе.

Я осталась лежать на полу, прижав ладонь к огненным полосам на животе, прислушиваясь к нарастающему хаосу за дверью. Каждый вдох обжигал рёбра. Каждый удар сердца отдавался в разбитом лице и в онемевшем теле тупой болью. Но на моих губах, сквозь кровь и слюну, дрожала улыбка. Кривая, безумная, но — улыбка.

Он обещал, что придёт.

Он сдержал слово. Как всегда.

Грубая рука в моих волосах.

— Давай, сучка… Давай! — хлопок по разбитой щеке.

Я попыталась открыть глаза. Застонала, медленно поднимаясь с пола, обхватывая ладонями руку, тянущую меня за волосы вверх. Гулкий коридор. Как я переставляла ноги, я не представляю. Спощное марево огненного ада боли, которая буквально полосовала всё тело, стреляя вырубающими сознание вспышками. Пока меня не засунули в машину. Почему-то «Кайен», хотя я ясно слышала, что «Ровер», но думать уже было некогда, откинувшись на сидение, я завалилась на огромный черный мешок, который тут же разошёлся, и из него вывалилась женская рука с кольцом на мизинце… Странно… Почему мне кажется, что я знаю это кольцо… Почему? И тьма… Пеленой сначала вроде даже звуки и чёткими вспышками световые пятна, но потом… глухо. Пустота ледяная и звенящая.

Снова удар, снова боль, вырывающая меня из спасительного забытья.

— А ну давай на хер отсюда. Ты мне ещё нужна, дрянь. Я ещё с тобой не закончил.

Меня выволакивают из салона, не удержавшись на ногах, я падаю лицом в снег, дикий крик боли разрывает грудную клетку, шарахая мучительными волнами снова и снова. Рёбра, судя по всему, были сломаны.

— А ну вставай! — рывок вверх, и я медленно поднимаюсь. Всё тело трясёт мелкой дрожью, я сейчас упаду и больше уже не встану, а за спиной нарастает гул, словно я стою на рельсах, а прямо на меня летит товарный состав.

— Твою мать, сууука! — крик, дикий нечеловеческий, который тут же перекрывается грохотом и жаром такой силы, что я почувствовала запах своих же палёных волос.

А потом что-то ударило меня в спину. Ударило так, что меня оторвало от земли, подбрасывая вверх. В спину тут же впивается боль, мир мелькает и кружится в бешеной каруселе, а я лечу. Лечу.

Лечу…

Пока со всей дури не шарахаюсь обо что-то головой, и мир гаснет, гаснет уже, наверное, навсегда. Бездарно и пошло.

Главное, что я успела ему сказать. Жаль, что всё закончилось вот так... За секунду до нашей любви. А мать…. А мать, всё-таки, из меня бы получилась херовая, так что так, наверно, даже лучше.

Наверно.

Прости, малышка… Но не в этот раз и не со мной.

Боль…

Боль бывает разная. Острая и тупая, разлитая и точечная, постоянная и с периодичностью, с криком и стоном. Моя боль была бесконечной и молчаливой. Я ничего не чувствовала, кроме неё. Всё тело простреливало ею на каждое движение, даже на каждую мысль.

А ещё холод…

Я не просто замёрзла, мне казалось, что я превратилась просто в кусок льда. А в низу живота и внутренняя поверхность бёдер, всё было покрыто ледяной коркой, потому что я, кажется, описалась, пока находилась в глухой несознанке. Но самое главное, что я была жива. Хотя... Тихонько постанывая, шевельнула рукой, вывернутой под каким-то неестественным углом. И приглушённо вскрикнула. Плечо было выбито.

Чёрт… Я пошевелила пальцами другой руки. Тоже, конечно, не айс, но тут, кажется, дела были получше. Медленно сместила руку к животу, накрывая его ладошкой, и прислушалась. Уверенный толчок изнутри я ощутила сразу же. Слава богу. Слёзы облегчения покатились по моим щекам. Кончики пальцев онемели, я их почти не чувствовала. Медленно открыв глаза, уставилась в непроглядно-чёрное небо, сначала даже не понимая, или это ночь, или я ослепла…

Я…

А вообще… Кто я такая? Липкая волна ужаса окатила меня с ног до головы и мгновенно отступила, снова сменяясь болью.

Я не помнила ничего. Белый лист. Причём я знала, что сейчас зима, знала, что я человек, что я прячусь и что меня ищут, даже знала, что беременна, но... На этом всё. Хотя нет... Какие-то обрывки и мозаичные знания были: земля круглая, живу в России, правда, хер пойми в каком году, но главное — ЖИВУ! Всё, точка. Мне это пока было и так охрененно много.

Медленно, осторожно подтянув колени к груди, перевернулась на бок, закусывая губы, чтобы не закричать, и села, прислонившись спиной к толстому кряжистому стволу. Я вглядывалась в тёмные тени, вслушивалась в ночь. Тусклый лунный свет падал на землю, заставляя её светиться серебристым, льдистым светом. Ударил мороз, и грязь покрылась ледяной коркой. Каждый звук в этом прозрачном воздухе усиливался в разы и разносился по лесу. Я, судя по всему, сидела в глубоком овраге, куда скатилась перед тем, как потерять сознание. И было понятно, что нужно выбираться, пока я тут окончательно не замёрзла, и так же было ясно, что сделать это будет крайне проблематично, потому что я не знала, где я, как далеко от населённого пункта нахожусь, а самое главное… Ищут ли меня. И если да, то кто?

Нужно было подумать. Совсем немного, но всё же.

В темноте, под чёрным, беззвёздным пологом, звуки обретали чудовищную чёткость. Каждый хруст ветки под ногой отдавался в висках ударом молотка. Каждый шорох замёрзшей, но ещё не облетевшей листвы заставлял сердце замирать, а потом биться с бешеной силой, гоняя по жилам ледяную кровь.

Голоса. Они появились внезапно, из ниоткуда. И сразу гулким эхом разнеслись по лесу. Их было несколько. Мужские. Низкие, отрывистые. Не разговор — перекличка. Слов я не разбирала, только интонации: напряжённые, сосредоточенные. Они ходили. Не спеша, методично. Прочёсывали территорию. И с каждым шагом, с каждым новым голосом, сближающимся с другим, петля сжималась.

Они ищут.

Кто «они»? Кого? Меня?

Паника, холодная и липкая, поднялась от низа живота, сдавила горло. Я зажмурилась, пытаясь хоть что-то вытащить из пустоты, которая разверзлась в моей голове чёрной дырой. Имя. Хоть имя. Но вместо него вспыхивали лишь обрывки: запах гари, выстрелы, рёв мотора, чей-то хриплый крик «Стой!», и… и всепоглощающая, белая от боли вспышка, за которой наступила темнота. Всё. Точка.

Боль. Она была моим единственным компасом. Она говорила: ты жива. Она же кричала: беги.

Но куда? Ноги не слушались. Тело, избитое, замёрзшее, было тяжёлым, деревянным, оно не желало меня слушаться от слова совсем. Было такое чувство, что я живая марионетка, с перерезанными нитями. И я понимаю, что нужно двигаться, но не могу... Нет этих ниточек, которые меня смогут поднять. Я попыталась приподняться на локте — пронзительная боль в вывернутом плече заставила меня снова рухнуть на сырую землю, глухо застонав.

Звуки замерли. На мгновение воцарилась звенящая тишина. Они услышали.

— Тут! — голос прозвучал гораздо ближе. Правее. Всего в каких-то десяти метрах.

Адреналин ударил в кровь, горький и острый. Инстинкт, древний и поднимающийся из самого подсознания, отточенный тысячелетней борьбой всего живого за свою жизнь и за жизнь своего детёныша, пересилил боль. Я не побежала. Я поползла. Отталкиваясь локтем и коленями, волоча непослушную, онемевшую половину тела, впиваясь пальцами в замёрзший, ломающийся мох и корни. Каждое движение было пыткой. Каждый шорох, который я производила, казался мне оглушительным грохотом.

Свет. Впереди, сквозь частокол стволов, мелькнул жёлтый, неровный свет. Фонарь. Он выхватывал из тьмы стволы деревьев, кусты, блестящие от влаги. Он шарил, выискивая.

— Вижу следы! — крикнул другой голос, уже слева.

Они смыкались. Я замерла, прижавшись к основанию огромной ели, увязнув в холодной хвое. Затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат на другом конце леса. Внизу живота снова ёкнуло — не боль, а резкий, требовательный толчок. Держись, — будто говорил он. За нас двоих.

Свет фонаря скользнул по земле в метре от моих ног, осветив глубокий след от моего тела. Он задержался. Потом медленно пополз в мою сторону.

Я вжалась в землю, закрыв глаза, как будто это могло меня спасти. Мысли метались, ударяясь о стены пустоты. Кто я? Что я им сделала? Почему они хотят меня найти?

Шаги приблизились. Хрустнула ветка прямо над моей головой. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот, смешиваясь с болью от ремня.

И вдруг — резкий, оглушительный треск где-то далеко впереди. Как будто кто-то наступил на огромную сухую ветку. Свет фонаря дёрнулся, оторвался от земли и устремился в ту сторону.

— Там! — рявкнул кто-то. Шаги зашуршали, удаляясь.

Я не дышала, пока звуки не затихли вдали. Они ушли. По ложному следу. В другую сторону.

У меня не было времени на облегчение. У меня не было времени вообще. Я снова поползла, уже не разбирая направления, только прочь от света, прочь от голосов. В голове, сквозь боль и панику, пробивалась одна-единственная, ясная мысль: я не могу помнить, кто я. Но я помню, что боюсь. Что за мной охотятся. И что во мне есть кто-то ещё, кто зависит от каждого моего движения, от каждого моего вздоха.

И этого пока что было достаточно, чтобы ползти. Чтобы выжить. Чтобы бороться до конца.

А для этого нужно двигаться вперёд, не останавливаясь ни на секунду.

Сколько я ползла, даже не знаю. Но под конец я не чувствовала уже ничего… Вообще, было такое ощущение полного отупения. Когда ты даже уже не понимаешь: наяву всё это или нет. Двигаешься вперед или стоишь на месте. Реальность и нереальность переплетаются в такой плотный комок, что грань между ними стирается. Совсем.

Боли уже не было. Вернее, она была, но растворилась в густом тумане, затянувшем сознание. Каждая кость, каждый мускул кричали о своём, но эти крики доходили до меня как бы через толстое стекло. Главным стало одно: двигаться вперёд, пока хватит сил!

Я выползла на просеку, оставляя за собой тёмную борозду на инее. Руки, ободранные о корни и камни, больше не чувствовали холода. Они просто механически цеплялись за землю, подтягивая вперёд неподъёмное тело.

Три тёмных силуэта. Два — почти развалины, с провалившимися крышами, зияющими чёрными глазницами окон. Но третий… В нём горел свет. Тусклый, маслянистый, дрожащий — может, керосиновая лампа или слабая лампочка на дизель-генераторе. Неважно. Это был маяк. Признак того, что где-то рядом есть тепло.

Жёлтый квадрат в черноте. Окно. Жизнь.

И, возможно, люди.

«Возможно» — самое страшное слово в моей ситуации. Это могли быть они. Те, кто ищет. Это мог быть просто старик-отшельник, который не поймёт, что со мной, или испугается. Но выбора не было. Лес, холод и те, кто рыскал в темноте с фонарями, оставляли только один путь — к этому жёлтому квадрату.

Я подползла ближе, прячась в тени полуразрушенного сарая. Домик был маленьким, бревенчатым, с покосившейся трубой. Сквозь заиндевевшее стекло видно было движение. Чья-то тень мелькнула внутри. Не резко, не по-военному. Медленно, как бывает у уставших или пожилых людей.

Собрать последние силы. Подняться. Постучать. Или… Или просто рухнуть на порог, и пусть решают мою судьбу сами. Мой разум, лишённый памяти, работал на чистом инстинкте. Инстинкт говорил: иди к свету.

Я сделала последний рывок, подтянувшись за скользкое бревно стены. Ноги подкосились, и я грузно осела у самой двери, прислонившись спиной к холодным доскам. Из груди вырвался не то стон, не то вздох.

За дверью наступила тишина. Тень внутри замерла. Они услышали.

Потом — скрип половиц. Тяжёлые, шаркающие шаги. Щелчок засова.

Дверь открылась не сразу, а настороженно, на цепочку. В проёме приоткрытой створки показалось лицо — морщинистое, обветренное, с мутными, но внимательными глазами. Мужчина… Уже далеко за… Седые волосы, убранные назад, закрывающие серебристыми прядями проплешины, беззубый рот, ввалившиеся щёки, покрытые такой же серебристой щетиной. Он всматривался в темноту, потом наклонил голову и посмотрел на меня, сжатую в комок у его ног.

— Батюшки… — хрипло выдохнул он, и цепочка загремела. Дверь распахнулась шире, хлынувшая волна тепла и запаха печки, варёной картошки и теплого хлеба обожгла моё ледяное лицо. — Мать честная, и откуда же ты тут взялась, деточка? — он снова поднял голову, вглядываясь в ночь. — И ведь на столько верст рядом ни души! Как выжила-то в лесу?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вылетел лишь булькающий хрип, раздирающий грудь. Я подняла на него глаза, полные немой мольбы и животного страха. Положив грязную, всю израненную, покрытую кровавой коркой руку на свой живот, просто закрыла глаза и запрокинула голову, прислоняясь затылком к стене. Всё… Мне уже всё равно. Тело, достигнув финишной черты, просто отключалось, опуская тумблер за тумблером. С тихими щелчками: щёлк, щёлк, щёлк…

Я уже почти теряла сознание, когда почувствовала, как его совершенно не старческие руки подхватили меня подмышки, поднимая, затягивая внутрь дома.

— Давай, девонька, иди сюда, замерзаешь же совсем, — тихий, чуть дребезжащий голос у самого уха. Он не испугался грязи, крови, моего дикого вида. Он тянул меня в тепло, через порог, в крохотную, заставленную старой мебелью и завешанную старыми, побитыми молью красными коврами комнату. — Лидка! — крикнул он куда-то вглубь дома. — Горячей воды давай, и одеяло! И самовар! Ставь самовар! Ох… Беда-то какая…

Я оказалась на скрипящей кровати, застланной грубым, но чистым покрывалом. Тепло обволакивало, от него ломило замёрзшие кости. Старуха, такая же морщинистая и тихая, появилась с тазом и тряпкой. Их движения были неторопливыми, но уверенными. Они промывали ссадины, мазали пальцы, которые ломило так, что стало понятно, я всё-таки их отморозила, обтирали меня уксусом, разведённым со спиртом, даже влили в меня что-то такое, что мне показалось, что мои глаза сейчас не просто вылезут из орбит, они тупо лопнут. Изнутри так пахнуло жаром, что я в секунду вспотела, как мышь. Пот тёк с меня, тут же впитываясь в простыни, которые мгновенно меняли.

Кружка горячего чая с лимоном и имбирём и одуряюще пахнущее варенье. Малиновое!

И я уже уплываю, влитый в меня спирт и горячий чай сделали своё дело — отключили меня полностью.

Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на потолок, уже расплывающийся, теряющий чёткость, по которому ползали тени от керосинки. Безопасность. Временная, хрупкая, но — безопасность. И в этом тепле, под их заботливыми руками, пустота в голове начала заполняться не памятью, а чем-то другим. Чувством, что я не одна. Что где-то там, в том лесу, меня ищут не только враги. Что кто-то, чьё лицо я не могу вспомнить, но чьё имя отзывается глухой болью в груди, уже рвётся сюда, ломая все преграды.

И пока он идёт, мне нужно просто держаться. Для себя. Для того, кто толкается внутри, требуя жизни. Для того старика, что сейчас греет на печке молоко, глядя на меня с тихой, старческой грустью.

Я закрыла глаза. Впервые за много часов — не от боли, а от усталости. И впервые подумала не «кто я?», а «я есть». И этого, пожалуй, пока было достаточно.

Я уснула так быстро, что даже сама этого не поняла. Сон — сплошная череда незнакомых лиц, образов, названий, имён, которые я знала, но не понимала. Кто все эти люди? Безумный калейдоскоп. Без смысла. Я металась по кровати всю ночь, путаясь в простынях. Зарываясь в подушку, понимая только одно: мне нужно бежать. Бежать, пока хватит сил, пока меня не убили, или пока он не найдёт меня. Но кто такой этот он, я не знала. Уже ближе к утру я открыла глаза со стоном, понимая, что горю.

— Ох ты ж, деточка… — Прохладная мягкая ладонь легла на лоб. — Да у тебя лихорадка! Лииида!

Я оглядывала комнату плавающим взглядом, ничего не помня, но вспоминая, я сама пришла сюда, убегая от преследователей. И меня тут накормили, напоили и… спать уложили. Весь вечер и полночи в домике горела керосинка, а значит, электричесва нет… Нет электричесва, значит, и с сотовой связью швах, и никто сюда не придёт. Никто меня здесь искать не будет, потому что это самое «здесь» непонятно вообще где находится, хотелось бы верить, что я, пока ползала по лесу, хоть в пределах Российской Федерации осталась, а не добралась, к примеру, до Шпицбергена.

Странно…

Память — очень странная штука. Вот сейчас я пыталась вспомнить хоть что-то, но ничего, кроме головной боли не получалось, зато какие-то глупости, типа Шпицбергена, так это, пожалуйста, за милую душу, словно от этого зависела моя жизнь. Ох ты ж, ё моё! Тошнота накатила внезапно. Выпучив глаза, я завертела головой.

— Сейчас, деточка… Давай сюда!

В моих руках тут же появилось помятое, старое, но чистое ведро. Меня вывернуло до боли в желудке. И ещё раз.

Откинувшись на подушки, я тупо пялилась в потолок, хватая воздух открытым ртом.

— Лидка! Да где ты, колода старая? — Крик над самым ухом, и я поморщилась от тут же взорвавшей мозг головной боли.

— Да иду я, иду! В курятник ходила. Яиц собрала! Чего горлопанишь?

— Деваха проснулась, выворачивает её, где отвар маковый? И ивовой коры завари. Жар у неё.

— Так я сейчас быстро крутанусь, вот, держи пока маковуху.

Знакомый с детства запах булочек с маком шарахнул в нос. Чуть сладковатый, дурманящий. Первый глоток тут же принёс онемение, отключающее боль.

Всё стало густым и тягучим, как патока. Чуть горьковатая сладость отвара прилипла к нёбу, к зубам, но странным образом не вызывала отторжения. Она обволакивала, успокаивала жар, который пылал под кожей. Боль в теле, острые осколки воспоминаний, ледяной страх — всё это медленно тонуло в этой тёплой волне. Я сделала последний глоток, и мир поплыл.

Голос старика доносился сквозь вату:

— Как звать-то тебя, дитятко?

Как звать? Мне было и самой это интересно, но сейчас думать об этом — это всё равно что бегать за кузнечиками со связанными ногами.

Язык стал непослушным, тяжёлым. Я попыталась собрать буквы, но они рассыпались, как песок. Вместо ответа из горла вырвался тихий, блаженный вздох, и губы сами растянулись в сонной, беззаботной улыбке. Мне было так легко. Словно вся боль, страх и отчаяние внезапно исчезли, их как и не было. И та пустота, что была сейчас внутри меня, приносила скорее облегчение, а не тревогу.

— Ну ладно, — услышала я его старческое, хриплое бормотание где-то над своей головой. — Будешь пока Машкой. Потом разберёмся.

Как только он произнёс имя Машка, на кровать тут же прыгнула огромная кошка. Я таких, наверно, никогда не видела. Она была многоцветная, словно сшитая из разных кусков меха: чёрных, рыжих, белых, палевых, полосатых, серых, персиковых…

Она самым нахальным образом ткнулась мокрым носом мне в ухо, лизнула шершавым языком щёку, залезла на мой живот, намяла его лапами, свернулась клубком, закрыла глаза и… заурчала, как трактор.

Потом… Потом было что-то про метель. Про то, что «ни зги не видно» и из дома не выйти. Про оборванные провода и районную поликлинику за двадцать вёрст. Слова доносились обрывками, теряя смысл. «Отрезаны от мира»… «Сучьи дети»…

Я пыталась удержаться за эту нить его голоса, но тщетно… Она ускользала, становилась всё тише. Сознание уплывало в приятную, тёмную пучину. Мне поднесли кружку снова — что-то другое, ещё более горькое, пахнущее корой и лесом. Я инстинктивно отклонила голову, но твёрдая, шершавая ладонь легла на мой затылок мягко, но неумолимо.

— Пей, пей, — проговорил его голос уже без вопроса, с тихой, отеческой настойчивостью. — Ива-матушка жар собьёт. Не мёд она, однако, но и ты не сахарок.

Сознание уплывало, унося с собой остроту боли и липкий страх. Горький отвар ивовой коры стекал по горлу, обволакивая жар изнутри прохладой. Я сдалась, обмякнув на подушках, и мир заструился, стал мягким и невесомым.

Голос старика, Афанасия, бубнил где-то рядом, уже не столько для меня, сколько для самого себя, для тишины, нарушаемой только завыванием ветра в трубе.

— Метель-то, метель метёт, матушка… — вздохнул он, поправляя одеяло у моего подбородка. — Замело всё начисто. До райцентра у нас тут вёрст двадцать по лесной дороге. Да в такую круговерть… Самолёт не пролетит, зверь из берлоги не высунется. Самоубийство одно.

Он присел на табурет рядом, скрипя суставами. В его руках появилась кривая самокрутка, запах дешёвого табака смешался с ароматом сушёных трав.

— Не выберешься теперь, не выберешься, покуда ворогуша не стихнет. Так что, девка, не крутись, не канителься. Ты у нас в безопасности. Место это… Урочище. На картах старых, может, и значится ещё где, да и то… Вряд ли. Давно люди тут жили. Теперь — никому не ведомое место это. Кто знал — те либо померли, либо в город подались. Остались мы со старухой да дядька Федул, на отшибе. Он… — старик махнул рукой. — Ему уже всё равно. Оглашенный. Ослеп, оглох. Мир для него — тишина да темнота. Ещё в прошлом месяце, как медведь, в спячку впал. Теперь ток к марту, глядишь, из дома и выберется. Моя старуха раз в неделю на дорогу выходит, смотрит. Чтобы дым из печки шёл, и всё. Так что не побеспокоит.

Он затянулся, выпустив струйку дыма в слабый свет керосиновой лампы.

— Последние, кто тут жили, — семья Михеевых — ещё года как три назад в город подались. Дети, считай, их и увезли. Неудобно им, вишь, ездить сюда. Барчуки! Да и бог с ними. А нам… — он обвёл рукой маленькую, бедную горницу. — А нам и некуда. Да и не шибко надо. Сын наш… — голос его на миг дрогнул, стал тише. — Сын наш тут, на нашем же погосте, лежит. С войны не вернулся. Грозный. И внучок… — он замолчал надолго, и только треск поленьев в печи нарушал тишину. — Внучок рядом. Нелепая смерть, ушёл на рыбалку, поскользнулся, да упал в ручей… Вот и всё.

Он посмотрел на меня, но видел, кажется, кого-то другого.

— Так что не дело это — старое дерево с насиженного места таскать. Корни-то глубоко ушли. И соки все тут, в этой земле. И память.

В его словах не было жалости к себе. Была простая, выстраданная правда. Они были частью этого места, как эти стены, как старый лес за окном. И я, случайно занесённая сюда бурей, стала на время их заботой. Ещё одним корнем, который нужно укрыть от непогоды.

— Так что спи, Машка, — сказал он уже ласково, по-дедовски. — Выспись. Жар спадёт. Метель утихнет. А там… там видно будет. Дорогу к себе всегда найдёшь, коль она тебе надобна.

Его слова тонули в нарастающем гуле ветра и в сладкой, травяной дремоте, что охватывала меня. Страх, погоня, пустота в памяти — всё это отодвинулось, стало чем-то далёким и неважным. Здесь, в этой избушке, затерянной в метели и в забытье, был покой. Хрупкий, временный, но настоящий.

Странно то, что мне тут было хорошо и спокойно. Спокойно так, как, наверно, никогда и не было. Я как путник, который куда-то бежал, бежал, пока не упал где-то за финишной чертой, найдя свой привал, свою тихую гавань.

Колючие вязанные носки приятно кусали пятки, разгоняя по всему телу мягкое тепло. Из носа текло, и я постоянно им шмыгала. В животе шла своя жизнь, так вообще по ходу мебель двигали, и я периодически морщилась.

Мир медленно. Но верно растворялся вокруг меня акварелью.

И последнее, что я услышала, прежде чем сон окончательно забрал меня, был тихий стук — это баба Лида поставила на стол чугунок с парящей картошкой. И бормотание Афанасия:

— И ребёночка твоего погреть надо… Обоих греть надо. Давай, Машка, делай свою работу… Выживете. Обязательно выживете.

И в этой простой, понятной и такой правильной бытовой круговерти было больше силы и надежды, чем во всех моих отрывочных, испуганных мыслях. Я отпустила себя, позволив тёплой, горькой, успокаивающей тьме унести меня прочь.

И две недели в угаре. Температура то поднималась, то опускалась. Я уже пропиталась ивовой корой так, что даже пот был горький. И это не считая барсучьего жира, который покрывал меня толстым слоем, выбивая из лёгких всё тяжёлыми зелёными сгустками. От кашля болело всё тело, ныла каждая мышца.

Дед Афанасий несколько раз пытался выйти в лес, прочищая дорогу до просеки, но тщетно, всё заметало тут же. Видимость была нулевая.

— Нет… — Потянул он, открывая дверь и вваливаясь в избу, садясь на скамейку и стягивая валенки. — Не вариант… Пока вьюга не закончится, гиблое это дело. Да и потом… пару дней нужно подождать, пока снег ляжет. И там уже думать, как до райцентра добираться: на лыжах али на снегоступах.

Он покачал головой.

— Ох, беда-то какая… — Запричитала бабка Лида, поджимая губы и качая головой. — А коли не справимся мы? Девка-то тяжёлая, если что не так пойдёт?

— Не мели дурного! — Рявкнул старик, сбивая с тулупа снег и вешая его на гвоздь. — Она молодая, здоровая. Срок ещё не такой и большой. Чай, за месяц не разродится, а там… — Он подошёл к железному сундуку и достал из него бутыль мутного самогона, выгружая его на стол. — А там я и Кузьмича приведу. Он её осмотрит. Ты чё, мать, сама не рожала или роды не принимала? Что там не так-то пойти может? Откуда занесло, оттуда и выйдет. Делов-то!

И ведь как в воду глядел. В аккурат через месяц дверь открылась, и на пороге появился дородный мужик с окладистой бородой. Оглядев избу зелёными глазами, он гулко хмыкнул.

— Ну, Архиповна, показывая свою находку. Какую приблуду из леса примело?

Он скинул огромную волчью шубу, и я охнула, вжимаясь в кровать. Вы видели когда-нибудь снежного человека? Я нет… Вот до этого самого времени. Он заполнил собой всё пространство маленькой комнаты. Ему пришлось даже вжать голову в плечи, так как он реально не помещался, упираясь макушкой в потолок.

— Ну? — Он пододвинул ногой табурет и плюхнулся на него, тот тоскливо затрещал. — И кто тут у нас?

— Маша… — Пискнула я, садясь на кровати и подтягивая колени к груди.

— Митрич, — Он обернулся. — А чего ты мне говорил, что у неё память отшибло? Вот как бодро на мой вопрос ответила.

— Быстрый ты, Кузьмич, как я посмотрю. — Усмехнулся дед, разжигая самовар. — С твоей бы скоростью токма вшей ловить. Ты чё другое у неё спроси. Про Машку это она хорошо выучила.

А дальше вопросы, на которые у меня не было ответы. Я, стоящая в чём мать родила, обхватившая себя руками. Когда он выслушивал и выстукивал мои легкие, а потом… Стыдоба… Лежала с раздвинутыми ногами, пока он меня осматривал, копошась между ног, надавливая на живот.

— Ну что, Снегурочка… — Он смахнул с рук воду и взял с крючка полотенце, вытирая огромные лапищи… — Скажу я вам, барышня, что здоровьем бог вас не обидел. На сегодняшний день мне, по большому счёту, и придраться не к чему. — Он сел и достал из медицинского чемоданчика бланк медицинской карты. — Дыхание жестковатое, да тонус матки чуть повышен. А всё остальное… токма вопросы к вашей памяти. Мне вас пока девать некуда. Вы до райцентра не дойдёте, машина до вас не доберётся по бездорожью. Дорога-то тут одна, да по ней только летом можно проехать. А сейчас… — Он махнул рукой. — Тухлое дело. Всё, что на колёсах встанет намертво. Места тут такие, что самое то прятаться да убегать, так что… Вот только я и буду забегать к вам раз в две недели, пока дороги не прочитсят. — Он стал что-то писать, я, вытянув шею, пыпалась разобрать его каракули, но… Пффф…. Шифр, который и сам чёрт не разберёт. — Митрич! — Крикнул он, оборачиваясь к двери, которая тут же скрипнула.

— Вы закончили? — Откашлявшись, спросил дед.

— Да, заходи… — Он поднял на него глаза. — Я не понял, что у вас с электричеством? Так и не сделали, ироды?

— Неет, — Дед вошёл и прошаркал к печке. — Да и кто сейчас делать что будет по такой погоде, теперь только весной, как снег сойдёт.

— Вот ведь суки! — Он шарахнул кулаком по столу, и дом вздрогнул. — Ничего, я на следующей неделе в администрацию поеду, так натяну их по самые гланды! Деньги были выделены. Где свет? Где, я вас спрашиваю?

— Да не кипятись ты, Кузьмич, кабы не Машка, так нам и без надобности. — Махнул рукой дед, ставя на стол чай и вазочку с земляничным вареньем.

— Ты не скажи… Совсем заворовались, стыд потеряли уже! Я там тебе канистру бензина притащил для генератора. На несколько дней хватит, а там ещё принесу. Заодно и телефон вашей Маше выправлю. Не айфон, конечно, но чтобы позвонить, вдруг вспомнит что, самое то.

Его слова, да богу в уши, так как добрался он до нас в аккурат через полтора месяца, в тот самый момент, когда я стояла посреди комнаты и хватала ртом воздух, с ужасом глядя на то, как по ногам течёт прозрачная жидкость, а меня скручивает узлом от дикой боли в животе. И в этой агонии из ужаса и боли я, обхватив себя руками, вдруг закричала:

— Дан!

— Кузьмич! — перепуганный голос деда. — Матерь божья, делать-то что будем?

Он нервно жевал губы, суетливо переставляя миски на печке, боясь даже оглядываться.

— Митрич, — гулкий голос, от которого стены дрожали. — Шёл бы ты отсюда. Толку с тебя, как с козла молока, ток давление мне сейчас поднимешь, а вот бабку свою позови, она для меня сейчас лучшая подмога, а пока ты здесь, ведро воды на огонь поставь, да бутыль первача своего достань.

Я стояла и корчилась от боли, которая то скручивала тело в бараний рог, то отпускала.

— Ооо... - заныла я в очередной раз, вцепившись в стол побелевшими пальцами.

— Сколько по промежутку? — поднял бровь Кузьмич, закатывая рукава рубахи выше локтей и опуская руки в горячую воду, намыливая их душистым мылом.

— Чего? — выдохнула я, даже не въезжая в то, о чём он меня спрашивал.

— Время засекай между схватками, как только меньше десяти секунд будет, начнем рожать. — улыбнулся он, кивая бабке Лиде, которая появилась в дверях. — Архиповна, давай воду готовь, пеленки, ножницы. Хотя, что я тебе говорю, сама всё знаешь. У нас времени... - он глянул на меня. — Сколько?

— Пять минут. — послушно пропыхтела я, выгибаясь в пояснице, смахивая со лба прилипшие пряди.

— Минут сорок.

— Сейчас, Василий Кузьмич, я мигом, — улыбнулась ба. — У меня уж всё как неделю готово. Думала, не успеешь прийти, да самой придётся.

— И что? — Он хохотнул. — Ты у нас акушерка от бога.

— Ой, не мели дурного... Когда это было-то? Лет двадцать назад последнего приняла.

— Опыт да талант не пропьёшь., и за печкой не спрячешь. — Отрубил Кузьмич, кивая на кровать. — Давай, Мария Батьковна, в сорочку переодевайся и на кровать.

Боль.

Она была не просто ощущением. Она была всепоглощающей стихией, бескрайним океаном, в котором я тонула. Каждая схватка накатывала, как чудовищная, раскалённая волна, выламывая меня, выворачивая внутренности наизнанку. Я впивалась пальцами в грубый холст простыни, и ткань рвалась с тихим, жалким треском. Зубы сжимались так, что на губах выступила медь крови — моей собственной, терпкой и тёплой.

— Дыши, девочка, дыши, не зажимайся! — голос Кузьмича доносился, перекрывая гул в ушах, как сквозь толщу воды. Его руки, огромные и твёрдые, лежали на моём напряжённом, ходящем ходуном животе, направляя, поддерживая. — Вижу головку! Сейчас начнётся схватка — тужься изо всех сил! Осталось совсем немного. Ты молодец, девочка! Давай... Ещё...

Но сил не было. Была только белая, ослепляющая, разрывающая на куски тело агония. И в её вспышках, как молнии в грозовой туче, проносились видения. Ломаными файлами, кусками дикой мозаики.

Тёмный подъезд. Его глаза — холодные, оценивающие. Первая искра того безумия, что позже станет моим воздухом.

— Тужься! — рёв Кузьмича врезался в кошмар. Я вскрикнула, и крик слился с ослепляющей болью, выгибая спину дугой. Простыня окончательно поддалась, разорвавшись лентами, оставив в ладонях куски ткани.

Тихий, раскатистый смех. Его смех. Низкий, надтреснутый, когда он нёсся на байке, а я, обняв его, уткнувшись носом в широкую мужскую спину, вдыхая его запах, такой... невероятный, мужской и сводящий меня с ума... Я тогда не боялась ничего. Потому что рядом был он. Его губы на моей шее. Его рука, держащая мою ладошку. Его горячий, лишающий меня сил шёпот: «Детка...»

— Сильнее! Вот так! Молодец!

Новая волна, ещё более чудовищная. Казалось, тело разорвётся пополам, не выдержав этого чудовищного давления. Я закусила уже прокушенную губу, и новая струйка крови потекла по подбородку. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.

Взрыв. Огненный шар, поглощающий машину. Чёрный дым, застилающий небо. Снег летящий в меня, осколки, пронзающие спину, глухой удар и темнота.

— Нет! — вырвалось у меня, но это был уже не крик, а хриплое, отчаянное отрицание. Не этому. Я не для этого выжила. Не для этого терпела удары, ползла по лесу, боролась за каждый вздох.

— Для ребёнка, Маша! — крикнула бабка Лида, и её голос, обычно тихий, прозвучал резко и властно. Она прижала прохладную, мокрую тряпку ко лбу. — Тужься для дитятки! Выталкивай!

Дитятко. Это слово пронзило мрак боли, как луч. Не «оно». Не «плод». Дитятко. Наше. Моё и... его. Того, чьё имя всё ещё пряталось в самой глубине, заваленное обломками памяти, но чья суть — сила, ярость, любовь — была со мной здесь и сейчас.

Я собрала в кулак всё, что осталось. Каждый обрывок воли, каждую крупицу отчаяния, всю ту дикую, материнскую ярость, что поднималась из самых глубин. И с рыком, в котором смешались боль, страх и безумная надежда, вытолкнула.

Мир перевернулся, сжался в точку невыносимого, разрывающего давления — и лопнул.

Тишина. Настоящая, глубокая, оглушающая. Боль отступила, оставив после себя лёгкость, странную и пугающую. Я лежала, не дыша, уставясь в потрескавшиеся балки потолка, ожидая... чего?

И тогда он раздался. Не крик. Плач. Тонкий, чистый, невероятно громкий в этой тишине. Звук новой жизни, ворвавшейся в мир с протестом и требованием.

— Девочка, — устало улыбнулся Кузьмич, передавая её ба. — Красавица. Голосистая. Вся в мать.

Бабка Лида уже возилась вокруг неё, обтирала, пеленала. Потом положила на мою грудь этот маленький, тёплый, дышащий, деловито копошащийся в пелёнке комочек.

— Титьку дай ей. — улыбнулась она, отворачивая кончик пелёнки.

Я посмотрела на неё. На сморщенное, недовольное личико. На тёмный, ещё влажный пушок на голове. На крошечные, сжатые кулачки. И всё внутри перевернулось.

Она тихонько захныкала, и я тут же приложила её к груди, с невероятным трепетом глядя на то, как она обхватила своими губками мой сосок, с таким важным видом, что я тихонько засмеялась, тут же закусывая губы, боясь спугнуть это волшебное мгновенье.

Боль, страх, потерянная память, враги, погоня — всё это разом отступило на второй план, стало далёким и неважным. Потому что здесь, на моей груди, лежало самое настоящее чудо. Живое, хрупкое, беззащитное и невероятно сильное. Моя дочь.

Слёзы хлынули ручьём, тихие, очищающие. Они смешивались с потом, катились по моим щекам, но это... Это было неважно. Я прижалась губами к её макушке, вдыхая этот божественный, ни на что не похожий запах — молока, чистоты и новой жизни.

Кузьмич, вытирая руки, смотрел на нас. В его глазах, уставших и мудрых, светилось глубокое, спокойное удовлетворение.

— Вот и нашла, — сказал он тихо, больше сам себе. — Самую главную дорогу.

За окном выла метель, запирая нас в этом коконе тепла, умиротворения и...любви. Здесь, в глухой, заброшенной деревне, в этом старом, затерянном в дремучем лесу домике, на скрипучей кровати, бушевала другая буря. Буря тихого, всепоглощающего, абсолютного счастья. Оно было куплено дорогой ценой. Но оно того стоило. Каждой капли крови. Каждой слезы. Каждого вспыхнувшего в агонии обрывка памяти. Потому что теперь у этой памяти, у этой боли, у этой жизни — было лицо. Маленькое, красное, недовольное и самое прекрасное на свете. Личико моей дочери.

Как жизнь так может измениться? Сразу? Бесповоротно? Раз и навсегда? Я даже не знала об этом. Память возвращалась, заполняла белые пятна постепенно, выстраивая всё в логическую цепочку. Господи, какой я была дурой? Всё что-то трепыхалась, и к чему всё это привело? Хотя...

Улыбнулась. Если бы я была другой, разве у меня появилось бы это чудо, которое сейчас плавающими глазками следило за моими руками, укачивающими колыбель, привязанную к потолку за длинное полотенце.

Дед притащил её с чердака ещё неделю назад, намыл и высушил на печке. Бабка Лида достала из огромного сундука комплект детского постельного белья ещё её сына, и сейчас Маруська сонно щурилась, хватая в кулачки пододеяльник, натягивая его на личико и тут же вереща.

Неделя...

Я мама уже неделю. Кузьмич выписал медицинское свидетельство о рождении, и мне, по большому счёту, было бы не плохо выбраться до администрации, но...

Я вздохнула. Во-первых, куда я пойду без паспорта, а во-вторых, я никуда не хотела идти вообще. Я боялась разрушить свой маленький хрупкий мир, может, поэтому и не брала телефон, хотя... Я вспомнила все номера. Даже позвонила по одному. Уже ночью, замотавшись в дедкин тулуп и натянув огромные валенки, вышла в промёрзшие сени.

Палец щелкал по клавишам кнопочного телефона, закусив губу, я смотрела сквозь замёрзшее окно на звёздное небо. В городе звёзды никогда такими не были, они горели настолько ярко, что казались фонарями, а луна... Её сливочно-жёлтый диск висел над лесом и заливал землю своим странным, каким-то гипнотическим светом.

— Пожалуйста... Пожалуйста... Возьми трубку... - мысленно молила я, даже не зная, что скажу, если услышу его голос. Ведь он не искал меня. Прошло уже больше двух месяцев с того страшного дня. Но меня никто не искал.

В трубке щёлкнуло. Холодный металлический голос равнодушно выдал фразу, которую я слишком часто слышала, звоня именно по этому номеру: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Ну вот и всё. — вздохнула я, засовывая телефон в глубокий карман шерстяного сарафана, толкая ногой дверь и выходя на крыльцо, запрокидывая голову и глядя в бархатно-чёрное небо, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Это было пять дней назад, и больше я даже попыток не делала. Зачем? Кому я там нужна? Тем более, куда я сейчас с Машкой? На снегоходе Кузьмича? Смешно. Морозы стоят под тридцатку, Маруське неделя. Почти час по зимнему лесу? Тем более, фельдшер всё-таки поставил местную администрацию на уши, пригрозив им прокуратурой, и электричество нам наконец-таки дали. Так что... Я плотнее закуталась в тулуп и спустилась с крыльца, дошла до дровника и, взяв пяток полешков, вернулась в дом. Стянув валенки и тулуп, подошла к печке и, приоткрыв вьюшку, подкинула дрова в топку. Они радостно затрещали, добавляя уюта и тепла.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла бабка Лида.

— Чего полуношничаешь? — заворчала она, наливая из ведра в чайник воду и ставя его на печь. — Спала бы, пока спать даёт, потом и захочешь, да кто ж тебе даст?

Я улыбнулась и, открыв холодильник, достала шматок сала и поросячью рульку.

— Ба, давай по чайку. — потянула я, выуживая из деревянной хлебницы каравай хлеба.

— А чего ж не почаевничать? Скоро уже вставать. Дед на охоту хочет сегодня сходить. На волков отстрелочную дали. Совсем обнаглели, в деревню к людям пошли. В соседней Марковке собак задрали дворовых. Так что... - она вздохнула и, наклонившись, дёрнула за кольцо дверь в погреб. — Чайку пошвыркаем, да будить его пойду уже. Сейчас грибов солёных достану и банку варенья. А может... - она подняла голову. — Может опару на тесто поставить, да пирогов с капустой напечь?

— Это было бы чудесно. — Улыбнулась я, прислушиваясь к сонному... нет, уже совсем не сонному кряхтению Машки.

— Иди пока куклёныша покорми. — улыбнулась ба, спускаясь в погреб.

Я сидела на кровати и смотрела в окно. За окном темень, хоть глаз выколи. До рассвета ещё несколько часов, а тут в избе жизнь кипит, идёт своим ходом, Машка сопела, упираясь кулачками мне в грудь, на душе и спокойно, и муторно одновременно. Мне не хватало его. Не хватало так, что тело сводило. Но мир там, за этим лесом, был опасен. Я слишком хорошо помнила, что сказал Сидорчук, или как там его звали. Меня бы убили всё равно. Я спутала им карты и только поэтому выжила. А ещё... Я не хотела, чтобы моей дочери хоть что-то угрожало. Я готова была выбрать вот эту жизнь, без всех благ цивилизации, значимость которых сейчас оказалась не так и высока, и она не была эквивалентом счастья. Я сейчас была однозначно гораздо счастливее, чем когда бы то ни было.

Машка сыто запузырилась. Я подняла её, поставила столбиком и чуть похлопала по спинке. Она икнула, срыгнула и пукнула.

— Ну вот, моя сладенькая, — чмокнув её в мягкую щёчку, уложила в колыбель, раскачивая её, — все дела переделала и давай-ка баиньки.

Она засопела носом одновременно со мной. Я так и вырубилась, прижимаясь грудью к спинке кровати и продрыхла почти до полудня, пока ба меня не разбудила. Машка была уже намыта и переодета, даже на улицу ба её вынесла на пятнадцать минут. Снова кормление. Уборка дома, сон и так по кругу. Но мне нравился этот круг, он успокаивал меня. И сколько бы я так жила, не знает никто. Пока уже ближе к апрелю дед не принёс из райцентра пачку газет. Уже через полчаса, захлёбываясь слезами, я набирала номер телефона, вслушиваясь в гудки, сжимая в руках свежий номер «Эксперта».

ЖУРНАЛ «ЭКСПЕРТ»

№ 8 (1247), 20 марта

СМЕНА ВЕХ В «УРАЛ-УГОЛЬ»: ЗИМИН ПЕРЕДАЕТ БИЗНЕС СЫНУ СВОЕГО ДАВНЕГО СОПЕРНИКА И БЫВШЕГО ПАРТНЁРА

В понедельник, 19 марта, в московском офисе горнодобывающего концерна «Урал-уголь» произошло событие, которое аналитики называют окончанием эпохи и беспрецедентным шагом в российском корпоративном мире. Генеральный директор и мажоритарный акционер Альберт Зимин объявил о сложении с себя полномочий главы компании и передаче контрольного пакета акций Даниилу Соболеву — сыну своего давнего партнера и, впоследствии, заклятого соперника Владимира Соболева.

Корпоративный жест или искупление?

Решение 42-летнего олигарха, известного своим жестким, а зачастую и беспощадным стилем управления, стало для индустрии полной неожиданностью. В своем кратком, прочитанном без эмоций заявлении, Зимин сослался на «состояние здоровья и стратегическую целесообразность», а также на желание «поставить окончательную точку в темных страницах прошлого». Однако в кулуарах сразу же заговорили о настоящей причине — трагической гибели его единственной дочери, Стефании Зиминой.

Напомним, что в конце прошлого года Стефания Альбертовна, 19 лет, погибла при задержании банды особо опасных преступников, связанных с попыткой рейдерского захвата активов «Урал-угля». По данным следствия, девушка проявила беспрецедентное мужество и хладнокровие, помогая оперативникам ФСБ. Указом Президента РФ она была посмертно награждена орденом Мужества.

Личная трагедия и деловая логика

Альберт Зимин, перенесший на этой почве тяжелейший инфаркт и несколько месяцев не появлявшийся на публике, только в середине февраля вернулся к работе. По словам близких к нему источников, смерть дочери кардинально изменила человека, известного своей железной волей. «Он сломлен. Весь его мир, вся его жесткая конструкция рухнула в одночасье. Бизнес для него потерял смысл», — признался один из топ-менеджеров холдинга.

В этой ситуации передача управления Даниилу Соболеву обретает не только деловую, но и глубоко символическую логику. Владимир Соболев, когда-то близкий друг и партнер Зимина, трагически погиб вместе с семьей девятнадцать лет назад при не до конца выясненных обстоятельствах. Альберт Зимин тогда унаследовал контроль над общим бизнесом, что породило множество слухов и легло в основу многолетней вражды между семьями. Нынешний шаг выглядит как попытка искупить вину прошлого и восстановить историческую справедливость.

Что получит Соболев-младший, и кто он такой?

Даниил Соболев, 29 лет, действующий офицер спецназа ГРУ, на сегодняшний день находится за пределами РФ, и мы не знаем, поставлен ли он в известность главой совета директоров о решении бывшего хозяина холдинга Зимина. Аналитики оценивают активы, переходящие под его контроль, в сумму свыше 20 млрд долларов. «Урал-уголь» — это не только угледобывающие предприятия в Кузбассе, но и перспективные активы по добыче лития, а также логистический и энергетический холдинги.

«Это беспроигрышный вариант для всех, — считает финансовый аналитик Михаил Голованов. — Зимин уходит по-английски, с высоко поднятой головой, обеспечив наследие. Соболев получает в управление отлаженную машину без необходимости враждебного поглощения. Рынок ценит подобные цивилизованные трансферы власти».

Эпоха заканчивается.

В ближайшее время совет директоров «Урал-угля» должен официально утвердить Даниила Соболева на посту генерального директора. Для Альберта Зимина, человека, который строил свою империю с нуля и всегда побеждал, эта сделка — финальный аккорд. Аккорд, прозвучавший на фоне личной трагедии, которая, судя по всему, оказалась сильнее любых амбиций.

Материал подготовил Артем Колосов

Они не искали меня, потому что похоронили. Я для них мертва! И в этом кошмаре они живут до сих пор.

Мои руки дрожали, пока я, запрокинув голову, кусала губы, ожидая, когда на том конце возьмут телефон. Но гудки, казалось, были бесконечными, пока в трубке что-то не щёлкнуло.

— Да, Зимин у телефона. Слушаю вас.

И тогда я всхлипнула, сжала трубку до боли, зажмурилась, выдохнула и прошептала срывающимся голосом:

— Здравствуй, папа.

— Одна снежинка ещё не снег, ещё не снег, одна дождинка ещё не дождь… — подвывала я под радиоточку на кухне, удивляясь тому, что они вообще ещё существуют.

За окном опять снегопад, я всё вглядывалась в белую стену, укачивая Машку, поражаясь тому, как одним звонком снова перевернула свою жизнь, превратив её в хаос. Телефон теперь орал, не замолкая даже на пять минут. То отец, то Танька, то Танька, то отец. И это после того, как он, после пятиминутной паузы, сухо прошипел:

— Ещё одна такая шутка, и я буду вынужден обратиться в прокуратуру. — и… повесил трубку.

Я попыталась набрать ещё раз, но… остановилась, Машка проснулась и заголосила так, что я икнула.

Он позвонил сам, через полчаса, и задал всего один вопрос:

— Как тебя назвала… бабушка.

— Стёфа. — выдохнула я, зная, что кроме меня, родителей и умершей бабушки, этого больше никто не знал.

А потом я сидела и слушала, как плачет отец… Первый раз за всю свою жизнь.

Сборы, подготовка, я, как взбесившийся конь, носящаяся по избе, ни черта не понимающая, что брать и вообще, может, ну его нафиг и пока остаться здесь до весны, и голос отца каждые пять минут из трубки, почему я позвонила только сейчас и всё ли со мной в порядке.

Всё это было два дня назад. Отец уже приказал готовить вертолёт, когда дед рассказал ему, где находится Урочище. Страшно подумать, я протопала тогда по лесу почти двадцать километров. И если говорить честно, даже если бы меня и искали, то никогда бы не нашли. Потому что дойти до сюда было нереально. Дорога одна, та самая, по которой сюда проезжал Кузьмич, вернее, та, которой зимой тупо не было, а вокруг… А вокруг непроходимые болота. Но… Я была тут.

А теперь отец ругался, говоря, что только я могла заползти в такую жопу мира, куда ни на санях, ни на собаках не доберёшься. Вертолёт он отправил через час, и что? А ничего. Через этот самый час снова начался снегопад, да такой, что ни о каких полётах вообще не могло быть и речи, учитывая ещё и сильный боковой ветер. И два дня я торчала у окон, а ба собирала мне сумку. Я оглянулась и вздохнула, в очередной раз задавая себе вопрос, а что у неё вообще за погреб? Судя по сумкам… да-да, именно сумкам, под этой избёнкой был московский метрополитен. Только банок с вареньем было штук двадцать, и это я не говорю о соленьях, стоявших в три ряда, бочонке квашенной капустки, литров на тридцать, которую можно было схомячить вместе с этим самым бочонком, да нескольких отрубах копчёного мяса: свинины, оленины, лосятины.

— Не взлетит… — в очередной раз подумала я, оглядывая этот гумконвой для голодающей Москвы. — Вертолёт не взлетит. — вздохнула, покачав головой.

— Стёш, я тут ещё клюковки положила. — Баба Лида снова вынырнула из погбеба. — И банку с барсучьим жиром.

— Бааа, — закатила я глаза, вставая, укладывая Машуньку на кровать, подходя к Бабе Лиде и помогая ей вылезти из этой гастрономической чёрной дыры. — Ну куда?

— Так нам с дедкой всё равно это не осилить, а тебе кушать надо да дитю кормить.

В её глазах заблестели слёзы.

— Ну не плачь, мы летом приедем. Правда. — улыбнулась я, понимая, что и у самой глаза на мокром месте.

Тяжело. Мне было так тяжело, тем более, что за эти два дня я так и не задала отцу главный вопрос, а он… Он тоже молчал. И становилось страшно. Но…

Что бы там ни было, я девочка взрослая, и в конце концов, я обернулась и посмотрела на кровать, где лежала голозадая Машка, махая ручонками. Да, я счастливая. А он… Может, так оно и лучше. Что нам дала наша любовь? Машку? Я ему буду за это благодарна до конца жизни, а ещё? Безумие? В результате которого мы чуть не погибли? Оба. Ведь бывает так, что люди, которые любят друг друга, не могут быть вместе? Бывает. Может, наш случай как раз такой.

Телефон зазвонил снова.

Глянув на номер, улыбнулась. Татка.

— Да, Тань…

— Ну как ты там, Сусанин? — забухтела она. — Алик мне уже все мозги высушил, когда этот проклятущий снег закончится… А я ему что, гидрометцентр? Не могу! Забрала Жорку и свалила к отцу. Он сюда не придёт. Батька ему до конца простить ещё не может, что… Стеф, я на развод подала. Крику-у-у в благородном семействе, кипятком обоссаться. Всё стращают меня, что ребёнка заберут. Наивные. А мой Жорка даже по документам никакого отношения к ним не имеет. И, слава богу, что мой, чтоб ему пусто было, благоверный за границей всё это время шоркался со своими, мать их… Тьфу! Голубями, а сейчас нарисовался. Это его старая грымза вызвала. Он рюхнулся, конечно, документы и всё такое. Сыночка, как-никак, а там… Обломинго, сучий потрах.

— Таат… — я сидела и ухахатывалась с неё, представляя себе эту картину маслом.

— Не, ну а чего? Если у тебя в штанах радуга, так и вешай на мир фонарики, я-то тут с какого бока? — фыркнула она. — Я баба молодая, я трахаться хочу и желательно с утра и до вечера, а потом ещё ночью, а тут сиди, как Пенелопа, и жди у моря погоды. А для чего? Чтобы он потом на меня пялился своими рыбьими глазами: «Татусик, ну ты же всё понимаешь?» Какого хера? Нет, я вас спрашиваю, какого хера оно мне надо? А ты-то как?

Вот он…

Вот тот вопрос, которого я ждала и боялась. Ждала, потому что хотела узнать, боялась, потому что была не готова к ответу на него.

— Таат… — прошептала я.

Голос внезапно сел, я откашлялась, Машка завозюкалась и закряхтела, вздохнув, встала с табуретки и подошла к кровати, наклоняясь над нею, оглядывая розовую мордашку и тут же получая беззубую улыбку.

— Стэф… — вздохнула Верещага. — Не стони! Нужно разобраться со всем дерьмом. Я тут повыясняла кой через кого. Так мне сказали, что твой… Ну в общем… Ранен он был тогда, когда вся эта заваруха случилась. Месяц в госпитале, а потом свалил в какую-то свою Африку.

Сердечко ёкнуло, бухнувшись куда-то вниз, дыхание стопорнулось и внутри так всё заныло, что больно стало. В госпитале… Его ранили, и он был в госпитале. А потом уехал, решив, что меня нет. Вот и вся разгадка. А я, как всегда, напридумывала короб всего, с этой своей уверенностью, что я никому не нужна.

— Ранили?.. Тяжело? — Мне даже говорить это тяжело, ещё и печёт так внутри, словно жар с печи сглотнула.

— Угу… Стэф… Ты там херню-то не городи и ничего себе не придумывай, как ты умеешь. — шипела Татка, а я уже…

А мне уже было всё равно. На неё, на этот снег, на слёзы, текущие по щекам, потому что я уже всё знала. Дура! Маленькая дура, которая столько себе всего насочиняла, которая с визгом сунула палку в муравейник и села жопкой на бочку с порохом, которая наворотила столько, что на несколько жизней хватит, и которая только сейчас поняла самое главное… Всё это время я была искренне уверена, что никому не нужна, и меня никто не любит. И поэтому я старалась зацепиться за что угодно, лишь бы поднять собственную значимость хотя бы в своих глазах. Тайны. Скандалы. Интриги. Расследования.

Зачем оно всё было нужно? Да потому что Стефочка-девочка старалась доказать всему миру, какая она раззвездатая, и как сильно она заслуживает любви. Вы только обратите на неё внимание.

И вот сейчас… На тебя обратили внимание все. Орден мужества. Куда ещё-то? В космос на орбиту? Но за всё это время ты так и не поняла, что единственное, чего ты так хотела, было рядом… Он был рядом! Всегда! Но даже здесь я столько всего напридумывала, потому что, как оно оказалось… Я просто не умела любить… И не поняла, что люблю. Не хочу… Ооо! Вот это я поняла очень быстро и просто прямо до трясучки, а вот то, что люблю, я поняла только сейчас, когда сама стала мамой, и когда поняла, что это такое: любить кого-то больше, чем саму жизнь.

— Танечка… — смахивая слёзы, я сидела на кровати, глядя на засыпающую Машку. — Ты скажи папе, что я долго у вас не задержусь… Мне… — я улыбнулась, подтягивая байковое одеялко и накрывая им Маньку. — Нам домой надо… Мы будем ждать папу.

— Ну и слава богу. — тихо засмеялась Татка. — А то, как ты понимаешь, я уже оккупировала твою комнату… Шучу!

— Тань… Я так тебя люблю…

Меня разбудил не свет, а звук. Низкий, нарастающий гул, от которого задребезжали стёкла в рамах. Он врезался в тишину заснеженного леса, как нож в масло, и разорвал мои тяжёлые, полные обрывков снов, мысли.

Вертолёт.

Сердце ёкнуло, забилось чаще — не от страха, а от стремительного осознания: точка невозврата пройдена. Нет больше тихой избы, нет убаюкивающего потрескивания печки, нет этого кокона из безопасности и забвения. Пора.

Я резко села на кровати. Машка рядом, завёрнутая в свою пелёнку, лишь недовольно сморщила носик и глубже засунула кулачок в рот, не просыпаясь. За окном — ослепительная белизна и чистое, холодное, синее небо. Снегопад кончился. И этот день перевернул страницы моей жизни, которая так много для меня значила, которая дала мне новую жизнь. Новый смысл и которая… Нет, не так… Я наконец нашла дорогу к себе. Я нашла себя. В этой забытой Богом деревеньке, почти умирая, я нашла себя.

Странно? Я бы сказала, невероятно.

Улыбнувшись, встала и натянула тёплый пушистый свитер, который на мне был как платье. Быстро умылась и выглянула в окно. Над лесом показался вертолёт.

Следующие полчаса слились в калейдоскоп суеты и тихой паники. Бабка Лида, с заплаканными глазами, суетилась, завязывая в узелок последний, стопятисотый, бочонок с клюквой. Дед, мрачный и сосредоточенный, уже выносил вещи к выходу, где на утоптанном снегу чернели два чемодана, три огромноые, просто неподъёмные сумки с провиантом, бочонки с капустой, клюквой, солёными грибами, два кутуля с солёным и копчёным салом и четыре чётвертины крпчёного-же мяса. — наш «гумконвой для голодающей Москвы».

— Возьми, возьми, дитятко, — причитала ба, суя мне в руки ещё и трехлитровую банку с мёдом. — И сальце вот это, скушай сама. Оно с перцем и можжевельником. — Она наклонилась к моему уху, — Афоня сам его коптил по рецепту старому, Сейчас такого и не делают… Ой, — всплеснула она руками, оглядываясь, — да я же тебе туесок с пирожками в сумку положила, ты их в первую очередь съешь, они ещё тёплые!

Я обнимала её, целовала в морщинистые щёки, пахнущие дымом и тёплым хлебом, и сглатывала подступающий ком к горлу.

— Ба, мы вернёмся. Летом. Обязательно. Вы нас ждите.

— Ждать будем, — хрипло сказал дед, грузно ставя на крыльцо рюкзак, в который смело мог поместиться двухкамерный холодильник. — Ты, Стешка, гляди… Там, в городе-то… Осторожней. Люди… Они разные.

Я кивнула, не находя слов. Он был прав. Там, за этим лесом, был другой мир. Мир, где я была мёртвой героиней и живой матерью. Мир, где ждал отец, разрывающийся между радостью и тревогой. Мир, где… где где-то был он, человек, которого я люблю. Люблю так, что не могу без него дышать. Дан.

Имя, которое всю ночь крутилось у меня в голове, как навязчивая мелодия. Воспоминания накатывали волнами в темноте: его холодные глаза в подъезде, первый поцелуй, грубый и жаждущий, его смех, когда мы мчались на байке, его руки на моём теле, его голос, шепчущий «детка»… И боль. Предательство. Пари. Письмо, унесённое ветром. Всю ночь я перебирала эти осколки, пытаясь собрать из них не картину боли, а картину нашей истории любви. Сумасшедшей, безумной, но… Нашей! Пусть через боль! Через всё то, что нам пришлось пройти, но не у всех же могут быть грёбаные единороги. Наши вот сдохли. Бывает и так. Главное, чтобы сейчас было не поздно.

Гул вертолёта стал оглушительным. Снег с крыши избы посыпался хрустальной пылью. На опушку, залитую солнцем, опустилась огромная серая «птица». Из неё выпрыгнули двое мужчин в утеплённых комбинезонах и с серьёзными лицами.

— Стефания Альбертовна? — перекрикивая винты, спросил один, подходя ко мне. — Мы от Альберта Францевича. Поможем с вещами.

— А вы… — я смотрела на них, ничего не понимая.

— Инженеры, — кивнул второй. — Остаёмся здесь до весны. Будем чертежи делать — под дорогу и вертолётную площадку. Приказ.

Приказ. Да, это было на него похоже. Превратить это забытое богом Урочище в точку на карте с логистикой. Чтобы больше никогда его дочь не могла потеряться.

Меня окатило теплом от этой мысли. И страхом. Отец возвращал меня в реальность с размахом, с которым только он умел.

Последние объятия. Бабка Лида прижала к себе Машку, что-то шепча ей на ушко, целуя в макушку, перекрестив на прощание. Потом передала мне. Дед крепко, по-мужски, обнял меня одной рукой.

— Коли что — звони. Мы тут.

Я кивнула, слёзы, наконец, прорвались, но я тут же смахнула их. Не сейчас. Сейчас нужно быть сильной. Для Машки. Для себя. Для той новой жизни, что ждала там, за этим лесом в холодной Москве.

— Пойдём, внучка. — подхватив с крыльца рюкзак, он обхватил меня одной рукой и кивнул в сторону вертолёта.

Инженеры закидывали вещи внутрь. Пилот помахал мне рукой. Я вскарабкалась в салон, прижимая к груди завёрнутую в полушубок Машку. Дверь захлопнулась, отрезая меня от мира, который стал таким родным.

Винты снова завращались, набирая силу, заставляя тяжёлую машину вздрагивать, словно танцуя на месте.

Через иллюминатор, постоянно смахивая слёзы, я видела, как бабка Лида прижала к глазам подол фартука. Дед стоял рядом, прямой и неподвижный, как старый дуб.

Вертолёт дёрнулся, оторвался от земли. Изба, крошечная и тёмная на белом полотне, поплыла вниз, стала точкой, потом исчезла за макушками вековых елей.

— Я вернусь! — прошептала я, прижимаясь лбом к стеклу. — Обязательно вернусь!

Лес, овраги, замёрзшие речки — всё поплыло под нами, как гигантская бело-синяя карта. Машка проснулась от шума и нового ощущения, закряхтела, но не заплакала. Я прижала её к себе, укачивая, глядя в иллюминатор.

«Мы летим домой, малышка, — думала я. — Туда, где тебя ждёт дедушка. И где… где, может быть, нас будет ждать ещё кто-то. Если мы успеем. Если я успею всё объяснить. Если он захочет услышать».

В кармане дедовского тулупа лежал телефон. Отец звонил пять минут назад, спрашивал, взлетели ли. Танька прислала смс: «Держись, сестрёнка. Встречаем с оркестром. Люблю».

Я улыбнулась, глядя на сообщение. Потом открыла новое, чистое окно для SMS. Набрала номер, который знала наизусть, который память нарисовала мне сразу. Набрала и стерла. Снова набрала.

«Мы летим домой», — напечатала я. Удалила, закусывая губы. Слишком пафосно. Слишком… неопределённо.

«Я жива», — было следующим вариантом. Но это могло звучать как обвинение.

Вертолёт ушёл в крен, огибая какую-то высоту. Солнце ударило в иллюминатор, ослепив меня. И в этом свете, в гуле мотора, в тёплом дыхании дочери у моей груди пришла простота. Та самая, которой мне так не хватало раньше.

Я снова открыла окно сообщения. И написала всего три слова. Правдивых. Страшных. Единственно верных.

«Жди. Мы скоро будем дома. Я и Машка».

Не стала перечитывать. Не стала думать. Просто нажала «Отправить».

Сообщение ушло в эфир, в этот холодный синий воздух между небом и землёй. Я выключила телефон, прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора и закрыла глаза.

Теперь оставалось только ждать. Ждать и верить, что дом — это не только место. Это люди, которые тебя ждут. И у меня теперь, наконец-то, появился настоящий, тот самый, адрес, по которому стоит возвращаться. Ещё один… Один из трёх…

— Так что вот так, солнышко. — Отец вздохнул.

Я смотрела на него и не узнавала. Не узнавала в этом мужчине, который стоял у окна, укачивая мою дочь, того сурового, вечно злого человека, который, казалось, ненавидел меня так, что дальше некуда.

— Когда умерла Галя... — Он вздохнул, опуская голову, улыбаясь Машке, которая тут же улыбнулась ему в ответ. — Я думал, что всё это закончится. Но... — Он обернулся, посмотрел на меня. — Ты, наверно, не помнишь, но через пару месяцев тебя похитили... Прямо со школы. Увезли на чёрном внедорожнике, тогда первый раз я услышал про дневники и про то, что Галя была агентом. Я догадывался, но доказательств не было. Дневники я нашёл, да вот только без ключа они были бесполезны. А его не было нигде, пока ты его случайно не нашла. А тогда... Тогда это прозвучало как гром среди ясного неба: твоя мать была не просто агентом, она была ключевым звеном. Я даже Соболеву не до конца всё рассказал. Боялся, что это может навредить тебе... Именно тогда я первый раз отрёкся от тебя. Я знал, что обращаться куда-то — пустая затея. Перед глазами до сих пор стояло то, что сделали с семьёй Володи. Я знал, что если они поймут, что ты — моё слабое место, тебя убьют. Тем более я тогда не знал, где дневники и записи твоей матери. А это именно то, что они требовали в обмен на тебя. И именно в тот период в моей жизни появился Сидорчкук. Я и подумать не мог тогда, да и до сих пор в голове не укладывается, что он стоял во главе всего этого. А тогда именно благодаря ему тебя вернули. Мы сразу же заключили договор с ним, что как только тебе исполнится восемнадцать, его сын на тебе женится и увезёт. Их семья очень влиятельная. С родственниками в высших кругах Евросоюза. Он обещал мне, что оградит тебя от опасности. Но... Что-то было не так. Я не мог понять что, может, всё слишком гладко получалось. Уже через пять лет все решения по бизнесу принимал не я, а он... А я... А я отдалялся от тебя всё сильнее и сильнее, чтобы ни у кого даже не возникло сомнений, что ты паршивая овца, моё разочарование. Потом... Ты помнишь, тебя сбила машина?

Я медленно кивнула, вздрогнув, снова ощущая тот страх и беспомощность. Для меня это был просто несчастный случай, а оно вон как всё оказалось.

— Я усилил охрану. За тобой всегда, всегда следили мои люди. Тогда мы уже официально обговорили все детали вашей предстоящей свадьбы с... — Он замолчал. Я видела, как болезненно исказилось его лицо. — С Арсом. И всё бы пошло по их сценарию, но ты... Только один раз ты вырвалась из-под их контроля... И это привело к катастрофическим последствиям. Которые в конечном итоге, — Он усмехнулся. — Невероятно как, но спасли твою жизнь. Арсений сказал на допросе, что они всё равно убили бы тебя, впрочем, как и меня. Ты им была нужна с самого начала как наследница. После твоего брака я должен был погибнуть в результате несчастного случая, а ты... А ты должна была исчезнуть после прогулки на яхте. Всё, чем владею я, сначала перешло бы к тебе, а потом и к твоему мужу. Но... Ты спутала им все карты, ты и внезапно воскресший Соболев-младший.

— Где он, пап? — прошептала я, опуская голову, стараясь сдержать слёзы.

— Он в Сирии, детка... И, насколько я понял, будет там до лета.

— Пап... — Всхлипнув, медленно встала и подошла к нему, упираясь лбом в спину. — Ты же понимаешь, что я должна.

— Понимаю, детка... Но ещё хотя бы недельку...

— Если только недельку.

— Да... И как ты смотришь на то, чтобы я построил дом?

— Пап! — засмеялась я. — Зачем? Опять трехэтажные хоромы с кучей слуг?

Я поняла сразу, о чём он говорит. Ещё тогда, когда увидела, как он рассматривает фотографии, присланные Ипполитовым, одним из инженеров, оставленных в Урочище.

— А если маленький охотничий домик, комнат на девять, чтобы всем место было? — Приподнял он бровь.

— Если только так. И без всего этого... Пфф... пафоса. Иначе я скажу Митричу, и он тебя оттуда вышвырнет за шкирку.

Я уже шла по коридору, прижимая к себе Марью Батьковну, а мне всё ещё летел в спину его смех. Смех! Он смеялся. Он, поседевший за эти почти четыре месяца, похудевший, но именно сейчас ставший, наконец, самим собой.

Неделя в доме отца пролетела как один день. Отец поднял на уши все свои связи, и уже в понедельник я получу свои документы, восстановлюсь в академии, продолжая оставаться в академке, и получу, наконец, документы на дочь. Зимина Мария Данииловна. Пока Зимина.

Уже с утра я собирала всё вещи, пыхтя как паровоз. Танька ходила за мной по пятам, пытаясь внушить мне, что я делаю глупость. Причём очередную глупость.

— Стеф! Ну куда ты сейчас поедешь? Апрель на дворе! — Бухтела она, перекладывая уложенные стопочкой детские вещи. — Его до июля всё равно не будет!

— А ты откуда знаешь? — Я резко обернулась, бросая на неё подозрительный взгляд, поджимая губы, чувствуя... Ох ты ж, мамочки! Я ревновала Татку к своему мужчине!

— Угу... — Хихикнула она, подлавливая меня тут же на горяченьком. — Да-да... Я и к нему в штаны залезла. Так сказать, всех твоих мужиков осчастливила.

— Тааань... — Ой, как поганенько-то. — Простиии. — Растянув губы в улыбке, выпрямилась, растирая спину ладошками. Машка к концу второго месяца превращалась вообще не в пушинку, а в такой себе увесистый куль. — Нервничаю, спина болит, вот и несу хрень всякую.

— Забей, — Махнула татка рукой. — Да через Тишмана выяснила. — Пожала она плечами. — Он же по военной линии пошёл, как дед, так что... Один звонок и всё готово. Он, кстати, до сих пор сопли по тебе на кулак наматывает.

— Его проблема. — Рявкнула я, невольно вспоминая выпускной, свой ночной заплыв и ту странную бабку в деревушке. Как она, оказывается, была права. Во всём. Н-да-а... Кто бы мне тогда сказал...

И сказал бы. Что с того изменилось бы? Да ровным счётом ничего, так что... Смысл рыдать над пролитым молоком.

— Стеееф... — Заныла по-новой Танька. — Ну отсааанься! Хотя бы до мая.

— Не могу, Тань... — Вздохнула я. — Правда не могу... Как ты не поймёшь, это... — Я махнула рукой. — Это не мой дом. Это дом моего отца, ну и твой уже, наверно, а мой дом... Мой дом там, Тань, где мой мужчина.

Сумка захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Я вздохнула, оглядывая комнату, которая за неделю снова стала «моей» в отцовском доме. Но это ощущение было обманчивым, как тёплый мамин халат, надетый поверх бронежилета. Уютно, но не по-настоящему.

— Ну всё, вроде, — пробормотала я себе под нос, проверяя карманы рюкзака с детскими принадлежностями: пачки подгузников, влажные салфетки, сменный комбинезончик для Машки. Всё на месте.

Танька смотрела на меня, и в её глазах мелькало что-то сложное: и понимание, и жалость, и досада.

— Вот смотрю я на тебя, Зима, ты как была тупой ослицей с детства, так такой же и осталась. — Выдохнула она наконец. — Ладно. Пошли, провожу.

Сборы заняли ещё полчаса. Последние проверки, последние советы от няни, которую нанял отец, последние крепкие, почти болезненные объятия с отцом на пороге.

— Позвони, как доедешь, — сказал он, и в его глазах было то же, что и у Тани: тревога и смиренное принятие моего выбора. — И... береги мою девчонку. Обеих. Машину оставь себе, она куплена на твоё имя.

Я кивнула, не в силах говорить. Машку я уже устроила в тёплой переноске-люльке. Водитель, всё тот же непроницаемый мужчина из охраны, загрузил багажник новенького чёрного «Тахо» под самую крышу. Последняя сумка встала на место с глухим стуком.

Я обернулась. Отец и Танька стояли на крыльце под апрельским ветром, такие близкие и такие далёкие одновременно.

— Я буду приезжать в гости! — крикнула я, поднимая руку и почылая воздушный поцелуй, смахивая слёзы. — Мы! Мы будем!

Танька помахала рукой нам в ответ, улыбаясь сквозь слёзы, утыкаясь лицом в грудь моего отца, а он, он просто кивнул, обнимая одной рукой Таньку, прижимая её к себе.

Я сделала глубокий вдох, запрокинула голову, взглядываясь в синее небо. Скоро май. А там ещё немного, и июнь… Ветер швырнул в лицо влажный снег с развесистых еловых лап, высаженных вдоль подъездной дорожки. Отряхнувшись и зафыркав, как беременная россомаха, я нырнула в тёплый салон. Машка во сне посапывала. Водитель закрыл за мной дверь, сел за руль.

— Куда? — спросил он, заведя мотор.

Я посмотрела вперёд, на расчищенный подъездной путь.

— Домой, — сказала я чётко. — На Ломоносовский проспект.

Машина тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела в окно, как мелькали знакомые и незнакомые улицы, как город проглатывал нас, увозя от прошлого, которое было тёплым и безопасным, в будущее, которое было холодным и пока пустым. А ещё… Ещё оно было неизвестным. Уравнением, которое для двух людей совершенно разное. Для меня только с одним неизвестным, а для него… Для него оно уже было решено, только неправильно.

Сердце билось часто-часто. От страха. От решимости. От безумной, ничем не подкреплённой надежды. Я ехала в пустую квартиру, чтобы ждать человека, который не ждал меня. Чтобы зажечь свет в окне, которое он, наверное, давно вычеркнул из своей жизни.

Это было безумие. Самое правильное безумие на свете.

Москва неслась мимо. И чужая, и знакомая. Я уже не понимала её. Странно, а ведь когда-то я любила этот город. Он был такой же, как и я: рваный, грубый, шумный, нетерпимый к ошибкам и проигрышам, а теперь… Теперь я хотела закрыть дверь и повернуться к нему спиной. Смешно…

Знакомая улица и въезд в паркинг. Мой байк, закрытый брезентом. Выйдя из машины, подошла к нему и коснулась руля, накрытого тяжёлой тканью.

— Стэфания Альбертовна, вещи куда поднимать? — голос водителя и звук открываемого багажника.

— Да-да, конечно, пойдёмте.

Лифт. Его этаж, и я замираю у тяжёлой двери, вцепившись в ключи, боясь даже вытащить их из кармана.

— Поставьте пока здесь и идите за следующими. — Голос внезапно охрип, когда я, не оборачиваясь, достала ключи и вставила их в замочную скважину. — Пожалуйста… — прошептала я, проворачивая ключ. — Пожалуйста.

Дверь отворилась с тихим, но знакомым щелчком. Никаких дополнительных замков. Так, будто хозяин просто вышел на пять минут и вот-вот вернётся.

Тишина.

Глухая, пыльная, застоявшаяся тишина пустой квартиры. Я вдохнула запах — холод и пустота. Ничего от него. Ни запаха его кожи, ни лёгкого шлейфа табака. Ничего.

— Пожалуйста… — эхо моего шёпота затерялось в этом безмолвии.

Я вошла осторожно, будто боялась разбудить призраков этой квартиры. Я знала, они здесь. В нашем счастливом смехе и стонах, в наших криках, ссорах и примирениях, они тут прячутся по углам и ждут того мгновенья, когда снова наполнят эту квартиру. Пол в прихожей был чистым, даже слишком. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах гостиной, поймал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Они были единственным движением в этой застывшей реальности.

— Стёфания Альбертовна, — с гулким эхом голос шофёра пронёсся по коридорам, заставляя меня вздрогнуть, схватиться за косяк. Я стояла в дверях кухни, оглядывая её болезненно-стерильную чистоту.

— Ставьте всё в прихожей, пожалуйста, — мой голос прозвучал громко и неуместно в этой тишине. Водитель за моей спиной молча принялся выгружать сумки и чемоданы в прихожую, образуя небольшой завал. А я… Я так и стояла, ухватившись одной рукой за косяк, а другой сжимая до боли ручку переноски, где Машка, наконец, уснула, укачанная дорогой.

«Я дома», — попыталась убедить себя. Но ощущения дома не было. Было ощущение музея. Или склепа. Склепа нашего короткого, яркого и так трагически оборвавшегося романа.

— У бурных чувств неистовый конец… — прошептала я, закусывая губу.

Водитель закончил, положил ключи от «Тахо» на узкую консоль у зеркала.

— Всё, Стэфания Альбертовна. Позвоните, если что. Альберт Францевич приказал дежурить внизу, на парковке, первое время.

— Спасибо, — кивнула она, не оборачиваясь.

Дверь закрылась. Я осталась одна. Совершенно одна в этой клетке на седьмом этаже, где каждый сантиметр напоминал о нём.

Скинув обувь, босиком, осторожно, как по минному полю, я пошла по квартире.

Гостиная. Диван, на котором мы развалившись смотрели старый фильм, и он уснул, положив голову мне на колени. Теперь на нём лежал белый чехол. Стол — чистый, сияющий стеклянной столешницей. Ни одной бумажки, ни чашки. Только слой пыли. Проведя по нему рукой, вздохнула, разворачиваясь, выходя в коридор.

Я снова вернулась на кухню, гулкую, холодную, пустую. Холодильник гудел вхолостую. Открыв его, вздохнула — пусто. Даже лоток для льда был сухим. И даже в морозилке пустота. Лёд слегка похрустывал. Появилось стойкое ощущение, что квартиру подготовили на продажу. Нет, нет, нет…

Я открывала шкафчики. Один за другим. Ничего! Пустота. Эта грёбаная пустота. Ни банки с его любимым кофе, ни упаковки с сахаром-рафинадом, ни… Даже соли!

Закрыв последний шкафчик, прислонилась лбом к деревянному фасаду. По спине пробежала дрожь. Он не просто уехал. Он исчез. Стер себя из этого пространства с такой тщательностью, что было понятно. Он не собирается сюда возвращаться.

Спальня.

Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сердце упало.

Большая кровать, на которой мы провели так мало, но таких жарких ночей, была застелена новым, идеально выглаженным бельём безликого, холодного серого цвета. По армейски заправленное одеяло, ни единой складочки или залома. Подушки — так же идеально прямые, лежащие, словно их укладывали по линеечке, как в отеле. В комнате такая идеальная чистота, что дурно делалось. Ни его футболки на спинке стула, ни моих заколок на тумбочке. Тумбочки… Я подошла, открыла ящик. Пусто. Как и в шкафу, в его половине, где сиротливо висело всего лишь несколько вешалок. И всё.

Он собрал всё. Всё, что могло напоминать о нём самом. Или обо мне.

Машка во сне всхлипнула. Я вздрогнула, очнувшись от столбняка. Вернувшись в прихожую, поставила переноску на пол, сама опустилась рядом на корточки, обхватив голову руками.

«Что ты делаешь, дура? — шептал внутренний голос. — Он в Сирии. Он думает, что ты мертва. Он стёр тебя из своей жизни, потому что иначе сойдёт с ума. А ты приползла сюда, как призрак, и ждёшь, что он выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!»?

Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Это его крепость. Последнее место, где он был собой. Ты должна быть здесь. Когда он вернётся. Чтобы он увидел тебя. Живую. Чтобы у него не было ни секунды на сомнения».

Нет, нет, нет… Хоть что-то!

Я поднялась. Ноги были ватными. Медленно прошла по коридору в гостиную, к панорамному окну, дёрнула шнур. Шторы разъехались с лёгким шелестом, открывая вид на серую апрельскую Москву, только-только просыпающуюся от зимней спячки. Этот вид, который я так обожала, наслаждалась им, сидя у него на коленях.

— Я всё равно никуда отсюда не уйду! — прошептала я, выдыхая горячий воздух на холодное стекло, выписывая тонким пальцем слова: «Я вернулась», глядя в зыбкую морось, за которой клубились вечерние тучи. — Я здесь. Я буду ждать. Сколько потребуется. Но только до лета, договорились? Потом… потом я… Я найду тебя сама.

Я обернулась, окинув взглядом пустую, чистую, холодную квартиру.

— Первым делом — еда, — сказала я вслух, чтобы разогнать тишину. — Потом — раскладываем вещи. Потом — живее-живёхонько налаживаем быт. Ничего солнышко, — я бросила взгляд на мирно сопевшую Машку и улыбнулась, — мама превратит этот мавзолей в уютное гнёздышко. Я тебе обещаю: день-два, и оно смнова станет нашим домом.

Подхватив переноску, переноску протопала на кухню, стряхивая с себя эту паутину безнадёги. Надо вскипятить чайник и заказать доставку. Первое движение. Первый шаг к тому, чтобы снова наполнить эти стены жизнью. Его и своей. Нашей жизнью.

Пальцы бегали по телефону, вбивая список самого необходимого, начиная от банки его любимого кофе и заканчивая набором в ванную. А ещё тапочки… тридцать пятый и сорок пятый.

За окном Москва зажигала огни, не подозревая, что в одной из высоток, в квартире с видом на весь город, только что воскресла мёртвая. И теперь ей предстояло самое трудное — вернуть к жизни того, кто оплакал её и ушёл в небытие.

— Ну как вы тут? — Танька скинула туфли и, подхватив сына, вплыла в квартиру. — Обживаетесь?

— Тань! — Шмыгнув в бойлерную, засыпала в машинку стиральный порошок и, выставив режим «детское», щелкнула кнопкой. — Проходите в столовую, там Машка в манеже, кидай Жорку к ней и ставь кофе.

За окном уже конец мая. Машка уже во всю садилась. Сидела она, конечно, ещё так себе, больше напоминая валяшку. Н-да, именно валяшку, потому что сразу заваливалась набок, но... Тут же бухтя, как старый самовар, она пыталась сесть, хватаясь за всё подряд. Педиатор чуть не волосы на себе рвала, вереща, что для девочки это рано. Мы родились раньше срока, да ещё я, мамаша без мозгов, родила ребёнка непонятно где, и вообще... Её наблюдать и наблюдать, потому что ну не может быть она вся такой здоровой. Ибо здоровых детей не бывает по определению. Но... Я всего лишь пожимала плечами. Что ж мне её связывать, что ли?

Танька как раз включила кофемашину, когда я ввалилась на кухню, смахивая запястьем с лица пот.

— Слушай, а ты какого сама-то корячишься? Где нянька, которую я к тебе прислала? — Она оглядела меня с ног до головы.

— Тат... Ну на кой мне нянька? — Усмехнувшись, плюхнулась на стол, подставив её для поцелуя щеку. Я весь день одна с мелкой. Если ещё и ею будут заниматься, да я повешусь с тоски. А так... — Бросив на Машку, которая выколупывала тонкими пальчиками что-то из носа Жорика, улыбнулась. — Мы поиграем, почитаем, попоём и так на диване поваляемся. Вот и день пройдёт. Скоро июль.

Голос предательски дрогнул. Как всегда. Стоило мне только вспомнить о нём. Я вчера набралась сил и, подхватив Машку, даже в «95» мотыльнулась, сыграв роль Кентервильского приведения. Рокс чуть не родила. Причём это даже не в переносном смысле. Я чуть заикаться не начала, когда она повернулась ко мне, побелев как полотно, а я уставилась на её огромный живот. Ох ты ж...

Это потом мы. Как две дуры сидели и давились слезами, костерив своих парнокопытных, а сначала... Сначала мне заложило руки от визга и её забористого:

— Да чтоб я, сука, сдохла!

Я просидела у неё почти до вечера, пока уже не стали подходить девчонки. Попрощавшись, пообещала заходить по чаще, а она мне вслед бросила, что попробует связаться с Факиром, хотя это тухлое дело, тем более, что он скоро уже и вернуться должен.

Мне стало легче. Реально легче. И эту ночь я впервые спала, не вскакивая в холодном поту.

День за днём всё ближе, всё дёрганее. Отец тут же заблочил продажу квартиры, как только агенство выставило её на продажу. Заплатив агенту немаленькую сумму и пообещав заплатить столько же, как только хозяин вернётся.

Я была права. Дан подготил её на продажу с одним условием, по прежде заберёт свои вещи из кладовки, как мне сказал агент. Уже через пять минут я вскрыла замок. Господи, как я плакала, зарываясь лицом в его футболки, вдыхая его запах, дурея от счастья, с какой любовью раскладывала их аккуратными стопочками в шкафу, развешивала его куртки по плечикам. Он, как мне казалось, вернулся снова. Пусть хотя бы призрачной тенью, но вернулся.

Но теперь он был со мной. И я всё чаще говорила Машке про папу, а она радостно гулила: «Па-па-па-па... Ма-ма-ма...» А потом на город обрушилось лето. Именно обрушилось. Оно накрыло Москву такой духотой, что кондеи пахали и днём и ночью. Мы с Машкой выползали на улицу только утром и вечером. Потому что в обед жара стояла такая, что плавился асфальт. Но вместе с летом я стала такой дёрганой, что казалось, поднеси спичку и рванёт. На каждый скрип двери, окрик, на каждый шаг в подъезде и движение лифта я чуть не подпрыгивала.

Пока уже к концу июня не превратилась в невростеничку, решив, что ну его... Не могу. Ещё неделя, и я тупо двинусь по всем фазам. Позвонив отцу, попросила его подготовить вертолёт, сообщив, что хочу в Урочище, где уже ждали Архипенко. Я только недавно узнала фамилию бабы Лиды и Митрича. Отец развернул там нешуточное строительство, и что удивительно. Оба инженера, которые приехали туда для начала работ, уже прикупили там землю под дома. Отец выкупил всю старую деревню за копейки, и сейчас... Она превращалась в оазис, где не будет ничего фешенебельного, где все дома будут построены из настоящего бруса, без всяких пафосных балконов и башен. Где будешь только ты и природа. Дорога, ведущая к деревне, будет частная, и проехать сюда будет проблематично, чтобы сохранить то, ради чего всё это затевалось. Покой!

Как сказал мой отец, не больше двадцати хат. Но мне последнее время стало сдаваться, что этих самых хат будет больше, потому что, вооот. Совсем недавно Таткин отец, который наконец помирился с моим, тоже высказал желание свалить с этой долбаной Рублёвки в лес к партизанам. Так что...

Свежо предание, да верится с трудом.

Я собирала Машкины вещи в сумку, когда она захныкала, проснувшись и усевшись на попку, щуря сонные глазки.

— Бууу... — Так, а вот и позывные...

Сейчас, если сверяться с нашим оперным либретто, должна последовать ария: «Ууу...», потом «Ам-ам-ам...» и под конец, если после «Ам-ам-ам...» мы ничего не получим от благодарной публики, на бис начнётся ария: «Ааааа...» сначала альт, переходящий в меццо-сопрано, сопрано и... закладывающий уши фальцет.

— Иду... Откинув со лба потные прилипшие волосы, подошла к ней. — Ммм... А кто тут мамочке приготовил подарочек? — Втянув носом воздух, поморщилась. — Такой вкусный-вкусный... — Подняв её на руки, почапала в ванную. Подарочки от Марии Данииловны — это удовольствие не для слабонервных. Вонючка она оказалась вся в папку. Я-то исключительно бабочками, если что. Пять минут, и голозадый ангелок уже маслякал мою грудь, прикусывая её так, что звёзды в глазах взрывались от боли.

— Н-да, детка, запах — это не единственное, что тебе от папки твоего досталось. Он тоже считал меня своей собственностью, ох... — Я поморщилась, чувствуя, что от боли на глазах выступили слёзы. — Маань, ты так меня без титьки оставишь, что потом делать будем. — прошептала я, выуживая покусанный, просто бордовый сосок из жадного ротика, на что маленькая обжорка тут же начала кукситься. — Сейчас... — Простонала я, медленно выдыхая и снова вкладывая многострадальную грудь в её ротик, хватая воздух, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, пока она, удовлетворённо икнув, не выплюнула всё это дело.

Поставив её столбиком, подошла к окну, похлопывая ладошкой по спинке. Она уже начинала сонно сопеть, а я всё вглядывалась в ночь. Ещё немного, и рассвет. Уже июль... Ещё чуть-чуть...

Я не услышала ничего. Просто почувствовала. Сначала удар гулкий, тяжёлый, где-то внутри, и от него, как круги по воде, по всему телу прошло эхо. Потом сердце словно сжали в холодной ладони. Оно замерло на бесконечно долгое мгновенье, потом сократилось. Раз, ещё один, ещё... И вот его горячая пульсация разносит по каждому сосуду ледяную лаву, обжигающую меня, в то время как пальцы превратились в сосульки. Машка напряглась и засурикатилась, глядя мне куда-то за спину, настойчиво бубня прямо в ухо: «Па-па-па...»

И только потом я услышала этот голос.

— Стеф...

Вот как оно бывает? Когда замирает весь мир. Когда всё мирозданье сжимается в одну точку? В секунду, в краткий миг, который больше, чем жизнь, больше, чем сама вечность...

Я не смела повернуться, боясь, что всё исчезнет, что всё это всего лишь игра моего больного воображения. Я слишком долго ждала и просто поверила, а теперь боялась, что эта иллюзия исчезнет. Даже когда услышала его шаги тяжёлые и такие... Неуверенные. Я даже почувствовала прикосновение его пальцев к моей шее. Они были шершавыми, тёплыми, слишком реальными. Я зажмурилась так сильно, что в глазах заискрилось, пытаясь сбежать от этого ощущения. Не верю. Не могу поверить.

— Стеф...

Машка на руках затихла, её тёплый комочек внезапно стал невесомым. Потом она заворковала, упёршись мне в грудь, и ткнула влажным пальчиком куда-то за мою спину: «Па-па-па...»

Это был щелчок. Ловушка реальности захлопнулась.

Я обернулась.

И мир в очередной раз перевернулся.

Он стоял в дверном проёме, залитый слабым светом из гостиной. Не призрак. Человек из плоти и крови, заполнивший собой всё пространство этой комнаты. Загорелый до черноты, в потрёпанной, пыльной камуфляжной куртке, наброшенной на чёрную футболку. Лицо — жёсткое, иссечённое новыми морщинами, будто вырезанное из тёмного гранита. Глаза... Боже, его глаза. В них не было той ясной, хищной стальности, что я помнила. В них была пустыня. Выжженная, мёртвая, бездонная пустыня, по которой прошёлся ураган, оставив после себя только хаос и тень. Он смотрел на меня так, будто видел перед собой миражи в этой предрассветной мгле.

Я не смогла издать ни звука. Только слезы, которые и так лились по моим щекам: горячие, жгучие, заливая лицо, капая с подбородка вниз.

Он сделал шаг. Потом ещё. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть или разбить что-то хрупкое. Он подошёл так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах — пыли, пота, металла, дороги. Чужой, незнакомый запах.

Его рука поднялась. Та самая, большая, с тонкими нитями шрамов на костяшках пальцев. Она замерла в воздухе, потом, с невыносимой медлительностью, коснулась моей щеки. Кончики пальцев провели по мокрой коже, смахнули слезу. Прикосновение было таким лёгким, таким невероятно бережным, что внутри у меня всё оборвалось.

— Тронулся, — прохрипел он, и его голос был чужим — глухим, надтреснутым от невысказанного. — Или это ты… пришла меня забрать. Настоящая. Не во сне.

— Я не призрак, — выдавила я шёпотом. Голос не слушался, срываясь на хрип. — Я живая. Мы… живы.

Как я смогла поднять свою руку, накрывая ладонью его пальцы, сплетая их со своими? Не знаю. Ничего не знаю. Просто смогла.

Его взгляд, не отрываясь от моего лица, скользнул вниз, к Машке. Он смотрел на неё долго, не мигая. Я видела, как в его глазах что-то колыхнулось, задрожало в самой глубине той чёрной бездны. Его нижняя челюсть напряглась, он сглотнул, и кадык резко дёрнулся.

Он медленно, всё с той же болезненной осторожностью, отнял руку от моей щеки. Поднял её к Машке. Но не коснулся. Замер в сантиметре от её кудрявой головки, ладонь чуть дрогнула.

— Это... — Он не закончил. Просто смотрел.

— Твоя дочь, — прошептала я, и слова обожгли горло. — Мария.

Он закрыл глаза. На мгновение. Когда открыл, в пустыне его взгляда появился огненный всполох. Что-то влажное, невыносимо хрупкое блеснуло на миг и было тут же сожрано сухим жаром. Он коснулся. Кончиком указательного пальца — её тёплой щёчки. Один раз. Легонько.

Машка перевела взгляд с его лица на палец, потом обратно. И вдруг разжала свой кулачок и схватила его палец. Крепко, по-хозяйски.

Он улыбнулся, всё ещё не веря.

— Маленькая... — тихим срывающимся голосом практически выдохнул он.

Мы стояли так втроём в полной тишине. Только его тяжёлое, сдавленное дыхание и моё прерывистое. И тихое довольное гуление Машки, держащей его палец.

Потом он осторожно, чтобы не испугать её, высвободил палец. Взглянул на меня.

— Можно? — он замер, глядя мне прямо в глаза. — Пожалуйста.

Я кивнула, не в силах говорить. Осторожно переложила дочь в его огромные, дрожащие руки.

— Держи крепко, не бойся, она... ещё то шило в попе. — улыбнувшись, прошептала я, поглаживая его руки, чувствуя тепло больших ладоней.

— Совсем как её мать. — хмыкнул он, поднимая на меня глаза.

— Чего это? — тихонько фыркнув, улыбнулась и показала ему язык. — Скорее всего, как отец. Уж вонючая она точно в тебя...

— Помоюсь. — усмехнулся он.

Я стояла и смотрела на них. На то, как он нежно укачивает её, как целует маленькие пальчики и что-то тихо шепчет ей на ухо. А маленькая партизанка улыбается и что-то ему отвечает на своем лопотинском языке.

— Я на кухню... — шепнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и разревусь в голос, пугая Машку.

Он кивнул, прижимая её к себе ещё сильнее, а я на негнущихся ногах вывалилась в коридор и пошла, ничего не видя от стоящих в глазах слез, в столовую. Механические движения. Засыпать кофе, залить воду и сливки, щёлкнуть кнопкой. Только успокоиться, успокоиться. Ещё немного… вдох и выдох… Его ладони легли на мои плечи так неожиданно, что я всхлипнула.

— Она уснула, я положил её в кроватку. — тихий голос у самого уха и его губы. На моей коже, как раскалённым железом. Господи, как долго я этого ждала! Вечность! Ждала и боялась, что больше никогда. — Она чудесна. — Снова поцелуй. — Спасибо тебе, детка.

— Дан... — простонала я, откидываясь назад, упираясь спиной в его грудь.

— Тссс... Дай мне ещё немного… Поверить...

И мы стояли так ещё одну вечность, я дышала им и чувствовала, как в мою спину бъётся его сердце. Пока не щёлкнула кофемашина и по кухне не пополз аромат свежего кофе.

И тогда его руки вдруг ожили, скользнули ниже, по плечам, талии, задержались на какую-то секунду на моих ягодицах.

— Дан... — мой голос охрип мгновенно, когда я поняла, когда почувствовала, Господи... Ну ведь нельзя же так. Но телу было уже плевать, и я это поняла по тому, как быстро и слишком распутно оно откликнулось на его... ласку? Не-е-ет. Это было что угодно, только не ласка, это было возвращение. Жёсткое, до боли и прожигающее до основания.

Одним движением он резко развернул меня лицом к столу, и я без слов легла грудью на столешницу, раздвигая ноги, вслушиваясь в звук расстёгиваемых пуговиц.

— Детка... — тихо хрипел он, шумно сглатывая. — Ты же понимаешь, всё потом... всё. Разговоры, ласки, я, чистый и пахнущий, как, сука, имбирный пряник, всё потом. Да? Не сейчас...

А я улыбалась и кивала головой, ожидая того самого первого толчка, от которого качнутся звёзды. Да…

Ох... Я тихонько вскрикнула, закусывая губы, зажмуриваясь, пытаясь удержать слёзы от того, насколько сильным и глубоким было это вторжение, насколько сильно его пальцы сжали мои бёдра, разводя ягодицы в сторону, насколько… Маамочки...

— Прости, малыш... — Звук разрываемой ткани и его губы на моих плечах. — Девочка моя... Девочка... Как же я скучал, как подыхал... твою мать... Стеф...

И всё… Его грубая сила и моя податливая плоть, до сорваного крика, до его диких толчков внутри меня, до тихого хриплого стона и горячей пульсации внутри. Пока не успокоилось сердце, пока он не вышел, не развернул меня к себе, не приподнял вверх моё лицо и не прошептал в мои опухшие губы:

— Вот теперь я дома, детка... Вот теперь... Теперь я живой...

А потом я включила свет — мягкий янтарный свет, именно такой, а не дневной, бьющий в глаза, он наконец разогнал все последние тени, заливая кухню своей теплотой. Дан сел за стол, опустив голову на сложенные руки. Я стояла у раковины, глядя на его согнутую спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью футболки.

— Я не искал тебя, — начал он, не поднимая головы. Голос был приглушённым, обращённым к столешнице. — Я не мог. Меня… Меня тогда подобрали свои. Сквозное в плечо и слепое в грудь, осколки в спине. Месяц в госпитале. За это время тебя официально признали мёртвой и похоронили. Зимин с инфарктом в больнице. Весь мир рухнул в одночасье, раздавив меня под осколками новой реальности.

Он поднял голову. Его глаза в свете лампы были красными, воспалёнными от бессонницы и усталости.

— Но я знал, что в ту же ночь мужики прочесали всё вокруг той деревушки. Видели следы. Цепочку следов, ведущую от обгорелого остова «Кайена» в сторону леса. Они пошли по ним. Пока не начался снегопад. Но даже тогда они не остановились, продолжая поиски, только… к утру всё замело.

Он помолчал, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот лес, в тот снег.

— Они искали весь следующий день, пока не нашли. Нашли… не тебя. Нашли Сидорчука. Вернее, то, что от него осталось. Он попал в медвежий капкан. Старый, самодельный, железный капкан. Зубьями… ему перерезало сонную. Судя по всему, ещё накануне, когда был штурм. Он истёк кровью в сугробе. А следы… следы… они просто обрывались. Рядом с ним. Всё глухо. Уже все понимали, что искать бесполезно: одни следы — один труп.

Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая картину.

— Дальше искать было нечего. Снег, метель… Но я не сдавался. Якут… он искал тебя лично, но даже он сказал, что всё. Сказал, если бы ты была жива и ушла сама — оставила бы хоть какой-то след дальше. А если тебя унесли… то те, кто это сделал, сделали это на крыльях. Но даже в этом случае остались бы перья, а не было ничего! Никаких других следов вокруг не было. Только его — до трупа Сидорчука, и всё.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был пустым, безжалостным к самому себе.

— Все доказательства говорили об одном. Что ты погибла в машине, все это видели. Видели тебя в ней, а потом обгоревший женский труп. Вернее, то, что от него осталось. Надеяться на чудо могли только сумасшедшие. А я… Я пытался. Клянусь, я пытался заставить себя верить, что ты где-то там. Но каждый день, каждый отчёт, каждая пустая сводка… Они закапывали тебя заживо. Снова и снова. Пока не закопали окончательно.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе была такая безысходная усталость, что мне захотелось подойти, обнять его, но я боялась пошевелиться.

— Я так и не нашёл в себе силы сходить на могилу, — признался он с какой-то горькой усмешкой. — Не смог прийти и прочесть твоё имя на камне. Не смог. Это было выше моих сил. А я уже сдался внутри. Просто существовал.

Он обвёл взглядом кухню, этот стерильный, чистый, мёртвый порядок, который я так и не смогла нарушить до конца.

— А сюда… Я пришёл сегодня за вещами. Последний раз. Кладовку опустошить, несколько безделушек забрать. Ключи агенту отдать. Всё продать. Собрать последние крохи того, что осталось от… от того времени. От моей жизни. И уехать. Окончательно. Может, обратно в ту же Сирию. Или ещё куда. Где можно не думать.

Он замолчал. Тишина повисла тяжёлой, неподъёмной плитой.

— А вместо пустой квартиры, — прошептал он наконец, глядя на меня так, будто всё ещё не верил, — я нашёл… тебя. Вас…

Я стояла, прижавшись спиной к холодной раковине, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли ручьями, смывая месяцы страха, одиночества, надежды, которая казалась безумием.

— Он вытащил меня, — выдохнула я, когда смогла говорить. — Прямо перед взрывом. Мы сели не в ту машину, он понял это сразу же, но что-то менять было поздно. Когда машина врезалась в дерево, взрывчатка, которую в ней перевозили, сдетонировала. Взрывом меня отбросило в овраг, в кусты. Я… я сильно ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась я уже глубокой ночью, замёрзшая и ничего не помнящая. Но я знала, что меня ищут. Не знала кто. Я слышала их, но не вышла, потому что боялась. Потом… Потом я просто ползла. Пока были силы. Потом шла. Потом снова ползла. Не помню, как оказалась у той избы. Они меня нашли утром, почти замёрзшую. Баба Лида и дед Митрич. Они меня выходили.

Я подошла к столу, села напротив него. Протянула руку через стол, коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я не звонила, потому что не помнила. Потом помнила обрывками. Потом… Потом я родила её. И поняла, что должна спрятаться. Что если те, кто за мной охотился, узнают, что я жива… Они найдут и её. Я думала… я думала, ты не искал. Что все поверили. Что и ты поверил.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и схватил мою руку. Сжал так сильно, что стало больно. Но мне не хотелось, чтобы он отпускал, потому что эта боль говорила о том, что всё это правда.

— Я всегда искал, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то сокровенное, сломанное. — Даже когда перестал. Просто… перестал искать снаружи. Искал внутри. В каждом сне. В каждой тени. И… не находил.

Он поднял наши сцепленные руки, прижал мою ладонь к своей щеке. Закрыл глаза.

— Прости, — выдохнул он. — Прости, что не дошёл. Прости, что сдался.

— Молчи, — прошептала я, вставая, обходя стол и опускаясь перед ним на колени. Я взяла его лицо в свои ладони. — Молчи. Ты здесь. Я здесь. Она здесь. Всё. Больше ничего не нужно.

Он наклонился, и его лоб коснулся моего. Мы сидели так на холодном кафельном полу кухни, два сломанных остова, нашедших друг друга в бушующем океане жизни. И плакали. Оба. Беззвучно, но навзрыд, смывая слезами всю ту боль, что накопилась за эти месяцы.

А в комнате тихо спала наша дочь. И впервые за долгое время в этой квартире пахло не смертью, а жизнью. Хрупкой, чудом уцелевшей, но настоящей.

Я открыла глаза, понимая, что выспалась… Что голодный крик меня не разбудил. Машка не плакала. Повернув голову, поморщилась от боли в мышцах… Кроватка была пуста. Дан её забрал, а я даже не проснулась, сопя в две дырочки. В две? Да, походу, я сопела во все пять. Потому что две сопели, а все остальные поднывали от всего того, что он с ними делал всю ночь. Потянувшись, тут же охнула. Всё тело ныло. Приятной, глубокой, разлитой по всем мышцам ноющей ватностью, как после долгого, изматывающего… и чертовски хорошего секса.

Я улыбнулась. И на эту улыбку отозвалась каждая клеточка — сначала потянуло в плечах, заныло в пояснице, внутренние мышцы бедер и пресса свело сладкой болью, а где-то в самой глубине, в самом сокровенном месте, тлел горячий, пульсирующий уголёк утолённого во всех смыслах желания. Ох ты ж, мамочки. Щёки вспыхнули так, что впору было вызывать пожарных. Я зажмурилась, но было поздно. Картины уже прорывались сквозь сонную завесу, яркие, постыдные и дурманящие.

Закрыв глаза ещё сильнее, перевернулась на живот, утыкаясь носом в подушку, вдыхая запах.

Запах. Сначала он. Его запах, въевшийся в наволочку — смесь его кожи, чего-то древесного от шампуня и того неуловимого, чисто мужского, от чего у меня всегда подкашивались ноги. Я уткнулась носом в ткань, вдыхая глубже, и по животу, низко-низко, пробежала первая ленивая, но отчётливая молния вроде как и утолённого, но снова просыпающегося желания. А оно только разгонялось, как и картины всего того, что было этой ночью.

Душ. Я помнила струи воды, горячие, почти обжигающие, падающие на нас обоих. Он затащил меня туда, даже не спросив, ещё в мокром от слёз халате.

— Давай, детка, дяде Дану нужно смыть с себя порох, чтобы снова любить свою девочку.

Ащщщ… Мама дорогая, да у девочки текло по бёдрам до самых пяток и то, что было до того, и то, что уже снова начинало разгонять желание. Я даже попыталась сопротивляться, на что он просто перекинул меня через плечо и шлёпнул по попе.

Его руки — грубые, влажные, скользящие по моей коже, сдирающие с меня халатик, а потом… а потом он прижал меня к холодной кафельной стене, сам горячий, просто кипяток, как и бьющая струями вода, и вошёл в меня одним резким, безжалостным толчком. Я вскрикнула, но крик утонул в шуме воды и в его губах, захвативших мой рот. Это не было нежностью. Это было сладкой, выбивающей все внутренние предохранители жестокостью. Снова до боли, до побелевших пальцев, скользящих по каменной кладке душевой кабинки, до моего приглушённого крика.

Каждый толчок, каждый рывок его бёдер выбивал из меня воздух, выбивал мысли, оставляя только белое, слепящее наслаждение. Пока он не развернул меня к себе лицом, подхватывая ладонями под ягодицы, приподнимая и снова насаживая меня до самого конца. Я цеплялась за его мокрые плечи, за шею, мои ноги обвились вокруг его талии сами собой, и я не могла оторваться от его взгляда — тёмного, дикого, одержимого. Он смотрел, как меня трясло, как по телу волнами пробивало наслаждение, как я выгибалась в его руках, царапая его плечи, как меня разрывало на части, как глаза закатывались от экстаза, и шипел хрипло, прямо в ухо, под ритм своих движений:

— Моя… моя маленькая дрянь… Никогда… Слышишь? Только попробуй ещё раз умереть, я тебя придушу!

Перед глазами всё плыло, ноги дрожали так, что я не смогла бы устоять, если бы он отпустил. Но он не отпускал. Он довёл меня до края, до той точки, где всё внутри сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел и взорвалось тихим, сдавленным стоном, от которого у меня потемнело в глазах. И только потом, почувствовав, как я обмякла, он позволил и себе сорваться, сделав последний, глубокий толчок и замирая, прижимая лоб к моему плечу, с тихим, раскатистым рыком сжимая мои бёдра так, что, скорее всего, сейчас там всё чёрно-синее.

Потом. Потом он выключил воду, подхватил меня на руки — я была как тряпичная кукла: без косточек и без мозгов — и отнёс в спальню. Большое пушистое полотенце. Он вытирал меня с какой-то невероятной, почти ритуальной нежностью. Каждый сантиметр. Начиная с лица, с шеи, медленно спускаясь к груди. Его пальцы скользили по коже, разгоняя взбесившихся мурашей, а губы… Губы следовали за пальцами. Тёплые, ещё влажные после душа, настойчивые. Он целовал мои плечи, следовал языком по линии ключицы к груди, задерживался на каждом соске, пока я не начинала скулить, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. Он спустился ниже, к животу, к тому месту, где ещё были видны лёгкие следы растяжек. Он целовал их. Каждую. Шёпотом, который обжигал сильнее любого прикосновения:

— Здесь была она. Моя девочка. Ты её носила. Ты её родила. Какая же ты… Красивая. Стэфка… Маленькая моя.

Я сгорала от стыда и желания одновременно. А он продолжал свой путь вниз, медленно, неумолимо, раздвигая мои дрожащие колени… И там… там его язык и губы вытворяли такое, что я, казалось, перестала существовать, превратившись в один сплошной нерв, в точку невыносимого, ослепляющего наслаждения. Я кричала в кулак, думая, что умру, а он не останавливался, пока моё тело не перестало биться в конвульсиях, а только лежало, безвольное и опустошённое.

И только потом, когда я уже не могла пошевелиться, он поднялся надо мной. Его глаза в полумраке комнаты горели хищным, удовлетворённым блеском.

— Всё моё, — прошептал он, проводя пальцем по моей разгорячённой щеке. — И здесь… — палец скользнул по губам. — И здесь… — спустился к груди. — И особенно… здесь. — Он легонько, почти нежно, ткнул пальцем в тот самый, влажный и чувствительный до боли центр. Я вздрогнула. — Это моё. Навсегда. Поняла, маленькая сучка?

И это слово, грубое, грязное, прозвучало в его устах как самая сладкая, самая развратная ласка. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он снова вошёл в меня. Уже медленно, почти нежно, растягивая момент, наполняя до самых краёв. И весь этот долгий, бесконечный акт любви он сопровождал шёпотом. Грязным, откровенным, развязным шёпотом, который заставлял мою кровь бурлить. Он описывал, что со мной делает. Что чувствует. Что хочет, чтобы я делала. Называл вещи своими именами, смакуя каждое скабрёзное словечко, и я, краснея до корней волос, слушала, замирала и… хотела ещё. Боже, как я хотела.

Мы засыпали и просыпались, и снова его руки, его губы находили меня. На рассвете он взял меня сзади, грубо, быстро, прижимая лицом к простыне, и его голос, хриплый от страсти, будил во мне что-то дикое, ответное:

— Кричи. Кричи на весь дом, что ты моя. Что вернулась. Что никуда не денешься.

И я кричала. Сорвавшимся, хриплым голосом кричала его имя, рвала пальцами простыни, полосовала ногтями его руки, пока волны оргазма не смыли последние остатки стыда, страха и одиночества.

Лёжа сейчас в постели, вспоминая каждую деталь, каждое слово, каждый вздох, я чувствовала, как по телу снова пробегает горячая дрожь. Стыд? О да. Но стыд был сладким, пьянящим. Он был частью этого нового, дикого, неприкрытого чувства, которое теперь связывало нас — не только любовью, но и этой животной, всепоглощающей страстью, выжженной в огне потери и отчаяния.

Я услышала тихие шаги за дверью. Сердце ёкнуло. Дверь приоткрылась, и он заглянул внутрь, держа на руке Машку, которая мирно жевала его палец и сопела. Увидев, что я не сплю, он вошёл.

— Молчит, — сказал он тихо, садясь на край кровати и кладя дочку между нами. — Набутусилась и спит. Как сурок.

Я смотрела на него, на его спокойное, умиротворённое лицо, так непохожее на то, исступлённое и жестокое, что было ночью. Он поймал мой взгляд, и в уголках его глаз появились лучики морщинок — он улыбался. По-настоящему.

— Очень смешно. — буркнула я, пряча пылающее лицо в подушку. — Ты знаешь, что у меня болит всё, что мне не чихнуть, не пукнуть от боли?

Он наклонился, его губы коснулись моего уха.

— Ты ещё и пукать умеешь? — ох ты ж… Это когда он наклониться-то успел? И вот руку под одеяло когда успел запустить?

— Умею! — хихикнула я, понимая, что строить из себя святую невинность, когда его пальцы уже добрались до моего болота и нырнули в него со скоростью прыгуна в воду. Уххх… По тело прострелило молнией, прямо через позвоночник шарахнуло, и что? А ничего, лежу и, как дура, схожу с ума от желания, раздвигая ноги ещё шире. — Что ты делаешь? — выдохнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и снова кончу.

— Вспоминаю, — прошептал он так, что по спине побежали мурашки. — Как ты стонала. Как просила. Как моё имя кричала. Очень… выразительно.

Я вскрикнула и шлёпнула его по плечу, но он только рассмеялся — низким, грудным, довольным смехом. Потом наклонился и поцеловал меня в губы. А руки… Он что сейчас сделал? Он их вытащил из меня, поднял вверх и облизал. А я? А я лежи и умирай, нетраханная?

— Не бузи, — он провел по моему лицу костяшками пальцев, убирая прилипшие к щекам волосы. — Вечером всё повторим, и не по одному разу. — И снова меня поцеловал. Уже нежно. Просто по-домашнему.

— Вставай, мелкая. — сказал он, но в его голосе теперь звучала только тёплая, грубоватая нежность. — Насколько я понимаю, времени у нас в обрез. Твой отец позвонил ещё час назад и сказал, что к десяти вертолёт будет на площадке около холдинга, так что… У тебя ровно час на всё про всё. Завтрак уже готов, но если ты хочешь вспомнить что-нибудь ещё… — он поднял бровь.

— И не мечтай! — Рявкнула я, хватая подушку и запуская ему в грудь.

— Я? — он поймал её одной рукой и наклонился, почти ложась на меня. — Насколько я понял, мечтала сейчас именно ты, Заноза.

— И ничуть этого не стыжусь, — прошептала я, приподнимая голову, обхватывая его руками за шею и касаясь своими губами его. — Ни капельки…

Машка тихонько икнула и сонно закряхтела. Дан выпрямился, вытягивая меня из кровати.

— Давай, Стеф… — прошептал он. — Вытряхивая свою задницу из кровати. Пока я не уложил рядом свою, тогда, я клянусь, ты до завтрашнего утра из неё не вылезешь. А с отцом потом будешь разбираться сама, почему это он прождал свою дочуру всё утро на площадке.

— Не-е-ет… — я аж икнула от этой перспективки.

— Угу, — кивнув головой, он медленно встал, а меня снова горячей волной. Я только сейчас рассмотрела его грудь, его спину… Господи. Ни одного живого места.

Я всхлипнула, и он тут же резко развернулся.

— Стефка, даже не начинай. Я живой, и это главное. Как и то, что ты… Вы рядом со мной. Всё. Кончай моросить. У тебя полчаса. Между прочим, мы с мелкой уже сытые, а ты...

Ох ты ж, господи! Он посмотрел на меня так, что я покраснела, причём везде-везде. Даже там! Хотя там всё и так было красным и болело от натёртостей. Да и чёрт ты с ними, потому что... Мамочки, мне сейчас, вот именно в эту секунду, когда он на меня вот так смотрел, было фиолетово на все эти натёртости. Потому что я... Да я вообще не понимала, о чём он говорит, поэтому выдала первое, что пришло в голову.

— Голодная, — выдохнула я, облизывая губы.

— И насколько сильно? — его голос внезапно охрип.

Он поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по моим губам, и я зависла. Зависла в какой-то грёбаной невесомости.

— Очень сильно...

Он глянул на часы и выругался.

— У нас пять минут, — прошипел Дан, осторожно беря на руки спящую Машку и укладывая её в кроватку, хватая меня за руку и уволакивая в душ.

Пять минут. Моё чумное лицо в зеркале с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми губами, тихие стоны и он. Снова до боли и крика, снова до слёз и чертыханий. Потому что было так больно, что... Больно.

А потом я хихикала, строгая бутеры, а он молча собирал вещи. А Машка спала. Наш маленький мир, наш настолько, что только мы, и никого больше не надо. И пусть весь мир подождёт. Потому что сейчас нам хватает этого нашего маленького космоса, в котором есть самое главное.

Наши взгляды и тихий смех. Наша реальность, когда достаточно всего лишь воздуха — одного на двоих. Взгляда — глаза в глаза. Тихого шёпота, что громче крика. И этого чудесного слова — завтра. Ведь в нем будем мы.

Вместе.

Полтора года спустя.

Солнечный луч скользнул по подушке и остановился на моём лице. Я сморщила нос и чихнула, прислушиваясь к тишине, к тому, что происходило в моём теле. Лёгкий толчок, ещё совсем незаметный. Сегодня должен был вернуться муж. Он ещё ничего не знал о том, что во мне росла новая жизнь. Он уехал, а я только через неделю это поняла. Хорошо, что хоть эта командировка была короткой. И самое главное, что я успела за прошлый год закрыть четыре семестра. Я пахала, как лошадь, и сделала это, закрыв всё на «отлично».

Мы с Машкой только вчера прикатили в Урочище. По новой дороге. В новый дом, но, как и следовало ожидать, кто ж нас там оставил. Дед пришёл и молча сгрёб наш чемодан. И вот я нежилась в своей кроватке в той самой маленькой комнате, и это с учётом, что отец отстроил старикам новый дом. Но они там только гостей принимали, а жили, как и прежде, в старом домике. Да, домов здесь теперь поприбавилось, но очарование места никуда не ушло. Из каждой трубы валил дым. Сугробы чуть не под крыши, в центре деревушки наряжена настоящая, живая, не спиленная ёлка. Машка ещё с утра настропалилась к Жорке, я слышала, как ба тихонько журила её в прихожке за то, что она не завязала шарфик и не надела рукавички.

На что маленькая заноза отбрёхивалась тем, что ей только через дворик.

— Бааа… — ныла она. — Ну куда тут ходить. Вдоль забола и всё-о-о! И шалф не надену-у-у… И пилчатки-и-и-и… — завывала дочь.

— Одевайся щас же! — бурчала бабка Лида.

— Не хочууу… — сопротивлялась Машка. — Они кусачие!

— Зато тёплые, и их твоя мама связала…

Да, я даже вязать научилась. Вот Дан-то удивится, когда получит от меня на Новый год шарф, связанный моими ручками.

— Ну хо-ло-со… — сдалась дочь, судя по всему, надевая и шарф, и перчатки.

Дверь стукнула, и в доме наступила тишина. Токсикоз наконец отступил, и я ещё поспала часа два, пока меня что-то не разбудило. Вот только бы понять что…

Одеяло поползло вниз, и я, сжав его в кулаках, потянула пододеяльник на себя, уже мысленно готовясь к прыжку. Кошка обычно сначала стягивала с меня одеяло, а потом прыгала на живот, меся его мягкими лапами, потом вытягивалась, выгибая спинку, и скручивалась калачиком, урча, как такой себе немаленький трактор.

— Детка…

Уфф… Каждый волосок дыбом и кипятком по всему телу, так что стало жарко. Господи, где ба? Это же… Ох, как неприлично. Потому что огромная холоднючая лапища уже накрыла живот, а пальцы уже шурудят там, поглаживая, раздвигая, теребя всё то, что теребится и раздвигается и мо-о-окнет… Мать твою ити, как же мокнет.

— Я же знаю, что ты не спишь… — пальцы скользнули в горячую щелку. — Не спишь… Во всяком случае здесь.

Ох! Молнией шарахнуло так, что я застонала, выгибаясь всем телом, поворачиваясь на бок, утыкаясь попкой в его пах. Мамочка… Там всё было такое твёрдое, что меня аж затрясло от желания.

— Дааан… Это даже был не голос, это был всхлип, стон раненого животного. Раненого смертельно, стрелой в самое сердце.

— Детка… Его рука скользнула выше, накрывая мой живот, и… Он замер, а я распахнула глаза, как только почувствовала толчок прямо в его ладонь.

— Стеф… Посмотри на меня немедленно. — Он одним движением развернул меня на спину и навис надо мной. — Стеф!

Я открыла глаза. Он лежал сбоку, опираясь на локоть. Не раздевался, только скинул куртку. В серых зимних штанах и тёмном свитере. Лицо — загорелое, обветренное, с новыми морщинками в уголках глаз от солнца или напряжения. Но его взгляд… Взгляд был прикован к тому месту, где его рука скрывалась под одеялом и моей рубашкой. В них не было удивления. Была пристальная, почти пугающая сосредоточенность. Как будто он что-то видел там, в глубине моего тела.

— Когда? — спросил он тихо, не отрывая взгляда.

— Через неделю после того, как ты уехал, я поняла, что беременна. — прошептала я. Голос дрожал. — Ты только уехал… Я… Я думала сказать по телефону, но… Это же невозможно, и вообще… Об этом лучше говорить вот так: глаза в глаза.

Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. И в них вдруг, как прорыв плотины, хлынуло всё — изумление, трепет, какая-то дикая, первобытная гордость и… страх. Чистый, неподдельный страх. Его пальцы на моей коже слегка дрогнули.

— Второй, — прошептал он, — второй ребёнок.

Я кивнула, не в силах говорить. Слёзы подступили к горлу, застилая глаза пеленой. Он видел. Он всё видел и понимал без слов. Как всегда.

Медленно вытащив руку из-под одеяла, несколько раз сжал и разжал кулак, словно согревая её, снова положил на живот. Уже тёплую. И наклонился. Прижался губами к тому месту, где там, глубоко, ещё незаметно для мира, уже билось крошечное сердечко. Его губы были сухими, шершавыми. Он просто лежал так, прильнув к моему животу, зажмурившись, и дышал. Глубоко, неровно.

— Прости, — выдохнул он в мою кожу. — Что не был рядом. Что опять… пропустил самое начало.

Я запустила пальцы в его коротко стриженные, колючие от мороза волосы.

— Дурак, — прошептала я сквозь слёзы. — Ты здесь сейчас. Это главное.

Он поднял голову. Его глаза блестели влагой, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Смотрел, впитывая каждую черту, каждую слезинку на ресницах.

— Я так боялся, — признался он хрипло. — С Машкой… Я всё пропустил. Всю беременность, роды, первые месяцы. Я думал… думал, что это мой крест. Что так и должно быть. Что я заслужил это пропустить. А теперь… теперь у меня есть шанс. Быть рядом. С самого начала. И я… я так чертовски боюсь что-то сделать не так. Испортить. Напугать тебя.

Я потянула его за волосы, заставив подняться выше, и притянула к своим губам. Поцелуй был солёным от моих слёз и горьковатым от его страха. Но в нём была та самая нежность. Такая всеобъемлющая, такая хрупкая и такая прочная, что перехватило дыхание.

— Ничего не испортишь, — прошептала я, касаясь его лица подрагивающими пальцами. — Просто будь. Как сейчас. Как всегда, когда ты рядом. Просто… люби меня. Люби нас.

Он что-то прошептал в ответ, но слова стали всего лишь эхом, когда его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был другим. Голодным, страстным. Полным обещаний, которые не нужно произносить вслух, но на которые я откликнулась сразу же, вспыхивая, как спичка, мгновенно, постанывая в его губы.

Одеяло окончательно сползло. Его руки, сильные и уверенные, задрали вверх подол моей рубашки, стягивая её через мою голову. Снова этот взгляд дикий, безумный, голодный до жути, в котором я сгорала заживо, от которого коротило каждый нерв, и всё мураши разбегались под кожей.

— Дан… — меня затрясло от желания, от всего того, что я видела невысказанным обещанием в его глазах. — Ба… она же зайдёт в любую секунду.

— Не зайдёт, — хмыкнул он, покусывая моё ухо, вводя меня в то состояние, когда уже всё равно, кто войдёт, ровно… — Я как только из тачки вышел, так она сразу в наш дом засобиралась, спальню в порядок приводить, и сказала, что часа два у нас есть, и так же сказала, чтобы я время зря не терял, что моей жене нужно повышенное внимание.

Ох ты ж… Походу вся деревня знает, чем мы сейчас тут занимаемся. Как я теперь на улицу выйду? Вот ведь стыдоба. Хотя с другой стороны… Танька, вон, из дома два дня не выходила, когда мой отец приехал неделю назад. Ба тогда Жорку к нам забрала. И ничего… Ходила потом как ни в чём не бывало, только морщилась иногда и шипела на отца. Хотя последнее время что-то она зеленеть начала, когда рядом начинало пахнуть рыбой.

Господи, да о чём это я, особенно сейчас, когда его губы обжигали мой живот, а потом его поцелуи поползли выше — к рёбрам, к груди, к шее. Каждое прикосновение было клятвой. Каждый вздох — молитвой.

Он любил меня. Медленно, тщательно, смакуя каждое движение, каждую реакцию моего тела. Его ладони согревали кожу, его губы залечивали невидимые шрамы прошлого, его шёпот — тихий, срывающийся, полный таких простых и таких важных слов — звучал во мне тихой музыкой.

И первое проникновение, глубокое и бесконечно нежное, медленное до боли, и его взгляд… Взгляд, в котором я растворяюсь, исчезая в его любви…

— Дан… — тихим криком.

— Детка, — он замер, — тебе больно. Я сейчас…

— Только попробуй! — прошипела я, обхватывая его ногами. — Только оставь меня сейчас, сукин ты сын. У нас всего два часа времени, а я очень сильно соскучилась.

Тихий смех и его толчки, сильные, наполняющие меня и уносящие куда-то туда, где никого кроме нас нет во всей вселенной.

Когда волна нарастающего, глубокого, чувственного до боли удовольствия наконец накрыла меня, я не кричала. Я просто плакала. Тихо, счастливо, чувствуя, как он, затаив дыхание, смотрит в мои глаза и ловит каждую сладкую судорогу, пронзающую меня, каждый мой рваный вздох и стон. И в его взгляде уже не было страха. Было благоговение. И любовь. Та самая, которая сильнее смерти, сильнее разлуки, сильнее любых ошибок прошлого. Та, что прорастает сквозь асфальт боли, как первый весенний цветок, хрупкий и несокрушимый.

Потом мы лежали, сплетясь в единое целое, неделимое, слушая, как за окном Машка и Жорка звонко кричат, играя в снегу, а бабка Лида сердито зовёт их пить горячий морс.

Он лежал на спине, а я — на нём, уткнувшись щекой в его грудь, слушая ровный, мощный стук его сердца. Его рука лежала на моём животе, большой палец лениво водил по кругу.

— Стеф… — его тихий голос. — Если бы ты знала, как я тебя люблю. Ты — самое дорогое, что есть у меня. Ты — мой воздух. Если с тобой или с ними, — он коснулся моего живота ладонью, поглаживая его, чуть сдавливая и тут же получая настойчивую морзянку изнутри. — Если что-нибудь случится, я не знаю, что со мной будет. Я… я жить без вас не смогу. Потому что вы и есть моя жизнь. Безумная, сумасшедшая, сводящая меня с ума, но знаешь, это именно та жизнь, которая мне и нужна. Жизнь, в которой есть вы. И если ты ещё хоть раз даже просто подумаешь сунуть свой любопытный нос хоть в какое-нибудь дерьмо, я не знаю, что я с тобой сделаю.

— Трахнешь? — хмыкнула я, рисуя пальциком большое сердце на его груди.

— Вытрахаю в ноль, — прошипел он мне в ухо, покусывая его. — Вытрахаю так, чтобы у тебя и сил не осталось ни на какие твои глупости.

— Покажи… — ох ты ж, да что я такая ненасытная-то? Это однозначно гормоны. — Покажи мне, как ты это сделаешь.

И он показал, показал так, что я кричала, что выгибалась дугой, кончая снова и снова, и потом лежала на спине, без сил, хватая воздух распухшими от поцелуев губами и дышала запахом кофе, который доносился с кухни.

— Стеф! Вытряхай свою ленивую задницу из кровати! — его низкий голос, от которого я улыбнулась. — Уже Танька с тестем на улицу выползли, а ты всё в кровати валяешься. Нам ещё сегодня крепость строить и баню топить, а потом…

Он появился в дверях, упираясь макушкой в притолоку, красивый, как Люцифер, в одних трениках, под которыми, и я это не только знала, но и отчётливо видела, не было ровным счётом ни фигуськи! В одной руке — кружка с кофе, а в другой… пирожок… Ммм, в животе болезненно заурчало.

Секс оно дело, конечно, хорошее. Ещё какое хорошее, но трахаться с урчащим животом, такое себе удовольствие, со смеху обоссаться.

— Дан. — Я села на кровати и протянула руку. — Дай…

— М-м… — мотнул он головой. — Вытряхивайся из койки, тогда получишь.

Я откинула с груди длинные волосы. Они уже были ниже моей задницы, и муж сходил с ума, когда ставил меня на четвереньки, наматывая их на кулак. И резким движением опустила одеяло, тяжёлые груди колыхнулись от этого движения, и он шумно вздохнул.

— Стёфка, кончай… — прохрипел он, делая шаг в комнату, ставя на стол кружку и кладя туда же пирожок.

— Обязательно, — выдохнула я, откидывая одеяло к чертям, разводя ноги. — Только вместе с тобой, муж.

Уже гораздо позже, замотанная в тулуп до самых глаз, я сидела на крыльце, уплетая пирожок и запивая его тёплым молоком, а вся наша семья носилась по двору, строя снежные крепости и устраивая не менее снежные бои.

— Стеф, ты счастлива? — Танька тяжело опустилась рядом. И тут же сморщила нос. — Рыба? — выдохнула она.

— Угу, — хитро прищурилась я, пихая растягай ей под нос.

— О боже… — застонала она, тут же отворачиваясь, пытаясь хватать морозный воздух ртом.

— Отец уже знает? — с самым невинным видом спросила я.

— Нет. — Буркнула она. — И вообще не имею ни малейшего представления, о чём это ты.

— Ну да, ну да… — засмеялась я, оглядывая её с ног до головы и кладя голову на плечо. — Наверно, о том же, о чём и я…

Она замерла и скосила на меня глаза.

— Стеееф, ты сейчас это серьёзно?

— Угу, Тат. Уже пять месяцев, как серьёзно.

— С ума сойти. — застонала она. — Вот ты мне скажи, Зима, вот ты мне скажи, как мы с тобой до этого докатились?

— Не знаю, Тат, — пожав плечами, посмотрела туда, где сейчас как раз закончилось очередное взятие Измаила и, кажется, победили наши. Те, которые нашнее наших других. — Но знаешь, я так счастлива, что сейчас оказалась именно здесь, в этой точке вселенной, рядом с моими самыми дорогими людьми. И я ничего не хочу менять в своей жизни, кроме этого. — Я положила руку на живот и улыбнулась.

Над лесом светило солнце. Через два дня Новый год, ещё одна страница, ещё одна веха. Но я больше не боялась, потому что точно знала, что следующий год станет ещё счастливее, потому что у меня родится сын. Володя. Я знала это наверняка. Чувтвовала, ну это не считая того, что ещё и ба сказала, что теперь будет мальчик. Надо Дану сказать. Сегодня ночью, если заслужит…

А вот заслужит ли? Это другое дело.

И он заслужил. Заслужил моими криками в подушку и качающимися звёздами в моих глазах. А я была вознаграждена тем светом, который загорелся в глубине его глаз.

— Сын… — прошептал он, целуя мой живот. — У меня будет сын…

И я плакала, понимая, что сделала его, своего мужчину, только что ещё на целую бесконечность счастливее.

Мой муж.

Моя жизнь.

Отец моих детей.

Мой воздух и моя душа.

Моя любовь.