Неказистая шкатулка заинтересовала антиквара больше, чем лежавшие в ней драгоценности. Он провёл пальцем по шероховатому торцу, осмотрел узоры лакированной крышки, будто мог с ходу прочитать их историю, и чуть приметно кивнул собственным мыслям. Настя рассеянно проследила за его движениями. Посетителей в новоарбатской «Изиде» собралось немного: две женщины возле застеклённого шкафа с механическими куклами да мужчина возле коллекции портсигаров, – и антиквара никто не поторапливал.

– У вас есть заключение геммолога? – спросил он и тут же добавил: – Садитесь.

– Геммолога? – Настя растерянно взглянула на предложенный ей стул. – Не знаю… Нет, наверное.

– Значит, нет.

– Это плохо?

– Обычно к нам приходят с заключением.

– А что… Зачем оно? У меня есть завещание, и в нём упомянуты драгоценности, если вы об этом.

– Нет. – Антиквар качнул головой и вновь сосредоточился на шкатулке.

Шустов. Так он представился. Ему было лет тридцать. Каштановые волосы расчёсаны и смазаны матовым воском. Скулы и подбородок – выраженные, нос – чистый и прямой. У Насти было достаточно времени рассмотреть гладко выбритое лицо антиквара, его крепкую шею и чёрную, застёгнутую на все пуговицы рубашку. Обручального кольца нет.

Настя продолжала стоять. Между тем молчание Шустова затягивалось. Пора бы обратить внимание на старинные серьги, брошки и кулоны! Да хоть на браслет с золотыми вензелями, с серпом и молотом на пробе – бабушка им особенно дорожила.

– Откуда она? – Антиквар отложил шкатулку.

– Я же говорю, у меня умерла бабушка, и…

– Откуда она у вашей бабушки?

– От дедушки. А он привёз из Хургады. Это в Египте. На берегу… Ну, вы, наверное, знаете.

– Знаю, – мягко ответил Шустов.

Насте нравились его зелёные, с коричневыми крапинками глаза. Их взгляд успокаивал и мог бы очаровать в каминном полумраке ресторана. «Обручальное кольцо хорошо бы смотрелось на его руке». Мысль неуместная, как и стоявшая на столе антиквара искусственная ёлочка с броскими игрушками и разноцветно-праздничной надписью «2001». С Нового года прошло два месяца. Настя не удивилась бы, узнав, что ёлочка простоит здесь до лета.

– Мой дедушка… Он был моряком.

Настя, вздохнув, опустилась на стул. Быстро избавиться от драгоценностей не получилось.

– Служил механиком на тральщике. Где-то в семидесятых попал в Хургаду.

Дедушка часто рассказывал эту историю – всякий раз, как семье удавалось собраться у него в Малаховке. Её детали менялись от будничных до нелепо фантастических, но общие черты оставались неизменными. После очередной арабо-израильской войны требовалось разминировать Суэцкий канал, и Египет запросил помощь у советских кораблей. Им выделили пролив Губаль, где и оказался Давид Альтенберг, Настин дедушка. О поиске и подрыве мин Давид Соломонович вспоминал редко, предпочитал описывать сорокаградусную жару, песчаные бури и беспокойный рейд Хургады. Поставки продуктов и воды были ограничены, моряки выкручивались самостоятельно.

– И мылись они по команде. – Настя скользнула взглядом по стеллажу с потемневшими иконами. – Дедушка сравнивал поход в баню с торпедной атакой. Залетел – вылетел. Ну, вы понимаете, экономили воду.

– Понимаю.

– Простите, я зря всё это говорю…

Шустов не стал её разубеждать, и Настя поторопилась закончить:

– В Хургаде после войны… Там была нищета, голод. Дедушка по городу толком не ходил, но с местными рыбаками сталкивался. Ну они и менялись чем могли. За бинты или тушёнку давали морякам украшения, старинные книги… А дедушка вот получил шкатулку. Чья-нибудь семейная реликвия.

– Что-нибудь ещё? – спросил Шустов.

– Ещё дедушка говорил, что в Суэцком канале приходилось поднимать затонувшие корабли, они…

– О шкатулке.

– Нет, о шкатулке больше ничего.

Шустов, явно разочарованный ответом, наконец удосужился взглянуть на бабушкины драгоценности.

В тишине антикварного магазина было слышно, как гудят люминесцентные лампы низкого потолка, как шепчутся женщины, перекочевавшие от механических кукол к фарфоровым статуэткам. Настя различила новостной голос радио, доносившийся из-за стены. Ведущий сообщал о предстоявшем затоплении орбитальной станции «Мир» и американском чартерном рейсе, пассажиры которого смогут вживую наблюдать за падением космических обломков.

– Это искусственный александрит. – Настя оживилась, увидев в руках Шустова одну из бабушкиных серёжек. – А это… не знаю.

– Топаз. – Шустов осмотрел увесистую брошь. – Или дымчатый кварц. Оправа золотая. Пятьсот восемьдесят третья проба.

– Хорошо, – кивнула Настя.

В магазине приятно пахло полиролью и старым деревом, но драгоценности вызывали в памяти удушающе приторный запах бабушкиных духов. Бабушка умерла осенью. Настя не общалась с ней пять или шесть лет. Не думала, что когда-нибудь вновь зайдёт в малаховский дом. С того дня, как скончался дедушка, бабушка разругалась со всеми родственниками, но завещание написала на свою дочь, Настину маму. Мама заниматься наследством не захотела и разобраться с ним поручила Насте – заполучив шкатулку, та отправилась в «Изиду», её не остановили даже пробки после вчерашнего снегопада и минусовая температура. Март начался прохладный, хотя в Москве обещали потепление.

– Сколько вы хотите за шкатулку? – спросил Шустов.

– Шкатулку? Не знаю… А сколько она стоит?

Шустов осматривал кулон с тремя зеленоватыми камнями, делал пометки в блокноте и в остальном вёл себя так, будто не услышал обращённых к нему слов. Настя уже хотела повторить вопрос, когда возле стола появился другой работник магазина – ровесник Шустова, полноватый и с наметившейся лысиной.

– Серж, там Катя звонит.

Шустов молча кивнул. Затем сказал Насте, что захватит с собой шкатулку.

– Хочу кое-что проверить.

– Да, пожалуйста… Конечно.

«Значит, есть Катя. Печально. Всегда есть какая-нибудь Катя».

Полноватый коллега Шустова сменил его за столом. Закатав рукава полосатой рубашки, кратко расспросил Настю о лежавших перед ним драгоценностях, платком обтёр лоб и принялся с хозяйской важностью перебирать сгруженные возле пузатого монитора папки.

Обеспокоенная плохим предчувствием, Настя поднялась со стула. Не могла спокойно сидеть. Шкатулка – единственное, что она хотела сохранить из наследства. Как память о бабушке и дедушке. Печальную, полную разочарований и слёз, но всё-таки память. Настя считала, что шкатулка не привлечёт внимания антиквара, надеялась лишь на продажу драгоценностей, а теперь Шустов унёс её в дальний угол торгового зала и вместе с ней скрылся за тёмно-вишнёвой, сливавшейся со стенными панелями дверью.

«Хочу кое-что проверить. Что там проверять?»

Малаховский участок Настя выставила на продажу. Жалкие шесть соток были застроены несуразными теплицами, а где не застроены – утыканы арматурой и примяты бетонными кольцами от начатого колодца. Напротив калитки – двухэтажная громадина жилого дома с каркасно-засыпными покоробившимися стенами. Вчера Настя с грустью шла по некогда родным комнатам с однообразными коврами, напольными и настенными, клеёнками и древесностружечными сервантами. Если бы не шкатулка, упомянутая в завещании, Настя вообще не приехала бы в Малаховку. К счастью, дом стоял на второй линии, в семи минутах от станции, и в посёлке Настя пробыла не дольше часа. Убедилась, что запасные ключи по-прежнему лежат под козырьком, проверила насос в септике и газовый котёл, после чего достала из бабушкиного тайника шкатулку и вернулась на станцию. Тем же вечером просмотрела список ломбардов, ювелирных и антикварных магазинов. Выбрала «Изиду» – единственное знакомое название. Настя читала о выставленных в её витринах африканских масках; владельцы магазина собственноручно раздобыли их в Сомали или в какой-то ещё африканской глуши.

Интересно, Шустов тоже побывал в той экспедиции? И где же маски? В надежде развеять тревогу Настя прогулялась между застеклёнными шкафами, задержалась возле группы бронзовых бюстов, прислушалась к шёпоту женщин, выбиравших подарок общей подруге, а вскоре увидела, что Шустов возвращается, и поспешила ему навстречу.

– Всё в порядке? – полноватый коллега уступил антиквару место за столом.

– Что?

– Я так понял, у Кати что-то с ребёнком.

«Ещё и ребёнок».

– Катя… – Шустов вздохнул. – Скажи, я перезвоню.

– Ты…

– Да, я забыл. Трубка лежит.

– Ну ты хохмач.

Шустов проигнорировал напарника. Поставил перед собой шкатулку и уставился на неё в задумчивости, будто увидел впервые. Настя, чувствуя, как волнение усилилось, села на стул.

– Ну как? – спросила она, ногтями постукивая по краешку столешницы. – Кое-что проверили?

– Что? Да. Да, проверил.

Шустов выпрямился и посмотрел на Настю.

Шкатулка заурядная. Старинная, по-своему необычная и всё же заурядная. Сантиметров двадцать в ширину и глубину. Высотой сантиметров пятнадцать. С откидной крышкой, некогда замыкавшейся на два замочка, сейчас утраченные и заменённые обыкновенными застёжками. По крышке шла скучная резьба из банальных завитков. Никакой инкрустации или гнёзд, где она могла бы крепиться. Единственной особенностью шкатулки были громоздкие выступы – округлые набалдашники, прикреплённые к боковым стенкам изнутри и снаружи – так, словно в стенках застряли приплюснутые шары, каждый диаметром почти во всю высоту стенки. Ни красоты, ни удобства в них не было. Изнутри они вообще мешали равномерно заполнять шкатулку, как мешал этому и квадратный нарост на дне, больше похожий на своеобразное крепление. Наверное, шкатулку прежде использовали вместо подставки. Но подставки для чего? Настя спросила об этом Шустова. В ответ он пожал плечами.

Наружный выступ левой стенки был украшен вырезанными буквами «BH» с подобием растительных узоров внутри букв, а на выступе справа читалось простенькое «Tolle. Lege», которое Настя вчера перевела с латыни как «Возьми. Читай». Слова имели отношение к святому Августину – Настя обнаружила отсылку к ним на одном богословском сайте, однако вникать в прочитанное не стала.

– «Bэ-Эн». То есть «Би-Эйч» или… Думаете, эти буквы что-то значат? – Настя с надеждой посмотрела на Шустова.

– Возможно.

Не самый исчерпывающий ответ.

Из-за шкатулки антиквар забыл о жене. Если Катя его жена. Почему тогда он не носит кольцо? И забыл о ребёнке. Что за странное обращение – «ребёнок»? Почему не сказать «сын» или «дочка»? Какая ерунда лезет в голову, когда нужно сосредоточиться! Настя хотела бы узнать, что Шустов делал со шкатулкой за той тёмновишнёвой дверью, но зачем-то спросила:

– У вас дочка?

– Сын. – Вопрос его не смутил.

– Рада за вас. Маленький?

– Два года.

– Да… С детьми поначалу трудно.

Настя покраснела от неуместности начатого разговора, а Шустов достал несколько бланков и попросил их заполнить. От прежней молчаливости не осталось и следа. Антиквар говорил неспешно, с вежливыми паузами, не давал Насте отвлекаться. Его голос убаюкивал, и нервозность отступила.

– Мы возьмём драгоценности вашей бабушки на реализацию. Отправим их на геммологическую экспертизу. В лаборатории определят, какие здесь камни: их огранку, чистоту, размер. Попробуем установить их происхождение. Так проще продать. По каждому предмету получим сертификат, а на самые любопытные оформим антикварный паспорт. Что-то доверим друзьям из ювелирки, остальное продадим сами.

Настя кивала, попутно заполняла бланки: сверялась с образцами и вносила записи в пустые поля. Формальности только начались. Предстояло составить описание каждого украшения в отдельности, взвесить их и сфотографировать. На помощь Шустову пришёл его полноватый коллега, а другими посетителями занялся третий сотрудник «Изиды» – худощавый мужчина с вытянутым лицом, которого Шустов назвал Костей.

Прошло два часа, прежде чем последний подписанный листок лёг в общую папку с хлопковыми завязками. О шкатулке все забыли. Разумеется, подобной безделицей заниматься нет смысла. Настя ждала, что ей назначат новую встречу и укажут на дверь. Расстегнула сумку, готовясь уложить туда шкатулку, но Шустов её перехватил – напугал Настю своей порывистостью. Шкатулку, в отличие от драгоценностей, антиквар собирался выкупить здесь и сейчас.

– Но… Она ведь… В ней ничего особенного. Семейная реликвия для того рыбака из Хургады, а теперь и для меня…

– Шкатулку я возьму в личную коллекцию. Перепродать её сложно, вы правы. А я такие поделки собираю.

– Думаете, она старинная? Ну, совсем старая или не очень?

Настя хотела выиграть время, обдумать происходящее, но Шустов ей не позволил. Назвал цену. Настя окончательно растерялась. На такие деньги она не рассчитывала. Напарник антиквара немедля подсунул ей договор – когда только успел его подготовить? – и убедился, что она поставила необходимые подписи.

– Вы уверены, что ваш дедушка приобрёл шкатулку именно в Хургаде? – протянув конверт с деньгами, уточнил Шустов.

– Трудно сказать, – призналась Настя. – Дедушка выпивал… Иногда путался, но Хургаду упоминал часто.

– А на Филиппины ваш дедушка ходил?

– На Филиппины? Не знаю. Вряд ли. А что?

– Просто интересуюсь.

Шустов, не прощаясь, ушёл и прихватил с собой полноватого коллегу. Тот на ходу перетянул к себе шкатулку и принялся о чём-то живо говорить. Вместо них с Настей распрощался улыбчивый Костя.

Минутой позже Настя вышла из натопленного помещения на заснеженный тротуар одного из переулков Нового Арбата. Накинула капюшон болоньевой куртки и застегнула ворот. Пухлый конверт с деньгами во внутреннем кармане поддавливал грудь, однако Настя чувствовала себя обманутой. Она будто упустила нечто важное и, возможно, более ценное, чем прозаичная память о нелюбимой бабушке.

«Tolle. Lege». «Возьми. Читай».

Настя в последний раз взглянула на жёлто-белый доходный дом девятнадцатого века, первый этаж которого занимала «Изида». Рассеянно посмотрела на восстановленную лепнину фасада, на кованое крыльцо с вывеской антикварного магазина, на жалюзи в окнах второго этажа – и зашагала прочь, к припаркованной в соседнем дворе машине. О шкатулке решила не вспоминать, а вырученные за неё деньги сразу передать маме.

«Вначале был Махал Макакаако. В руке он держал древо, и древо давало ему тень. С древа в руку ему упал червь, и испражнения червя стали первой землёй. В земле появились новые черви, они тоже испражнялись землёй, и её стало много. Махал Макакаако посмотрел на землю и подумал, что хорошо бы сделать из неё что-нибудь, что радовало бы глаз, – он был один во вселенной, и смотреть ему было не на что».

– Страшное одиночество всемогущего бога…

Мануэль любил предание мангиан, которое впервые услышал в четырнадцать лет. Тогда он служил у богатого выходца из их племени, Фернандо Манахана. Выполнял пустяковые задания: проследить, стащить, подслушать. Неплохо зарабатывал и помогал родной общине, одной из многих илоканских общин на острове Минданао. В двадцать один год даже съездил отдохнуть в горный Багио – увидел беспредельную даль Средне-Лусонской равнины и кобальтовые переливы Южно-Китайского моря. Мануэль надеялся однажды воплотить старинную мечту филиппинца: «летняя вилла на севере, апартаменты в Мадриде и имение в Андалузии на зимний сезон». Наверное, приятно жить в Испании и вспоминать о родной стране, «где круглый год весна цветы рождает огневые». Мануэлю не довелось этого узнать. В две тысячи десятом году пропал русский Шустов. Люди Манахана потеряли интерес к его «Изиде», и Мануэль остался не у дел.

С того дня прошло почти десять лет. Мангианы на связь больше не выходили. Тридцатидвухлетний Мануэль продолжал кочевать с острова на остров. Его гнала нужда. Он брался за любую работу, а к родителям возвращаться стыдился – слишком много небылиц рассказал им о будущих апартаментах в Мадриде. За последние полгода успел поработать носильщиком в двух разных портах. В октябре устроился на захолустную руэду в Себу: выпускал боевых петухов на арену и следил за проведением боя, затем чистил арену от крови и перьев. К ноябрю переехал в Давао, где по сезону дуриана – «короля фруктов» – подвизался торговать свежим дуриановым вареньем в парке Магсайсая.

В декабре Мануэль вернулся в Манилу, поселился в лачуге из картона и фанеры возле станции Пандакан и заделался железнодорожным рикшей: собрал шаткую телегу-дрезину и в промежутках между редкими поездами таксовал от Пако до Санта-Месы. Работа трудная. Нагруженную строительными материалами или дюжиной пассажиров дрезину приходилось толкать вручную, но Мануэлю нравилась жизнь посреди сотен таких же наспех сколоченных лачуг. Нравилось, как после очередного поезда с окнами, забранными решёткой, на ещё вибрирующие рельсы высыпа́ли дети, как из городского шума вновь выделялись смех и нескладные голоса караоке. Мануэль обзавёлся петухом – по вечерам любовался его лощёными перьями, пальцем наглаживал чешуйки на его крупных лапах и покупал ему хвалёный корм «Легион» по тридцать три песо за килограмм. Готовился со временем выпустить петуха на арену, но лачуга, а с ней петух и дрезина сгорели первого февраля. Тогда вспыхнул склад материалов на улице Томаса Клаудио. Пожар быстро поглотил строящуюся магистраль – третий пусковой комплекс манильской «Скайвей» обрушился, словно был не железобетонным, а деревянным.

Мануэль две ночи провёл возле пожарища, а неделю назад переехал сюда, в Батангас. Поселился на окраине, в бело-зелёной коробке заброшенного отеля «Максор». Днём стерёг прибывавших в город туристов – пока удалось стащить лишь один забытый на автовокзале рюкзачок, – а к вечеру шёл в центр Батангаса торговать клеёнчатыми зонтиками. Февраль выдался привычно засушливым, но Мануэлю это не мешало. Ночью зонтики раскупались хорошо. Тут не требовалось дождя.

Батангас – жалкий городишко, заполненный мототрициклами с крытыми колясками: пассажирскими, грузовыми, переделанными под лоток с мороженым или разъездную кухню. Для туристов он всегда был транзитным. Здесь останавливались перед утренним паромом на Пуэрто-Галеру или перед поездкой к вулкану Тааль. После недавнего извержения, накрывшего округу пеплом, местные власти ограничили подход к вулкану, но в итоге он притягивал ещё больше иностранцев. Они задерживались в Батангасе, чтобы найти водителя, согласного проскользнуть за ограждения, хотели насладиться видом бурлящего вулканического озера. Не зная, чем заняться в городе, выходили на вечерние прогулки и вынужденно покупали зонтики, без которых ночной Батангас в феврале становился непроходимым.

Мануэль усмехнулся брезгливости иностранцев. Крепче сжал стопку монет по двадцать пять сентимо – туго обтянутая бумажной лентой и вложенная в кулак, она утяжеляла удар, делала его пробивным. Хорошая защита от конкурентов, поспорить о её законности не удавалось и самым придирчивым полицейским.

Испанцы, американцы, японцы – кого здесь только не встретишь! Прежде они топтали Филиппины армейскими ботинками, а теперь разгуливали по островам с невинными лицами докучных визитёров. Три века филиппинцы прислуживали в испанском монастыре, полвека глотали пыль американских грузовиков и несколько лет унижались в японском лагере, прежде чем обрели независимость. И что же сделали каюманги – коричневые люди, – став свободными? Продолжают жить с испанскими именами, пляшут фанданго, говорят и пишут по-английски и сочиняют куцые хокку…

Если Конни Эскобар родилась с двумя пупками, отмеченная символом двух родоначал, то Филиппинам и не сосчитать пупков на своём искорёженном теле. «Быть такой, какая я есть, – преступление.

Преступно иметь не один пупок. И я решила, что должна ненавидеть себя». Ненависть к своему убожеству ничем не лучше рабского лепета о своей исключительности. А благоухание белоснежной сампагиты и сегодня воспето по-испански. И главные патриоты, от Рисаля до Герреро, складывали стихи из испанских слов – не тагальских, не илоканских, не себуанских.

Строки Эмилио Хасинто, заученные Мануэлем в школьные годы и не раз зачитанные перед классом. Строки, написанные на испанском. Какая ирония! Не менее горькая, чем сказки из школьных хрестоматий, где по страницам верхом на филиппинском буйволекарабао разъезжал испанский Бернардо дель Карпио, а Карл Великий восторженно размахивал малайским крисом.

Мануэль подбросил и поймал стопку перетянутых монет. С грустью посмотрел на рекламный плакат «Макдоналдса». Шесть часов. Темнеет. Скоро на улицах появятся туристы. Днём они, конечно, заметили, что тротуары Батангаса выкрашены в белый, словно укрыты пухом, а при ближайшем рассмотрении поняли, что это – ковёр птичьего помёта, но не придали ему значения. Не знали, что после шести центр наводнят сотни, тысячи беспокойных амбарных ласточек лаянг-лаянг. С бежевой грудкой и коричневатым зобом, подвижные, они будут повсюду. Облепят протянутую над улицами многоуровневую паутину проводов, светофоры, крыши и бочки мачтовых трансформаторов. Лаянг-лаянг, сбежавшие на Филиппины от зимы из холодных краёв, поглотят город трепыханием тонких крыльев.

Четверть седьмого. Самое время. Мануэль, схватив в охапку зонтики, поторопился встать на крыльцо ближайшей гостиницы. Появление птиц вызвало восторг. Туристы вышли из ресторанов и магазинов. Разрезая темноту вспышками, начали фотографироваться под гирляндами щебечущих ласточек. Смеясь, снимали их на видео.

Прошло пять или шесть минут разноязычного веселья, прежде чем на улице раздался первый щелчок, будто лопнула скорлупа орешка. Щелчки нарастали, пока не слились в единую дождевую трескотню, но вместо дождевых капель вниз летел птичий помёт.

Туристы разбегались. Наспех очищали испачканные рубашки и боялись выглянуть из-под козырьков. Угодив в западню, с благодарностью принимали Мануэля, вышедшего гулять под одним из приготовленных на продажу зонтиков. Цену он устанавливал в зависимости от одежды и языка иностранца. Дороже всего зонтики обходились американцам лет сорока-пятидесяти, приехавшим в Батангас в сопровождении юных филиппинских подруг.

К восьми часам «дождь» прекратился. Ласточки успокоились, не трещали и не толкались на проводах – застыли сонными рядами. Лишь изредка кто-нибудь шикал на них с балкона, и тогда в воздух поднималось серое облачко обеспокоенных лаянг-лаянг; они быстро возвращались на место и вновь затихали. Из проулков потянуло запахами костров. Моторикши расставили по углам свои трициклы, растянули над ними полиэтиленовые навесы и под звуки шепелявого радио улеглись спать.

Мануэль продал дюжину зонтиков. Довольный, примостился на ступеньках очередной гостиницы. Знал, что его ждут два часа затишья. Зевая, наблюдал, как на улицах из тени в тень проскальзывают кошки. Пришло их время заботиться об ужине. Им никто не мешал, кроме редких джипни, отправлявшихся в запоздалый рейс или возвращавшихся с маршрута домой.

Сколько дней Мануэль проведёт в Батангасе? Куда отправится дальше? Когда вообще закончится его неприкаянная жизнь? «И каждый день всё надо начинать сначала. В нашем мире всегда – понедельник и утро… Почему нельзя, чтобы всегда был субботний вечер и карнавал?» От апартаментов в Мадриде и имения в Андалузии он давно отказался. Сейчас согласился бы на небольшую квартиру в Форбс-парке. Желательно с красным паркетом из нарры и розовыми бугенвиллеями на балконе. Римская мраморная ванна тоже не помешает.

И сафьяновый диван напротив плазменного телевизора. Да, хорошо бы… Мануэль сквозь дремоту усмехнулся собственной скромности, когда в кармане завибрировал смартфон.

Незнакомый номер.

– Да?

– Бахала на анг Диос, – раздалось в ответ.

«На всё воля Божья».

Слова незнакомца прозвучали эхом далёкого прошлого. Мануэль сжал смартфон. Мимолётное онемение сменилось дрожью.

Тишина в трубке.

Мануэль знал, как именно ответить, но медлил. Свободной рукой достал из кармана стопку монет, будто готовился сейчас же избить любого, на кого укажет незнакомец. Мануэль больше не мальчишка. Он остался проворным и ловким, способным пробраться в оконную щель и долгие часы неподвижно стеречь жертву, мог без труда подслушать переговоры. Этих способностей Мануэль не утратил, но за последние годы развил и другие. Теперь не боялся ни крови, ни криков. Если потребуется, будет действовать открыто. Настойчиво и жестоко.

Всего четыре слова из пустоты телефонного молчания, и мечта о бугенвиллеях на балконе и римской ванне уже не казалась столь наивной.

– Бахала, – наконец выдавил Мануэль.

Подобие паролей, которыми он обменивался с людьми Фернандо Манахана. Они означали, что мангиан приготовил для него новое поручение, а Мануэль в свою очередь соглашался его исполнить.

– Девятнадцатого февраля прилетит Шустов, – отчётливо произнесли в трубке.

– Шустов? – не сдержал удивления Мануэль. – Он объявился? Десять лет спустя?

– Шустов-старший мёртв. Прилетит его сын. Не один, с напарником.

– Сын…

– Ему двадцать. Теперь о́н возглавляет «Изиду». Фотографии Шустова-младшего и его напарника, деньги и всё необходимое ждут тебя в Маниле.

– Там же, где и всегда?

– Там же, где и всегда.

Сколько музыки, сколько удовольствия таилось в этой незамысловатой перекличке!

– Сын Шустова ищет то же, что и его отец?

– Да.

– А… Что делать, когда он прилетит?

– Ты знаешь.

– Да. Я знаю.

Мануэль посмотрел на погасший экран смартфона. Боялся обмануть себя очередной грёзой. За последние годы ему не раз снился звонок от Манахана. Проснувшись, Мануэль с горечью чувствовал, как рассеивается ликование, как реальность заглушает ночную иллюзию. Но сегодня всё было иначе. Прежняя жизнь возвращалась. Мангианы и «Изида» давали Мануэлю новый шанс, и он собирался воспользоваться им сполна.

В десять часов ласточки опять оживились, но вторая волна птичьего гомона пришла слабая. Ласточки снимались с проводов группками, сменяли друг друга: носились серыми тучами над отдельными перекрёстками, как обезумевшие чайки над рыбным кильватером, привычно орошали тротуары перьями и помётом, хотя с меньшим напором, способным напугать лишь самых неопытных туристов.

Мануэль порывался бросить зонтики. Или раздать их бесплатно. Порадовать одиноких иностранцев, возвращавшихся из баров или игорных клубов. Нет. Десять лет назад Мануэль растратил заработанные у Манахана деньги. Прогулял, проел, спустил на петушиные бои. Теперь он будет беречь каждый песо, каждый сентимо.

К одиннадцати часам Мануэль продал оставшиеся зонтики, но возвращаться в затхлую коробку окраинного отеля не захотел. Знал, что не уснёт. Предпочёл проститься с Батангасом, проследив городскую ночь до её увядания.

К полуночи ласточки окончательно успокоились, уснули. От моря потянуло холодом. В уличной тишине монотонно гудели бочки развешанных по столбам трансформаторов. Изредка доносился одинокий стрекот неприкаянного трицикла.

Шустов-младший, кажется, застал мангиан врасплох. Иначе они бы не обратились к Мануэлю. У них не осталось времени искать новичка, объяснять ему, что именно происходит. Или Манахан действительно не забыл Мануэля, верил в него? Почему же молчал столько лет? Не всё ли равно?! Ему платят не за рассуждения.

Город начал пробуждаться к четырём часам – неторопливо, но без протяжных вздохов и ленивых потягиваний. Ласточки к рассвету исчезли. Провода и крыши опустели. Лишь белёные тротуары напоминали об их ночном буйстве.

Мануэль остановил разъездную кухню с пышущими котелками. Перекусил лапшой с овощами, выпил кофе и зашагал к автовокзалу. Рассчитывал уехать в Манилу на первом же автобусе. Нужно было подготовиться к встрече с русскими «друзьями».

Четыре месяца назад квартиру Самоедовых вскрыли. Когда Рита с мамой вернулись с дачи, папа уже ремонтировал дверь. Выглядел он подавленным, даже не смеялся над неопытностью воров, испугавшихся соседской собаки, – об их посещении говорили только взломанный замок и грязные следы в коридоре. Всё осталось на местах: телевизор, оба ноутбука и планшет. Папа надеялся завершить ремонт и прибраться до возвращения жены и дочери. Не успел. И запретил маме звонить в полицию.

– Что ты скажешь? У нас ничего не украли.

Рите случившееся показалось подозрительным. Слишком неловкие подобрались воры, слишком расстроился папа – он замкнулся и пропадал на работе до конца недели. Однако подпитывать подозрения было нечем, к тому же с нового года Риту беспокоили мысли о предстоящих экзаменах. История со вскрытым замком забылась, а после праздников папа обсмеивал местных «мокрых бандитов», преступно намесивших на полу целое море уличной слякоти. Несмотря на смех, вечерами наполнявший кухню, прежняя живость к папе не вернулась. С тех пор как «Мир оптики» выселили из Дома быта, у него случались дни отрешённой грусти, но такой затяжной она ещё не становилась.

Рита скучала по Дому быта на Урицкого – серой пятиэтажной коробке из железобетонных панелей в центре Иркутска. Скучала по лабиринтам его тесных коридоров, по шестигранным, похожим на перевёрнутые гробы окнам, по дребезжащему лифту и десяткам мелких конторок, разбросанных без видимой планировки: павильоны, ателье, мастерские с чудесными названиями, вроде «Планеты фантазий» или «Каблучка». Рита бродила между ними и в оптику возвращалась с карманами, полными конфет от незнакомых продавцов и сапожников.

Четыре года назад Дом быта объявили аварийным. Папа не верил, что оптику выселят. Упустил возможность переехать в Дом обуви напротив, в итоге перенёс салон на угол Ленина и Сурикова, где начинался сквер у Спасской церкви. Место оказалось мёртвым. Случайные прохожие попадались редко, а прежние покупатели не думали искать салон в таком отдалении от Урицкого. Переезд «Мира оптики» изменил жизнь папы и всей семьи Самоедовых. Тогда начались разговоры о кредитах, которые пришлось взять маме и бабушке, а на следующий год папа продал четырёхкомнатную квартиру в Солнечном и перевёз семью сюда, в двухкомнатную квартиру на Бажова, в вонючий Первомайский с его вонючей семьдесят седьмой школой.

За три года в новом районе друзей у Риты не появилось. Не то чтобы их раньше было много, но тут ей совсем не везло. А в углу её комнаты, возле платяного шкафа, заклеенного моющимися обоями, стояли неразобранные коробки. Старые игрушки, тетрадки, поделки из ткани и ваты. Мама ругала Риту за коробки, а потом перестала – и сама не разобрала вещи, по-прежнему лежавшие в чемоданах.

– Ужин на столе! – с кухни крикнула мама.

Привыкла, что в Солнечном от кухни не сразу докричишься до детской, и в Первомайском продолжала кричать так, что слышали соседи. Полдня возилась с духовкой. Готовила пиццу. Хотела порадовать папу. В итоге порадует себя. Как всегда, начнёт жаловаться, что ничего не получилось: соли много или мало, подгорело или не допеклось, – а папа с Ритой станут её утешать и приговаривать, до чего отменная вышла пицца, куда лучше додошной. И пока не покончишь с последним кусочком, похвалу прекращать нельзя. Старая добрая традиция. Лучше обойтись без ужина. Сказать, что болит живот. Или перехватила что-нибудь на улице. Нет… Дороже обойдётся.

Рита откинулась на скрипящую пружинную кровать, набросила на лицо распушённые волосы и сквозь них посмотрела на книжные полки, размышляя, в какой мир заглянуть перед сном. Ей было из чего выбрать. Старая коллекция фэнтези с прошлого Нового года пополнилась зеленоградским сорокатомником Андрэ Нортон. Папа знал, какой подарок выбрать. Книги плохонькие, с корешками не первой свежести, но сорок томов! Правда, весь «Колдовской мир» Рита прочитала ещё в седьмом классе, в библиотеке на Трилиссера.

Самоедовы распаковали книги в первую очередь, когда и полки-то не приехали из Солнечного. Мама часами жевала однообразную жвачку в мягких обложках, не запоминая ни имён, ни событий, но, как она выражалась, «прогуливая жизнь», что бы это ни значило. Рита гордилась разноцветными «Чернильным сердцем», «Волшебником Земноморья», «Хоббитом». А папа… Папе от дедушки достался не только «Мир оптики», но и его подборка с дореволюционным ГрантАлленом, довоенным Фрэзером, распухшей от закладок «Настольной книгой атеиста» и пожелтевшими брошюрами, изданными Центральным советом Союза воинствующих безбожников СССР. Риту смешило название. «Воинствующие безбожники»! Она даже взялась прочитать одну из брошюр, но быстро заскучала.

Когда дедушку спрашивали о его подборке, в которую вошли и настоящие богословские книги, он кратко отвечал: «Врага нужно знать в лицо». Папа присвоил дедушкину присказку и неизменно веселил ею гостей, но про «врага» упоминал с усмешкой. Религия его интересовала мало. В прошлом году он впервые заговорил о ней с Ритой – в тот день, когда застал её с брошюрой «воинствующих безбожников»:

– Верь, если хочешь. Можешь иконку купить. Или танку. Или… В общем, ты не думай, тебя никто не ограничивает.

– Я и не думаю, – смущённая, ответила Рита.

Папа погладил её по голове, сказал, что у неё красивые волосы, и добавил, что из дедушкиной подборки дважды читал Грант-Аллена.

– Мне его работы хватило. Знаешь, для меня теперь настолько очевидна сама нелепость религии – не веры, именно религии! – что не хочется рассуждать о её оправданности. Нелепо говорить об откровениях или чудодейственных мощах. Загробная жизнь и прочие выдумки – прекрасно, по-своему очаровывает, если не знать, как возникли первые верования: из сновидений и постижения собственной смертности. Я как-то со студенчества этой божественности предпочитаю константы и математические формулы. Вот они действительно прекрасны и удивительны в своём совершенстве!

Папа минут двадцать продолжал в таком духе. Сказал, что в любой религии заметна её эволюция от культа мёртвых до признания семейных богов, богов-царей, могущественного Олимпа и, наконец, торжества иудейского единобожия. Впрочем, это не мешало папе допускать некую непознаваемую для современного человека первопричину всего сущего и даже её персонификацию, не имеющую отношения к придуманным до и во время нашей эры божествам. Да и верующих он не в пример дедушке врагами не считал. Принимал их религиозную мораль как наиболее адекватную и продуктивную.

– А её недостатки… Тут нужно говорить о неспособности человека следовать своим же идеалам. В общем, если появятся вопросы, почитай Грант-Аллена. Это как сходить в Дарвиновский музей или прочитать «Происхождение» – больше никто не заставит тебя поверить в единый акт творения всех животных разом. А брошюры «безбожников» пусть себе пылятся. Поняла?

– Да.

Читать Грант-Аллена Рита не хотела. Предпочитала лишний раз заглянуть в мир Корнелии Функе – «повелительницы слов и заклинательницы чернил», уверявшей, что «мир ужасен, как дурной сон. Жить в нём нельзя. Книги – единственное место, где можно найти сочувствие». Регистрируясь в очередном сообществе «тех, кто любит фэнтези», Рита заносила эту цитату в раздел любимых изречений.

У Риты не было способностей Волшебного языка. Она бы с радостью вчитала себя на остров, желательно скроенный по её лекалам. Там она бы забыла утомительную аллергию, остеоартроз, аритмию и прочую дребедень из медицинской карты. Мама с бережностью коллекционера подшивала в карту каждую новую справку.

«Девочка от первой беременности самопроизвольных родов в срок. Закричала сразу. На груди вскармливалась до шести месяцев. Росла и развивалась соответственно возрасту. Прививки получала по календарю». Самая здоровая запись в Ритиной «Истории развития ребёнка». Дальше нескончаемым списком шли респираторные заболевания, ячмени, консультации в кардиологическом диспансере, записанные хирургом жалобы…

– Долго тебя звать! – Мама распахнула дверь в комнату. – Идём. Пицца остынет.

– А папа? – Рита нехотя приподнялась в кровати.

Задремала, вспоминая папиных «безбожников».

– Давно пришёл! Ну!

Ужин начался предсказуемо. Мама заявила, что духовка старая – нормальную пиццу не приготовить. Температура недостаточно высокая. И моцареллу для «Маргариты» нужно было брать менее жирную, из-за неё пицца потекла. К тому же моцарелла перекипела, вот и не тянется как надо. Папа успокаивал маму и ел с преувеличенным аппетитом. Он вообще впервые за весь февраль вернулся довольный, а когда мама собирала со стола опустевшие тарелки, вдруг встал с табуретки и объявил:

– Мы летим на Филиппины!

– Очень смешно. – Мама сгрудила грязную посуду в раковину.

– А я не смеюсь. Билеты куплены. Вылетаем двадцать третьего февраля.

Папе потребовалось пересказать весь маршрут задуманного им путешествия, затем достать из брифкейса копии билетов, прежде чем мама серьёзно отнеслась к его словам. Дважды пересмотрев распечатки с «Букинга», она вытерла и без того сухие руки о фартук и тяжело села на стул.

– Говори, – выдавила мама после долгой паузы.

Рита, затаившись, ждала подробностей. Папа, не переставая улыбаться, бросил на стол несколько цветастых проспектов. Сказал, что два года назад взял их у Славы Джамбула и с тех пор мечтал отправиться по его следам на тропический остров Бусуанга.

– Ты с ума сошёл… – только и ответила мама.

Ей не нравилось, когда папа упоминал своего сокурсника. Слава Джамбул продолжал работать по специальности, инженеромстроителем. Лет пять назад его повысили до технического директора «Ист вэй Строя». Папа радовался за друга, а во взгляде мамы читал укор. Мог достичь большего, если бы не дедушкин «Мир оптики».

– Ты представь! – папа расхаживал по кухне, останавливался у холодильника и осматривал скромную коллекцию магнитиков. – Песчаные пляжи, кокосовые пальмы, море… Ты видела прогноз? В Иркутске весь февраль холод. Минус десять, минус восемь, а на Филиппинах круглый год плюс тридцать. Слава мне рассказал.

– Слава… – мама прикрыла глаза.

– Да, Слава. И он рекомендовал заглянуть в ресторанчик «Лейзи Лейн». Укромное местечко, не все знают о его существовании. Они себя особо не рекламируют. И там хоть весь день сиди, наслаждайся запахом моря и креветок. Свежих креветок! А не китайской пластмассы из «Слаты». Корон… – папа помедлил, подыскивая слова. – Это райский городок на Бусуанге. Там, наверное, европейцев и американцев больше, чем туземцев.

– Туземцев? – с сомнением переспросила Рита.

– Ну… филиппинцев. Индейцев. Не знаю, как правильно. В общем, местных. Они там улыбчивые. По утрам туристы бегают в спортивных костюмах, завтракают на верандах, а в восемь к отелям стягиваются белые фургончики «Тойота». Они забирают приезжих в туры, – папа неопределённо махнул на рассыпанные по столу проспекты. – В фургончики садятся в купальниках, в тапочках, с масками… И едут на причал, где покачиваются вереницы прогулочных лодок. Ты перебираешься на первую из них: два помощника на весу держат бамбуковый поручень, и ты хватаешься за него, чтобы не упасть, а если упадёшь, то это весело – вода тёплая, чистая. И когда доберёшься до своей лодки, ждёшь остальных. Там стоят лодки маленькие и внушительные, с душевыми и без, с открытыми кухнями или просто с мангалами, но все – традиционные, знаешь, с бамбуковыми противовесами, расставленными по воде, как ножки водомерок. И перед отплытием по ним бегают торговцы с гирляндами и веерами всякого туристического барахла, чипсов, газировок. Ты смеёшься над их проворностью и непременно что-нибудь покупаешь. Совсем ненужное, глупое. Но забавное. И радуешься. Потому что ты на отдыхе. Ни слякоти, ни промёрзшего подъезда, ни переполненных троллейбусов.

Рита давно не видела папу настолько возбуждённым, не слышала, чтобы он так сбивчиво и восторженно говорил о чём-то, кроме планов по возрождению оптики.

– Туристы одеты как попало. Кто в плавательных тапках, кто в ботинках. Кто в ветровках, а кто в ночнушках, натянутых поверх купальника. И все мажутся кремом от загара. И Слава рекомендовал садиться поближе к рулевой рубке, потому что там меньше брызг.

– Миша! – Мама стряхнула одолевшую её робость. – Это безумие! Какие Филиппины? О чём ты? На какие деньги?

– Деньги есть! – Папа остановился возле окна.

– Откуда… Ну хорошо. Если есть, то… Мне каждый день названивают из банка. Почему не погасить кредит? Ты сам говорил, там немного накопилось и…

– Погасим.

– Как?

– Лада, ты доверься мне, хорошо?

Папа отошёл от окна и опустился перед мамой на колени. Рите стало неловко. Она упёрлась подбородком в скрещённые на столе руки. Постаралась укрыться волосами, как капюшоном, и рассматривала старые, намертво въевшиеся пятна на габардиновой скатерти.

– Доверься, и всё будет хорошо. Я хороший игрок. Мне просто нужны правильные фигуры. Не думай об оптике и звонках. На Филиппинах мы выдохнем. Проживём неделю так, будто Иркутска не существует. Будем каждый день плавать на лодках по разным островкам и пляжам. А вечером возвращаться в Корон. Вечером там всё преображается. Туристы снимают купальники, надевают платья и костюмы, расходятся по ресторанчикам и сидят до темноты под звуки живой филиппинской музыки.

– Это тебе тоже Слава рассказал?

– А ещё по Корон каждый день в пять утра катится белый грузовичок мусоровоза. У него над кабиной громкоговоритель, и на всю улицу играет одна и та же зацикленная «Песня басуреро», то есть «Песня мусорщика». И так двадцать пять лет. «Мусор не выбрасывай на дорогу. Мусор, чтобы не получить штраф. Не волнуйся, мы приедем, чтобы собрать весь мусор».

– И это песня? – усмехнулась мама.

– Да! – Папа поднялся с колен и вновь принялся ходить по кухне с истовостью одержимого. – Каждый день! Двадцать пять лет! Все просыпаются под игривое «Басура», то есть «Мусор», и вступительный хор, такой торжественный, страдный. Представляешь?

– Наверное, там очень чисто, – с сомнением ответила мама.

– Да… А главное… Главное, эта зацикленность – победа над временем. Курортные дни проходят как один. Один бесконечный день отдыха без путаных смет и отчётностей.

– Но почему февраль? Ты забыл? У нас школа… У нас с понедельника подготовительные курсы!

Мама была права. Трёхмесячные подготовительные курсы при Иркутском университете. Факультет сервиса и рекламы популярностью не пользовался, но бюджетных мест на нём выделяли мало. Средний проходной балл невысокий – семьдесят один, но ЕГЭ по истории Риту пугал, в отличие от русского и обществознания, а идти на платное ей точно не хотелось. Уж лучше устроиться работать и подождать следующего года. Ну да… Мама с ума сойдёт.

– Почему не потерпеть до каникул? – настаивала мама. – Почему такое чувство, что мы бежим? Вдруг сорвались и… Миш, это как-то связано?

– Что?

– Что нас пытались обворовать и…

– Да ну, глупость какая. Как это может быть связано?!

Папа рассмеялся. Смех прозвучал делано. Или Рите показалось? В любом случае, с папой явно что-то происходило. Даже после выселения из Дома быта он не выглядел таким раздёрганным и… чужим.

– Про школу и курсы я не забыл. Мы вылетаем двадцать третьего февраля. Вернёмся четвёртого марта. Рита пропустит немного. Не трагедия. Там ведь и двадцать третье перенесут с воскресенья. И у кого-то будет день рождения, – папа рассеянно посмотрел на Риту, – а у нас с тобой годовщина. Почему не отпраздновать всё поездкой на Филиппины? Лада… послушай, я устал. Надеялся, что ты обрадуешься и поддержишь. А мне твоя поддержка пригодится.

– Прости…

Мама поднялась со стула. Заставила папу остановиться и обняла его. Она смирилась и других вопросов не задавала. С того дня, как папа уговорил её уйти с кафедры иностранного языка, мама вообще редко с ним спорила. Тогда дела в оптике шли хорошо, и Самоедовы могли позволить себе другую жизнь.

Следующий час мама развлекала папу, переводя отрывки из принесённых им проспектов. Предлагала заранее договориться, в какой из туров отправиться в первую очередь: «Супер алтимит» за две тысячи песо или «Айленд эскапейд» за тысячу семьсот. Перечисляла места, где им предстояло побывать: озеро Барракуда, озеро Каянган и парк Луалхати. Сказала, что погружаться к потопленной японской канонерке точно не станет, а вот в «Биолюминесцентный ночной тур» с плавучим рестораном съездила бы напоследок.

Рита в свою очередь украдкой вычитала в интернете о январском извержении вулкана Тааль – сейсмологи зарегистрировали больше шестисот мелких землетрясений. «Проснувшийся вулкан засы́пал Филиппины трёхсантиметровым слоем пепла. От пепла особенно страдают животные – он забивается в их шерсть и дыхательные пути». Кроме того, Рита нашла несколько статей о новом коронавирусе. В Китае опасались эпидемии. Три человека уже скончались за пределами Китая, один из них – на Филиппинах. Рита не стала говорить об этом маме, не хотела её пугать, но показала ей прошлогоднее забавное видео, где на филиппинского президента во время выступления забрался громадный таракан. Рита с папой смеялись над маминой реакцией, потом отпустили её мыть посуду, а сами разошлись по комнатам.

Перед сном родители шептались о предстоящей поездке, о двухдневном туре с дюгонями за три тысячи песо: «Мы заберём вас на частный остров с белоснежными рощами персиков, подводными лесами кораллов и восхитительными дюгонями!» Шёпот прерывался смехом и счастливой вознёй под одеялом. Кажется, мама с папой вновь ладили. Но Риту не отпускала давящая тревога. Томительное предчувствие, объяснить или выразить которое Рита не могла.

– Это то, о чём я думаю? – Дима положил руки на крышку деревянного ящика.

Таких ящиков, выкрашенных в жёлтый и пронумерованных, в подвале «Изиды» было много. В них хранились наиболее загадочные артефакты – Максим называл их зацепками, которые его отец, Шустов-старший, и другие основатели «Изиды» не успели изучить или отложили до лучших времён. Лучшие времена для них не наступили. Из пятерых основателей погибли четверо. Последним в перуанских джунглях погиб сам Шустов. Его измученное многолетними лишениями тело было погребено под скальными обломками. В живых остался лишь Покачалов, сейчас сидевший наверху, в торговом зале, и занимавшийся покупателями, – он располнел больше обычного, продолжал обливаться по́том в духоте натопленного помещения и неустанно тёр платком влажную лысину.

«Изида», основанная в девяносто восьмом году, изначально работала по заказам аукционных домов: искала утерянные предметы искусства, изучала их, готовила к последующей продаже или помогала им навсегда укрыться в домах частных коллекционеров. Шустовстарший и его друзья, все – выпускники Строгановки, отправлялись в затяжные экспедиции, не страшась ни пустынь, ни сельвы, но десять лет назад, после первых смертей и череды неудачных сделок, «Изида» превратилась в обычный антикварный магазин, спрятанный в одном из переулков Нового Арбата. О новых расследованиях Покачалов не помышлял, пока в стенах магазина не появился Максим.

Шустов-младший добрался до подвальных помещений с архивами и месяцами пропадал в главном из них – в жёлтой комнате, где сегодня его и застал Дима. Жёлтой её назвали из-за цвета ящиков с артефактами. Цвет стен, едва проглядывавших за переполненными стеллажами слева и справа, определить было трудно.

Максим откинулся в глубь вольтеровского кресла и беспечно наблюдал за другом, стоявшим по другую сторону П-образного стола. Они с Димой вместе учились на журфаке Московского политеха, на четвёртом курсе, правда, после зимней сессии Максим в университете появлялся редко. В прошлом году он уже потерял стипендию. Осталось попасть под отчисление. Диме никак не удавалось выяснить, какое из архивных дел настолько увлекло Максима, что тот порой ночевал в «Изиде». Дима изводил его звонками и приезжал в Зеленоград, где Максим снимал квартиру, заваливался с допросами в дом к его маме в Клушино. Наконец добился своего. Ответы лежали тут, в деревянном ящике, – Дима бережно приподнял крышку.

Незакреплённая, крышка поддалась легко. Дима замер, не зная, куда её пристроить. Стол был завален книгами, растрёпанными кон-волютами и подшивками чёрно-белых распечаток. Возле ящика лежали папки, среди них – папка «Альтенберг. 2001–2002. АН‐02/ 341ФИ». Номер отсылал к ящику и его содержимому. За монитором виднелась рамка фотографии, сделанной Максимом позапрошлой осенью в перуанском Трухильо: Дима и его сестра Аня позировали на фоне тёмно-зелёной амброзии. Ещё несколько фотографий были разбросаны по столу. Дима опустил на них крышку, затем развёл пальцами древесную стружку, наполнявшую ящик, и обмер.

– Кажется, я знаю, о чём будет моя следующая книга, – воскликнул он, вынимая деревянную шкатулку, о которой минутами ранее прочитал в подшивке по делу Альтенберга.

– Ты «Кровь джунглей» не закончил.

– Закончу, – поморщился Дима, вспоминая список запутанных, местами оборванных глав. Собрать из них единый приключенческий роман пока не получалось. – Главного я добился: Татьяна Тимофеевна проведёт мою книгу вместо дипломной работы. Точнее, «Кровь джунглей» засчитают творческим приложением, останется написать две вводные главы о «проблемах синтеза научного краеведения и журналистики» и прочей методологической чуши.

Дима осматривал шкатулку, выискивал отмеченные ещё Шустовым-старшим детали: «BH» на выступе левой стенки и «Tolle. Lege» на выступе правой.

– Возьми… Читай… – промолвил Дима. – Эти слова помогли Блаженному Августину обратиться к Христу и стали девизом ордена августинцев. В данном случае они – ключ к тайне девятнадцатого века. Феноменально… Думаешь, твой папа сразу догадался?

Дима постучал костяшкой среднего пальца по набалдашнику с девизом августинцев, прислушался к раздавшемуся полому звуку. Отстегнул застёжки и заглянул внутрь шкатулки – провёл пальцем по квадратному наросту на дне. Наконец положил шкатулку обратно в ящик и, уткнувшись кулаками в столешницу, потребовал подробного отчёта.

– Рассказывай, чем конкретно ты тут занимался последние месяцы. Почему вообще заинтересовался делом Альтенберга. Что успел сделать твой папа. И… с чего ты взял, что сделаешь больше?

– Наберись терпения. Тут надолго, а мы опаздываем. И основные материалы я перевёз в Клушино.

– В Клушино? Ты же… Я думал, вы с Аней поживёте у тебя в Зеленограде.

– Поживём в Клушине.

– Ясно… У вас всё в порядке?

– Там и выясним.

Максим выглядел безучастным. Умел скрыть чувства. Дима и не собирался вникать в его отношения с Аней. Ещё не хватало. Диму волновали лишь шкатулка и связанная с ней история.

Сестра прилетала завтра рано утром. Она предупредила, что пробудет в Москве почти неделю, прежде чем вернуться на учёбу в Мадрид. Максим обещал своей маме подъехать к четырём и подготовить дом к Аниному дню рождения. Они с Димой действительно опаздывали.

– Ну хоть покажешь, как она работает?! – взмолился Дима. – Не могу же я уйти просто так.

– Покажу. – Встав с кресла, Максим обогнул стол. Подал Диме его трость, а сам подхватил ящик со шкатулкой. – В другой комнате.

Из прочитанных материалов Дима знал, что владельцем шкатулки был монах-августинец Бернардино де Эррера, то есть Bernardino de Herrera. Именно его инициалы значились на левом выступе: BH. Летом тысяча восемьсот девяносто четвёртого года он отплыл из порта филиппинской Манилы на стареньком парусно-винтовом корвете «Альмасен де ла Фе». Оставалось два года до расстрела поэта Хосе Рисаля и четыре года до того, как в бухте Манилы американская эскадра потопит испанский флот – захватит Филиппины, а заодно присвоит Кубу и Пуэрто-Рико. Обстановка была неспокойная, и «Альмасен де ла Фе» отбывал в спешке, едва успев проверить оснастку и собрать команду.

Пройдя вдоль северного побережья Борнео, корвет вышел в Индийский океан. Оттуда проследовал в Красное море, рассчитывая в дальнейшем пройти Суэцкий канал, восполнить припасы в Порт-Саиде и устремиться к проливу Дарданеллы. Местами опасное, но в целом заурядное плаванье. Для «Альмасен де ла Фе» оно стало последним. Корвет навсегда застрял в северной части Красного моря. Подвёл лоцман, не сумевший провести судно между скоплениями островков и выступавших над водой рифов. Получив крупную пробоину ниже ватерлинии, «Альмасен де ла Фе» затонул неподалёку от пустынного египетского берега.

Команда и пассажиры перебрались в спасательные шлюпки и к вечеру следующего дня благополучно доплыли до ближайшего порта. Погиб один человек. Бернардино де Эррера. В отчёте капитана значилось, что монах-августинец рванул в свою каюту, надеясь захватить важные для него вещи. О каких вещах шла речь, капитан не знал. Упомянул только, что Бернардино де Эррера путешествовал с обитым медью деревянным сундуком из красного дерева нарры.

«Альмасен де ла Фе» лёг на илистое дно, как отмечал в записях Шустов-старший, весьма удачно: почти без крена и дифферента, на глубине чуть больше двадцати метров. И без того почти разорившийся судовладелец давно просрочил выплаты по страховке, а поднять корвет самостоятельно, разумеется, не смог – опять же, не нашлось денег. В итоге продал его за ничтожную сумму, и годом позже новый владелец поднял с «Альмасен де ла Фе» всё наиболее ценное, в том числе сейф судового казначея. В сейфе вещей Бернардино де Эрреры не оказалось.

С тех пор о затонувшем корвете не вспоминали. Прошло восемьдесят лет. Судно затянуло пятиметровым слоем ила. Его киль упокоился на смеси гальки и песка, под которой начиналось скальное основание, и на двадцатиметровой глубине волны не беспокоили «Альмасен де ла Фе». Корвет пролежал бы там, законсервированный, хоть дюжину веков, но после арабо-израильской войны в тысяча девятьсот семьдесят третьем году Египет занялся расчисткой Суэцкого канала. Потребовалось подорвать затерявшиеся в канале мины, поднять два десятка затонувших судов, и местные моряки наткнулись на останки «Альмасен де ла Фе».

Корвет был обследован вторично. Египтяне его буквально выпотрошили. Они извлекли даже крестильные монеты из форштевня. Надежды отыскать испанские сокровища, подобные тем, что разбросаны по Атлантическому океану после времён «Серебряного флота», не оправдались, но помимо прочего водолазы подняли на берег путевой сундук Бернардино де Эрреры.

– Кстати, в подшивке не сказано, почему сундук уцелел, – заметил Дима, когда Максим вывел его из жёлтой комнаты и повёл по узкому подвальному коридору «Изиды».

– Сундуку повезло, – Максим кивком указал на нужную дверь, и Дима, перехватив трость под мышку, поторопился её открыть. – Когда корвет затонул, на него упала бочка дёгтя.

– На корвет?

– На сундук.

– Откуда в каюте монаха взялась бочка с дёгтем?

– Точно неизвестно. Может, не выдержали переборки и бочка завалилась из соседней каюты. Или упала сверху. Или сундук сам провалился в трюм. В общем, египетские водолазы нашли сундук залитым дёгтем. К тому же глубоко в иле. В итоге он сохранился почти неповреждённый.

Дима щёлкнул выключателем. Когда проморгались люминесцентные лампы, он увидел, что Максим привёл его в мастерскую. Здесь по углам стояли два верстака, под чехлом виднелся простенький токарный станок. На жестяных полках размещались инструменты, а центр комнаты занимал прямоугольный стол с приставленными к нему стульями.

Пахло тут пылью и ржавчиной, угадывался кисловатый аммиак. Постукивая тростью по бетонному полу, Дима прогулялся до дальней стены с двумя откидными окнами под потолком и обнаружил там среди обломков багета знакомый рисунок. Аня зарисовала их втроём с Максимом под старым баньяном, неподалёку от представительства «Изиды» в индийском Ауровиле. На рисунке все трое выглядели счастливыми, улыбались. Хороший день. И Максим ещё ходил без седой пряди в каштановых волосах, без горбинки сломанного носа.

– Сундук до сих пор в Хургаде?

– Да. – Максим поставил жёлтый ящик на стол и взялся губкой стирать засохшие надписи с громоздкой маркерной доски. – Отец его видел. В местном музее. Он у них в хранилище, с остальными вещами Эрреры.

Сундук оказался главной находкой египтян. Помимо коленкоровых и полотняных одежд августинца удалось извлечь десяток церковных книг с переплётами, инкрустированными сердоликом и топазами, кое-какую церковную утварь и два серебряных креста. Кроме того, уцелели документы и запечатанные письма. Там же наверняка хранилась и шкатулка монаха, однако в переданном музею списке она не значилась. Шустов-старший предположил, что шкатулка, а с ней другие показавшиеся египтянам наименее ценными предметы «затерялись в пути», точнее – перебрались из морского ила на местные рынки Хургады, где всегда хватало любителей старины. Возможно, сохранившиеся письма изначально лежали именно в шкатулке; в них ничего примечательного Шустов не обнаружил.

Продать неказистую шкатулку не удалось. В послевоенное время сделать это было трудно. Скорее всего, она с полгода кочевала из рук в руки, пока не очутилась на палубе советского тральщика, – если верить воспоминаниям механика Альтенберга, он выменял её у местного рыбака. Чуть ли не на банку тушёнки. Затем шкатулка двадцать семь лет пролежала в Малаховке, пока девятнадцать лет назад внучка Альтенберга не принесла её в «Изиду».

Шустов-старший с привычной дотошностью отследил бытование шкатулки, но Диму восхитило другое: как отцу Максима удалось походя раскрыть её тайну. Оставив внучку Альтенберга в торговом зале, он открыл тёмно-вишнёвую дверь, пересёк основное хранилище «Изиды», проскользнул за потайную серую дверь, прикрытую от чужих взоров развешанными на металлических щитах старинными шпалерами, спустился в подвал и наконец зашёл сюда, в мастерскую. Минутой позже Шустов-старший произнёс два заветных слова, теперь повторённые Димой:

– Латерна магика.

– Верно. – Максим очистил маркерную доску.

Пока он доставал из ящика новенький светодиодный фонарик и оставшийся после Шустова-старшего объектив от фотоаппарата «Зоркий», Дима в нетерпении прогулялся до токарного станка и спросил:

– Думаешь, мы сделаем больше, чем твой папа?

Максим не ответил. Возился с объективом – вправлял его в алюминиевый тубус. Всё необходимое для наглядного опыта лежало в ящике.

– Вообще, сейчас многое изменилось, – сам себе ответил Дима. – Оборудование другое и…

– У отца хватало проектов, – отозвался Максим. – Он не слишком верил в шкатулку.

– А ты? Почему ты веришь? Почему вообще выбрал дело Альтенберга? В архивах много всякого. Честно, я думал, тебе понравится дело Тюрина по Восточному Саяну. Любопытно ведь. Статуэтки оборотней, белый нефрит и затерянное племя карагасов…

– Готово.

Дима, отмахнувшись от саянских оборотней, поторопился к выключателю. Представил, как девятнадцать лет назад Шустов-старший в предвкушении зашторил окна и погрузил мастерскую в темноту.

«Tolle. Lege» было прямым указанием, краткой инструкцией, отсылавшей не к письмам, а к дополнительному посланию, вживлённому в само деревянное тело шкатулки. «Возьми. Читай». Достаточно надавить на наружный выступ правой стенки – тот самый, где красовался девиз августинцев, – повернуть его по часовой стрелке, и выступ, в действительности бывший защитным колпачком, выпадал. Возможно, когда-то он снимался без особых усилий, но Шустовустаршему пришлось воспользоваться инструментами, прежде чем он увидел, чтó под ним прячется.

Внутренний выступ выкручивался таким же образом. Без колпачков становилось очевидно, что они прикрывали сквозное отверстие диаметром в одиннадцать сантиметров, то есть почти во всю высоту правой стенки. Верхняя планка стенки сдвигалась – и в открывшуюся щель монах Бернардино де Эррера или кто-то другой из августинцев опускал тонкую деревянную рамку. В рамку были заключены два перетянутых бумажным кантом стёклышка. Зажатое между стёклышками, хранилось то, что Бернардино де Эррера обязался доставить в Испанию. То, что завлекло его в каюту тонущего «Альмасен де ла Фе». Микрофиша. Плоский фотографический снимок, уменьшенный в семьдесят раз по сравнению с оригиналом и заполненный знаками, невооружённым глазом не различимыми.

К отчёту по делу Альтенберга Шустов-старший подшил краткую справку от Покачалова, указавшего, что подобные снимки появились в середине девятнадцатого века. Во время франко-прусской войны их использовали для передачи военной корреспонденции из осаждённого Парижа – почтовый голубь переносил сразу по два десятка уменьшенных посланий. Чтобы прочитать крохотные буквы или разглядеть мельчайшие чертежи, микрофишу помещали в простейший проекционный аппарат – в латерну магику, то есть «волшебный фонарь», предок современных проекторов. Именно такой фонарь, замаскированный под шкатулку, и вёз Бернардино де Эррера.

В стенке шкатулки, скрытые под набалдашниками, размещались рамка с микрофишей и оптический конденсатор из двух плосковыпуклых линз. Конденсатор фокусировал свет на зажатой между стёклышками микрофише. Оставалось разместить источник света – он крепился в квадратном наросте на дне шкатулки, – затем снаружи прикрепить к стенке съёмный объектив, которым в те годы служила обычная двояковыпуклая линза, и на любой гладкой поверхности появлялось различимое, увеличенное в десятки раз изображение скрытого послания.

Августинцы едва ли использовали электрический свет. Первые электростанции в Маниле появились лишь незадолго до того, как «Альмасен де ла Фе» отправился в последнее плаванье. Шустовстарший предполагал, что в шкатулке Бернардино де Эрреры размещалась керосиновая горелка. Покачалов писал о наиболее вероятном применении газовой лампы. Сейчас, сто двадцать шесть лет спустя, Максим готовился использовать светодиодный фонарик.

– Странно, что шкатулка… неказистая, – прошептал Дима и аккуратно сел на стул, будто сторонним звуком разрушил бы волшебство допотопного проектора.

– Шкатулку с инкрустацией могли выкрасть ради неё самой, не зная о скрытом послании.

– Ну да, логично.

При свете фонарика Дима наблюдал, как Максим прижимает к шкатулке тубус с объективом. Тубус ставился на разноцветные деревянные кубики – первое, что попалось под руку Шустовустаршему, да так и сохранилось в общем наборе. Дима усмехнулся, подумав, что кубики он позаимствовал из игрушек тогда ещё маленького Максима.

– Почему просто не перевезти микрофишу? – вновь шёпотом спросил Дима. – Зачем всё усложнять? Подшить её в рясу или в пояс… И не надо никаких шкатулок. А там уж адресат пусть пользуется своей латерной магикой.

– Может, изначально и подшивали. – Максим пристраивал на место фонарь. – А потом решили, что проще передавать шкатулку.

– Подумали, что так изящнее?

– Надёжнее. Шкатулкой можно воспользоваться в любой момент. А неприкрытый волшебный фонарь привлечёт внимание. Рано или поздно кто-нибудь захочет узнать, зачем он в церкви.

– Да… Переносная латерна магика.

– Готово.

Максим снял с тубуса заглушку – и на маркерной доске появилось пыльное желтовато-серое изображение. Пришлось повозиться с объективом, прежде чем оно стало достаточно чётким. Дима, не сдержав восхищения, поднялся со стула. Стоявшая рядом трость скользнула по кромке стола и глухо ударилась о бетонный пол. Дима и не подумал её поднять. Пусть хоть в щепки разлетится. Сейчас не до неё.

– Замечательно!

Дима с жадностью всматривался в каждую из проступивших строк тайного послания. Вышел из-за стола и шагнул поближе к доске, чтобы разглядеть монохромную шапку, обрамлявшую витиеватый заголовок. В шапке виднелись изображения креста, знакомых слов «Tolle! Lege!» и двух символов: раскрытой книги и охваченного огнём, пронзённого стрелой сердца.

– «Книга символизирует преданность поиску знания, как земного, так и божественного», – Дима по памяти воспроизвёл отрывок из отчёта Шустова-старшего. – Эмблема ордена Святого Августина… Вряд ли Эррера знал, о чём написано в послании.

– Если и знал, то не запомнил во всех деталях.

– Да, детали тут важны. Вот он и бросился в каюту. И погиб. А продублировать послание монахи не успели. Началась война. Получается, кроме нас, теперь никто не знает тайну августинцев? Она утонула вместе с корветом… У тебя же есть перевод?

– В Клушине.

– Ясно…

«Альмасен де ла Фе» был ключевым, но не единственным и далеко не самым интересным затонувшим судном в этой истории. Диме не терпелось ознакомиться с полным переводом послания, однако он, заворожённый, не мог оторваться от проекции на магнитной доске. Знал, что делает первый шаг на долгом пути к развязке очередного дела «Изиды», и хотел сполна насладиться предвкушением.

– Значит, Филиппины, – промолвил Дима.

– Я вылетаю в Манилу на следующей неделе, – отозвался Максим.

– Я?! – вскрикнул Дима.

Очарование от ожившей латерны магики пропало.

– Что значит я́ вылетаю?! Как будто не знаешь, что я хочу с тобой!

Максим, рассмеявшись, вынул из шкатулки фонарь и пошёл к выключателю.

– Что тут смешного? – не успокаивался Дима.

– Билеты куплены на нас двоих. Летим вместе.

Филиппины встретили Диму чередой плакатов. Первый многоязычно приветствовал гостей манильского аэропорта и обещал им чудесный отдых на любом из семи тысяч местных островов, остальные плакаты выглядели чуть менее дружелюбно. «В случае землетрясения сохраняйте спокойствие и следуйте в обозначенную зону эвакуации» с набором картинок, объясняющих, где и как прятаться от падающих обломков. «Африканская чума свиней – угроза филиппинскому свиноводству» с перечнем стран вроде Польши и России, откуда обычно прибывает зараза. Запрет на ввоз растений и почв без разрешения, выданного Бюро растениеводства, запрет на сбор живых или мёртвых кораллов, запрет на оребрение акул и ещё десяток разномастных запретов. Главный плакат рассказывал о новом коронавирусе 2019‐энКоВи из Уханя. В дополнение Дима обнаружил табличку с цветовой гаммой мочи, благодаря которой приезжие могли определить у себя обезвоживание и вовремя обратиться в одну из замечательных филиппинских клиник.

– Вот уж точно добро пожаловать. – Дима неспешно вышагивал по аэровокзалу и радовался тому, что в итоге прилетел один. Максим, окажись рядом, подгонял бы его каждую минуту.

Отстояв очередь к обменнику, Дима взял такси и отправился прямиком в отель. Самолёт приземлился в первом часу ночи, и осмотр города пришлось отложить на следующий день.

Дима надеялся до возвращения в Москву набросать черновик новой книги, посвящённой делу Альтенберга. Разумеется, не было гарантии, что Максим до конца раскроет тайну августинцев, но этого и не требовалось. Достаточно наметить канву истории, а дальше свою роль сыграет воображение. Без него не обойтись в любом случае. «Что скажем мы людям в Англии, когда они попросят позабавить их нашими рассказами?» Кутзее в «Мистере Фо» прав. Читатель расстроится, если в романе о тропической стране не найдётся диковинных фруктов, змей и львов. И куда без людоедов? Ну или хотя бы одичавших августинцев, вынужденных веками скрываться в церковных катакомбах. Они ждут Максима. И готовы встретить его градом ядовитых стрел. Хотя… в катакомбах стрелы градом не полетят – тесновато.

Зарегистрировавшись в отеле и поднявшись в номер, Дима сразу позвонил Максиму. Узнал, что в Испании тот задержится по меньшей мере на пять дней. Организовать экспедицию на Филиппины оказалось нелегко. Сама «Изида» не могла обеспечить её сполна, и Максим обратился в севильский холдинг «Форталеза дель Сур», с которым прежде сотрудничал его отец, Шустов-старший. Новый владелец холдинга – дочь предыдущего – хорошо знала Максима и согласилась ему помочь. Благодаря ей в Кадисе удалось арендовать катер и необходимое оборудование, а также нанять юриста и команду надёжных водолазов. Куда труднее было договориться с филиппинскими властями.

Дима пришёл в ужас от перечня требований, свалившихся на «Изиду», и решил, что не упомянет их в своём романе. Его герои просто сядут на яхту и, захватив парочку помповых ружей, отправятся к месту назначения. От Максима же потребовалось расписать подробную техническую и экологическую программу запланированного исследования, заверить её в Департаменте окружающей среды и природных ресурсов Филиппин, в Бюро горных работ и наук о Земле и ещё в десятке бог знает зачем придуманных контор. Следом Максим подписал соглашение с филиппинской береговой охраной и с Комиссией национального наследия, внёс залог в Государственную систему страхования услуг. Скукотища! Никто в здравом уме не додумается расписывать подобные препоны в приключенческом романе и тем более не захочет о них читать. Но даже этих соглашений и договоров оказалось мало. Дима не знал, чем именно сейчас занят Максим, ему было достаточно того, что в конечном счёте сотрудники «Изиды» получат официальный статус «охотников за сокровищами».

– Охотник за сокровищами, – медленно произнёс Дима, лёжа на кровати и рассматривая своё отражение в блестящем потолке.

Максима нет, значит, никто не помешает Диме заранее подыскать живописные места, где в будущем развернётся действие его книги. Он самостоятельно продвинется в деле Альтенберга, необходимые материалы у него на руках. Достаточно поспрашивать нужных людей. Максим скажет ему спасибо.

Раззадоренный, Дима уснул лишь к рассвету, но в десять часов уже вскочил с кровати. Наскоро ополоснувшись, надел лёгкую клетчатую рубашку, шорты и достал из чемодана пошитые на заказ ортопедические сандалии. В восьмом классе Дима сломал бедро – два месяца пролежал со спицами на вытяжке, но в итоге все равно левая нога у него стала короче правой на три сантиметра. За восемь лет разница увеличилась ещё на полсантиметра. Дима вынужденно носил обувь с подошвами разной высоты, однако, несмотря на боли, примирился с покалеченной ногой и старался о ней не думать. В конце концов, она не помешала ему участвовать в экспедициях, из которых не возвращались и более здоровые исследователи.

Нацепив поясную сумку с документами и подхватив трость, Дима выскочил из номера. Раскалённая под февральским солнцем Манила его не разочаровала. Дима пришёл в восторг от зловония многочисленных речушек, вроде речушки на пересечении проспекта Арельяно и Окампо-стрит – одного из мелких каналов, ведущих в главную реку Пасиг. От каналов несло плесенью, мочой и бензином. Они напоминали открытую застойную канализацию, где вместо воды текла мокротная жижа и пёстрая смесь пластикового мусора. Их зловоние отчасти разбавлял доносившийся из закусочных аромат жареного мяса и специй.

Город был затянут клубами строительной пыли и смогом от костров в бедных кварталах. Дышать приходилось через носовой платок. Дима пожалел, что не закупил перед поездкой медицинских масок. Бетонный тротуар покрывали пятна раздавленных тараканов – слишком уж крупных, будто нарастивших лишнюю пару крыльев и ножек. Возле бордюра встречались и раздавленные кошки, а прятавшиеся за мусорными баками живые кошки выглядели истощёнными.

Пренебрегая автобусами, разобраться в маршрутах которых было невозможно, Дима брёл по центральным улицам. Манилу будто заново отстраивали после очередного землетрясения – вроде тех, что не раз тревожили город в прошлом. Всюду шла нескончаемая стройка. Возводились эстакады, малоэтажные и высотные дома, прокладывались дороги. Город дрожал от шума отбойных молотков, а грязные машины, визгливо сигналя, продирались через лабиринт временных ограждений. Внутри кварталов собиралась и тут же нарушалась хаотичная планировка новоявленных улочек. И везде встречались самодельные лачуги из строительного мусора. Они вырастали в любом свободном закутке, будь то обочина автострады или проём между бетонными плитами, – главное, чтобы нашлось к чему прислонить убогие крышу и стены. На пустырях перед скелетами будущих высоток плодились целые деревни подобных сшитых внакрой лачуг.

Проходя вдоль забора, Дима видел обрезки фанеры, листового железа и тростниковых фашин – лишь по ядовитому запаху туалета и торчащей из щели чёрной пятке догадывался, что смотрит на жилой барак, где ютится бедная семья. Впрочем, чистотой не отличались и полноценные бетонные дома. Нередко они напоминали гигантский помойный контейнер, до отказа набитый людьмитараканами. Каждый этаж таких домов защищался от соседей сверху протянутым на всю длину фасада козырьком. Мусор летел прямиком из окон, падал на козырёк, застревал на нём, но по большей части сваливался дальше. В итоге нижние этажи утопали в гниющих отходах.

Пройдя несколько улиц, Дима убедился, что в лачугах живут не только бедняки. Подчас из-за грязной фанерной двери выходили ухоженные филиппинцы с портфелями, в нагуталиненных ботинках и с чистыми полотенчиками, аккуратно подоткнутыми за шиворот рубашки. В руках у них поблёскивал чехол мобильного телефона, а некоторые из них уезжали от дома на скутерах. Заглянув в дверной проём, Дима замечал чистый внутренний дворик, огороженный кухонный уголок и разгуливающего на привязи петуха. Петухи тут встречались лощёные, даже если их хозяин лежал в отрёпках, с пыльной нечёсаной шевелюрой.

Диме вспомнилось: «Живут же люди в этих климатах, и как дёшево!» – из «Фрегата „Паллада“» Гончарова. В прошлом году прочитал его для доклада в университете; готовясь к Маниле, пролистал заново. «Одежда – кусок полотна или бумажной материи около поясницы – и только; всё остальное наруже; ни сапог, ни рубашек. Пища – горсть рису, десерт – ананас, стоящий грош. Жить, то есть спать, везде можно: где ни лягте – тепло и сухо». Кажется, за полтора века Манила изменилась мало. Разве что нанесло бетонной пыли да людей стало больше.

– А у нас-то теперь шубы, сани, визг полозьев… И опера.

– Нет. Великий пост и война.

Дима отправился на Филиппины с единственной целью – собрать материал для книги. Общую грязь и нищету он наблюдал с интересом энтомолога, а любое неудобство отстранённо примерял на своих будущих героев. Здесь хорошее место для погони, там – для перестрелки или драки. Тут мог бы жить злодей – из тех, что держат за поясом малайский крис и готовы на любое преступление за голубенькую купюру с рифом Туббатаха.

Устав от пыльного центра, Дима сверился с «Гугл-картами» и отправился к прогулочной набережной. Добравшись до пересечения проспекта Кирино и шоссе Осменья, застрял у входа в забегаловку, где можно быстро перекусить и заодно прикупить шлёпки со стразами. Не понимал, как проскочить сквозь вереницы машин, сплетённые в сплошной ползущий ковёр, и с восторгом следил за торговцем, лавировавшим по проезжей части с корзиной, – задрапированный с ног до головы, он вразнос торговал пучками чеснока и очищенными варёными яйцами, лежавшими в мисках с арахисом. В грохоте грузовиков Дима не сразу распознал мелодию звонка. Звонил Максим. Голос выдал его усталость. О делах в Севилье Максим ничего путного не сказал, а под конец разговора неожиданно попросил Диму быть осторожнее.

– Нашим проектом заинтересовались.

– Кто? – Дима укрывал телефон рукой.

– Трудно сказать. Но заявка «Изиды» привлекла внимание. Кто-то расспрашивал о нас в Маниле. И в Севилье.

– Думаешь, это те же люди, что мешали твоему папе?

– Не знаю. Прошло восемнадцать лет.

– Ясно… Ну, мне-то чего бояться? Я не сотрудник «Изиды».

– В документах указано твоё имя. Ты ведь сам захотел стать «охотником за сокровищами». В общем, поглядывай по сторонам. И никуда не суйся.

Максим ничего не добавил. Даже не попрощался. «Никуда не суйся». Вполне в его духе. Дима, недовольный, сунул телефон в поясную сумку и проскочил рокочущий перекрёсток. От мнимой угрозы он отмахнулся.

Прошагал не меньше пятнадцати километров и теперь прихрамывал больше обычного. Сказывалась жара. Манильское солнце, запертое за стальными пластинами плоского неба, не тревожило, но раскалённый, полный миазмов воздух и духота утомляли. Пот на теле выступал грязный и маслянистый, стереть его со лба рукавом не удавалось.

«Пить хочется – а чего? Вода тёплая, отзывается чаем. Льду, льду бы да снегу: не дым, а лёд отечества нам сладок и приятен!» Гончаров, как и Дима, разгуливал по Маниле в феврале. Почему бы не сделать его героем своего романа? Пусть встанет в истоках интриги. Подслушает что-нибудь, потом опишет в черновиках, но из итоговой публикации «Фрегата „Паллада“» исключит… Развлекая себя подобными мыслями, Дима по проспекту Кирино добрался до набережной. После пройденных улиц она смотрелась опрятной, и солёный запах моря явственно смягчал городское удушье, однако тут за Димой увязались дети.

Их было трое. Старшему лет семь. Плюгавые, грязные, в драных штанах и футболках, с полотном серой ткани на плечах, накинутым на манер пончо. Они затрусили следом, и Дима ускорился. Старший из мальчишек его нагнал: шёл с ним вровень, а левой рукой, протянутой из-под накидки, настойчиво преграждал путь. Диме было неприятно, что чья-то грязная ладонь упирается ему в грудь. Пробовал отмахнуться от попрошайки – тот оказался прилипчивым, не уступал и продолжал жалостливо просить подаяние. Они так и шли по набережной, пока Дима не сообразил: правая рука мальчишки не бездействует. Под прикрытием накидки тот расстегнул молнию на поясной сумке и запустил в неё цепкие пальцы. Дима лишился бы кошелька, если бы вовремя не оттолкнул мальчишку. Церемониться не стал и прежнюю брезгливость позабыл. Увидел расстёгнутую молнию и помятые страницы паспорта. Пальцы воришки ощупывали всё вслепую. От кошелька их отделяла пачка бумажных платков и блокнотик с отрывными листами.

– Вот поганец! – Дима выругался по-русски и, разозлённый, замахнулся тростью.

Мальчишки рванули с места. Втянули голову в плечи, опасаясь, что вслед им полетит трость с пугающим набалдашником в виде драконьей головы или один из лежавших неподалёку камней, но Дима кидаться ничем не собирался. Наскоро проверил сумку, убедился, что всё на месте, и остался доволен случившимся – почему бы не включить этот эпизод в книгу? Воришка молодец. Хорошо придумал трюк с накидкой. Наверняка сидит тут с друзьями дни напролёт и караулит иностранцев с поясными сумками. Лёгкая добыча.

Дима решил проследить за мальчишками и задумался, как поступит, если на его глазах кто-то угодит в их ловушку. Должен ли писатель вмешиваться? Может ли провоцировать нужное событие? Заманить бедолагу к грабителям. Или устроить пожар – ручной и контролируемый, но способный вызвать панику. Ведь в приключенческом романе рано или поздно герои начинают паниковать, а как описать поведение людей, если не был свидетелем пожара, потопа или… ну хотя бы драки? Последняя мысль напугала Диму. В ней таилось что-то маняще-запретное, циничное, и он предпочёл уйти с набережной. Рассчитывал пробраться в Тондо – если не заглянуть, подобно Гончарову, на петушиный бой, то хотя бы побродить по трущобным улочкам. Вскоре увидел местный рынок и на подходе к нему задохнулся – до того сильными оказались запахи туалета, немытой шерсти и рыбы. Каждый из них в отдельности вызвал бы тошноту, а вместе они сливались в такой одурманивающий смрад, что у Димы закружилась голова. В итоге он ограничился прогулкой вдоль границ бедняцкого района.

Возле проспекта Ректо Дима поймал такси и ещё засветло вернулся в отель. Приняв душ, спустился в ресторан и на ужин получил невразумительную чёрную свинину с жиром, рисом, перчиками и хлебными комочками. Как бы это блюдо ни называлось, Дима притрагиваться к нему отказался. Отдельно заказал футсайз-хот-дог за восемьдесят пять песо и этим удовлетворился.

Пока он доедал водянистую сосиску, обложенную капустой, сладковатым хлебом и залитую безвкусной горчицей, за центральным столом ресторана собралась филиппинская семья из восьми человек. Вместе со стопкой меню они получили от официанта пульт и стали властелинами телевизора. На экране замелькали программы. В итоге отец семейства выбрал выпуск новостей. Обычная программа с говорящими головами, бегущими строками и кучей пёстрой графики. Ведущие с улыбкой зачитывали новости, перемежая тагальские и английские слова, а потом вдруг начали петь – в помощь им заиграла гитара. И пели они, судя по интершуму и видеоряду, о сельском хозяйстве, о недавнем пожаре в Маниле, из-за которого обрушилась эстакада. Смотрелось это дико и вместе с тем забавно. Когда дело дошло до сообщений о новых жертвах коронавируса, ведущие заговорили нормальными голосами. Отчитавшись о возможном дефиците китайских товаров на рынках Манилы, вновь заголосили под бодренькую гитару.

Перед сном Дима сам позвонил Максиму и восторженно рассказал другу о несостоявшемся ограблении. Позволил себе отчасти преувеличить угрозу. Упомянул блеск ножей, хриплые угрозы, да и семилетнего мальчишку перекроил в тридцатилетнего мужика. Напрасно. Максим к его словам отнёсся серьёзно.

– Ты же снял копию с дела Альтенберга? – спросил он.

– Да, кое-что распечатал.

– Копия у тебя с собой?

– С собой. – Дима посмотрел на жёлтую папку, лежавшую перед ним на покрывале. – Ты думаешь… О господи, Макс! Обычный воришка!

– «Со сломанными ушами и шрамом через всё лицо»?

– Да не было шрама. И уши целые. Грязные, но целые. Я преувеличил, хорошо? Говорю тебе, ничего страшного. Если бы кто-то хотел добраться до материалов, давно прижал бы меня в подворотне. Зачем нападать на прогулочной набережной?

– Ясно… – устало выдохнул Максим. – Будь осторожен. Никуда не лезь. Дождись меня. А лучше вообще возвращайся в Москву. Ещё немного, и Филиппины закроют границы.

– Не закроют. Это острова, сюда коронавирус не доберётся. В общем, я буду осторожен, а ты заканчивай там и прилетай.

О билете на завтрашний паром Дима не упомянул. Не собирался отсиживаться в Маниле и дышать местным зловонием. Хотел подобраться поближе к месту, указанному в скрытом послании августинцев, – спокойно, без назиданий и понуканий осмотреться, сделать натурные зарисовки. Дима ничем не рисковал, он отправится туда как обычный турист. Предостережения Максима – обычный психоз, паранойя. После пережитого в перуанской экспедиции Шустов-младший чересчур осторожничал, невесть в чём подозревал даже захудалого уличного воришку.

– Звони, если заметишь что-нибудь подозрительное.

– Например?

– Узнай на ресепшене, вдруг тобой кто-то интересовался. А когда опять выйдешь из отеля, убедись, что за тобой нет слежки.

– А лучше вообще не выходи. Сиди в номере и не дёргайся, – передразнил его Дима.

– Как вариант.

После разговора с Максимом Дима долго лежал на кровати, почти уснул, но, ворча, заставил себя подняться – на всякий случай подпёр стулом входную дверь, а папку с материалами спрятал в наволочку второй подушки.

– Паранойя…

Завтра в семь вечера его ждал паром на четвёртом причале Северной гавани, и Дима не собирался опаздывать.

Пересадка в Гонконге показалась бесконечной. Папа порывался выйти в город, но мама его отговорила. Боялась опоздать на рейс до Манилы. В итоге Рита пять часов слушала воспоминания об Оптической ярмарке – в две тысячи седьмом году папа вывел на неё «Мир оптики». Он в деталях помнил каждый из дней, проведённых в Центре конференций на северном побережье острова Гонконг. «Мир оптики» тогда заключил несколько сделок на прямые поставки оправ.

– Окупаемость достигала девятисот процентов!

Оправы мало интересовали Риту, однако ей было приятно видеть папино оживление, и она не мешала ему говорить.

– Я привёз в Иркутск первые вайфареры. Как у Тома Круза в «Рискованном бизнесе». Он даже висел у нас на растяжке перед Домом быта.

– Том Круз висел?

– Ну да. И рей-бен клабмастер, как у Ферриса Бьюллера. Можешь представить?

– С трудом, – честно ответила Рита, не совсем понимая, о ком идёт речь.

Мама не хуже папы знала историю с вайфарерами, поэтому занималась своими делами – перепроверяла дорожную аптечку с «Опатанолом», «Офтальмофероном», «Цетрином» и прочими лекарствами Риты. Там же лежали антибиотики широкого спектра действия – по десять таблеток на каждого из Самоедовых.

Когда объявили посадку, папа пообещал Рите однажды свозить её в Гонконг. Здесь он был по-настоящему счастлив. После ярмарки тринадцатилетней давности дела в «Мире оптики» пошли хорошо. Самоедовы купили дачу, а мама ушла с работы: занялась выращиванием кабачков и воспитанием четырёхлетней дочери.

Рита выпила аспирин, и всё же ей стало плохо. Папа с мамой весь полёт подсовывали ей то салфетки с нашатырным спиртом, то рвотные пакетики. Через два с половиной часа самолёт приземлился в аэропорту Манилы. Рита так вымоталась, что в ожидании багажа задремала на тележке. Самоедовым следовало, как и прочим пассажирам, взять официальное такси до гостиницы, но папа заявил, что вызовет машину по приложению.

– Так дешевле.

Это было невыносимо! Полчаса в очереди за местными симками для каждого из Самоедовых. Ещё полчаса в очереди к обменнику. Затем выяснилось, что для регистрации в приложении нужно сделать селфи, и папа с мамой носились по стоянке в поисках места с хорошим освещением. Наконец камера зафиксировала папино лицо, попросила его поводить головой, и – о чудо! – всё заработало. Но первому водителю папа с мамой не смогли объяснить, где именно их искать. Сбросили его. Затем сбросили второго – маме не понравилось его лицо на фотографии в профиле. В итоге приложение на сутки заблокировало папу. Пришлось регистрироваться маме. Повторились поиски освещённого места и долгие переговоры с филиппинским таксистом…

В гостиницу, расположенную неподалёку от Легаспи Вилледж, приехали поздно вечером. Мама достала из чемодана заварку и овсяные хлебцы. Сказала, что после дороги нужно перекусить. Чайник, стоявший в номере, оказался с накипью. Мама разругалась с папой, но вытащила его на улицу. В ближайшем супермаркете они купили лимонную кислоту. Счистили накипь. Приготовили бутерброды с плавленым сыром и сели ужинать. Мучения закончились к часу ночи, а следующий день их полностью искупил: Манила была прекрасной!

После завтрака мама провела семейную перекличку:

– «Назонекс»?

– Со мной, – предвкушая знакомство с Филиппинами, кивнула Рита.

– «Мезим»?

– Со мной.

– «Найз»?

– Со мной.

– Наколенник?

– Мам…

– Если у тебя разболится колено, мы вернёмся в гостиницу.

– Хорошо. – Рита достала из чемодана наколенник и переложила его себе в рюкзачок. – Со мной.

– Все в сборе! – подытожила мама. – Можно выходить.

Папа договорился со вчерашним водителем, и тот весь день возил Самоедовых по Маниле. Рита подмечала каждую мелочь незнакомого мира. Хватала маму за руку и показывала ей на регулировщика, размахивавшего белоснежной полуснятой перчаткой, на открытую столовую, где сразу четыре хозяйки варили лапшу в глубоких сковородках-вок: они пели что-то неслышное за стеклом машины, а поднимавшийся пар окутывал их сказочной дымкой. Под стенами домов горделиво разгуливали петухи, за лапку привязанные к деревянным колышкам. Дети во дворах играли в классики, но вместо обычного камешка бросали резиновый тапок. И всюду вздымались красочные вывески фастфудов: от узнаваемых «Макдоналдсов» до диковинных «Джолиби», «Чокинг» и «Кукуруку».

В такси играли филиппинские «Ти-Эн-Ти Бойз» – они девчачьими голосами заунывно призывали взмахнуть крыльями, улететь в тёмное небо и покорить облака, запертые дождём. «Я сделаю это, я сделаю это вместе с тобой». Когда же Самоедовы вышли из машины, их оглушило многоголосие пёстрой улицы. Дорога пульсировала гулом разнотоновых клаксонов, напоминая оркестровую яму перед концертом: единая какофония тянулась сотнями протяжных голосов, вдруг обрывалась непроизвольной тишиной, в которую просачивались разрозненные и слабые гудки, затем накатывала вновь с прежней бурливой мощью.

Рита была в восторге от местных маршруток – джипни. Папа вычитал в путеводителе, что они появились здесь в сорок пятом году. Брошенные американцами военные джипы превратились в первые филиппинские маршрутные такси, ставшие традиционными. С хромированными рейками, обклеенные цветастыми картинками и объявлениями, они будто выехали с клоунского парада. На крыше у них красовался золотистый кокошник с развесёлым Иисусом, на капоте задорно покачивались соцветия усиков-антенн, а вдоль кузова трепыхались бутафорские крылышки. К тому же джипни смотрелись непропорционально длинными, под стать автобусу, и массивный бампер у них выпирал так, что на нём могли бы разместиться сразу три или четыре пассажира. Впрочем, пассажиры предпочитали ехать в салоне; на ходу, стоило джипни притормозить, заскакивали в задние, всегда открытые двери.

После обеда Самоедовы прогулялись по зелёным газонам парка Рисаля. Сам памятник поэту Хосе Рисалю с выставленной за ним стелой отдалённо напоминал Александра III на иркутской набережной, и папа заставил всех сфотографироваться на его фоне. Следом фотографировались филиппинцы – на фоне Самоедовых. Они будто невзначай садились рядышком и начинали позировать. Один из наиболее настырных манильцев познакомился с папой и обменялся с ним визитками. На прощание заинтересовался чехлом Ритиного смартфона и пришёл в восторг, узнав, что она сама сшила его из рыбьей кожи. В позапрошлом году Рита ездила в этнолагерь от Хабаровского краевого музея: месяц жила на берегу Амура, изучала нанайское декоративно-прикладное искусство и вернулась в Иркутск с ворохом поделок, большая часть которых теперь пылилась в коробках первомайской квартиры.

Вспоминать заснеженный Иркутск не хотелось. К счастью, мама не донимала папу разговорами о кредитах и больше не сравнивала поездку на Филиппины с побегом.

Прогулявшись по бульвару Рохаса и съев по мороженому на берегу Манильской бухты, Самоедовы перебрались в Интрамурос – старинный «город внутри стен», окружённый белоцветными стволами калачучи и россыпью фиолетовых бутонов традесканций. Рита, затаившись, шла по тенистым улочкам между кирпичными колониальными домами, осматривала каменные лестницы, скаты черепичных крыш. Папа на ходу зачитывал выдержки из путеводителя, и под взглядом Риты оживали затейливые дворики, уставленные горшками с драценой и некогда принимавшие испанских грандов и облачённых в рясу монахов. Рита восхищалась внутренними помещениями домов, открытыми для туристов в «Каса Манила». Стоявший на входе охранник в широкополой шляпе напоминал американского бойскаута. Улыбнувшись, он попросил Риту расстегнуть рюкзачок, пошурудил в нём затёртым до черноты бамбуковым прутиком, после чего измерил ей температуру пистолетом бесконтактного термометра.

– Всё чудесно. Проходите.

Ботинки на охраннике были новенькие, лакированные, а вот задник оказался примят – пятки торчали наружу. Рита, шепнув об этом маме, рассмеялась. Филиппинцы нравились ей степенностью и тем, что даже в музее относились к иностранцам с уважением, но без подобострастия.

В следующие два часа Самоедовы обошли главные музеи Интрамуроса, а перед тем как вернуться в такси, зашли в магазин жемчуга, и продавец сообщил папе о его невероятном везении:

– Сегодня скидка пятьдесят процентов!

Мама, заскучавшая в музейных комнатах, оживилась и шёпотом напомнила папе, что жемчужины перед покупкой нужно потереть друг о друга – должна появиться жемчужная пыль, которой не бывает у синтетических подделок. Рита, поджидая, пока родители разберутся с подарками для бабушки и маминой подруги, опустилась на мягкий стул, взяла журнал с папой римским на обложке и только сейчас поняла, до чего устала. Колено побаливало, однако надевать наколенник и говорить о боли вслух Рита не собиралась – мама не даст покоя своими мазями и таблетками. Не верилось, что ещё вчера Рита за тысячи километров отсюда возвращалась из школы по заметённой снегом улице, как не верилось и в то, что уже послезавтра вечером она наденет новенькую маску и сможет плавать над коралловыми рифами, высматривать пёструю морскую живность, о которой знала лишь по фильмам и фотографиям.

Перед возвращением в гостиницу Самоедовы заглянули в кафедральный собор Манилы – угодили в шумную толчею туристов и не сразу поняли, что в соборе шла свадьба. Невеста с женихом слушали усиленное динамиками наставление священника, затем присоединились к общей молитве – её слова высвечивались на развешанных по колоннам экранах. Следом торжественно заиграл орган, кажется, в записи, и Самоедовы смогли пройти на экскурсию: полчаса выслушивали монотонное перечисление катастроф, восемь раз уничтожавших собор и вынуждавших возводить его заново: от тайфуна в шестнадцатом веке до бомбардировок в годы Второй мировой.

Вечером, вконец утомлённые, Самоедовы прогулялись по Макати, деловому центру Манилы. Мама удивилась монументальности синеющих высоток, красоте подземных переходов со сводчатым потолком, раскрашенным под тропический аквариум, а папа заставил семью зайти в один из приглянувшихся ему салонов оптики. Затем повёл в гипермаркет, где Рита набила рюкзачок двумя дюжинами паучей с влажным кормом – надеялась побаловать уличных котов: их немало ошивалось возле гостиницы, все как один узкомордые, худые и с куцыми закрученными хвостами.

Поужинали на фуд-корте торгового центра и к полуночи вернулись в номер. Выспаться не удалось – на рассвете папа поднял всех, чтобы в последний раз прогуляться по Маниле, а к вечеру Самоедовы сидели в зале ожидания четвёртого причала Северной гавани, ждали парома до острова Бусуанга.

Сам порт, запруженный сухогрузами, траулерами и готовыми под загрузку лихтерами, Рита увидела мельком. Восхитилась покачивавшейся на рейде флотилией и с ужасом представила, какая здесь поднимается кутерьма в сезон тайфунов, способных единым порывом столкнуть сотни громадных судов.

Папа с мамой, устроившись на пластиковых стульях, вновь просматривали туристические проспекты – решали, каким из туров пренебречь из-за недостатка времени, а Рита сонно следила за прочими пассажирами, игравшими в маджонг, щёлкавшими арбузные семечки или аппетитно макавшими в соль кусочки зелёного манго. Среди иностранцев Рита обнаружила одетого в клетчатую рубашку и короткие шорты парня из России. Или не из России. Ну, по телефону он говорил по-русски. Риту позабавили его взъерошенные кудри и трость с головой дракона. Когда он, закончив разговор, отправился к закусочной, Рита заметила, что сандалии на нём разные: левая подошва выше правой. Смотрелось это жутковато и впечатлило не только Риту – филиппинец, сидевший в пяти рядах за русским парнем, тоже не сводил с него глаз. Будто никогда не видел калек.

Парень между тем привлекательный. С приятным лицом и полными губами. Интересно, ему трудно ухаживать за кудрями? Тёмно-русые волосы Риты вились внизу, от шеи до лопаток, но возни с ними хватало. Кондиционеры и бальзамы не помогали. Мама по десять минут расчёсывала дочь, и до шеи расчёска шла легко, потом увязала – вести приходилось с усилием, а Рита, запрокинув голову, морщась от боли, угрожала маме, что купит утюжок, и бог с ним, что волосы превратятся в солому. Мало радости, когда тебя так дерут, к тому же коса вечно пушилась, ничего красивого.

За час до отправления портовые служащие попросили пассажиров выставить рюкзаки и чемоданы в один ряд. Ряд получился длинный и змейкой обогнул зал ожидания. Вдоль вещей провели двух собак К9: дворнягу, отдалённо похожую на овчарку, и милого джекрассела с жёлтеньким поводком. Иностранцы, посмеиваясь, снимали собачью инспекцию на телефон, а потом по команде двинулись к выходу.

Рита представляла, что паром будет небольшой, вроде парома, ходившего от байкальской МРС к Ольхону, но вскоре увидела, что их с родителями ведут к многопалубному судну. Плаванье предстояло дальнее, остров Бусуанга появится лишь в полдень следующего дня, но Рита не возражала. Никогда прежде по морю не ходила, если не считать Малого моря.

– Скоро будем купаться с дюгонями, – подбодрил всех папа и зашагал к спущенным для пассажиров сходням.

Поднявшись по сходням на палубу, Дима обернулся. В свете фонарей заметил, как на него поглядывает девушка с русой косой, продёрнутой над ремешком кепки. Максим со своей паранойей назвал бы её подозрительной. Ему бы везде мерещились соглядатаи. Он и того филиппинца в камуфляжных штанах, не в пример прочим пассажирам явившегося на паром без багажа, заподозрил бы в слежке. Сказал бы, что видел филиппинца в манильском отеле.

Кругом толкались туристы с дорожными сумками и пузатыми чемоданами на колёсиках. Беляев называл таких путешественников жвачными двуногими с Бэдэкером вместо хвоста. «Они изжевали глазами все красоты природы». Перезнакомились в зале ожидания и теперь, проходя по шатким сходням, спрашивали:

– Вы уже бывали на Филиппинах?

Незамедлительно следовал ответ:

– Нет, но… – тут непременно звучало бахвальное «но», – я побывал на Гавайях, на острове Пасхи, на всех Маркизских островах сразу и бог знает где ещё, хотя, конечно, вы меня об этом не спрашивали, но вот я сказал, уж так получилось. А вы?

Далее следовал поиск географических пересечений и взрыв энтузиазма, если вдруг выяснялось: «Ваша двоюродная тётя по бабушкиной линии провела детство в Толедо? Невероятно! Именно там летом семьдесят первого отдыхал мой троюродный дядя по прадедушкиной линии! Или не в семьдесят первом… Или не там… Но как тесен мир!»

Дима поторопился к лестнице на первую палубу – хотел сбросить вещи и проследить за работой докеров. «Амок Лайт» был обычным сорокатрёхметровым ролкером с откидной кормой: рампа опускалась на причал, и по ней на палубу трюма вкатывались автомобили, тележки, а следом суетливые докеры заносили прочий груз, наравне с пассажирами назначенный к отправке в порт Корон. Второй помощник капитана и трюмные матросы следили за размещением груза, сверялись с многостраничными списками и, поругиваясь, делали соответствующие отметки в распечатанных описях. Все торопились и подгоняли друг друга, надеясь отчалить по расписанию.

Паром построили в восемьдесят третьем году в японской гавани Саики. С тех пор он немало поизносился, сменил нескольких владельцев, пока пять лет назад не приписался к одному из филиппинских портов, где очередной владелец подлатал корму, подновил краску, заодно демонтировал места для пассажиров на палубе трюма и под второй палубой – паром теперь принимал не больше ста сорока двух пассажиров и считался скорее грузовым. Не самый удобный транспорт для туристов, но дешёвый. Иностранцы, конечно, выкупали спальные места, а места сидячие доставались филиппинцам.

Дима не отходил от второго помощника и в своём любопытстве был не одинок. Второй помощник, надо полагать, привычный к подобной суете, не обращал внимания на столпившихся над кормовыми воротами зевак. Дима хотел сделать запись в путевом блокноте и тут обнаружил, что впопыхах бросил рюкзак вместе с чемоданом. А в рюкзаке лежала жёлтая папка с материалами по делу Альтенберга.

Дима рванул назад, в глубь первой палубы, заставленной пронумерованными двухъярусными койками. Койки стояли квадратами по четыре штуки, образуя самостоятельные островки, и проходы между ними получились узкие, пришлось толкаться и протискиваться: Димино место располагалось ближе к прогулочной палубе, возле пассажирской столовой.

Рюкзак лежал нетронутый. Папка на месте.

– Паранойя… – выдохнул Дима.

Никто не следил за ним и не помышлял добраться до материалов «Изиды», иначе воспользовался бы шансом. Тем временем докеры, сгрузив в трюм последние тюки, суетились возле массивных кнехтов на причале. Тяжёлые швартовые концы полетели в зеленоватую воду и потянулись по ней к клюзам парома. Второй помощник включил подъём кормовой рампы, сообщил о чём-то по рации и, расслабившись, отправился к рулевой рубке. Представление завершилось. Зеваки разошлись по койкам, но Дима и ещё два пассажира задержались, глядя на отдаляющийся порт. Вечерняя темнота была разбавлена светом от портовых фонарей и фонарей стоявших на рейде судов, однако с каждой минутой крепла, пока часом позже не сомкнулась окончательно. Лишь на горизонте угадывалось жемчужное свечение Манилы, но вскоре растворилось и оно.

Дима отправился бродить по парому. Вышел на верхнюю прогулочную палубу и заглянул в ветровое стекло рубки; капитан и его помощники сверяли записи, о чём-то переговаривались, и Дима без помех осмотрел вывешенные документы. Ничего любопытного не приметил, только прочитал докладную записку на капитанском столе: «Я, Рамон Б. Тандаан, младший палубный кадет смены В, запрашиваю возможность уйти с поста в связи с тем, что моя дочь заболела, а моя жена нуждается в помощи по уходу за ребёнком. Надеюсь на ваше любезное рассмотрение моего запроса». Размыслив, Дима переписал записку себе в молескин – пригодится для книги – и отправился дальше.

Паром шёл в безлунной ветреной ночи, и море простиралось выеденное, чёрное, одновременно делало мир вокруг беспредельным и сокращало его до тесных границ кильватерного шума. Гул машинного отделения был едва различим с прогулочной палубы, казался отдалённым эхом крутящихся вертолётных лопастей. Привлечённый мачтой с антеннами и сигнальными огнями, Дима попробовал забраться на навигационный мостик – надеялся оттуда проскользнуть на верхнюю, шлюпочную палубу, но его предостерёг палубный кадет. Судя по нашивке на груди, филиппинца звали Габриэль. Он объяснил, что туристам подход к мачте заказан.

Лестница на навигационный мостик всё равно была слишком крутой, и Дима, подождав, пока Габриэль уйдёт, быстро, насколько позволяла трость, спустился на бак. Обогнув чёрные грибы кнехтов и махину брашпиля с накрученными на него швартовыми канатами, выбрался на самый нос судна и обнаружил, что там, облокотившись на узенькое носовое ограждение, стоит девушка. Дима встал рядом, и они обменялись сдержанными улыбками. Хорошенькая. Кажется, из группы французов. Дима приметил её в порту и уже тогда решил, что красота у француженки особенная – сиюминутная, проявленная здесь и сейчас. Ещё лет десять, и её красота обветрится: вены на руках не будут смотреться нежно-зелёными жилками на мраморной коже, светлые волосы покажутся соломой, а жизнерадостное лицо приобретёт мужскую угловатость. Но разве это имело значение, пока в ней сохранялась юношеская свежесть? Старость к ней наверняка придёт естественная и потому отталкивающая. Увядание должно отталкивать.

Дима не сводил глаз с француженки, судя по всему, успевшей позабыть о его присутствии. Подавшись вперёд, навстречу морскому ветру, она нависла над ограждением, и Дима представил, как неверный ход дрогнувшего парома кидает её вниз. Ну что ж, придётся героически спасать! Дима увидел, как срывает рюкзак и широким жестом отшвыривает трость… Нет, трость лучше приставить к фальшборту и, разумеется, подальше от клюзов, а то вывалится в воду. И рюкзак не хочется бросать без присмотра. Но прыгать с ним в море глупо. М-да… Пока Дима носился по баку в поисках безопасного места для любимой трости и рюкзака с жёлтой папкой, француженка нашла себе другого героя. Или утонула. До фантазий об искусственном дыхании и счастливом пробуждении обмякшей француженки Дима не дошёл – помешал его любимец, кадет Габриэль. Он прогнал докучливых пассажиров с бака и проводил их до прохода возле рулевой рубки, убедился, что они не заблудятся в пути и не отправятся «искать туалет» где-нибудь между дымовыми трубами на шлюпочной палубе.

Француженка вернулась к койкам, а Дима спустился на вторую палубу, расположенную прямиком под прогулочной и равную ей по размерам; за выгородками тут начиналось открытое пространство трюма. Койки на второй палубе стояли такие же, двухъярусные и металлические, с голыми матрасами, а скамейки были пластиковыми и хлипкими – мало радости провести на них всё плаванье. В углу навалкой лежали туристические рюкзаки в гермомешках, над смотровыми окнами покачивались скрутки брезента – его опускали в дождь и сильную качку. Но Диму больше заинтересовали развешанные по стенам плакаты: от призывов мыть руки до президентского указа с перечнем наказаний за заведомо ложное сообщение о минировании.

На внушительном баннере, метра три на четыре, крупными буквами значилось: «Будьте честны, даже если другие не таковы, даже если другие не будут таковыми, даже если другие не могут быть таковыми». Мелкая приписка сообщала, что цитата взята из «Новой международной версии Библии», а её распространение профинансировано Братством христианских бизнесменов острова Палаван.

– Чудненько, – шёпотом прокомментировал Дима.

Следующий плакат обращался к родственникам повстанцев, воевавших на стороне Новой народной армии. Тем, кто сдастся и выйдет из горных убежищ, президент Филиппин обещал амнистию. Отдельным списком указывались преимущества капитуляции: от воссоединения с близкими до возвращения к цивилизованной жизни. «Сдай оружие и получи оплату. За пистолет 45 калибра – 16 тысяч песо. За дробовик – 13 тысяч песо. За американскую автоматическую винтовку „Армалайт“ – 45 тысяч песо». Снизу приводились номера телефонов, на которые рекомендовалось отправить эсэмэску о собственной капитуляции.

Дима старательно переписал текст плаката, решив, что вооружённым повстанцам место в его книге найдётся. Они выныривают из джунглей, наводят на «охотников за сокровищами» американские винтовки и начинают выкрикивать что-нибудь грозное и… повстанческое. Затем тащат героев в подземные тоннели времён Второй мировой. Нет, колониальных времён! А нижние горизонты тоннелей, конечно, забаррикадированы. Повстанцы боятся туда заглядывать, уверенные, что там обитают неупокоенные души августинцев-отщепенцев…

– Чушь какая-то, – буркнул Дима и зачеркнул последнюю запись.

Просмотрев остальные плакаты, он вернулся к лестнице и спустился к дверям кают-кампании, камбуза и кубрика, оттуда перебрался в коридор, ведущий к общим туалетам. Возле туалетов стояли полутораметровые газовые баллоны с крупными оранжевыми вентилями, а за ними прятался проход в трюм, куда Дима и проскользнул, поглядывая, нет ли поблизости вездесущего Габриэля.

Палуба трюма открылась до отказа набитой мешками с рисом, коробками с куриными яйцами, стальными бочками горючего, вязанками лука, каких-то стручков, корзинами, кипами рулонной стали и прочими товарами. Закреплённые отдельно, стояли две легковые машины и ржавый вилочный погрузчик «Далиан». По крыше погрузчика уверенно разгуливала курица. Там же, положив морду на лапы, дремал палевый пёс-аскал.

Удовлетворённый разведкой, Дима возвратился на первую палубу. Наскоро перекусил двумя купленными в Маниле питайями, «фруктами дракона». С разочарованием обнаружил, что внутри они красные и по вкусу чересчур сладкие. Затем Дима пристроился на пластиковом стуле у леерного ограждения, подальше от коек с шумными туристами, и уже взялся за молескин, когда к нему приблизилась француженка. Поначалу она стояла рядом, не давая сосредоточиться на блокноте – Дима исподтишка поглядывал на её оголённые запястья, – потом вовсе заговорила:

– Что делаешь?

Голос девушки был грубоватым, но полностью гармонировал с её внешним видом и казался приятным.

– Пишу.

– Ты писатель?

– Писатель, – согласился Дима.

– Я думала, все писатели старые. А ты настоящий писатель?

Французское «р» в английском «писатель» прозвучало очаровательно, однако не оно заставило Диму разволноваться. Он был готов немедленно влюбиться в француженку, если она действительно понимала, какую сценку они разыгрывают.

– А что значит – настоящий? – спросил Дима.

– Ну, кто-нибудь покупает то, что ты пишешь?

Никаких сомнений: француженка знала «Завтрак у Тиффани» не хуже Димы.

– Нет ещё.

– Хотела бы я помочь.

– Эй! – возмутился Дима. – Там другие слова!

Француженка не ответила, но посмотрела на Диму с одобрением. Сказала, что её зовут Клэр, а потом слепо обратилась к морской ночи за леерными тросами. Могла бы с бо́льшим вниманием отнестись к человеку, который спас ей жизнь!

Дима решил соответствовать статусу и погрузился в блокнот. Писать в молчаливом присутствии Клэр было приятно, но Дима быстро управился с заметками; не желая отрываться от молескина, продолжил наигранно хмуриться и водить по странице защёлкнутой ручкой. Едва сдерживал смех от собственного ребячества.

Когда Клэр ушла, Дима наконец закрыл блокнот и вернулся на койку. Набрал на телефоне коротенькое письмо родителям, отобрал наиболее жуткие фотографии гниющих улочек Манилы – улыбнулся, представив, как охнет мама, – затем взялся за жёлтую папку. Убедился, что за ним никто не подглядывает, прежде чем в свете подволочных ламп вновь пролистать дело Альтенберга.

Пробежав по истории затонувшего в Красном море «Альмасена де ла Фе» и погибшего монаха-августинца, Дима перешёл к самим августинцам. Они сопровождали конкистадоров Мигеля Легаспи, в семнадцатом веке высадившегося на Филиппинах, и в награду получили немало земель на Лусоне, Себу, Панае и других островах. Ни золота, ни специй на Филиппинах не обнаружилось – по крайней мере в объёмах, на которые рассчитывала испанская корона. Колония изначально была убыточной, и её отдали на откуп монашеским орденам. Вслед за августинцами здесь высадились францисканцы, иезуиты, доминиканцы. История семи тысяч островов превратилась в запутанное противостояние белого и чёрного духовенства, генерал-губернаторов и архиепископов.

Монашеские ордена успешно пополняли свою независимую казну. Францисканцы изготавливали на продажу манильскую пеньку, доминиканцы разводили кофе. Августинцы добывали индиго, выращивали табак и даже привезли из Мексики прессы для отжима сахарного тростника. Кроме того, они отливали колокола и пушки. Но основной доход орденам приносили взносы от обращённых в христианство филиппинцев – церкви туземцы отдавали куда больше, чем метрополии. За три века колониальной власти августинцы скопили немалые богатства. Сундуки их защищённых монастырей наполнились золотом, серебром и добытым тут же, на Филиппинах, жемчугом. К тому же их, в отличие от иезуитов, никогда не изгоняли с островов – иезуиты в восемнадцатом веке поддержали Великобританию, за что поплатились вековым изгнанием и частичным разграблением. Августинцы действовали более осмотрительно. Осмотрительность не помогла им уберечься от толпы – из века в век поднимались крестьянские восстания, в итоге окончившиеся революцией. Правда, на смену испанцам пришли американцы, и революция оказалась напрасной, но августинцам легче от этого не стало.

Впервые о вывозе с Филиппин накопленных богатств заговорил епископ Мариано Куартеро, однако он был занят противоборством с филиппинским духовенством и не успел исполнить собственную задумку. Августинцы не вспоминали его слова вплоть до тысяча восемьсот семьдесят второго года, когда под крики «Смерть монахам!» началось восстание в Кавите, неподалёку от Манилы. Восстание было подавлено, но августинцы наконец признали, что их власть, как и власть прочих орденов на Филиппинах, утратила прежнюю полноту. На помощь от метрополии монахи не надеялись – в Испании одновременно с бунтом в Кавите проходила своя, уже пятая за девятнадцатый век революция.

Шустову-старшему удалось найти выпуск мадридской газеты «Эль Эко Филипино». В одной из заметок упоминалось о подготовке судна, способного вывести с острова Лусон наиболее ценные предметы искусства из августинской сокровищницы. Возможно, заметка привлекла внимание местных пиратов, и августинцы не захотели рисковать, отправляя незащищённое судно через опасные воды. Возможно, их смутило что-то ещё, но задумка осталась невоплощённой, и слухи о «золотом корабле» угасли.

В последующие годы августинцы гонялись за призраком масонского заговора на островах, втянулись в усилившееся противостояние с прочими монашеским орденами, а следом американцы объявили войну Испании, разбили их флот и, чтобы не утруждать себя дальнейшей борьбой, втайне от самих филиппинцев выкупили их страну и несколько других испанских колоний за двадцать миллионов долларов. Официально считалось, что августинцы проспали смену власти и потеряли монастыри, а с ними – сокровища. Однако в донесении Бернардино де Эрреры сообщалось иное. Неудивительно, что оно заинтересовало Шустова-старшего. Внучка Альтенберга продешевила, уверенная, что продаёт обычную антикварную шкатулку. В действительности она продала «Изиде» карту сокровищ. Впрочем, карта была не столь однозначной.

Получив перевод донесения, Дима дважды спускался в подвал «Изиды»: включал волшебный фонарь и, зачарованный, рассматривал бледноватую проекцию, словно между строками мог найти упущенную другими подсказку. Не находил. Главным оставалось одно – в тысяча восемьсот девяносто третьем году августинцы загрузили часть богатств на борт винтового фрегата «Нуэва Эспанья».

Фрегат отбывал из порта Манилы в полнейшей секретности. Сундуки в трюм заносили ночью, об их содержимом не знал даже капитан. Указание точного маршрута он получил лишь в открытом море. По официальным документам, выдержки из которых Шустовстарший привёл в отчёте, «Нуэва Эспанья» отправилась привычным для испанских судов курсом на мексиканский Акапулько, запланировав двухдневную остановку на острове Гуам, где фрегат должен был пополнить запасы воды и продовольствия. Из Акапулько планировался сухопутный переход на вьючных мулах до атлантического порта в Веракрусе и пересадка на другое судно. Далее из Мексиканского залива открывался прямой путь в Испанию. Но в действительности «Нуэва Эспанья» устремилась к Суэцкому каналу, правда, путь выбрала необычный – вместо того чтобы сразу идти через Южно-Китайское море, спустилась в море Сулу, намереваясь обогнуть Борнео с юга, проскочить Яванское море и лишь затем взять курс на северо-запад. Огибать Борнео фрегату не пришлось. Он затонул в Миндорском проливе, разделяющем остров Миндоро и остров Бусуанга.

В случае с корветом «Альмасен де ла Фе» причина крушения очевидна – ошибка лоцмана. В случае с «Нуэва Эспаньей» она осталась неизвестной. В донесении Бернардино де Эрреры сообщалось, что для прикрытия августинцы выбрали старый фрегат, а его трюм они заполнили сверх меры. Перегрузка могла привести к течи, с которой не справились ручные помпы. Устранить течь на ходу не удалось, а заходить в какой-либо попутный порт капитану запретили. В итоге «Нуэва Эспанья» пошла на дно. Никто не выжил, и это, пожалуй, удивляло больше, чем само крушение фрегата, ведь море Сулу не отличается коварством, затеряться в нём трудно, и спасательные шлюпки без труда достигли бы берега.

Диму восхищала ирония в деле Альтенберга. С разницей в десять месяцев затонули два корабля, оба отправленные с секретным поручением. Бернардино де Эррера спешил рассказать об одном кораблекрушении, но угодил в другое – оказался единственным погибшим на «Альмасен де ла Фе».

– Феноменально… – прошептал Дима и, отвлёкшись от жёлтой папки, посмотрел по сторонам.

Несмотря на поздний час, паром наполняла суета. Иностранцы сбились в разрозненные кучки и продолжали меряться Бэдэкерами, точнее Лонли Плэнитами. Монотонно гудели механизмы машинного отделения. Где-то внизу, на второй палубе, кричал петух. Лежавший на соседней койке американец самозабвенно тыкал в экран айфона, и по раздававшимся звукам Дима догадался, что тот играет в «Руины Авендилла». Не самая плохая игра. Возле столовой стояли двое русских. Кажется, единственные русские на весь паром. Дима их сразу вычислил, слишком уж громко говорила женщина: просила мужа раздобыть мандарины. Их дочь – ту девушку с косой – укачало. Женщина верила, что запах мандариновой кожуры снимет тошноту лучше любых таблеток. Мужчина растерянно смотрел на выставленные для продажи чипсы, дошираки, орехи и сухофрукты. Мандаринов в столовой не нашлось.

От лестницы к койкам выскочил пёс-аскал, прежде спавший на палубе трюма. Виляя хвостом, он ко всем проявил радушие и только на русского мужчину почему-то гавкнул, словно не сдержал возмущения его серым пиджаком, совершенно неуместным здесь, на пароме, в тропическом рейсе. Женщина, испугавшись, забыла про дочь и мандарины, но пёс быстро оставил их и побежал дальше по своим собачьим делам.

Клэр нигде не было. Наверное, опять прокралась на бак дышать встречным морским ветром. Дима подумал проведать её, но поленился слезать со второго яруса койки, потом опустил взгляд на жёлтую папку и вскоре вновь погрузился в материалы Шустова-старшего.

В донесении из шкатулки Альтенберга приводился список утерянных августинцами сокровищ. Дима столько раз его перечитывал, что, кажется, выучил наизусть. Каждый пункт звучал волшебно – будоражил не ценностью, исключительной даже для привычных к подобным делам сотрудников «Изиды», а самим флёром каперской старины, с которой в приключенческих книгах сталкиваешься чаще, чем в жизни. Сундуки «Нуэва Эспаньи» были заполнены золотыми и серебряными монетами, по большей части – старыми монетами достоинством в восемь реалов. Там же лежали серебряные кубки, ковчежницы, кадила и реликварий с мощами Пресвятой Девы Антипольской. Отдельно хранились золотые канделябры и подсвечники, инкрустированные топазами, два колокола и окованная серебром статуя апостола Петра. Фрегат августинцев перевозил и византийское распятье – одно из тех, с которыми солдаты Мигеля Легаспи шли в бой с местными племенами. С ним лежали и два десятка менее значимых, но украшенных изумрудами и рубинами распятий, в том числе три бриллиантовых креста. Общий список дополняло бесчисленное множество серебряной утвари, всевозможные золотые ладанки и сосуды, не говоря уже о книгах и произведениях станковой живописи.

Шустов-старший отметил важность ксилографического издания «Христианской доктрины» тысяча пятьсот девяносто третьего года со вложенной в её переплёт бамбуковой планкой – от первой бамбуковой церкви, построенной августинцами на Филиппинах. Шустовстарший сделал пространную пометку о том, что «Христианскую доктрину» нужно поместить в герметичный бокс с морской водой и так поднимать на поверхность, иначе страницы, соприкоснувшись с воздухом, рассыплются.

Августинцы пошли на многое, чтобы сохранить предполагаемое место затопления «Нуэва Эспаньи» в тайне, – надеялись самостоятельно поднять сокровища с морского дна и, конечно, опасались, что их опередят, если фрегат вообще можно будет отыскать. Собственно, точных координат в донесении Бернардино де Эрреры не приводилось. Их никто не знал. Было лишь обозначено, что фрегат пропал в Миндорском проливе, в поисковом треугольнике между рифом Камбаль, банкой Саррасено и банкой Леонидос.

Глубина в центре треугольника оставалась по тем временам недоступной – достигала семисот метров, но августинцы разумно предположили, что «Нуэва Эспанья» угодила на рифы или просторные отмели банки Леонидос, где глубина в среднем держалась от двенадцати до тридцати четырёх метров, что делало подъём сокровищ вполне осуществимым.

К моменту, когда шкатулка Альтенберга попала в «Изиду», фрегат «Нуэва Эспанья» пролежал на дне дольше века. Его сундуками могли поживиться другие охотники за сокровищами, однако Шустовстарший надеялся, что указание на поисковый треугольник было сделано в единственном экземпляре, а продублировать его августинцы не успели. Даже если саму гибель фрегата и содержимое его трюма скрыть не удалось, то искать «Нуэва Эспанью» по официальным документам пришлось бы на пути в Акапулько. Случайно наткнуться на него в Миндорском проливе трудно – море Сулу, в отличие от того же Испанского моря, не знало золотой лихорадки. «Непобедимая армада» и «Серебряный флот» здесь не ходили, пираты не грабили богатые галеоны, и бороздить дно в надежде наткнуться на их остовы никто бы не стал. Поэтому Шустов-старший, а восемнадцать лет спустя и его сын, взялись за дело Альтенберга с необоримым рвением. Получить пятьдесят процентов от общей стоимости поднятых драгоценностей – чем плохо? Разумеется, добычу Максиму предстояло в первую очередь передать Комиссии национального наследия, она оценит культурную и историческую значимость каждого предмета в отдельности, и часть сокровищ наверняка перетечёт в Национальный музей Филиппин, но даже за эту часть «Изида» получит компенсацию.

В своём отчёте Шустов-старший предлагал начать поиски с банки Леонидос, её отмель представлялась отцу Максима наиболее вероятным местом затопления «Нуэва Эспаньи», однако он опасался, что за прошедший век подводные течения сместили обломки фрегата ближе к центру поискового треугольника – для работы на такой глубине пришлось бы арендовать батискаф. Тут стояла приписка от Покачалова: «Будем надеяться, что фрегат застрял в кораллах и никакие течения его оттуда не вырвали. Но тогда придётся взрывать». На приписку напарника Шустов-старший коротко ответил: «Взорвём». Диму забавлял их письменный обмен репликами.

Миндорский пролив открывает путь для судов из Индийского океана в Тихий. Войдя в него, они следуют по одному из двух проходов, разделённых громадиной коралловой гряды, – восточному или западному. Банка Леонидос примыкает к восточной оконечности этой гряды, и ещё в Москве Дима узнал, что неподалёку от поискового треугольника сейчас ходит немало кораблей, в том числе паром «Амок Лайт», следующий из Манилы в Корон. План Димы был прост: воспользоваться услугами парома и хотя бы издали осмотреть место, куда Максим приведёт испанских водолазов и где в дальнейшем начнутся погружения. Дима не рассчитывал увидеть ничего исключительного, понимал, что, вероятнее всего, обнаружит нетронутую гладь моря, в лучшем случае – несколько выступающих рифов, однако хотел «прочувствовать атмосферу» поискового треугольника.

Далее Дима планировал осмотреться на острове Бусуанга и расспросить местных жителей. Осторожные наводящие вопросы. Вдруг припомнят легенду или предание, связанные с сокровищем августинцев. Максим предпочитал пыльные страницы архивов, официальные отчёты и, в отличие от Шустова-старшего, никогда бы не стал вслушиваться в весёлую болтовню филиппинских рыбаков. Напрасно. Немножко везения, и она принесёт не меньше пользы, чем любой из изученных Максимом документов. В конце концов, само дело Альтенберга началось с бедного рыбака, раздобывшего на вид заурядную шкатулку. Почему бы и здесь не отыскаться праправнуку, чей пращур незадолго до испано-американской войны рассекал сетями Миндорский пролив и вместо привычной трески вытянул обломок с различимой надписью «Tolle! Lege!»? Было бы чудесно. Дима видел, как забредает в рыбацкую хижину, как дрожащими руками берёт наполовину истлевшую щепку от «Нуэва Эспаньи» и как ему безропотно указывают точку на карте, где эту щепку удалось выловить. Убаюканный подобными мыслями и плавным ходом парома, Дима уснул.

На рассвете всех разбудило невнятное объявление по палубному громкоговорителю. Согнав сонливость, Дима догадался, что повар пассажирской столовой объявил начало раннего завтрака. Есть не хотелось, но Дима заставил себя подняться. Сверился с «Гугл-картами» – увидел, что «Амок Лайт» вблизи от поискового треугольника пройдёт не раньше чем через сорок минут. Значит, можно и перекусить.

Нацепив сандалии и захватив рюкзак, ночью заменявший ему подушку, Дима спустился на вторую палубу, оттуда – к туалетам. На повороте столкнулся с бежавшим вверх по лестнице филиппинцем в камуфляжных штанах – надо полагать, тому не терпелось занять очередь к завтраку. А на обратном пути Дима чуть не столкнулся с мужчиной из России – надо полагать, тот успел отведать филиппинской стряпни и торопился от неё избавиться. Усмехнувшись и в целом почувствовав себя прекрасно, Дима вернулся на первую палубу.

В очереди к обеденному закутку, расположенному между рулевой рубкой и первыми рядами сидячих мест, собралось человек двадцать. Дима сразу заметил Клэр. С ней говорила женщина из России – довольно громко спрашивала, нет ли у Клэр тампонов с аппликатором: у дочери раньше времени начались месячные, а тампоны она забыла в гостинице. Дочь стояла рядом и смущённой не выглядела. Привыкла к неделикатности своей матери или же, окончательно измученная морской болезнью, ничего вокруг не замечала.

Филиппинец перед Димой задумчиво листал на телефоне фотографии петухов. Дальше стояли красивая филиппинка лет двадцати и вальяжно обнимавший её за талию американец лет пятидесяти. Было что-то неприятное в их показной близости, да и сам американец в расстёгнутой гавайке, с густой порослью седых волос на груди Диме не понравился.

Дима приподнялся на здоровой ноге, надеясь разглядеть, с чем именно выходят из столовой – каждый получал на вынос одноразовую тарелку с какой-то бурой квашнёй, – и вспомнил, что в порту ему выдали талончик на завтрак. Дима растерялся. Совсем забыл, где тот лежит. Уже снял рюкзак, чтобы заглянуть в конверт с путевыми документами, когда в кормовой утробе парома что-то громыхнуло.

Палуба ощутимо вздрогнула.

С коек повалились рюкзаки и чемоданы, в столовой лязгнули кастрюли.

Американец растерянно оглянулся. Филиппинец отвлёкся от фотографий петухов и недоумённо посмотрел на Диму, будто тот мог объяснить ему случившееся.

Мгновением позже громыхнуло сильнее. Почувствовав, как палуба уходит из-под ног, Дима уже не сомневался, что это был взрыв.

Майкл ждал сигнала тревоги. Когда в родной Оконто-Фолс пришёл буран Эвелин, сирены выли по всему городу. Буран принёс двадцать четыре дюйма снега. С отцовского коровника сорвало крышу. Новенький боксовый коровник. Сирены были слышны даже на ферме. А паром молчал. Ни капитана, ни экипажа. И пассажиры растерянно переглядывались. Чуть шеи себе не свернули, пока крутили головами, словно кто-то из соседей мог объяснить им, что происходит.

Опять громыхнуло.

Теперь палуба не просто вздрогнула. Она буквально пошатнулась.

Разом заголосили женщины. Майкл хотел ладонями прикрыть уши, чтобы спрятаться от визга, как он прятался от визга свиней, когда их забивал дедушка, но рук у Майкла не стало. Он растерянно опустил глаза. Увидел, что тарелка с недоеденным завтраком опрокинулась. Тщедушное куриное крылышко упало на зелёные найки. Майкл брезгливо дёрнул ногой. А руки по-прежнему не слушались. Они вцепились в металлический трос леерного ограждения, и Майкл смотрел на побелевшие косточки пальцев.

За ограждением простиралось молчаливое море. Рябые волны тянулись в свободную даль: ни тумана, ни разводов жаркого воздуха, ни островков суши. Горизонт лежал прямой, прочерченный до одури ровно и чётко. Солнце едва поднялось и было болезненно-жёлтым, не распространяло настоящего света. Его мертвенный блеск не отражался даже на поверхности хромированных леерных стоек.

Палуба накренилась. Ход парома замедлился. Женщины продолжали кричать, но их голоса слились с общим фоном паники. Пассажиры метались между койками. Сталкивались, бросали извинения или огрызались и торопились… Куда? Майкл не понимал. Так суетились муравьи в муравейнике за отцовским амбаром, когда Майкл обдавал их огнём. Бесцельно, беспорядочно. Потом каждый муравей поднял по белоснежной личинке, похожей на гладкое зёрнышко риса, и устремился во влажную чащобу лиственного леса. А пассажиры схватили чемоданы, сумки и рюкзаки, провозились с ними, защёлкивая замки, вытягивая ручки, после чего замерли в нерешительности. С парома бежать некуда. Но пассажирам была важна сама цель – найти свои вещи. Лишь бы не стоять на месте. И Майкл с радостью растворился бы в общей истерии. Руки его подвели. Они и сейчас не хотели отпускать трос – гладкий, но с мелкими заусенцами, которые наверняка расцарапали кожу. Отними ладонь, и увидишь, что она в кровавых порезах, а с видом крови придёт и боль.

Возле рулевой рубки – оживление. Кто-то нёсся по лестнице между палубами, перекрикивался, прислушивался к шипению рации. Сирены по-прежнему молчали, и в одно мгновение истерика прекратилась. Майкл обнаружил, что женщины не визжат, с чемоданами никто не толкается, а руки сами отцепились от троса. На ладонях действительно остались царапины, но крови не было. Взгляд вновь опустился на кроссовки. Тёмное жирное пятно от курицы. Попробуй отстирать. Придётся сдать в химчистку. Если в Корон есть химчистка. Сколько им ещё плыть? Часа четыре. Или больше? Майкл смотрел на часы, вывешенные над столовой, и никак не мог посчитать.

Паром, покачиваясь, стоял на месте. Вода безмятежно шлёпала под его бортом. Ветер солонил лицо, задувал под козырёк бордовой бейсболки с надписью «Вперёд, „Пантеры“!». Обтёртая, с бахромой распушённых нитей. Майкл носил её лет пятнадцать. Не каждый день, конечно, но из года в год. В память о старших классах средней школы Оконто-Фолс. Школы, которую ненавидел. Как ненавидел «Пантер». Ни разу не выступил за них. Но ходил с отцом смотреть их игры и кричал обжигавшее рот «Вперёд, „Пантеры“!». А теперь ездил в их кепке по Филиппинам и почти месяц не разговаривал с отцом.

Майкл не верил, что с паромом всё хорошо. Только кретин поверит, что угроза миновала.

Минутное спокойствие сменилось оживлением. Пассажиры смеялись над собой и друг над другом. Смеялись и фотографировались. От чемоданов не отходили, но хотя бы выпустили их из рук. Кто-то снимал видео и вслух комментировал случившееся, будто вёл репортаж. Забрался на верхнюю койку и водил мобильником из стороны в сторону, надеясь охватить палубу. Потом выложит на «Ютьюб».

Запахло гарью.

Одна девушка умудрилась разбить голову. Майкл заметил, как у неё по лбу стекает до тошноты красная кровь, и тут же вновь посмотрел на свои ладони. Царапины. Даже не порезы. И никакой крови. А у девушки залило глаза. Она молчала. Не плакала. Сидела себе на полу и покачивалась. А когда её заметили, гурьбой бросились на помощь. Десяток рук протянулись к ней с бутылками, платками, бинтами, бутылёчками и шоколадными батончиками, и протянулись так жадно, будто хотели что-то взять, а не вручить. Женщины запричитали. Экая бедняжка. Неприятно разбить голову. Их причитания не могли перекрыть смех, доносившийся от кормы. Там собрались фотографы и операторы. Если такие любопытные, почему не спустились в глубь парома? Никто им не мешал, возле рулевой рубки вообще не осталось людей, но они только свешивались через задранную рампу, пытались разглядеть, что происходит внизу, и протягивали телескопические усы моноподов с айфонами.

Запах гари усилился.

Многоголосая, многоязыкая суета. Никто не хотел оставаться один. Всех тянуло поговорить, позаботиться о ком-нибудь или принять чью-нибудь заботу. Каждый занялся поиском ссадин у себя и соседей.

Неподалёку от Майкла кудахтала женщина – подсовывала дочери салфетку с нашатырным спиртом. Дочь отмахивалась, а самой женщине салфетку подсовывал её муж. Майкла развеселила эта сцена. Он был не прочь в свою очередь подсунуть салфетку мужчине, если бы знал, где такую раздобыть.

Майкл наклонился и пальцем коснулся маслянистого пятна на кроссовке. Потом услышал стук на прогулочной палубе. Отошёл в сторону и разглядел, как парень в клетчатой рубашке тростью стучит в дверь рулевой рубки. Ему не открывали. На что он надеялся? И зачем… Майкл обернулся к корме. Не сразу понял, что именно видит. Чёрная волнистая завеса. Будто кормовую часть палубы с первыми рядами коек отгородили портьерой, сшитой из плавленых покрышек.

Дым. Майкл видел чёрный дым.

Только что смотрел на семейку с нашатырными салфетками, на парня с тростью, и вдруг волна палёного мрака накрыла половину палубы – в одно мгновение поглотила весельчаков с моноподами. И никто из них не вышел обратно. Никто. Они остались там навсегда.

Во рту – привкус жжёной резины.

Майклу стало жарко. Пот, щекоча, бежал из-под мышек, стекал по лбу. Защипало глаза.

Из-под раскалённого пола донёсся клокочущий шум.

Майкл подумал, что нужно бежать к носу парома, когда чей-то локоть больно упёрся ему в поясницу. Майкл не глядя отмахнулся. Ударился. Или ударил. Палуба накренилась – Майкла опрокинуло в лабиринт коек, в свал подготовленных к побегу сумок.

Теперь никто не кричал. Люди падали молча. Испуганные. Растерянные. Их будто предали. Пообещали им, что всё обойдётся, и не сдержали обещания.

Палуба накренилась сильнее, и по спине Майкла скользнул чемодан, следом скользнул старик – их несло дальше, к дыму. Старик ухватился за ножку койки, но второй чемодан хлопнул его в лицо, и старика утянуло под чёрную портьеру.

Протяжный скрежет. Громкий алюминиевый свист и хлопки лопающейся пластмассы. Тонкие вскрики стальных болтов.

Люди и сумки продолжали падать, лупцевать Майкла, придавливать его к раскалённой сковороде пола. Чья-то нога в рваной штанине, и в прорези мелькнула слишком белая кожа. Чей-то шёпот и оборвавшийся всхлип. Грязная подошва чужого ботинка.

Майкл держался за койку, а когда палуба дала обратный крен, на карачках заторопился в сторону. Не разбирал направления. Твердил себе, что должен увидеть море. Не надо было разжимать кулаки и отходить от спасительного борта. Пусть бы леерный трос изорвал ладони, пусть бы вспорол их до костей и начал бы елозить по ним так, что полетела бы костяная пыль. Но Майкл был заперт в лабиринте, а дымовую завесу прорвало, и чернота затягивала пространство над головой. Если встанешь, захлебнёшься в гущине грозовой тучи. Ниже, на уровне первого яруса коек, стелился кисель белого дыма. От него саднило горло, слезились глаза.

Майкл не сдерживал стоны. Перебирался через сумки, сворачивал налево и направо. Испугался, что бродит кругами. Чёрные клубы опустились, и он задохнулся, лёг плашмя. Дальше полз через белёсый просвет над полом.

Из носа текло. Майкл отплёвывался.

Зацепился рукавом. Рванул. Порвал рубашку, но высвободился.

Из-под коек тянулись покрытые копотью руки. Майкл хватался за них, тянул на себя. Не мог вытянуть и продолжал ползти, а если руки не отпускали, бил по ним, бил изо всех сил, вскрикивая.

Чёрный дым над головой стал гигантской подошвой с волнистым рисунком протектора, занесённой, чтобы раздавить Майкла. Но подошва приподнялась, а впереди мелькнул просвет. Майкл добрался до леерных ограждений. Не понимал, вернулся к прежнему борту или очутился возле противоположного. Неважно. Главное, что дышать легче. Тут были люди. Много людей. Десятки. Все лежали и тянулись к борту, наседали друг на друга, с трудом делили тесноту. И стонали.

Майкл, не поднимаясь, пробовал толкаться. Протиснуться к ограждению не мог и тогда полез по извивавшимся, отбрыкивавшимся телам. Его лягнули в лицо – чья-то голая пятка скользнула по лбу и ударила по губам. Майкл почувствовал привкус грязной ороговевшей кожи. Его чуть не вывернуло. Опять лягнули – сбили бейсболку. Майкл удивился, что она вообще всё это время держалась у него на голове. Судорожно бросил руку вслед за бейсболкой и перехватил её прежде, чем она затерялась в чертополохе человеческих тел.

«Вперёд, „Пантеры“!»

Что бы сказал отец, увидев его здесь, на охваченной огнём посудине, которой следовало давно издохнуть на портовой свалке и развалиться там под шипение ацетиленовых горелок? «Куда ты собрался?» – «На Филиппины, пап». – «Ты ополоумел?» – «Я должен, пап». – «Что должен?» – «Я здесь больше не могу…» – «И что, чёрт возьми, ты будешь делать?» – «Я…» – «Не знаешь, верно? Ты никогда ни черта не знаешь и прыгаешь с места на место. А если не прыгаешь, то просиживаешь зад в моём доме и ломаешь голову, куда бы прыгнуть ещё, да так, чтобы мать удар хватил. Стой, когда с тобой говорят! Майкл Эндрю Гордон-Смит, а ну вернись! Сара, останови этого кретина! Вернись сейчас же!»

Майкл замер, и кто-то уже карабкался по его спине – впивался пальцами ему в спину, хватал за плечи. Рассвирепев, Майкл начал брыкаться, привстал и на четвереньках рванул вперёд, давя коленями поясницы и шеи других людей. В кратком броске дотянулся правой рукой до стального троса.

Паром задрожал в конвульсиях. Общий скрежет разделился на отдельные дребезжащие звуки: они обрывались глухим хлопком и возобновлялись, переплетались, путались. Палуба приподнялась, утягивая назад, в лабиринт коек, и люди цеплялись за Майкла и других счастливчиков, пробившихся к тросу.

Сверху, на шлюпочной палубе, послышались крики и удаляющиеся гулкие удары, будто там катились валуны. Майкл прислушался, и тогда в спину ему пахну́ло открытым жаром.

Огонь вырвался на первую палубу.

Вокруг все закричали. Из последних сил, задохнувшись в дыме. Криком выблёвывая горечь страха и предчувствия скорой смерти. Майкл не заметил, как высвободился из чужих рук, как перебрался через ограждение наружу. Только увидел, что в море летят парализованные тела живых людей. Они падали манекенами, в нелепых позах: с вытянутыми руками и вразнобой подогнутыми ногами. На лету безропотно заваливались на бок или опрокидывались навзничь, ударяясь головой или спиной о вывернутый из воды борт ниже ватерлинии и покорно соскальзывая в волны.

Ярко и просторно. И ветер слишком свежий. Скользкий металл под кроссовками. Чей-то крик над ухом. И Майкл тоже полетел вниз. Наверное, он так же безропотно переворачивался в воздухе и так же глухо ударился о борт, однако не почувствовал этого. Небо почему-то оказалось под ногами, и в небе вздымался чёрный гриб, изнутри подсвеченный красным заревом, а потом звуки оборвались и всё погрузилось в зелёную муть.

Майкл принялся разгребать упругую морскую воду. Она наполнилась серебристыми пузырьками, и они обволакивали, не давали подняться. А лёгкие горели. Майкл больше дёргался, чем плыл. Понял, что устремляется вглубь. Замер, напуганный тёмной бездной. Заставил себя выждать мгновение, прежде чем уловил, куда тянет естественная плавучесть тела, и в несколько широких гребков, выкрикивая из себя пустой воздух, с брызгами вырвался на поверхность.

Вдохнул. С режущим хрипом. Чересчур порывисто. Захлебнувшись. Задрал голову и поторопился откашляться. Отчаянно работал ногами, удерживая себя на плаву, а руками шарил по сторонам, надеясь найти опору. Нашёл бейсболку. Ошалело уставился на неё. Нервный смешок свёл судорогой живот, и с ним окончился приступ отчаянной пляски. Майкл, вымотавшись, успокоился. Нацепил на голову бейсболку и убедился, что парома поблизости нет. Он исчез. Место его крушения было отмечено циклопическими завитками грязного дыма.

Они поднимались выше, сворачивались грозовым волоком и расходились тёмными лохмами. Небо постепенно растворяло их черноту. Майкл не знал, сколько времени прошло, прежде чем они исчезли. Удивлялся тому, что рядом нет ни обломков, ни тел. Долго балансировал на месте, высматривал, не появится ли спасательный плот. Пробовал кричать. Не дождавшись ответа, решил, что его волнами или течением отнесло слишком далеко. Хотел вернуться, но не знал, какое направление выбрать.

Майкл за свою недолгую жизнь тонул дважды. Оба раза в детстве.

В пять лет они с отцом пошли на озеро Балком рыбачить синежаберников. Озеро – в шести милях от фермы. «Семейной фермы Гордон-Смитов, предлагающей самых упитанных коров-хайферов на северо-востоке штата Висконсин». Ну конечно упитанных! Кто бы спорил… Шесть миль показались изматывающе утомительными, а рыба никак не ловилась. Майкл упал в воду, и отец его откачал – всё это помнилось смутно. Долгая дорога и затрещина от отца, когда маленький Майкл упустил синежаберника, запомнились ему лучше. А в пятнадцать он чуть не утонул в реке Оконто. Стоял тёплый август. Они с отцом и матерью поехали отдыхать на речной берег под Стайлсом. Течение в Оконто слабое, но Майкла всё равно унесло. Его бы выбросило в Грин-Бэй; безжизненное тело потом затянуло бы в Мичиган. Но Майкл выжил. И запомнил, как по берегу бежали деревья, как открывались и тут же исчезали поляны жёлтой калужницы и тёмно-розовых триллиумов, вблизи похожих на мотыльков, а издалека ни на что толком не похожих – так, цветастое пятно, и только. Майкл захлёбывался, норовил ухватиться за что-нибудь, однако его несло ровнёхонько посреди русла, и хвататься было не за что. Пришло время смириться и утонуть, но его выбросило в заводь, и он оклемался. Подняться не сумел – не держали ноги. Едва выполз на берег. Майкл замёрз. Никогда так не замерзал, даже в самые скверные зимы. Он продрог до мелкой дрожи. Пролежал неделю в Мемориальной больнице Сент-Клэр и на больничной койке обещал себе, что больше тонуть не будет.

И вот ему тридцать три. И он один посреди равнодушного моря.

Солнце припекало через бейсболку. Боже, как же хорошо, что он сохранил бейсболку! Он молодец! И он выберется. А вместо того чтобы разглядывать пятно от курицы на кроссовках, надо было сразу бежать на прогулочную палубу. Там висело два спасательных круга. Ведь Майкл заприметил их вчера вечером. Оранжевые, опоясанные верёвкой, с белой потрескавшейся надписью «Амок Лайт». Бесполезная мысль. Но приставучая, не дающая покоя.

– Хватит! – Майкл приказал себе забыть про круги.

Ему понравилось говорить с собой вслух. Им будто командовал кто-то старший.

– Ищи спасательный плот.

Майкл погрёб сажёнками туда, где, как ему казалось, затонул паром.

Волны катились мелкие, и не волны – обычная морская рябь, но плыть они мешали. Вода перекатывалась через голову, и тогда начинало жечь глаза.

Нет никакого плота с выжившими. Майкла давно заметили бы. И подали бы ему сигнал. Они ведь должны подавать сигналы. А если добраться до места крушения, там будут обломки. И тела. Обожжённые, раздутые тела мёртвых людей. Майкл перестал грести. Голова раскалывалась. Не удавалось принять решение. Потом Майкл почувствовал в воде привкус топлива и погрёб обратно, правда, долго крутился на месте, в результате не был уверен, что сменил направление. Главное – плыть. И кричать. Что кричать? «Помогите»? Глупо как-то.

– Выкрикивай своё имя.

Да, так лучше. И Майкл начал выкрикивать своё имя. Считал до ста и выкрикивал опять. Когда надоело считать, просто ждал. Ноги устали. Невозможно ими баландать. Ещё чуть-чуть, и сведёт икры. Майкл откинулся на спину. Как же сильно припекало солнце! Рябь не позволяла лежать расслабленно, но Майкл сумел отчасти расслабиться, и тут по телу поползла боль. Заболело всё, что было ненароком ушиблено, расцарапано. Щипало ладони, слезились глаза, хотя Майкл прикрыл их козырьком бейсболки. Но больше всего почему-то саднило левое бедро. Оно стянулось одной гематомой и надрывно пульсировало.

Майкл пробовал по солнцу определить время, но путался. Солнце поднималось в зенит? Или, перевалив за полдень, опускалось к горизонту? Майкл тихонько пел. Разговаривал с собой, вспоминая дни, проведённые в больнице Сент-Клэр. Странно, та неделя на больничной койке выдалась чуть ли не лучшей за всё детство. Мать приносила сладкую картошку и колу, заглядывали друзья, а Патрик притащил охапку комиксов. Майкл не любил комиксы, но листал их, и ему было хорошо. А миссис Грант в школе задала написать письмо Майклу, и писем ему принесли много, и некоторые, кажется, получились настоящими.

На отцовской ферме сейчас проверяли технику и латали коровник. Отец планировал в феврале наконец починить крышу. Эвелин прошла два года назад, а коровы до сих пор томились в старом амбаре и уж точно не выглядели самыми упитанными хайферами на северо-востоке штата Висконсин. Два месяца отец и рабочие провозятся с техникой, а в мае завезут навоз и подготовят поля к посадке. Ферма провоняет машинным маслом и навозом. Отец заранее наметит чересполосицу кукурузы и люцерны. А когда начнут косить люцерну, всюду проникнет её сладковатый запах. Им пропитается даже подушка в мансарде, где спал Майкл.

Зря он уехал. Лучше бы остался.

«И что, чёрт возьми, ты будешь делать?»

«Тонуть, папа. Я опять буду тонуть. Но тебя не будет рядом, чтобы спасти меня, как тогда на озере. И как потом на реке».

Майкл выпрямился в воде. Захотел пи́сать. Только что не хотел, а тут вдруг начались спазмы, будто он терпел целые сутки. Решил приспустить джинсы и вспомнил, что моча привлекает акул. Кровь, моча и рвота. Майкл видел по «Дискавери». Но терпеть невозможно… Майкл поплыл. Пробовал писать на ходу. Не получалось.

В итоге останавливался, выпускал маленькие порции мочи прямо в джинсы и тут же отчаянно лупил руками, стараясь уплыть подальше. Прежде чем закончил, вымотался. Сердце колотилось, разрывая грудь, и не успокаивалось, как бы долго Майкл ни лежал на спине.

Ветер остался прежним, а волны усилились. Они поднимали на свой покатый гребень, опускали в ложбину и поднимали опять. Майкла укачало. Лежать неподвижно не удавалось, и Майкл поплыл. Выбрасывал онемевшие руки, и они безвольно шлёпались в воду. Он плакал и кусал губы. Опять тихонько пел, сбиваясь со слов на обычный вой. Отцу не понравилось бы, что его сын скулит. Майкл никогда не плакал при отце. Даже в день, когда похоронили тётю Харпер. Плакал позже – в подушку, пропахшую сладкой люцерной.

Почему он не на ферме? Что он забыл на Филиппинах?

«Останови этого кретина! Вернись сейчас же!»

Во рту пересохло. Кажется, обгорела шея. Её натёрли наждачкой. Но ссадины и царапины больше не зудели по отдельности. Саднило всё тело сразу. Только ушиб на бедре напоминал о себе и заставлял держать левую ногу согнутой.

Между волнами мелькнуло тёмное пятно.

Акула.

Майкла обдало холодом, и на мгновение боль отступила.

Нет, не акула. Человек.

Там был человек. Живой. И он боролся за жизнь.

Испуг прошёл, а холод остался. Солнце выжигало узоры на открытых участках тела, в несколько минут высушивало просоленную бейсболку, и приходилось окунать её, чтобы не напекло голову, а по телу шла морозная дрожь. Совсем как в реке Оконто.

Майкл не знал, как поступить. Там человек. Вдвоём, наверное, проще. Он давно не выкрикивал своё имя. Двоих быстрее обнаружат с вертолёта. Ведь скоро тут начнут кружить спасательные вертолёты и… Там, между волнами, – женщина. Она едва держалась. Так разбрасывала руки, будто к ногам у неё привязаны пятидесятифунтовые гири и нужно рваться вверх, чтобы не опуститься вниз.

Майкл… он бы позвал на помощь, дотащил бы до берега. Но звать некого, и берега поблизости нет. Всё без толку. Какой от него прок? Женщина с гирями на ногах утянет его на дно… Никаких шансов… Нужно отплыть подальше от неё. Она вцепится в Майкла, как в оранжевый спасательный круг с белыми буквами «Амок Лайт». Вместе они обречены. Но нельзя же… Можно!

Майкл заторопился прочь. Не оглядывался, не задумывался. А когда услышал женщину, поплыл быстрее. Она его заметила. И теперь умоляла вернуться. Вслед Майклу нёсся сухой крик обезумевшего человека. Дальше, дальше. Или зажать уши, чтобы не слышать. Ноги отказывали. Резиновые руки безвольно подгибались – уходили в воду раньше, чем удавалось забросить их вперёд. Майкл остановился, и перед взором, мельтеша, побежали разноцветные точки. Его накрыло пёстрым покрывалом, из которого не получалось вывернуться, как ни отмахивайся, как ни крути головой.

В глазах – синеющая пустота. И банка яблочного джема. Подсвеченная снизу банка. То ли огромная, как затонувший паром, то ли обычная, но поставленная перед носом. В её стекле вспыхивали улыбки и вывешенные на бельевой верёвке маски застывших эмоций. Потом банка лопнула, и Майкл очнулся. Понял, что потерял сознание. В испуге задёргал окаменевшими ногами. Догадывался, что обморок был кратким. Нельзя так напрягаться. Если обморок повторится, он утонет.

Окунулся, чтобы смочить бейсболку. Ладонью стёр с лица струйки солёной воды – увидел посиневшие ногти и сморщенные подушечки пальцев. Майкл покачивался на волнах и думал о женщине. Вслушивался в морскую тишь; человеческого голоса не различал.

– Ты её убил.

– Нет, она… Что я мог? Что?!

– Убийца.

– Нет… Не надо.

Майкл опять плакал. Изводил себя, проклинал.

– Что я мог…

Волна поднимала его бесчувственное тело, и Майкл оказывался над остроконечными листьями кукурузы. Скатывался в ложбину между волнами и попадал на полосу люцерны, уютно спрятанной и такой мягкой, ароматной. Нет! Рванул назад. Туда, где была женщина. Тело трясло от холода, и сердце по-прежнему надрывалось, однако он плыл. И кричал. Звал женщину. Останавливался оглядеться: не мелькнёт ли тёмное пятно. Бросался из стороны в сторону. Ловил волну и выдёргивался из воды, но едва приподнимался над её поверхностью, потому что ноги не слушались.

Майкл не сдавался. Сказал себе, что смирится лишь в ту секунду, когда опять потеряет сознание или умрёт от истощения, а пока будет искать. Должен найти… Обязан!

Вымотался и почувствовал подступавшую дурноту. Едва шевелил руками, замыкался в неподвижности. Насилу делал слабый гребок. И звал – вместо крика просачивался шёпот. Обещал помочь. Но женщина пропала. Её нигде не было. Майкл остался один. А солнце уже не припекало. По небу скользнули краткие сумерки, и день оборвался гнетущей темнотой.

Майкл едва держался на поверхности. Опускался под воду. Чувствовал приятную лёгкость морской глубины. Она убаюкивала. Майкл упрямо выныривал и делал предательский вдох, словно издевался над собой, нарочно продлевая агонию. Хотел жить. Согласился бы заплатить любую цену: отдать разум, но сохранить тело, пусть его малую часть, но такую, чтобы в ней теплилась человеческая жизнь. Майкл забыл, как вообще очутился в море, и спрашивал себя, почему не лежит в своей кровати на отцовской ферме. Почему мать не зовёт его ужинать. Пытался вспомнить, но память ограничивалась вспышками огня, разбросанными чемоданами пассажиров и жирным пятном на зелёном мыске кроссовка.

Майкл в очередной раз очнулся от страшной рези в животе. Открыв глаза, ничего не увидел и испугался. Забыл, что на море опустилась ночь. Боль рассекла мертвенно-холодное тело, поднялась к горлу. Майкла вырвало. И продолжало рвать. Вновь и вновь.

Нельзя! Акулы… Он не должен сдаваться! Отплыть Майкл не сумел бы, поэтому начал глотать собственную рвоту. В темноте не различал её. Наглотался солёной воды, и его вновь вывернуло. Следом пришло отрешение.

Майкла теперь не пугали ни акулы, ни глубина таившейся под ним бездны. Он смотрел на ледяные крапинки звёзд и думал об утонувшей женщине. Видел, как приближается к ней, как обхватывает её сзади. Слышал голос незнакомки – он доносился отовсюду, разделённый на множество самостоятельных голосов: матери, тёти Харпер, миссис Грант…

Сердце стихло. Майкл не чувствовал его биения. Ни в груди, ни в расшибленном бедре. Руки не гнулись. Майкл не мог поднести их к лицу. Потерявшись в ночном мраке, не понимал, утонул или держится на плаву. И только непрекращавшаяся качка говорила ему, что он жив. Перед глазами проскальзывали цветочки калужницы. Их сменял логотип отцовской фермы: люцерна с чёрными коровьими пятнами на листьях и с коровьим хвостом вместо стебля. Майкл всегда говорил, что люцерна логотипа похожа на скрещённые кости пиратского флага. Его это забавляло. Он бы и сейчас улыбнулся. Но как? Его лишили губ. Нет лица, нет головы. Лишь шёпоты и вздохи воды. А Майкл летит, спокоен и недвижим. И над ним крышкой гроба висит белоснежное пятно плаката. Отец выдвигался на пост главы окружного совета и заказал плакат в Оконто, и они с Майклом вместе крепили его к полипропиленовым стойкам на дороге у поворота к ферме. Использовать лежавшие без дела стойки придумал Майкл, и отец его похвалил. «Голосуйте за Джеймса А. Гордон-Смита. Дистрикт 21». Чёрные буквы на белом. И мелкая приписка: «Одобрено и оплачено Джеймсом А. Гордон-Смитом».

– Голосуйте… Голосуйте… – бормотали волны.

– Голосуйте… – вторил им ночной ветер.

А звёзды молчали. Они не хотели голосовать за отца, и напрасно. Им не понять. Они далеко. Какое им дело до главы окружного совета из крохотного Оконто-Фолс?

– Вперёд, «Пантеры»!

– Вперёд!

Майкла щекотали листья кукурузы. Они пытались обвить его, утянуть на заросшее люцерной дно. Но женщина продолжала кричать. Майкл не хотел её слушать. Беззвучно просил утопленницу замолчать. Она упорствовала, а потом звёзды опустились и ослепили. Женщина склонилась над Майклом. Его оглушили голоса людей. Он повёл головой. Обожжённая, занемевшая шея не слушалась.

Майклу показалось, что он лежит на песке.

Его выволокли на берег. При свете фонаря Майкл видел, как его тащат за руки, и удивлялся тому, что тело раскачивается, будто до сих пор блуждает по волнам.

– Ещё один! – крикнул кто-то по-английски.

Радости не было. Майкл безучастно принял спасение. Знал, сейчас его закутают в плед и отвезут в больницу Сент-Клэр. Майкла ждали тёплые дни на мягком матрасе, охапки комиксов и письма с неказистыми пожеланиями скорейшего выздоровления. Он сделал всё, что мог. Имел право расслабиться. Фонарь отвернулся, унося луч рассеянного света, и Майкл потерял себя в темноте вибрирующего сна.

Рита с жалостью смотрела на Кларису, филиппинку лет двадцати пяти, ходившую по берегу и повторявшую:

– У вас есть телефон? Мне нужно позвонить мужу.

Её игнорировали. Устали повторять, что смартфон выпал на пароме или уцелел, но не включался, а если включался, то сеть всё равно не ловил.

Прошло больше суток после крушения «Амок Лайта» и многочасовой болтанки в открытом море. Рита успела познакомиться со многими выжившими. Знакомство было кратким, порой недружелюбным, но Рита теперь развлекала маму, указывая на соседей и шёпотом называя их имена. Иногда добавляла, кем они работали и где находились, когда прогремел взрыв. Аналин плыла в Корон к началу туристического сезона – работала массажисткой неподалёку от порта. Самоедовы увидели бы вывеску её спа-салона, если бы взяли трицикл от порта до центра. Клариса была ветеринарным врачом-терапевтом, работала в Маниле, в новеньком здании возле речки Эстеро-де-Пако. Правда, клиника открылась в прошлом году, и животных к ним чаще водили на груминг, чем на лечение.

– Видишь парня в оранжевых штанах? Это Лоран. С ним сидит Клэр. Они из Франции. Только я забыла, из какого города. Что-то-там-ля-Мер.

Мама кивала, но едва ли слушала Риту. Ушла в отрешение, а если выскальзывала из него, то принималась заботиться о муже и дочке.

Настойчиво осматривала их, опасаясь заметить ранее упущенные царапины и синяки, напоминала Рите о таблетках – боялась, что у неё начнётся аллергия. Папа вовсе замкнулся. Не противился заботам жены и невидящим взглядом смотрел на свои руки. Корил себя за поездку на Филиппины. Рита на всякий случай шептала папе, что он не виноват.

Вчера Самоедовы задолго до темноты первыми выбрались на берег. Рита тогда стояла одна, с трепетом глядя на зелень незнакомых растений и вслушиваясь в шелест прибоя; откашлялась, прошлась по песку, оставляя на нём глубокие отпечатки кроссовок, затем помогла родителям выйти из воды. Сейчас, опускаясь в краткую дрёму, возвращалась к той минуте на удивление приятного одиночества. Рита не расстроилась бы, оставшись с семьёй, но безропотно приняла «гостей» – остальных выживших.

Они появлялись по одному или по двое, с воспалёнными до красноты глазами, дрожащие от холода. Кто-то ликовал и начинал танцевать, но быстро выдыхался, а запыхавшись от радостного порыва, без чувств заваливался на спину. Другие плакали и надолго застревали в пенистой кромке прибоя – отказывались выходить на берег и смотрели в море, надеясь увидеть тех, кого в сутолоке потеряли на палубе. Звали друзей и родных по именам, ходили из стороны в сторону, будто на привязи: вернуться в воду боялись, а подняться на сушу считали предательством – знали, что усталость их одолеет и они вынужденно лягут на белоснежный песок, уснут. А как можно спать, когда твои близкие гибнут за границами рифовой ограды? И если появлялся новый выживший, они изводились на месте. Ждали, пока человек приблизится. Наконец бросались ему навстречу. И видели чужака. Помогали ему, шептали что-то ободряющее, но не скрывали разочарования. Вытащив незнакомца, сами опускались рядом. В слезах молились или ругались, а вскоре действительно забывались сном. Во сне дрожали, раскачивались в такт волнам.

Последним глубокой ночью спасли Майкла. Его вытащила Роуз. Рита думала, что Роуз парень. Лет тридцати, одного роста с Ритой, она была коротко стриженной, одетой в армейские брюки с десятком карманов и хлопчатобумажной стропой под ремнём сбоку, к тому же вела себя и говорила так, будто нарочно старалась походить на парня. Ей это удавалось, но, стоило понять, что Роуз женщина, её поведение начинало казаться забавным. Крепкая Роуз. Крепкая, как дерево молаве. Обычная филиппинская учительница из Калоокана. Ночью продолжала искать выживших. Коротко вздремнув, возвращалась к воде и подсвечивала волны карманным фонариком. Если бы не она, Майкл захлебнулся бы в десятке метров от спасительного берега. Роуз выволокла его на песок. Взялась делать Майклу искусственное дыхание. Он вроде бы и сам дышал, но Роуз упорствовала. Ждала, что незнакомец выплюнет морскую воду. Убедившись, что вода из лёгких не выходит, обыскала его карманы, нашла кошелёк с водительскими правами и узнала имя.

– Имя многое значит. Оно привязывает нас к жизни.

Рита смотрела на Роуз с восхищением. Расплакалась, видя, с каким рвением та помогает другим. Бедняжка Майкл дрожал. Так и не оклемался. Следовало разжечь костёр, чтобы отогнать от него ночную прохладу, но спичек или зажигалок ни у кого не нашлось. Рита и сама мёрзла после часов, проведённых в море. У Майкла даже утром, когда его обожгло филиппинское солнце, ногти оставались синими. Он бредил. Обеими руками обхватывал бейсболку с надписью «Вперёд, „Пантеры“!», словно она была спасательным кругом, способным вытащить его из пучины безумия. Тихонько бормотал, а потом начинал дёргаться, извиваться и кричал:

– Замолчи! Замолчи!

Крик сменялся стонами и просьбами не прогонять его. Майкл не утихал. Иногда выворачивался лицом в песок, и приходилось вновь откидывать его на спину. Аналин заботилась о нём. Вливала ему в рот кокосовую водичку. Жажда мучила всех выживших. Каждый, добравшись до берега, в первую очередь просил воды: пальцами трогал обожжённые солью губы и показывал воображаемую бутылку – опасался, что его не поняли и только поэтому не торопятся напоить. Ведь на пароме, в столовой, стояли ряды бутылок.

Десятки, сотни. Почему же тут нет ни одной! О жажде удалось забыть, когда Габриэль, палубный кадет с «Амок Лайта», нашёл кокосовую рощицу.

Песчаная полоса, отделявшая берег от моря, протянулась дугой метров на пятьсот, и по всей длине её окаймляли колючие заросли – в такие не протиснешься и на шаг. За ними начинался подъём, он уводил ввысь, пока не оканчивался клубами разноуровневой растительности и выступами серого камня. На севере песчаная дуга становилась совсем узкой, метров двадцать шла извитой полоской вдоль прибрежных глыб, затем вовсе пропадала. На юге дуга обрывалась резко – песок упирался в покатую грудь валуна, изъеденного выщерблинами и сверху обложенного неизменными зарослями кустов. Вода протесала под валуном углубление – он будто приподнял каменный подол, пуская под себя волны, и те даже в штиль гулко шлёпались в его изножье.

Габриэль попробовал вскарабкаться на валун и тогда разглядел, что неподалёку за пригорком открывается проход, который на десяток метров уводит в глубь острова. Там и обнаружилась рощица кокосовых пальм. Их безлистые стволы вздымались над прочим лесом, но от моря были незаметны, так как терялись на фоне зеленеющего за ними скального подъёма. Перистые кроны пальм клонились, обвешанные кокосовыми гроздями, в каждой – по доброй дюжине зелёных и коричневых орехов. Не меньше орехов лежало внизу, на окружавшей пальмы сети из тонких, с виду иссушенных корней. Габриэль вернулся на берег довольный, позвал остальных следовать за ним. Многие расстроились – ждали, что он приведёт их к туристическим домикам или хотя бы к дороге, но вскоре набросились на кокосы.

Ножа ни у кого не было. Адриан, второй механик с «Амок Лайта», извлёк из рабочего комбинезона коротенькую отвёртку, но кожура и волокнистый слой зелёных кокосов оказались настолько мягкими, податливыми, что с ними без труда справлялось и каменное рубило – главное, бить им вдоль едва намеченных волокон, а не поперёк. Каждый подыскал себе подходящее рубило под прибрежным валуном и смог напиться прозрачной, чуть сладковатой водички.

Рита заметила, что Габриэль, вытряхнув последние капли в рот, торопился расширить проделанное отверстие – пальцами выскребал маслянистую мякоть. Вскоре так начали делать все остальные. Мякоть лопалась, будто сгустки мёртвой медузы, и Рита брезгливо морщилась, но затем признала, что та вполне съедобна, а по вкусу отдалённо напоминает белый слой дынной корки, из которого делают цукаты.

Адриан, орудовавший отвёрткой, выпил воду сразу из четырёх кокосов. Его стошнило. Послышалось недовольное ворчание вокруг. Никто не помог упавшему на колени филиппинцу. Даже Роуз осталась безучастной к его слабости. Впрочем, Адриан быстро пришёл в себя и взялся бы за пятый кокос, если бы Габриэль его не остановил.

Утолив жажду, филиппинцы, а их среди выживших было большинство, вернулись на берег. Роуз и Аналин захватили два кокоса для Майкла, по-прежнему лежавшего без чувств на том месте, куда его вынесли ночью. Иностранцы остались под пальмами, среди них два француза, Клэр и Лоран, четверо русских, Самоедовы и кудрявый парень, оставшийся без трости, и один американец – Тёрнер, везде ходивший в сопровождении юной филиппинки.

Маме Тёрнер не понравился, и она старалась держаться от него подальше. В полноте американца, в его ярко-жёлтой гавайке, коротких шортах, открывавших массивные колени и кучерявую поросль крупных ног, да и в самом поведении угадывалось нечто надменное, скабрёзное. Когда рядом проходил кто-то из мужчин, он непременно клал тяжёлую руку на плечо Дианы, своей подруги, будто обозначал власть над её юностью. Диана прикосновения Тёрнера принимала спокойно, иногда ластилась к нему, в остальном нежности не выказывала. Рита не отводила взгляда от этой разновозрастной парочки. Ей было приятно смотреть на американца – приземлённого, житейски удовлетворённого человека. Хорошо просто знать, что он существует. В меру патриотичный, уверенный в себе и во всём, что очевидно. Спокойно толстеющий по вечерам на диване перед телевизором с ведром крылышек из «Кей-Эф-Си». Воспринимающий жизнь как прямое, проходящее сквозь время шоссе с заранее отмеченными вехами заправочных, мотелей, кинотеатров и завершающим поездку кладбищем. И страшно будет, если подобный человек сломается. Не хотела бы Рита увидеть в глазах Тёрнера отчаяние.

Сейчас американец сидел под пальмой с видом туриста, который приехал в гостиницу слишком рано – до того, как успели подготовить номер, и теперь вынужден коротать время на пляже, ожидая, пока горничные стелют ему белоснежное бельё и набивают мини-бар шоколадками. Рита обрадовалась, когда он достал из рюкзачка Дианы упаковку чипсов. Своего рюкзачка у Тёрнера не нашлось. Он бы не стал ничего носить. Только поясную сумку с документами и деньгами – средоточие его спокойствия. Дешёвые «Джек эн Джилл» со вкусом сметаны и лука. Как же волшебно они хрустели! Клэр и Лоран с завистью поглядывали на Тёрнера. Рита не завидовала. Просто наслаждалась тем, с каким привычным довольством ест Тёрнер. Каждый хруст, вырывавшийся из его по-бабичевски полных, плотоядных губ, говорил:

– Всё будет хорошо.

На пароме многие тщились спасти чемоданы, за борт вываливались в обнимку с вещами, но среди выживших мало кому удалось сохранить хотя бы маленькую сумку. И если в ней было что-то съедобное, вроде батончика или яблока, управлялись с ними украдкой, стараясь не привлекать внимания. Рита выбралась на берег с зелёненьким «Дойтером», подаренным ей на шестнадцатилетие – тогда папа положил в него пятитомник «Хроник Амбера» с дополнительным шестым томом. Хмурые и суровые книги, целиком Рите не поддавшиеся, томились на угловой полке в Первомайском. Каким же далёким сейчас казался Иркутск… Когда на пароме прогремел второй взрыв, мама сама накинула Рите рюкзачок, и тот чудом продержался на плечах. Теперь у Самоедовых под рукой лежали крем от загара, разбухшая от воды тетрадка, дорожная аптечка и дюжина кошачьих паучей. Будет чем угостить котов в ближайшем поселении.

Роуз говорила, что выживших вынесло на крупный остров вроде Миндоро или на один из островков у его побережья. Если бы не чащоба, отрез́ авшая берег от прочей суши, кто-нибудь отправился бы за помощью. Уставшие и напуганные, все предпочитали ждать спасательный катер или вертолёт.

– Что? – Роуз заметила недоумение Риты. – Думала, мы на необитаемом острове? Надеялась на приключение, вроде как в фильме, и будет весело? Так вот ничего весёлого! Тут люди погибли.

Рита не обиделась. Видела, что филиппинка хорошая, а грубостью подбадривает саму себя. И грубит только сильным. Значит, и Риту считает сильной. О слабых Роуз заботилась. В отличие от Тёрнера и Лорана, не ругалась на Кларису, когда та спрашивала про телефон. И ухаживала за хрупкой Аналин – вскрывала для неё кокосы, а ведь они не были подругами, познакомились утром на пароме.

Выжившие искали утешения в обыденных заботах: лечь, прогуляться, перекинуться с соседом ничего не значащими словами, попить кокосовой воды, – однако спрятаться от случившейся катастрофы никому не удавалось. Задремав, многие стонали, принуждённые вновь переживать крушение парома, и пробуждение даже от мимолётного сна оказывалось новым спасением на берегу – таких спасений за день накапливалось с десяток, и они не радовали, а лишь выматывали.

Аналин, проснувшись, начинала трясти головой. Ей чудилось, что в уши натекла вода. Она прыгала на месте, зажимала нос пальцами и раздувала щёки. Это не помогало, и от обиды Аналин плакала. Пряталась в объятиях Роуз. Лоран с утра прощупывал карманы. Доставал кошелёк, разряженный смартфон, несколько карамелек и подсохший комок спрессованных бумажек. Каждый раз один и тот же набор. Но Лоран не унывал. Надеялся, подобно фокуснику, чудесным образом извлечь нечто ценное. Его примеру последовала Клэр. Даже Роуз на всякий случай ощупала брюки и лёгкую кофту с капюшоном. Затем и мама перехватила у Риты рюкзачок – пересмотрела его содержимое. Папа тем временем плутал в забвении. Лишь после полудня достал из пиджака пачку сигарет. Разложил промокшие сигареты под солнцем. Следил, чтобы их не задуло песком, – нашёл себе занятие и весь отдался ему. Курить начал, когда оптику выгнали из Дома быта. Мама морщилась от табачного запаха, а на прошлый Новый год подарила папе красивую зажигалку «Зиппо» с выгравированным на корпусе слоганом «Просто сделай это». Зажигалку папа потерял в море. Но сигареты решил высушить.

Напившись кокосовой воды, иностранцы отдыхали в пальмовой роще, пока их не напугал тяжёлый шлепок упавшего кокоса. Поворчав, они перебрались на берег, постепенно разошлись по песчаной дуге. Выжившие держались по одному или собирались небольшими группами. Сидели поближе к растительности, укрываясь в рябой тени, молча и безучастно, как пассажиры в ожидании задержавшегося парома. Их взгляды устремлялись к ребрившемуся морскому горизонту. В глубь острова никто не смотрел.

Открытое море от бухты Спасения, как её назвала Рита, отделяла барьерная гряда. Она поднималась над водой угловатыми надолбами, в отлив соединёнными в полноценную стену, а в прилив накрытыми ки́пенью разбивающихся волн. На рифе оседали разноцветные пятна – вещи с парома, выброшенные морем вслед полуживым пассажирам. Рита различила футболку или кусок изорванного матраса, заметила белый пластиковый стул, бившийся в барьерной пене. Потом стул исчез, как исчезали и другие пятна вещей. Ими никто не интересовался, пока Рамон Альварес, сорокасемилетний помощник капитана по хозяйственной части, один из шести выживших членов экипажа, не заявил, что нужно поглядывать, не мелькнёт ли полутораметровый оранжевый поплавок.

– САРТ, – пояснил он, поправив очки. – Радиолокационный спасательный ответчик. Он висел в рулевой рубке и… Ему никакой шторм не страшен. Работает на частоте девять гигагерц. Это надёжно. С ним нас найдут быстрее.

Вокруг помощника собралось человек пятнадцать. Он расписывал устройство поплавка-ответчика, словно наставлял палубных кадетов, а потом, невпопад пожав плечами, опустился на песок и замолчал. Люди не разошлись. Сели неподалёку от Альвареса и других членов экипажа. Долго томились в тишине, затем, начав с отрывочных вопросов и замечаний, разговорились. На звуки голосов подтянулись остальные выжившие. В стороне остались лежавший без чувств Майкл, родители Риты, несколько филиппинцев, имён которых Рита не знала, и русский кудрявый паренёк, подыскавший толстую ветку взамен утерянной трости.

Людей прорвало. Каждый стремился вслух вспомнить, где его застал пожар и как он боролся с волнами, о чём думал и сколько часов прошло, прежде чем он увидел зеленеющие склоны бухты. Наконец Альварес, раззадоренный, взялся рассказывать о пароме. Заявил, что тот был старенький, изношенный многолетними плаваньями, но в целом хорошо защищённый от невзгод, в том числе от пожаров.

– Сто двадцать спасательных жилетов на бридждеке, пятьдесят три – на второй палубе и двадцать пять – на палубе трюма. Шесть порошковых огнетушителей и один углекислотный. Шесть пожарных гидрантов, пять пожарных шлангов с форсункой, а главное, четыре спасательных плота, каждый – на шестьдесят пять человек!

Слушатели кивали. Будто собрались на прогулочной палубе и готовились к плановой эвакуации. Будто пожар лишь дал о себе знать звоном пожарных извещателей, а первые завитки дыма едва распространились по парому. Слова Альвареса успокаивали.

– Плоты у нас открытые, реверсивные, – продолжал он, и сам уверовав в надёжность своих слов. – Если такой не перевернуть вовремя, то не страшно. Он потом сам откроется в воде, нужно только подождать. На глубине четырёх метров сработает гидростатическое спусковое устройство, и плот выскочит на поверхность уже надутый. Останется забраться в него и… Там всё предусмотрено. Дымовые шашки, аварийный передатчик, фонари, свистки…

– И где они? – Роуз оборвала общую мечтательность. – Где твои передатчики и фонари?

Альварес не нашёлся с ответом. Снял очки и, пальцами массируя веки, промолвил:

– Загорелось слишком быстро. Мы не успели…

– Не успели, – отозвалось несколько голосов.

Люди не торопились разбредаться. Ещё звучали отрывистые вопросы и неуверенные или раздражённые ответы.

– Почему нас выкинуло в одном месте?

– Значит, берег был рядом. Нас подхватило течением.

– Я в море никого не видел.

– И я.

– И что?

– Просто спрашиваю.

– Тут вообще не должно быть островов! Если атолл…

– А ты оглянись. Мы на атолле?!

– Не кипятись, я…

– А я не понимаю, зачем такое городить!

Дружное удовлетворение от мнимой надёжности парома и его реверсивных плотов сменилось обменом колкостями и придирками. Когда же все умолкли, помощник капитана заявил, что пожар на «Амок Лайте» произошёл не случайно.

В насторожённой тишине Альварес, надев очки, продолжил:

– Я давно хожу. Всякое бывало. И сигарета в камбузе, и замыкание в машинном отделении. Как-то у нас самовоспламенились джутовые кипы. С джутом всегда так. Нужно следить, чтобы он оставался сухим, не дай бог намокнет, а если намокнет и если его положили неплотно, жди беды. Будет елозить, разогреется и вспыхнет, как сено от спички. Так вот на пароме, я думаю, взорвались газовые баллоны. Они стояли у туалетов. А сами по себе баллоны не взрываются. Я за ними следил. Не дурак, такие вещи знаю.

На Альвареса смотрели недоумённо. О причинах пожара никто не успел задуматься.

Поднявшийся ветер обдавал песком – налетал тяжёлой пылью, колол крохотными иголочками обожжённую на солнце кожу, иногда набрасывался вперемежку с солёными морскими брызгами. Кожа быстро белела от песчаного налёта. В зарослях тревожно поскрипывали деревья. Люди сидели онемевшие и растерянные.

– Поглядывайте, может, увидите ответчик, – тихо напомнил Альварес. – Он оранжевый. И вообще, хорошо бы посмотреть, что там принесло море. Если повезёт, найдём что-нибудь полезное.

Напоминание помощника приободрило, обозначило доступную цель, и люди разошлись. Впрочем, поиски ограничились бессмысленным разглядыванием барьерного рифа и горизонта. О том, чтобы окунуться в воду и сплавать до пенистой гряды, не было и речи. Рита, вопреки маминому недовольству, ушла к северной оконечности песчаной дуги. Добралась до места, где пляж переходил в узенькую полоску. Понадеявшись обогнуть скальные выступы и обнаружить за ними вторую бухту, закатала джинсы и сняла кроссовки. Оглянулась. Поблизости никого не было. Мама осталась возле папы и не могла остановить дочь.

Рита вошла в прибой и зашагала дальше. Представила, как найдёт брошенные или заселённые туристические домики. Предпочла бы брошенные, со следами утраченной роскоши: душевыми комнатами, бильярдными залами и крытыми террасами вдоль кафетериев, в которых до сих пор висят грифельные доски с выписанным на них меню напитков и закусок.

– Глупо… – прошептала Рита.

Роуз права. «Ничего весёлого! Тут люди погибли». Поразмыслив, Рита согласилась на компромисс: пусть там стоят свайные домики, пустующие перед началом сезона. Она за пару дней обследует их, воображая себя в мире тропического постапокалипсиса, а потом увидит, как к бухте плывут лодки с филиппинцами, нанятыми подготовить курортный посёлок к первым туристам. Развлекая себя подобными мыслями, Рита медленно продвигалась вперёд. Старалась идти по хорошо различимым в воде участкам песка и огибать темнеющие участки камня. Несколько раз укололась о мелкие осколки кораллов. Видела чёрные иглы морских ежей. Подумывала надеть кроссовки, но побоялась, что мама станет ругаться, когда увидит мокрую обувь, – сразу поймёт, что Рита ходила за пределы пляжа.

Песчаная дуга бухты Спасения осталась далеко позади, а новая бухта не объявлялась. Никаких домиков, брошенных или населённых.

Даже захудалой беседки не обнаружилось. Вода обмочила закатанные брючины, и с каждым шагом ноги опускались глубже, а скалы впереди становились круче и отвеснее. Рита поняла, что дальше не пройдёт. Вздохнув, развернулась и тогда увидела мужчину – метрах в десяти от берега, на валуне, приподнятом над водой и обложенном водорослями.

Рита побоялась, что нашла утопленника. Никогда прежде не видела мёртвого человека. Дедушку хоронили в закрытом гробу, а на отпевание, на котором настояла бабушка, Риту не взяли. Ей тогда было три годика. Она бы всё равно ничего не запомнила…

Рита крикнула, надеясь, что её услышат. Крикнула громче. Наконец решила вернуться к остальным и привести сюда хотя бы Роуз, но вместо этого смело, не рассуждая, натянула кроссовки и зашагала к валуну. Оступалась в воде, едва не провалилась в донную ложбину между камнями, но добралась до незнакомца. Помедлила, не зная, что делать. Поднялась к нему на валун и в неуверенности застыла.

Незнакомец лежал лицом вниз, свесив руки к воде, облизывавшей ему пальцы. Рита долго всматривалась в его спину, прежде чем уловила мерное движение. Жив! Дышит! Наверное, из последних сил вскарабкался сюда, а до берега доплыть не смог. Потерял сознание. Сколько он тут пролежал? Неужели со вчерашнего дня? Или, подобно Майклу, всю ночь боролся с морем?

Мужчина молодой, лет тридцати. Рита видела его на пароме – сейчас узнала по камуфляжным брюкам и армейским ботинкам. Сбоку лицо у незнакомца оказалось ободрано в кровь и обожжено. Нужно было скорее вынести его на песок и напоить кокосовой водой! Прежде чем бежать за подмогой, Рита взялась обшарить карманы филиппинца. Нашла бумажник. Деньги, разбухшая визитка с неразличимой надписью, ламинированные карточки, похожие на водительские права, и две цветные фотографии. На первой – парень с чуть сгорбленным, будто ломаным носом и каштановыми волосами, среди которых затерялась седая прядь. На второй – ещё один парень, с пучками чёрной щетины и тёмными кудрявыми волосами. На фотографии Рита посмотрела мельком, хотя второй парень ей показался знакомым. Ламинированные карточки её заинтересовали больше. Среди них нашлась заполненная на английском языке.

– Ибаско Мануэль Роке, – вслух прочитала Рита. – Мануэль! Ты меня слышишь? Я пойду за помощью. Мы тебя спасём. Не сдавайся!

Рита трижды произнесла имя незнакомца ему на ухо, и он приоткрыл покрасневший глаз. Рита в испуге отшатнулась, но следом опять сказала:

– Мануэль. Ты подожди. Всё будет хорошо.

Говард Тёрнер знал, что бояться нужно живых. Мертвец не обманет, не ударит исподтишка. Эбигейл Тёрнер, мать Говарда, сутки пролежала на втором этаже, прежде чем он нашёл её бездыханной и до того спокойно сообщил о находке отцу, что тот не поверил. Мать, поругавшись с отцом, часто запиралась в комнате, даже завела себе отдельный холодильник у кровати. Никто не думал, что её хватит удар. Говард любил мать, но оплакивать не стал. Зачем мёртвым твои слёзы?

Когда на четвёртый день после крушения «Амок Лайта» русская девчонка разглядела на рифах ещё одного человека, Говард сразу понял, что надежды на его спасение нет. Упрямые филиппинцы полезли в воду. Впятером добрались до рифов. Потом с дрожью рассказывали, как узнали в незнакомце Алистера Самортина, капитана затонувшего парома. Им показалось, что он шевелится. Они бросились ему на помощь. Приподняв его, увидели обезображенное, изъеденное морской живностью лицо. То, что капитан якобы шевелился, – так это крабы возились в штанинах и рукавах, праздновали добычу. Закопать капитана или хотя бы сбросить тело с камней никто не догадался. Теперь филиппинцы придумали ходить на валун, откуда русская заметила Алистера, и подолгу стоять там, издали всматриваясь в мертвеца. Дошло до того, что на берегу начали говорить о нём как о живом: спрашивать друг друга о настроении капитана, не беспокоит ли его ветер и не слишком ли щекочут крабы.

Говард отпускал Диану к другим выжившим. Она приносила слухи и страхи, после вчерашнего ограниченные болтовнёй об Алистере, и называла имена. Пребывание в дикости затягивалось, и Говард должен был точно знать, кого тут опасаться, а кому продать Бруклинский мост.

Пять дней – немалый срок. Паром затонул на водной магистрали, в Миндорском проливе, а не посреди Тихого океана. Да тут с утра до ночи должны проплывать десятки рыбацких и туристических посудин. Говард не мог объяснить, почему спасатели до сих пор не обнаружили выживших, но предпочитал рассуждать о том, что было ему понятно и подвластно. Пока остальные судачили о капитане Алистере, якобы изменившем положение на рифе – мертвец ворочался, отлежав бок, – Говард направился к французу Лорану. Парень засматривался на Диану, пробовал с ней шутить, намекал на возможность более близкого знакомства. Романтик, куда деваться. Говарда подобное внимание к его филиппинской жене не настораживало, и к Лорану он пошёл не закатывать сцены ревности, а выкупить «Сникерс». Сторговались на ста долларах. Оба остались довольны. Говард, как и все, питался одними кокосами, а на кокосах долго не продержишься. Но батончик, подтаявший и мятый, он приберёг. Пусть ждёт своей очереди.

– Игуаны добрались до Галапагосских островов, – вчера рассказывал русский парень Дмитрий, – и обнаружили, что есть там нечего. Пришлось приспосабливаться. Они научились переваривать кактусы. Давились колючками, мучились, но умирать с голоду отказывались. Кактусы растут медленно, и вскоре игуаны съели последний из них. Тогда они научились переваривать выброшенные на берег водоросли, а следом наловчились есть их непосредственно в море. Солёная вода игуан не остановила. Они выжили и расплодились.

Говард любил такие истории. Знал, что должен уподобиться игуане и выжить. Голод напоминал о себе. И проклятущие чайки дразнили устроенным пиром – второй день подряд кружили вдалеке, словно делили крупную добычу. Нашли тушу косатки, если косатки вообще водятся в здешних водах. Или тела погибших пассажиров «Амок Лайта». От этой мысли даже Говарду стало не по себе.

Именно голод спровоцировал первую стычку в бухте. Всё началось с Адриана, механика с «Амок Лайта», которого на днях стошнило после четырёх выпитых кокосов. Адриан стал разговорчивым, трещал без умолку. Вслух вспоминал любимые блюда. Обещал, вернувшись в город, заглянуть в «Кукуруку» и заказать лечон – молодого поросёнка, начинённого рисом и зажаренного на бамбуковом вертеле. Следом закусить бычьими хвостами в арахисовом соусе и балутом – насиженными утиными яйцами с зародышем. Все молча слушали Адриана, и только сорокалетний Мактангол попросил его остановиться. Сдержанно попросил, без угроз. Адриан развеселился ещё больше. И чем злее становился Мактангол, тем громче механик живописал воображаемые блюда. Когда он дошёл до поджаренных в уксусном соусе свиных ушей и чудесного аромата илокосского чеснока, Мактангол не выдержал. Схватил Адриана за грудки, приподнял над песком и швырнул в кустарник. Никто из членов экипажа не вступился за механика. Помощник Альварес, бывший у них за главного, тоже промолчал. Глядя на их испуганные лица, Говард подумал, что старина Кинг прав. «С такими людьми приходится иметь дело. Толпа. Грёбаные отбросы. Что им нужно? Им нужна еда, шоу Опры, музыка кантри и тёплая кровать, чтобы заниматься этим делом после того, как зайдёт солнце. И воспроизводить таких же, как они».

В следующий раз Мактангол проявил себя, когда к нему и остальным филиппинцам начал приставать Лоран. Француз заявил, что они виноваты в крушении парома и должны заботиться об иностранцах. Трудно сказать, чего конкретно добивался Лоран. Возможно, надеялся, что филиппинцы забегают на цыпочках и начнут носить ему вскрытые кокосы, раздобудут лягушачьих лапок. Мактангол ткнул его кулаком в плечо. Истерика прекратилась. Лоран отправился искать утешения у Клэр, кажется, меньше остальных ожидавшей подобной сцены от друга.

Говард Тёрнер разбирался в людях. Иначе не поднялся бы так высоко, до сих пор торговал бы пуговицами в отцовской лавке. Он с первых дней поверил в Линду, свою жену. Видел её хватку. Поэтому женился на ней, несмотря на протесты отца. В девяносто пятом Линда осталась без работы. Говард её поддержал. Запертая в доме с тремя детьми, она сходила с ума. Чтобы выпустить пар, взялась печь вупи-пай – мягкие печенья-сэндвичи с прослойкой из ванильного крема и кремового маршмеллоу – по рецепту, который её мать вырезала из «Сиэтл Уикли» в конце семидесятых. Невинная забава перешла в одержимость. Линда пекла в разы больше, чем могла съесть семья Тёрнеров. Оставляла печенье на пороге соседей. Угощала их за счёт Говарда, и Говард терпел. Среди соседей нашлась владелица закусочной, чьи дети пришли в восторг от домашних вупи-пай, и владелица заказала Линде печенье для мороженого в своей закусочной. А в следующем году Говард уволился из брокерской конторы, снял накопления и деньги, отложенные детям на учёбу, оформил кредит и открыл семейное кафе «Вупи Прайд» на восточной стороне Капитолийского холма. Прошло два года, и «Вупи Прайд» получил награду «Лучшего классического вупи-пай». Следом были другие награды, публикации в «Сиэтл Мэгэзин» и участие в довер-фокскрофтовском фестивале. Да, в людях Говард разбирался. И Мактангол ему понравился.

Диана узнала, что филиппинец работал администратором магазина 7-Eleven в Кесон-Сити и направлялся на отдых с семьёй: женой и детьми-близнецами. В последний раз Мактангол видел их перед пожаром на пароме. Надеялся, что они уцелели и прибились к соседней бухте или к другому острову неподалёку. Среди выживших никто не верил в смерть близких. Когда все ломанулись помогать Мануэлю, Говард сразу сообразил, что к северной оконечности бухты людей гнали не сострадание, не забота о ближнем, а надежда встретить знакомое лицо. Пусть разбитое, обожжённое, но знакомое. Увидев, что спасся никому не нужный чужак, многие с разочарованием отходили в сторону, а вечером опять тешили себя надеждой: если уцелел Мануэль, мог уцелеть кто-то ещё.

Ироничным ответом на их молитвы стал изъеденный крабами капитан Алистер. Вот участь ваших родных. Вот участь семьи Мактангола. Говард не стал говорить об этом филиппинцу, но подошёл лично познакомиться с ним и тишком разделить драгоценный «Сникерс». Смешно, что на пятый день выживания захудалый батончик стал драгоценным.

У Говарда оставалось много наличных, песо и долларов. Хватило бы нанять яхту и вывезти всех обратно в Манилу. Сам Говард никогда бы не взял билеты на паром, предпочёл бы добираться до Корон на самолёте. Морская прогулка была блажью Дианы. Ей хотелось непременно побывать на судне, на котором в начале нулевых боцманом ходил её отец. Говард не винил Диану – разделил с ней ответственность за крушение в ту секунду, когда поддался её уговорам. В следующий раз не поддастся. Уж лучше в самом деле арендовать прогулочный катер. А сейчас от денег толку мало. Новых «Сникерсов» никто не припрятал, и Говард решил выкупить сигареты у Михаила Самоедова.

Сам Говард не курил – помнил, как отец годами выхаркивал лёгкие, – но понимал, что рано или поздно курить захотят другие. Сигареты пожелтели и пахли довольно мерзко, но русский, как ни странно, продавать их отказался. Говард предложил тысячу долларов – немыслимая цена, но Михаил сказал, что деньги ему не нужны. Впрочем, выяснилось, что зажигалки он лишился и прикуривать всё равно нечем.

Самоедов первые дни пробыл в сонном забвении. Говард вообще не сразу его приметил. Когда же Рита спасла Мануэля, Михаил оживился. Наблюдал, как стриженная под парня Роуз, её подружка Аналин и горстка других филиппинцев нахваливают Риту, затем сам подошёл похвалить дочь и разделить её успех. Грамотный ход. Затем русский вдруг справился о самочувствии полуживого Майкла, расспросил помощника Алистера о месте, куда их выбросило море. Вот и сейчас, едва солнце перевалило за полдень пятого дня, Самоедов развернул шумную деятельность. Обошёл мужчин с призывом обследовать риф. Среди вещей с парома могло найтись что-нибудь полезное; не хотелось отказываться и от надежды обнаружить радиолокационный ответчик. По-английски Самоедов говорил неуверенно и переводчиком таскал жену Ладу.

На призыв Михаила откликнулись немногие. Одни боялись наткнуться на утопленников, вторые были так истощены, что не проплыли бы и десяти метров, а третьи отказывались понапрасну жариться под солнцем, говорили, что ничего толкового не найдут. В итоге Самоедов собрал группу из пяти филиппинцев и отправил их на рифы, а сам остался следить за ними с берега. Вскоре к новой забаве присоединились ещё шесть человек, в том числе француженка Клэр, Роуз и дочь Самоедова, предварительно на виду у всех поругавшаяся с матерью – та не хотела её отпускать.

В следующие два часа на песке собралась горка бесполезной всячины. Ныряльщики тащили всё, что удавалось снять с рифа, и поднимали то, что затонуло на небольшой глубине. Первой ценной добычей стал пылесос с пластиковым контейнером для сбора пыли и турбиной «антитэнгл».

– «Трать время на любые занятия, а не на пыль, – прочитал Дмитрий на размокшей коробке. – Лёгкая уборка. Мощный результат». Отлично! Теперь не придётся чистить контейнер вручную.

С таким же успехом можно было раздобыть фарфоровый сервиз с анютиными глазками на чашечках, но пылесос поднял всем настроение. В воду полезли даже те, кто утром помирал от бессилия и соглашался сдвинуться с места лишь вслед за ускользавшей тенью деревьев. Кажется, Самоедов при желании загнал бы на риф и спасённого его дочерью Мануэля – тот, в отличие от Майкла, пришёл в себя, стоило ему напиться кокосовой воды. Но Мануэль держался в стороне и добычей ныряльщиков не интересовался. На свою спасительницу поглядывал с озлоблением. От Говарда не укрылся его воспалённый взгляд. Странный малый.

Вслед за пылесосом на песок перекочевали тюки со шлёпками. Ещё одна великолепная находка… Резиновые тапки с литым креплением на подъёме и открытым носом. Чёрные и синие, на все размеры. Филиппинцы могли ликовать. Они в городах поголовно разгуливали в шлёпках, даже дети, которые и ходить-то едва научились, а женщины подбирали себе шлёпки, отороченные искусственным мехом, и носили их с подследниками. В отличие от пылесоса, тюки с тапками не залежались – каждый натаскал себе по несколько пар. Теперь безучастных к поисковой экспедиции Самоедова не осталось. Кто не плавал сам, ждал на берегу и торопливо осматривал выловленное. Некоторые ныряльщики, не задерживаясь у общего свала, относили добычу друзьям или прятали под кустами в своём закутке. Из-за этого порой вспыхивали краткие перебранки.

Набор шлёпок пополнился тюками с белыми футболками, полотенцами и халатами, отмеченными жёлтой коронованной эмблемой «Корон Резорт». Говард попросил Диану принести им по халату. Понимал, что будет смотреться нелепо, но обгоревшие ноги не оставили ему выбора. Кроме того, в халате приятнее спать. О нелепости своего вида Говард позабыл, когда увидел, что половина бухты разгуливает в одинаковых футболках, словно отряд волонтёров, призванных нести медицину, или слово Божье, или что они там обычно несут диким филиппинским племенам. В халате разгуливала и самая юная из выживших – одиннадцатилетняя Малайя. На пароме она потеряла родителей и родную тётю. Ей было не до веселья, но подол длинного халата стелился за Малайей королевской мантией, и девочка, пожалуй, впервые за пять дней улыбнулась.

Палубный кадет Габриэль и трюмный матрос Макисиг разыскали светло-жёлтый пластиковый футляр с сигнальными ракетами. Закрытый на защёлки, он вызвал общее ликование. Когда футляр открыли, оказалось, что он полон песка. Здешние воды обладали чувством юмора. Добрались до сигнальных ракет, вывалили их на морское дно, затем до отказа наполнили футляр песком, защёлкнули его и, дразня, выбросили поближе к людям. Габриэль и Макисиг молча снесли издёвку, но возвращаться в воду отказались; ушли копаться в свале футболок «Корон Резорт» и подбирать себе шлёпки.

До вечера на берег удалось вытащить две упаковки пластмассовых игрушек, пачку туристических календарей с перечнем ресторанов Корон, коробку с мелкой канцелярией, разбухшей и пришедшей в негодность, и прочую безделицу вроде обрывков ткани и нераспознаваемых деревянных обломков. Достойными внимания Говард счёл лишь мешок с рулонами кофейных пакетиков белого «Грейт тейст», мешок с пакетиками растворимого напитка «Танг», катушку капроновой верёвки и внушительный ПВХ-баннер с цитатой из «Новой международной версии Библии». Баннер, разумеется, был примечателен не призывом к честности, а размерами. Метра три на четыре, невредимый. Говард смекнул, что из баннера нетрудно сделать опознавательный знак для спасательной команды.

Наконец, ключевую находку сделали Роуз и Аналин. Отплыв на юг от бухты, они разглядели среди прибрежных скал покачивавшийся на волнах туристический рюкзак – один из десятка подобных, лежавших на второй палубе парома. Запечатанный в гермомешок, он выдержал пять дней плаванья и не промок. В лучах заходящего солнца почти тридцать человек наблюдали, как Роуз и Аналин неторопливо, с преувеличенной торжественностью вынимают из пятидесятипятилитрового рюкзака чьи-то вещи – возможно, вещи утонувшего и в эти секунды кормившего рыб человека, – оценивающе кивали, если видели что-нибудь толковое, и ворчали, обнаружив бесполезное. Пять дней, а они уже превращались в дикарей.

– Толпа. Грёбаные отбросы, – прошептал Говард.

– Просто дети, – так же шёпотом ответила Диана.

В рюкзаке лежали одноместная палатка, тонкий спальник, сухие синтетические вещи, кое-какая дребедень вроде купальника в зелёный горошек, путеводителя «Лонли Плэнит» и растрёпанного романа на немецком. Наиболее ценными оказались топорик, мультитул, нож, кружка, маска с трубкой и сразу три зажигалки «Бик». Из еды в рюкзаке были только две пачки крекеров, которые Роуз тут же разделила между выжившими. До полуночи все копались в найденных вещах. Палатку и спальник, не споря, отдали Майклу и согласились в дальнейшем приберегать для тех, кто больше других нуждался в отдыхе. Спать легли перед костром, довольные и радостные, будто добились невесть каких результатов. Лишь на утро шестого дня пустой живот напомнил выжившим об ужасе их положения. Футболки и шлёпки голод не утолят.

До обеда ныряльщики продолжали рыскать в бухте. Осмелев, заплыли в прежде запретную сторону – к разлагавшемуся и не желавшему уплывать капитану Алистеру, однако ничего важного не нашли. Вымотавшись, вернулись на берег и с отвращением принялись жевать кокосовую кашицу. Между тем Самоедов не унывал. Придумал возвести шалаши из веток и пальмовых листьев. Выбрал единственно доступное место – травянистую проплешину между кокосовой рощей и южной оконечностью пляжа. Подговорил нескольких филиппинцев помочь ему и отправился с ними собирать строительный материал. Говард, узнав об их планах, решил вмешаться.

– Ты хочешь торчать здесь? – обратился он к Мактанголу. – Или выбраться?

Мактангол нахмурился, не понимая, к чему клонит американец. Говард не торопил его. В итоге филиппинец сказал:

– Хочу выбраться.

– Тогда иди за мной.

Говард пошёл в сторону кокосовой рощи. Решительность его шага привлекла внимание, и следом вытянулся хвост любопытствующих. О, людям нравятся представления! Они их чуют. И если под рукой нет пульта, чтобы включить шоу Элен, шоу Джона Стюарта или какое шоу тут, на Филиппинах, популярно, довольствуются мелкими соседскими разборками.

Одолев пригорок и увидев первые заготовки будущих шалашей, Говард с ходу принялся их разбрасывать. Мактангол, помедлив, присоединился к нему и даже сломал несколько крупных ветвей, воткнутых в землю наподобие стропил. Вопросов он не задавал – верил, что Говард в нужное время объяснит своё поведение, и не ошибся. Самоедов и его люди стояли рядом. Молча наблюдали за происходящим, как и прочие зеваки на пригорке.

– Зачем? – спросил Самоедов, когда Говард, удовлетворённый сделанным, остановился.

– Затем, что мы не собираемся тут жить, – громко и отчётливо ответил Говард. – Твоя дочь накормила нас кошачьим кормом. Не пожадничала. И мы ей признательны. Но вряд ли у неё найдётся другая заначка, верно? Мы должны выбраться с чёртова пляжа, а не торчать тут, пока не перемрём с голоду.

– Это не мешает сделать укрытие от дождя.

– Что-то я не заметил туч.

– Однажды они появятся.

– Однажды? К этому времени мы должны отсюда убраться.

– Не понимаю. – Самоедов качнул головой.

– Послушай, – более доверительно обратился к нему Говард. – Ты мужчина неглупый, я вижу. К тебе вопросов нет, но там, – Говард неопределённо махнул рукой в сторону пляжа, – там полно долбаных хиппи, которым наше приключение кажется вполне увлекательным. Построй им хижину, научи их рыбачить и собирать кокосы. И думаешь, они задумаются о спасении? Или будут загорать себе на пляже? Обживутся, начнут ловить кайф от тропического безделья. Зачем напрягаться? Рано или поздно спасатели приплывут сами. Нет! Не приплывут. Прошло шесть дней! Нам пора бросить все силы на спасение и не отвлекаться на организацию лагеря. Поверь мне, Михаил, ты поставишь шалаши, а завтра кто-нибудь из хиппарей начнёт плести фенечки и петь песни. В отличие от нас с тобой, им возвращаться некуда. Разве что в духоту своих офисов. Не давай им шанса расслабиться. Как сказал один умный человек, «тратя усилия на временное устройство неприятной тебе жизни, упускаешь шанс на скорое избавление от неё».

Выговорившись, Говард замолчал и мельком огляделся. Бо́льшая часть зрителей выглядела напуганной и в то же время довольной. В их глазах угадывалось ожидание. Говард хорошо знал этот взгляд. Они ждали, чья возьмёт. Им важно понять, кто здесь способен стать лидером. Первое поражение или первая победа в противостоянии Говарда с Михаилом заложит основу того, как к ним в дальнейшем отнесутся другие. «У вас не будет второго шанса произвести первое впечатление». Ведь так пелось в рекламе зубной пасты из «КаслРока»? Или в рекламе шампуня от перхоти?..

Впрочем, Говард согласился бы окончить противостояние дружеским похлопыванием по плечу. Он пришёл сюда не самоутверждаться.

– И что ты предлагаешь? – спросил Михаил после того, как жена перевела ему слова Говарда. – Отправить бутылку с криком о помощи?

– Не держи меня за идиота. Нет. Я предлагаю из этого, – Говард повёл рукой, указывая на обломки несостоявшегося лагеря, – собрать сигнальное костровище. Расписать вахту. И запалить его, когда появится поисковый катер, самолёт, вертолёт, да хоть парапланерист. Хватит ковыряться в песке. Пора браться за дело.

– Я уже выбрал место для костра. Планировал поставить его ближе к вечеру.

Говард растерялся. Да, Михаил неглуп. Тем лучше.

– Вот и славно! Но поставим сейчас. Зачем терять время?

Филиппинцы под руководством Говарда и Михаила расчистили проход к скальному выступу, ранее присмотренному Самоедовым. Обнаружить его помогли молодые музыканты, плывшие играть в ресторанах Корон: Мигель и Киану. В их группе было ещё четыре участника, и Мигель не смирился с их исчезновением. Они с Киану единственные провели первые дни в кратких вылазках: пробовали плыть вдоль берега, но быстро уставали и возвращались, пробовали продраться через кусты и подняться на вершину отграничивавших бухту скал, но изодрали одежду и позавчера окончательно выдохлись. Однако нашли лазейку в зарослях и протиснулись к скальному выступу – этим оправдали своё упорство.

К Самоедову и Тёрнеру присоединился Альварес с членами экипажа. Вооружённые топором, ножом и камнями, они прорубили узенькую тропу, затем вычистили выступ от лишней растительности. К вечеру костровище из сгруженных вигвамом сухих веток и пальмовых листьев было готово, дежурство распределено, и Говард, довольный своим вмешательством, вернулся к Диане. Она порадовала мужа двумя пойманными и зажаренными на общем костре крабиками. Мелочь, конечно, мяса в них было на глоток, но сам вкус крабового мяса приободрил.

Получив в своё распоряжение огонь, Говард вспомнил про сигареты Самоедова и вновь явился к нему с деньгами. Выяснилось, что Михаил попробовал закурить и убедился, что после морской воды сигареты отвратительны. Расстроившись, бросил их в костёр.

Утром восьмого дня Самоедов предложил похоронить капитана Алистера. Михаила не меньше Говарда утомил страх филиппинцев перед телом капитана. Многих мучили кошмары, в которых тот, полуразложившийся, выбирался на берег преследовать выживших – утягивал их на морское дно в наказание за то, что они не нашли его раньше, в первый же день после катастрофы, когда капитан ещё дышал. Говард не возражал против похорон. Ему понравилось, что некоторые из филиппинцев, выслушав предложение Самоедова, первым делом посмотрели на него, на Говарда, проверяя, будет он возражать или нет.

– У нас тут есть врач или хотя бы медсестра? – громко спросил Тёрнер.

– Капитан мёртв, – испуганно ответили ему сразу три филиппинца.

– Господи, я не собираюсь его лечить.

Говард не переставал удивляться глупости людей.

– Зачем тогда врач? – серьёзно спросил Альварес.

– Затем, что он имел дело с трупами. Логично поручить похороны ему. Остальные и так напуганы сверх меры.

– Есть ветеринар, – вспомнила Диана и указала на Кларису – безумную женщину, в первые дни донимавшую всех просьбами позвонить её мужу.

– Хорошо, – кивнул Говард.

Общими уговорами доведённая до слёз, Клариса согласилась с отведённой ей ролью. Вместе с Мактанголом, Габриэлем и ещё двумя членами экипажа она вплавь отправилась к рифу. Там закутала капитана в три халата, перевязала халатными поясами и обрывками капронового шнура, затем столкнула мертвеца на расстеленный по воде баннер с библейской цитатой. На берегу, под кустами северной оконечности пляжа, капитана ждала глубокая яма. Помощник Альварес положил в могилу халат, две белоснежные футболки и связку трёх кокосов. Говард даже в мыслях отказался шутить по этому поводу. Пусть поступают как знают.

Закопать тело поглубже придумал Самоедов. Чтобы до него не добрались крабы или дикие животные. Говард в свою очередь догадался завалить могилу камнями. Чтобы филиппинцы не вздумали воображать, как покойник поднимается. Камней в итоге принесли столько, что собрался настоящий курган.

Говард Тёрнер не знал, долго ли протянут выжившие, смогут ли уберечь себя от истощения и безумия, однако чувствовал, что в людях теплится надежда, и её символом стало сигнальное костровище, готовое вспыхнуть и привлечь внимание любого проходящего поблизости судна. Их мир сузился до тесных и физически ощутимых границ между костровищем и могилой капитана Алистера.

Череда затонувших кораблей в деле Альтенберга прежде забавляла Диму. Разделив судьбу их экипажей, он поначалу растерялся, затем сумел отстраниться – повторял себе, что оказался сторонним наблюдателем, призванным собрать живой материал для будущей книги, и в конце концов поверил своим словам: начал изучать поведение людей, выспрашивать их мысли, а собственные мысли и тревоги до времени заглушил. Но даже на десятый день после катастрофы фантазия Димы рисовала неприятные сцены. Мама, прочитав сообщение о гибели парома, падает без чувств. Папа, нахмурившись, корит сына за горе в семье Шмелёвых. Сестра плачет и умоляет Максима отправиться на поиски брата. Да, оборудование, подготовленное для поисков «Нуэва Эспаньи» и похороненных с ней церковных сокровищ, теперь пригодится для изучения останков «Амок Лайта».

Выброшенный в море, Дима не сразу вспомнил о трости – она, надо полагать, осталась на пароме, а вот рюкзак он держал крепко. Не выпускал его и спрятанную в нём жёлтую папку, пока не выбрался на песчаный берег. Втайне от других бережно сушил подшивки по делу Альтенберга. Глупо. Подшивки не накормят, не отправят сигнал спасателям, однако они были лучшим лекарством – ощутив близость отчаяния, Дима брался за покоробившиеся листы: читал и без того заученные строки и напоминал себе, что угодил в обычную рутину приключенческого сюжета.

Записи Шустова-младшего о запланированных погружениях возле банки Леонидос успокаивали больше всего. В них чувствовалась заразительная уверенность «охотника за сокровищами». Навигационные таблицы, лоции пролива, опреснитель воды на случай затяжных работ и ещё сто сорок три позиции – приобретены. Буксир с декомпрессионной камерой и подъёмной лебёдкой – арендован. Тестирование трёх эхолотов и сверка их результатов с маркированным лотом – запланировано. Гидрографическая съёмка с координатной привязкой и гидромагнитная разведка буксируемым магнитометром с датчиком Оверхаузера на самых многообещающих участках поискового треугольника – внесены в график. Закладка будущих раскопов и предварительная шурфовка дна в местах выявленных аномалий – расписана. Максим нашёл бы «Нуэва Эспанью», будь она двухметровой музейной моделькой, а уж махине винтового фрегата точно не спрятаться от лучей его эхолота.

Когда же Максим вычислит положение фрегата, отметит плавучими вехами остов судна, останется выпотрошить трюм, избавить его от драгоценной ноши. В случае, если не хватит подъёмной лебёдки буксира, Максим рассчитывал действовать по старинке: поднять тяжести с помощью малых погружаемых понтонов. Достаточно притопить несколько соединённых в единую платформу понтонов, нагрузить их обломками, затем сжатым воздухом продуть балластные цистерны – и платформа всплывёт на поверхность сама, останется лишь следить за плавностью её всплытия.

Дима до того увлекался чтением материалов, так живо видел этапы запланированных Максимом работ, что страх перед голодной смертью сменялся обидой. Шустов-младший найдёт утерянные больше века назад сокровища августинцев, а Димы не будет рядом, чтобы разделить его успех. Эта мысль терзала сильнее физических лишений. Она изводила до бессонницы, но при этом делала главное – не позволяла унывать.

Дима набил желудок кокосовой кашицей и кокосовой водой – сделай ещё глоток, и начнёшь, как Адриан, выплёвывать съеденное и выпитое обратно, – а голод не ослаб. Но Дима знал, что обречёт героев своей книги на подобные мучения, а значит, сейчас должен анализировать и запоминать собственные чувства.

За десять дней выжившие подъели все свободно лежавшие кокосы. Возле рощи собралось настоящее кладбище опустошённых кокосовых орехов. Запаса наверху, в кронах, хватило бы на пару недель, но первая же попытка Габриэля вскарабкаться по стволу показала, что филиппинец, в сущности, рискует жизнью. Утомлённый, Габриэль застрял на высоте четырёх метров – подняться дальше не хватало сил, а сползти обратно мешали острые края колец, опоясывавших пальму. В итоге Габриэль спрыгнул, и чудо, что он ничего себе не сломал.

Филиппинцы долго упражнялись, прежде чем самый лёгкий и проворный из них – Багвис, смазчик с «Амок Лайта», – не подобрал наиболее удобный способ. Он обхватил ствол скрученной в жгут футболкой, натянул её руками, затем упёрся в ствол голыми стопами и так, согнувшись в спине, буквально побежал вверх, только успевая перекидывать футболку выше по пальме. Замешкавшись, он непременно свалился бы вниз и разбился. Обошлось без травм, и вскоре Багвис орудовал топориком в кроне, правда, поначалу никак не мог срубить гроздь или хотя бы отдельный кокос – не получалось удобно устроиться среди перистых листьев, да и гроздь держалась прочно. Прошло несколько минут, прежде чем вниз полетели первые орехи. Наблюдавшие за Багвисом люди заблаговременно отошли в сторону и слушали Тёрнера, вспоминавшего статью из «Гардиан», в которой якобы сообщалось, что перед приездом Обамы в мумбайском музее Ганди служба безопасности срéзала кокосы – побоялась, что они упадут на голову американскому президенту.

– Ещё в «Гардиан» писали про городок в Папуа – Новой Гвинее, где почти три процента травм местные жители получают именно от свалившихся на них кокосов. Неудивительно! Это ж четырёхкилограммовое ядро, пущенное тебе в голову с высоты пятого этажа!

Тёрнер, довольный рассказанным, рассмеялся. Он, пожалуй, и дальше перечислял бы всё когда-либо прочитанное в «Гардиан» или любой другой газете, но слушателей больше заинтересовала добыча Багвиса – они поторопились её разделить, не дожидаясь, пока филиппинец спустится с пальмы.

Со вчерашнего дня удалось разнообразить кокосовую диету. Помог старик Баньяга, самый пожилой из выживших. Ему было за шестьдесят, и первую неделю он почти не поднимался на ноги. Непонятно, как он вообще уцелел после крушения парома. Баньяга был рыбаком и научил остальных выстругивать простейшую острогу – бить рыбу, застрявшую на отмели в часы послеобеденного отлива. Утренний отлив, начинавшийся до восхода солнца, случался не таким сильным и для рыбалки не годился, к тому же в темноте всё равно разглядеть ничего не удавалось. Старик предупредил, что среди рифовых рыб много ядовитых. Улов новоявленные рыбаки сносили ему на проверку – разочарованно следили, как он порой отбрасывает наиболее мясистые тушки.

С подачи Баньяги выжившие начали собирать морских ежей и морской салат. Ежами пробавлялись исключительно филиппинцы, остальные даже в голод не прельщались выскребенной из них комковатой жижицей, а морским салатом лакомились все без исключения. Достаточно было промыть пластинчатые водоросли, просушить их под солнцем, а затем подкоптить на огне, и они начинали приятно хрустеть на зубах.

– Думаешь, мы долго продержимся? – спросила Клэр.

Дима, вырванный из дрёмы, не сразу нашёлся с ответом. Филиппинское солнце, чистое, будто лишённое обычных фильтров, смягчавших его жар в городе, размаривало даже в тени. Клэр лежала на подстеленном халате, смело выставив себя солнцу и прикрыв лицо белой футболкой «Корон Резорт». Дима сидел рядом, под пологом высоких кустарников.

– Так что? – не снимая с лица футболку, вновь спросила Клэр. – Долго мы продержимся?

– Думаю, не меньше месяца. Потом начнётся истощение. И кокосы не помогут.

– Грустно.

– Знаешь, – оживился Дима, – когда тонет подводная лодка…

– Подводная лодка?

– Ну да. Есть два варианта. Она опустится на такую глубину, что её корпус не выдержит давления и лодку сплющит. Весь экипаж сразу погибнет.

– А второй вариант?

– Лодка застрянет на допустимой глубине. Экипаж затаится, ожидая спасения. Но их не всегда спасают. И есть вероятность, что они будут томиться в тесноте, пока не иссякнет кислород. Медленная смерть. А под конец, когда дышать совсем тяжело, люди сходят с ума. У них начинаются видения, они… Ну, теряют человеческий облик.

– И что?

– Ты бы какой вариант выбрала?

– Сразу расплющиться или мучительно ждать смерти?

Клэр приподнялась на локтях – футболка соскользнула ей на грудь – и посмотрела прямиком на Диму. При свете солнца её глаза казались песочными.

– Я предпочту ждать. И надеяться. До последнего вдоха.

– Знал, что ты так ответишь.

– Да? – Клэр задорно улыбнулась.

– Боишься смерти? – спросил Дима.

– Нет. Просто хочу жить.

– Для кого-то тут нет особой разницы.

– У нас лучше, чем на подлодке. – Клэр легла спиной к солнцу.

– Да. Воздуха достаточно. Теперь и питьевая вода появилась.

На днях филиппинцы обнаружили, что возле южной оконечности пляжа, почти напротив кокосовой рощи, вода не такая солёная, как в остальной бухте. Наверное, каждый из выживших успел пригубить её, прежде чем признал верность сделанного открытия. Старик Баньяга предположил, что в этом месте в бухту выходит подземная река. Самоедов указал, что здесь же намечено заглубление пляжа, на север и юг расходившегося приметным подъёмом. Филиппинцы принялись раскапывать песок. Затем перешли к заградительной растительности, расчистили в ней проход и сделали пробные подкопы, однако ничего не нашли. Размыслив, сделали крюк через кокосовую рощу и вновь углубились в заросли напротив предполагаемого выхода подземной реки. Продирались через них, пока не отыскали пересохшее каменистое русло. Возможно, старица наполнялась в сезон дождей. Дальше начинался скальный подъём, но помощник Альварес продолжил поиски и вскоре наткнулся на ручеёк, вытекавший из-под глыбы щербатого туфа.

– Пресная! – прокричал он.

Ликование Альвареса передалось остальным. Находка в самом деле важная. Несмотря на запас кокосовых орехов, напиться вдосталь никому не удавалось – кокосовая вода не могла полностью заменить простую пресную воду, и многих мучила затяжная жажда. Найденный источник вдохновил более внимательно обследовать заросли; в них, помимо главной тропы, выводившей к сигнальному костровищу, пролегло с десяток тупиковых стёжек. Тем не менее найти выход из бухты к основной части острова исследователям по-прежнему не удавалось. Малые экспедиции неизменно упирались в гущу непроходимого кустарника или скальные уступы, карабкаться на которые не решалась даже Рита.

К удивлению Димы, дочь Самоедова стала едва ли не главным исследователем, каждый день норовила то устроить заплыв вдоль каменистых утёсов, то проскользнуть за выступ с сигнальным костровищем. Именно Рита позавчера привела на берег пса – палевого аскала, которого Дима впервые заметил дремавшим в трюме «Амок Лайта». Пёс уцелел после крушения, выбрался на остров и умудрился отыскать выживших. Его близость одновременно подняла настроение людям и огорчила их. С одной стороны, сама живость пса была в радость любому, кто успевал его погладить или угостить рыбьими объедками. С другой стороны, появление аскала в одиночестве настораживало. Если бы рядом нашлись другие люди или поселение, пёс наверняка привёл бы подмогу или вовсе не пришёл бы в бухту – зачем? Разве что проведать могилу хозяина, капитана Алистера.

Пёс исчезал по своему усмотрению, словно вынужденный отвлекаться на более насущные дела, чем праздное общение с людьми, однако неизменно появлялся вновь. И многие в надежде выбраться из бухты тщились проследить его путь. Помощник Альварес в конце концов признал появление пса хорошим знаком, ведь в тот же день очнулся Майкл. С недавних пор перенесённый в единственную палатку, он выглядел отощавшим и бледным, если не считать загрубевших солнечных ожогов. Майкл сжимал бейсболку, ничего толком не говорил, а в его рассеянном взгляде читалось пугающее безумие.

Следующей новостью стала очередная находка Риты. Дочь Самоедова присвоила маску с трубкой из выловленного рюкзака и плавала за пределы рифа. Именно там она разглядела прибитый течением деревянный ящик. К сожалению, он лежал слишком глубоко – обсыпанный коралловыми обломками, намертво застрял в десятке метров под поверхностью воды. Если кто-то и мог донырнуть до ящика, то поднять его не было никакой надежды. Арендованного Максимом буксира с кабестаном поблизости не оказалось. Никто не сомневался, что ящик выпал с парома, однако даже члены экипажа, среди них – единственный выживший трюмный матрос, Макисиг, не знали, что скрыто под крышкой. Ни надписей, ни этикеток. Только опознавательный номер, ничего не говоривший без соответствующей накладной. Содержимое ящика превратилось в идеального барашка Экзюпери, и каждый воображал то, о чём больше всего тосковал последнюю неделю. Воображение ограничивалось лишь размерами ящика. Ночью Клэр, Лоран и Дима делились предположениями, и Лоран неизменно веселил остальных нелепостью выбора. Его наиболее адекватным барашком, пожалуй, стал бритвенный станок.

Лорана сейчас поблизости не было, и Дима наслаждался уединением с Клэр. Француз, как он сам выразился, «гулял с женщинами», то есть пытался приударить за избранными счастливицами. Позавчера Роуз обругала Лорана до того громко и напористо, что её из списка счастливиц пришлось вычеркнуть. Обхаживать Клэр Лоран отчаялся ещё в детском саду их родного города, с тех пор обходился дружескими признаниями в любви и ежегодными обещаниями жениться на ней в старости.

– Ты как писатель должен знать, чем заканчиваются подобные истории, – промолвила Клэр, вновь повернувшись к солнцу лицом.

– Истории с кораблекрушениями?

– Ну да.

– Как правило, они заканчиваются прибытием спасательного корабля. Герои, примирившись с участью изгнанников, спустя двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней видят, как к их острову приближается английский баркас с треугольным парусом.

– Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней… – задумчиво повторила Клэр. – Долгий срок.

– Это в лучшем случае.

– А в худшем?

– В худшем герои осознаю́т, что давно погибли. Утонули. Даже не успели сбросить тяжёлые сапоги. И висят себе на спасательном поясе в конце галечной косы, возле разбитых ящиков из-под апельсинов и жестянок, а северо-западный ветер прибивает к ним водоросли.

– Опять спросишь, какой я выберу вариант?

– Нет, – Дима мягко усмехнулся. – Тут ответ очевиден.

– Ну да. Очевиден.

Клэр встала, чтобы искупаться и смыть маслянистость долгого загара. Белый песок, успевший обсыпать её кожу, заструился вниз, а в сторону бросилась дюжина крохотных, почти прозрачных крабиков. Они до того стремительно улепётывали от неожиданно восставшего человека, что казались песочными водомерками.

– Пойдёшь? – позвала Клэр.

– Нет. Я ещё посижу.

Диме нравилось, что Клэр любой отказ слышит с первого раза, не пытаясь вникнуть, отказали ей искренне или под влиянием неуместной стеснительности. Нет так нет. Каждый волен жить как ему удобно. Когда их спасут, Клэр, наверное, за пару дней, если не быстрее, забудет Диму. И не потому, что Дима ей не нравился. Она забудет любого, кто уйдёт в прошлое. Зачем оглядываться, когда впереди столько интересного?

Дима прикинул, как бы Макс отнёсся к француженке. Решил, что Шустову-младшему Клэр была бы не по зубам. Они слишком разные. К тому же у него есть Аня. Дима рассмеялся ревнивости собственных мыслей, не зная в точности, кого и к кому тут ревновать. Подумал, что «не по зубам» – выражение из лексикона Лорана, хотя и не был уверен, что во французском языке есть подобная идиома.

Дима, прищурившись от разоблачённого в небе солнца, следил за купавшейся у прибоя Клэр, затем взялся камнем прочерчивать на своей новенькой трости зарубки прожитых после кораблекрушения одиннадцати дней. Сломал две неудачно выбранные палки, а вчера Рита принесла ему эту – крепкую и прямую. Должна прослужить дольше.

– Одна зарубка на каждый день. Седьмая, воскресная, подлиннее. – прошептал Дима. Вздохнул, прежде чем с грустью добавить: – «Зарубки, обозначавшие первое число каждого месяца, я делал ещё длиннее. Таким образом я вёл мой календарь, отмечая дни, недели, месяцы и годы».

– Месяцы и годы, – эхом пронеслось в шелесте накатившего ветра.

Со стороны кокосовой рощи донеслись голоса. Говорили на английском, однако на расстоянии неразборчиво. Голоса не стихали, и Дима подал знак Клэр. Вместе они отправились посмотреть, что там случилось. Оказалось, что Самоедов в привычном сопровождении жены, проныры Багвиса и Адриана, которого Лоран прозвал блевуном, взялись обойти выживших и собрать у них вещи, выловленные из бухты. Михаил Аркадьевич заручился поддержкой Альвареса и заявлял каждому, что вещи с парома принадлежат судовладельцам «Амок Лайта» или тем, кто оплатил их перевозку, а сейчас ответственным за сохранность груза считался старший из уцелевших членов экипажа, то есть помощник капитана по хозяйственной части Рамон Карлос Печа Альварес. Официальность заявления принуждала многих безропотно расстаться с уловом, но находились и те, кто поначалу сопротивлялся. Михаил Аркадьевич терпеливо объяснял, что Альварес поступает так для общего блага, а вещи будут использованы для «наилучшей выгоды всей группы выживших». Альварес многозначительно кивал и ухмылялся казённой улыбкой, наслаждаясь силой собственного авторитета. Самоедов подчёркнуто играл роль глашатая. За ним со стороны наблюдал Тёрнер.

– Халаты тоже возвращать? – спросила Клэр.

– Нет, если он у вас один, – приветливо ответил Самоедов. – Одна футболка, одно полотенце, один халат. Остальное – в общее хранение.

Местом под общее хранение была выбрана травянистая проплешина за пригорком – там, где стояла палатка Майкла и где Михаил Аркадьевич изначально планировал разместить пальмовые шалаши. Как бы ни сопротивлялся Тёрнер, Самоедов в итоге поставил укрытие, хоть и предназначалось оно для мешков с пакетиками кофе «Грейт тейст» и с пакетиками растворимого напитка «Танг», катушки капроновой верёвки, ПВХ-баннера, запаса футболок и прочего барахла.

Покончив со сбором найденных вещей и назвав травянистую проплешину лагерем, Самоедов выступил с речью. Попросил и впредь приносить ему всё, что удастся выловить в море, не ругаться по пустякам и помогать тем, кто нуждался в помощи. Михаил Аркадьевич наговорил кучу банальностей, но Дима почувствовал, что ему стало спокойнее. Далее последовал утомительный пересчёт пакетиков с кофе и растворимым напитком, после чего Самоедов, для видимости согласовав решение с Альваресом, объявил, что выжившие будут получать по одному пакетику каждые три дня. Кружка была одна на весь лагерь, и людям предстояло разбиться на две группы по десять человек и одну группу в одиннадцать человек.

– Кружка останется в вашем распоряжении примерно час. Разведите напиток, насладитесь его вкусом и передайте кружку следующему в очереди.

Дима, Клэр и Лоран попали в первую группу. Получив зелёные пакетики «Танг», они вернулись к северной оконечности пляжа, где жили в последние дни. Филиппинцы боялись приближаться к могиле капитана Альвареса и наведывались туда редко. Диме и французам нравилось уединение, близость к кургану их не смущала.

– «Для поддержания водного баланса наших тел нужно выпивать не меньше восьми стаканов воды каждый день. – Лоран зачитал рекламный текст с пакетика, и его слова в островной глуши звучали музыкой. – „Танг“ вам поможет. С „Тангом“ вода становится вкусной. Каждый стакан позволит вашему ребёнку получить сто процентов суточной нормы витамина С».

– Прекрасно, – кивнула Клэр.

Лоран уговорил Диму и Клэр отложить тангопитие до темноты, обещал к тому времени раздобыть рыбную закуску. До вечера они провалялись в беспокойной дрёме. Сонливость с каждым днём усиливалась. Пройдёт ещё неделя или дней десять, прежде чем выжившие совсем ослабнут. Непонятно, кто тогда займётся сбором кокосов и обследованием бухты. В туманных сновидениях Дима попеременно видел университет, спальню родителей и жёлтую комнату «Изиды». Проснувшись незадолго до заката, обнаружил, что Лоран ушёл. Будить Клэр Дима не стал. В отрешении следил, как берег погружается в краткие тропические сумерки.

Небо долго оставалось пастельно-голубым и умиротворяюще просторным, по нему неспешно скользили полнотелые облака, а вот гористый подъём резко потемнел, слился в монолитную тёмнозелёную волну, гигантским гребнем вздыбившуюся над бухтой. В ней не удавалось разобрать ни силуэта кустов, ни абриса каменистых выступов – глухая бугристая завеса. Только на вершине прорисовывались очертания одиноких деревьев. Прошло с полчаса, и небо потускнело, утратило сумеречное очарование. Облака стали плоскими и серыми, скалы над бухтой почернели. Когда же прозрели звёзды и опрокинутый серп старой луны, небо окончательно выровнялось, а гористые накаты прояснились. Серебристый свет ночи выхватил отдельные верхушки и стрелки длинных ветвей – в их причудливом переплетении скалы предстали исполином, вроде сказочной лисы с мягкой шерстью и заострёнными ушами. Бухта почила под её нерушимой защитой.

Дима успел вновь задремать. Его разбудил Лоран. Раздобыть рыбу француз не сумел, но вернулся с кружкой, и переносить ночное тангопитие никто не захотел. Втроём с Клэр они отправились вниз по пляжу. Перешёптываясь, смотрели на лунные блики в тихой воде и огибали белые куколки закутавшихся в халаты людей. Костёр в лагере давно потух. Тревожить Самоедова, Альвареса или Тёрнера с просьбой вручить им зажигалку Лоран не решился, поэтому предложил отправиться к сигнальному костровищу – там в обложенной камнями ямке всегда поддерживались угли, чтобы вахтенный при необходимости подпалил сухие пальмовые листья.

Долго провозились возле гермомешка с водой. Наполненный до отказа, он был слишком тяжёлым, чтобы тащить его на скальный выступ. В итоге наполнили кружку и несколько валявшихся неподалёку скорлупок. Подумав, захватили и парочку непочатых кокосов. Предвкушая ночное пиршество, заторопились к тропе.

Углубившись в чащу, Лоран принялся нараспев повторять:

– «Танг» вам поможет!

Клэр, смеясь, подпевала. Пляж остался позади, и можно было не опасаться, что их голоса кого-то разбудят, но Лоран вскоре смолк. Из темноты зарослей им навстречу вышел Самоедов.

Появления Михаила Аркадьевича никто не ожидал. В неловкой тишине Лоран поздоровался и обернулся к Диме, ожидая, что он заговорит с соотечественником.

– Не спится? – спросил Самоедов.

В его голосе прозвучала тревожность, да и в целом Михаил Аркадьевич выглядел озабоченно.

– Что-нибудь случилось? – по-русски спросил Дима.

– Случилось? Нет… Вроде бы нет.

Дима не потребовал объяснений. Мало ли чем тут занимался отец Риты. Он мог просто отходить в кусты, хотя место выбрал странное. Казалось, ещё мгновение, и путники разойдутся, но Самоедов, словно извиняясь, сказал:

– Решил проверить, как там Адриан. Сейчас его вахта.

– И как? – неуверенно спросил Дима и вышел из-за спин Клэр и Лорана, постарался в лунном свете лучше разглядеть лицо Михаила Аркадьевича.

– Уснул, паршивец. А нам… Сам понимаешь, нельзя упустить корабль. И во́т что… Вы осторожнее. Здесь по ночам кто-то ходит. И мне это не нравится.

– Ну, мы тоже ходим и…

– Вы не таитесь. Вас, наверное, на весь пляж слышно. А тот, про кого я говорю, таится. Я пробовал за ним проследить. Он каждый раз растворяется.

– Надо на пляже посмотреть, кого не хватает.

– Да. Идея хорошая, – оживился Самоедов. – Наверное, я так и поступлю. Но не сейчас. Понимаешь, не хочется пугать людей. Мало ли что мне привиделось.

Дима обещал Михаилу Аркадьевичу поглядывать по сторонам. Пожелав друг другу спокойной ночи, они распрощались.

Рассказ о таинственном незнакомце Лорана не испугал. Француз больше не пел, но теперь изредка принимался завывать страшными голосами и хватать исподтишка Клэр. В ответ ему неизменно раздавался смех. Диму разговор с Самоедовым насторожил, однако портить тангопитие он не стал. Да и Михаил Аркадьевич прав: мало ли что ему привиделось.

Друзья обнаружили, что Адриан, минутами ранее разбуженный Самоедовым, умудрился опять заснуть. Клэр отговорила Лорана разыгрывать филиппинца и потрясла бедолагу за плечо. Раздув угли в малом костре, друзья уселись кипятить первую порцию воды. Костёр был устроен так, чтобы не ослеплять дозорного, не мешать ему всматриваться в море, и Лоран подбросил дров.

«Танг» оказался дешёвым химическим напитком, но здесь он втекал в горло мягчайшим нектаром. Одного пакетика хватало на две кружки, и тангопитие затянулось на несколько часов. Друзья угостили растревоженного собственной безответственностью Адриана – отходить от обзорной кромки он отказался, но кружку принял с благодарностью. До поздней ночи Клэр с Лораном наперебой шутили о шастающем по бухте призраке капитана Алистера, обменивались очередными догадками о содержимом деревянного ящика. Затихали, вспомнив кого-то из пропавших друзей – на пароме они плыли группой из пяти человек, – но затем неизменно отмахивались от грустных мыслей и вновь принимались веселиться.

Дима в разговоре участия почти не принимал. Клэр с Лораном, забывая о нём, часто переходили на французский. Дима не возражал. Ему было достаточно слышать их жизнерадостные голоса. Ночь прошла в удовольствие. Спать легли тут же, возле сигнального костровища, а наутро, спустившись в лагерь, Дима узнал, что тревожность Самоедова была небезосновательной. Пропал Мануэль – филиппинец, которого спасла Рита. Последний из тридцати одного выжившего. Он и раньше держался особняком, ни с кем не общался, а тут сбежал, прихватив катушку капроновой верёвки.

Побег Мануэля многих озадачил. Немало вопросов вызвало и то, как ему вообще удалось покинуть пределы бухты, если только он не решился на дальний заплыв и не утонул где-нибудь поблизости, расшибленный прибойной волной. Возможная гибель Мануэля расстроила выживших меньше, чем пропажа капроновой верёвки. Самоедов, посоветовавшись с Альваресом, объявил, что в лагере теперь будут дежурить дозорные, а лагерный костёр станут поддерживать, как и малый костёр на скальном выступе.

– Если Мануэль вернётся, – добавил Михаил Аркадьевич, – сообщите Альваресу или мне. Никто не знает, чего ждать от такого человека.

Дима долго сидел возле могилы, смотрел на придавившие капитана Алистера камни. Представлял, как под ними, в глубине песка, разлагается изувеченное тело. Могила ясно указывала на участь тех, кто пятнадцать дней назад пропал в море. Из ста сорока двух пассажиров и двадцати девяти членов экипажа в бухту Спасения живыми выбросило лишь тридцать одного человека. Маюми сопровождала в Корон пятерых туристов – их поглотили клубы чёрного дыма. Мактангол плыл с женой и двумя детьми – они пропали в море. Музыканты Киану и Мигель лишились четырёх участников группы. Девочка Малайя осталась без родителей и тёти; теперь о ней заботился старик Баньяга, тётя Малайи была его давней знакомой. Тала Биналай потеряла трёхлетнюю дочку, а Маурисио и Кэй Биналай, соответственно, – племянницу. Клэр и Лоран в огне оставили троих друзей, приехавших с ними из Франции. Скорбный перечень утрат. Никто не чувствовал себя особенным в своей боли, здесь каждый был равен другому – мог оплакать если не погибших на пароме близких, то тех, кто остался в другом, обычном мире: готовил завтрак на электрической плите, принимал душ перед рабочим днём.

– Думаешь, есть причина? – спросила сидевшая рядом Клэр.

– Причина?

– Почему мы здесь, на острове.

– Крушение парома, – невесело отозвался загоравший на песке Лоран.

– Я о другом. О более глубокой, об истинной причине.

Риторический вопрос. Клэр удивилась бы, узнав, что Дима чуть ли не единственный из выживших способен на него ответить, только делать этого не собирается. По меньшей мере, не сейчас.

Сухой сезон окреп, принеся в бухту Спасения летний филиппинский жар. Северо-западные ветры сменились порывами юго-западных муссонов – слишком слабыми, чтобы по-настоящему тревожить море, и оно стыло рябым простором. На песчаных отмелях подрагивали шафрановые переплетения солнечных сетей. Воздух напитывался утомительным маревом: по вечерам отчасти свежел, давая людям передышку, а с рассветом неизменно окунал всех в пряное дыхание зноя.

Дима откинулся на спину. Лежал на утреннем солнцепёке и чувствовал, как, пульсируя и покалывая, затекает неудобно подложенная под голову рука. Закрыл глаза, и перед ним единым потоком закружились мириады песчинок, сливавшихся в колыхание мягкого упругого полотна. Диму затягивали зыбучие пески дрёмы. С каждым днём вялость одолевала всё больше. Из-за неё Дима не присоединился к первой экспедиции.

Дочь Самоедова отыскала путь, по которому ранее сбежал Мануэль. Пробившись через кусты выше сигнального костровища, она петляла по уступам, пока не упёрлась в отвесную скалу. Скала вздымалась неодолимой стеной, однако её вершину венчали несколько косматых деревьев, пустивших вниз длинные плети корней. Рита вскарабкалась по ним и обнаружила наверху просторный карниз. От карниза открылся прямой путь к последней преграде – эоловому останцу. Словно наспех слепленный из цементных пластин, он напоминал луковицу с тонкими слоями. Один слой, обвалившись, обнажал другой, из-под него выглядывал третий. Местами останец просматривался вглубь на десяток подобных слоёв – его поверхность была изрезана множеством складок, в которых гнездились кусты и низкорослые деревца. В итоге образовалась естественная каменная лестница, то пологая, то отвесная, а то и нависавшая над лежавшим внизу карнизом.

Поднявшись по «лестнице», Рита убедилась, что дальше видимых преград нет, и поторопилась вернуться в лагерь, сообщила остальным о сделанном открытии. К утру следующего дня Самоедов и Альварес организовали первую разведывательную экспедицию, правда, сами к ней не присоединились: отобрали добровольцев и наказали им искать любые признаки цивилизации. Исследователей провожали до смешного торжественно. Лоран попросил Клэр купить пачку чипсов, если ей встретится магазин. Смеялся над глупостью своей просьбы, однако напоследок добавил, что с радостью примет снэк-бокс из «Макдоналдса», даже если картошка фри и стрипсы на обратном пути остынут. Филиппинцы выискивали обрывки листков и наспех корябали номера телефонов, по которым следовало позвонить. Слёзно молили разузнать об участи других пассажиров парома. Проводы затягивались, и Альваресу пришлось подгонять исследователей.

Когда они ушли, оживление в бухте не прекратилось. Все прощались с временным пристанищем. Многие с показным небрежением сбрасывали в общую кучу халаты и футболки, отказывались, как бы их ни уговаривал старик Баньяга, заниматься рыбалкой и в нетерпении расхаживали по пляжу, будто из-за ближайшего мыса в любой момент мог выглянуть борт посланного им на выручку катера. О благоустройстве лагеря никто не хотел и слушать – Самоедов и Альварес утратили власть над людьми. Михаил Аркадьевич с женой в итоге отправились к сигнальному костровищу нести оставленную другими вахту.

К обеду оживление стихло. Выжившие рассредоточились по пляжу и упрямо смотрели в море, но больше не обменивались поздравлениями. К вечеру, вымотанные слишком уж яркой вспышкой надежды, начали украдкой собирать поспешно выброшенные халаты. На море они поглядывали без прежнего воодушевления, а к закату собрались у сигнального костровища.

Первая экспедиция возвратилась к обеду следующего дня. Выйдя к костровищу, они уселись напротив группы встречавших и долго не решались заговорить. Возможно, предпочли бы для начала отдохнуть, однако Михаил Аркадьевич заставил их рассказать об увиденном.

Выяснилось, что первая экспедиция без труда прошла по тропинке, намеченной дочерью Самоедова, и выбралась на пограничную гряду, отре́завшую бухту Спасения от прочего острова. Гряда, в сущности, была оконечностью юго-восточного отрога, приставленного к единому островному хребту. Одна из столовых вершин хребта вздымалась километрах в восьми на северо-западе. Впереди лежал гористый склон, поросший тёмно-зелёной растительностью, до того густой, что в её переплетении не удавалось рассмотреть ни прогалин, ни речного русла. Габриэль подметил, что низкие облака на северо-востоке подсвечены зеленоватыми бликами – отражённым от мелководья солнечным светом. Идти туда не было смысла, путники вновь уткнулись бы в морской берег, и они пошли на юго-запад, обходя заросшие лощины и предпочитая двигаться по низинным выступам мелких отрогов.

За экспедицией увязался пёс Стинки. Кличку ему дал Тёрнер. Мактангол понадеялся, что пёс выведет всех к какому-нибудь поселению, однако вскоре Стинки исчез, и проследить за ним никто не успел.

Шли тихо, без лишних разговоров. Опасались встретить беглеца Мануэля. Всем запомнились слова Самоедова: никто не знает, чего ждать от такого человека. Искали подходы к основному отрогу, но неизменно упирались в скальную стену или затянутый подлеском вулканический курумник – нагромождение базальтовых валунов. Пройдя несколько километров вдоль южного берега и не обнаружив следов цивилизации, повернули на север – там накаты главного отрога измельчали и одолеть их было значительно проще.

Перевалив холм, экспедиция добралась до зловонной долины, которую дочь Самоедова назвала Гиблой. Долина началась разливом выходившей из неё реки и была отдана мангровому лесу.

Путники, едва ступив на его порог, увязли в топком иле, но настойчиво шли вперёд, надеялись продвинуться вдоль русла к столовой вершине. Под ногами булькала красноватая жижа. Потревоженная, она испускала гнилостное зловоние. Стоячие озёрца кишели москитами, они беззвучным облаком опускались на людей и заставляли их истово хлестать себя стеблями сорванной травы.

Чем выше поднимались путники, тем сложнее давался каждый новый шаг. Они перепачкались и выдохлись, вынужденные перебираться через туго сплетённую сеть мангровых корней. От влажного воздуха и общей затхлости кружилась голова. Кожистые, покрытые соляным налётом листья мангров липли к телу, с ветвей падали чёрные пиявки. Птицы брезговали пологом Гиблой долины, их не прельщало даже обилие крупных насекомых. Единственными звуками, наполнявшими округу, стали чавканье ила и шлепки по искусанной москитами коже.

Первой, доведённая до слёз, не выдержала Клэр. Нащупав за ухом очередной бугорок присосавшейся пиявки, она заявила, что возвращается к берегу. Следом сдались Габриэль и Маурисио. Наконец Мактангол признал, что подняться по болотистой реке к столовой вершине невозможно. Проще уж напрямую карабкаться по скалам южного отрога. Мактангол стоял на месте, всматривался в завесу узловатых корней – они свешивались из не успевших опасть плодов и деревянистыми щупальцами утыкались глубоко в ил, – затем побрёл обратно.

Вернувшись к устью реки, экспедиция попыталась пройти вдоль берега на север, но там уткнулась в простиравшийся на добрые три-четыре километра гребенчатый откос, целиком заваленный базальтовыми глыбами. Маурисио заявил Мактанголу, что лучше повеситься на ближайшем суку, чем продолжать путь по скользким камням. Участники экспедиции его поддержали, и только Рита задорно перебиралась с одной глыбы на другую – выискивала проходы между зубцами гигантской гребёнки. Её живость никого не впечатлила, ведь дочь Самоедова единственная отказалась продираться по руслу Гиблой реки, будто наперёд знала ошибочность выбранного направления.

Путники повернули назад. Перебрались через южные накаты главного отрога и задержались на ночёвку. Пополнили запасы пресной воды – набрали её в захваченный из лагеря гермомешок, однако к ужину раздобыть ничего не сумели. Наутро они едва плелись, выискивая проторённую тропку от бухты Спасения и с трудом находя собственные следы. К сигнальному костровищу спустились грязные, со слипшимися от ила волосами. Ответив на докучные вопросы Самоедова и Тёрнера, ломанулись к пляжу – отмокать в морской воде и пить подготовленные для них кокосы.

Выжившие хотели в бытовой суете отвлечься от несчастий. Самоедов и Альварес только успевали распределять задания. Им удалось нарастить пальмовый навес над общим хранением в лагере, расширить тропу к скальному выступу, расчистить сам выступ от нависавших над ним кустов и, чему особенно радовался Михаил Аркадьевич, вдвое увеличить сигнальное костровище – когда оно полыхнёт, огонь взовьётся метров на шесть.

Желающих участвовать во второй экспедиции оказалось мало. В её успех никто не верил, а вновь блуждать по мангровому лесу не согласился бы даже исполнительный Габриэль. В итоге Самоедов отрядил в путь Багвиса и Маурисио, а Тёрнер – преданного ему Мактангола и свою филиппинскую жену Диану. Участие Риты не обсуждалось, все понимали, что ни мать, ни отец не удержат её в бухте Спасения. Состав экспедиции ограничился бы пятью участниками, но к ней присоединился Лоран. Француза соблазнила возможность сопровождать Диану – вдали от американца и в тягостной обстановке, где филиппинке «потребуется его мужская поддержка». К Лорану присоединилась Клэр, а вслед за ней на разведку вызвался идти и Дима.

К организации второй экспедиции Самоедов подошёл более основательно. Вчера весь улов скормил её будущим участникам. Старик Баньяга заготовил им впрок дюжину вяленых рыбёшек. Филиппинцы намесили кашицу из кокосовой мякоти и внутренностей морских ежей – залили её во фляги из кокосовых скорлупок. Кроме того, второй экспедиции Михаил Аркадьевич выдал две дюжины пакетиков кофе «Грейт тейст» и доверил им единственную кружку. Путники рассчитывали отправиться сегодня утром, однако на рассвете выяснилось, что Адриан забыл с вечера наполнить гермомешок пресной водой. Выход отложили почти на час, и Дима с французами уединились у могилы капитана Алистера. Там и задремали, пока их не разбудил Самоедов.

– Любопытно, – глядя на курган, промолвил Михаил Аркадьевич. – Можно сказать, нам повезло.

– О чём вы?

– Мы наблюдаем за тем, как тысячи лет назад в дикости зародилось земледелие.

– Не понимаю.

– Могила. Помнишь, в неё положили кокос? Древние поступали так же. Старались задобрить мертвеца, давали ему в путь драгоценные плоды.

Дима с Михаилом Аркадьевичем говорили по-русски, и Клэр, сидевшая рядом, выглядела озадаченной.

– И они прорастали, – продолжал Самоедов. – Появление плодовых деревьев на могиле древний человек объяснял могуществом загробного мира, а потом сообразил, что дело в удобренной и вспаханной земле.

– Удобренной мертвецами?

– В том числе. А главное, за могилами следили. Очищали их от сорняков, отпугивали от них диких зверей. Идеальные садовые условия. Постепенно человек догадался вспахивать землю и ухаживать за ней без всяких погребений, хотя долгие века продолжал окроплять её кровью – в память о силе загробного мира.

– Получается, невежество и суеверия иногда помогают, – заключил Дима.

– Получается, что так…

Самоедов задумался. Прошло несколько минут, прежде чем он улыбнулся собственным мыслям и вспомнил о Диме.

– Вам пора. Экспедиция начинается. А этот… Лоран точно пойдёт?

– Да.

– Хорошо. Знаешь, афиняне содержали в городе парочку-другую распутных людей. Закрывали глаза на их распутство и даже потакали ему. Считали, что это удобно. Как думаешь, почему?

– Чтобы… грех распутников оттенял их благочестие? – удивлённый вопросом, выдавил Дима.

– Не совсем. Когда приходили засуха, или эпидемия, или какоенибудь ещё бедствие, под рукой всегда находился тот, кого можно без сожалений принести в жертву богам. Распутники буквально становились козлами отпущения.

Дима, не сдержавшись, хохотнул, до того неуместно прозвучали слова Михаила Аркадьевича. Едва экспедиция покинула лагерь, он пересказал французам слова Самоедова, и они привели Клэр в восторг.

– Волшебно! – смеялась француженка. – Малыш Лоран превратился в развратного козла. Ну хоть убережёт нас от чумы.

Лоран на слова Самоедова внимания не обратил, только спросил: «Значит, на могиле капитана прорастёт кокосовая пальма?» – чем вызвал новый приступ смеха у друзей.

Провожать вторую экспедицию никто не вышел.

Низкорослые узловатые деревья крепко сидели на скальном карнизе, и взобраться по их корням не составило труда. Так же легко Дима преодолел ступени останца. Изначально готовился помогать Клэр, но пока сам напрашивался на её помощь – француженка придерживала трость, когда Диме требовалось освободить руки.

Надеясь отыскать подъём на столовую вершину, исследователи на этот раз отправились прямиком на север. В сущности, они шли параллельно Гиблой долине, расстилавшейся по другую сторону отрога. От него к восточному берегу отходило несколько радиальных гребней, и за кратким спуском неизменно следовал утомительный подъём, однако, памятуя ужасы мангрового леса, никто не жаловался. Рита убегала от экспедиции, появлялась вновь то сзади, то сбоку, а то и вовсе поджидала путников на каменистой прогалине впереди. С такой же независимостью передвигался пёс Стинки; он настиг вторую экспедицию в конце первого часа и теперь её сопровождал.

Мактангол топором помечал тропу – каждые двадцать-тридцать шагов делал зарубки, поочерёдно выбирая дерево то слева, то справа. Ещё недавно обычный администратор круглосуточного 7-Eleven, он уподобился первопроходцам времён конкисты, даром что был филиппинцем, точнее индиос. Так местные испанцы нарекли аборигенов, а уж филиппинцами называли исключительно самих себя. Аборигены в свою очередь предпочитали называться каюмангами, то есть «коричневыми». Дима рассказал об этом Клэр и добавил, что испанцам на Филиппинах в колониальные времена было запрещено заниматься физическим трудом.

– Почему? – удивилась Клэр.

– Чтобы не подрывать престиж Испании. В худшем случае они устраивались сборщиками налогов. Что угодно, главное, не перетруждаться.

– Хорошо, что среди нас нет испанцев, – усмехнулась Клэр.

Одолев очередной гребень, исследователи вышли к травянистому изволоку. Их встретила довольная Рита. Она держала на вытянутой ладони мшистый камень, словно подзывала остальных оценить его красоту.

– Невероятно… – подойдя, выдохнули Багвис и Маурисио.

В руках у Риты лежал не камень, а спелый плод манго. Окраина изволока заросла невысокими красноватыми деревцами. В их перистых кронах на длинных, до полуметра, шнурах свисали крупные плоды. Манговая роща оказалась препятствием пострашнее любых завалов. Путники застряли в ней часа на два. Мазались липким соком, смеялись, перекидывались косточками. Вели себя как дети, дорвавшиеся до родительского тайника с конфетами. Объевшись, падали на землю отдохнуть и напоминали остальным об участи Адриана, однако вскоре, восстановив дыхание, хватались за очередной плод. Даже Стинки, ко всеобщему смеху, не отказался от манго и с жадностью слизывал его мякоть с рук Дианы.

Лоран распушил хвост и выплясывал перед молодой филиппинкой. Ухаживал за ней, поднося наиболее зрелые плоды, рассказывал о своей вилле в Кост Шод, откуда открывался прекрасный вид на родной для Лорана и Клэр городок Ла-Сен-сюр-Мер. Говорил, что из гостевой комнаты видны острова Два Брата и суетящиеся там поутру рыбацкие лодки. Едва ли Диану впечатляли его слова, но Лоран не унимался и только успевал отмахиваться от Клэр, напоминавшей другу, что вилла не его, а родителей и вообще-то арендованная, а в гостевой комнате у них пахнет канализацией.

Пиршество сменилось сном, которому не противились ни хмурый Мактангол, ни подвижная Рита. После сна Клэр прогулялась по роще и обнаружила, что деревья растут подозрительно ровными рядами. Подозвав Диму, указала ему на это.

– Думаешь, их тут посадили? – с сомнением спросил он.

– И где хозяин? Где плетень? Почему никто не стреляет в нас солью?

– Ну, роща может быть старой. Хозяин уехал или помер. Глядишь, ещё чуть-чуть, и мы найдём старые поля риса, овса и ржи. А там найдутся и одичавшие свиньи с курицами. Вот тогда заживём по-настоящему.

– Я бы предпочла заряд соли, – с погрустневшей улыбкой вздохнула Клэр.

– И злого старика-садовода?

– О да! Я готова сделать ему массаж пяток.

– Что?

– Да. Целый час массировать его старые растрескавшиеся пятки. И ногти ему подпилить. И повыщипывать волосы из ушей.

– Меня сейчас вырвет.

– Что угодно! Только бы добраться до интернета и написать родным.

Из манговой рощи путники выходили в приподнятом настроении, однако напоследок заметили, что два дальних дерева обобраны. На земле под ними валялись обветренные косточки.

– Мануэль, – догадался Дима.

– Как думаешь, почему он сбежал? – на ходу спросила Клэр.

– Чтобы не слушать, как ты рассказываешь про пятки стариков.

– Нет, я серьёзно.

– Крыша потекла, – предположил Дима. – Как у Майкла.

Вторая экспедиция приблизилась к изножью столовой вершины, и выяснилось, что перед ней лежит вершина пониже – сейчас к ней открылся прямой путь по скальной гряде, и Мактангол повёл всех прямиком на запад. Ничто здесь не напоминало об ужасах Гиблой долины: ни москитов, ни пиявок, ни лопающихся болотных пузырей. В островной чаще, словно в ботаническом саду, смешались сладкие и пресные запахи с отдушкой нежной горечи. Одни деревья зацветали, другие плодоносили, а третьи стояли по-осеннему оголённые и невзрачные. В переплетении густой растительности не всегда удавалось проследить, кому принадлежат те или иные ветви. В одном пучке порой одновременно встречались грубые листья с режущей кромкой и мягкие листья вроде пальмовых – толстые и плотные, будто лакированные. В разливы зелени вплетались накаты охряных и амарантовых оттенков. Взгляд, непривычный к подобной пестроте, терялся. Не верилось, что две недели назад он повсюду встречал пыльно-серые и чёрные полосы города.

Поднявшись по сыпучим уступам краснозёма, путники вышли на малую вершину хребта, которую назвали Малым плато. Деревья на краю вершины стояли в юбках из распушённых листьев монстеры и напоминали раскорячившихся танцовщиц с иссушенным многоруким телом. Само плато покрывали низкорослые пальмы и разрозненные рощицы, но земля под ними, перемешанная с галькой, оставалась свободной от подлеска, лишь изредка выпускала к солнцу чахлые папоротники и отдельные цветки. Обзор отсюда открывался скупой, но хорошо просматривалась Восточная стена острова, её редкие утёсы и ложбины, под которыми белели узкие полосы пляжей. От пляжей море уходило пятнистое. Первыми шли зелёные, затем коричневые пятна, цветом обязанные разросшимся в них водорослям. Дальше начинался пегий коралловый лабиринт с просторными, будто подсвеченными изнутри бирюзовыми отмелями и обнажёнными выступами рифов. Накат волн разбивался о рифы белой пеной, по её завиткам можно было точно определить границы природного мола, а за ним простиралась пересечённая тёмносиняя равнина моря. Ни судов, ни берега, ни даже мелких островков Дима не разглядел.

Шустрый Багвис и неугомонная Рита разведали подъём на столовую вершину и позвали остальных. Склон, соединявший вершины, рассекали несколько заросших кулуаров. По кромке одного из них экспедиция и двинулась наверх, надеясь в ближайший час заглянуть на северную часть острова. Тяжелее всего приходилось Мактанголу, тащившему общий запас воды. Остальные ограничились более скромной ношей из остатков провизии. Стинки, суетившийся поблизости, вовсе шёл налегке, чем неизменно вызывал шутливую зависть у Димы и Лорана.

– Собираешь материал? – спросила Клэр и протянула Диме руку, чтобы он опёрся на неё, перескакивая очередную расселину.

– Собираю. – Дима демонстративно проигнорировал руку француженки и чуть не поскользнулся на поехавших под его ногами камнях.

– Удобно, наверное. Что бы ни случилось, ты можешь спрятаться. Сказать себе, что это случилось не с тобой, а с твоим героем.

– Удобно.

– И скучно.

– Почему?

– Ну, вокруг тебя не скалы, птицы и небо, а текст. Набор символов. Ты выбираешь наиболее удачные строки, переписываешь себе целые абзацы событий. Но разве это жизнь?

Дима не стал спорить. Идти, балансируя на кромке кулуара, и без того было утомительно.

– А меня сделаешь героем своей книги? – Клэр задорно улыбнулась.

«Зависит от тебя». «Посмотрим». «Из тебя выйдет отличный герой». «Почему бы и нет?» Дима не знал, какой ответ выбрать. Ругал себя за то, что не умеет говорить ёмко и остроумно, как говорили его персонажи.

– Сделаю.

– А каким героем?

«Красивым». «Смелым». «Героем, которого полюбят… который погибнет, но красиво… который запомнится…» Не то. Звучит отвратительно.

– Дикой, – ответил Дима. – Ты у меня получишься дикая.

– Хм… Если дикая, как Риз Уизерспун, то меня устраивает.

– Решено.

– А сделаешь меня гла́вным героем? – Клэр игриво вытянула губы, словно пыталась подкупить Диму обещанием поцелуя.

– Главным героем будет остров.

– Остров! – с обидой покривилась Клэр. – Скукотища. Кто захочет читать об острове? Даже о тропическом. Разве что другие острова. Ну или голая норвежская скала. Нет… Людям нравится читать о людях, остальное – фон, каким бы он ни был чудесным.

– А если мой остров – живое дышащее существо? Громадный исполин допотопных времён? А люди ползают по его телу – такие крохотные и неповоротливые жуки, неспособные понять вселенскую значимость их прибежища.

– Вселенская значимость? Уже лучше. Хотя я предпочла бы что-нибудь попроще. О поцелуях под тропическим небом, о шуме прибоя.

– Будут и поцелуи. Только нужно собрать соответствующий материал.

Клэр рассмеялась, а Дима наконец остался доволен своим ответом.

Вскоре путники выбрались на плато столовой вершины. Оно оказалось не менее полутора километров в диаметре и совершенно плоским, если не считать нескольких пригорков. Центр плато был отдан худосочным стволам палаванской вишни, к приходу гостей едва успевшей переодеться в свежую листву и не в пример другим деревьям позволившей траве густо разрастись под её кронами. Обойдя палаванскую рощу, путники двинулись к возвышавшимся впереди, на северной кромке плато, обломкам базальтового гребня.

На обзорную точку гребня карабкались по очереди, все сразу на нём бы не уместились. Первой наверх, будто юнга на марс фок-мачты, взлетела Рита, напугав остальных порывистостью движений – сразу за гребнем начинался крутой обвал. Дочь Самоедова, поражённая увиденным, замерла. На Димины вопросы не реагировала. Кажется, проторчала бы наверху до темноты, если бы её не согнал Мактангол.

Последними на гребень взобрались Клэр и Дима. Перед ними открылся весь остров. Он был не таким уж большим, а столовая вершина, теперь названная Обзорным плато, располагалась почти в самом центре. До Северной береговой стены – километров пять, до западного мыса – километров семь, а до неразличимой отсюда бухты Спасения – четыре. Остров напоминал эмбрион или, точнее, креветку. Он изогнулся неравномерной дугой, словно скукожился от дувших ему в лицо юго-западных муссонов, и отгородился от них тремя крохотными барьерными островками.

От западной оконечности острова до Обзорного плато шёл единый центральный хребет с десятком массивных отрогов по обе стороны. На юге хребет заметно снижался и распадался на гребёнку менее выраженных отрогов – вдоль одного из них и прошли обе разведывательные экспедиции.

Хребет, в общем протянутый километров на пятнадцать, Дима назвал Креветочным. Чуть погодя Клэр указала на две низинные долины под Обзорным плато. На юге стелилась Гиблая долина, даже с горной высоты выглядевшая малоприятно, а на северо-западе лежала Светлая долина, до того укромная и притягательная, что не верилось в её доступность и девственность. Подобные долины, кажется, по всему миру застроены туристическими домами и давно изжёваны глазами жвачных двуногих. Светлую долину рассекала полноводная Светлая река. Она петляла между лужайками, в верхней трети течения поднималась по сужавшемуся распадку и верховьем терялась в вершинных пещерах Креветочного хребта.

Между треугольником обеих долин и соединявшего их Обзорного плато темнели базальтовые валуны Висельного гребня, где застряла первая экспедиция.

– Висельный гребень? – удивилась Клэр.

– Ты сама рассказывала. Маурисио там хотел «повеситься на ближайшем суку». Вот я и подумал, что такое название подойдёт.

– Нравится чувствовать себя первооткрывателем?

– «Опутаю названиями всё вокруг и приручу это место», – тихо ответил Дима.

Его слова унесло порывами ветра – словно зёрна будущих приключений разбросало по ближним лесам и дальним берегам острова. Дима не сразу сообразил, почему увиденный простор вызвал не только восторг, но и грусть.

– Никого нет, – подсказала ему Клэр.

Француженка была права. Ни домов, ни гаваней, ни причалов. Куда бы ни обращался взор, всюду стыла не оглашённая присутствием человека тишина. А дальше – необозримая, мертвенно-синяя гладь моря. И помощи ждать неоткуда. И небо не бороздят спасательные самолёты.

Обзорное плато оставляло в неизвестности множество укромных уголков острова. На его берегах, под скалами, могли скрываться обжитые туристами бухты, ничто не мешало где-нибудь притулиться рыбацкому селению. Выжившим пассажирам «Амок Лайта» ещё предстояло изучить приютившую их громадину затерянной в волнах суши. Но вид пустующей Светлой долины убеждал Диму, что остров необитаем.

– Идём, – позвала Клэр.

Путники долго спорили, не зная, где заночевать. Скудные запасы пресной воды гнали их обратно, в изножье Малого плато, однако в конце концов они условились переждать ночь здесь, на столовой вершине, чтобы с первыми лучами солнца найти проход в Светлую долину. От прохлады горного ветра экспедиция укрылась на опушке палаванской рощи, и всё же, привыкшие к прибрежному теплу, путники мёрзли. Спали беспокойно, терзаемые ужасом перед безлюдностью острова, а далеко за полночь их разбудила Рита. Дима не сразу понял, что так обеспокоило дочь Самоедова. Когда же она привела его к южной кромке плато, Дима разглядел карминовые отблески в ночных облаках и, опередив остальных, прокричал:

– Сигнальный огонь! Кто-то запалил костровище!

– Неужели спасены? – с надеждой отозвалось несколько голосов.

В час утреннего отлива Клэр переплыла бухту Спасения, выбралась на выступивший из воды риф и застыла, глядя в безбрежность покачивавшегося перед ней моря. Когда-то в летнюю пору она так же стояла на кромке старинного каземата, увенчанного штангой современного маяка. Лоран любил, разогнавшись, нырять с каземата, а Клэр предпочитала просто смотреть вдаль. Под её взором холмы противоположного берега с клубами провансальских крон и черепичными кровлями расступались, обнажая морской горизонт, и Клэр ждала, что однажды отправится из тесного порта Сен-Мандрие навстречу бушующим валам. Отец обещал построить для Клэр яхту – вроде тех, что он проектировал для заказчиков, только лучше, значительно лучше. Обещания он так и не сдержал.

Закрыв глаза и прислушавшись к шелесту волн, Клэр с улыбкой узнала их голос. Представила, что стоит на башне каземата. Развернулась, обошла выкрашенный в цвета французского флага маяк. Переступила через битые бутылки, заветренные объедки и прочий мусор. Прошла по каменному хребту волнолома, затем спустилась на серый галечный пляж, где Лоран любил вечерами рассказывать о полюбившихся ему девушках. Поднялась от пляжа к малой пристани Северин – индустриальной окраине портового полуострова Сен-Мандрие. Здесь, на отшибе, стояло широкое здание, разбитое на коробки отдельных контор. Одна из контор принадлежала Франсуа Байо, отцу Клэр.

Вдохнув глубже, Клэр и сейчас, затерянная в тысячах километров от дома, отчётливо увидела вывеску с перекрещёнными якорями и профилем Каролины Реми, чьи прижизненные издания долгое время хранила бабушка. «Инженерно-конструкторское бюро семьи Байо». Отцу заказывали чертежи парусников, моторных лодок и рыболовных судов. Иногда его просили проследить за уже начатым кораблестроением или ремонтом, провести оценку судна для страховой компании перед покупкой или продажей, и ему приходилось выезжать на верфи, в порты других городов, а потом возвращаться с кипой фотографий и дни напролёт составлять рапорт. Отец любил и такую работу, но предпочитал корпеть над чертежами – вливал в них не ослабевшее с годами упоение художника, забыв о еде, лекарствах и домашних проблемах.

Франсуа окончил академию художеств в Тулоне. Долгие годы скитался по Провансу. Открыл несколько персональных выставок, но признания не добился. Женившись в сорок три, переехал в дом своего отца, Жермена Байо. Согласился помогать ему в бюро, а мечту вслед за Гогеном переселиться на Маркизские острова и приютить на полотнах местных дикарок предал забвению. Впрочем, продолжал писать картины и стал одержим синим цветом. Даже взялся перекрасить ранние работы. Любовь к синему он передал Клэр. Научил дочь распознавать бездну его неповторимых оттенков. И научил ни о чём не жалеть. «Мари? Почему вы плачете?» – «Потому что вы ́ не плачете. Я думаю о них. Господи, я всё вспоминаю».

С четырнадцати лет Клэр ухаживала за мамой – поздние роды подорвали её здоровье – и поддерживала отца в бюро. Училась в лицее Босье и знала, что однажды продолжит семейное дело. В итоге ушла из лицея за два месяца до выпускных экзаменов. Отец тяжело заболел и не мог выполнить взятые заказы. У него ослабло, а затем временно пропало зрение. Им с Клэр приходилось работать вдвоём: Клэр за письменным столом, заваленным разрозненными отчётами, а Франсуа рядышком, полусидя в раскладном кресле. В лицей Клэр не вернулась. Освоилась в бюро, попутно занялась самообразованием – читала книги, журналы, смотрела документальные фильмы. Поначалу справлялась неплохо, даже наняла помощницу, но весной прошлого года отец окончательно отошёл от дел, а к осени стало очевидно, что бюро придётся закрыть. Прежняя жизнь заканчивалась. Но Клэр не грустила. Отпускать тех, кто уходит, её тоже научил отец.

В декабре умерла мама. В дом съехались друзья и родственники, утешали отца, а он с негодованием отмахивался. Говорил, что нет повода грустить.

– Разве вы не знаете, что она прожила хорошую жизнь? Мы были счастливы. И за эти годы успели сказать друг другу всё, что хотели. Она знала, что я её люблю.

Неделей позже отец написал последнюю картину. Из оттенков синего, без малой примеси других цветов. «Здравствуйте. Бернар!» – «Здравствуйте, мадам». – «Вы сделали то, о чём я просила?» – «Да». – «Вы отнесли всё в синюю комнату?» – «Всё… Мадам, нам всем очень жаль». Отец, не снимая полотно с мольберта, оставил его сохнуть, а сам вышел на веранду. Сел в кресло-качалку. Раскачиваясь, всматривался в синие воды моря и плакал. Клэр прежде не видела его слёз. Не решалась спросить, о чём он плачет. А к вечеру отец ушёл навсегда. Клэр осталась одна. В опустевшем доме. Открытая новому миру и новой жизни.

В начале февраля она закрыла стеклянные двери опустевшего бюро и передала ключи новому арендатору. Долго не решалась уйти. Вдыхала солёный воздух. В непогоду морские брызги покрывали пристань, орошали стоянку и долетали до стен бюро. Сейчас, в бухте Спасения, когда очередная волна разбилась о риф, Клэр позволила себе обмануться. Повернув голову и не открывая глаза, увидела соседние конторки – супермаркет, аптеку, фирму, ремонтировавшую парусные корабли, – и проход к ночному клубу местного мафиози. По крайней мере, мафиози его называл отец. Франсуа веселило подобное соседство. Если они с маленькой Клэр засиживались в бюро, она наблюдала, как к клубу стягиваются военные с расположенной неподалёку вертолётной базы. Базу теперь перенесли в Йер, а тогда она неизменно поставляла мафиози новых клиентов. Он нанимал для них мини-автобус, чтобы к утру развозить нагулявшихся солдат по домам и казармам.

Сейчас, как ни странно, больше вспоминались не чертёжный стол, не судна, покачивавшиеся у пристани, не мальчишки, прыгавшие с каземата, а дешёвый запах курицы, которую жарили в соседнем супермаркете. Её аромат поднялся из памяти до того явственно, что Клэр невольно открыла глаза, на краткое мгновение уверовав, что силой мысли перенесла себя домой.

Нет, она по-прежнему была в бухте Спасения. На берегу её ждали Дима, Лоран и игравшая со Стинки девочка Малайя.

Краткое путешествие домой помогло Клэр принять решение.

Вчера на рассвете вторая экспедиция спустилась с Обзорного плато. Путники торопились в лагерь, подбадривали друг друга надеждой вечером вместе сходить в «Макдоналдс», на худой конец в «Джолиби». Вперёд вырвался Лоран, он будто угадывал ароматы чизбургера и веселил Клэр: подпрыгивал, руками закручивал воображаемые усы и, подражая Джеку Монтерею из «Чипа и Дейла», тянул: «Сы-ы-ы-ы-ыр». Багвис и Мактангол не разделяли его веселья и приговаривали, что корабль, привлечённый сигнальным костровищем, заглянет в бухту на час-другой, но едва ли задержится на целые сутки, поджидая остальных выживших, – никто не захочет выбиваться из графика, а потом платить штрафы. Маурисио успокаивал их, уверенный, что его жена Кэй и сестра Тала остановят хоть целый авианосец и не отпустят его, пока Маурисио к ним не присоединится.

Страхи и надежды оказались пустыми. Клэр поняла это, когда выбежала к углям сигнального костра и встретила удручённые взгляды Роуз и Аналин. Не было ни самолёта, ни корабля, ни захудалой моторной лодки. Когда вспыхнул костёр, на вахте стоял Адриан. Точнее, лежал. Филиппинец уснул, едва сменив на скальном выступе Эрнестомладшего, и в слезах корил себя за неосмотрительность. Адриан не знал, кто именно зажёг костёр. В ночной сутолоке разобраться было трудно. Когда стихли радостные крики, Тёрнер и Самоедов провели перекличку, но без толку. Одно они знали наверняка – головню под сухие пальмовые листья бросили нарочно. Перекинуть её из защищённой ямы ветер не мог. Значит, кто-то намеренно уничтожил с таким трудом возведённое костровище. Но кому из выживших придёт в голову лишить всех главной надежды на спасение?

– Мануэль? – осторожно спросила Клэр, когда Роуз рассказала ей о случившемся.

Роуз пожала плечами. Каким бы чудаковатым ни представлялся сбежавший филиппинец и как бы ни злились на него другие за украденную катушку капроновой верёвки, подозревать его в поджоге было глупо – любое подозрение упиралось в основной вопрос: «Зачем?»

– Кому-то понравилось на острове, и он не хочет возвращаться? – предположил Дима.

– Если бы ты не пошёл с нами в экспедицию, – с вялой улыбкой промолвила Клэр, – я бы сказала, что диверсию устроил ты.

Дима уставился на Клэр.

– А что? Ты ведь ещё не весь материал собрал. Вот и решил задержаться на недельку-другую.

Результаты второй экспедиции усилили общую угнетённость ночным происшествием. Узнав, что остров необитаем, выжившие отчаялись. Альварес повторил, что паром затонул на оживлённой магистрали, что по-настоящему необитаемых островов в Миндорском проливе нет, предположил, что участники экспедиции могли ошибиться и не разглядеть очевидных следов цивилизации, однако его никто не слушал. Успокоить всех в очередной раз удалось Самоедову. Для начала он защитил от нападок несчастного Адриана, затем озвучил идею, в последние дни часто посещавшую Клэр.

– Мы построим лодку, – заявил Самоедов. – И сами доплывём до ближайшего берега. Достаточно нескольких человек, чтобы привести подмогу.

Клэр слушала, как Самоедов советуется со стариком Баньягой и помощником Альваресом, как Роуз говорит, что строить лодку – безумие, предрекает гибель экипажу самодельного судна. Затем Самоедов попросил высказаться Габриэля. Тот учился в Филиппинском морском технологическом колледже, на «Амок Лайт» попал по кадетской программе, куда от колледжа отправились два лучших воспитанника, и в отличие от большинства палубных кадетов занимался не только мытьём и покраской трюма. Габриэль ходил на вахту с третьим помощником капитана, работал с боцманом на баке, а в свободное время стоял на мостике со вторым помощником. Трудился, не считаясь с усталостью. В доказательство показывал шрам на лбу – разбил голову, наступив на комингс во время одной из утомительных вахт. Филиппинец верил, что построить лодку и вручить себя власти волн лучше, чем сидеть на месте и ждать истощения. Помолчав, Габриэль признал, что сам на верфях не работал и о строительстве кораблей имел лишь общее представление.

– Великолепно! – выдохнула Роуз. – У вас, Михаил, подбирается отличная команда.

Кажется, Самоедов успел усомниться в собственном предложении, но тут слово взяла Клэр. Она кратко рассказала об «Инженерноконструкторском бюро семьи Байо» и заверила всех, что шанс разжиться сносным судёнышком у них есть. Если верить Альваресу и Габриэлю, плавание в любом случае предстояло не самое дальнее. Лоран с Димой поддержали подругу. Выжившие приободрились, зашептались. В их голосах вновь зазвучала надежда.

– Лодку будут охранять двое караульных. Круглые сутки. – Последние слова Михаила его жена перевела громко и отчётливо, то ли надеясь, что беглый Мануэль затаился поблизости и хорошо её слышит, то ли подозревая, что диверсию устроил кто-то из своих, и желая его припугнуть.

Когда все разошлись, Самоедов взялся детально расспросить участников второй экспедиции о том, что они видели, попросил нарисовать карту острова, а наутро отправил по их тропе небольшой отряд во главе с пронырой Багвисом. Вторая экспедиция упивалась скорым возвращением домой и не подумала захватить плоды манго. Багвис и четверо других филиппинцев ушли исправлять эту ошибку.

Тёрнер распорядился наполнить яму малого костра углями и собрать миниатюрное костровище – на прежний масштаб не хватало ни времени, ни сил. Убедившись, что оно стоит надёжно и при необходимости вспыхнет, американец примирился с тем, что Самоедов привлёк к подготовке спасательного плаванья почти всех выживших. В первую очередь Михаил планировал сделать внушительный запас провизии, для чего филиппинцы взялись бить острогами и вялить рыбу, собирать и высушивать на солнце плоды манго. С кокосами было проще, они не требовали обработки.

Клэр, старик Баньяга и Габриэль долго спорили, как строить лодку, вновь и вновь пересматривали скудный запас инструментов и выбирались из бухты Спасения, чтобы осмотреть доступные деревья. В итоге Клэр позволила себе краткий отдых – в час утреннего отлива выбралась на риф. Вслушиваясь в приглушённый рокот моря и вспоминая родной Ла-Сен-сюр-Мер, отказалась от лодки.

– Мы соберём плот, – вернувшись на берег, заявила она Самоедову. – Не «Кон-Тики», конечно, бальсовых стволов у нас нет, но… Надёжный и крепкий. Из бамбука.

Самоедов не спорил, и команда Клэр, к которой присоединились Лоран, Дима, Мактангол и Маурисио, отправилась в ближайшую бамбуковую рощу – одну из тех, что открыла вторая экспедиция. Сейчас пригодилась бы украденная Мануэлем капроновая верёвка, но старик Баньяга удачно посоветовал изготовить крепления из гибких лиан ротанга, чьи кольца обвили немало деревьев на подступах к Гиблой долине. Рулевое весло, два боковых противовеса и мачту Клэр хотела собрать из бамбука, а под парус выбрала ПВХ-полотно с цитатой из «Новой международной версии Библии». Тёрнер ранее пробовал использовать его под сбор дождевой воды, однако за дни, проведённые в бухте Спасения, не упало ни одной дождевой капли, и американец не возражал. Клэр опасалась, что парус окажется излишне тяжёлым, но других вариантов у неё не было.

– А если сшить парус из футболок? – предложил Дима.

– Нет, – качнула головой Клэр. – Его разорвёт первый же порыв ветра. Но из футболки можно сделать флаг.

– Глупо отправляться в плаванье под белым флагом. Мы ведь не собираемся сдаваться.

– Поверь, я с радостью сдамся первому встречному катеру.

Песок и обломок коралла заменили Клэр чертёжную доску с грифелем. Габриэль и Альварес делали замечания и уточняли назначение отдельных элементов будущего плота. Работа продвигалась уверенно. Между тем вылазки из бухты Спасения стали обыденным делом. Выжившие обследовали южную часть острова, надеясь отыскать новые плодовые деревья, собирая манго, выискивая заросли бамбука и ротанга.

Наверх из бухты не поднимались разве что лунатик Майкл, сорокашестилетний повар с «Амок Лайта» хромой Йонас, боявшаяся тропических джунглей Тала и бедняжка Малайя – её не отпускал старик Баньяга. Рыбак не мог совладать с любознательной девочкой и придумал для неё историю о тикбаланге – злом духе с рогами и длинными руками, рождённом заманивать путников в наиболее гиблые части леса. Старик заявил, что тикбаланг принимает разные обличия, и выжившим известно лишь одно из них – обличие воришки Мануэля, устроившего пожар на пароме, запалившего сигнальное костровище, а теперь мечтавшего подре́зать крепления на строящемся плоте. Баньяга говорил до того красноречиво, что запугал не только Малайю. Каждое новое злоключение выжившие то ли в шутку, то ли всерьёз объясняли невидимым вмешательством Мануэля или его дурным глазом, даже если речь шла о ссадинах, полученных при рубке бамбуковых стеблей. Клэр веселилась, слушая суеверные причитания филиппинцев, но Дима заметил, что Мануэля ждёт не самый тёплый приём, если он надумает вернуться в лагерь, и Клэр испугалась за беглеца.

– На плоту поместятся четыре человека? – спросил Дима, когда Клэр вечером увела его в лагерь отдохнуть возле общего костра.

– Да.

– И ты уже знаешь, кто поплывёт?

– Думаю, самые лёгкие и проворные. Вроде Багвиса. Ну и я, разумеется, поплыву.

– Не боишься?

– Боюсь.

– Как вы вообще сориентируетесь в море? Мы даже с Обзорного плато не видели других островов!

– Поплывём строго на восток. Альварес и Габриэль сказали, что это лучший вариант. До Миндоро тут ближе всего.

Дима встал с подстеленного халата и прошёлся вдоль пригорка, рассеянно посмотрел на отдыхавших неподалёку филиппинцев и вскрывавшего очередной кокос Лорана.

– Значит, будете ориентироваться по солнцу? – наконец промолвил Дима и остановился у затухавшего костра.

– Не только. Да и с солнцем не всё просто. Ровно на востоке оно поднимается в дни весеннего и осеннего равноденствия. Чтобы точно ориентироваться по нему, нужно знать его склонение на конкретный день, а тут не обойтись без астрономических таблиц.

– И как же тогда?

– Мы поплывём на восток, а значит, наш путь ляжет по параллели. Главное, убедиться, что плот не заносит севернее или южнее. Колумб, кстати, тоже плыл по параллели. В его эпоху не умели высчитывать долготу и…

– Ты можешь определить координаты нашего острова?

Клэр показалось, что за вопросами Димы стоит нечто большее, чем объяснимая забота. Он будто сверялся с собственными мыслями и делал выводы, напрямую к предстоявшему плаванью не относившиеся.

– Приблизительно высчитать нашу широту нетрудно, – кивнула Клэр. – Вообще пригодился бы астрономический ежегодник, в нём расписано склонение навигационных звёзд. Но можно обойтись и Полярной звездой. Главное, сверяться с ней во время верхней или нижней кульминации.

– Это как?

– Ну, Полярная звезда не совсем совпадает с северным полюсом мира. А через десяток тысяч лет вообще уйдёт так далеко, что Полярной назовут другую звезду.

– Если на Земле останется кому следить за небом и твоими таблицами, – весело заметил Лоран.

– Сейчас Полярная звезда, – продолжала Клэр, – находится примерно в градусе от линии небесного меридиана. Поймай момент, когда она его пересекает, измерь её высоту над горизонтом, и высчитаешь широту.

– А долготу? – неожиданно вмешался Тёрнер.

Разговором Димы и Клэр заинтересовались лежавшие возле костра филиппинцы, следом подтянулись остальные, в том числе Тёрнер и Самоедов. В наступившей вечерней темноте они вслушивались в рассказ о навигационных звёздах, будто прочерченный по ним путь мог по волшебству перенести их домой, минуя преграды морских течений и волн. Лишь Габриэль сидел со скучающим видом.

– Долготу? – Клэр вздохнула. – Только если вы – британский парламент и у вас в кармане затерялись двадцать тысяч фунтов стерлингов.

– И как это понимать? – поморщился Тёрнер.

– Я определю долготу не раньше, чем открою «непрерывное движение и универсальное лекарство». То есть вечный двигатель и панацею.

Тёрнер мотнул головой. Филиппинцы подбросили в огонь хворост, и в свете костра американец посмотрел на Клэр с таким недоумением, словно заподозрил у неё слабоумие.

– Это из Свифта, – пояснила Клэр. – Он говорил… В общем, неважно, что он говорил. Важно, что долготу нам не высчитать. Тут не обойтись без хронометра.

Тёрнер поднял мясистую руку и показал серебристый корпус часов.

– Хронометра, – повторила Клэр, – а не простых часов. Важна точность. Мы почти на экваторе, и ошибка тут стоит дорого. Просчитайтесь на один градус – и промахнётесь на сто с лишним километров. И хронометра мало. Нужны астрономические таблицы, потому что важно знать точное астрономическое время на нашем острове.

Тёрнер опять показал часы с металлическим ремешком, врезавшимся в его покрытое тёмными волосами запястье.

– Точное, – повторила Клэр. – Астрономическое. Оно отличается от обобщённого времени по часовому поясу, которое вы выставили у себя на часах.

– Разве нельзя самим составить таблицы? – с неизменным подозрением спросил Тёрнер.

– Можно, – согласилась Клэр. – Галлей двадцать лет наблюдал за Луной и составил.

– Ты хотела сказать «Галилей»?

– О господи… – выдохнула Клэр. – Если коротко, то нужно знать координаты и точное астрономическое время конкретного порта, например Манилы. И время того места, где мы находимся сейчас. Высчитав разницу, мы узнаем нашу долготу. Четыре минуты разницы составляют один градус долготы. Всё просто. И нам недоступно. Но долгота нам не нужна. Нам даже точная широта не понадобится. Мы же не собираемся искать крохотный островок посреди океана. Нам нужно лишь двигаться на восток.

Клэр замолчала и демонстративно легла на траву, показывая, что на сегодня лекция окончена. Тёрнер, не удовлетворившись её объяснениями, принялся расспрашивать Габриэля. Кадет сдержанно отвечал на вопросы американца, а Клэр предпочла уйти на пляж. Едва ступив на тёплый песок и почувствовав на лице солёное дыхание ветра, рассмеялась. Вспышка раздражения прошла. За Клэр устремился Дима, и вместе они отправились гулять вдоль кромки прибоя.

– Если бы ты знала координаты нашего острова, это помогло бы? – неожиданно спросил Дима.

– Нет. Мы не сможем высчитывать координаты в плаванье. Значит, координаты острова сравнивать будет не с чем. Если только не заняться счислением пути.

– Это как?

– Ну, забрать чудо-часы нашего американца, иногда бросать с плота лаг и засекать, как быстро он от нас удаляется.

– Что-то вроде примитивного спидометра?

– Да. Кстати, Магеллан на Филиппины приплыл именно с таким. Записывал скорость своих кораблей, считал общее время в пути и примерно понимал, куда они переместились от исходной точки.

– Значит, точные координаты тебе не помогут?

– Нет… У нас с лагом не получится. Да и он ненадёжный. Нужно делать поправку на течения. Парус потянет на восток – по лагу мы решим, что плывём, и довольно быстро. А в действительности нас, например, будет течением сносить на запад – мы и за сутки толком с места не сдвинемся.

– Ясно…

На следующий день Самоедов отправил несколько дополнительных экспедиций на Обзорное плато. Исследователи спустились в Светлую долину и пришли в восторг от её защищённого уюта. Там нашлось бы место для полноценного лагеря. Кокосов в Светлой долине было больше, чем в бухте Спасения, и её лагуна, отгороженная от моря более массивным рифом и вытянутыми с берега скальными створками, обещала богатую рыбалку. Однако о переселении не было и речи. Тёрнер сразу заявил, что Светлая долина для выживших подобна мышеловке. Изгиб береговой линии и три барьерных острова скроют их от проходящего в море судна, даже если оно пройдёт поблизости. С американцем никто не спорил. Все ждали, когда плот отправится за помощью, и предвкушали его успешное плаванье.

Вечером следующего дня Клэр продемонстрировала друзьям самодельный навигационный прибор.

– Это арбалестриль. Или градшток. – Клэр с гордостью показала Диме и Лорану две ветки, выструганные и подготовленные для измерения высоты Полярной звезды.

– Ты говоришь о двух палках? – уточнил Дима.

– Именно.

– И две палки помогут тебе не сбиться с курса.

– Тебя что-то смущает?

– Да нет… – Дима неуверенно повёл плечами.

Рассмеявшись, Клэр объяснила ему принцип работы примитивного градштока.

– Длинная палка – ось. В ней сантиметров тридцать пять. Прикладываешь её толстым концом к щеке, под глазом. Вот так. Держишь её подзорной трубой. Затем берёшь короткую замерную планку. В ней около двадцати сантиметров. У неё на обоих концах – торцевые надрезы. Видишь? Вообще надо было сделать обычные отверстия, но дрели у меня под рукой не нашлось. Планку прикладываешь к оси перпендикулярно – так, чтобы через один надрез видеть Полярную звезду, а через другой – горизонт. То есть водишь ею по длине оси, пока не поймаешь оба ориентира. Главное, чтобы между ней и осью сохранялся прямой угол. Понятно?

– Да.

– Затем фиксируешь планку. Я примотаю её куском ткани. Получится крест. Или une arbalète.

– Поэтому «арбалестриль»?

– Верно. Если от обоих концов планки провести прямые к толстому концу оси, то угол между ними и будет приблизительно равен нашей географической широте, высчитать её несложно. Нам повезло, что мы возле экватора, тут Полярная висит невысоко, поэтому и градшток компактный. Где-нибудь в Баренцевом море пришлось бы городить целую виселицу.

– Можно сделать насечки на оси. Заранее установить, сколько градусов на каждой из них, и не возиться с вычислениями.

– Можно, – согласилась Клэр. – Но мы ничего высчитывать не будем.

– Зачем тогда градшток?

– Нам достаточно определить высоту Полярной звезды над горизонтом. И градшток я зафиксирую намертво – планка не должна сдвинуться. Мы будем сверяться с градштоком каждый раз после захода солнца. Если расстояние между звездой и горизонтом окажется больше, чем длина планки, то…

– Вы отклонились на север.

– Верно. А если меньше, то – на юг. Собьёмся на полградуса или градус – не беда, всё равно упрёмся в берег. Не в Миндоро, так в Лусон. Мы должны очень постараться, чтобы уж совсем уйти на северо-северо-восток и очутиться в Филиппинском море. Тогда плот вынесет хоть в Тихий океан. Это вряд ли, но… Градшток нас подстрахует. А завалиться на юг нам нестрашно. Габриэль сказал, что в море Сулу мы, куда ни поплывём, обязательно наткнёмся на остров. Их там десятки.

Дима взял заготовленные для градштока палки. Долго осматривал их, прикладывал ось к лицу, пробовал водить по ней планкой. Затем спросил:

– Ты сказала, что сверяться с градштоком будешь после захода солнца. Почему?

– Вообще им чаще измеряли высоту полуденного солнца. Здесь, на острове, мы определим точный полдень по наиболее короткой тени, а в море возникнут проблемы. Да и смотреть прямиком на солнце – не самая приятная задача. Раньше моряки использовали затемнённые стёклышки. С Полярной таких проблем не возникнет, но горизонт ночью не разглядеть. Одновременно горизонт и звезду можно поймать только в сумерках. К тому же в тропиках они короткие, значит, замеры мы будем проводить всегда примерно в одинаковое время.

– Ясно… – выдохнул Дима, возвращая палки Клэр. – С ума сойти с этими замерами. Казалось бы, плыви себе и плыви.

– Опишешь в книге? – усмехнулась Клэр.

– Смеёшься? Читатель уснёт на втором абзаце твоих объяснений. Нет. Моим героям хватит пары строк, чтобы вычислить и широту, и долготу. Как-нибудь обойдутся без секстантов и астрономических таблиц.

– Это как, интересно?

– Что-нибудь придумаю, не сомневайся.

Дождавшись сумерек, Дима с Клэр отправились на рифовые выступы. С берега Полярную звезду разглядеть не удалось бы, обзору мешал северный утёс, а с рифа она предстала во всей холодной красоте – там, где ей и положено быть: на самом кончике хвоста Малой Медведицы. Прежде чем зафиксировать планку, Клэр дала Диме проверить точность своих наблюдений. Не сомневалась в них, но видела, что Диме не терпится принять участие в навигационном тайнодействии. Накрепко перевязав палки лоскутом хлопчатобумажной ткани, Клэр задержалась, чтобы насладиться ночным небом. Дима, к счастью, её не поторапливал.

Задрав голову, он назвал тропический небосвод «союзом северного и южного неба». Сказал, что это цитата из Гончарова. О Гончарове Клэр знала мало, но с его определением согласилась. В самом деле, удивительно было наблюдать привычные дубль-вэ Кассиопеи и Орион одновременно с Канопусом и Южным Крестом, прежде знакомыми Клэр лишь по книгам. Прижавшись к Диме, Клэр пальцем начертила ему киль, корму и парус великого птолемеевского Корабля Арго, несколько веков назад затонувшего в чёрных волнах космоса и теперь по вине астрономов разбитого на отдельные созвездия.

Клэр с Димой потерялись в чувстве ласкающей беспомощности. Их подавило молчаливое присутствие бесконечно далёких миров, достичь которых не помогли бы ни астрономические таблицы, ни самые надёжные из построенных человеком кораблей. Градшток, сигнальное костровище и суета слабых людей, возжаждавших спасения, показались до смешного ничтожными. Клэр с Димой так бы и стояли на рифе, но вскоре их погнал вечерний прилив. Вода подступила к щиколоткам, и Клэр нехотя предложила вернуться на берег.

Двадцатого марта, если верить насечкам на Диминой трости, почти месяц спустя после крушения «Амок Лайта», спасательный плот был построен и оснащён. Клэр беспокоили ротанговые крепления, да и ПВХ-полотно паруса не внушало доверия. Под его тяжестью мачта скрипела так, будто её сделали из пустых пластиковых бутылок. Клэр усомнилась в расчётах и весь вечер – последний вечер перед плаваньем – донимала старика Баньягу и Габриэля расспросами о Миндорском проливе, самом глубоком из всех проливов, соединявших море Сулу с прочими морями. Кажется, её волнение передалось даже палубному кадету, прежде невозмутимому и уверенному в каждом ответе.

В надежде обрести покой Клэр закрыла глаза, вернулась на пристань Северин, отворила стеклянную дверь конструкторского бюро, услышала, как отец напевает «О мой корабль», сделала шаг вглубь и возле кульмана увидела его долговязую фигуру. Заметив дочь, Франсуа улыбнулся. В его улыбке Клэр прочла обещание. Отец обещал, что всё будет хорошо. Завтра Клэр отправится в самостоятельное плаванье. Сбудется то, о чём она мечтала, стоя на башне старинного каземата в Сен-Мандрие.

Рита с любопытством осматривала подготовленный к плаванью спасательный плот. Папа сказал, что в экипаж, помимо Клэр, возьмут трёх добровольцев, самых лёгких и подвижных. Мама заранее устроила сцену, ведь Рита была и лёгкой, и подвижной, – в слезах призвала дочь остаться на берегу. Напомнила о перечне диагнозов, расписанных в её пухлой медицинской карте: синусовая аритмия, синовит левого коленного сустава, двусторонний остеоартроз первой степени, дисметаболическая нефропатия, перетяжка желчного пузыря. Не удовлетворившись этим, напомнила о морской болезни, мучившей Риту на «Амок Лайте», заявила, что не даст ей «Драмину» и вообще не позволит взять ни одной таблетки, без которых Рита, конечно, не продержится и дня. Таблеток в маминой аптечке осталось немного. Она и не подозревала, что Рита их давно не принимает.

Никаких «Мезимов», «Найзов» и «Супрастинов». Рита даже перестала носить наколенник. Не знала, как объяснить изменения, произошедшие с её телом. Неужели мама их не замечала? Папа, прежде подавленный кредитами, затянувшимся переездом из Дома быта и пустовавшим салоном «Мира оптики», тоже преобразился. С упоением занимался обустройством лагеря и судьбами доверившихся ему людей. Мама дни и ночи гуляла по песчаному пляжу, лежала на нежном коралловом песке, но боялась раствориться в окружившей её дикости и нарочно поднимала из памяти нелепые отголоски утраченного мира. Зачем-то вспоминала вскрытый замок их квартиры в Первомайском и неудавшееся ограбление. Беспокоилась о коллекторах, названивавших бабушке. Спрашивала папу, как же там, в Иркутске, всё устроится, пока они отсиживаются на острове в их затянувшемся отпуске. Утомительные разговоры о государственных экзаменах и упущенных подготовительных курсах отпугивали Риту, и последнюю неделю она избегала маму. Плот привлекал Риту необычностью – никогда прежде она не видела ничего подобного, – но подниматься на его палубу Рита не собиралась. Спокойно сказала об этом маме и позволила ей увериться, будто свою роль сыграли её слёзы и уговоры.

Плот получился совсем не похожим на хлипкие посудины из досок и пластиковых бутылок, которые Рита видела в Чертугеевском заливе родного Солнечного. Палуба плота была прямоугольная, сложенная из двух слоёв просушенного бамбука и перехваченная чёрными завитками ротанга. От неё вытягивался съёмный бамбуковый нос, призванный рассекать волны и в полный ветер повышать ходкость судна. Между носом и палубой вздымалась единственная мачта. Для её устойчивости Клэр закрепила в основании короткую бамбуковую перекладину. Вдвое более длинная перекладина держалась на корме. Концы обеих перекладин, передней короткой и задней длинной, соединялись подобием полозьев, придавая плоту трапециевидную форму бумажного самолётика. Рита слышала, как Клэр объясняет Диме устройство плота, и знала, что «полозья» увеличат остойчивость судна – не позволят ему перевернуться при бортовой качке.

На корме плота размещалась единственная скамейка – место рулевого, а за ней крепился сам руль, похожий на снегоуборочную лопату. Провизия, замотанная в халаты, лежала на палубе возле мачты. По бортикам палубы располагались спальные места из дополнительных бамбуковых стеблей. Клэр говорила, что ночью путники будут спать сменами по два человека.

Осмотрев плот и прогулявшись по его полозьям, Рита отошла в сторонку. Наблюдала, как Мактангол и Габриэль крепят к мачте тяжёлое полотно паруса, потом, заскучав, подхватила плавательную маску с трубкой и прыгнула в море. Ничто не мешало ей наблюдать за отбытием плота из первых рядов. Однако, нырнув в углублённый лабиринт между выступами донных отложений, Рита позабыла и спасательный плот, и тревожную маму.

Подводные скалы лежали испещрённые многочисленными углублениями, до отказа населённые пёстрой жизнью. В мелких выскобленных ямках таились морские ежи. Такие милые и чистоплотные. Известковые пластины их панциря покрывала тончайшая кожа, вычищенная от малейших коралловых крошек. Длинные чёрные или чёрно-белые, как у дикобраза, иглы покачивались, выдавая исключительную, почти шарнирную подвижность. Зависнув над очередным ежом, Рита долго наблюдала, как в его иглах суетятся крохотные червячки и моллюски. Затем плыла дальше над усеянной морскими звёздами лужайкой. Затерянные среди водорослей или выставленные солнцу, они неспешно ползли по гладким, будто кость, обломкам кораллов. Звёзды здесь встречались леопардовые, сизые, но чаще попадались терракотовые с чёрными конусами бугорков по всему телу, и Рита жалела, что ни папа, ни мама ни разу их не видели. Как бы Рита ни уговаривала родителей, они отказывались нырнуть с маской, а значит, толком не познакомились с миром, в котором очутились. Возможно, поэтому не успели его полюбить.

Оставив лужайку со звёздами, Рита поплыла дальше. Под ней стелились разрозненные каменные наросты, скальные глыбы и диковинные коралловые валуны – из-за тесных складок на поверхности Рита нарекла их «мозгами Перуна» и радовалась тому, как забавно и вместе с тем почтительно звучит выбранное ею название. Вслед за аметистовыми и лавандовыми рыбками самых невообразимых форм, напоминавшими то раздувшийся шарик, то сморщенный гороховый стручок, Рита заплыла в старый коралловый лес, где каждое из миниатюрных деревьев было похоже одновременно на ель и кактус. Лес стоял сумрачный, населённый хмурыми муренами и насупившимися в своих норках крабами. В его глубине угадывалась пылевая взвесь тёмного подлеска. Рита, словно погрузившись в дебри Лихолесья, плыла неторопливо, опасаясь неловким движением пробудить дремавшую в подлеске угрозу, но вскоре начиналась опушка молоденькой коралловой чащобы, где жизнь возвращала неизменно радостные краски.

Когда Рита замирала, под ней собирались любопытные рыбки тигриного окраса. Они задумчиво смотрели на неё, будто пытались объяснить себе появление необычного существа. Рита взмахивала рукой, пускала в их сторону лёгкое дуновение воды, и они с показным безразличием уплывали, но вскоре оборачивались и наблюдали за ней издалека. Рита продолжала путешествие по бухте Спасения, и ей улыбались мягкие губы тридакн. Рита раньше принимала их за пухлых неподвижных змеек. Не сразу поняла, что видимые губы – лишь наружная мантия моллюсков, раковина которых спрятана в тесных, почти неразличимых углублениях. Мантия всякий раз оказывалась необычного окраса, броско-цветастой, пурпурной, красной или фиолетовой, словно лосины на принарядившихся к сельской дискотеке девушках. Стоило провести над губами рукой, задеть их потоком воды, и они втягивались внутрь, а волнистые створки раковины смыкались.

Рита блуждала по подводным лабиринтам бухты, то застывая над суетливыми рыбками, то заныривая к ним поближе, а потом отплёвывая воду из дыхательной трубки. В первую неделю она обгорела на открытом солнце, но даже боль в спине и плечах не могла её остановить.

В очередной раз посмотрев на пляж, Рита заметила оживление у плота. Участники морской спасательной экспедиции ждали послеобеденного отлива, рассчитывая выскочить из бухты вместе с вытекавшими из неё водами. Рита вскарабкалась на рифовый выступ и, отжав косу, приготовилась наблюдать за представлением. С берега на неё поглядывала мама. Беспокоилась. Боялась, что дочь переберётся на палубу «Спасителя». Так Клэр назвала плот.

На «Спасителя», помимо Клэр, вчера отобрали двоих членов экипажа с «Амок Лайта»: проныру Багвиса и зазнайку Габриэля.

Палубный кадет был не самым лёгким и подвижным, однако достаточно знал о морских путешествиях, чтобы помочь француженке. Четвёртым участником морской экспедиции стала Диана. Она вызвалась добровольно. Ну или по наущению Тёрнера.

Клэр и Габриэль, зайдя по колено в воду, долго следили за отливом и наконец дали знак остальным. Сразу шестеро мужчин потянули плот с пляжа. Столкнули его в море и толкали дальше, осторожно выискивая отмель и обходя углубления на дне. Если углубление открывалось большой прогалиной, они временно повисали на полозьях плота, затем вновь нащупывали под собой твёрдую поверхность.

Экипаж «Спасителя» шёл рядом.

Плот удалось протащить до середины бухты, прежде чем экипаж взобрался на палубу. Дальше им предстояло действовать самим. Габриэль поднял длинный бамбуковый шест и принялся отталкиваться им ото дна, старался выправить плот и не позволить тому пойти боком. Клэр, Диана и Багвис взялись за вёсла – подгребали или табанили по команде француженки. Парус, закреплённый на мачте и пока скрученный в рулон, раскачивался из стороны в сторону. Белая футболка флага едва шевелилась под порывами слабого ветра.

В последние дни послеобеденные отливы случались слабыми, но плот поначалу шёл уверенно, потом замедлился. Послышались недовольные голоса Габриэля и Клэр. Рита видела, как через палубу «Спасителя» прокатываются волны. Плот оказался не таким плавучим; не добравшись до рифовых заграждений, начал днищем цеплять подводные валуны. Вода продолжала убывать, и следовало торопиться. Габриэль наваливался на шест. Диана и Багвис активнее работали вёслами, а Клэр перебралась к носу. Кажется, решила перераспределить вес и не притапливать корму, заодно высматривала свободные проходы между подводными преградами – рукой указывала нужное направление.

«Спаситель» двигался всё медленнее, пока не застрял окончательно. Как ни старался экипаж, плот не слушался, плыть дальше отказывался, а потом и вовсе стал выкручиваться правым бортом вперёд. Все, кроме Габриэля, спрыгнули в воду. Облегчив плот, попытались толкать его руками. Следом спрыгнул и Габриэль. Чуть позже подоспели помощники с берега, но время было упущено, и Клэр скомандовала возвращение. Побоялась, что камни, выступившие под «Спасителем», повредят нижний слой бамбуковых стеблей.

Вытащить плот на берег оказалось непросто. Пятнадцать человек едва справились с этой задачей, и часом позже «Спаситель» благополучно вернулся на песок. Рита между тем нырнула с рифа. Вспомнила, что неподалёку захоронен деревянный ящик с «Амок Лайта», и решила проведать поселившихся возле него рыбок.

Ящик покрывала десятиметровая толща воды. Он примостился под отвесной грядой рифа, частично укрылся наметёнными на него коралловыми обломками и прочим морским мусором вроде старых водорослей, осколков раковин и крохотных осьминожьих клювиков. Рита доныривала до ящика, хотя на последних метрах голову стискивало так, что начинали болеть виски, а вода становилась нестерпимо холодной, и даже нащупала на нём замок, однако справиться с ним ей не удалось. О том, чтобы поднять ящик, Рита не думала – она и сдвинуть его не могла. Хотя Дима рассказывал, что в прежние времена, когда ещё не было ни аквалангов, ни водолазных костюмов, искатели сокровищ умудрялись поднимать богатые сундуки и с бо́льших глубин. По его словам, капитаны испанских судов, атакованные пиратами, порой нарочно затопляли свои каравеллы или фрегаты, если глубина под ними не превышала двадцати метров, чтобы потом ныряльщики могли вернуть содержимое их трюмов. Двадцать метров! Подобное погружение казалось Рите фантастическим.

Дима любил рассказывать о затерянных в море сокровищах и всегда находил благодарного слушателя. Сама Рита вопросы задавала редко, но пристраивалась по вечерам к костру, чтобы послушать его истории о «Серебряном флоте», о золотых монетах, покрывавших дно Карибского моря, Столовой бухты, Кадисского залива, Гибралтарского пролива и других мест с не менее чудесными названиями. Дима утверждал, что в шестнадцатом веке треть добытого в Новом Свете золота и половина серебра не доплыли до Испании. Речь шла о сотнях, тысячах тонн драгоценных металлов. Дима перечислял названия затонувших фрегатов и примерную стоимость их сокровищ с таким пылом, будто готовился со дня на день протянуть руку и выгрести из-под старинных обломков тонну-другую золота для себя.

Рита наблюдала за Димой и французами. Они порой не догадывались о её близости, поэтому говорили свободно и, в отличие от других выживших, часто смеялись, шутили. Спрятавшись за пригорком или кустами, Рита сама тихонько посмеивалась над их ребячеством. Ей нравилось следить и за Лораном в отдельности. Не сказать, что поджарый француз с кудрями, ещё более густыми и непослушными, чем у Димы, с острым носом и растянутым очерком губ казался ей красивым, но было в его поведении что-то открытое, естественное и потому очаровательное. Рита с улыбкой следила за тем, как он ухаживает за Дианой – тайком от Тёрнера, за Аналин – тайком от Роуз. Француз не обходил вниманием ни Мэри Джой, ни Маюми. Пренебрегал только Кларисой. С тех пор как Кларисе доверили возиться с телом капитана Алистера, многие относились к ней так, будто от неё несло запахом мертвечины. Клариса, в общем-то милая женщина, превратилась в изгоя наравне с полоумным Майклом и беглецом Мануэлем. Впрочем, Мануэль перешёл из разряда изгоев в разряд зловредных духов-тикбалангов.

Рита дважды видела Мануэля на границе Гиблой долины и один раз у Мангового сада. Ей стало любопытно, почему спасённый ею филиппинец сторонится других людей; подобраться к нему, чтобы спросить об этом напрямую, она не сумела. В итоге поинтересовалась у Димы. Ведь в бумажнике Мануэля лежали две фотографии. На одной из них красовался именно Дима. Рита поняла это позже. Не придала снимкам значения, решив, что филиппинец был гидом вроде Маюми, с которой на пароме плыли пятеро туристов, и вполне мог держать при себе фотографии своих подопечных. Но Дима Мануэля прежде не знал. Известие о двух снимках в бумажнике незнакомого филиппинца его явно озадачило.

– Нос с горбинкой, будто сломанный, а волосы каштановые. – Рита постаралась припомнить парня со второй фотографии.

– Просто каштановые? – уточнил Дима.

– Да. Постой! Нет, у него была седая прядь. Точно! Сломанный нос и седая прядь. Ты знаешь, кто это?

– Мой друг. Мы собирались прилететь вместе.

– Может, Мануэль встречал вас? Или…

– Нет. Никто нас не встречал и не провожал. – Озадаченность Димы перешла в нескрываемый испуг. – Так говоришь, ты его недавно видела?

– Видела. Хотя он ходит осторожно. Особо не показывается.

– Ясно.

– Думаешь, пожар на пароме устроил Мануэль? Мы из-за него утонули?

– Сомневаюсь…

– Почему? Остальные думают, что он.

– Вот что, Рит. Держись от него подальше. Не знаю, кто и зачем дал ему наши с Максимом фотографии, но…

Дима тогда не договорил. Ушёл в сумрак мыслей, а Рита не стала ему мешать. Мануэля они больше не обсуждали, а в поведении Димы потом ничто не напоминало о кратком приступе страха. Вот и сейчас, обсуждая с Клэр первую, неудачную попытку выплыть из бухты, он выглядел довольным и весёлым. Кажется, радовался тому, что Клэр проведёт по меньшей мере ещё одну ночь на острове. Вторую попытку запланировали на завтра.

«Спасителя» подготовили с вечера. Клэр хотела поймать утренний отлив, начинавшийся за час до рассвета. Он был тише послеобеденного, и француженка надеялась более точно подгадать момент для броска к рифу. Ориентироваться пришлось ощупью и на слух – свет разведённых на пляже костров только слепил.

С первыми проблесками зари плот уже стоял в прибрежных водах. Вокруг него собралось с десяток мужчин. По команде Клэр они принялись тянуть и толкать «Спаситель», проводя его вчерашним маршрутом. Им было наказано сопровождать плот до рифа, но бо́льшая часть вынужденно отпали в начале пути – в утренних сумерках не могли разглядеть дна, в итоге бились ногами о скальные выступы, проваливались в подводные песочные лагуны и не поспевали за остальными.

Вторая попытка не задалась с самого начала. Случись она при дневном свете, возможно, плот вырвался бы за пределы рифа, который выжившие прозвали Тюремным, но полумрак сыграл свою роль, и «Спаситель» не преодолел и половины стартового пути – застрял посреди бухты Спасения, на этот раз крепко. Возиться с ним пришлось до обеденного прилива. Вытащив плот на пляж, экипаж обнаружил, что его днище повреждено: каменными выступами сорвало несколько ротанговых креплений. Клэр не унывала. Остаток дня она провела за починкой «Спасителя», а вечером призналась, что придержала самый опасный и самый действенный способ выбраться.

– Придётся рискнуть.

Первую половину следующего дня экипаж «Спасителя» провёл на рифе, обсуждая задуманный манёвр и следя за приливноотливным движением воды. Удовлетворившись наблюдениями, они вернулись на берег и расположились на палубе плота, будто стараясь заранее привыкнуть к тесноте его приюта. Никто не знал, сколько дней экипаж проведёт в открытом море, прежде чем наткнётся на остров или проходящее мимо них судно.

Багвис, Диана и Габриэль вскоре ушли, а Клэр осталась лишний раз проверить мачту и полозья. Когда к ней присоединились Лоран и Дима, Рита расположилась неподалёку – слушала разговоры друзей и лакомилась принесёнными с Малого плато плодами тарамбуло, которые называла волосатым виноградом. Рита давно обнаружила низкорослые кусты с жёлтыми и зелёными ягодами. Размером с грецкий орех, они щетинились острым ворсом и прикрывались плотными листочками. Рита не была уверена в их съедобности, пока старик Баньяга не продемонстрировал, как их очистить и съесть. Тарамбуло оказались жутко кислыми, отдалённо напомнили смесь винограда с лимоном и привели Риту в восторг. Папа отметил, что лучшего лекарства от цинги им здесь не сыскать.

Дима, помогая француженке осматривать небогатый такелаж, привычно рассказывал о подводных сокровищах, потом уговорил Клэр вновь разъяснить ему вычисление долготы. Рита прикрыла глаза и наслаждалась самим звучанием дружеской беседы. Лишь изредка выхватывала отдельные истории о самоучке-англичанине, сумевшем три века назад собрать хронометр – за восемьдесят дней плаванья он выдал погрешность в ничтожные пять секунд.

– Четвёртый хронометр Гаррисона был великолепен! – восторгалась Клэр. – У отца над столом висела его увеличенная копия. Хронометр не требовал смазки, не ржавел, не реагировал на влажность и качку. Удивительно. Отец считал его одним из главных творений человека. Гаррисон укротил время.

Услышав последние слова, Рита подумала, что уже месяц живёт вне времени – подчинённая естественному ходу солнца и луны, но вырванная из тикающих рамок циферблата. Ни расписаний, ни опозданий. Ни звонков, выгоняющих из-за парты и загоняющих в класс, ни выданных по строгому распорядку таблеток. Безоглядный бег долгих семнадцати лет прекратился, и Рите теперь казалось, что бежала она на месте, наперегонки со своим же отражением.

Третью попытку выбраться из бухты Спасения Клэр наметила на полдень. Она больше не надеялась на отливное течение и рассчитывала проскочить Тюремный риф по первым водам прилива. Плот вновь сопровождали десяток мужчин. В воде их общим передвижением командовал Мактангол, а с палубы – Габриэль. «Спаситель» с силой толкали вперёд. Теперь днище не цепляло скальные заграждения, сполна покрытые морем, но противиться приливному течению оказалось выматывающе трудно. Мужчины оступались, проваливались по грудь в воду. Багвис и Диана, Габриэль и Клэр попарно орудовали двумя шестами – наваливались на них, и шесты выгибались глубокой дугой, грозя лопнуть и поранить кого-нибудь из членов экипажа. Рита плавала поблизости, с улыбкой наблюдала, как под водой, поднимая донную взвесь, медленно продвигаются два десятка ног, потом обогнала «Спаситель» и стала поджидать его на уже притопленном Тюремном рифе.

Вчера Клэр сказала, что основная трудность в третьей попытке – вытолкнуть плот за пределы бухты, а там она поднимет парус и поймает юго-западный ветер. Муссон понесёт их дальше вопреки течению. Клэр сравнила задуманный побег с космическим полётом, а «Спаситель» – с шаттлом, которому предстояло перебороть земное притяжение, прежде чем заскользить по свободным просторам Миндорского пролива.

– Поначалу мы пойдём в фордевинд, – пояснила Клэр, – то есть прямо по ветру. Пусть несёт на северо-восток, не страшно. Главное – оторваться от острова. Когда приливное течение отпустит нас, мы возьмём круче к ветру и дальше пойдём в крутой бакштаг, если понадобится – в галфвинд, то есть под углом к ветру, прямиком на восток, как и планировали.

Остров сопротивлялся. Метров за тридцать до Тюремного рифа «Спаситель» покинули последние помощники – они едва находили опору под ногами. Теперь всё зависело от упорства четырёх членов экипажа. Клэр и Диана оставили Багвиса с Габриэлем управляться с шестами, а сами схватились за вёсла и принялись отчаянно грести, поднимая бурю в закутках между бортами плота и его полозьями, но быстро сдались. Вновь перебежали к шестам. Клэр что-то крикнула остальным, Габриэль крикнул ей в ответ. В их голосах угадывалось отчаяние. Задохнувшись от усталости, беглецы переставали отталкиваться – замирали, навалившись на шесты, и пытались восстановить дыхание, но каждая минута промедления лишала их надежды выскочить за границы Тюремного рифа, такого близкого, что брось камень – и попадёшь в его пенистую шляпу.

Плот норовил повернуться боком. Беглецы из последних сил удерживали его в неизменном положении, затем по команде Клэр вновь принимались отталкиваться шестами. Шесты уходили глубоко, свободным концом опасно утыкались в грудь Багвису и Габриэлю. Казалось, неловкое движение или резкое усиление прилива способны насадить их всем весом на бамбуковый стебель. Рита, отплыв подальше и стоя на обнажённом выступе рифа, с испугом следила за борьбой «Спасителя». Как никогда прежде, желала ему удачи и до дрожи боялась, что в любую секунду кто-нибудь из членов экипажа, пронзённый шестом, закричит в предсмертных муках.

Крик вскоре раздался. Однако он был победным.

Плот перевалил за Тюремный риф. Клэр сорвала удерживавшие парус завязки. Его нижняя кромка, хлопнув, отскочила – и парус наполнился ветром, выставив солнцу и морским брызгам выписанную на нём цитату из Библии. Крикам экипажа вторили крутившиеся в отдалении чайки, словно ждали гостей и надеялись получить от них приветственное угощение. Багвис и Габриэль вытянули шесты на палубу и повалились рядом. Клэр, перебравшись на скамейку, схватилась за рулевое весло, а Диана перебралась на нос, где подруливала веслом гребным.

Как и планировала Клэр, «Спасителя» подхватил юго-западный муссон. Тяжёлый парус едва раздувался, иногда заполаскивался и даже кратко опадал, но главное – ему удавалось сопротивляться приливному течению. Отвернувшись от берега и глядя исключительно на «Спаситель», можно было подумать, что плот неудержимо несётся вперёд, оставляя позади сотни метров морского пространства. В действительности же «Спаситель» едва продвигался наискось от Тюремного рифа. Плот буквально плыл на месте, тем не менее оставляя за собой пенистый кильватер, и подобное противоречие завораживало. Остров не сдавался.

Обнаружив, что течение и спорящий с ним муссон уравновесили друг друга, Клэр заставила Багвиса и Габриэля взяться за вёсла. Диана тоже больше гребла, чем рулила. Рита понимала: стоит ветру ненадолго усмирить пыл, и «Спаситель» бросит обратно, на камни. Плот изначально выбрался через самый низкий и потому судоходный участок рифа, теперь же сдвинулся севернее, а значит, угодит прямиком на торчащие из воды скалы.

Борьба продолжалась.

Гребцы, вымотавшись, поднимали вёсла. Дышали глубоко и часто. Ветер усилился и впервые наполнил парус до отказа, весело взгорбил его и явственно потащил «Спаситель» вперёд. Казалось, что плот окончательно вырвется из западни, но мачта неестественно отклонилась вперёд, покачнулась, а затем преломилась. Парус сложился. Его верхняя рейка ударила сидевшую на носу Диану. Филиппинка, оглушённая, свалилась в воду.

Клэр вскочила, но тут же упала на палубу – плот крутануло на месте и боком понесло на риф. Габриэль, выставив весло, попробовал смягчить столкновение, но при ударе о риф «Спаситель» тряхнуло так, что парус перегнулся в обратную сторону: на мгновение выпрямился в прежней стати, успел отчасти вдохнуть порыв муссона и тут же захлопнулся вновь, будто пасть невиданного зверя, решившего пожрать беглецов в наказание за их дерзость.

Полозья лопнули, мачту и парус снесло, а сам плот перевернулся, выставив штыки развороченного днища. Клэр, Багвис и Габриэль опрокинулись в море и, вынырнув, постарались отдалиться от «Спасителя», боялись напороться на его обломки. Между тем Рита видела, как тело Дианы утянуло севернее, перебросило через подводные камни, ненадолго притопило в кипенных бурунах и понесло дальше. Она могла застрять на валунах, среди которых когда-то без сознания лежал Мануэль, но приливное течение в северной части бухты пошло завихрениями, и Диану утащило ещё дальше. Рита следила за тёмным пятном её неподвижного тела, пока оно не скрылось за мысом.

Оправившись от ужаса, Рита бросилась в воду. В прыжке заметила, как на помощь экипажу «Спасителя» торопятся и несколько человек с берега. Получасом позже обессилевших двух филиппинцев и Клэр выволокли на пляж. Возле них суетились женщины.

Рядом, заливаясь, лаял Стинки. Тёрнер тщетно пытался его одёрнуть. Напуганная, плакала Малайя. Девочка прижималась к утешавшему её старику Баньяге и не сводила глаз с побледневшей француженки.

Рита, не обратив внимания на мамин окрик, побежала к могиле капитана Алистера, оттуда – к сейчас притопленной песчаной полосе северной оконечности пляжа. Скользя и спотыкаясь, перепрыгивала с валуна на валун. Всматривалась в волны. Искала филиппинку, готовилась помочь ей, как однажды помогла Мануэлю. Дианы нигде не было. Её унесло дальше вдоль острова.

Рита в смятении думала об участи Дианы. Филиппинку искали три дня. Папа отправил несколько поисковых отрядов вдоль Восточной стены. Отряды продвигались по обрывистому берегу, спускались в каменистые бухточки, но Диану не нашли. Мактангол попытался пройти севернее отрогов в изножье Малого плато – туда, где не успел побывать ни один из выживших, – но застрял в непроходимом базальтовом курумнике, напоминавшем завалы Висельного гребня. К концу третьего дня Тёрнер объявил, что поиски нужно прекратить прежде, чем кто-нибудь пострадает. Американец, к удивлению Риты, быстро смирился с гибелью Дианы.

В бухте Спасения выжившие выполняли папины поручения, собирали и сушили плоды, обучались рыбалке у старика Баньяги, но в целом погрузились в молчаливую тоску, не понимали, на что надеяться, чего ждать. Клэр часто плакала. Друзья по-прежнему собирались вместе, и Рита привычно устраивалась неподалёку наблюдать за ними, однако прежнее веселье в их разговорах не повторялось. Никаких сокровищ, определений широты или сбора материалов для приключенческого романа. Лоран, Дима и Клэр осознали безысходность своего положения. Раньше Большой мир казался близким и достижимым, к нему вели огни незажжённого сигнального костровища, тропы задуманных экспедиций в глубь острова и не спущенные на воду полозья спасательного плота. Теперь надежда угасла.

Гибель Дианы показала неизбежную участь тех, кто будет упорствовать в желании вернуться домой.

– Мы ваш дом, – шептали скалы.

– Мы ваш истинный приют, – рокотали волны. – Мы возвратили вас туда, откуда вы произошли. Вы пробудились.

– Ликуйте! Ликуйте! – кричали птицы. – Жизнь продолжается!

Островная жизнь в самом деле продолжалась. Тропу за сигнальным костровищем расширили, по скальной стене пустили сплетённую из бамбука и ротанга лестницу, а ступени ветхого останца укрепили – подниматься из бухты Спасения стало легче. На пальмах появились засечки, позволявшие легко взбираться по стволам. Под руководством мамы и хромого Йонаса удалось собрать скромный кухонный закуток – повар с «Амок Лайта» подыскал в распадке у Гиблой долины плоскую, метр на метр, плиту тёмно-серого диабаза. В лагерь её тащили два дня, в итоге получили настоящую сковороду, способную заменить более привычную посуду, которой выжившие, разумеется, были лишены. Плиту установили на четырёх каменных опорах, а под ней устроили костёр. Вулканическая сковорода медленно разогревалась, съедала немалые запасы хвороста, но потом долго оставалась накалённой.

Выжившие мечтали разнообразить рыбно-фруктовый рацион, и мама взялась печь кокосовые лепёшки. Набрала старых кокосов с наращённой и затвердевшей мякотью. Измельчила мякоть в стружку, вымочила её в воде, затем просушила на солнце и двумя диабазовыми жерновами перетёрла в мелкую крошку. Получилась настоящая кокосовая мука. Однако испечь из неё лепёшки не удалось. Прожаренные на рыбьем жире, они разваливались. Безвкусная кашица всё равно шла в пищу, но мама осталась недовольна.

– Проще двадцатипроцентные сливки взбить до острых пиков, чем сделать хлеб из кокосовой муки, – отчаявшись, заявила она.

Стоявший рядом хромой Йонас пояснил Рите, что в кокосовой муке, в отличие от пшеничной или ржаной, нет клейковины, которая стягивает воедино испечённый хлеб. Повысить клейкость кокосового теста могли бы, например, яйца или фрукты с повышенным содержанием крахмала, но ни первого, ни второго у них под рукой не было, а значит, придётся и дальше обходиться без лепёшек.

Папа подбадривал доверившихся ему людей. Утешил Клэр, на общем собрании твёрдо заявив, что в смерти Дианы её вины нет. Успокоил маму, когда она разозлилась из-за неудавшейся стряпни. Починил очки Альваресу – из них выпадали линзы, и помощник капитана, всматриваясь в даль, вынужденно прикладывал их наподобие монокля.

Именно папа настоял на переносе лагеря в Светлую долину. Тёрнер возражал. Повторял, что Светлая долина – ловушка, что с моря выживших там никто не разглядит, но его слова не переубедили ни папу, ни поддержавших его филиппинцев. Всех утомила теснота бухты Спасения, к тому же многим было больно смотреть на Тюремный риф, в одночасье лишивший их надежды на возвращение в Большой мир.

К переезду приступили охотно. В стороне держались только лунатик Майкл и люди, верные Тёрнеру. Таких набралось девять человек. Они долго шептались, должно быть, обсуждая возможность отделиться от остальных и задержаться на восточном берегу. Папа пообещал им, что возведёт новое сигнальное костровище, а местом для него определил мыс Ветреный – западную оконечность острова, выступавшую почти на километр западнее Барьерных островов. До мыса ещё предстояло добраться, ни одну экспедицию туда не снаряжали, но даже Тёрнер не спорил с тем, что обзор оттуда лучше, чем из бухты Спасения, а значит, и сигнальный огонь оттуда будет светить дальше. Американец уступил, согласился последовать за папой.

Многие удивлялись тому, с какой грустью прощаются с бухтой. Она напоминала о крушении «Амок Лайта», но в то же время призрачными нитями соединяла с Большим миром. Дима сравнил чувства выживших с чувствами пассажиров сломавшегося на горном серпантине автобуса: его унесло под откос, он сгорел, долго ждать на серпантине неудобно, но спускаться к низинной реке кажется нелепым, ведь новый автобус пройдёт тут, другого пути нет, следовательно, аварию нужно считать чем-то вроде временной остановки.

– Мы ждём уже месяц, – напомнила ему Клэр.

– И авария случилась вдали отсюда, – добавил Лоран.

– И паром – не рейсовый автобус, – согласился Дима.

В ночь перед уходом из бухты Спасения никто не спал. По всему пляжу слышались разговоры. Бегали Стинки и Малайя, им вслед неслось мягкое ворчание старика Баньяги. Когда же люди стихали, становились различимы крики птиц. Их однообразные голоса напоминали домашнюю сигнализацию или звуки мобильного телефона. Рита видела, как выжившие вздрагивают и по старой привычке тянутся к карманам, словно сработал будильник или кто-то им позвонил. Бередящие, но по-своему приятные отголоски утраченной жизни.

Наутро из бухты Спасения потянулся караван переселенцев. Они выносили из лагеря скромные пожитки: остатки кофе, тюки с резиновыми тапками, пылесос, рюкзак с туристическим снаряжением, халаты, футболки и прочее добро, за месяц вытащенное из моря. Самой тяжёлой ношей стали диабазовая сковородка, гермомешок с путевым запасом пресной воды и скрученный ПВХ-баннер, выловленный Мактанголом после крушения «Спасителя». Баннер почти не пострадал, и Тёрнер придумал в будущем сделать из него сигнальный флаг. Помимо насущных вещей, люди прихватили и безделицы, которые в Большом мире сочли бы мусором, вроде мелких пластиковых обломков «Амок Лайта», щепок от бамбуковой мачты «Спасителя» и обёрток от съеденных в первые дни батончиков. Лоран подобрал обёртку от «Сникерса», который сам же продал Тёрнеру за сто долларов. Сейчас француз не уступил бы батончик и за тысячу.

– А за пять тысяч? – поддразнила его Клэр.

– Нет.

– За десять?

– Нет.

– За миллион?

Увидев сомнение на лице друга, француженка улыбнулась чуть ли не в первый раз после гибели Дианы.

– Это хорошо, – заключила она. – Ты сомневаешься. Значит, не теряешь надежды выбраться с острова.

– Не теряю, – кивнул Лоран. – Я слишком молод, чёрт возьми! И у меня ещё не было нубийской девушки.

– Что? – разом воскликнули Дима и Клэр.

– А что? С кореянкой я встречался, помнишь? Она работала в супермаркете у твоего бюро. Мы покупали у неё жареную курицу. Эх… Я бы не отказался от курочки! Потом была Надин, она…

– Хватит!

Клэр и Дима отказались слушать, как Лоран вспоминает женщин различных рас и национальностей.

– Что значит хватит? – возмутился француз. – А кого вы принесёте в жертву, когда на остров придёт чума? Чьим упругим телом ублажите богов?!

Клэр рассмеялась. В её смехе прозвучало выздоровление от затянувшейся тоски. Рита порадовалась за француженку. Уныния Клэр она боялась не меньше, чем возможного уныния Тёрнера с его плотоядными губами.

Дима напоследок отыскал упаковку от чипсов «Джек эн Джилл», некогда съеденных американцем.

– Со вкусом сметаны и лука, – вздохнул Дима, зарывшись носом в упаковку и вытягивая из неё отголоски солёного аромата. – Восемьдесят пять граммов истинного удовольствия!

Клэр и Лоран попросили Диму поделиться с ними запахом. Дима шутливо сопротивлялся, ставил забавные условия и разве что не требовал в уплату танцевать перед ним канкан, но потом без условий протянул друзьям мятую упаковку.

– «Если вы уже попробовали все мыслимые и немыслимые снеки, – прочитала Клэр, – не спешите отчаиваться. К вам спешит „Джек эн Джилл“. Настоящий прорыв в картофельных снеках!

Настолько революционный, что может полностью заменить остальные снеки. Когда вы ощутите его богатый вкус и почувствуете его уникальную тонкую текстуру, вы поймёте, почему мы говорим, что нет снеков, подобных „Джек эн Джилл“».

– Мой бог… – Лоран закатил глаза. – Будешь читать мне это на ночь вместо сказки.

– Это лучше любой сказки!

– А я о чём?!

Дима вернул себе упаковку и заявил, что она станет его «посылкой изгоя», как в фильме с Томом Хэнксом.

– И в чём логика? – спросила Клэр.

– В том, что я куплю себе такие же, когда мы выберемся с острова.

– Ну… У Хэнкса вообще-то была запечатанная посылка, и он собирался однажды доставить её по адресу. При чём тут пустая упаковка от чипсов?

Друзья, пререкаясь и подшучивая друг над другом, продолжали идти вслед за передовой группой переселенцев, а Рита шла неподалёку. Караван растягивался на сотню метров, и папа периодически объявлял привал. До Малого плато им предстояло пройти восемь или девять километров извилистой тропы, проторённой в обход естественных препятствий, затем – километров шесть горных переходов и спуска в Светлую долину. В одиночку Рита, выйдя на рассвете, преодолевала этот путь задолго до полудня, но сейчас приходилось считаться с наиболее слабыми путниками: подвижной, но быстро утомлявшейся Малайей, стариком Баньягой, хромым Йонасом, Кларисой и, конечно, Майклом.

Лунатика тащили силком. Он не понимал, что происходит, и норовил вернуться в бухту Спасения. Исступлённо говорил, что ждёт какую-то женщину, свою мать или сестру, – сама выбраться из моря она не сумеет, и он обязан ей помочь. Возни с Майклом было больше, чем со всеми Йонасами вместе взятыми. Тёрнер предложил бросить лунатика – пусть живёт где ему вздумается, но папа вступился за Майкла.

В бамбуковой роще старик Баньяга напоил Риту, Диму и французов бамбуковой водичкой. Выбрал зелёный стебель, постучал по нему, тряхнул его как следует – убедился, что в выбранном колене есть жидкость, и взялся за топор. Срубив колено, пробил закрывавшую его перемычку, заглянул внутрь. Продемонстрировал всем, что внутри стенки белые, без паразитов, после чего позволил Рите первой пригубить прозрачную, не утяжелённую никакими привкусами воду.

На Малое плато поднялись быстро, без осложнений, а вот на Обзорное плато карабкались долго. Папа выделил нуждавшимся по личному проводнику, помогавшему балансировать на заросшей, местами осыпающейся кромке кулуаров. Многие впервые оказались на столовой вершине Креветочного хребта и с недоверием лезли на смотровой гребень, чтобы лично обозреть зеленеющие отроги острова. Убедившись в его необитаемости, угрюмо спускались обратно.

В Светлую долину переселенцы проникли в сумерках. Наспех подыскали место для ночёвки возле Светлой реки и только наутро поняли, до чего красива и гостеприимна выбранная папой долина. Отгороженная от прочего острова дугами северного и южного отрогов, которые папа назвал Домашними, на востоке упирающаяся в изножье Обзорного плато, а на западе переходящая в голубые воды Тихой бухты, она была самостоятельным миром, со всех сторон защищённым от солнца и непогоды. Даже ветер, на столовой вершине норовивший сорвать с Майкла его бордовую бейсболку, сюда приходил ослабленный и больше ласкал, чем утомлял монотонностью порывов. Исток Светлой реки скрывался в вершинном водоразделе Креветочного хребта, там же шумели серебристые полосы водопадов. В верхней трети река бежала по скальным пластам, едва напитывая их влажностью и потому оставляя берега чуть прикрытыми растительностью, но дальше её наполняли притоки обоих Домашних отрогов, и с каждым новым порогом река наливалась силой, а вокруг разрастались зелёные лужайки, одноцветные куртины цветов и перелески низкорослых деревьев.

В самой широкой части Светлая долина простиралась километра на два. Примерно таким было и расстояние от устья реки до первых подступов к восточным скалам. Вдоль побережья Тихой бухты росли разрозненные кокосовые пальмы, а по её краям, упиравшимся в Домашние отроги, собрались полноценные кокосовые рощи, каждая из которых размерами превосходила рощу, оставленную в бухте Спасения.

В долине росло немало других пальм, отличавшихся толщиной ствола и пышностью кроны, попадались тут и знакомая палаванская вишня, и нежные балити, и причудливые деревья с приветливо распростёртыми ветвями, и диковинные кусты, цветущие тяжёлыми, похожими на парящих птиц бутонами, но чаще прочих встречались светло-коричневые заросли гого – фасоли Святого Томаса. Они крепко обвивали приглянувшееся им дерево, а то и купу деревьев, после чего разрастались деревянистым кружевом, образуя нечто вроде резного полога. Некоторые лианы гого переплетались в подобие стволов, стелились по земле или вздымались по ближайшей опоре, а с их завитков свешивались гигантские стручки дикой фасоли, каждый размером с Ритину руку. Стручки вызвали такой восторг у Димы и французов, что они предложили переименовать долину, назвать её долиной Святого Томаса. Остальные переселенцы новое название одобрили и следом принялись подыскивать собственные имена для всего, что их окружало. Каждый радовался, если выбранное им имя приживалось и использовалось другими.

Лагерь выжившие поставили на левом берегу Светлой реки, в месте впадения в неё одного из южных притоков. Прежде чем обосноваться здесь, они шумно спорили, как именно назвать временное поселение. Насколько временным оно будет, никто не знал, но без названия обходиться не хотели. Звучали варианты на дюжине языков, от английского, понятного всем, до себуанского, понятного только старику Баньяге. Обсуждение свелось к выхватыванию существующих в Большом мире городов и добавлению к ним приставки «новый», вроде «Новый Сиэтл», «Новый Иркутск» или «Новый Ла-Сен-сюр-Мер». В итоге переселенцы сохранили название, изначально озвученное филиппинцами, – Барангай, то есть «община». Альварес пояснил иностранцам, что некогда так назывались лодки малайцев, опередивших другие народы с высадкой на Филиппинских островах. Каждая лодка несла одну семью, и её малайское название перешло к первым филиппинским общинам. Впоследствии каждый барангай возглавлял свой дато, то есть вождь.

На роль дато в Барангае условно претендовали двое. Первый – Говард Тёрнер, внушавший уважение и достаточным видом, и решительными суждениями. Второй – Рамон Альварес, которого настойчиво проталкивал папа. Каждое своё предложение папа неизменно подкреплял авторитетом помощника с «Амок Лайта», хотя во многом сам его авторитет и утвердил. Впрочем, допущение, что папа, Михаил Аркадьевич Самоедов, директор «Мира оптики», окончивший Технический университет со специальностью «теплогазоснабжение и вентиляция», вдруг захочет стать вождём островного поселения, доводило Риту до смеха.

Сам остров выжившие пассажиры «Амок Лайта» назвать не смогли. В остальном названий появилось немало, и чем крепче они цеплялись к скалам, урочищам, рекам и долинам, тем спокойнее становилось новоявленным барангайцам. О приюте бухты Спасения никто не вспоминал. Даже лунатик Майкл, пройдясь по лужайкам долины Святого Томаса, полюбовавшись кружевами лиан гого и ощутив низинное отъединение долины, успокоился, не поминал таинственную женщину, обещавшую ему явиться в морском прибое, примирился с переселением и принялся с молчаливым вниманием следить за возведением первых шалашей Барангая.

Тёрнер и его люди отказались участвовать в строительстве укрытий. Их по-прежнему отвращала мысль обустроиться на острове и позволить себе свыкнуться с положением робинзонов. Подняв на Ветреном мысе сигнальное костровище, они остались без насущных занятий, но предпочли подолгу лежать на пляже Тихой бухты, лишь иногда занимаясь рыбалкой или сбором плодов.

Шалаши задумывались простенькие. Постелить на траву циновку, сплетённую из листьев пандана, закрепить опорные бамбуковые столбики, соединить их бамбуковыми перемычками и укрыть разлапистой кровлей из пальмовых листьев. Вслед за первым шалашом, подготовка которого заняла больше всего времени, строители под руководством папы и Альвареса быстро возвели и второй, и третий. Вскоре стало очевидно, что папа собирает укрытия для всех, в том числе для бездельничавших людей Тёрнера.

– Зачем? – удивился Габриэль, в последние дни ставший едва ли не главным помощником папы.

– Рано или поздно начнутся дожди. Люди Тёрнера придут к нам за помощью. Мы можем им отказать и тогда получим явных врагов. Можем заставить их унижаться и вымаливать место под крышей, тогда получим тайных врагов. Я предпочитаю принять их. Показать им, что мы их ждали. И получить союзников.

– Они валяются на пляже, – робко заметил Багвис, – а мы тут делаем за них всю работу.

– Трудно сказать, как оно сложится в дальнейшем, – ответил папа по-русски и подождал, пока мама переведёт его слова. – К тому же естественно заботиться о слабых. Ведь ты не жалуешься на безделье Майкла или Малайи. Они дети. Один – по уму, другая – по телу. И мы о них заботимся. В данном случае Тёрнер с его людьми тоже слабы.

– По уму? – с задорной улыбкой спросила Клэр.

Папа кивнул и возвратился к строительству очередного шалаша. Наутро он отправил Маюми, Роуз, Аналин и Риту собирать волосатые виноградины тарамбуло. Рита с радостью согласилась на горную прогулку в сопровождении трёх женщин, с которыми прежде общалась редко. Волосы Роуз отросли на выбритых висках, чёрный макияж давно стёрся, и она стала похожа на девушку, но в остальном не утратила вычурно мужских замашек, и было смешно наблюдать, как она соперничает с Маюми за право верховодить в их отряде.

Женщины сменяли друг друга на едва намеченной тропе, по очереди выбирали наиболее удачные проходы. Роуз хотелось лишний раз продемонстрировать Аналин свою заботу, а Маюми, профессиональный гид, искала покоя в привычных действиях – рассказывала об истории Филиппин и первых веках испанской колонизации. Роуз язвительно усомнилась в навыках гида, потерявшего на «Амок Лайте» всех подопечных. Шутка оказалась неудачной. Даже Аналин хмуро посмотрела на подругу. На Обзорное плато поднимались в дурном настроении. Соперничество Роуз и Маюми перестало быть игривым. Они принимались спорить, за поддержкой обращались к Аналин и Рите. Это утомляло. Рита подумывала сбежать от женщин и, опередив их, прийти к Саду тарамбуло на Малом плато, но, выйдя на столовую вершину Креветочного хребта, Маюми уговорила остальных сделать крюк через Палаванскую рощу.

Ничего примечательного в ней не нашлось. Кругом – череда тонкоствольных деревьев, сейчас заурядных, но, по заверениям Маюми, ко времени покрывавшихся нежно-розовыми бутонами. Пахло здесь по-весеннему приятно. В сердце рощи неожиданно открылась укромная чащоба из панданов и фикусов. Кроны панданов зеленели пышным воланом из удлинённых листьев, а их основание напоминало громадные стога сена – разветвлённые стволы кучковались по несколько штук в непроходимой тесноте и стояли на подпорке из десятков жердеподобных корней. Рита обрадовалась сделанной находке. Теперь за листьями для циновок не придётся возвращаться в южную часть острова. Она захотела получше осмотреть чащобу. Маюми её опередила – первой зашагала вперёд, на ходу рассказывая о символическом значении панданов в культуре Филиппин, призывая следовать за ней и вблизи изучить причудливую решётку их корней. Пока Рита оглядывалась на Аналин, Маюми углубилась в чащобу, а мгновением позже испуганно закричала. Крик быстро оборвался – его затихающее эхо заполнило землю под ногами и будто бы разошлось по всему Обзорному плато.

Рита и Аналин попятились. Онемев, переглядывались и не решались заговорить. Роуз стояла на месте. Под её напускной грубостью проглянуло лицо обычной напуганной женщины, но именно Роуз первой отправилась искать Маюми. Рита последовала за ней. Аналин осталась позади.

– Осторожнее, – предупредила Роуз, когда Рита прошла заграждения первых панданов.

Ещё несколько шагов. Пригнуться. Протиснуться. Переступить через дебелый корень фикуса, развести руками листву его колючих ветвей, и – Рита остановилась плечом к плечу с Роуз. Мимолётный обман зрения уверил её, что перед ней – озеро бездонной лазурной глубины, с удивительно прозрачной водой и нежно-зелёной ряской по краям. Затем Рита осознала, что видит гигантский круг провала, не меньше пятнадцати метров в диаметре, выводящий в многоуровневые палаты карстовой пещеры. Кромка провала по всей длине была закреплена фикусами, а их переплетённые воздушные корни свисали вниз коричневыми портьерами и отчасти скрывали покатые стены пещеры.

Настоящее озеро лежало на дне, метрах в двадцати под Ритой, и оно было волшебно бирюзовым. Именно в его воды упала Маюми. В падении она цеплялась за корни фикусов, к тому же подземный водоём оказался достаточно глубоким, и Маюми больше испугалась неожиданного падения, чем пострадала от него. Сейчас филиппинка, чуть разводя ноги и помогая себе руками, удерживалась на месте. Как и Роуз с Ритой, зачарованно смотрела на середину озера. Туда, где из воды поднималась гранитная глыба отшлифованного островка. На островке возвышался ужасавший размерами, застывшей гримасой и непропорциональностью своего тела каменный истукан.

Его обнажённая, не тронутая мхом или другой растительностью голова поднималась на половину общей высоты пещеры. Плечи держались ровно, выдавали скрытую в фигуре мощь, а пятнистое тело было древним и грозным, как некогда породившее сам остров извержение вулкана.

Роуз перекрикивалась с Маюми, сзади слышался голос обеспокоенной Аналин, а Рита, присмирев, не сводила глаз с истукана. Могла поклясться, что видела его прежде. И карстовая пещера с её сводчатым куполом, с водами бирюзового озера чудилась такой… родной. Рита в точности знала, что скрыто за портьерами корней.

Закрыв глаза, нарисовала бы рельефы уступчатых стен и указала бы намеченные внутренним течением глубинные пещеры. Это пугало не меньше, чем глыбы реликтового титана. Пустые глазницы его запрокинутой головы будто бы смотрели на неё в ответ. Рита отшатнулась от кромки провала, но чувствовала, что бежать от истукана некуда, и покорно приняла его власть над собой.

Неудача «Спасителя» и переселение в долину Святого Томаса стали рубежом, отделившим прежнюю жизнь пассажиров «Амок Лайта» от жизни новой, островной. Большой мир остался за непоколебимой морской завесой и постепенно выцветал. Пыльные города с раскалённым асфальтом автомагистралей уступали место Креветочному хребту и его поросшим густой растительностью отрогам.

– Для нас случился апокалипсис наоборот, – промолвил Дима, лёжа на белоснежном песке Тихой бухты.

– Это как? – Клэр, лежавшая рядом, повернулась к нему лицом.

– Прочий мир с его знаниями, культурой погиб.

– Неправда.

– Почему? Разве ты можешь доказать его существование?

– Ну… – растерялась Клэр. – Я хорошо его помню.

– Что, если твои воспоминания – обман? Так ли ты в них уверена? Нет, Большой мир погиб. А мы живы. И как мы бедны в своём невежестве! Ни учёных, ни философов, ни писателей…

– Судя по всему, один философ у нас появился, – с усмешкой отозвался дремавший неподалёку Лоран. Потревоженный разговором, француз зевнул и приоткрыл глаза.

– Он же и писатель, – добавила Клэр.

– Вот и славно. Пусть всё опишет.

– Опишет, уж поверь. Но ты, Дима, неправ. Пока живы наши воспоминания, пока мы помним Ла-Сен-сюр-Мер, Москву… Эти города существуют. Большой мир остался в нас. И никуда не денется, пока мы сами не умрём. Знаешь… Мне иногда вообще кажется, что здесь, на острове, мои воспоминания меня заменили. Они стали самым ценным из того, чего я добилась. Я ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь не сегодняшним днём, а тем, как он перекликается с днями прошлыми – вкусом, запахом, звуками. Порой чувствую себя призраком. Во мне словно и места для настоящего не осталось. Оно превратилось в средство для возвращения к прошлому и обесценилось.

– Поздравляю! – Лоран окончательно проснулся. – Теперь у нас два философа. Это заразно?

Смеясь, француз вскочил на ноги – побежал к мягким накатам прибрежных волн, будто в самом деле спасаясь от заразы. Его загорелое тело и естественность беззаботного смеха как никогда раньше гармонировали с пряным дыханием острова. Не было другой жизни. Лоран всегда бежал по песку, его очерченные мышцы всегда напрягались под оливковой кожей, а кудрявые волосы задорно подрагивали в лучах солнца.

– «Здесь дышал дух вечного утра, вечного счастья, вечной юности», – прошептал Дима. – Наш остров следовало назвать Эльдорадо утомлённых. Как у Стэкпула.

Вторя рассуждениям Димы и Клэр, в кокосовой роще запел старик Баньяга. Он примостился к одной из пальм, и его тихий голос изредка прерывался шумом прибоя.

Старик Баньяга продолжал петь, а Дима терялся в мороке тягучих мыслей. Слова, некогда написанные Хосе Рисалем, становились неразборчивыми, растягивались; песня таяла в баюкающем бризе.

Из сна Диму выдернули крики в лагере. В Барангай прибежала Аналин – сообщила, что Маюми провалилась под землю и томится в ловушке карстового озера. Аналин уверила остальных, что Маюми жива и невредима, однако беспокойство заставило чуть ли не всех, кто сейчас был в лагере, отправиться на Обзорное плато. Многих привлекла сама возможность взглянуть на необычную пещеру. Дима, Клэр и Лоран поторопились следом.

К тому времени, как Аналин привела подмогу, Роуз и Рита спустились к бирюзовому озеру по свисавшей паутине воздушных корней. Встревоженными они точно не выглядели – приветствовали остальных и плавали вокруг древней глыбы истукана. Потрясённые видом каменного исполина и приютившей его обители, барангайцы застыли на кромке провала и долго молчали. Когда же первое потрясение прошло, все заговорили разом. В их голосах звучало удивление, смешанное с ликованием. Каждый почувствовал себя космическим путешественником, отправленным бороздить мёртвые просторы галактики и вдруг обнаружившим следы неведомой цивилизации. Багвис, Адриан и Киану заторопились вниз. Габриэль рассудительно предостерёг прочих от опасного спуска, а вскоре Роуз крикнула, что Рита нашла более удобный путь – из пещеры наружу выводила тесная, но в целом надёжная природная штольня, некогда промытая дождевыми водами. Роуз призвала желающих пройти Палаванскую рощу в южном направлении, добраться до откоса, где плато переходит в вершину отрога, и там ждать её.

Дима с Клэр и Лораном первыми примчались к указанному месту. Роуз вышла из-за нагромождения базальтовых глыб, заросших стелющимися кустами и потому надёжно прикрывавших проход между ними.

– Идём! – Роуз махнула рукой и, не дожидаясь ответа, исчезла в складках откоса.

Бросив взгляд на недружелюбное соседство низинных мангровых лесов, Дима поторопился за французами. В сырой и тёмной штольне он утыкался в боковые выступы гладких пород и прикрывал голову рукой, чтобы не разбить её о низкий потолок. Лишь кое-где через щели просачивался слабый свет, но и его было достаточно, чтобы увидеть осклизлую поросль на полу. Дима старался как можно более твёрдо ставить трость, опасаясь поскользнуться и ушибить больную ногу. Штольня петляла метров триста, не меньше, прежде чем вывести к напоенному светом озеру. Дима потеснился, выпуская Маурисио, Кэй и прочих любопытствующих барангайцев. Клэр что-то восторженно говорила, Лоран звал не останавливаться и, опередив остальных, бомбочкой нырнул в подземные воды. Дима не обращал на них внимания. Позволил себе не спеша, вдумчиво насладиться открывшимся видом, прежде чем разделить детскую радость французов.

Стены пещеры были сложены из толстых слоёв рыхлого песчаника с грубыми прожилками гипса и более твёрдых тонких слоёв гранита, блестевшего кварцевыми вставками и вкраплениями какого-то другого, Диме не знакомого минерала. Песчаник промыло дождевой водой, и гранитные слои выступали массивными карнизами, на один из которых – нижний – и вывела сумрачная штольня. Дима насчитал четыре подобных карниза на неравной высоте друг от друга, сформировавших четыре самостоятельных уровня-террасы. Каждая терраса тянулась замкнутым кольцом вдоль стен, местами расширялась до двух-трёх метров, но иногда сужалась до полоски в полметра. Верхняя терраса шла под куполообразным известковым потолком, посреди которого и зиял провал, обмётанный корнями фикусов и отчасти прикрытый пышными кронами панданов.

Занавесь воздушных корней, похожая на застывший в падении круговой водопад, прятала карнизы, погружала их в полутень, изрезанную ярким светом лишь в местах, где занавесь редела или расступалась. Дима неспешно прошёл вдоль нижней террасы, удивляясь её затаённости и заглядывая в бреши между коричневыми плетёнками корней – протянутые к озеру, они едва дотрагивались до его поверхности и всё же питались его водами, что и позволило наверху, снаружи, расплодиться столь крепким деревьям.

Озеро представляло собой громадную купель метров тридцати в диаметре. Его берег обрывался ко дну почти отвесно, и чередование песчаника с гранитом различимо продолжалось под водой. Разглядеть дно не позволял тёмно-коричневый осадок из перегнивших листьев, земли и глинистого песка, но Дима подозревал, что оно сложено из гранита или других прочных пород, способных веками удерживать массу воды, которой в дождливый сезон тут явно прибавлялось. Дима допускал, что некогда, до появления входной штольни, озеро поднималось до верхних террас, выступало за границы провала. Ближе к центру озёрного дна начиналось конусообразное возвышение, увенчанное шлифованным пьедесталом. Дима не мог сказать наверняка, сооружён ли пьедестал нарочно или ваятели воспользовались природным расположением гранита, но следы шлифовки сомнений не вызывали, как не вызывала сомнений и рукотворность самого истукана.

Охватить древнего великана взглядом было трудно, и Дима собирал его сложный образ из разрозненных деталей – тех, что ранее подметил сверху, из Палаванской рощи, и тех, что выхватывал сейчас, гуляя по окружности нижней террасы.

Истукан казался узником, поднявшим голову к небосводу. Он был высотой с трёхэтажный дом и, выпрямившись во весь рост, дебелыми руками дотянулся бы до стволов фикуса, уцепился бы за них и выбрался бы наружу, огласил бы Обзорное плато рёвом освобождённого божества, однако искусство ваятелей приговорило его навеки сидеть коленопреклонённым. Угловатые, изъеденные временем колени были прижаты друг к другу. Над ними возвышался чревоугодный живот – словно обтёсанная глыба, готовая скатиться по ложбине между выщербленными ногами. Пупок был отмечен завитком обрезанной и не успевшей отпасть каменной пуповины, что превращало истукана в подобие уродливого младенца. Нижняя челюсть его раззявленного рта неестественно, нарушая все возможные пропорции, опускалась так низко, что скрывала под собой и шею, и грудь, а подбородком упиралась прямиком в живот. Окантованный рыхлыми губами и начисто выпростанный – без зубов, языка и глотки – рот казался каверной, олицетворением ужаса и гнева. При этом верхняя челюсть, как и остальная голова, была высечена без искажений. Лицо, с первой террасы неразличимое, также получилось более естественным: овальные, чуть раскосые глаза, широкие ноздри приплюснутого носа и выступающие скулы впалых щёк.

Дима порывался вернуться в Палаванскую рощу и ещё раз взглянуть на истукана с высоты, однако не хотел вновь пробираться через штольню и довольствовался видом снизу. Осматривал покатые плечи истукана, его исхлёстанную дождями спину, опущенные вдоль тела руки с толстыми поджатыми пальцами, громоздкие пятки и лежавшие на них массивные ягодицы. Восхищался мастерством древних ваятелей и удивлялся обличью, которое приняла их фантазия. Изваянный из желтовато-серого туфа, заточённый в тюрьме собственного одиночества, истукан смотрелся одновременно жалким и грозным. Возможно, его глаза в прежние годы были зрячими – с морскими раковинами вместо белков и чёрным обсидианом вместо зрачков в ямах ныне пустовавших глазниц. Дима до того живо представил эту картину, что по его спине прошла дрожь суеверного страха. Он предпочёл бы держаться от истукана подальше, но смех друзей, до отказа наполнивший гулкую пещеру, прогнал мимолётный трепет. Глядя, как в озере резвятся филиппинцы, Дима успокоился и вскоре к ним присоединился. От соблазна искупаться в бирюзовых водах не удержались даже Тёрнер, Самоедов и обычно застенчивая Мэри Джой.

Клэр и Лоран шумели больше других. Убедившись в прочности воздушных корней, они наперегонки карабкались на вторую террасу, откуда с визгом ныряли. Наблюдавшие за ними Аналин и Маюми тихонько посмеивались, а Тёрнер, старавшийся держаться подальше от французов, ворчал и бросал на них недовольные взгляды. С какой бы высоты ни падали Клэр и Лоран, достать до дна в самой глубокой его части, под стенами, им не удавалось. Устав от ныряний, они перебрались к гранитному пьедесталу и позвали к себе Диму.

– Как думаешь, кто это? – Клэр поглаживала плоскую стопу статуи.

Вокруг истукана оставалась метровая кромка незанятого пьедестала, на ней можно было свободно разместиться, поджав под себя ноги, как это сделала Клэр, или свесив их в воду, как это сделал Дима.

– Вождь.

– Во-о-ождь, – с притворной дрожью выдавил стоявший рядом Лоран.

– Значит, остров был обитаемым? – спросила Клэр.

– Скорее всего. Но очень давно, – ответил Дима. – Иначе остались бы и другие следы.

– Ну, мы и твоего вождя нашли не сразу.

– Всё равно думаю, что давно.

– Местное племя?

– Скорее переселенцы. Простое племя не смогло бы изваять такую громадину. Тут надо смотреть в сторону Китая, Малайзии. Или Южной Америки.

– Далековато.

– Да, далековато. Но полинезийцы задолго до испанских каравелл плавали к побережью Мексики и Перу. Почему бы кому-то из ацтеков, инков или их предшественников не проплыть в обратном направлении? От Полинезии уже нетрудно добраться и до Филиппин. Но это так, фантазии. Я не археолог.

– Ты лучше! Ты писатель!

– Точно, – усмехнулся Дима.

– О великий вождь древности! – заголосил Лоран. – Прими моё гибкое юное тело в обитель твоей вечной мудрости.

– О боже… – Клэр прикрыла рукой лицо.

Лоран взывал к истукану, попеременно называя его вождём и демиургом, затем вскарабкался ему на колени и лёг в ложбину между ногами с видом приготовленного к жертвоприношению агнца.

– Клэр, – позвал Лоран.

– Нет.

– Клэр!

– Ладно, ладно…

Чертыхаясь, Клэр полезла вслед за другом. Разыграла на коленях истукана бесноватую жрицу, вскинула над Лораном невидимый нож и притворным ударом пронзила его сердце. Лоран подёргался в неестественно затянувшейся агонии, для вида прохрипел нечто жалостливое и наконец замер. Жертвоприношение свершилось.

Французы продолжали разгуливать по коленям истукана, облепили его, как котята – не по размеру крупную мать. Лоран забрался в грот раззявленного рта и принялся у́хать в нём что-то пугающее, должно быть, изображая свою неупокоенную душу или же душу потревоженного вождя. Клэр вскоре надоели забавы друга, и она предпочла вновь окунуться в озеро. Они с Димой ещё долго плавали, посмеиваясь над неугомонным Лораном. Француз пробовал вскарабкаться на голову истукана, однако не добрался даже до плеч и нырнул в воду прямиком с его живота.

В последующие дни пещеру посетили все барангайцы без исключения – никто не обделил истукана вниманием, и чуть ли не главным поклонником древних ваятелей стал Майкл. Лунатик проводил на нижней террасе большую часть дня, разве что не оставался здесь ночевать. Дима, увиливая от строительных работ в Барангае, часто зазывал французов в подземелье Обзорного плато, просил их обследовать три уровня верхних террас в надежде найти следы обитавшего на острове племени. Ничего нового Клэр с Лораном не обнаружили. Не доверяя им, Дима вскарабкался на второй уровень, однако этим ограничил своё лазанье по воздушным корням – пещера действительно выглядела нетронутой: ни следов шлифовки, ни черепков, ни петроглифов. В итоге Дима ограничился исследованием туфовой глыбы истукана. По следам Лорана облазил внутренности гигантского рта. Надеялся найти в нём скрытое углубление или тайник. Нашёл лишь прель из земли и листвяного опада. Переключился на изучение спины гиганта – не сразу заметил, что её щербатую поверхность покрывает паутина примитивных рисунков. Дождевая вода и время почти изгладили их, но бороздки общих силуэтов угадывались невооружённым глазом и особенно хорошо прощупывались рукой. Осмотреть всю спину Дима не мог – сосредоточился на участке, до которого дотягивался, стоя на пятках истукана и на его подмятых ягодицах.

– Жаль, нет телефона! – прокричал из воды Лоран. – Я бы тебя сфотографировал. Потом выложил бы с подписью: «Месье писатель погрузился в гигантский зад древнего божества и выкапывает материал для новой книги».

Лоран расхохотался над собственной шуткой. Дима и сам не сдержал улыбку, когда осознал нелепость своего положения.

– Не слушай его. – Клэр вступилась за Диму и окатила Лорана брызгами. – Он всегда так. Ты бы видел его в Лувре! Он умудрился опошлить Амура и Психею!

– Но ведь Амур натурально лапает Психею! Пользуется тем, что она спит, и лапает, понимаешь?!

– Рассказывай, что там с истуканом, – Клэр проигнорировала Лорана и опять обратилась к Диме. – Нашёл какой-нибудь тайник?

Слово «тайник» вызвало новый приступ смеха у Лорана, и на сей раз Клэр не смогла ему противиться.

Французы гонялись друг за другом в озере, а Дима вернулся к изучению рисунков. Они были выполнены в рентгеновском стиле. Широкие, прежде наверняка глубокие борозды завивались одной непрерывной линией и вырисовывали человекоподобных существ с довольно подробным обозначением их внутренностей. Изображения существ перемежались с разрозненными насечками, которые Дима посчитал письменами. Никаких сцен труда или охоты. Ни диких зверей, ни хижин, ни пугающих божков. Только отдельные насечки и анатомически точно прописанные люди, если за точность признавать более или менее верное расположение кишечника, лёгких, головного мозга и прочих органов.

Человечки часто попадались одинаковые, будто вырезанные по трафарету, и Дима научился их различать. Вчера взялся классифицировать антропоморфные фигурки, но запутался, а сегодня пришёл с бумагой и ручкой – драгоценным запасом канцелярии, который в своё время отказался продать Тёрнеру. Дима, в отличие от своей сестры Ани, рисовал плохо, но схематически отобразить узоры сумел. Насчитал тридцать один вид человечков, отличавшихся друг от друга расположением ног, изгибом рук, формой головы, общей шириной в талии и наполнением органов. Классификация не самая точная, если учитывать, что бо́льшая часть спины оставалась недоступной, да и как её интерпретировать, Дима не знал. Порешил, что ваятели пользовались ограниченным набором трафаретов, и этим удовлетворился. Вскоре оставил поясницу и ягодицы истукана в покое.

Барангайцы назвали бирюзовое озеро в честь открывшей его Маюми и продолжили упражняться в подборе других имён. Нарекли провал Вратами, перебрали десятки возможных вариантов для истукана и окружавших его террас. Под гомон людей случилось нечто отчасти напугавшее, отчасти заставившее с новым трепетом отнестись к древнему святилищу – заговорил Майкл. Нет, отдельные фразы он выдавал и ранее, но в пещере впервые заговорил связно, а голос лунатика, обычно слабый, обрёл непривычную полноту.

– Имя даёт иллюзию власти. Назови гору, реку, озеро. Нанеси их на карту, обозначь границы. И вот ты властелин мира, который в действительности никогда тебе не принадлежал. Не видел его недр, не слышал его легенд, но со вселенским спокойствием вписываешь чужой мир в список своих владений, и тебе кажется, что все струны мироздания проходят через твои руки.

Ответом Майклу была тишина. Никто не ждал от него подобной тирады.

– Ну ты даёшь, – выдохнул Лоран.

Убедившись, что Майкл не собирается ничего добавить, барангайцы оживились. Кто-то ворчал, что от лунатика нужно держаться подальше, другие праздновали его выздоровление – поверили, что слова Майкла свидетельствуют о возвращавшейся к нему ясности ума.

– Это ли не чудо! – шутливо воскликнул Тёрнер и с притворным почтением кивнул каменной глыбе истукана.

Барангайцы наверняка продолжали бы судачить о странном поведении лунатика, если бы на рассвете следующего дня не приключилось нечто куда более невероятное – в лагерь спустилась Диана.

Шорты и надетая поверх кроп-топа футболка «Корон Резорт» изорвались, обнажив пожелтевшие синяки на худом теле филиппинки, щёки впали, глаза блестели от выступивших слёз, но Диана была жива. В этом убедился каждый, кто осмелился приблизиться к ней и коснуться её рук. Встреченная растерянным недоумением, Диана вскоре вынужденно прикрыла уши, чтобы её не оглушило всеобщее ликование. Посыпались десятки вопросов, и главным был вопрос, где Диана пропадала пять дней и почему сразу не дала о себе знать. Аналин, Кэй и Киану, с которыми филиппинка ранее успела сдружиться, наперебой принялись рассказывать ей, с каким ужасом следили за крушением «Спасителя» и как оплакивали её гибель.

Диана неуверенно озиралась, на вопросы отвечать не торопилась. К ней, властно растолкав остальных, вышел Тёрнер. Американец потребовал, чтобы Диану оставили в покое. О своём путешествии она поведала барангайцам позже. Сбитая верхней рейкой паруса, филиппинка сознания не потеряла. Видела, как её уносит в сторону от бухты Спасения, но сопротивляться морю не могла, слишком ослабла во время третьей попытки вырваться за пределы Тюремного рифа. Диану унесло вдоль Восточной стены и утащило бы дальше за пределы острова, однако она уцепилась за скалы прежде никому не известного рифа. На рифе Диана пробыла несколько часов и лишь по окончании прилива сумела переплыть в открывшуюся за ним бухточку. Остаток дня и весь вечер она ждала помощи. Боялась покидать прибежище узенького пляжа, из последних сил кричала в надежде, что остальные выжившие её услышат. Не знала, что течением её отбросило на шесть или семь километров от бухты Спасения и кричать было бессмысленно. Диана, в сущности, против воли совершила плаванье, о котором часто помышляли остальные, – почти добралась до Северной стены. Наутро Диана отправилась искать путь к лагерю и обнаружила, что бухта выводит в миниатюрную лощину, протянутую в длину километра на полтора и менее чем на километр в ширину. Лощина пряталась под скалами Обзорного плато, была до того укромной, что с вершины Креветочного хребта её прежде никто из выживших не замечал. Она оказалась третьей, самой маленькой долиной острова, которую после возвращения Дианы назвали Призрачной.

Выбраться из долины было непросто. Путь на север преграждали ломаные линии отрогов, на юге начинался базальтовый курумник – тот самый, что остановил Мактангола. Лишь на третий день утомительного заточения филиппинка отыскала проход между скальными нагромождениями и поднялась на Малое плато. Оттуда она по торной тропе вернулась в бухту Спасения и обнаружила её пустующей. Диана вообразила, что остров посетил корабль и выжившие давно вернулись домой. К вечеру четвёртого дня, уже отчаявшись увидеть знакомые лица, она вспомнила пересуды о возможном переселении в долину, тогда ещё Светлую, и на рассвете отправилась к Обзорному плато.

Появление Дианы обрадовало барангайцев, но главной новостью стало не возвращение филиппинки, а её слова о том, что в Призрачной долине растут бананы. Даже манго в своё время не вызвало столько радости. Самоедов, посовещавшись с Альваресом и Тёрнером, заявил, что нужно устроить полноценный праздник и разом отметить состоявшееся переселение в долину, воскрешение Дианы и открытие Банановой рощи. Барангайцы его единодушно поддержали, а местом для празднества выбрали озеро Маюми. Приготовления к торжеству затянулись на два дня. Старик Баньяга и его помощники наловили побольше рыбы – на Рыболовном барьере Тихой бухты им попадалась не прежняя рифовая мелочь, а настоящий тунец. Самоедов организовал экспедицию в Призрачную долину за бананами, и барангайцы тащили бананы по четыре соплодия за одну вылазку, в пути шутили о грозящей всем «рвотной болезни Адриана». Кроме того, они пополнили запасы волосатого винограда тарамбуло, манго, морского салата, а Лада Филипповна нажарила на диабазовой сковородке гору кокосово-банановых лепёшек.

К полудню третьего дня все собрались в пещере, и торжество предварила речь Самоедова. Михаил Аркадьевич долго говорил об испытаниях, выпавших барангайцам, и спасении, которое они обретут, если продолжат трудиться с неизменной самоотдачей. Самоедов додумался сделать шутливые подношения хозяину пещеры – истукану. Помедлил, не зная, куда именно сложить жертвенные плоды. Бросать их в рот казалось неуместным, и Михаил Аркадьевич оставил их на коленях исполина. Следом каждый из желающих разместил там скромный дар вроде кокосовой лепёшки или драгоценной обёртки от давно съеденного овсяного батончика. Наконец Самоедов под общий смех украсил истукана заранее принесёнными цветами, окропил его кокосовой водой и объявил торжество открытым.

Первым делом все взялись за еду. Особенно налегали на бананы – мелкие по сравнению с теми, которые Дима ел прежде, и совсем не сладкие. Такие итальянец Пигафетта, соратник Магеллана, уж точно не назвал бы «фигами длиной в фут», но сейчас они показались просто-таки волшебными. Даже щёлкавшие на зубах непривычно крупные косточки никого не смутили. Следующими по популярности были бледноватые кокосовые лепёшки. Они легко рвались, как влажная бумага, но оставались сухими, покрытыми прочной корочкой. В их запахе едва угадывалась банановая примесь. Дима отметил отдалённый травянистый привкус, приятное кокосовое послевкусие и признал, что лепёшки действительно достойны тех похвал, что обрушились на Ладу Филипповну. Не остался без общего одобрения и старик Баньяга, до того сытными были тушки тунца, прожаренные и политые соком тарамбуло. Их коричневое филе, местами более светлое, местами более тёмное, внешне напоминало разбухшую древесину, а на пробу оказалось нежнейшим.

Покончив с основными запасами провизии, барангайцы стали плавать в тёплых водах озера, нырять со второй террасы, раскачиваться на воздушных корнях и ничуть не ослабили праздничный пыл. Утомившись, возвращались к остаткам еды, перекрикивались, смеялись и выглядели действительно счастливыми. Самоедов правильно поступил, позволив им ненадолго отрешиться от ужаса их истинного положения.

За разгаром торжества Дима наблюдал со стороны. Уединился на нижней террасе и раздумывал, как в будущей книге обыграть пещерное пиршество одичавших пассажиров «Амок Лайта». Делал краткие пометки в блокноте, с ходу придумывал детали, которые добавит в повествование, чтобы торжество не смотрелось таким благостным, но часто отвлекался и подолгу наблюдал за Клэр, вспоминал их знакомство на пароме, первые произнесённые слова и разыгранную сценку из «Завтрака у Тиффани». Когда Диме на спину опустилась чья-то ладонь, он вздрогнул и чуть не выронил блокнот.

– Не оборачивайся, – заговорщицки прошептала Рита.

Дочь Самоедова умела подкрасться беззвучно.

– И не поднимай голову.

– Ты чего?

– За нами наблюдает твой друг.

– Что? – Дима хотел обернуться, но Рита предупредительно надавила ему на плечо.

– Он наверху. Посмотри. Видишь место, где корни чуть расступаются, а над ними такой горбатый фикус и клокастое облако. Видишь?

– Ну… Кажется, вижу.

– А теперь чуть левее, метров на десять. Он там.

Дима настойчиво вглядывался в прорехи корневой занавеси. Угадывал наверху уродливые силуэты диких кошек, питонов, пауков – что только не привидится в затенённых зарослях, но человека или хотя бы… Вон! Точно! Там застыла фигура человека. Камуфляжные брюки и армейские ботинки сливались с растительным фоном. Мануэля, спрятавшегося под пологом листьев и ветвей, выдавала лишь светло-коричневая кожа обнажённой груди и лицо. Если бы Дима не знал, что именно искать, никогда бы его не различил.

Рита беззвучно удалилась, оставив Диму одного. Он не знал, как поступить. В конце концов для виду сделал несколько новых записей в блокноте и как ни в чём не бывало поднялся на ноги. Прошёлся, стараясь не выдавать волнения. Приблизился к Габриэлю, как и Дима, уставшему от общего веселья и сидевшему на гранитном карнизе. Не глядя на него, кратко сообщил ему о присутствии Мануэля. Габриэль в свою очередь переплыл озеро. Рассказал обо всём Самоедову. И вскоре по распоряжению Михаила Аркадьевича Габриэль, Багвис и Маурисио, двигаясь по возможности непринуждённо, проскользнули во входную штольню.

Когда фигуры трёх филиппинцев появились наверху, на кромке Врат, Мануэля поблизости уже не было. Он успел скрыться. Какие бы причины ни побуждали его таиться от выживших и что бы Мануэль ни замыслил, прятался он хорошо. Его поведение изначально настораживало, теперь же начало пугать, и Дима старался не думать о своей фотографии и фотографии Максима в бумажнике беглеца. Надеялся, что, случись им встретиться на острове, поблизости окажется кто-то крепкий, вроде Мактангола или Габриэля.

Длительность пребывания на острове отмеряло не время, над которым Диана утратила власть, а глубина переживаний. Прежний день растягивался на долгий месяц, а прежняя неделя пролетала за несколько часов. Даже воспоминания из прошлой жизни слипались, как от влажности в единый ком слипаются кубики подтаявшего рафинада. Диана перестала различать границу между ними, путалась в датах и именах.

Давно ли мама, спрятавшись за тростниковой ширмой, прижимала к груди маленькую Беа и закрывала ей уши, чтобы девочка не слышала ругань отца? Беатрис… Мама звала Диану по первому имени, и в его звучании для Дианы сосредоточилась вся горечь бессильной материнской нежности. Пока они прятались, отец буйствовал, сбиваясь со смеха на проклятья. Размахивал стареньким браунингом девятого калибра и воображаемыми выстрелами убивал воображаемых врагов. Одурманенный выпивкой, отец принимался искать патроны. Не знал, где они спрятаны. Возвращаясь с рейда, успевал отдать их на сбережение маме. И отец никогда не заходил за тонкую, при свете почти прозрачную границу тростниковой ширмы. Любил маленькую Беа и любил жену. Говорил им о своей любви, когда, протрезвев, собирался в новую вылазку. И целовал на прощание. А потом уходил в Тондо. И там с дружками прятался на бесшумных вёсельных лодках, а ночью прокрадывался к рейду – грабил суда, стоявшие в карантинной зоне и ожидавшие разрешения войти в порт Манилы. Давно ли это было?

Сколько лет прошло с тех пор, как подросшая Диана ухаживала за парализованным после ранения отцом? Она выкладывала у подушки свежие бутоны иланг-иланга, с ложечки поила отца отварами и кормила размельчённой курицей. Включала хлипкий «Панасоник» со встроенным видеомагнитофоном, который купила с первой зарплаты, и ставила отцу кассеты. От частого проигрывания плёнки износились, изображение местами затёрлось, а звук пропадал, но отец не жаловался. Он и без кассет наизусть помнил любимые чёрно-белые фильмы с Борисом Карлоффом, без запинки повторял звучавшие под завывания мужского хора проповеди Эрнеста Энджели. Проповедник излечивал людей силой собственной веры, и отец надеялся, что записи однажды поднимут его с кровати. Надеялся до последнего дня.

В каком году Диана сняла для мамы и двух сестёр квартиру подальше от Бинондо – приехала помогать им с переездом и взялась разобрать оставшиеся после отца вещи? Из покоробившихся от влаги коробок она с дрожью доставала кассеты, пластинки, бережно сложенные афиши с тонкоусым Сонни Кортесом и белозубой, обвешанной яванскими драгоценностями Милли Меркадо, вырезки из старых газет с заметками о кровавых преступлениях в Маниле – от обычных дворовых перестрелок до взрыва в торговом центре «Рустан». Там же лежали чёрно-белые листовки «Филиппины – штат США», дряблые журналы без обложек и рассыпа́вшиеся жёлтыми листами книги. На дне одной из коробок Диана нашла пропахший лавандой фотоальбом с чёрно-белыми фотографиями настолько дальних прадедушек и прабабушек, что даже отец в своё время не мог вспомнить их имена, – наследство колониальных дней, когда по булыжным мостовым Манилы ходили конные экипажи, крыши домов покрывала красная черепица, а манильцы ещё не вывешивали в изголовье портреты генерала Агинальдо.

Коробки Диана выбросила. Выбросила и любимую пластинку родителей с «Если бы мир был моим» Марвина Гэя в исполнении Сонни Кортеса и Милли Меркадо. Никто не исполнял эту песню так хорошо, нежно и грустно одновременно. Сонни пел: «Если бы мир был моим, я бы положил к твоим ногам всё, чем обладаю. Ты была добра ко мне. Если бы мир был моим, я бы отдал тебе цветы, птиц и пчёл, потому что мне достаточно одной твоей любви. Если бы мир был моим, я бы отдал тебе всё», – и Диана не знала лучших слов о любви. Но пластинку выбросила, как и детские мечты однажды встретить своего Сонни, способного полюбить её столь же легко и открыто.

Диана сохранила лишь два миниатюрных образа пресвятой девы де Саламбай и святого Паскуаля, у которых мама некогда выпросила себе трёх дочерей. Мама потом плакала, просила вернуть ей хоть маленькую безделушку из вещей мужа, чтобы не забывать его. И Диана утешала маму, прижав её к груди. И плакала вместе с ней. Память об отце ранила, а его смерть, указавшая Диане на неизбежную смерть всякого человека, пугала больше любой из устроенных им сцен с пьяными криками и размахиванием браунингом девятого калибра. Как давно это случилось?

И сколько лет было Диане, когда она устроилась официанткой в «Боракай Шангри-Ла» и познакомилась с Говардом Тёрнером? На какой день знакомства Говард позвал её к себе в отдельную виллу, а стоявший в дверях дворецкий одобрительно кивнул ей, разом оценивая улов Дианы и сдержанность её нюдового макияжа? Говард ждал её в гидромассажной ванне, и Диану поразило его полное, размякшее тело. В первый день они только говорили, и Говард вёл себя обходительно. Он рассказал, как открыл семейное кафе «Вупи Прайд», в какой восторг пришли посетители от печенья с ванильным кремом и кремовым маршмеллоу, которое пекла его жена. О жене, о сыне и двух дочерях Говард тоже рассказывал. Диана была рядом с ним, в купальном костюме, а он даже не пробовал её обнять, и Диана поняла, что их связь затянется надолго.

Тёрнер частенько приезжал в «Боракай Шангри-Ла», дарил Диане подарки, водил в рестораны – баловал, как мог бы баловать дочь или племянницу. Ни разу до неё не дотронулся. А потом гостиницы на Боракае закрылись. Остров, залитый сточными водами и заваленный мусором, объявили местом экологической катастрофы. На его берегу высадились солдаты, они гоняли тех, кто пытался нелегально привозить туристов. Диана осталась без работы, не могла обеспечивать маму и двух сестёр. Без раздумий написала Говарду. Он перечислил ей деньги, а вскоре прилетел сам, и тогда Диана стала его филиппинской женой.

Говард не возражал против того, чтобы Диана со временем завела себе филиппинского мужа и родила ему детей. Обещал на время беременности оставить Диану филиппинской семье, чтобы следом наверстать упущенное в кругосветном круизе. Наверное, так бы всё и случилось. Но в последний прилёт Тёрнер решил отдохнуть на Бусуанге. Забронировал номер в уединённом отеле с частным пляжем. Готовился купить билеты на самолёт, но Диана старалась по возможности экономить – знала, что бизнес Говарда не ладился и жена грозилась с ним развестись. В итоге Диана уговорила Тёрнера купить дешёвые билеты на «Амок Лайт», придумав тёплую историю о том, как её покойный отец якобы ходил боцманом и как Диана мечтала в память об отце прокатиться на родном для него пароме. Говард принял её ложь, и вот они здесь, на необитаемом острове, отгороженные непроницаемой ширмой от оставшегося вдали Большого мира.

Когда огонь охватил «Амок Лайт», Диана вытолкала Говарда за борт. Не дала ему утонуть и вырвала его тяжёлое тело из гибельных объятий моря. И на острове Диана не даст ему погибнуть. Собственноручно проложит ему путь к спасению. Потому что научилась его любить. Потому что там, за ширмой, в страхе сжались мама и обе сестры. Подобно разъярившемуся от выпивки отцу, над ними нависла тень бедности. Диана не позволит им оказаться на улице. Даже если для этого потребуется пожертвовать собой. Говард позаботится о них. Главное, чтобы он сам выжил.

Вчера Говард сказал, что уже середина апреля. Прежде название месяца указало бы Диане, что на улице – удушающая, пыльная жара. Она бы посмотрела на календарь, считая, сколько дней осталось до июня, когда солнце ослабит пыл. Сейчас же «апрель» прозвучало пусто. Не осталось календаря, были только жара, тихий юго-западный муссон и торопливый сбор семян гого – Альварес призывал всех управиться с фасолью Святого Томаса прежде, чем, подгнив, начнут опадать её стручки. Исчезли «понедельники» и «субботы». Диана определяла дни не по датам и названиям, а по событиям, которые их наполняли. Был день, когда старик Баньяга усовершенствовал бамбуковую острогу – закрепил между наконечниками ротанговую распорку, утяжелил вставными камешками и научил подопечных бросать острогу на расстояние. К ужину выжившие впервые пожарили рыбу бонито. Вот только не осталось выживших. Они теперь островитяне, барангайцы.

Был день, когда Маурисио принёс первые гроздья мидий, а Мактангол раздобыл морской виноград, как оказалось, в изобилии росший в одном из скалистых заливов Висельного гребня. Был день, когда жена Самоедова Лада и жена Маурисио Кэй научились отжимать из кокосовой мякоти настоящие кокосовые сливки, заменившие островитянам обычное масло. Был день, когда Альварес занялся семенами гого – каждое диаметром с косточку авокадо, шоколаднокоричневое, приплюснутое и гладкое. Из семян Альварес выдавливал жирное масло, его барангайцы использовали в светильниках из кокосовой скорлупы. Пробовали заливать в светильники кокосовые сливки, но фитиль из грубых волокон кокосовых орехов, пропитанный сливками, едва горел, как горит почти пустая зажигалка. Масло из семян гого давало устойчивый высокий огонёк, и жизнь в шалашах Барангая с заходом солнца больше не замирала.

Кору гого мужчины пускали на трут, а Клариса варила из неё лечебные отвары – промывала ссадины и раны. Добавив в отвар настой из семян гого, отпаивала тех, кто отравился и мучился болями в животе. Из толчёных, размоченных в пресной воде стеблей гого Тала и Маюми готовили мыло, наконец заменившее прежний зольный щёлок, которым приходилось подолгу отмывать волосы от солёной морской воды.

Был день, когда Говард занялся приручением одичавшего пса Стинки: гладил его узкую морду, начёсывал ему палевые бока, брал с собой гулять по острову и неизменно кормил хорошими кусками тунца, чем вызывал недовольство Баньяги, – старику казалось расточительством отдавать безродному аскалу рыбу, которой и людям-то не всегда хватало. Вскоре упорство Говарда оправдалось сполна. Стинки приучился, когда надо, сидеть на сплетённом из халатных поясов поводке, отзываться на собственное имя и приходить по зову нового хозяина. Затем Говард отвёл пса на Ветреный мыс, где барангайцы соорудили громадину сигнального костровища, вдвое превосходившего прежнее костровище в бухте Спасения и своим огнём, кажется, способного привлечь внимание даже едва различимого на горизонте судна. На Ветреном мысе дежурили по двое, сменяясь на закате и рассвете, – Говард опасался, что Мануэль задумает повторить диверсию, и настоял на подобной предосторожности.

Говард несколько раз в день водил пса на Ветреный мыс, утруждая себя переходами по пересечённым тропам. Иногда возвращался без Стинки, оставленного на привязи у вахтенных, наутро возвращался за ним. Однажды вновь пришёл в Барангай один и объявил всем, что в полдень продемонстрирует исключительные навыки пса.

– Место для сигнального костра выбрано удачно, тут не поспоришь, но отсюда Ветреного мыса не видно, а это плохо, – во время обеда пояснил Говард. – Мы должны знать, если вахтенные заметят судно.

– Зачем? – осторожно спросил Маурисио.

– Мы установим по одному дополнительному костровищу на Домашних отрогах. И подготовим сигнальный флаг из баннера.

– У нас не хватит людей, – возразил Самоедов. – Кто встанет на вахту?

– Речь о том, чтобы узнать о приближении судна и тогда уже мчаться к флагу. Новых дежурных не потребуется.

– Ты сам сказал, что Ветреного мыса из лагеря не видно.

– Скоро поймёшь. Пусть это станет сюрпризом.

Позже выяснилось, что по наказу Говарда вахтенные в полдень спустили пса с привязи. Он помедлил, не совсем уверенный, чего от него хотят. Пробовал ластиться к людям, а затем понёсся по заученной тропе в поисках хозяина. Знал, что найдёт его в Барангае, и не ошибся. Примчался довольный и, встреченный похвалами, зашёлся в лае – так крутился, что чуть не обрушил стену одного из шалашей.

– У нас появился вестовой. – Говард подсунул Стинки прожаренный на кокосовых сливках кусок тунца. – Заметив судно, вахтенные поджигают костровище и спускают Стинки. Он сообщает нам радостную весть, а мы мчимся на Домашние отроги поджигать дополнительные костры и поднимать флаг. Если мы построим лодку или нормальный плот, будем по сигналу от Стинки выплывать из Тихой бухты. В конце концов, можно установить что-нибудь и на Барьерных островах.

Барангайцы остались довольны исполнительностью пса. Каждый успел погладить его, прежде чем отправиться из лагеря по своим делам. Даже Самоедов поздравил Говарда с удавшейся придумкой и почесал Стинки за ушком. Пёс недолюбливал Михаила, но, одурманенный общим восторгом, принял его ласку без насторожённости или недовольства. Идея, воплощению которой Говард отдал столько сил, оказалась действительно удачной. Пёс переселился на Ветреный мыс – для него там собрали укромную будку. Вахтенные изредка устраивали ему тренировочные забеги, чтобы Стинки не забывал отрепетированный номер.

Вообще Говард в последнее время совсем разругался с Михаилом. Они спорили каждый день, и всегда для их разногласий находился повод, пусть самый ничтожный. После первых дождей Говард поселился в Барангае. От предложенного ему шалаша он отказался и построил себе новый. Точнее, за него шалаш построили хмурый Мактангол и тихий Ким Эбуэнга – чуть ли не самый покладистый из островитян, покорно выполнявший поручения Говарда. Всё шло хорошо, пока Михаил не заявил, что вместо шалашей пора поставить бамбуковые хижины. Говард не сдержался:

– Мы должны думать о спасении!

– Вот и будешь о нём думать под надёжной крышей, – ответил Самоедов.

Чем чаще они ругались, тем отчётливее становилось разделение в лагере. Все продолжали работать заодно и делили общую надежду – вернуться в Большой мир, но по вечерам собирались отдельными группами. Костров в лагере стало три. У одного сидели люди Самоедова, у другого – люди Тёрнера, у третьего – филиппинцы, предпочитавшие слушать Альвареса. И да, Говарда раздражала странная привычка Михаила подкреплять свои решения авторитетом Альвареса. Как раздражали и подношения истукану, которого филиппинцы назвали Махали́нг Бато́, то есть Драгоценный Камень.

Праздник, устроенный по возвращении Дианы из Призрачной долины, понравился барангайцам, и Михаил начал время от времени проводить шутливые церемонии в озере Маюми, притворно задабривал местного божка, обращался к нему с просьбами не гневаться на непрошеных гостей. Самоедов считал, что островитянам нужно иногда отвлекаться от насущных дел и участвовать в подобных спектаклях. Он не учёл, что шутливость его обращения могут воспринять серьёзно. На коленях Махалинг Бато каждый день оказывалось что-нибудь ценное. Люди не скупились на подношения. Первую гроздь мидий Маурисио отдал истукану. Даже Мактангол первые веточки морского винограда подарил каменному великану, за что поплатился насмешками от Говарда. Диана не видела в таких забавах ничего предосудительного, но Майкл её пугал – под сводами карстовой пещеры в лунатике просыпалась говорливость, и он непривычно ровным грудным голосом вещал нечто невразумительное, будто тщился сформулировать и озвучить собственное безумие. Диана его словами не интересовалась, однако находились те, кто внимал им, а потом торопился пересказать услышанное в лагере. Обсуждение странностей Майкла, как и церемоний Самоедова, оканчивалось общим смехом и пародийным волхвованием у костра. Пожалуй, Михаил был прав: шутливое почитание истукана не приносило вреда, лишь позволяло островитянам расслабиться. Диана так и сказала Говарду. Он её не послушал, а когда узнал о планах Самоедова возвести в пещере кенотаф – символическую могилу в память о погибших пассажирах «Амок Лайта», вовсе рассвирепел.

– Ты заигрываешься, Михаил! Сегодня хижины, завтра кладбище. Что потом? Объявишь себя вождём? К тому же это мерзко. Набираешь себе очки за счёт умерших. Умно, но мерзко.

Самоедов сдержанно ответил, что кенотаф – лучший способ почтить тех, кто сгорел в первые минуты пожара, пошёл на дно с грудой раскалённого металла или сражался с волнами, но до острова добраться не сумел.

– Они заслужили могилу на земле. Пусть и безымянную.

– А кто ты, чтобы устраивать для них могилу?!

– Я лишь предложил, остальные меня поддержали. Теперь Малайе будет куда прийти, чтобы поговорить с родителями и с тётей. Киану и Мигелю – поговорить с погибшими членами группы. Твой Мактангол наконец сможет нормально проститься с женой и детьми…

– Чушь! Не тебе решать, утонули они или нет.

– Если их спасли, то они живы там, в Большом мире. Для нас они мертвы. И люди должны их оплакать.

– Господи, ты хоть сам слышишь, что несёшь? Ладно бы Майкл городил подобную околесицу, но ты! Ты не дурак, Михаил. Зачем притворяешься, что веришь во все эти «живы или мертвы там», «живы или мертвы тут»? Да нет никаких «там» и «тут»!

– Люди считают иначе.

В отличие от Говарда, ходившего из стороны в сторону, Самоедов стоял неподвижно, даже не переступал окаменевшими ногами и не поворачивался к Тёрнеру, когда тот заходил ему за спину.

– Они будут считать ровно так, как им укажем мы с тобой, – продолжил Говард. – И хорошо бы нам договориться.

– Я не возражаю. Но вижу, что многие на острове страдают из-за чувства вины.

– Что?!

– Они выжили, другие погибли. И кенотаф поможет им с этим примириться.

– О господи… – Говард в раздражении махнул рукой. – Вместо того чтобы возводить памятники, лучше бы занялся строительством лодки. Вместе мы убедим остальных рискнуть и ещё раз попробовать уплыть с острова.

– Чтобы теперь кто-нибудь погиб наверняка?

– На лодке поплывут добровольцы.

– Но идея наша, а значит, и ответственность за каждую смерть ляжет на нас.

– Я готов. В отличие от тебя. Уж твои идеи точно безопасны. И пока ты трясёшься при мысли сделать ошибку, мы тут прождём спасения целый год.

На следующий день кенотаф из округлых камней и сохранившихся мелких обломков «Амок Лайта» появился на первой террасе пещеры. На его вершину Михаил положил горстку смартфонов, непригодившийся градшток Клэр и пылесос без пластикового контейнера, шланга и провода, которые островитяне наловчились использовать в хозяйстве. Самоедов вновь оказался прав. Люди потянулись к безымянной могиле. Старались приходить по одному, таясь от посторонних. Сидели возле кенотафа и отчасти обретали умиротворение.

Диана видела, что Тёрнер и Самоедов оба хотят островитянам добра, только Говард думал о завтрашнем дне, а Михаил – о дне сегодняшнем. Вместе они бы многого добились, и Диана искала возможности их примирить. Обратиться напрямую к Самоедову она побаивалась, общаться с ним через его жену, переводившую для Михаила с английского, не хотела. Пробовала сблизиться с Ритой, но дочь Самоедова оставалась неуловимой. В итоге Диана зашла издалека – начала с Дмитрия и его французских друзей. Сделав Дмитрия союзником, Диана могла впоследствии повлиять и на Самоедова. Не сказать, что они были дружны, но по меньшей мере говорили на одном языке. И когда Клэр попросила Диану о забавной услуге, она сразу согласилась.

Лоран в последние дни приуныл и редко покидал долину, чаще пропадал на пляже Тихой бухты, иногда заплывал на Рыболовный барьер и Гряду Йонаса. Клэр придумала способ вызволить друга из тоски и заманить в длительную прогулку: сказала Лорану, что в Призрачной долине Диана якобы видела птичку, похожую на медовеста. Если проследить за птичкой, обнаружишь рой диких пчёл, а с ними – настоящий тропический мёд. Возможность полакомиться мёдом пробудила Лорана, и он согласился на поисковую вылазку. Диане оставалось подтвердить слова Клэр, и они отправились гулять по острову, прихватив Дмитрия и Маюми.

Лоран в пути привычно ухаживал за Дианой: подавал ей руку, придерживал для неё ветви колючих кустов. Диана не противилась вниманию француза, однако не позволяла ему слишком многого, предпочитала держаться возле Дмитрия и расспрашивала его о России, о поездке по Филиппинам. Дмитрий с радостью рассказывал о своих путешествиях, живо рисовал таинственный антикварный магазин в центре Москвы – тёмный и пугающий, куда боятся заходить обычные посетители, которых там, собственно, и не ждут. В старинном подвале магазина прежде держали узников. По стенам до сих пор висели проржавевшие цепи их кандалов. Когда же владелец магазина, наследник старинной династии Шустовых, затеял там перестройку, за кладкой сыпучих кирпичей обнаружился спуск в подземные лабиринты. Нижние уровни лабиринта затопило, и Дмитрий с владельцем магазина пока не успели их обследовать, даже не были уверены, где они заканчиваются и к каким тайнам однажды приведут.

– А здесь, на Филиппинах, ты тоже собирался раскапывать тайны? – задумчиво спросила Диана. – К нам часто приезжают искать сокровища генерала Ямаситы.

– Нет, – Дмитрий поморщился, – никаких генералов. Я просто решил пройти маршрутом, по которому в девятнадцатом веке прошёл мой прапрадед – учёный Шмелёв, изучавший филиппинских бабочек.

– Изучавший бабочек? – Диана растерялась и не понимала, смеётся над ней Дмитрий или говорит правду.

– Ну да, бабочек.

У Палаванской рощи речь зашла о падении Маюми в пещерное озеро. Земля под ногами расступилась до того неожиданно, что Маюми тогда подумала, будто её сзади оглушила Роуз. Клэр, смеясь, заговорила о брутальной Роуз и её милых потугах вести себя как мужчина. Следом они с Маюми обсудили Аналин и Мэри Джой.

Спускаясь к тропе, уводившей в Призрачную долину, заговорили об истукане, и Диана осторожно спросила Дмитрия, как он относится к церемониям Самоедова. Дмитрий поначалу отшучивался, но в конце концов признал, что иногда божки действительно помогали островным племенам.

– Это как? – удивилась Клэр.

– Ну, возьми хоть статуи на острове Пасхи.

– Они были богами?

– Никто не знает. Богами. Вождями. Перуанскими предками. Или прародителями человека с великого континента Му.

– Му? – воскликнул Лоран.

– Му, – кивнул Дмитрий.

– Му-у-у! – радостно протянула Клэр, и друзья ещё с минуту передразнивали друг друга.

– В общем, я хотел сказать, – посерьёзнел Дмитрий, – что почва на острове Пасхи долгое время подвергалась эрозии, истощалась. Урожаи скудели, люди умирали от голода. Они стали высекать статуи и поклоняться им, просить их о заступничестве. И урожаи вернулись. Потому что в вулканической породе, из которой высекались истуканы, содержались кальций и фосфор. Статуи буквально удобряли почву. Их ставили в надежде на богатый урожай. И статуи оправдывали надежды. И са́мой плодородной была земля возле каменоломен. Там даже в поздний период, когда на Пасхе не осталось лесов, отлично росли батат, тыква, бананы и… не помню что там росло ещё.

– Думаешь, Махалинг Бато поможет нам выбраться с острова? – спросила Диана. – Мы задобрим его и не догадаемся, что в итоге сработали какие-то научно объяснимые закономерности?

– Всё может быть, – уклончиво ответил Дмитрий.

Диана привела путников в Призрачную долину. В первую очередь они заглянули в Банановую рощу, прогулялись между такими крупными, высокими и всё же удивительно хрупкими стеблями, сломить которые голыми руками не составило бы труда – ложный стебель банана не имел крепкой сердцевины и был сложен из оснований мягких листьев. Сами листья поднимались высоко над головой. Из их средоточия тяжело свешивалась стрелка бананового соплодия с массивным фиолетовым бутоном на кончике соцветия. Стрелка с бутоном напоминали шею и голову диковинной птицы вроде калау – птицы-носорога, склонившейся к земле в поисках воды.

Маюми, Клэр и Дмитрий занялись притворными поисками медовеста, а Лоран уединился с Дианой. Он с самого начала знал, что рассказы о диком мёде – обман. Решил, что Диана нарочно его обманула, чтобы познакомиться с ним, Лораном, поближе. Прежде чем Диана увернулась, француз поцеловал её в плечо и наговорил приятных слов. Он действовал напористо и сладко. Верил, что его близость дурманит, и сама эта вера в отдельности действительно очаровывала. Диана осторожно вывернулась из объятий. Её отказ Лорана не обескуражил. Он продолжал виться вокруг Дианы, и ей пришлось искать спасения возле Клэр и Маюми.

Как бы там ни было, прогулка всем понравилась, а под конец Диана с глазу на глаз переговорила с Дмитрием, поведала ему о задумке примирить Тёрнера с Самоедовым. К её разочарованию, Дмитрий помогать отказался. Путано объяснил, что считает себя сторонним наблюдателем – собирает материал для новой книги и не имеет права вмешиваться в события, пусть даже его вмешательство пошло бы островитянам на благо.

На обратном пути Лоран переключился на Маюми. Та с благосклонностью отнеслась к его ухаживаниям. Потом Клэр призналась другу, что история про медовеста – выдумка. Лоран наигранно ужаснулся, изобразил недовольство. Всё закончилось общим смехом, и в лагерь путники вернулись улыбчивые. Одна Диана чувствовала разочарование. Надежды на Дмитрия не оправдались, а как иначе подступиться к Самоедову, она не знала. Разыгравшаяся наутро сцена усугубила её тревогу.

У Говарда пропал мультитул «Лезерман» – собранные под общим корпусом складные ножи, отвёртки и плоскогубцы. Мультитул был среди прочего снаряжения из туристического рюкзака, выловленного в бухте Спасения, и с первых дней принадлежал Тёрнеру.

Самоедову достался нож «Бэнчмэйд» в синтетическом чехле. Говард и Михаил сочли такое распределение справедливым, а теперь мультитул пропал. После громких споров и взаимных подозрений барангайцы собрались возле кухонного костра. Тёрнер признал, что дважды терял «Лезерман» – тот выпадал из поясной сумки, – но быстро его находил. В последний раз Говард пользовался мультитулом вчера днём, когда среза́л ногти на руках. Наутро, обнаружив пропажу, он вместе с Мактанголом и Кимом осмотрел лагерь. Ничего не нашёл.

– Мой «Лезерман» украли!

Безадресное обвинение Говарда отозвалось шумом десятка голосов. Тёрнер, Самоедов и Альварес порешили обыскать шалаши и личные вещи островитян. И мультитул нашёлся. В шалаше Кима. Когда Мактангол показал всем находку, Ким побледнел. Диана никогда бы его не заподозрила. Ким был верен Говарду и мультитулом, если бы захотел, мог воспользоваться, стоило только попросить. Диана растерянно переглянулась с Говардом.

Ким испуганно вытянул руки, словно их чистота доказывала его невиновность, принялся бормотать извинения, но Тёрнер его перебил – рассмеявшись, извинился перед барангайцами за устроенную сцену, сказал, что вчера сам отдал Киму «Лезерман» и спросонья об этом позабыл. Говард явно врал, но вмешиваться никто не захотел. Все решили, что Тёрнер вправе сам разбираться со своим помощником.

Разговор с Кимом пришлось отложить, потому что мультитул оказался не самой любопытной находкой. В рюкзаке Дмитрия, который он во время обыска раскрыл с плохо скрываемым недовольством, обнаружилась жёлтая папка. Мактангол наскоро пролистал её, но Говард успел заметить распечатки карт и заинтересовался ими. Дмитрий был не так прост. И на Филиппины он прилетел уж точно не по следам прапрадеда, изучавшего бабочек. На его картах Тёрнер обнаружил детально прописанный маршрут «Амок Лайта» с указанием координат и времени, когда паром эти координаты пересекал по расписанию. В папке лежали и спутниковые снимки разрозненных участков Миндорского пролива, отмелей, рифов, островков. Чересчур подробная информация, даже если ты собираешь материал для новой книги.

Отделаться шутками у Дмитрия не получилось. Слишком много вопросов вызвала сделанная им подборка, не говоря о распечатках на русском языке, прочитать которые никто, кроме Самоедовых, не сумел. Если бы Клэр не вступилась за Дмитрия, Мактангол, пожалуй, постарался бы силой выбить из него ответы. Клэр и присоединившийся к ней Михаил попросили Мактангола и остальных не торопиться с выводами и дать Дмитрию возможность объясниться.

Дмитрий, загнанный в угол, рассказал историю шкатулки некоего Бернардино де Эрреры и скрытого в ней донесения августинцев, попавшего в руки основателя антикварного магазина «Изида». Чем больше Дмитрий говорил о фрегате «Нуэва Эспанья» и поисковом треугольнике между рифом Камбаль, банкой Саррасено и банкой Леонидос, тем спокойнее становилось в лагере. Филиппинцы привыкли к «охотникам за сокровищами». Обычно те были одержимы золотом японского генерала, но поиски затонувшего фрегата новостью тоже не стали. Мактангол присмирел, понимая, что разгорячился понапрасну. Говард заскучал и в мыслях наверняка готовился к объяснению с Кимом. Все ждали, когда Дмитрий закончит затянувшуюся историю, однако она приняла неожиданный поворот. То, что бывший владелец «Изиды» узнал о поисковом треугольнике в Миндорском проливе, прозвучало куда интереснее мифических сокровищ августинцев.

Утро пропало в неразберихе, устроенной Тёрнером: все долго обсуждали кражу мультитула, искали его, затем слушали о деле Альтенберга. После обеда островитяне, продолжая шептаться о сокровищах августинцев, разбрелись выполнять задания. Старик Баньяга увёл рыбаков на морскую гряду, названную грядой Йонаса, так как повар с «Амок Лайта» первый подметил удобство её расположения. Лада Филипповна, сам хромой Йонас и Тала взялись готовить ужин. Габриэль возглавил строителей и вышел искать в южной части острова бамбук для задуманных Самоедовым хижин. Огородники, как их называл Лоран, разбились на три группы и отправились за плодами манго, бананами и тарамбуло. Француз сказал, что «огородники» или «садоводы» – это отсылка к «Пляжу» Гарленда. Дима книгу не читал, предпочитал называть их просто «собирателями». Некоторым барангайцам Михаил Аркадьевич и Альварес дали личные поручения: заняться сбором банановых листьев, заменявших островитянам туалетную бумагу, добычей мидий или морского винограда лато.

Дима в особенности надеялся на хороший урожай лато – коротких водорослей с упругим стеблем и множеством салатово-зелёных икринок вместо листьев. Икринки лопались на зубах, распространяя во рту солоноватый привкус. Сдобренный кисленьким соком волосатого винограда и посыпанный, словно клёцками, кусочками кокосово-банановых лепёшек, морской виноград стал любимым блюдом Димы. Он с такой жадностью ел водоросли, что Клэр не преминула напомнить ему об игуанах с Галапагосских островов.

– Как игуаны, мы приспособились, – заметила француженка.

– Разве что кактусы не глотаем, – кивнул Дима.

– Вместо кактусов у нас тарамбуло. Они, знаешь, тоже колючие.

– Точно.

Михаил Аркадьевич и Альварес остались в лагере продумывать планировку будущих строений, а Говард Тёрнер увёл своих людей выше по течению Светлой реки разобраться с несчастным Кимом – хорошенько допросить его или припугнуть, чтобы отвадить от воровства. Дима, Клэр и Лоран попали во вторую группу собирателей и должны были отправиться за манго – не самый близкий путь, – но Клэр уговорила Диму задержаться, попросила его в спокойной обстановке повторить рассказ о деле Альтенберга. Дима опасался, что француженка захочет узнать, почему он раньше не поделился с ней истинными причинами своего прилёта на Филиппины, но Клэр ни о чём таком не спрашивала.

В отличие от пляжей бухты Спасения и Призрачной долины, пляж Тихой бухты простирался свободно, не отгороженный зарослями кустов. Его кромку лишь условно обозначали ряды кокосовых пальм и редкие жилистые деревья, которые Дима называл носочными, потому что их цветы отвратительно пахли старыми носками. Одно из носочных деревьев, к счастью, сбросивших последние бутоны, росло у прибоя – узловатые корни растянулись метров на пять вокруг ствола: ныряли в песок и выныривали из него, частично уходили в прибой и, подобно чёрным змеям, темнели под водой. Возле него друзья и остановились. Клэр с Димой примостились на гладких корнях, а Лоран сел неподалёку и занялся огневым ремнём.

Газ в трёх единственных зажигалках, найденных в туристическом рюкзаке, иссяк, и на прошлой неделе старик Баньяга собрал первый огневой ремень, чтобы островитяне могли вольно добывать огонь, не слишком переживая из-за сохранности углей в лагерных кострищах. Сам ремень был сделан из тонкого стебля ротанга. К нему прилагалась расщеплённая на конце бамбуковая дощечка – поперёк расщепа наносилась неглубокая бороздка, а фиксировался он плоским каменным клином. Для разведения огня достаточно было вложить в расщеп трут из коры гого или кокосового волокна, придавить цельный конец дощечки ногой, пропустить ротанговый ремень снизу, через бороздку, и начать быстро елозить им, словно намереваясь распилить дощечку. Вложенный трут начинал тлеть и дымиться. Вовремя остановившись, следовало переложить трут на подготовленные для розжига сухие пальмовые листья.

Когда старик Баньяга демонстрировал работу огневого ремня, всё казалось простым и доступным, но Лоран извёл с десяток ремней – ротанговые стебли были рассчитаны на два-три использования, затем неизменно лопались, – а добыть желанный уголёк пока не сумел.

– Почему Ким так поступил? – спросила Клэр.

Француженка опустила голову и позволила волосам, выгоревшим на солнце и теперь совсем светлым, упасть на лоб и частично прикрыть глаза. Клэр ногой ковыряла белоснежный песок. Дима следил за движениями её загоревших стоп. Протянув руку, мог коснуться их подъёма, дотронуться до едва приметных жилок, почувствовать в них пульсацию, затем бережно обхватить стопу пальцами. Сжать и не выпускать, позволив себе насладиться невинной близостью. Ничего подобного Дима, конечно, не сделал. Одна лишь мысль об этом заставила его разволноваться и покраснеть. Недовольный своей застенчивостью, Дима отвернулся от Клэр. Лоран на его месте не терзался бы. Прежде чем Клэр поняла бы, что происходит, он бы разом сгрёб обе ноги француженки в объятия и успел бы покрыть её колени поцелуями. Ещё бы и прошептал что-нибудь романтически-несуразное. Представив, как Лоран, закатив глаза, шепчет: «Мон амур, мон амур», – Дима не сдержал улыбки. Неловкость сошла, и он уже спокойнее посмотрел на Клэр; обнаружил, что она следит за ним и улыбается, будто читает его мысли и находит их по-детски милыми.

– Зачем Ким украл мультитул? – француженка повторила вопрос. – И почему не спрятал? Наверное, догадывался, что Тёрнер хватится распрекрасного «Лезермана».

– Я плохо знаю Кима, – признался Дима.

– Я тоже, – кивнула Клэр. – Диана говорит, он неспособен на воровство. Слишком покладистый и… вообще странно получилось.

– Может, ему не понравилось, что Тёрнер присвоил мультитул себе? У нас вроде бы всё общее.

– Может, и так. Но тогда логичнее украсть нож у Самоедова. Зачем обворовывать того, кому прислуживаешь?

– Думаешь, его подставили?

– Кто? – Клэр повела плечами. – И зачем? Глупо как-то. А вот Киану считает, что это проделки Мануэля.

– Ну ещё бы! – хохотнул Дима. – Наш лесной тикбаланг давно в ответе за несварение желудка, за каждую царапину, за сгнивший кокос. Почему бы ему не прокрасться в лагерь и не подставить своего наизлейшего врага Кима?

– Да уж… Ладно. Бог с ним, с мультитулом. Тёрнер разберётся.

Лоран ахнул, когда у него лопнул новенький ротанговый ремень. Помедлив мгновение, француз бросился на колени и принялся безрезультатно раздувать трут, зажатый в расщепе.

– Merde, le vieux! Que ça te file la chiasse à chaque fois que je me plante! – Лоран с криком отбросил бамбуковую дощечку. – Tu ne pouvais pas inventer quelque chose de plus simple? Vieux chnoque…

– Ого, – хохотнул Дима.

– Не проси меня переводить, – рассмеялась Клэр. – И, надеюсь, старик Баньяга не знает французского. Он тут недалеко.

– «Отец всех бесстыдных дочерей и муж десяти тысяч лишённых добродетели! Твоя мать отдалась дьяволу под влиянием своей матери, а у семи поколений твоих тёток не было носов»? Примерно так?

– Господи, какой ужас. Что это?

– Это Киплинг подслушал на Большой дороге.

– Ладно. Давай лучше про затонувшие корабли.

– Давай.

Дима отошёл от корней носочного дерева и позвал Клэр с собой. Кончиком трости начертил на песке общий план Филиппинского архипелага, особое внимание уделив Миндорскому проливу и укрывшемуся в его водах поисковому треугольнику Шустова-старшего.

– Я только сейчас поняла, какая тут ирония, – промолвила Клэр. – На затонувшем корабле было донесение о другом затонувшем корабле, ты взялся расследовать их гибель и в итоге затонул сам.

– Да, ирония что надо, – согласился Дима. – Хотя «Альмасен де ла Фе» затонул в Суэцком канале.

– Но в Миндорском проливе хватало и других кораблекрушений?

– Точно. Вот, смотри, – Дима ткнул тростью в самый южный остров. – Это Минданао. Тут для нас всё и начинается.

На допросе Дима рассказал предысторию дела Альтенберга, которую из разрозненных архивов восстановил Шустов-старший, но Самоедов и Тёрнер, удовлетворившись общими словами о сокровищах, заскучали и деталей от Димы не потребовали. Сейчас же, видя, с каким интересом его слушает Клэр, Дима проговаривал каждую деталь. Ему не приходилось заглядывать в жёлтую папку – даты и названия, прочитанные не один десяток раз, хорошо отпечатались в памяти.

Начал Дима с пятисоттонного испанского галеона, построенного из красного дерева и спущенного на воду в Гаване в тысяча шестьсот восемнадцатом году. Двадцать лет спустя его приобрело межорденское Святое братство милосердия – Санта Эрмандад и Кофрадия де ла Мисерикордия. В состав братства входили генерал-губернатор Филиппин, местный архиепископ, представители основных монашеских орденов, и братство могло позволить себе небольшой частный флот, который они с радостью отправляли на юг воевать с моро, филиппинскими мусульманами. Моро с шестнадцатого века устраивали набеги на северные острова и нередко добирались до Миндорского пролива, где грабили и сжигали прибрежные поселения. Не спасали ни заходившие на юг испанские эскадры, ни размещённый там гарнизон.

– Первая четверть семнадцатого века прошла спокойно. Моро занимались внутренней грызнёй, но потом оживились и с ходу вы́-резали новенькие иезуитские миссии на севере своего острова. Тут в бой вступает наш прекрасный галеон с двадцатью орудиями на борту. – Дима поместил возле Минданао соответствующий обломок коралла. – Пятнадцать офицеров, сорок два солдата, пятьдесят три матроса и двенадцать слуг. Святое братство может быть довольно. В боях галеон успешно топит быстроходные суда противника, сам отделывается лёгкими повреждениями и вскоре, увенчанный победами, по приказу старшего брата, то есть генерал-губернатора, отбывает в Манилу.

Дима повёл обломок коралла по песку, отмечая примерный маршрут от Замбоанги, мимо островов Негрос и Панай, прямиком в Миндорский пролив.

– Экипаж расслабляется. Враг с его медными пушками далеко позади. Всё волшебно. Но до Манилы галеон не добирается. Он не успевает обогнуть Миндоро, так и остаётся в проливе. В последний раз его видели здесь. – Дима остановил обломок коралла под поисковым треугольником и вдавил его в песок. – Никто не знает, что случилось. Вариантов много. Налетел на рифы, или боевые повреждения оказались не такими лёгкими, или отчаянные моро бросились вдогонку и настигли с кормы. Известно только, что галеон затонул, а с ним пропал и весь экипаж. Никто не выжил. Точка. Испанцы не нашли даже обломков.

– Oh, purée… – Лоран порвал второй ротанговый ремень.

Трут задымился, но раздуть в нём уголёк не получилось. Очередную неудачу француз принял более сдержанно, а бамбуковую дощечку предпочёл бережно положить на корни носочного дерева. Оставшись без забавы, Лоран присоединился к друзьям и стал следить за тем, как Дима мелким камушком прочерчивает маршрут второго судна из списка, подготовленного Шустовым-старшим.

– Каботажный паташ «Виктория» водоизмещением сто тонн, – Дима выбрал продолговатый камешек. – Небольшое двухпарусное судно. Много лет развозило корреспонденцию между островами и успело хорошенько истрепаться. Местами его доски прогнили, местами были изъедены жучком. К тому же «Виктория» получила несколько пробоин, последнюю из которых – в тысяча семьсот третьем году неподалёку от острова Панай. Пробоина оказалась незначительной. Её наскоро заделали промасленным брезентом. Пришлось взяться за насосы и время от времени откачивать из трюма воду, но задерживаться на Панае капитан не захотел. Знал, что ремонт в местном порту затянется, и опасался выбиться из графика. Три года назад «Викторию» уже латали в Панае и тогда сделали это довольно скверно. В итоге, несмотря на течь, паташ отбыл в Манилу.

Дима остановил камешек возле обломка коралла.

– До Манилы «Виктория» не добралась, – заключила Клэр.

– Верно. Она затонула в Миндорском проливе.

– Неудивительно. Сам говоришь: жучки, пробоина.

– Да. Это вопросов не вызывает. Течь усилилась, насосы не справились. Судно пошло ко дну. Вопросы вызывает другое.

Дима многозначительно посмотрел на Клэр. Француженка ему подыграла:

– И что же их вызывает?

– В те дни стояла хорошая погода. Дул юго-западный муссон. Ни штормов, ни тайфунов. Ни пиратов, ни моро. У экипажа «Виктории» было достаточно времени, чтобы перебраться на спасательные шлюпки и дойти до ближайшего берега. Тем не менее никто не выжил. Ни один из членов экипажа «Виктории» не объявился. И следов крушения никто не обнаружил. Паташ пропал, как за шестьдесят пять лет до него пропал галеон Святого братства.

– Может, и шлюпки были дырявыми? – предположила Клэр. – Или их вообще не нашлось на борту. Ну или… выжившие сами не захотели объявляться – подумали, что с них спросят за потерянное судно. Предпочли скрыться.

– Может, и так, – согласился Дима.

Лоран быстро заскучал. Страсть Клэр к морским путешествиям он не разделял и перечень затонувших судов, пусть бы их крушение случилось неподалёку от поискового треугольника, его не впечатлил. Лоран признался, что жутковато, конечно, слушать о предшественниках «Амок Лайта», но отделявшие их столетия рассеивали ужас первого впечатления до поверхностного и мимолётного трепета.

– Затонули тут поблизости? Бр-р-р. Пойду выберу себе женщину.

– Что? – одновременно спросили Клэр и Дима.

Лоран выпрямился и со всей серьёзностью отрёкся от замужних женщин острова. Сказал, что самоусмирение его любвеобильности станет вкладом в благополучие барангайцев – вкладом, по значимости равным открытию Призрачной долины. Следом Лоран написал на песке вдоль линии прибоя имена свободных женщин: Маюми, Роуз, Аналин, Тала, Клэр, Клариса, Рита – стал ждать, пока выбор за него сделает море.

– Пора определиться. Возьмусь за ту, чьё имя останется, – твёрдо заявил Лоран и уселся ждать вердикта Тихой бухты.

Клэр отвлеклась от Диминой карты и с сомнением прошлась вдоль списка имён.

– Роуз? – с сомнением спросила она. – Я бы посмотрела, как ты за ней приударишь. Боюсь, отвара из семян гого тут будет мало. Если только переломы он не лечит так же хорошо, как несварение.

– Ладно…

Лоран поднялся и с безразличием стёр имя Роуз.

– Аналин? – продолжала Клэр. – Тот же диагноз.

– Сломает мне руку?

– За неё это сделает Роуз.

Лоран помедлил в сомнениях, но стирать Аналин не стал. Слишком уж нравилась ему весёлая массажистка.

– Тала? Продавщица с рыбного рынка? Издеваешься? Ей за тридцать. И, если не забыл, у неё на пароме погиб трёхлетний сын. Клариса? Поговаривают, от неё до сих пор пахнет трупом капитана Алистера.

– Чушь.

– Конечно, чушь. Но люди её сторонятся. К тому же она замужем. Рита?! Ей семнадцать. Ты бы ещё Малайю записал.

– Не знаю, она вроде…

– Стирай! И забудь.

Лоран покорно стёр Талу, Кларису и Риту.

– Меня можешь не вписывать, – Клэр обняла Лорана и поцеловала его в щёку. – Моё сердце и так принадлежит тебе.

– Просто хотел по-честному. У всех должен быть равный шанс на счастье.

– Я и так счастлива. – Клэр сама стёрла своё имя.

– И что?! – вскрикнул Лоран. – Что ты мне оставила? Маюми и Аналин? Нет, они хорошие и…

Лоран не успел договорить. Волна смыла оба остававшихся на песке имени.

– Море вынесло вердикт, – заявила Клэр. – Ты сделаешь счастливым самого себя!

– C’est comme ça, je le fais chaque soir… – проворчал Лоран и завалился на песок.

Клэр вернулась к Диме, и он продолжил прерванный рассказ. Третьим судном на его схеме стал кусочек коры носочного дерева.

– Тысяча семьсот девяностый год.

– Восемьдесят семь лет спустя, – подсчитала Клэр.

– Фрегат «Санта-Тереза» с двумя десятками восьмифунтовых пушек на борту. Двести пятьдесят человек экипажа. Серьёзное судно. Оно патрулировало архипелаг Сулу, затем поднялось вдоль восточного берега Палавана и угодило в грозу. В грот-мачту ударила молния. Загорелись паруса и рангоутное дерево. Пожар удалось потушить, но фрегат сильно пострадал и от дальнейшего патрулирования отказался. Возвращаясь в Манилу через Миндорский пролив, – Дима продвинул кусочек коры, – «Санта-Тереза» затонула. Выживших нет. Следов крушения нет.

Прежде чем Клэр взялась комментировать гибель «СантаТерезы», Дима выложил на песок спиралевидную ракушку.

– Парусный линейный корабль «Иберия», – Дима ткнул пальцем в ракушку и провёл ею линию от Бохольского моря через море Сулу в Миндорский пролив. – Тысяча восемьсот сорок седьмой год. «Иберия» перевозила строевой лес с острова Минданао. Единственный случай, когда место крушения известно доподлинно. Мимо острова Кинлубан «Иберия» прошла на всех парусах. Стоял июнь, и по морю Сулу гулял колья – порывистый южный ветер, который мог налететь посреди ясного дня и принести страшные ливни. Капитан пренебрёг этим обстоятельством. До прихода тайфунов оставалось больше месяца, и при хорошей погоде он посчитал море безопасным. На входе в пролив его настиг шквал такой силы, что корабль накренился. Пока вахтенные возились с парусами, крен увеличился. В итоге «Иберия» перевернулась.

– Но осталась на плаву из-за строевого леса в трюме, – догадалась Клэр.

– Верно. Уцелевшие члены экипажа перебрались под киль, где сохранился воздух, а когда воздуха стало меньше, проделали в днище отверстия. И произошло это ровно в поисковом треугольнике. Проплывавшая неподалёку рыбацкая лодка обнаружила «Иберию», приняла сигнал бедствия и сразу отправилась за подмогой.

В отличие от коралла, камешка и кусочка коры, причаливших за границами треугольника, спиралевидная раковина остановилась ровно между рифом Камбаль, банкой Саррасено и банкой Леонидос. К удивлению Димы, «Иберия» проявила строптивость. Стоило отнять от неё палец, как ракушка приподнялась на тоненьких ножках и побежала в сторону от указанного ей места крушения. Рака-отшельника Димин рассказ заинтересовал ещё меньше, чем Лорана, и он поторопился скрыться в пене прибоя.

– Подмога пришла через три дня, – закончил Дима. – Но «Иберия» исчезла. Ни единого выжившего, никаких обломков.

– Думаешь, истории связаны друг с другом? И с гибелью августинской «Нуэва Эспаньи»? Она ведь затонула… – Клэр нахмурилась, вспоминая дату.

– Через сорок шесть лет после «Иберии». Не знаю. Тут было довольно оживлённое движение. В девятнадцатом веке через Миндорский пролив каждый год проходило не меньше сотни судов. И Шустов не утверждал, что истории связаны. Он только просмотрел записи о кораблекрушениях в проливе и отобрал те, что соответствовали его критериям.

– Общий маршрут, – начала перечислять Клэр.

– Нет очевидной причины для быстрой гибели – такой, чтобы камнем пойти на дно, – подхватил Дима.

– Хорошие погодные условия. Ну, без тайфунов и вихревых воронок.

– И бесследное исчезновение экипажа.

– Что странно, – Клэр бережно заменила убежавшего рака «Иберии» на отшлифованную водой щепку. – Тут не открытые воды Атлантики, не Тихий океан. Куда ни поплывёшь, наткнёшься на сушу. Она близко. И опытные моряки точно спаслись бы.

– Да, странно. И всем критериям в итоге соответствуют сразу пять явных кандидатов с семнадцатого по девятнадцатый век. Последним стал винтовой фрегат «Нуэва Эспанья». И ещё парочкадругая сомнительных кандидатов, вроде четырёхмачтового судна, которое везло зерно из Манилы в Замбоангу и в нарушение правил засыпало зерно даже в балластные танки. В итоге судно шло с креном, а ближе к морю Сулу перевернулось и затонуло.

– Почему этот кандидат сомнительный?

– Далековато от поискового треугольника, – Дима ткнул тростью, – и, если верить документам, трое матросов выжили.

– И какие выводы сделал наследник старинной династии?

– Ты о чём?

– О Шустове, – подмигнула Клэр.

– А… – Дима вспомнил свою нелепую историю о затопленных лабиринтах под «Изидой». – Ну, Шустов посчитал, что четырёх более ранних кандидатов достаточно, чтобы поверить и в таинственную гибель «Нуэва Эспаньи» с её сокровищами. Он предположил, что в районе поискового треугольника или рядом с ним скрывался необозначенный риф. Под действием вулканической активности, землетрясений или каких-нибудь там сдвигов он то поднимался к поверхности, то уходил вглубь. Вот корабли, доверившись лоциям, и налетали на него.

– А как же «Иберия»? Она ведь просто перевернулась.

– Перевернулась, – согласился Дима. – И продолжала дрейфовать. Пока рыбаки ходили за помощью, вполне могла налететь на риф: получить такую пробоину, что и строевой лес не спас, и благополучно отправиться на дно.

– Благополучно, – усмехнулась Клэр. – А что с отсутствием обломков и выживших?

– Как ты и сказала, выжившие могли побояться ответственности за своё ротозейство. Предпочли скрыться. Или угодили к диким племенам. Вроде мангиан с Миндоро. Не знаю, вариантов много. Что же до обломков, то в те годы их особо не искали.

– А главная ирония в твоей истории, – в заключение добавила Клэр, – что нашему «Амок Лайту» никакой риф не понадобился. Хватило обычного пожара.

Дима оглядел схему Филиппинских островов и молча затоптал её до неразличимости.

– Пора идти. – Клэр растолкала уснувшего на песке Лорана. – А то на ужин останемся без манго.

Лоран нехотя поднялся и поплёлся за друзьями, должно быть, терзаясь мыслями о Маюми и Аналин. Дима и Клэр обсуждали затонувшие испанские суда, следом заговорили о морских путешествиях. Француженка рассказала о работе в «Инженерно-конструкторском бюро семьи Байо», о старом каземате и мечтах бороздить океаны. Дима в ответ вспомнил «Остров погибших кораблей» Беляева. Описал ловушку Саргассова моря, куда течениями затягивало десятки обездвиженных судов: водоросли наматывались на винт, мешали грести и сдерживали парусный ход – в центре стоячего моря собралось гигантское кладбище кораблей.

– «Редко кому удаётся выбраться отсюда. Если люди не умирают от голода, жажды или жёлтой лихорадки, они живут, пока не утонет их корабль от тяжести наросших полипов или течи. И море медленно принимает новую жертву».

– Точно не наш вариант, – рассмеялась Клэр. – И вообще это неправда – про Саргассово море. Нет там никакого кладбища.

– Господи, какая ты скучная! – передразнивая Клэр, протянул Дима. – Это же приключенческий роман!

Когда они поднялись на Обзорное плато и прошли возле Палаванской рощи, Клэр сделалась серьёзной. Убедилась, что Лоран отстал, и промолвила:

– Послушай… Мне жаль, что так вышло…

– Ты о чём?

– Я слышала твой разговор с Дианой. Там, в Призрачной долине. Она просила тебя помирить Самоедова с Тёрнером, и… я не собиралась подслушивать, а когда услышала, мне стало интересно, и… потом было поздно показываться, а тихонько уйти не получилось бы. В общем, глупо.

– Ясно.

– Ты ей отказал. И нет, пойми правильно, я не… – Клэр смущённо рассмеялась. – Ты сказал Диане, что хочешь оставаться сторонним наблюдателем.

– Да.

– Почему?

– Я просто собираю материал для книги. Если вмешаюсь, нарушу естественный ход событий и не увижу, как бы тут всё закончилось на самом деле.

– Хорошо, – кивнула Клэр.

Ответ француженку явно не удовлетворил. Она постаралась сменить тему и сгладить впечатление от своего признания, но Дима её перебил:

– И ещё. Я не всегда был сторонним наблюдателем. Я уже становился активным участником. И ни к чему хорошему это не приводило.

Дима удивился тому, что говорит откровенно. Прежде не решался даже для себя формулировать эти мысли, прятался от них, а сейчас вдруг захотел выговориться.

– Погибли люди. Много людей. Не только из-за меня, но в том числе. Из-за моих ошибок, из-за моей хромоты и неловкости. Я думал, что умнее других, и сам лез вперёд. Никого не слушал.

– Ты потерял близкого человека? – тихо спросила Клэр.

– Подругу. Её звали Зои, – Дима с грустью улыбнулся. – Она бы тебе понравилась. Такая же безумная.

Клэр перехватила Димину руку. Постаралась вложить в прикосновение всю силу сожаления, и Дима почувствовал его искренность.

Когда они спускались с Малого плато – Лоран убежал вперёд, соскучившись по манго и желая скорее до него добраться, – разговор вновь вернулся к кораблям, затонувшим в Миндорском проливе. Дима порывался рассказать Клэр то, что утаил от неё и остальных барангайцев, ведь Шустову-старшему удалось разузнать о поисковом треугольнике значительно больше, но сдержался. Предпочёл не пугать француженку. Ей хватило упоминания о фотографиях в бумажнике Мануэля. Дима и сам не был уверен в значении последних страниц из отчёта по делу Альтенберга. Столько раз перечитывал их, не понимая, как к ним относиться, а уж после гибели «Амок Лайта» запутался окончательно.

В Иркутске, когда мама или Рита грустили, папа старался их развеселить. Увидев слёзы, торопился посочувствовать. Услышав смех, обязательно его подхватывал. Даже вымотавшись после работы, находил время для семьи, не заслонял своими переживаниями чувства других. Папа любил дедушку и во многом ему подражал, но в то же время опасался стать таким же, как родной отец. Дедушка «забивал эфир» собственными новостями – вываливал на родных каждую неурядицу своей жизни и не оставлял места для чужих тревог.

– Иногда ты возвращаешься домой, – рассказывал папа, – тебя переполняют эмоции, тебе хочется ими поделиться, а эфир забит. И ты молчишь. Если отец чем-то доволен, то преступно говорить о плохом. А если празднует успех… неловко мешать ему детскими разочарованиями или мериться с ним радостью.

Сам папа никогда не забивал эфир, оставлял пространство для других. В итоге Рита его совсем не знала. Если она обращалась к нему за советом, он советовал. Если спрашивала об истории семьи, отвечал. Мог усадить на стул и долго живописать устройство мира, объяснять сложность и неоднозначность человеческих душ. Ночью пускал маленькую Риту в кровать и, не будя маму, шёпотом выуживал из неё детские страхи и сомнения. Но искренности в этом не было. Подлинной искренности, обнажающей слабость человека в противовес той силе, которую он выставляет напоказ, раздавая советы или озвучивая сострадание. О себе настоящем папа впервые рассказал на острове.

– Как странно, – промолвил он, когда они с Ритой остались наедине у вечернего костра. – Самые сложные периоды в моей жизни всегда оказывались самыми счастливыми. Я прожил пятьдесят лет, но до сих пор не могу точно определить, что такое счастье. Не всеобщее, не равное для каждого из людей, нет. Моё счастье. Зато определённо скажу, что его исключает. Рутина. Покой. Засыпание. Я был счастлив, когда сталкивался с трудностями и преодолевал их. Причём если трудность уже преодолена, то и счастье с ней закончилось. Но это как яд, который становится лекарством только при верной дозировке. Когда трудности сами по себе становятся рутиной, они убивают. Безвозвратно.

Так и с оптикой, – в отрешении продолжал папа. – С ней не было ни дня покоя, но я чувствовал себя живым. Приходилось из года в год выкручиваться. Брать одни кредиты, чтобы выплатить другие. Переманивать сотрудников. Скупать уценённое оборудование. Придумывать акции. Ездить на ярмарки. Знаешь, твоя мама иногда говорила, что «Мир оптики» – главное путешествие моей жизни. И я не возражал. А потом… Даже не знаю, в какой момент путешествие стало рутиной. А когда я это заметил, было поздно.

Папа умолк. Рита пристроилась рядышком, положила ему на колени голову и вспомнила, что любит его. Никогда не переставала любить. Наслаждалась редким мгновением, когда папа решился робко выступить в общем эфире. Рита провела ладонью по его заросшим щекам. Папа принял ласку от дочери и сейчас показался ранимым, живым. Наутро от его вечерней слабости не осталось и следа. Едва рассвело, папа уже бодро расхаживал по долине Святого Томаса, наблюдая за подготовкой к возведению первых хижин.

Основной заботой островитян была обработка бамбуковых стеблей, с трудом вырубленных в лесу у Восточной стены, – орудовать приходилось единственным топориком. Папа порывался немедленно пустить их в ход, но Эрнесто-младший, много лет проработавший строителем, уговорил его не торопиться. Филиппинец сказал, что хижины из сырого бамбука прослужат пару месяцев, а затем начнут гнить, и работа пойдёт прахом. Папу удивило, что Эрнестомладший так покорно рассуждает о затяжной жизни на острове. Хорошо, что их не слышал Говард Тёрнер, подобных рассуждений он бы точно не стерпел и устроил бы погром вроде того, когда он разломал заготовки шалашей в бухте Спасения.

– Хорошо, – смирился папа. – Ты прав. Если делать, то делать хорошо.

Получив помощников, Эрнесто-младший очищал бамбуковые стебли и медленно разогревал их водяным паром, для чего соорудил на скалах Северного Домашнего отрога некое подобие бани. Стебли крепились над каменной ложбиной, куда строители заливали воду и последовательно укладывали раскалённые камни, доводя воду до кипения и позволяя горячему пару окутать бамбук. На эмалевой поверхности стеблей выступал смолянистый пот, и его стирали ветошью из кокосового волокна – Эрнесто-младший пояснил, что пот, остыв, станет липким, вязким и избавиться от него будет трудно. В пропаренном бамбуке погибали личинки насекомых, он заметно древеснел и приобретал однородный молочный цвет с жёлтым оттенком. Эрнесто-младший уверял, что баня защищает стебли от растрескивания и бамбуковых точильщиков, готовых при первой возможности облюбовать небрежно построенное жилище и за несколько недель изъесть его в белоснежную пыль.

Как только со стеблей сходили последние оттенки зелёного цвета, их спускали с Домашнего отрога и переносили на пляж Тихой бухты, где ровными рядами укладывали на песочную подстилку и оставляли сушиться под солнцем. Просушенные стебли строители относили на копчение, а при необходимости гнули, для чего стеблем меньшего диаметра, словно ершом, пробивали внутренние перегородки: в полую трубу бамбука Эрнесто-младший утрамбовывал песок, закупоривал её деревянными заглушками и над костром нагревал место будущего изгиба – при надавливании изгиб формировался без затруднений, а затем, опущенный в воду, остывал и фиксировался. После копчения над костром бамбуковый стебель принимал окончательный красно-бурый окрас и становился прочным, подобно старой отполированной кости, не подвластной ни морской воде, ни дождям, ни прожорливым насекомым.

Рита с любопытством следила за изменениями в долине Святого Томаса. Наперегонки с Малайей бегала от строителей к поварам, выходила сопровождать исследователей и собирателей, навещала вахтенных и всякий раз приносила на Ветреный мыс тунца, чтобы побаловать скучавшего в забвении Стинки. Если вестовому псу устраивали тренировочный забег, он принимался с лаем носиться по лагерю, не меньше Риты удивляясь тому, как изменилась жизнь островитян, и лишь на поводке соглашаясь вернуться к сигнальному костровищу. Островитяне едва напоминали тех напуганных, ослабленных пассажиров «Амок Лайта», которых два месяца назад море перебросило через Тюремный риф и вынесло на пески бухты Спасения. Каждый обнаружил в себе знания и навыки, по отдельности малозначащие, но, объединённые под руководством папы, Альвареса и Тёрнера, способные преобразить приютивший их дикий мир.

Рита наблюдала, как островитяне расщепляют бамбук на тонкие ленты с квадратным сечением, как нарезают и обрабатывают гибкие волокна ротанговой пальмы – пускают их на плетение корзин и рыболовных вершей. Как заботливо вываривают заготовки будущей бамбуковой посуды. Как в каменных ваннах на западе от долины Святого Томаса выпаривают и очищают морскую соль. Как сооружают бамбуковые мостки, чтобы без риска добираться до высоты кокосовых орехов. Как вялят рыбу и высушивают впрок собранные плоды. Как плетут циновки из листьев пандана. Даже весельчак Лоран и отстранённая Клариса не могли подолгу пренебрегать общим делом – оно успокаивало монотонностью, утягивало прочь от грустных мыслей и воспоминаний.

Сама Рита, какой бы занимательной ни казалась жизнь в долине Святого Томаса, в Барангае задерживалась редко. Иногда помогала маме на кухне, где теперь стояли три диабазовые сковороды и тянулись растяжки для копчения рыбы, иногда вместе с Малайей бралась за мелкие поручения папы, но чаще сбегала в глубь острова, предпочитала бродить по его зарослям в одиночестве или неподалёку от разрозненных группок исследователей – они ежедневно отправлялись искать непочатые островные закрома и прокладывали тропы, по которым со временем устремятся вереницы собирателей.

Голод и слабость давно отступили, тропический зной и медвяные ароматы цветущих деревьев окружили островитян безмятежным уютом, и всё же во снах к ним приходили отголоски кораблекрушения и образы оставленных в Большом мире близких людей. Никого не удивляло, если в ночном покое поблизости раздавался мятежный стон, если сквозь пелену кошмара просачивался жалобный всхлип. Островитяне ворочались, бормотали имена. Проснувшись, уходили на пляж и там, обратившись к морю, плакали. Папа рассуждал о важности общих собраний и праздников вроде того, что барангайцы устроили в честь возвращения Дианы и открытия Банановой рощи. Если не удавалось подобрать повод для очередного праздника, папа приглашал островитян собраться в святилище вокруг истукана и принести ему, а в его образе – всему острову, скромные подношения. Традицией стало осыпать лепестками и окроплять кокосовой водой камни кенотафа, но скорбь по утонувшим пассажирам «Амок Лайта» смягчилась, потому что вернуть их было невозможно, а скорбь по Большому миру не ослабевала.

В один из праздников папа, стоя возле коленей Махалинг Бато, Драгоценного Камня, подозвал к себе Кларису. Филиппинка не сразу поддалась зову, но затем подплыла к гранитному пьедесталу, забралась на него и смутилась, когда папа попросил её рассказать о муже, оставшемся там, в Большом мире. Клариса трясла головой, рвалась уйти от взгляда трёх десятков людей, но в конце концов уступила. Начала тихо, но островитяне затаились, и слова филиппинки свободно разносились под сводчатым потолком пещеры. По лицу Кларисы покатились слёзы. Она пошатнулась, папа вовремя поддержал её, и Клариса продолжила говорить – громче, с искренностью, граничащей с отчаянием. Словно обнажённая, стояла перед другими барангайцами и рассказывала им свою судьбу. Говорила о сестре с её детьми, о своей беременности, о выкидыше. Говорила о муже – как поругалась с ним в порту Манилы, как он ушёл за час до парома и как она решилась плыть на отдых одна, а потом корила себя за то, что не позвонила мужу и не попросила прощения. Выговорившись, Клариса обмякла на папиных руках. Её плач заполнил пещеру, оглушил присмиревших и растерянных от неожиданной откровенности людей, разошёлся по кругам четырёх гранитных карнизов и вырвался в известковые Врата к небу. Папа помог Кларисе спуститься в озеро, а Тала и Кэй помогли ей доплыть до нижней террасы.

С того дня каждый праздник два или три человека поднимались к изножью Махалинг Бато и вспоминали тех, кого оставили в Большом мире. Диана рассказала о двух сёстрах и матери. Маурисио и Кэй вместе вспомнили двух дочек, вынужденно живших у бабушки. Эрнесто-младший, не сдержав слёз, описал тяжёлую болезнь матери, прикованной к кровати и ждавшей его возращения. С каждым разом островитяне смелее делились воспоминаниями, и в святилище становилось на удивление людно – вокруг истукана вставали образы людей, никогда здесь не бывавших и всё же сочтённых его полноправными гостями.

Ночных кошмаров стало меньше, крики и стоны раздавались реже, и папа решил не останавливаться. Он обустроил «кладбище памяти», чтобы барангайцы общались с живыми близкими, подобно тому как они, сидя возле камней кенотафа, общались с погибшими. Местом под кладбище папа выбрал Палаванскую рощу и призвал каждого приносить туда по одному камню за одного оставшегося в Большом мире родственника или близкого человека. Тёрнер назвал папину идею безумием, но Диана, Ким, хромой Йонас и даже Роуз украдкой навещали кладбище памяти – принесли туда горсть камней и в уединении говорили с ними так, будто в самом деле могли донести свои слова до затерявшегося за горизонтом Большого мира.

– Забавно, – на днях сказала Клэр. – Ведь нас считают погибшими, и это по нам нужно служить панихиду. Получается, «Амок Лайт» выбросил нас в изнанку мира, где мёртвые хоронят живых.

Кладбище памяти развивалось без папиного участия. Островитяне не удовлетворились пирамидками из камней. Маурисио первый нашёл на северном склоне Обзорного плато, неподалёку от места, где начиналась тропа в Призрачную долину, открытые залежи туфового камня. Маурисио вооружился кварцитным рубилом и вытесал две грубые фигурки величиной с ладонь, назвал их в честь своих дочерей. Вместе с Кэй он поместил фигурки на кладбище памяти и подал пример остальным. С десяток филиппинцев взялись ваять собственных родных и близких, и это занятие привлекло Майкла. Лунатик подобрал удачное рубило и так обтесал обломок пористого туфа, что получилась весьма опрятная коленопреклонённая статуэтка. Обнаружив её, Эрнесто-младший попросил Майкла сделать статуэтку его родной матери. Вслед за Эрнесто-младшим к лунатику обратились и другие островитяне.

Майкл проявил прежде ему не свойственную усидчивость. Целыми днями пропадал в новоявленной каменоломне. Обед и ужин ему приносили заказчики. Они следили за его работой с восхищением и только сетовали, что статуэтки выходят однотипные и совсем не похожие на людей, в честь которых вырезались, – наговаривать Майклу конкретные приметы, вроде худобы или заострённого лица, оказалось бессмысленным. Из его рук всякий раз выходило тридцатисантиметровое подобие Махалинг Бато с закрытыми глазами и сомкнутым ртом. Барангайцы удовлетворились и таким исполнением, населив Палаванскую рощу десятками захороненных фигурок. Их закапывали по плечи, оставляя открытыми голову, шею и частично грудь. С тех пор кладбище памяти внушило Рите страх, отпугнуло её и заставило обходить Палаванскую рощу стороной.

Папа, не желая смущать доверившихся ему островитян, и сам заказал Майклу несколько фигурок, радуясь тому, что лунатик нашёл полезное дело, и уж конечно не помышляя проводить время в разговорах с крохотными подобиями истукана. Он устроил семейный уголок на южной окраине кладбища и по общему примеру закопал там по плечи четыре фигурки: маму и тёщу – Валентину Петровну и Ольгу Николаевну, младшего брата – дядю Андрея, единственную племянницу – Марину. Рите закапывать было некого. Она при всём желании не придумала бы, кого вспоминать и в чьём воображаемом присутствии делиться чувствами. Были две или три подруги, которым Рита с радостью устроила бы экскурсию на Ветреный мыс или в бухту Спасения, но протягивать им руки через пелену забвения она не хотела.

На острове осталось мало мест, не обследованных Ритой, ещё меньше – мест, куда она нарочно избегала заглядывать. Когда Палаванская роща присоединилась к запретному списку большинства районов Гиблой долины, Рита не расстроилась. В её распоряжении оставался весь остальной Креветочный хребет. Она училась слушать остров и уже не удивлялась, до чего родным казался всякий новый открытый ею закуток в лабиринте его скал и тропических лесов. Голос острова сплетался из мельчайших звуков: скрип высоких соломин зелёного бамбука, скрежет мнущихся под подошвой камней, гул ветра в базальтовых расщелинах и крики белоснежных фаэтонов, торопливо размахивающих крыльями над дальними морскими валами. Каждый из звуков в отдельности оставался немым, бесплодным, но стоило хоть раз услышать их в единой симфонии, как из разрозненных кусочков звукового пазла проступал общий рисунок, а голос острова становился осознанным. Одинокий в своём величии и неподвластный времени, он пел грустные истории такой древности, что жизнь Риты терялась в них тонкой корочкой пепла, угодившей на поверхность гранитного гиганта и приговорённой немедля истереться в пыль.

Рита пока улавливала лишь отрывки историй – не могла долго удерживать всеобъемлющее внимание, в котором растворялось всё прочее, от собственных тревог до собственного имени. Раздевшись, она ложилась в охряные травы на малых северных отрогах, опускалась в разломы вулканических глыб. Снимала истрепавшиеся кроссовки – шла босиком, терпя колючки и острые камни, и чувствовала, как в мелкие ранки проникает тепло острова. Оно поднималось по коже, внушало красочные сны, предрекало Рите озарения, способные утолить самую жадную любознательность и развеять самые глубинные страхи.

Рита забывалась, сидя на вершине Северной стены. Глубина под отвесной скалой не позволяла волнам раскрыть прибойную силу, и они мягко колыхались под гладким камнем, но местами море промыло вертикальные ложбины, выводившие на один из верхних уступов. Вода вливалась в них, однако до уступа добраться не могла – захлёбывалась, а скатываясь назад, сбивала следовавший за ней поток. Когда же ложбина успевала очиститься от слабых волн перед приходом сильного вала, он проскакивал беспрепятственно – вздымался на высоту десяти метров и пенистым фонтаном вырывался с уступа. Рита подсчитывала подобные фонтаны, встречавшиеся на всём протяжении Северной стены, где выше, а где ниже, и покачивалась им в такт, радуясь, если удавалось предвосхитить появление нового всплеска и вовремя повернуться в его сторону.

Согревая обнажённые стопы, камень говорил с Ритой. Не менее отчётливым бывал голос воды, принявшей её расслабленное тело. Первое прозрение случилось с Ритой именно в море. По крайней мере, испытанное тогда показалось ей прозрением – другого слова она подобрать не сумела. Рита заплыла за Рыболовную гряду Тихой бухты и неподалёку от Чаячьего мола, меньшего из трёх Барьерных островов, обнаружила коралловый лес. Он отличался от леса в бухте Спасения не только размерами пёстрых чащоб, но и глубиной корней, тёмно-серым лабиринтом уходивших на десятки метров вниз и терявшихся в непроглядной тьме. Надев маску с трубкой, Рита долго плавала над коралловым лесом, присматриваясь к его проворным обитателям, и ныряла вдоль его границ, а потом вдруг замерла на месте. С ней замер прочий мир. Дыхание остановилось, и голову наполнила пульсация собственного сердца. Следом пришли образы.

Рита увидела, как прочь скользнула её тень, как заскользили другие тени. Не сразу поняла, что видит движение облаков. Облака пролетали над ней. День сменялся ночью, пока они не слились в неразличимый временной поток, приносивший то зной, то дождевую рябь. Следом дрогнул коралловый лес – единый скелет колонии стал меняться. Он слой за слоем истончал свои верхние уровни, обнажал и оживлял из пыльной серости более глубокие уровниблизнецы. Морское дно обозначилось далеко внизу, а потом стало приближаться. Коралловый лес мельчал с каждым вдохом Риты, вмещавшим годы и даже десятилетия, пока не превратился в крохотный известковый нарост. На гранитном дне, присыпанном галькой и отчасти заросшем водорослями, Рита увидела первые полипы. Протянув руку, могла коснуться их миниатюрных жилищ, построенных из арматуры хитиновых нитей и ещё тонких наслоений известняка. Так зарождался коралловый лес.

Страх пришёл с запозданием. Рита подняла голову над водой и обнаружила остров, каким он был сотни лет назад. Креветочный хребет вздымался значительно выше, на Обзорном плато возвышалась зубчатая корона, единственным наследием которой в дни «Амок Лайта» остался куцый смотровой гребень, а Тихая бухта лежала сухим преддверием долины Святого Томаса – за Рыболовным барьером растекался эстуарий Светлой реки. Место будущего кораллового леса лежало мелководное и доступное, а Барьерные острова смыкались в единый продолговатый остров. Рита не знала, пребывает во сне или в действительности пронеслась против течения времени. Не понимала, как вернуться. И не была уверена, хочет ли возвращаться. Подумала выйти на берег и принять остров в его новом обличии, но вспомнила родителей и одёрнула себя.

Образы ещё не рождённых мамы и папы оказались неожиданно слабыми. Рита едва помнила их лица. Память стремительно выцветала, и Рита поторопилась опустить голову. Уставилась на юные полипы, надеясь, что их созерцание вернёт её в родное настоящее, как созерцание старого кораллового леса забросило в глубину прошлого.

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – беззвучно шептала Рита в дыхательную трубку и вдруг почувствовала тяжесть на правой ноге.

Кто-то схватил её за щиколотку.

Рита взвилась. Увидела, как полипы под ней превратились в тонкую плёночку на внутренних стенках кальцитных чаш, как их гнёзда окрепли и срослись в первую большую колонию. Дно опускалось, и с каждым метром его погружения полипы, не желая отдаляться от солнечных лучей, выстраивали новый уровень известкового царства, пока не соорудили общую пирамиду кораллового леса.

Временной поток выбросил Риту обратно. Всё вернулось на свои места.

– Эй! – кричал недовольный Лоран.

Он заметил неподвижную Риту, решил её разыграть – подплыл сзади и ухватил за ногу. В итоге получил пяткой по щеке. Вода, к счастью, смягчила удар. Рита торопливо извинилась перед французом и во весь опор поплыла к берегу. Выскочив на пляж Тихой бухты, понеслась к маме и долго её обнимала, но не забыла восторга, испытанного в первом прозрении. Догадывалась, что и впредь будет прислушиваться к историям острова. Бездна его древности манила, и с тех пор Рита училась бережно обращать время вспять. Всякий раз что-нибудь протягивало к ней руку, подобно Лорану, и возвращало к островитянам. Так случилось и сегодня. Рита замечталась на пляже Тихой бухты: всматривалась в солнечный рубчик песчаного дна, наблюдала, как на ветру запрокидываются гребешки торопящихся к берегу волн, – когда в лагере раздались голоса обеспокоенных людей.

День для барангайцев не задался с рассвета. Всё началось с очередной перепалки между папой и Тёрнером, в причинах которой Рита даже не пыталась разобраться. Эрнесто-младший ругался на Багвиса, недостаточно плотно утрамбовавшего песок в бамбуковые стебли, из-за чего те треснули на изгибе. Затем, раскалившись, лопнула одна из диабазовых сковородок, забрызгав маму раскалёнными кокосовыми сливками. Киану проснулся с болями в животе, и обычные отвары Кларисы ему не помогали. У Димы сломалась трость, и французы отправились на отроги Креветочного хребта в надежде подыскать ему ветвь крепче и надёжнее старой. Приключилось множество мелких неурядиц, и папа ходил хмурый. К обеду вернулась исследовательская экспедиция во главе с Габриэлем. Они теперь пропадали по несколько дней, возвращались вымотанные, будто мостили горные тропы булыжником. Выслушав отчёт филиппинца, папа и сам ненадолго исчез из лагеря; когда вернулся, выглядел ещё более хмурым. Чуть позже в лагерь с криками прибежали Роуз и Аналин. Они принесли окровавленного Стинки.

Пёс едва дышал. Его тело было истерзано глубокими ранами. Филиппинки, никого не предупредив, утром отправились обследовать леса за Северным Домашним отрогом, а на обратном пути услышали скулёж. Пошли на звук и обнаружили пса в кустах. Багвис сбегал за Кларисой, ушедшей в Палаванскую рощу «навестить» мужа. Клариса примчалась, но помочь Стинки не смогла. Сказала, что на острове у него нет шансов. В итоге лишь облегчила его страдания – попросила у папы нож и унесла пса подальше.

Вскоре в Барангай вернулся Тёрнер, в сопровождении Мактангола и Дианы гулявший в верховье Светлой реки. Он увидел, как по горной тропе бегут Багвис и Клариса, и, обеспокоенный предчувствием, спустился в лагерь. Узнав о случившемся, потребовал показать ему тело пса. Осмотрев его раны, разъярился.

Тёрнер ругался, угрожал всем сразу, а в особенности папе, – набросился на него с кулаками, и только Габриэль с Альваресом не позволили начаться драке. Американец кричал, что папа с первых дней невзлюбил Стинки, называл папу «долбаным хиппи», которому понравилась роль вождя на расчудесном островке, который не хочет возвращаться в «поганую Сибирь» и убил вестового, чтобы отдалить спасение.

Назревало противостояние тех, кто был верен папе, и людей Тёрнера. Они припоминали друг другу прошлые размолвки, бросали обвинения, совершенно нелепые, но сейчас звучавшие грозно.

Рита испуганно прижалась к маме. Видела, как из-за деревьев за ними наблюдает Дима. Видела, как с горной тропы торопятся Клэр и Лоран. А потом с земли поднялся Адриан, и ругань прекратилась – филиппинец в слезах признался, что это он случайно ранил Стинки.

Рита сразу подметила, что Адриан сидит потерянный, обняв колени. Он дрожал, но Рита сочла, что дрожь вызвана ужасом перед обезображенным псом. Если бы филиппинец не признался, никто бы не заподозрил его в содеянном. Как же так… Весельчак Адриан, любивший живописать аромат илокосского чеснока, щедро смеявшийся над чужими шутками и никогда не обижавшийся, если ему припоминали случай с четырьмя выпитыми кокосами, теперь понуро стоял перед островитянами. Рита не жалела Стинки. Пёс отмучился и обрёл покой. Рита жалела филиппинца, молодого механика с «Амок Лайта», – понимала, что его лишения только начинаются. Так просто Тёрнер не простит ему гибель пса.

Американец хотя бы согласился выслушать Адриана, и филиппинец путано рассказал, как отправился гулять в сторону Соляных прудов – хотел проведать чаши с морской солью. Опасаясь ходить один, захватил рыбацкую острогу. Оружие не лучшее, но сгодится, если встретишь змею или дикого зверя. Да, островитяне не обнаружили здесь никого крупнее обычной полёвки, но джунгли всегда полны скрытых опасностей. Возвращаясь с прогулки, Адриан заметил в зарослях движение. Толком не успел понять, чего боится. Ослеплённый страхом, несколько раз наугад ударил острогой. Когда увидел, что жертвой его страха оказался пёс, отпущенный на тренировочный забег и радостно возвращавшийся в лагерь, бросился прочь – вид крови окончательно лишил его рассудительности. Острогу Адриан отшвырнул на ходу. Вернувшись в Барангай, затаился. Измучил себя терзаниями и признался в содеянном.

Оправдания Адриана американца не удовлетворили. Его переполняли гнев и возмущение. Он давился проклятиями.

– Ты! – Тёрнер указательным пальцем ткнул филиппинца в грудь. – Ты нарочно! Я тебя, тварь, сгною!

Когда Тёрнер ладонью ударил Адриана по лицу, за филиппинца вступился папа.

– Адриан ошибся. – Папа говорил сам, не обращаясь за переводом к маме. – Ужасная, трагическая ошибка. Ты прав. Но это не повод бросаться с кулаками на…

– Не повод?!

– В зарослях мог прятаться Мануэль!

– Что? – поморщился американец.

– Ведь ты подумал, что к тебе идёт Мануэль?

– Я… – Адриан растерянно повел плечами. – Да. Я подумал, что попал в западню…

– Чушь! – Тёрнер махнул рукой.

– В лагере многие боятся Мануэля, – настаивал папа. – Мы все знаем, что он за нами следит. Именно Мануэль убил Стинки. Он виноват в том, что внушил нам страх, а значит, в ответе за то, чтó мы из страха делаем.

Тёрнер сжимал кулаки, но как ответить, не знал.

– Ты! – Американец обратился к папе, но гнев в его голосе ослаб. – Ты подослал этого идиота убить моего пса!

– Не надо глупостей, – в разговор, поправив очки, вступил Альварес.

Помощник капитана услышал достаточно и знал, на чью сторону встать. К тому же Адриан был одним из немногих выживших членов экипажа и отчасти оставался на его попечении.

– Если бы Михаил захотел избавиться от аскала, – продолжил Альварес, – что само по себе невероятно, то поверь: он нашёл бы способ сделать это незаметно. Без крови, без криков. Неужели ты думаешь, Михаил так глуп, чтобы устраивать открытую расправу?

Аргумент Альвареса показался Рите сомнительным, однако он подействовал. Островитяне стали расходиться, примирившись с тем, что смерть Стинки – несчастный случай. Не успокаивался только Тёрнер. Обвинениями не бросался, но принуждал Адриана отвести его к месту, где филиппинец убил пса, а следом указать, куда он бросил острогу. Ни первого, ни второго Адриан не сделал – сослался на ужас, залепивший ему глаза и затуманивший память.

Многое осталось неразъяснённым. Смущала вылазка Адриана к Соляным прудам. В последние дни он помогал строителям сушить бамбуковые стебли и лагерь покидал редко. Удивляло, что в путь он отправился вооружённый. Старик Баньяга подтвердил: одна из острог пропала. Вызывало недоумение и то, что Адриан не перепачкался в крови. Тёрнер не нашёл ни единого кровяного пятна на его синем комбинезоне с именной нашивкой на груди. Почему Адриан убежал? Почему не сразу признался и почему в итоге выдал себя? Много вопросов и ни одного внятного ответа.

Островитяне предпочли скорее забыть сцену, устроенную американцем, но Рита чувствовала, что за внешней умиротворённостью лагеря скопилось немало тревог, вроде кражи мультитула и убийства Стинки, – крохотных царапин, воспалявшихся и вызревавших в один пульсирующий нарыв. Рита надеялась, что папа сумеет предотвратить наметившийся в лагере разлад.

Пропал деревянный ящик с «Амок Лайта». Он лежал на холодной глубине в десять метров с мористой стороны Тюремного рифа, и филиппинцы заглядывали к нему – ждали, что морская вода изъест замок. Островитяне устали развлекать себя, представляя под крышкой то набор для пикника с портативной фритюрницей, то спасательный комплект с радиостанцией, но любопытство своё не умерили, и вчера трюмный матрос Макисиг сообщил всем, что ящик пропал. Макисигу не поверили. Тёрнер выслал своих людей проверить донесение филиппинца, следом в бухту Спасения отправилась добрая половина барангайцев, даже хромой Йонас не отказался от дальней прогулки. Каждый, кто мог плавать и нырять, счёл долгом воочию убедиться, что ящика на прежнем месте нет. Диме хватило слов Клэр, чтобы поверить в его исчезновение.

Самоедов допускал, что ящик унесло течением, и островитяне с ним соглашались. Тёрнер возражал, указывая, что тот застрял в донных скалах, оброс ракушками, укрылся обломками кораллов и нанесённой приливами галькой, однако вразумительной версии взамен не озвучивал. Среди барангайцев поговаривали, что до ящика добрался Мануэль – почему бы тикбалангу не воспользоваться дьявольской силой? Музыкант Мигель подхватил эту версию и предположил, что беглый филиппинец просто извлёк содержимое, а сам ящик, облегчившийся без ноши, действительно поддался отливному течению и укатился на неразличимую глубину.

– Там был замо́к, – напомнила Клэр.

– Значит, сбил.

– Как?

– Да Господь его знает…

Исчезновение ящика взбудоражило островитян. Их не успокоил даже «сладкий праздник», устроенный вчера вечером в карстовой обители Махалинг Бато. Лада Филипповна и Мэри Джой давно рассуждали о возможности добыть сахар, но лишь недавно подговорили Габриэля собрать несколько литров кокосового сока. Филиппинец взобрался на пальму, росшую на северной окраине Висельного гребня, надрезал цветочный початок и ротанговым жгутом прикрепил к нему бамбуковую посудину. Засочился нектар. Затем Лада Филипповна принялась выпаривать его на новенькой диабазовой сковородке с углублением. Когда он сгустился и стал похож на карамельный сироп, Ритина мама начала бережно перемешивать его бамбуковой лопаткой. Чем более густым делался нектар, тем сложнее было с ним совладать – под конец пришлось с усилием мять образовавшуюся массу. Габриэль помог Ладе Филипповне перетереть остывшую и затвердевшую массу на базальтовых жерновах, обычно применявшихся для перетирания кокосовой муки. В итоге получился рассыпчатый песок из мелких коричневых кристалликов. Внешне они напоминали тростниковый сахар, а на вкус оказались менее сладкими – растворяясь на языке, выдавали слабый карамельный оттенок.

К празднику рыбаки раздобыли полдюжины лангустов – ночью заманили их кусочками подгнившей рыбы в сплетённые из ротанга конусообразные ловушки. Лангусты, покрытые крепким хитиновым панцирем, однако лишённые клешней, становились лёгкой добычей и днём, если только удавалось разыскать их в скальных складках рифа и нанести меткий удар острогой, поэтому Самоедов уговорил дочь отдать плавательную маску старику Баньяге. На «сладкий праздник» островитяне устроили сахарно-лангустовое пиршество, сдобренное кокосовыми пирогами Лады Филипповны и приготовленным хромым Йонасом супом из мидий, морского салата и ягод тарамбуло. Обилие и разнообразие съеденного расслабило живот, и сейчас Дима, сидя на скальной площадке Южного Домашнего отрога, прислушивался к его заунывному ворчанию.

Дима поленился перенести зарубки со старой трости на новую, да и зарубок накопилось так много, что возиться с ними не осталось никакого желания. Он сбился со счёта, не был уверен, что пришёл май, однако чувствовал, что сухой сезон заканчивается. Юго-западный муссон притих, пуская на остров встречные ветры, а порой и вовсе дозволяя тишину полного штиля, – воздух густел, напитывался влагой, и в полдень дышать становилось трудно.

Дима прятался в тени древовидных папоротников. Перед ним стелились откосы, густо поросшие деревьями балити со множеством тонких светло-коричневых стволов и поникшими зелёными кронами, а чуть ниже начинались луга долины Святого Томаса. Дима, разморённый, следил за жизнью лагеря. С утра люди Тёрнера устроили переполох – не могли найти ПВХ-баннер, который собирались вывесить на сигнальной мачте. Потом отыскали и успокоились. Теперь Мактангол и Макисиг крепили на Северном Домашнем отроге мачту, а строители под руководством Эрнесто-младшего на берегу Светлой возводили первую хижину.

Поначалу Диму удивляло, что островитяне с готовностью выполняют поручения Самоедова, Тёрнера и Альвареса: покорно делятся на «трудовые когорты», как их называл Михаил Аркадьевич, – рыбаков, собирателей, ремесленников, строителей, исследователей, вахтенных, поваров – и, в отличие от того же Лорана, пренебрегают соблазнами пляжного отдыха, но вскоре он осознал, что упорядоченность быта стала единственным прибежищем барангайцев. Они привыкли к дисциплине и злились, когда что-то выбивало их из ритма. Островная жизнь была предельно простой, а здешний мир – крохотным и в конечном счёте постижимым. Люди чувствовали, что могут досконально его изучить, а значит, упорядочить своё существование, не оставив места сомнениям и тревогам. Не нужно ни о чём думать: делай то, что должен, и доверься течению времени.

Махалинг Бато, как ни странно, лишь способствовал смирению островитян. Непоколебимость истукана нивелировала любые перемены, сглаживала неопределённость в судьбе выживших пассажиров «Амок Лайта». Сезоны сменяли друг друга, реки зарождались и пересыхали, люди появлялись на здешних берегах и покидали их, а Махалинг Бато стоял на месте, возвышался неумолимой глыбой вырванного из времени созидания, и пред ним все были равны.

В обустройстве лагеря или мелких поручениях Самоедова Дима утешения не находил, поэтому прятался на страницах блокнота. Продолжал делать путевые записи, хоть порой и сомневался в их ценности. Вчера законспектировал сказки, которыми старик Баньяга потчевал юную Малайю. В них принцесса Тсонгита родилась обезьяной: муж Хуан стеснялся её, отказывался с ней танцевать и вообще старался держаться от неё подальше, а потом разозлился и стукнул жену об стену, и Тсонгита превратилась в прекрасную девушку. Прекрасная тагальская сказка! Не хуже той, где объяснялось, почему у женщин не растёт борода. Если верить старику Баньяге, первая сотворённая Богом женщина, то есть Ева, получилась вполне себе бородатой. Однажды она кормила ребёнка грудью и волосами ненароком выколола ему глаза. Адам разозлился на жену и с корнем вырвал её бороду. И жили они долго и счастливо.

– Чудесно! – посмеивался Дима.

Остальные истории Баньяги были не менее занимательными. Старик особенно любил рассказывать Малайе о происхождении фруктов и мелких животных. Манго – это вырванное сердце доброго мальчика, кисть бананов – отрезанная кисть влюблённого подростка, ананас – голова девушки, замученной родной матерью, а кокос – отрубленная голова юноши, отвергнутого невестой. Каждое животное изначально было человеком, причём непременно плохим: краб – злой уродливой девушкой, сова – скупым стариком, петух – болтливым воином, обезьяна – ленивой женщиной, не желавшей ткать, а ящерица – жестоким юношей, убившим мать и вырезавшим ей сердце, чтобы впечатлить возлюбленную.

Подобные детали филиппинского фольклора и мелкие события, вроде подозрительной смерти Стинки и пропажи деревянного ящика, оседали на страницах молескина, но по-настоящему Диму не волновали. С каждым днём его мысли чаще обращались к жёлтой папке с делом Альтенберга.

Заключительная часть отчёта Шустова-старшего обжигала, мучила загадочностью, столь неожиданно отразившейся в жизни Димы. Он изнемогал под её ношей. Переходить из стороннего наблюдателя в активные участники событий Дима не собирался – да и что он может? – а вот разделить своё знание с кем-нибудь ещё запланировал в ближайшее время. Но с кем? С Клэр? Дима считал нечестным взваливать на француженку тяжесть собственных страхов, но других кандидатов не находил. Самоедов и Тёрнер едва ли воспримут его слова всерьёз.

Дима поднял голову. Прикрыв глаза рукой, посмотрел на выжженное полуденным зноем небо. Куцые пепельные облака, маревые разводы маслянистого солнца. И больше ничего. Ни даже худенькой полосы конденсационного следа, какой обычно оставляют самолёты. Дима перевёл взгляд на море: лазурное на песочном мелководье, тёмно-коричневое над заросшими водорослями рифами, изумрудное в местах, наполненных жизнью планктона, и кобальтовое в мертвенных просторах водной пустыни. И вновь – ничего. Ни захудалого пароходика, ни отблеска с алюминиевых бортов рыбацкой лодки, ни малейшего признака фата-морганы, способной искажёнными слоистыми картинами выдать скрытый за горизонтом океанический лайнер. За три месяца – ни единой приметы Большого мира. Вахта на Ветреном мысе превратилась для островитян в пытку…

Дима раскрыл блокнот. Провёл пальцем по размытому эпиграфу на форзаце: «Мы живём на безмятежном островке неведения посреди чёрных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны». Любимая цитата из Лавкрафта. Шустов-старший, если верить Максиму, часто повторял, что вещь должна быть с историей, иначе она пустая. «У человека – душа, у вещи – история». Он оценил бы Димин блокнот. Стоило порадоваться, что кораблекрушение оставило на нём явные следы.

– Издам бестселлер. Такой, чтобы в «Лос-Анджелес Таймс» написали: «Десять из десяти. Интрига на кончиках пальцев». И выставлю блокнот на благотворительный аукцион. Буду рассказывать о судьбе каждой из покоробившихся страниц.

– Для этого нужно их заполнить, – подзудил самого себя Дима.

Первым делом он законспектировал мелкие события и наблюдения. Некоторые материалы ему приносили Клэр с Лораном и Рита, теперь изредка гулявшая в сопровождении Малайи.

Адриан после того случая с псом стал изгоем. С ним не общались даже другие члены экипажа. Адриан в свою очередь избегал заступившегося за него Самоедова. Клэр говорила, что он чуть ли не со злобой поглядывает на Михаила Аркадьевича. Возможно, ему не нравилось быть в долгу. Ну или филиппинец счёл, что Самоедов напрасно защитил его от разъярённого американца, – поколотив Адриана, Тёрнер тем самым позволил бы ему искупить вину, и филиппинец сейчас не ходил бы в изгоях. Трудно сказать. Но в итоге Адриан сблизился с Кларисой. На прошлой неделе они подобрали на Малом плато крупного фрегата – птицу, иссиня-чёрную, с белой грудью и длиннющим бакланьим клювом. Фрегат повредил крыло, и Клариса взялась его выходить. Птица поправлялась и теперь веселила Малайю – из-за громадных крыльев и слабеньких ног с трудом перемещалась по земле, а взлететь ей пока не хватало сил. Тёрнер возмутился, узнав, что фрегату в корм отдают часть общего улова, предложил пустить фрегата на паштет, но Кларисе удалось его отстоять. Своё слово тут вставил и Самоедов, в очередной раз поругавшись с американцем.

Филиппинка назвала фрегата птицей надежды.

– Фрегаты прекрасные планеристы, но далеко от гнезда не улетают. Значит, берег, где он гнездуется, недалеко.

Барангайцы изредка навещали птицу на Малом плато, затем согласились приютить её в лагере, а Самоедов предложил привязать ей к лапе яркую записку – возможно, окрепнув, фрегат вернётся в гнездо на другом острове и привлечёт местных жителей необычным украшением.

– Идея отправить бутылку с криком о помощи тебя, Михаил, не покидает, – ехидно заметил Тёрнер. – Ну-ну. Вижу, ты из кожи вон лезешь, чтобы нас спасти.

– Не лишай людей надежды, – ответил Самоедов.

– Скажи лучше, когда мы начнём строить лодку.

– Ты знаешь, это непросто. И опасно. Мы с Клэр обсуждаем варианты.

– Варианты… – Тёрнер передразнил русский акцент Михаила Аркадьевича. – С таким же успехом их можно обсуждать с капитаном Алистером.

Дима по памяти законспектировал разговор Самоедова с Тёрнером, а следом составил подборку наиболее употребительных фразеологизмов, родившихся в замкнутом островном мирке и понятных лишь жителям Барангая, вроде «обсудить что-либо с капитаном Алистером». Чаще встречался вариант «спроси у капитана», то есть «отстань», или «знает только капитан», то есть «никто не знает», но вообще вариантов с отсылками к безжизненному телу капитана было предостаточно. «Капитан подскажет», «ждём распоряжений капитана», «капитан следит» и «навещал капитана Алистера», то есть «спал без задних ног».

Вторым по употребительности фразеологизмом Дима записал словосочетание «до/после четвёртого кокоса», отсылавшее ко дню, когда стошнило несчастного Адриана. Удивительно, но некоторые островитяне успели позабыть, откуда взялось это выражение, хоть и пользовались им довольно часто. «Когда тебе надоест?» – «После четвёртого кокоса». «Долго ещё будешь?» – «До четвёртого кокоса». «Ты в порядке?» – «Как после четвёртого кокоса». Встречались и редкие вариации, вроде «третьего кокоса», что означало предельно допустимое наполнение, или «это мой первый кокос» в значении «я только начал».

Выражение «а ты у нас исследователь» осталось от дней, когда островитян, рассылаемых Самоедовым по разным уголкам острова, считали чуть ли не бездельниками, отлынивавшими от работы в лагере. Исследователи давно доказали насущность своих экспедиций, но выражение сохранилось и произносилось как подтрунивание над теми, кто ленится.

Дима припомнил и с десяток менее употребительных оборотов, вроде «главное, не пей лёд» и «ждём виновного». Клариса как-то лечила Малайю, у которой воспалилось горло. Ограниченная в лекарствах, рассеянно сказала ей: «Не пей воду со льдом». Девочка засмеялась, а фразеологизм с тех пор указывал на беспомощность барангайской медицины, на беспомощность островитян перед силами природы. «У меня второй день понос». – «Главное, не пей лёд». «Боюсь, первый же тайфун снесёт шалаши». – «Главное, не пить лёд, и всё будет хорошо».

«Ждём виновного» осталось от предложения Михаила Аркадьевича наказывать провинившихся. Собственно, наказание за любой проступок предусматривалось одно: сутки вычищать лагерь от строительного мусора и пищевых отходов. Тёрнер тогда выступил против, да и наказывать было некого, разве что Багвиса, когда он в очередной раз поторопился и повредил бамбуковый стебель, в итоге предложение Самоедова забылось, а фразеологизм остался и заменил русское «когда рак на горе свистнет», английское «когда свиньи полетят» и французское «когда у кур появятся зубы», хотя привнёс дополнительные смысловые оттенки. «Почему ты до сих пор не прокипятил заготовки?» – «Жду виновного». «И кто будет за тобой убирать?» – «Виновный».

Пробежавшись по списку фразеологизмов и посмеявшись над их нелепостью, столь очевидной на листе бумаги и совершенно неощутимой в разговоре, Дима добавил присказку, устоявшуюся совсем недавно: «Бато видит» – она отсылала к суевериям, связанным с истуканом, и к островным суевериям вообще. Барангайцы запретили друг другу подниматься в верховья Гиблой реки, подолгу ходить между валунами Висельного гребня, в сильный отлив бродить по населённым морскими ежами рифам возле Рыболовного барьера, шуметь в Палаванской роще, мусорить в озере Маюми.

Подобных в целом логичных запретов было предостаточно, однако наравне с ними зарождались и дурацкие суеверия.

Островитяне договорились не спускаться к истукану по воздушным корням и больше не карабкаться по ним на верхние террасы. Разумное решение. Его разумность не удовлетворила островитян, и они стали болтать, что дело не в угрозе упасть с высоты и получить увечья, которые на острове поправить никто не сможет, а в том, что нельзя тревожить покой истукана. Глупость страшная. А на днях Эрнесто-младший отправился в пещеру, хотел на месте продумать конструкцию бамбукового моста, призванного соединить пьедестал с нижней террасой, и для начала заглянул на кладбище памяти. Филиппинец поленился делать крюк через входную штольню – полез напрямик, по воздушным корням. Едва спустился на половину их длины, когда один из корней, хрупнув, оборвался. Эрнестомладший упал в озеро и ушиб спину. Посчитал это карой за нарушенное табу. Весь день ходил хмурый и боязливо причитал, что ушибами кара не ограничится. До того запугал себя, что не спал ночь, а на следующий день из-за сонливости передержал бамбуковые стебли над костром – испортил целую партию заготовок. Подобной небрежности за Эрнесто-младшим прежде не водилось, и прочие строители единогласно решили, что так проявилось недовольство Махалинг Бато. Эта история веселила Диму, пока он не убедился в её серьёзности. Если прежде барангайцы изредка позволяли себе воспользоваться быстрым спуском в пещеру, то после оплошности Эрнестомладшего забыли о воздушных корнях и другим запретили о них вспоминать. Когда на «сладком празднике» Лоран вздумал вновь карабкаться по ним и нырять с верхних террас, его остановили силой.

Махалинг Бато являлся островитянам во снах. Клэр довелось задремать неподалёку от Палаванской рощи, и весь её сон был о том, как она сидит под махиной истукана, ногами попирающего гору, а головой беспокоящего облака. Неудивительно! Насмотришься на обезображенный лик каменного гиганта, и не такое увидишь! Клэр предложила заночевать в пещере, но Дима отказался. Не хотел идти по стопам Майкла, сутками пропадавшего на нижней террасе пещеры. Поговаривали, лунатик укладывается спать на коленях истукана.

– Интересно, что там снится нашему лунатику, – задумчиво произнесла Клэр. – Не хочешь узнать?

– Он видит «жуткие виды исполинских городов из тёмного влажного камня» и угадывает «подземный голос или разум, размеренно подающий загадочные импульсы смысла».

– Звучит так себе…

– Это из Лавкрафта.

– О… Лавкрафт мне нравится. Правда, я ничего не читала.

– И как же он тебе нравится?

– Ну, я играла в «Зов Ктулху». Точнее, смотрела, как играет Лоран.

– Ясно. А пока мы тут сидим, в Большом мире выйдет второй «Ласт оф Ас». Обидно. Главное, чтобы сценаристы не трогали Джоэла…

– Обидно, – согласилась Клэр.

– Ты ведь не понимаешь, о чём я! – рассмеялся Дима.

– Нет, – призналась Клэр. – Но знаю, что важно вспоминать Большой мир. Тут Рита спросила меня о «Книге времени» Гийома Прево. Я даже не слышала о такой, хотя на французском она лет десять как опубликована. Русский перевод последнего тома только должен выйти, и Рита решила: я скажу ей, чем там всё закончилось. Будто не верит, что вернётся. Да, жизнь в Большом мире часто складывалась из ожиданий.

– Точно. Неважно, чего ждёшь: нового сезона, матча или нового «Хидден Капа». Главное, ждать. И жить наперёд.

– Почему бы и нет? Лучше так, чем с петлёй на шее.

– Что правда, то правда.

Диме вспомнились слова Шустова-старшего, произнесённые им в дни их краткого знакомства посреди перуанских джунглей: «Мы выбиваемся из сил сегодня, чтобы обеспечить себе возможность делать то же самое и завтра». Любопытно, как бы он отозвался о барангайцах? На острове ничто не мешало наслаждаться настоящим. Собственно, все дни слились, дня завтрашнего попросту не стало. Тревожили лишь воспоминания, захваченные сюда из Большого мира. Что, если островитяне однажды отрежут от себя прошлое и навсегда погрузятся в вечное сегодня? Какой станет их жизнь в тропическом одиночестве?

Дима, отвлёкшись от блокнота, вновь посмотрел на лагерь. От кухни поднимался пар готовящегося обеда. Аналин устроила для Роуз и Маюми сеанс массажа. Мэри Джой, в Большом мире работавшая швеёй, сейчас корпела над кипами кокосового волокна: пробовала вымачивать их и выколачивать, чтобы затем сплести кокосовые нити, а из нитей – бечёвку. Старик Баньяга рядышком возился с отрезанными основаниями пальмовых листьев, выделывая из них подобие марли, которую рассчитывал частью пустить на рыболовную сеть и частью отдать Ладе Филипповне для процеживания кокосовых сливок. Строители Эрнесто-младшего вбивали в землю наиболее толстые бамбуковые стебли – ходульные сваи хижины. За всем присматривал Михаил Аркадьевич. Он по-прежнему ходил в тёмно-серых брюках, только из-за духоты снял пиджак, здесь смотревшийся совсем уж дико.

Самоедов многое сделал для барангайцев, но Дима знал, что не слепит из него героя. Михаил Аркадьевич с его подвижничеством оставался вторичен. Сколько бы хижин он ни возвёл, какой бы пышный праздник ни устроил в карстовой пещере, Самоедов читателя не привлечёт. Да, Кутзее в «Мистере Фо» прав: «Кто захочет читать про то, что некогда на скалах посреди моря жили-были два безнадёжно скучных человека, которые всё своё время посвятили выкапыванию из земли камней?» Другое дело Мануэль. Таинственный тикбаланг, следивший за лагерем и таивший никому не ведомые помыслы. Такой герой стоил многого, однако Дима не знал, как к нему подобраться. Смешно было считать его персонажем будущей книги и, как следствие, отстраняться от угрозы, исходившей от фотографий в бумажнике Мануэля, будто они прямого отношения к Диме не имели. Быть сторонним наблюдателем удобно, хотя Дима неизбежно задумывался о связи Мануэля с филиппинцами, восемнадцать лет назад сорвавшими экспедицию Шустова-старшего.

Прибыв на Филиппины, владелец «Изиды» и его команда провели топографическую съёмку морского дна в намеченном поисковом районе – пустив в ход радиолокационные якоря и надувные буи, обозначили основные участки погружений, отсеяли безнадёжно пустые и отложили на будущее многообещающие, но технически им недоступные участки. Главным для Шустова-старшего было найти доказательство того, что пропавшие корабли гибли в пределах поискового треугольника: в лучшем случае поднять со дна судовые и машинные вахтенные журналы, в худшем – раздобыть приметы кораблекрушений, вроде черепков глиняной посуды, пряжки от пояса, медного чайника, латунной пуговицы от мундира или захудалого шкива.

Шустов-старший был готов к тому, что затонувшие суда за время, проведённое на дне, сплющились до едва различимой археологической прослойки или, напротив, уцелели в полном объёме, но обросли непробиваемой бронёй из ракушек и кораллов. В записях он отметил, что в питательных водах поискового треугольника кораллы растут по сантиметру в год, если не быстрее, а значит, «Нуэва Эспанья» могла оказаться под их метровым наслоением, поэтому Шустов и прихватил с собой два мощных компрессора, два больших и три малых землесоса.

Команда «Изиды» работала несколько недель без отдыха. Расчищала промаркированные участки от наносов известкового ила и истёртых вулканических пород. Отбойными молотками проделывала пробные скважины, а при помощи землесосов и лебёдок доставляла на палубу арендованного катера раздробленные коралловые глыбы, где те измельчались кайлами, кувалдами и бурами, после чего просеивались в надежде высвободить из известковых конкреций обломки старинных кораблекрушений. Кораллы защищали от гниения деревянную обшивку, следовательно, могли уцелеть её значительные части. Команда «Изиды» терпела безостановочный шум компрессоров, мирилась с покрывавшим их слоем коралловой пыли и испепелявшим филиппинским солнцем, а к нападению оказалась не готова.

Судя по записям Шустова-старшего, он с первых дней заметил патрулировавшие неподалёку лодки, но счёл их рыбацкими. Суета на палубе, светящиеся в ночи якорные буи и мощные осветительные блоки, позволявшие работать даже после захода солнца, не могли не привлечь зевак. Однако стоило Шустову и основной команде отлучиться на вспомогательной лодке в порт Сан-Хосе на острове Миндоро, как зеваки проявили отнюдь не праздный интерес к подводным раскопкам – высадились на катер, избили оставшихся членов команды, автоматическими винтовками запугали рабочих и осмотрели результаты их труда. Убедившись, что «Изида» не нашла ничего стоящего, напавшие выкрали часть навигационного и водолазного оборудования. На самого Шустова в Сан-Хосе также напали. Он сумел отбиться – сохранил записи и документы из дела Альтенберга, с которыми на Филиппинах не расставался. В дальнейшем ему пришлось нанять охрану, но присутствие вооружённых чужаков нервировало команду, и Шустов в итоге отказался от поисков. Записал в отчёте, что «Изида», несмотря на поспешное свёртывание экспедиции, успела обследовать наиболее важные участки поискового треугольника на глубине до пятидесяти метров, отметил, что для повторной экспедиции следует пренебречь филиппинскими наёмниками и привезти надёжный конвой с собой, установить охранный периметр в надежде, что одно лишь присутствие конвоя отпугнёт местных стервятников. Кроме того, Шустов подчёркивал необходимость арендовать глубоководный аппарат для обследования более глубоких участков.

Последнюю рекомендацию отца Максим, нынешний владелец «Изиды», учёл, для чего и обратился за финансовой помощью к севильской «Форталезе дель Сур», а вот словами о вооружённой охране пренебрёг – верил, что его защитит официальный статус «охотника за сокровищами», готовился при случае самостоятельно отбиться от назойливых соглядатаев. Людей, непосредственно напавших на катер Шустова-старшего, Максим не опасался, считал, что за восемнадцать лет те давно забыли «Изиду».

Судя по всему, не забыли.

Дима сомневался, что Мануэль связан с нападением на Шустова. Сколько ему тогда было? Лет пятнадцать. Но работать он мог на тех же людей. Иначе как объяснить то, что Диму стерегли с первого дня в Маниле? Но ведь и официальные заявки Максима сами по себе наверняка привлекли внимание людей, к нападению на Шустова отношения не имевших… Слишком мало фактов, чтобы делать выводы. Для начала стоило поговорить с Мануэлем в надежде, что безысходность склонит его забыть о работодателях и действовать заодно с остальными островитянами.

Дима отмахнулся от мыслей о филиппинце и вернулся к молескину. Записал, что истукан является островитянам во снах, и сделал пометку, что тут надо обыграть цитату из Лавкрафта и вообще использовать его образы из «Зова Ктулху» или «Дагона». Не зная, что ещё записать из прошедших дней, Дима решил вернуться в лагерь, но увидел, как по гребню Домашнего отрога к нему приближается Клэр, и поспешно склонился над блокнотом. Сделал вид, что увлёкся работой и не заметил подругу даже после того, как она нарочно скрипнула камнями. Француженка села неподалёку. Диме понравилось, что она покорно наблюдает за его «писательским трудом». Он посмеивался над собственным ребячеством, а сам вновь задумался о жёлтой папке.

Как бы на его месте поступила Клэр? Ну, француженка спросила бы напрямую, готов ли Дима разделить с ней ношу пугающей загадки из дела Альтенберга. С самим Димой подобный трюк не прошёл бы – он захотел бы услышать о тайне и во вред себе. Клэр же… Да, она запросто откажется. Так и ответит: «Лучше не надо». Главное, предупредить её о возможных последствиях. И Дима предупредил. Закрыв блокнот, притворно удивился появлению подруги, позволил ей ненадолго увлечь его обычной болтовнёй, а затем задал прямой вопрос. Клэр ответила не сразу. Долго осматривала мотыльковые венчики аметистовых цветов, росших под древовидными папоротниками. Сорвав один из них, поднесла к носу.

– Совсем не пахнет, – с разочарованием заключила француженка и тут же добавила: – Я готова. Говори.

– Заметила, что над островом совсем не пролетают самолёты?

– Ты про спасательные? – Клэр задумчиво подняла голову к небу.

– Нет. Про любые. Лайнеры, боинги, истребители и… В общем, самолёты. За три месяца хотя бы один должен был пролететь.

– С лайнера нас не заметят, даже если весь остров превратить в гигантский костёр.

– Я не об этом.

– Я понимаю. И да… это странно. Но к чему ты клонишь?

Дима рассказал Клэр об экспедиции Шустова-старшего.

– Он ничего не нашёл. Ни вахтенных журналов, ни завалящего глиняного черепка. Только обрывки рыбацких сетей. Небогатый улов.

– Значит, корабли лежат глубже, чем рассчитывал Шустов, – предположила Клэр. – Или погибли далеко за границами поискового треугольника.

– Глубже – вполне вероятно, а вот с поисковым треугольником… Тогда, на пляже, я рассказал не всю историю. «Нуэва Эспанья» была не последним затонувшим здесь судном.

– О чём ты?

– Суда исчезали в районе поискового треугольника и в двадцатом веке.

Клэр озадаченно посмотрела на Диму. Он хотел повторить схему Миндорского пролива, но решил не тратить на неё бумагу. Да и забавляться, переставляя по маршруту воображаемые корабли, сейчас было неуместно.

– Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год, – медленно произнёс Дима. – В районе поискового треугольника затонула баржа «Фелисити». Загорелась обмотка электромотора. Огонь проник за переборки машинного отделения и охватил судовые надстройки. Пожарные насосы не справились, а может, вовсе вышли из строя. «Фелисити» успела передать сигнал бедствия по судовой радиостанции. Береговая охрана приняла радиограмму и запеленговала местоположение баржи: неподалёку от банки Саррасено, возле северной вершины поискового треугольника. Последнее голосовое сообщение с баржи было получено по ультракоротковолновой радиостанции. Капитан сообщил, что «Фелисити» стала неуправляемой, гибнет и её несёт на рифы. Капитан также сообщил об острове, на котором надеется спастись. Проблема в том, что самый мелководный участок банки Саррасено – на глубине двадцати семи метров. Он не высовывается из моря. Там нет ни островов, ни рифов, ни атоллов. На позывные береговых станций «Фелисити» больше не отвечала, а прибывшие с запозданием спасатели не обнаружили следов крушения. Никто не выжил.

Дима взглянул на Клэр. Ждал, что она, как в прошлый раз, примется искать объяснения случившемуся, но француженка молчала. Рассеянно смотрела на сорванный цветок и неспешно вела пальцем по его лепесткам.

– Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год. В двадцати километрах от банки Леонидос в густом тумане столкнулись два судна: филиппинский угольщик и китайский грузовой теплоход. Угольщик отделался лёгкими пробоинами в надводной части борта. Теплоходу повезло меньше. Он получил значительные подводные пробоины и после столкновения сразу завалился на правый борт. Из-за крена не удалось спустить спасательные шлюпки. Теплоход пошёл ко дну. Угольщик продублировал сигнал бедствия и постарался сам прийти на помощь, однако после столкновения потерял теплоход из виду и найти его не смог – помешал туман, хотя ещё двадцать две минуты на палубе угольщика слышали сигнал тифонов с носа и кормы теплохода.

– Обломков нет, выживших нет? – осторожно спросила Клэр.

– Нет. Разом замолкли тифоны и радиосигналы. Теплоход исчез.

– А если… – начала Клэр, но Дима её оборвал:

– Тысяча девятьсот девяносто восьмой год. За год до моего рождения.

– И за два до моего.

Дима замолчал, обдумывая тот факт, что оказался на год старше Клэр, хотя считал себя младше. Вскоре продолжил:

– У основания поискового треугольника затонул пассажирский теплоход «Биг-Биллат». На входе в Миндорский пролив он угодил в шторм. На обоих бортах появились разрывы в сварных швах. Следом сломались подшипники гребного вала, и теплоход стал неуправляемым. Ветрами и течением его тащило дальше. Капитан пробовал отвести судно ближе к берегу, чтобы посадить на мель, однако не справился. Осушительные насосы работали, но под ударами волн протечек становилось больше. В итоге судно погибло.

– Ни обломков, ни выживших, – безропотно добавила Клэр.

– Всего после гибели «Нуэва Эспаньи», то есть за сто восемь лет, Шустов выделил шестнадцать кораблекрушений, схожих с теми, что случились тут в прежние века. – Дима потянулся к рюкзаку и достал из него папку. Пробежавшись по страницам отчёта, кратко перечислил: – Частная яхта столкнулась с двухпалубным пароходом. Яхта начала тонуть. С парохода успели взять пеленг и отметить место столкновения буями. Ни обломков, ни выживших. Китайское судно, нагрузившись до отказа, перевозило древесную массу и пиломатериалы. Незначительная протечка привела к тому, что древесная масса разбухла и буквально разорвала борт судна. Видимость была отличная, ветер слабый, волны низкие. Ни обломков, ни выживших. Ещё один теплоход. Один рефрижератор. Лихтер. Туристический катер. И так далее. Добавь к списку самолёт.

Дима извлёк из папки копию официального «Сообщения о пропавшем самолёте». Две тысячи первый год. Отдел гидрографии Департамента окружающей среды и природных ресурсов Национального управления картографии сухо сообщал:

«Филиппинские ВВС, Филиппинский флот, Филиппинская береговая охрана и „Кинг Эйр Прайвит Джет“ приступили к совместным поисково-спасательным работам после исчезновения учебнотренировочного самолёта „Бичкрафт Бэрон 55“ с двумя пилотами. Последние известные координаты самолёта смотреть в приложении. Всем судам, проходящим возле указанного места, рекомендуется принять необходимые меры предосторожности».

– Последние известные координаты? – уточнила Клэр.

– Почти самая середина поискового треугольника. – Дима показал распечатку приложения к «Сообщению о пропавшем самолёте». – И опять. Ни обломков, ни выживших. Самолёт был застрахован. Как и большинство затонувших морских судов. Одно из них перевозило пальмовое масло и было застраховано в «Ллойде» – пайщики выплатили компенсацию и наняли спасателей, и те потратили немало сил. Сама знаешь, «без спасения нет вознаграждения».

Клэр кивнула. Диме понравилось, что он говорит на равных с человеком, посвящённым в морское дело. Ну, почти на равных – до первых уточняющих вопросов. Например, о том, как спасти пальмовое масло с затонувшего судна, он имел довольно смутное представление. Пашинин, преподаватель основ творческой деятельности, утверждал, что настоящий журналист поддержит беседу с представителем любой профессии и заставит его поверить, что тот беседует с коллегой. Пашинин был бы доволен Димой. Но где он сейчас? Где вообще университет, Москва, родители? Где Максим с «Изидой»?..

– В общем, спасатели в разные годы заглядывали в поисковый треугольник Шустова и ничего не находили, – подытожил Дима. – Ни пластиковых контейнеров, ни обрывков брезента, ни обломков мебели – того, что обычно находят на месте крушения.

– Да уж… – Клэр смяла цветок в кулаке и отбросила его вниз по склону. – Думаешь, наш «Амок Лайт» можно включить в список Шустова?

– Пусть приплывают сюда, мы им покажем и обломки, и выживших, – пошутил Дима.

– А твой Максим? В деле Альтенберга его заинтересовали пропавшие суда? Шанс поживиться, да? Если не сокровищами «Нуэва Эспаньи», то товарами с других кораблей?

– Не только. Но в целом да, шанс поживиться.

Дима почувствовал предательское облегчение. Теперь но́шу жёлтой папки предстоит нести двоим. Или троим, если Клэр поделится новостью с Лораном, а там… как знать, француз едва ли сохранит всё в тайне. Проболтается, например, Маюми. И Дима окончательно выдохнет.

– Вообще это ничего конкретного не значит, – Дима попробовал смягчить свою откровенность. – Все затонувшие суда… Мало ли… Слушай, за историю мореходства затонуло больше миллиона судов. До сих пор каждый год гибнут десятки кораблей, из них парочка-другая исчезает без вести.

– Пытаешься меня успокоить? – Клэр со слабой улыбкой посмотрела на Диму. – С этим я и сама справлюсь. А так – да, суда гибнут. И странности с полным исчезновением можно объяснить. Тут как с «кладбищем» в Саргассовом море.

– Ты про Бермудский треугольник?

– Да. Там немало кораблей пропали бесследно. И чего только про них не писали! А потом выяснилось, что в Бермудском треугольнике – магнитные бури и магнитные аномалии. Радиоволны не пробивались через них, и казалось, что суда идут на дно молча, без сигналов бедствия. Добавь неумолимый Гольфстрим, водовороты и сильные глубинные течения – они мгновенно разносили обломки на сотни миль. И самолёты там падали, потому что переменчивые воздушные потоки бросали их прямиком в море. В общем, всему есть объяснение. Таких гиблых мест на планете хватает. Папа рассказывал: существуют места с низкочастотными гравитационными колебаниями, где люди теряют голову и совершают глупости. Например, бегут с неповреждённого судна, уверенные, что оно тонет. А судно потом десятки лет дрейфует без людей и пугает моряков призрачным силуэтом. Всякое бывает.

Клэр не лукавила, сказав, что и сама сможет успокоиться. Её голос креп с каждым примером научного объяснения чертовщины, подобной той, что творилась в поисковом треугольнике Шустова.

Уверенность француженки передалась Диме. Жёлтая папка теперь не обжигала, не мучила загадочностью.

– Возле Филиппин, кстати, есть свой Бермудский треугольник, – вспомнила Клэр. – Море Дьявола или как-то так. Оно на северовостоке от Лусона, ближе к берегам Японии. Говорят, в нём зарождаются чуть ли не все тайфуны. И в Миндорском проливе наверняка прячется аномальная зона, просто её пока не изучили. Ничего мистичного в ней нет. Тут не какая-нибудь чёрная дыра, не провал между мирами.

– Точно, – согласился Дима. – Но аномалия нам, надо полагать, попалась сезонная. Иначе корабли пропадали бы постоянно, как в Бермудском треугольнике. – Дима выудил из жёлтой папки распечатку, подготовленную Максимом. – Тут неподалёку проложен подводный кабель. Смотри. В прошлогодних «Извещениях мореплавателям» несколько раз упоминаются работы по обслуживанию и ремонту волоконно-оптических линий связей. Их проводили, по сути, на восточной границе поискового треугольника. Никто не пропал, никто не утонул.

– Вот видишь.

– Правда, твои аномалии… – замялся Дима, – они не объясняют, почему нас выбросило на остров, которого, по словам Альвареса, здесь быть не должно. И почему за три месяца мы не увидели ни одного самолёта. И куда подевались суда оживлённой судоходной магистрали.

– Уверена, и этому найдётся вменяемое объяснение.

– А если невменяемое? Как ты там сказала? Низкочастотные гравитационные колебания? Может, мы посходили с ума и сейчас дрейфуем на палубе парома?

– Может, и так.

– А если мы вообще давно мертвы? – раззадорился Дима. – Лежим на морском дне, кормим рыб, а остров – наше предсмертное видение.

– Что-то оно затянулось, твоё видение.

Дима с Клэр продолжали фантазировать, подыскивая самые невероятные толкования их островной жизни. Диму радовало, что серьёзный разговор выродился в подобную забаву. Всё вернулось на свои места. Он с интересом узнал от Клэр последние слухи из лагеря, согласился обсудить исчезновение деревянного ящика и убийство Стинки. Под конец француженка заговорила о чудачествах Майкла, чаще прежнего пугавшего островитян разговорчивостью под куполом карстовой пещеры, – Дима поддержал и эту тему.

– Ладно. – Клэр поднялась и стала пританцовывать, разминая затёкшие ноги. – Лоран нас потерял, наверное. Давай возвращаться. И, наверное, нужно помочь с хижинами. А что до «Амок Лайта» и поискового треугольника… Не переживай. Всё узнаем, когда доберёмся до Большого мира.

– Кстати, – вспомнил Дима, – что там с лодкой?

– Ну, пока всё сводится к тому, что Михаил спрашивает: гарантирую ли я безопасность экипажа.

– И как?

– Не гарантирую. Вот и всё обсуждение. Но лодку я построю. Не будем же мы торчать тут вечно!

Привычный ход жизни нарушился. И дело не в общей умиротворённости. Изменилось нечто большее, чем последовательность рабочих дней и пикниковых поездок в провансальскую деревушку Туртур. Раньше события шли одно за другим нерушимой цепочкой. Городская жизнь растягивалась между ними конкретными временными отрезками. Ты бежал спринт, отдыхал, затем бежал новый спринт, кросс или марафон. Под тобой лежала нумерованная гаревая дорожка, на тебе была нумерованная майка, ты числился в бесконечных столбцах меняющейся статистики и слышал безумолчное тиканье секундной стрелки. Жизнь на острове была иной. К пятому месяцу она перестала течь вперёд. Разумеется, она и вспять не обратилась. В её движении вообще исчезло выраженное направление. Всё свелось к разрозненным, ассоциативно связанным событиям. И Клэр казалось, что они случаются предопределённые, узнаваемые, будто она проживала собственные воспоминания – за ними, однако, не скрывалось подлинных событий, из которых обычно воспоминания и складываются.

– Бр-р… – Клэр качнула головой и очнулась от задумчивости.

– Ты что-то сказала? – пробормотал дремавший рядом Лоран.

– Не обращай внимания…

Высоко в небе, над неподвижными кронами кокосовых пальм, восточный пассат гнал полнокровные стада теснивых облаков. На море стыла едва приметная штилевая зыбь. День обещался тихий, без бурь и ливневых потоков, – передышка перед дождевым сезоном, первые всполохи которого проявились на прошлой неделе. Тогда кратким приступом прогремела канонада оглушающего грома – он раздавался над самым ухом, пугал близостью и ощутимой вибрацией. Скалы острова казались вздрагивающими лафетами, а грозовые вихри – осадными пушками, пускавшими раскалённые ядра и крошившими небо в крупнозернистую дождевую пыль. Гроза разразилась и миновала стремительно, переполошила лагерь, а теперь стала привычной и монотонно однообразной. Солнечные дни случались редко, и островитяне торопились ими насладиться.

Поутру Клэр затащила Диму купаться. Они играли в воде, в какой-то момент Дима обнял Клэр со спины и не отпускал чуть дольше, чем это мог себе позволить обычный друг. Клэр не противилась. Поняла, как истомилась по объятиям. А потом Диму покусали рыбы из тех мелких вредин, что надёжно охраняют занятый участок и бросаются на любого, кто нарушит их покой, – преследуют его и продолжают истово кидаться на обнажённые участки кожи. От их укусов оставались крохотные, размером с пуговицу, малиновые засосы, державшиеся несколько дней, припухавшие и становившиеся похожими на след от поцелуя кукольных губ.

На Диминых ногах и спине рыбных засосов появилось не меньше двадцати. Они, конечно, не шли в сравнение с уродливым шрамом на правой лодыжке – Дима любил рассказывать, как получил его в джунглях Амазонии. В последний месяц он часто вспоминал «Изиду» и развлекал друзей выдержками из архивных дел Шустова, достойных полноценной серии приключенческих романов. Клэр такую серию почитала бы. Никогда бы не подумала, что будет скучать по книгам. Кажется, согласилась бы прочитать даже роман Амели Нотомб, который ей подсунула погибшая на пароме подруга. И роман-то был тонюсенький, но в самолёте Клэр едва осилила первые десять страниц, запомнила и того меньше – аннотацию, где упоминалось о пристрастии писательницы к подгнившим фруктам и чудаковатым шляпкам. На острове с его обилием свежих фруктов Амели Нотомб явно не понравилось бы. И выбор шляпок тут невелик – только широкополые салакоты, сплетённые Мэри Джой из пальмовых листьев. Ничего, привыкла бы. И к салакотам, и к свежим фруктам. Клэр и самой пришлось ко многому привыкнуть.

Она скучала по туалетной воде и духам. На острове было предостаточно тропических ароматов, однако они оставались дикими, неприручёнными, сама же кожа не пахла. То есть не пахла совсем. Даже по́том или загаром. Клэр чувствовала себя Жан-Батистом Гренуем, жадно втягивающим и мечтающим укротить любой очаровавший его запах. Не лучше дело обстояло с прокладками, которые островитяне заменяли сухими банановыми листьями. С ними Клэр чувствовала себя неуклюжей. Приходилось непрестанно поправлять их и отбиваться от насмешек Лорана. В итоге Клэр по совету Маюми заменила прокладки мягкими рулончиками тампонов – перепробовала множество трав и листьев, остановилась на тампонах из всё тех же банановых листьев. Зато пятки здесь всегда были чистые и гладкие.

– О да, – Клэр провела ладонью по стопе. – Никакой пемзы, никакого оливкового масла не надо.

Пенку и скраб прекрасно заменяли морская вода и очищающая смесь из песка и золы. Вместо зубной щётки островитяне использовали древесные веточки: камнем расплющивали их кончик и макали его в сваренный Кларисой «зубной крем» из семян гого. Поначалу Клэр ходила с раскровавленными дёснами, но потом наловчилась осторожно пользоваться веточкой, вычищая каждый зуб по отдельности.

– Ты сегодня чистил зубы? – Клэр посмотрела на Лорана.

За ним приходилось следить, как за ребёнком. Если бы не Клэр, Лоран, пожалуй, за все пять месяцев ни разу не догадался бы постирать бельё и свои выцветшие оранжевые штаны. Оставалось придумать, как их с Димой подстричь. Шампунь из семян гого не помогал им справиться с непослушной кудрявой шевелюрой.

– Эй! – Клэр позвала громче.

Лоран спал. Или притворялся спящим.

Клэр хотела растолкать друга, но заметила, что рядом на банановом листе лежит горка из светло-коричневых плодов лангсата.

Значит, пока она дремала, на пляж опять заскочила Малайя. Девочка повадилась таскать для Клэр полюбившиеся ей плоды. Они росли высоко на деревьях купными кистями, похожими на виноградную гроздь с разбухшими ягодами, и добывать их ходили нечасто. Исследователи обнаружили разрозненные деревья лангсата на пути от Призрачной долины к Северной стене, в Пивном лесу – так его назвал Альварес, уловив «пивной» аромат каких-то цветов. Особой радости от новых плодов в лагере не было, праздник в их честь Самоедов не проводил, но говорили о них много, потому что большинство деревьев оказались обобранными.

Островитяне не сомневались, что деревья обирал Мануэль, однако не понимали, чем невзрачные плоды приглянулись беглому филиппинцу. Клариса сказала, что из них делают глистогонные отвары, и Малайя с радостью слушала, как Клэр не в пример старику Баньяге сочиняет весёлые истории о страдающем от глистов мятежном тикбаланге. С тех пор девочка повадилась таскать лангсат для Клэр, словно напоминая об их общей шутке. И какие бы причины ни заставили Мануэля подниматься на деревья, Клэр разделяла его пристрастие. Она ногтями вскрывала плотную кожицу плода, под которой прятались пять полупрозрачных долек, по вкусу напоминавших смесь помело с чем-то виноградным и хвойным, скусывала тонкую мякоть долек и тщательно обсасывала косточки, напоследок раскусывала их, наслаждаясь горьким ароматом, отдалённо похожим на аромат фейхоа. Одна беда: сок лангсата до того липкий, что отмыть его не проще, чем смолу, – спасали только песок с древесной золой. С приходом дождей и без того трудный сбор лангсата почти прекратился, и Клэр лакомилась его редкими плодами без спешки, мысленно благодаря проворную Малайю.

Смена сезонов многое изменила в жизни островитян. В Тихой бухте стало меньше рыбы, и улов старика Баньяги с его рыбаками, несмотря на усовершенствованные остроги, десяток сплетённых вершей и новенькую сеть из кокосовых волокон, нередко оставался скудным. Пропали лангусты. Проход по берегу Висельного гребня к Виноградному заливу с морским виноградом закрылся. Вахтенных с Ветреного мыса пришлось отозвать – оставаться на открытом месте было небезопасно, к тому же первые серьёзные порывы ветра обрушили махину сигнального костровища, как опрокинули и возведённую Тёрнером сигнальную мачту, из-за чего американец ходил злой и раздражённый.

Пожалуй, Тёрнера не меньше злила всеобщая благодарность Самоедову, заблаговременно позаботившемуся о постройке хижин и в своё время убедившему островитян переселиться из бухты Спасения: травянистую проплешину с шалашами и южную часть пляжа, где в первые недели ютились выжившие пассажиры «Амок Лайта», затопило. Возле кокосовой рощи там разрослось настоящее озерцо, питаемое возобновившейся с дождями рекой. Почти не тронутой осталась лишь возвышенная северная оконечность пляжа, где покоился капитан Алистер, и филиппинцы устраивали паломничество к его могиле – ходили поклониться ей чуть ли не чаще, чем к кенотафу с градштоком в карстовой пещере и к каменным статуэткам на кладбище памяти. В число паломников вступили даже хромой Йонас и старик Баньяга. При жизни капитан был отзывчивым и добрым. Вот и пса приютил на пароме, что вообще-то возбранялось судовладельцем. Почему бы и после смерти ему не позаботиться о пассажирах и своей команде? Ведь Махалинг Бато, сильнейший из духов острова, мог не заметить мелких тревог, вызванных обычной сменой сезонов. Так говорил старик Баньяга, и его слова подхватывали другие.

Озеро Маюми теперь называли Священным, Палаванскую рощу – Священной. Тала, сестра Маурисио, как-то обмолвилась, что хорошо бы раздобыть мощи Махалинг Бато, точнее, древнего вождя, в честь которого истукан был воздвигнут. Такие мощи, перенесённые в лагерь, защитили бы от тайфуна и наводнения. В ответ на издёвки Тёрнера филиппинка признала, что речь не о физической защите: достаточно и того, что барангайцам будет спокойнее под умозрительной защитой вождя. Где искать останки, никто не знал, и всё сошлось к тому, что Майкл взялся ваять новые статуэтки – метровых идолов, с точностью повторявших образ Махалинг Бато. Двух оконченных идолов филиппинцы признали защитными. Окунули их в воды Священного озера, окропили кокосовой водой и поставили сторожить: одного – на скальной площадке, где раньше любил сидеть Дима, второго – на возвышенности у рыболовной гряды Йонаса. В дни разгулявшихся гроз островитяне навещали их, просили о заступничестве. Последующих идолов планировали разместить в Манговом саду, в Призрачной долине и на Ветреном мысе.

У Майкла вообще прибавилось работы. Барангайцы по-прежнему обходили лунатика стороной, как и Кларису с Адрианом, однако не скрывали трепета перед его болезненной одержимостью. Самоедов, видя, с каким рвением тот берётся ковырять туфовые глыбы, и опасаясь за его здоровье, соблазнил Майкла более безопасным развлечением. Лунатик занялся стеной рыхлого песчаника на нижней террасе пещеры: шлифовал её и вырезывал на ней узоры. По задумке Самоедова, Майклу предстояло украсить пещеру летописью – от кораблекрушения до построенных в последние дни бамбуковых хижин. Дима как-то завлёк Клэр посмотреть на углублённый рельеф появившихся рисунков. Орудуя обычным каменным рубилом – единственного ножа Самоедов ему не доверил, – лунатик умудрялся вести линии с такой лёгкостью, будто повторял старые узоры и не вырезывал их, а вычищал от накопившейся грязи. Рисунки получались диковинные, пугающие своей замысловатостью. Они отдалённо напоминали рентгеновские изображения на спине истукана. Клэр не угадывала в них ни единого законченного образа. Самоедов и сам видел, что летопись выходит дурной, однако перечить лунатику не хотел. Довольствовался тем, что он занят делом и не мешает остальным.

Клэр настораживали суеверия и суета вокруг Махалинг Бато. Она с опаской поглядывала на довольных паломников, возвращавшихся из бухты Спасения, на идола, желтевшего под древовидными папоротниками. Не меньше Клэр пугало и то, каким соблазнительным порой казалось увлечение филиппинцев. Она ловила себя на мысли, что и сама не прочь раствориться в их простодушном рвении – доверить свой покой молчаливому гиганту, позволить ему разом поглотить её тревогу об утраченном доме, об оставшихся в Ла-Сен-сюр-Мер друзьях, о загадках дела Альтенберга, о затянувшемся из-за дождей спасении. Клэр завидовала Маюми, Диане, Тале, Кэй и другим находившим покой в тени Махалинг Бато, однако не могла и представить, что вдруг преклонит перед ним колени или займёт очередь к кенотафу – задабривать погибших пассажиров «Амок Лайта» и в слезах оправдываться перед ними за свои проступки, будто отвечая на их незаданный вопрос: «Зачем ты выжила, если поступаешь скверно?! Почему тебе, а не мне, сохранили жизнь, если ты не можешь ею пристойно распорядиться?!»

Клэр понимала, что почитание Махалинг Бато – обычная игра, вроде церемонии с золотым франком, который отец на счастье замуровал в стену бюро, или его привычки первые линии чертежа непременно проводить задорно напевая: «О мой корабль, ты самый красивый из кораблей. Ты ведёшь меня по волнам навстречу волшебному краю. Ты самый красивый из кораблей». Едва ли кто-то искренне отдавался увлечению истуканом. Филиппинцы не были предельно серьёзны в подношениях, к тому же не отрекались от верований, привнесённых из Большого мира, – с удивительной ловкостью возрождали их искажённые, но сохранившие суть элементы и символы. Сто́ит появиться на горизонте спасательному катеру, и никто из барангайцев не посмотрит на истукана. Они посмеются над суевериями, которые притворно отстаивали, а в интервью какой-нибудь филиппинской газете заявят, что туфовый великан стал лишь ниточкой, связывавшей их с миром людей, ничего более. И всё же Клэр было не по себе. Порой ей чудилось, что Махалинг Бато напитывается обращёнными к нему словами и обретает подлинное могущество. Не стоило давать ему имя. И вообще не стоило забираться в его обитель. Для глупенькой Малайи, для Майкла и для Кларисы каменный истукан без обиняков и притворства стал чем-то бо́льшим, чем дозволено быть обычной уродливой статуе.

От беспокойства, связанного с истуканом, Клэр спасали Дима и Лоран. Оба умудрялись высмеять окружившее Махалинг Бато внимание, убеждали Клэр не судить островитян строго за их безвредную забаву. Дима предлагал создать тайный орден пресвятого катера береговой охраны – обвешаться сплетёнными из травы якорными цепями, миниатюрными спасательными кругами и заочно поклоняться катеру: верить в его пришествие на остров и надеяться на обещанное им спасение.

– Самое смешное, – серьёзно заметила Клэр, – подобные ордены приживаются в Большом мире. Но под другими именами. Люди ждут, что кто-то приплывёт избавить их, дикарей, от рутины. Ждут, что под чужими парусами объявятся умудрённые спасители и научат их другой, настоящей жизни.

– Как показывает история, под чужими парусами умудрять дикарей приплывают конкистадоры, – ответил Дима.

Лоран назвал Диму еретиком и потребовал немедленно предать его анафеме. С криком «Бато всё видит!» начал забрасывать Диму липкими косточками лангсата, едва не развязав первую на острове религиозную войну. Правда, в тот же день отвёл друзей на кладбище памяти и продемонстрировал им свою горку. Заказывать Майклу поминальные статуэтки Лоран поленился, но камни притащил внушительные. Заявил, что каждый из них призван напоминать ему об одной из бывших девушек. Судя по количеству камней, в число своих бывших Лоран записал всех знакомых и не очень девушек, которых ему довелось хотя бы приветственно поцеловать в щёку. Поход в Палаванскую рощу окончился смехом и гневным возмущением разобиженного Лорана. На него даже прикрикнул хромой Йонас – повар с «Амок Лайта», пришедший поговорить с родными, грозно напомнил, что праздный шум в Священной роще навлечёт на лагерь беду. Дима с Лораном притихли, а Клэр испугалась, что в Барангае их накажут, слишком уж недовольным выглядел хромой Йонас. К счастью, обошлось без наказаний, но с того дня Клэр предпочитала обходить Священную рощу стороной, чтобы не дай бог не нарушить какой-нибудь новый, ей пока не известный запрет.

Первую половину редкого в сезон дождей солнечного дня Клэр так и пролежала на песке Тихой бухты, развлекая себя разобщёнными воспоминаниями. На обед вернулась с заспанным Лораном в лагерь, потом поддалась уговорам Малайи воспользоваться ясной погодой и прогуляться по Креветочному хребту. Уходить из долины Святого Томаса без друзей девочка боялась, между тем последний месяц была одержима забавной идеей собрать наиболее диковинных представителей местной флоры и фауны, поэтому пользовалась любой возможностью подбить кого-то из взрослых на прогулку. Кажется, идею ей подкинул Самоедов. Михаил пообещал девочке возвести отдельную хижину для музея и под отшлифованными до прозрачности раковинами выставить наиболее ценные экспонаты вроде цветов, бабочек, насекомых и прочей мелочовки, за которой охотилась Малайя. Если ей не удавалось выудить из островитян точное название экспонатов, пока ютившихся в бамбуковом сундучке, девочка смело придумывала названия сама или обращалась за помощью к Диме и Клэр – так в её коллекции появились бутоны носочного дерева, ягоды безумия, хромой жук Йонаса и менструальная бабочка. За бабочку Клэр досталось от Роуз, но кто же виноват, что по раскраске её крылья в самом деле напоминали использованную прокладку!

Согласившись на прогулку, Клэр отправилась искать Диму и Риту. Между тем солнце вернуло в лагерь обычную островную жизнь. Клариса возилась с давно излечившимся, но отказывавшимся улетать вальяжным фрегатом. Киану и Мигель осваивали бамбуковые флейты и заполненные крупным песком бамбуковые шейкеры. Маурисио и Кэй прокаливали морские раковины – пробовали выжечь из них известь. Остальные барангайцы неторопливо заканчивали прерванные работы по обустройству хижин, делали заготовки из собранных плодов, выпаривали новые порции кокосового сахара, плели циновки и шептались о затянувшемся отсутствии Тёрнера и Самоедова. Оба пропали на рассвете и с тех пор не объявлялись.

Клэр нашла Диму в обеденной хижине. Утром он ходил с паломниками к могиле капитана Алистера – «собирал материал», а на обратном пути отстал от основной группы, в итоге припозднился к обеду и теперь доедал остатки кокосовых лепёшек. Всего хижин было четыре: одна обеденная и три жилые, которые чаще называли хижинами Самоедова, Тёрнера и Альвареса. В дальнейшем Михаил планировал возвести две женские хижины, две банные хижины с бамбуковой канализацией, сливающей нечистоты подальше от Светлой реки, и одну амбарную хижину – сейчас припасы хранились в хижине обеденной, и это было не очень-то удобно.

От шалашей островитяне избавились. Ливневых потоков они бы всё равно не сдержали. Поставленные взамен хижины были куда более надёжными, однако смотрелись неказисто. Квадратный бамбуковый пол держался на двухметровых бамбуковых сваях, каркасом для стен опять же служили цельные жерди обработанного бамбука, а внутри каркаса растягивались щиты из листьев пандана. Кровлю Эрнесто-младший продумал двухуровневую: нижним слоем крепились расщеплённые половинки бамбуковых стеблей, уложенных попеременно выемкой и горбылём вверх – так, что одна половинка цепляла другую, а сверху укладывался дополнительный слой из переплетённых пальмовых листьев. Главными особенностями хижин стали куцая веранда, подведённая под неё бамбуковая лестница с нечётным количеством ступеней и настоящая дверь. На петли пошли резиновые шлёпки с «Амок Лайта». Их прибивали деревянными гвоздями к двери и к усиленному дверному каркасу. Петли из шлёпок работали безупречно, приводили в восторг островитян всякий раз, как дверь за ними закрывалась сама по себе.

Несмотря на усталость, Дима согласился на прогулку. Клэр отыскала заскучавшую в нетерпении Малайю, прихватила Лорана и Маюми. Все вместе отправились за новыми экспонатами для музея. В пути, обходя стороной Палаванскую рощу, Клэр поделилась с Димой переживаниями из-за усилившегося влияния Махалинг Бато. В ответ Дима постарался развенчать его величие. Рассказал, как лет сорок назад у берегов Бразилии нашли древнеримские амфоры.

– Диффузионисты ликовали. – Дима, устав от повторного подъёма на Креветочный хребет, сильно прихрамывал, но говорил бодро. – Поверили, что им в руки попало доказательство доколумбовых плаваний в Южную Америку. И какое! Древнеримское! Диффузионисты утверждали, что цивилизацию туда занесли со стороны, она не зародилась там самостоятельно. Потом археологи обнаружили поблизости остов португальского фрегата восемнадцатого века, на котором эти амфоры и перевозились. В Новом Свете тогда, как и в Европе, распространилась мода на всё античное. Амфоры предназначались вице-королю Бразилии. И никаких тебе древнеримских мореплавателей по ту сторону Атлантического океана.

– Ты это к чему? – не сразу поняла Клэр.

– Наш истукан может быть не таким древним. Его вполне могли изваять совсем недавно.

– Кто?

– Не знаю… Какие-нибудь любители древностей, туристы… Ну или такие же бедолаги, выжившие после кораблекрушения. Мы ведь и сами тут плодим идолов. Глядишь, приплывут сюда новые выжившие и подумают, что идолы Майкла – следы древней цивилизации.

– Да уж… – усмехнулась Клэр.

Дима, не слишком занимаясь поиском растений для Маюми, перечислял другие археологические казусы, и разговор постепенно отдалялся от злосчастного истукана. Маюми приводила забавные случаи из её работы гидом, Клэр рассказывала об отчаянных плаваньях Анри Бурдана, с женой которого был знаком её отец, Франсуа Байо, вспоминала любимые произведения Тура Хейердала, в детстве не покидавшие изголовья её кровати. Хейердал настолько болел страстью к приключениям, что даже медовый месяц устроил на необитаемом острове. Правда, месяц был не совсем медовым, а остров – не то чтобы необитаемым, но закончилось всё как в приключенческом романе: молодожёны чуть не лишились ног из-за гнойной инфекции. Дима в ответ заговорил о перуанской экспедиции «Изиды», когда у него у самого заживо гнили ноги. Остановившись и задрав штанину, он напугал Малайю жутким шрамом на правой ноге и поведал, как угодил в змеиное гнездо, как собственноручно сре́зал со своей щиколотки кусок кожи и как прижёг рану раскалённым мачете. Когда Дима впервые поведал эту историю Клэр, змея была одна, а место укуса ему выреза́л индеец «кровавого племени агуаруна» – оставшись без противоядия, Дима настоял на болезненной, отдающей архаичностью операции.

– Может, дело в коронавирусе? – невпопад спросил Лоран.

– Ты о чём? – не поняла Клэр.

– Когда мы прилетели в Манилу, в Китае разгоралась эпидемия. Заражённые появились и на Филиппинах.

– ЭнКоВи-девятнадцать, – подсказал Дима. – И тогда заразились трое филиппинцев.

– Ну хорошо. – Клэр вспомнила портовые плакаты, призывавшие тщательно мыть руки. – И что дальше?

– А дальше, – оживился Лоран, – вирус пошёл гулять по Филиппинам.

– От троих заразившихся?

– Почему бы и нет? Всё начинается с одного нулевого пациента, как в «Войне миров» с Брэдом Питтом.

– И Филиппины сейчас захватила толпа зомби? – Клэр игриво подмигнула Малайе.

Девочка растерянно улыбнулась. Предпочла бы заняться сбором необычных цветов, а не болтать о болезнях с пугающими названиями.

– Да какие зомби… – Лоран в недовольстве растрепал отросшие кудри. – На островах ввели карантин. Это объясняет отсутствие судов в море. Миндорский пролив вообще закрыли!

– Воздух над нами тоже закрыли? – поинтересовался Дима.

– А это уже вулкан!

– Что? – одновременно спросили Маюми и Клэр.

– В начале года было извержение вулкана Тааль, недалеко от Манилы, помнишь? Мама ещё переживала и не хотела меня пускать.

– Помню, – кивнула Клэр.

– Ну вот. Извержение повторилось и… оказалось катастрофическим. В воздух выбросило столько пепла, что авиасообщение прекратилось. Даже у нас в Лилле хотели закрыть аэропорт, когда в Исландии извергался… Эй-фья-ла-дла-чего-то-там-кудль. В Англии тогда самолёты вообще не летали.

– Не слишком много совпадений? – Клэр пожала плечами. – Крушение парома, вспышка коронавируса, пробудившийся вулкан.

– И мы бы увидели пепел, – подхватил Дима. – А небо чистое.

– Ну не знаю… – Лоран пожал плечами и остаток пути до Призрачной долины развивал свою теорию, добавляя новые детали и отказываясь от старых.

На отсутствие самолётов давно обратили внимание и другие барангайцы. Это заставило их отчасти смириться с собственным положением, сделало крушение парома чуть ли не предопределённым, а сам остров – замкнутым мирком посреди безжизненных водных просторов.

Клэр, Дима, Лоран и Маюми, увлёкшись разговорами, совсем забыли об экспонатах для музея, но Малайя на них не обиделась, была благодарна и за то, что они взялись проводить её в прежде ей недоступную Призрачную долину, а перед возвращением не по-детски серьёзно посоветовала срезать несколько банановых соплодий, чтобы остальным их прогулка не показалась напрасной. Дима с Лораном нехотя признали правоту девочки. В лагерь возвращались нагруженные, благо Маюми догадалась захватить из Барангая туристический рюкзак, выловленный ещё в бухте Спасения, – островитяне использовали его для переноса плодов. Самоедова и Тёрнера Клэр в пути не заметила, но те и сами, невредимые, вернулись в Барангай – каждый из своей исследовательской вылазки. Островитяне с облегчением приняли враждующих вождей, не догадываясь, что их решающее столкновение произойдёт в лагере, а не за его пределами.

Всё случилось в обеденной хижине, где незадолго до заката островитяне собрались за двумя бамбуковыми столами. Ужин проходил спокойно. Барангайцы группками обсуждали приятный солнечный день и гадали, как скоро вернутся ливни, потом речь зашла о Светлой реке, вышедшей из берегов, – она подтопила лагерь, и в дождь к хижинам приходилось идти по щиколотку в воде. Тёрнер в очередной раз проворчал, что место под лагерь выбрано неудачно. Самоедов ответил, что к следующему сезону дождей строители укрепят берег, защитив Барангай от паводков, заодно соорудят мост на северный берег Светлой, доступ к которому сейчас был ограничен. Заметив, как американца передёрнуло от его слов, Михаил поторопился добавить:

– Если, конечно, нас к тому времени не спасут.

Но было поздно. Тёрнер вспыхнул.

Американец за последние месяцы изменился. Ходил в неизменных полосатых шортах и ярко-жёлтой гавайке, набрасывал на плечи халат с коронованной эмблемой «Корон Резорт», но заметно похудел, окреп. Прежняя одутловатость спала, щёки скрылись за ещё короткой, но густой бородой. Тёрнер теперь едва ли напоминал вальяжного туриста. Клэр с удивлением замечала, как в нём проступает образ сурового траппера, способного на резкие слова и не менее резкие поступки.

– К следующему сезону?! – проревел он и стукнул кулаком по бамбуковому столу. – Да ты рехнулся, Михаил!

Самоедов пробовал ответить, но американец не хотел ничего слушать. Раскрасневшись, кричал об охватившем лагерь безумии. Нескончаемым потоком брани выплёскивал накопившееся недовольство. Обвинял Самоедова в потворстве «поганым хиппарям», устроившим на острове «чёртов ашрам». Тёрнер неопределённо махнул рукой, не обвиняя никого лично, затем взялся припоминать все просчёты и ошибки Самоедова, плевался и, если кто-то пытался его осадить, начинал кричать громче.

– Пока вы тут дружно облизывали истукана, пока строили поганый лагерь, собирали расчудесные фрукты… Да мы бы целый флот построили! И не надо мне про опасность, про штормы и возможную гибель. Да! Кто-то утонет, но остальные выберутся! Или лучше сдохнуть всем вместе тут, в распрекрасном тропическом раю?!

Самоедов примирительно поднимал руки, пробовал успокоить Тёрнера, ему на помощь из-за стола поднялись Маурисио и Габриэль, но американец продолжал с напором изливать негодование, и в его голосе угадывалась решимость, будто обвинениями и проклятиями он лишь подводил себя к много раз обдуманному и уже сделанному выбору.

– Ты думаешь, такой умный, что вывел всех из бухты Спасения, спрятал от дождя, а я такой глупый, и если бы меня послушали, то сидели бы по горло в грязи? Да подавись ты своими хижинами и сковородками! Ты дурак, Михаил, если не понимаешь, что, обустроившись тут, лишил нас надежды! Да, нам должно быть и голодно, и мокро, чтобы каждый день думать о спасении! Оглянись! Кто-нибудь переживает из-за того, что сигнальный костёр разметало ко всем чертям? Кто-нибудь требует вернуть вахтенных на Ветреный мыс? Их там, видите ли, сдувает ветром. Какие неженки!

– Чего ты хочешь? – спросил Самоедов, когда американец, выговорившись, ненадолго притих.

– Ответь мне, Михаил, – спокойнее, но с неизменной твёрдостью произнёс Тёрнер. – Ты готов завтра же разломать хижины и бросить всех на строительство лодки?

– Ты бредишь.

– Отвечай!

– Нет.

– Тогда мы уходим.

– Кто это мы? И куда вы, простите, уйдёте?

Островитяне, затаившись, следили за разворачивавшейся перед ними сценой. Подобных развлечений в последнее время было мало. Все сидели молча, боясь пошевелиться, а в тишине между репликами слышался шёпот Лады, переводившей Михаилу слова Тёрнера на случай, если он не всё понял.

– Завтра на рассвете, – тяжело проговорил американец, – пусть в мою хижину поднимутся те, кто готов уйти.

– В твою хижину? – устало переспросил Самоедов. – Её ты заберёшь с собой? Или будешь спать на земле?

– Мы поселимся в Призрачной долине. Она принадлежит мне и моим людям.

– По какому праву? – вступил в разговор Габриэль.

– По праву первооткрывателя. – Тёрнер, злобно усмехнувшись, посмотрел на Диану. – Думаю, я высказался ясно. А ты, – американец вновь повернулся к Самоедову, – не беспокойся. Не будешь ко мне соваться, тебя не тронут. У нас одна цель. Но разные подходы. Просто пришло время разойтись по углам. Ничего личного. И да. Мои люди не помогали тебе строить хижины, но ты предложил им кров, Михаил. Я это помню. И когда мы доберёмся, как вы говорите, до Большого мира, я про вас не забуду.

Тёрнер вышел из-за стола.

– Что ты собираешься делать? – Самоедов попытался его образумить. – Строить лодку? Возводить сигнальные костры? На каждом утёсе выкладывать из брёвен СОС? Потерпи хотя бы до конца сезона дождей!

Американец не отреагировал. Молча покинул обеденную хижину.

Клэр не верилось, что он исполнит угрозу. Не верилось, что найдутся те, кто его поддержит, кроме подневольной Дианы и всегда верных ему Мактангола и Кима. Однако на рассвете Клэр увидела, как в хижине Тёрнера собираются люди. Незадолго до завтрака, отказавшись от еды, они в самом деле покинули лагерь.

С американцем ушли девять островитян. Участие в «отступничестве» каждого из них казалось Клэр до смешного неправдоподобным. Помимо Дианы, Мактангола и Кима, к «отступникам» присоединился Альварес, прежде всегда договаривавшийся с Самоедовым и никогда открыто с ним не конфликтовавший. За помощником капитана последовали хромой Йонас и трюмный матрос Макисиг. Воинственная Роуз предпочла занять сторону Тёрнера, и в этом не было ничего удивительного, как и в том, что она потащила за собой несчастную Аналин, а вот уход Адриана, убившего Стинки и чуть не угодившего под кулаки Тёрнера, выглядел нелепо.

Крики американца, исход отступников и разделение островитян Клэр посчитала до боли абсурдными. Она будто наблюдала за сценой из нарочито разыгранного спектакля. И только грусть островитян, оставшихся в лагере, подсказывала Клэр, что всё случилось взаправду и ей предстоит как-то мириться с новыми порядками на острове.

Ненастье рассыпа́лось по острову тяжёлыми грозовыми валунами – они перекатывались по отрогам Креветочного хребта, вырывали деревья, опрокидывали шаткие скальные глыбы. Гром терзал небо и одновременно гремел на земле, отражался в накате волн, крушил хлипкие постройки островитян. Сплетение молний серебристым неводом опускалось на долину Святого Томаса, норовя выловить из неё оглушённых людей, и они прятались в двух уцелевших хижинах. Ветер разбрасывал обломки немудрёного скарба, поднимал высоко над долиной кровли сметённых хижин. Циновки, трепеща, взмывали над прибоем, рвались на лоскуты и падали в морские водовороты, чтобы с очередным валом вновь оказаться на берегу вперемешку с прочим штормовым мусором.

Лада потеряла счёт дням. Как и остальные барангайцы, загнанная в ловушку, не различала дня и ночи. Надеялась уснуть, чтобы в забытьи переждать бушевавший в море тайфун, однако сон не приходил, и лишь беспокойная дрёма дарила краткий отдых. Когда под натиском ветра опрокинулась первая хижина, барангайцы успели закрепить остальные: подпереть бамбуковыми стеблями, а скрученными из халатов канатами привязать к наиболее крепким деревьям, стоявшим на берегу разлившейся Светлой реки. И теперь хижины, словно лодки, причаленные в порту, раскачивались на ревущих волнах ураганного ветра. Воздух разливался, до отказа напоенный влагой, не удавалось им надышаться. Задыхаясь, островитяне вновь переживали ужас случившегося почти полгода назад кораблекрушения.

Одежда, сплетённая из водорослей, липла к телу. Ноги отекли из-за долгой неподвижности и поросли коралловыми полипами, заключившими их в известковые объятия. Ладу подмывало в отчаянии вскочить и кричать в унисон грозе, но ей не удавалось даже пошевелить распухшими, как у трупа, руками. Лада не удивилась бы, открыв глаза и увидев себя на морском дне, среди затворившихся анемонов, темнеющих тридакн и россыпи мелких пузырьков воздуха. Не удивилась бы, обнаружив поблизости обломки «Амок Лайта» и бледные тела погибших людей, наивно вообразивших себя живыми и цеплявшихся за давно утёкшую из них жизнь. Иногда Лада чувствовала цепкие прикосновения. Думала, что её терзают голодные морские твари – отхватывают бахрому подгнившей плоти, но через щёлочки одутловатых век различала обеспокоенное лицо дочери. Рита приносила ей комочки сушёных манго, вливала в бесчувственный рот кокосовую кашицу, которую добывала тут же из рассыпанных по хижине кокосов – Миша распорядился запастись ими перед усилением ненастья, надеясь, что их тяжесть послужит балластом, и тем усилив сходство хижины с хрупкой скорлупкой тонущего судна.

Дочь пальцами расчёсывала Ладе волосы, бережно гладила её щёки. Сворачивалась рядышком и не уходила. Близость Риты и разгорячённость собственного тела, погружённого в волглую духоту, напоминали Ладе, что она жива, обнадёживали и в то же время заставляли плакать. Скольких лишений и терзаний она избежала бы, отправившись на дно вслед за погибшими пассажирами парома? Не проще ли утонуть?

– Не проще, – шептала Рита.

Или её слова только чудились в непрекращавшемся шелесте кровли? Действительность разбилась на фрагменты, и Лада в них путалась. Стоило увидеть под боком спящую Риту, моргнуть – и Рита исчезала. Прикрыв и открыв глаза, Лада опять обнаруживала её рядом, чувствовала, как она заботливо поит мать из кокосовой чаши. Моргнув ещё раз, Лада с испугом видела, что Рита превращалась в Кларису. Вкус вливаемого ей в рот напитка становился до тошноты кислым.

Взвившись, Лада пробовала сопротивляться, отогнать филиппинскую морокунью, но с удивлением обнаруживала, что её удерживают крепкие руки сидящего рядом мужа. И она смирялась. Судя по тому, что Миша был готов к её сопротивлению, Лада оказывала его не в первый раз. Значит, Клариса и раньше мучила её своими отварами.

Людей вокруг стало больше. А потом в хижине появились обеденные столы, и Лада недоумевала, кто и зачем посреди ненастья решил их сюда перенести. Миша, задумав возведение отдельной обеденной хижины, говорил:

– Мы не должны есть, как дикари, сидя на земле, каждый под своим камнем. Нет, мы будем сидеть вместе, желать друг другу приятного аппетита – за едой делиться новостями, смеяться, как и полагается цивилизованным людям. Приём пищи сам по себе должен быть праздником.

Ладе представилось, что Миша и сейчас вздумал «бороться с дикостью нравов» и заставил несчастных барангайцев тащить бамбуковые столы через потоки бурлящего половодья, но вскоре поняла, что не столы переместились, а она сама сменила хижину. Позже Рита сказала маме, что их прежняя хижина обвалилась в реку, однако удержалась на привязи – все успели выбраться наружу. Лада удивлялась, как не заметила трагедии, почему не услышала криков и не почувствовала, что захвачена водой и тонет. Или заметила, но забыла?

Тайфун свирепствовал далеко от острова, но его сила сполна чувствовалась и по тем отголоскам, что докатывались до подветренной долины Святого Томаса, защищённой Домашними отрогами и Барьерными островами. Об ужасах, творившихся у Северной и Восточной стены, об испытаниях, выпавших отступникам Тёрнера в их Призрачной долине, не хотелось и думать.

Барангайцы ютились в последней уцелевшей хижине. Их общий вес уберёг её от опрокидывания. Бамбуковые столбы и пол выдержали, ротанговые крепления крыши не подвели, только местами обнажилась из-под сорванных пальмовых плетёнок и частично прохудилась кровельная бамбуковая кладка. Гроза, вдоволь исхлестав отроги и вершины Креветочного хребта, притихла. Но сезон дождей продолжался, возвращение к привычной жизни обещало быть нескорым.

Барангайцы теперь изредка выходили наружу. Духота смягчилась, и Лада с облегчением провалилась в сон. Просыпаясь, слышала голоса. Миша торопился привести в порядок лагерь. Рита навещала маму, приносила ей новости и живо рассказывала о постигших Барангай разрушениях. Лада слушала её, но мгновенно забывала услышанное. Изредка сама догадывалась, что повторяет одни и те же вопросы, выспрашивает об одних и тех же переменах, однако ничего не могла с собой поделать. Рита ничем не выдавала недовольства – повторяла, должно быть, много раз произнесённые слова.

После того как Рита принесла просушенную на костре одежду и переодела маму, а следом постелила ей несколько выловленных и также просушенных циновок, Лада почувствовала, что силы возвращаются. Сознание окрепло раньше тела, и мысли метались взбудораженные – их удавалось усмирить только смутными воспоминаниями об Иркутске. Лада теперь часто донимала Риту до смешного неловкими разговорами о еде. Говорила о краффинах с апельсиновой цедрой и вяленой клюквой, об александровских сырках, вспоминала, до чего волшебный запах поднимался из вскрытой пачки «Шармель» – запах детства, праздника и кондитерской фабрики. Лада согласилась бы просто открыть одну такую пачку и вдохнуть аромат покрытого тёмным шоколадом яблочного зефира, даже не обязательно его пробовать. Следом Лада наставляла Риту, как правильно готовить черёмуховый торт: использовать сметанный крем, посыпа́ть его грецким орехом и горьким шоколадом, а к черёмуховой муке непременно примешивать муку пшеничную. Подобные разговоры прекратились, когда Рита принесла в хижину прожаренные ломти свежевыловленного тунца. Лада испугалась рвения, с которым проглотила их, а следом почувствовала, как напряглись и разболелись щёки от непривычно широкой улыбки.

– Хватит валяться! – скомандовала она сама себе, но из хижины вышла лишь утром следующего дня.

Солнце проглядывало чернеющим оком, и долина Святого Томаса кисла в горячих испарениях. Густой туман держался круглые сутки, поднимаясь в верховья реки и опускаясь к Тихой бухте, иногда заволакивал долину целиком, и тогда приходилось блуждать по ней в полуденных сумерках под контрапункт нестихающей мороси. Если дождь прекращался, его эхом продолжали падать капли с кустов и деревьев. Вышедшая из берегов Светлая река затопила бо́льшую часть лугов и зарослей гого, однако оставила нетронутыми возвышенности под Южным Домашним отрогом, где теперь и собирались барангайцы. Там же были возведены временные шалаши для строителей.

Лада, изгнав из тела долгую хворь, занялась кухонными делами, колдуя над скудными запасами провианта. Бананов в лагере не осталось. Многие ворчали из-за отступничества Тёрнера и его людей, лишивших барангайцев доступа к Банановой роще. О дальних вылазках речь пока не шла в любом случае. Лишь однажды Миша отпустил проворного Багвиса на Обзорное плато – не сразу заметил, что в грозовые дни отсутствовал Майкл, опасался за него и надеялся, что несчастный лунатик укрылся от тайфуна в горной обители. Багвис подтвердил Мишину догадку. Лунатик, истощавший и побледневший, засел на нижней террасе: питался подгнившими подношениями истукану и с неистовством безумца работал над порученной ему летописью. Возвращаться в лагерь он отказался, и Лада заподозрила, что лунатик окончательно осядет там, станет первым хранителем святилища.

Рита уговорила Ладу прогуляться по берегу Тихой бухты, обещая ей исключительное зрелище. Лагуна действительно впечатляла. За рыболовной грядой стихия продолжала дышать всей грудью. Ветры схлёстывались, соперничали в непрекращавшейся схватке. Разогнав первые волны, неожиданно отступали – позволяли им столкнуться с волнами, пущенными наперерез, затем возвращались и подхватывали взметнувшуюся морскую пену ввысь, и в месте столкновения волн поднимался и тут же оседал заострённый водный вулкан.

Ещё дальше, к югу от Барьерных островов, бурлили вихревые воронки; накрытые очередным шквалом, они расплёскивали излишки напущенной на них воды, затем возобновляли степенность неукротимого вращения. Рита, заворожённая, наблюдала за представлением, призванным выказать всю мощь прежде дремавшего моря, однако Лада её чувств не разделила. Уют затаённой долины Святого Томаса манил вернуться к обыденным делам и не тратить время на праздное созерцание стихии.

Оставив Риту, Лада поторопилась к временным шалашам. Знала, что тревоги присмиреют, стоит ей взяться за привычную готовку, или отправиться на сбор семян гого, или помочь Мэри Джой плести новые циновки. Она всегда так поступала. Не хватало лишь перебродившего кокосового сока, который Лада изредка выпивала перед сном и который хранила в разорённом ливнями тайнике. После крушения «Амок Лайта» она почувствовала, как слетела резьба, прежде удерживавшая её эмоции. Любое переживание, допущенное до сознания, пусть самое ничтожное, грозило перевернуть его и ввергнуть в хаос. Должно быть, с Майклом случилось нечто подобное. Лада не хотела идти по его стопам. Запретила себе смотреть на жизнь с высоты воспитанных в ней представлений о «здоровой норме», ограничилась сиюминутными бытовыми затруднениями и радостями. Перестала называть гибель парома кошмаром. Не оглядывалась. Заранее смирилась с грядущим, каким бы пугающим оно ни показалось раньше, в Большом мире. Лада научилась терпеть. Тринадцать лет назад, после удачной Гонконгской ярмарки, по настоянию Миши ушла с кафедры иностранного языка и запретила себе завидовать сокурснице, ставшей доцентом в родном Лингвистическом университете. Приняла болезни дочери, прерванную вторую беременность, переезд в Первомайский, оформленные на неё кредиты и последовавшие звонки коллекторов…

Когда отступники ещё не покинули лагерь, Диана интересовалась Мишей, спрашивала, как проходила его жизнь в Иркутске. Лада отвечала с охотой, но прежде насущные детали приходилось выуживать из омута неприветливо-топких и мертвенно-холодных воспоминаний, словно рыскать по полкам кладовой – в прошлом каждый день заглядывала в неё за консервами, заготовками или спичками, а тут не могла в ней сориентироваться. Единственная лампочка перегорела, полки поменялись местами и покрылись махровой пылью, выдавая неожиданную глубину своего забвения. Что Лада в действительности знала о муже, прожившем с ней двадцать три года, и о чём могла рассказать Диане? О том, как Миша родился в Ангарске, в четыре годика переехал в Иркутск, когда его отец, Аркадий Савельевич, начал преподавать в нархозе, а потом и сам по настоятельному указанию отца поступил именно в нархоз? О том, как поругался с отцом, отчислился из института, отслужил под Читой и уже самостоятельно поступил в Технический университет? О том, как Аркадий Савельевич в начале девяностых устроился в городскую администрацию: работал в отделе внешнеэкономических и зарубежных связей, пропускал через свои руки множество интересных дел и ухватился за одно из них, обещавшее благосостояние его вконец разругавшейся семье?

Тогда из Германии в Россию шла гуманитарная помощь. Вместе с крупами, ветчиной и прочей мелочью немцы заодно передали устаревшее оптическое оборудование – Мишин отец перехватил небольшую партию и открыл первую современную оптику в Иркутске, считавшуюся филиалом основной оптики в Петербурге. Аркадий Савельевич попросил сына возглавить открытый им филиал, но в итоге возглавил его сам, а после того как в Петербурге убили генерального директора, общая сеть развалилась, и «Мир оптики на Урицкого» стал независимым. Её работники единственные в Иркутске точили линзы под нужные диоптрии, Аркадий Савельевич арендовал несколько просторных помещений в Доме быта, и дела шли хорошо, но в девяносто восьмом Аркадий Савельевич умер.

По просьбе матери, Валентины Петровны, и в память об отце, об их несостоявшемся примирении Миша возглавил «Мир оптики», не поспевавший за общими переменами и работавший на устаревших станках. Вскоре точить линзы с нуля оказалось затратным и ненужным – Москва поставляла разнообразные заготовки в достаточном количестве, проще и дешевле стало заказывать линзы с диоптриями и просто точить их под форму оправы, однако на перестройку салона ушёл не один год, а под новое оборудование Миша оформил первый из множества кредитов. Он утонул в работе, потерялся среди фигур заранее проигрышной партии, которая поначалу смотрелась столь многообещающей. Сдаться и отойти в сторону ему не позволил страх. Он боялся признать поражение, будто следом мог услышать замогильный голос отца и его ненавистные насмешки: «Ты опять не справился».

Как так вышло, что Лада потеряла мужа среди невыразительных строчек его биографии? Они, будто просроченные консервы, наугад взятые с полки кладовой, лишь по этикетке смотрелись ценными, а внутри, стоило дёрнуть за кольцо, выглядывала одна гниль. Когда Диана в очередной раз пришла с расспросами, Лада прогнала филиппинку. Захлопнула двери в прошлое. И, отрёкшись от воспоминаний, захлопывала двери за каждым прошедшим днём. Вот и приступы лихорадки Лада быстро позабыла, теперь помогала мужу восстанавливать лагерь и ничуть не переживала из-за погибших припасов и порушенных хижин. Знала, что Миша сделает новые. А если не сделает, если на островитян обрушится другая напасть и придёт время умирать, то Лада не испугается. Примет смерть без осуждения. Только расстроится из-за дочери…

День ото дня дожди становились слабее, грозовая хмурь расступилась, позволив солнцу осветить долину Святого Томаса, и барангайцы увидели, как взморье блестит плотным налётом морской соли. Рыбаки чаще выходили рыбачить, но жаловались, что во́ды Тихой бухты перемешаны с изорванными в клочья жгучими медузами. Дошло до того, что Багвис пробовал рыбачить в халате, но распугал редких рыбёшек и насмешил старика Баньягу. Возобновились вылазки собирателей, а вчера барангайцы добрались до бухты Спасения. Проскользнув через бурелом возле скального выступа, они увидели, что бухта разгромлена. Место первого лагеря оказалось на дне озера. Пригорок превратился в подводный риф, а кокосовые пальмы исчезли – тайфун сре́зал их начисто, и нельзя было с уверенностью указать, где именно они росли. Нетронутой осталась лишь северная возвышенность пляжа и спрятанная на ней могила капитана Алистера. Кажется, её удивительная сохранность усилила рвение паломников, расчистивших подступы к бухте Спасения чуть ли не быстрее, чем тропу, выводившую из долины Святого Томаса на Обзорное плато.

Об отступниках долгое время не было новостей, затем Багвис попробовал пройти в Призрачную долину, и его остановил патруль Тёрнера. В итоге Миша запретил барангайцам уходить на север от Малого плато, но разделение островитян на два лагеря пока считалось условным. Ничто не мешало им обмениваться плодами и встречаться в обители истукана. Французам и Дмитрию вражда с отступниками вовсе представлялась наигранной. Филиппинцы отнеслись к ней более серьёзно, и не было сомнений, что почти все выбрали лагерь по искренним убеждениям, а не из пустого озорства. Из общих разговоров Лада знала, что отступники в целом пережили грозовую пору без лишений. Подыскали себе скальный грот, на входе в который подняли навесы из пальмовой плетёнки, каким-то чудом уберегли бананы южной половины Банановой рощи, а сейчас задумали построить подобие укреплений, чтобы защитить единственную тропу от возможных набегов. Новость об укреплениях особенно рассмешила Мишу. На общем собрании он лишний раз изобличил в Тёрнере дикость и присущую ему враждебность: «От других ждёшь того, к чему готовишься сам».

Для прежнего разделения на «трудовые когорты» людей не хватало, и некоторым барангайцам за последнюю неделю довелось побывать как рыбаками, так и строителями, поварами или ремесленниками. Габриэля, прежде редко покидавшего лагерь, Миша отправлял в исследовательские вылазки, и филиппинец его не подвёл – на днях принёс из Пивного леса гроздь диких ананасов. Обнаружил их колючие кусты на северной опушке. В грозди было три десятка крохотных, похожих на брюкву плодов грязноватожёлтого цвета. Каждый плод приходилось с силой выкручивать из общей связки. Под плотной кожицей скрывалась белёсая, словно комок паутины, мякоть с мелкими семечками. Её неприглядный вид отталкивал, но барангайцы с радостью высасывали из диких ананасов пряный сок, а Лада придумала смешать его с соком кислых тарамбуло, добавить воды и кокосового сахара – приготовить уксус, чтобы мариновать рыбу и молодые побеги бамбука.

В честь солнечных дней, не омрачённых грозовыми всполохами, Миша запланировал провести первый после долгого перерыва праздник и его символом, разумеется, объявил дикий ананас, чьи очищенные гроздья торжественно разместились на коленях Махалинг Бато. Миша предложил барангайцам разделить свою радость с отступниками, однако большинство высказалось против, и Миша уступил.

Обитель встретила барангайцев привычным умиротворением. Стихия, наверху разметавшая окраины Священной рощи и с корнем вырвавшая десяток палаванских вишен, в скальные глубины не заглянула, не потревожила Махалинг Бато, и только его рот, заполненный дождевой водой и штормовым мусором, а также поднявшийся уровень Священного озера выдавали недавнее буйство природы. Озеро теперь стелилось вровень с нижней террасой. Корни влажными занавесями огораживали уют верхних карнизов, по которым Миша распорядился расставить кокосовые чаши светильников, – тени играли с каменным исполином, оживляли взор его пустующих глазниц.

Барангайцы по традиции быстро расправились с угощениями, затем обсудили обустройство обители. Миша, Габриэль и Эрнестомладший надеялись соединить пьедестал с нижней террасой лёгким бамбуковым мостом и пустить по карнизам бамбуковые лестницы. Обсуждение было долгим, а напоследок Миша повёл всех осмотреть составленную Майклом летопись.

По шлифованной стене песчаника плотными рядами тянулись рисунки, содержания которых разобрать никому не удалось. Дмитрий и французы в шутку угадали среди них отдельные случаи собственной жизни: преследовавший Лорана понос, покусавших Дмитрия рыб, неудачную попытку Клэр добраться до Барьерных островов. Лада шикнула на ребят – видела, с каким недовольством в их сторону поглядывают Кэй и Тала. Лоран демонстративно застегнул рот на молнию. Барангайцы, вдоволь налюбовавшись летописью, уже направились к входной штольне, когда Майкл неожиданно заговорил.

Лада привыкла к путаной и обрывочной речи лунатика, к его бегающим глазам, однако сегодня он говорил на удивление спокойно и внятно. Последние месяцы Майкл будто пребывал в толще безумия, в отчаянии кричал, и слова поднимались на поверхность воздушными пузырями с заключёнными в них отголосками осознанности, а теперь вдруг сам вынырнул наружу и перед следующим погружением взялся поведать барангайцам, что же он узрел там, на дне навеянных истуканом снов.

Голод и лишения в дни ненастья помогли Майклу переродиться. Внешне он казался обычным тридцатилетним парнем, пересказывавшим нечто настолько увлекательное, что слушатели боялись помешать ему неловким звуком, но достаточно было вдуматься в его слова, и становилось очевидно: безумие Майкла не отступило, а лишь окрепло, обретя новую, вменяемую личину. Он тонкими пальцами указывал на узоры, выхваченные слабыми огнями светильников, и толковал их, признавая, что на стене восстановил не жизнь уцелевших пассажиров «Амок Лайта», как его просил Миша, а историю самого́ острова, какой она ему открылась.

Летопись начиналась возле кенотафа, то есть с западной стороны нижней террасы, и шла против часовой стрелки, кратко прерываясь лишь на сквозное отверстие входной штольни, но и там протягиваясь тонкой лентой резной фрамуги.

– Вначале был На́иукулу́с, – произнёс Майкл, положив ладонь на пустой, нарочно ничем не заполненный участок шлифованной стены. – В руке он держал дерево пустоты, и дерево давало ему тень. Он был один, и смотреть ему было не на что.

– Дерево? – недоверчиво спросил Лоран. – Не вижу.

– Это лишь метафора, – посетовал Майкл с непривычной для него рассудительностью. – Узнаваемая и доступная. Она поможет мне описать то, что я увидел. Более уместным образом была бы тишина. Но тишина приведёт к молчанию, а я должен говорить, хоть и понимаю, что даже сорок лет речей не поведают больше мимолётного взгляда.

– Ясно… – Лоран с усмешкой посмотрел на Клэр, однако встречной улыбки не дождался.

– Наше восприятие ограниченно, – продолжал сетовать Майкл. – Мы не способны выглянуть за пределы чувственного познания. Всё новое мы измеряем и объясняем силой метафор. Они скрывают бедность человеческого языка, ничтожного даже по сравнению с числом доступных нам явлений, что уж говорить о явлениях, выходящих за рамки нашего опыта. Мы захотим объяснить слепому, что такое солнце. Скажем ему, что солнце шарообразное, как яблоко, которое он держит в руках. Скажем, что от него исходит жар, как от раскалённой печки, возле которой он греется зимними вечерами. Скажем, что оно далекое, как все не пройденные им мили пути, и огромное, как скала, к подножью которой он приложил руку. И слепой нас поймёт. Но как мы опишем солнце существу, не обладающему телом и не знающему ни тепла, ни прикосновений? Оно окружено другими, недоступными нам метафорами, и они в свою очередь ограничивают его познание, как наши метафоры ограничивают наше. Как объяснить дождевому червю, что такое любовь и сострадание, зависть и одиночество? Как объяснить воде жажду, а огню холод?

Лада с сомнением повернулась к мужу. Стоило ли позволять Майклу пугать барангайцев своим осмысленным бредом? Тёрнер на месте Миши давно прервал бы лунатика, заставил бы того умолкнуть. Но Миша терпел. А с ним терпели остальные.

– Если бы Наиукулус был грозовой тучей, я бы сказал, что в нём блеснула зарница. Если бы Наиукулус был мыслящим существом, я бы сказал, что в нём зародилась и тут же угасла мысль, и в промежуток между её зарождением и угасанием уложился весь познаваемый нами мир. Нас не сотворили. Нас помыслили. Наша вселенная – сонм всех окружающих нас галактик – не творение, а только мимолётная мысль о возможном творении. Или излучина мысли. Или её тень.

Лада обратила внимание, что всякий раз, как Майкл произносит чудаковатое имя Наиукулус, Дмитрий вздрагивает. Или ей показалось? Собственно, и другие барангайцы проявляли нервозность, озадаченные преображением Майкла не меньше, чем сложностью его слов. Лада не поддалась их настрою, представила себя слушателем в туристической группе, вывезенной на древнее капище, а Майкла – экскурсоводом, с привычным для экскурсоводов апломбом повествующим о сотворении мира. Следом появятся новые боги, сцены их олимпийских битв, а под конец будет обед в деревенском ресторанчике под звуки национальных инструментов и рынок с поделками местных мастеров.

– Наиукулус – не имя бога или творца, не название породившей нас пустоты. – Майкл будто услышал рассуждения Лады и взялся рассеять возникшее недопонимание. – Это не имя вообще. Это лишь звукоподражание, попытка доступными нам слогами передать звук, с которым блеснула зарница предполагаемой грозовой тучи, с которым пронеслась мысль предполагаемого мыслящего существа. Точнее, реликтовое эхо этого звука, пронизывающее наш мир. Наиукулус – единственная доступная нам сторона пустоты, – Майкл настойчиво похлопал ладонью по стене. – Чтобы вырваться из тишины молчания, я должен солгать и назвать Наиукулусом всю первичную пустоту целиком, назвать его существование одиночеством, а существование нашего мира – вспышкой мироздания. Ведь мне нужно от чего-то оттолкнуться. Но помните: дав пустоте имя, мы сделали её доступной нашему пониманию и вместе с тем бесконечно отдалились от возможности её понять.

Майкл, задумавшись, прервался. В тишине было слышно, как шелестят вершины фикусов на кромке Врат, как редкие капли срываются с воздушных корней и летят в воды Священного озера. Их падение наполняло пещеру звонким эхом и отчётливо произносило: «Наиукулус. Наиукулус».

– Как я сказал, рождение известного нам мира – акт краткой мысли, – продолжил Майкл. – Наиукулус придумал спрятаться от своего одиночества в самом себе и в этот миг породил пространство, материю и движение материи, названное нами временем. Наша вселенная заперта в единой вспышке создания и крушения. Она всегда будет зарождаться и всегда будет умирать. Нам, разумным существам, остаётся лишь тянуться к создателю, частицей которого мы являемся, постигать создателя через другие его творения, а таких творений было много, гораздо больше, чем мы можем представить, и каждое из них наслаивалось на другое. Ничто не предопределено, но всё уже свершилось. Мы свободны, но наша свобода заключается в том, чтобы постичь изначальную завершённость нашего бытия.

Майкл нервничал, бросал подобные парадоксы, веря, что они точнее выразят его чувства. Силился подобрать наиболее ёмкие метафоры – иногда собирал их по десятку на одну мысль или один факт, но всё равно оставался недоволен. От бессилия всхлипывал, но продолжал говорить.

– Вспышка нашего мироздания разделилась на три эона. – Майкл указал на дальнейшие участки стены с записанными или только задуманными страницами летописи. – За Эоном пустоты, когда Наиукулус пребывал в первичной пустоте, последовал Эон творения, когда Наиукулус стал богом-странником, богом-мытарем и отправился скитаться по сотворённому пространству, порождая неисчислимое количество миров. Мы с вами живём в Эоне творения. Точнее, в его последнюю эру. Следом наступит Эон забвения. Наиукулус смирится с тем, что не способен укрыться от одиночества даже среди мириад пёстрых миров, и вернётся к первичной пустоте.

Майкл пошёл вдоль летописи, останавливаясь возле наиболее ярких символов, поясняя их, а другие обозначая лишь вскользь.

С каждым шагом его речь крепла. Лунатика больше не терзала безнадёжная скудость слов, к звучанию которых он прибегнул, чтобы выразить невыразимое.

– Эон творения разделился на самостоятельные перетекающие одна в другую эры, бесчисленные вигинтиллионы эр. Каждую из них знаменовало рождение отдельной галактики, где Наиукулус возводил самостоятельный мир, не связанный с предыдущими, соседними мирами. Он возобновлял странствие, оставляя за собой покинутые галактики, как путешественник оставляет обжитые и брошенные бивуаки. И какими бы скоротечными они ни казались Наиукулусу, для нас его бивуаки, то есть эры сотворённых им галактик, разделились на бесконечно долгие эпохи.

– Получается… – вмешался Дмитрий, – эоны делятся на эры, а эры делятся на эпохи? Каждая эра – отдельный мир. Он тянется несколько эпох, а потом лишается своего бога, уходящего… создавать следующий мир, то есть открывающего новую эру?

– C’est bon, так понятнее, – усмехнулся Лоран.

Кажется, Дмитрий, в отличие от прочих барангайцев, единственный по-настоящему пытался разобраться в словах лунатика, достал блокнот и на ходу делал записи, чем окончательно убедил Ладу в том, что она – участник обычной экскурсии.

– Верно, – кивнул Майкл. – И многие из сотворённых Наиукулусом миров, если мы с ними соприкоснёмся, станут для нас кошмаром. Впрочем, и мы можем стать кошмаром для других миров. Слишком уж мы отличны, хоть и порождены одной мыслью. А некоторые галактики покажутся нам волшебными, непостижимо прекрасными, как другим галактикам представятся волшебными наши кремниевые компьютеры и топливные полёты в космос.

Пройдя чуть дальше и подождав, пока барангайцы протиснутся через узкий участок террасы, Майкл продолжил:

– Достичь других галактик и увидеть следы предыдущих эр нам едва ли под силу. С нас довольно и того, что мы различаем их холодное сияние в царстве бесчисленных созвездий. О том, чтобы проследить всю череду оставленных Наиукулусом галактик вплоть до первой из них, а следом проникнуть за границу, отделяющую Эон творения от Эона пустоты, и речи быть не может. А вот проникнуть в глубь собственной истории, увидеть, какие формы наш собственный мир принимал в предыдущие эпохи, мы способны. Эпохи отдельной эры наслаиваются друг на друга, как слои гигантского торта. Они сохраняют тесную связь, а к завершению эры настолько истончаются, что порой отзвуки старых эпох доносятся до нас против нашей же воли.

– Истукан, – вновь заговорил Дмитрий и указал на занавесь воздушных корней, скрывавшую каменного исполина. – Откуда он взялся?

Майкл растерянно оглядел настенные рисунки. Сбитый с толку, он на мгновение напомнил себя прежнего, блаженного, однако усилием воли вернул себе ясность мысли и поторопился сказать:

– Кажется, я забежал вперёд и… Позже я дойду до Махалинг Бато.

– Истукан – порождение более древней эры? Или даже эона? – настаивал Дмитрий.

– Нет… – вздохнул Майкл, словно учитель, поначалу уверовавший в смышлёность ученика, а после невпопад заданного им вопроса убедившийся в его ограниченности. – Предыдущие эры безнадёжно далеки от нас. Если бы Махалинг Бато принадлежал другой эре, мы бы нашли его в другой галактике. Как бы он очутился здесь?

– Значит, истукан – порождение более ранней… эпохи? Он относится к… – Дмитрий сверился с записями, – к Эону творения, Современной эре, но принадлежит более раннему периоду?

Экскурсия превратилась в лекцию, а собравшиеся в пещере барангайцы – в озадаченных студентов. Этот образ развеселил Ладу, ей пришлось отвернуться и сдавить рот ладонью, чтобы сдержать смех. Чем настойчивее она его сдерживала, тем сильнее он рвался наружу, и под конец в нём угадывалось больше нервозности и тревоги, чем обычного веселья. Так или иначе, Лада была благодарна Дмитрию за то, что он вопросами отчасти развеивал гнетущий страх перед откровением лунатика.

– Я должен идти за символами, – Майкл повернулся к стене. – Их последовательность – единственное, что у меня есть. В свой черёд я расскажу про Махалинг Бато, и к тому времени будет проще понять мои слова.

– Хорошо, – смирился Дмитрий и сделал пометки в блокноте.

– Первые миры Эона творения нам показались бы примитивными, – Майкл вёл слушателей вдоль каменной летописи. – Но в сравнении с предшествовавшей им пустотой они были прекрасны. Планеты, звёзды, сгустки пара и огненные реки, разливавшиеся в необозримую космическую даль. Наиукулус играл светом, сплетал галактические радуги и пускал океаны раскалённых масс, рассекавших звёздные системы и замыкавшихся в огненное кольцо. Он порождал иллюзии закрученных в спираль миров, выдавливал чёрные глубины бездн и распускал бахрому планетарных песен, звучавших в унисон с реликтовым эхом его имени. Прислушиваясь к ним, Наиукулус отчасти забывал о своём одиночестве, терялся среди искажённых бликов собственного отражения.

Лада присмотрелась к летописи и призналась себе, что действительно различает галактические радуги и огненные кольца, о которых говорил Майкл. С таким же успехом она могла увидеть и обычные морские раковины, медуз, осьминогов и… что угодно, было бы желание фантазировать. Опустившаяся на остров ночь и поредевшее число светильников усилили и без того выраженную фантасмагоричность рисунков.

– Наиукулус накладывал поверх старого мира новый, существующий по схожим законам, следом ложились прочие слои – эпохи сменялись, а потом созданная галактика изживала себя, и Наиукулус уходил создавать другую, начинал её с чистого листа.

– Разные эпохи – это как параллельные измерения одной реальности? – опять вмешался Дмитрий.

– Эпоха, слой, измерение… – отрешённо ответил Майкл. – Подбери любое определение, и оно окажется ложным, как и сама последовательность, о которой я говорю, потому что эоны, эры и эпохи существуют одновременно. Достигнув другой галактики, ты не увидишь разорённый мир, нет. Ты станешь свидетелем его расцвета. Наиукулус пребывает в каждом из них. И в то же время покидает их. Собственно, давно покинул и возвратился в первичную пустоту.

– Ничто не предопределено, но всё уже свершилось?

– Именно так.

Долгая и осознанная речь выматывала Майкла. Мутные воды безумия звали его вернуться, однако лунатик сопротивлялся им и продолжал говорить.

– В одной из очередных галактик Наиукулус занялся обустройством отдельных планет, уделил внимание наиболее крохотным деталям. Наполнил планеты вулканами, лавовыми реками, газовыми гейзерами, кислотными озёрами. Следом он создал подобие жизни. И первые живые существа родились неуклюжими гигантами, – Майкл указал на соответствующий рисунок. – Они напоминали движущиеся горные вершины. Собственно, те великаны только и делали, что ходили, сталкивались друг с другом, крошились и собирались вновь. Наиукулус не успокаивался. Оставлял позади тысячи тысяч галактик, но подлинного забвения не находил.

Майкл вёл рукой по стене, пропуская многие рисунки и признавая, что увидел лишь малую толику миров Эона творения, значительно меньше сумел изобразить, ещё меньше успеет обозначить вслух. Кажется, лунатик опасался, что усталость одолеет его раньше, чем он завершит намеченный рассказ, поэтому ретиво проскочил участок стены до входной штольни и метнулся к участку южного полукружия летописи.

– Наиболее насыщенные галактики Наиукулус сотворил под конец Эона творения, – говорил Майкл. – В одной из них впервые появились мыслящие существа. Наиукулус наделил их сознанием и чувствами, позволил им развиваться. То, что мы называем временем, было не властно над ними. Они могли бы жить долго, но погибали в войнах, которые придумывали сами. Наиукулус поначалу лишь наблюдал, как резвятся многорукие, многоногие и многоглазые создания, не имевшие постоянной физической формы, а потом, устав от роли наблюдателя, в одной из эпох очередной эры воцарился в созданном мире, стал его видимым божеством. – Майкл остановился и положил ладонь на протянутый от пола до потолка рисунок. – Он постепенно привык к роли верховного правителя, развлекал себя, управляя многоликими цивилизациями, то есть своими же отражениями, сумел ненадолго забыться и остался доволен.

Наиукулус создавал разнообразные миры, наделял живых существ новыми чувствами и способностями, добивался их совершенства и позволял им достичь высот, когда разум выходил за пределы того значения, что мы вкладываем в это слово, а странствие между галактиками и проникновение в предыдущие миры не казались чем-то невероятным. Однако и они наскучили Наиукулусу. Эпохи наслаивались, галактики множились, а воспоминание о собственном одиночестве становилось слишком явным. Наиукулус почувствовал близость Эона забвения и тогда сделал нечто необычное.

Майкл быстро прошёл вперёд, выискивая конкретный рисунок. Цепочка слушателей растянулась, и только Дмитрий ни на шаг не отставал от лунатика, делал записи и не слишком поглядывал на стену. Малайя, несчастная девочка, утомилась от непонятных ей рассказов и сидела на кромке террасы, опустив ноги в Священное озеро и что-то тихо напевая. Рядом с ней сидел старик Баньяга.

– Вот! – Майкл ткнул в стену. – Наиукулус разоблачился из одежд божества и вступил на землю нового мира в образе живого существа, обрёл своё первое земное воплощение, но в тайне сохранил всевластие и всезнание.

Лада с Дмитрием приблизились к указанному Майклом рисунку, напоминавшему стилизованное изображение ворона.

– Наравне с прочими разумными существами Наиукулус исследовал созданный из его плоти мир, помогал им строить и низвергать цивилизации, пока наконец не придумал лишить себя божественных сил и божественной памяти о прошлых и грядущих мирах. Он погрузился в сон наяву. И никогда прежде ему не удавалось столь надёжно спрятаться от одиночества. Однако те существа были бессмертны. Земное воплощение Наиукулуса по прошествии веков неизбежно стремилось постичь собственное происхождение, постигало его, и Наиукулус пробуждался. Он спешно завершал эпоху, наслаивал на неё новую, вновь погружался в сон, но вечно так продолжаться не могло, и Наиукулус пошёл на шаг, ознаменовавший начало последней эры Эона творения и скорый переход к Эону забвения. Наиукулус сотворил нашу галактику.

С первой эпохи её существования он ограничил жизнь всех существ быстрой смертью – настолько быстрой, что Наиукулус в земных воплощениях не успевал обрести достаточную мудрость и вспомнить породившую его первичную пустоту. Он лишь отдалённо угадывал её эхо, но физические страдания, душевные муки и неотвратимая смерть всякий раз предупреждали полное пробуждение. Умерев в одном теле, Наиукулус появлялся в другом.

Майкл, запыхавшись, облокотился на стену, его голова и руки поникли. Лунатик выглядел вконец истомлённым. Дмитрий воспользовался паузой и задал очередной вопрос:

– Ты говоришь о переселении душ? То есть человек умирает, а душа переносится в новое тело?

– Возьми любое удобное определение… – начал Майкл, но Дмитрий его перебил:

– Да-да, я понял. Но раз уж мы договорились использовать хоть какие-то определения…

– Нет. Я бы не назвал это переселением души. У того, что мы обобщённо называем сознанием, есть много уровней, и самые тонкие из них, пожалуй, можно назвать душой, но… Она никуда не переселяется. Когда человек умирает, исключительное сочетание материи, благодаря которому возникла жизнь, нарушается. В итоге материя распадается и меняет форму, а с ней пропадает и душа, точнее эффект души. Это как разбить лампочку. Она не исчезнет, просто примет другую форму, но света источать не будет.

– Подожди, – запротестовал Дмитрий, – ты же сам сказал, что, умерев в одном теле, Наиукулус появлялся в другом?! Значит, хотя бы Наиукулус… его-то душа переселяется в новое тело?

– Всякое живое существо – часть Наиукулуса. Он сотворил нас из своей плоти. Но лишь одно из существ в отдельно взятую эпоху начинает осознавать в себе Наиукулуса, начинает пробуждаться, и такое существо можно назвать его обособленным земным воплощением. Этот процесс неизбежен, потому что божественное знание Наиукулуса нельзя скрыть полностью. Когда же одно земное воплощение умирает, его сменяет другое, напрямую с предыдущим не связанное, но связанное с ним так, как связаны живые существа, порождённые Наиукулусом.

– О боже… – шёпотом выдавил Лоран и наигранно повис на плече Клэр. – Я бы лучше ещё один тайфун пережил.

– Тихо ты! – Клэр отмахнулась от друга, больше оберегая интерес Дмитрия к словам Майкла, чем проявляя свой собственный.

– То есть формально… – неуверенно промолвил Дмитрий. – Формально любой из нас может оказаться земным воплощением Наиукулуса?

– Да, – устало ответил Майкл. – Любой из людей. К нашей эпохе не осталось других разумных существ. В предыдущие эпохи их жило значительно больше, и многие из них были подобны человеку, ведь все мы – порождения одной эры. Но сейчас… да, только люди. И воплощение Наиукулуса живёт среди нас. И однажды он пробудится.

– Потому что божественное знание нельзя скрыть полностью?

– Да. И пробудившись, вспомнив одиночество породившей его пустоты, последнее из земных воплощений Наиукулуса вострубит окончание нашей эпохи, а с ней окончание нашей эры.

– И окончание Эона творения?

– Мы живём в исключительное время и можем стать свидетелями невероятных событий.

– Уже стали, – сквозь зевоту протянул Лоран.

– Но как именно это произойдёт? – не успокаивался Дмитрий.

– Что? – спросил Майкл.

– Окончание эпохи и… вообще.

– Когда в последнем из земных воплощений Наиукулуса прорастёт зерно божественного знания, когда спадёт сковывавшая его пелена сна, разом прорастут остальные зёрна, заложенные в сознание других людей. И мир остановится. Мы растворимся друг в друге и продолжим вековечное странствование в глубь собственного одиночества.

– Феноменально, – прошептал Дмитрий и по привычке схватился за блокнот, но светильники догорели, а в потёмках новые записи сделать не получилось. – Подожди, а как же истукан? Ты обещал рассказать о нём! Давай, Майкл, ну же! Махалинг Бато. Где он тут, в твоей летописи?

Майкл скользнул по стене и опустился на влажный пол гранитной террасы, но продолжил рассеянно говорить. Помимо прочего сказал, что во все эпохи Наиукулус любил детские годы своих воплощений, они надёжнее прочих периодов жизни защищали его от воспоминаний. Умирать Наиукулус тоже предпочитал ребёнком. Затем слова Майкла спутались, и он напомнил себя обычного – безумца, которого островитяне прозвали лунатиком. Так завершилось первое откровение.

Миша распорядился перенести Майкла из пещеры в лагерь – опасался, что тот умрёт от истощения. Лада впервые за последние месяцы увидела мужа по-настоящему озадаченным. Откровение Майкла смутило его не меньше остальных барангайцев.

С Обзорного плато в долину Святого Томаса спускались молча. Летопись Наиукулуса не обсуждали даже в лагере. Когда Майкл оклемался, его с облечением отпустили обратно в обитель Махалинг Бато. Носили ему пищу, справлялись о здоровье, но сами в пещере не задерживались. Откровение Майкла отпугнуло людей от истукана, и Миша благоразумно предпочёл до времени отказаться от новых праздников, сосредоточился на восстановлении лагеря.

Дожди изредка беспокоили островитян, но затяжное ненастье не повторялось. Всё шло спокойно до стычки с отступниками.

Габриэль и Багвис, отправившись за дикими ананасами, наткнулись в Пивном лесу на отряд из Призрачной долины и повздорили с ними – увидели, как Мактангол, Ким и Макисиг обирают облюбованную Габриэлем делянку. Не было сомнений, что люди Тёрнера обнаружили кусты диких ананасов, проследовав по различимой тропе барангайцев. Габриэль напомнил Мактанголу о праве первооткрывателей. В ответ Мактангол заявил, что нашёл дикие ананасы независимо от барангайцев. Громкий спор перешёл в драку, и в лагерь собиратели вернулись без добычи, зато с синяками и ссадинами. Хорошо, что обошлось без серьёзных травм.

Случившееся обеспокоило барангайцев. Они понимали: уступив однажды, будут уступать впредь, а в конце окажутся изгоями на собственном острове. Отступников было меньше – десять человек против двадцати одного, – однако за Тёрнером ушли самые сильные из мужчин, а в Барангае, помимо прочих, жили едва ли способные постоять за себя девочка Малайя, старик Баньяга, Мэри Джой, Клариса, музыканты Киану и Мигель, худенькая Кэй… Что они могли противопоставить кулакам Мактангола, Альвареса, Макисига и пацанки Роуз?

Вечером барангайцы собрались в обеденной хижине, перенесённой от реки и теперь установленной на возвышенности под Южным Домашним отрогом. За ужином обсуждали стычку в Пивном лесу, косились на побитых Габриэля и Багвиса, ждали, что Миша выступит с речью. И Миша выступил. Подчеркнул, что звериная жестокость отступников не должна удивлять, что он давно предсказывал подобные столкновения и готовился к ним ещё в дни, когда бушевал тайфун. Барангайцы, не очень-то ободрённые, шептались, однако следом Миша сказал то, что заставило их разом умолкнуть:

– У нас есть преимущество, которое я хранил в тайне. Надеялся, что никогда не придёт время им воспользоваться. Но время пришло. И мы им воспользуемся, чтобы защитить друг друга.

Миша сделал паузу, наблюдая, какое впечатление произвели его слова.

– О чём ты? – не сдержалась Лада.

– О каком преимуществе вы говорите? – одновременно с ней спросила Клэр.

– Деревянный ящик из бухты Спасения. Он не пропал. Его не унесло течением. Мы с Габриэлем и Багвисом сумели его достать. И нам помог этот замечательный молодой человек, – Миша указал на Дмитрия.

Барангайцы разом повернулись к нему, а Дмитрий растерянно развёл руками.

– Содержимое ящика, – продолжил Миша, – и станет нашим преимуществом. Завтра на рассвете вы всё увидите своими глазами.

– Не удивляйтесь, молодой человек. – Самоедов посмотрел на Диму. – Именно вы помогли мне поднять деревянный ящик. Точнее, ваши слова. Вы много рассказывали о морских приключениях, и мне повезло кое-что услышать.

Дима тщился угадать, что из его болтовни вдруг впечатлило Самоедова. Разумеется, не первая подводная лодка из досок и пропитанных жиром кож, в начале семнадцатого века спущенная в Темзу для прогулок между Гринвичем и Вестминстером. Не стокилограммовые тридакны, которые, подобно гигантским капканам, смыкали створки раковин и зажимали ноги и руки неосторожных водолазов. Не первый глубоководный скафандр, изготовленный немцами в начале двадцатого века и весивший почти четыреста килограммов…

– Однажды за обедом вы упомянули древнегреческих ныряльщиков, – Самоедов прервал судорожные размышления Димы, – бравших с собой запас воздуха в мешках из просмолённых козьих шкур.

Дима с облегчением кивнул. Порадовался тому, что его слова не пропали даром, однако чувствовал себя неловко из-за подчёркнутого участия в событии, о котором ничего не знал. Деревянный ящик… Значит…

– Далее, – продолжил Самоедов, – вы как-то обмолвились о создании водолазных колоколов, позволявших дышать на глубине тридцать-сорок метров. Воздух в них нагнетался насосами, и они сыграли немаловажную роль в подъёме затонувших сокровищ. Так?

– Так.

– Насосов у нас нет, а приспособить к нагнетанию воздуха наш с вами единственный пылесос не получилось. Несмотря на его чудесную турбину «антитэнгл».

В другой обстановке шутка Самоедова вызвала бы одобрение. Сейчас в ответ едва прозвучали разрозненные смешки. Барангайцы ждали, когда Михаил Аркадьевич расскажет о содержимом ящика, к тому же недоумевали, почему он вообще скрыл от них проведённую операцию по его извлечению.

– Я объединил оба ваших рассказа. Багвис и Габриэль мне помогли. – Самоедов ободряюще посмотрел на покрытых синяками филиппинцев. – Им, конечно, далеко до греческих ловцов губок или японских ныряльщиков за жемчугом, но мою задумку они воплотили великолепно. Коз под рукой не оказалось, и кожаный мешок я заменил гермомешком. Багвис и Габриэль по очереди опускались с ним к ящику. Чтобы он не выталкивал их обратно, они привязывали к себе камни. По необходимости делали вдох из гермомешка, а когда воздух заканчивался, избавлялись от камней и всплывали. Как видите, ничего трудного. С водолазным колоколом было сложнее.

Самоедов жестикулировал, рисуя в воздухе картины необычных погружений. Наверное, думал, что барангайцы довольны устроенным для них моноспектаклем, и не спешил перейти к его развязке. Развлечений на острове в последнее время хватало: тайфун, откровение Майкла, сражение с отступниками, – однако барангайцы действительно слушали затаившись.

– Мы использовали ПВХ-баннер. Удивительная история! Он призывал к честности пассажиров «Амок Лайта», служил парусом на «Спасителе», развевался сигнальным флагом, теперь вот стал водолазным колоколом. Только наши ныряльщики использовали колокол иначе, чем водолазы, о которых ты говорил. – Михаил Аркадьевич вновь повернулся к Диме. – Багвис и Габриэль привязали его концы к деревянному ящику, а затем стали выпускать под баннер воздух, по одному гермомешку за погружение. Сколько вам пришлось нырять? Раз двадцать-тридцать?

Габриэль неопределённо кивнул.

– Не всё проходило гладко. Но баннер постепенно наполнялся воздухом. Раздувался, словно парашют. Я рассчитывал, что в итоге он вытянет ящик самостоятельно, но ошибся. Парашют надулся до отказа, а ящик не сдвинулся с места. Тяги недостало самую малость. Багвис с Габриэлем нырнули вместе и оторвали ящик ото дна, а следом закрепили его в двух метрах под приливным уровнем моря.

По словам Михаила Аркадьевича, продолжавшего жестикулировать и расхваливать ловкость ныряльщиков, дальнейший подъём затянулся на пять дней. Едва баннер коснулся поверхности воды, его тяга ослабла, и филиппинцы побоялись упустить добычу – сорвавшись, она упала бы в стороне от рифа, на большей глубине, а значит, осталась бы вне досягаемости. Пришлось возиться с ротанговыми креплениями, плести сеть под ящиком и лишь затем вытаскивать его на гребень рифа, а следом волочить через всю бухту Спасения до пляжа. Дополнительный день потребовался, чтобы вскрыть крепкий замок и управиться с залипшими застёжками.

– Почему ты не сказал нам раньше? – Старик Баньяга озвучил вопрос, волновавший барангайцев едва ли не больше, чем содержимое ящика, которое Михаил Аркадьевич удерживал в тайне.

– Я не знал, что именно найду. Никто не знал, – напомнил Самоедов. – Там могло быть оружие. Пистолеты, ножи, динамит, что угодно. Представьте, что оно попало бы в руки Тёрнера и его людей! Представьте, каким могло быть наше расставание с отступниками, если бы они оказались вооружены! Думаете, они согласились бы уйти так мирно? И Габриэль с Багвисом сегодня обошлись бы синяками? Я не знал, кому доверять, поэтому молчал. Теперь же в нашем лагере остались те, кому я готов доверить жизнь. Значит, пришло время сказать правду.

За обеденным столом прошёл гул возмущения. Барангайцы в целом приняли довод Самоедова, однако каждый в отдельности остался недоволен тем, что лично его не посвятили в тайну.

– Люди считали, что ящик забрал Мануэль, – сказал старик Баньяга. – И жили в страхе. А ты не помешал слухам.

Барангайцы смолкли и вновь уставились на Самоедова.

– Я решил, что так лучше для всех. Версия с отливным течением выглядела не самой правдоподобной, и… я добился главного: разговоры о ящике стихли.

– И в нём действительно оружие?

После ухода Тёрнера рыбарь, пожалуй, единственный изредка перечил Михаилу Аркадьевичу и осмеливался задавать ему неприятные вопросы. Габриэль поддерживал Самоедова и нечасто находил повод с ним поспорить. Старик Баньяга превратился в ходока, доносящего до вождя тревоги вверенных его заботе барангайцев, однако сейчас даже он не убедил Михаила Аркадьевича отказаться от излишней театральности.

– Завтра утром мы с Багвисом и Габриэлем отведём вас к нашему тайнику. Вы всё увидите сами. И поймёте, что у нас появилось преимущество. А пока отправляйтесь спать.

Из обеденной хижины барангайцы выходили под шум громких разговоров – предвкушали завтрашний день и торопились разойтись по спальным местам.

Невероятно, но к концу сезона дождей Самоедову удалось возвести на новом месте улучшенный лагерь. Дима и сам втянулся в работы, наполнявшие его радостью от созерцания воплощённых задумок. Стоило озвучить их, схематично расчертить на бамбуковых дощечках, и они обретали плоть жилых хижин, бамбуковой канализации, смотровых площадок на Домашних отрогах и полноценного каменного садка в Тихой бухте, построенного Михаилом Аркадьевичем на случай, если рыба вновь покинет лагуну и оставит барангайцев без привычного рыбного промысла. Дима с воодушевлением брался за роль строителя, ремесленника, исследователя и собирателя. Успел побывать и поваром, когда старик Баньяга учил его вялить макрель: счищал чешую, освобождал рыбу от костей, а затем соскабливал излишки филе, чтобы вяление не затягивалось и не осложнялось. Посмеиваясь над собственной кропотливостью, Дима делал продольные надрезы, старался не повредить кожу макрели, выворачивал подготовленную рыбину наизнанку и вывешивал для просушки на тонких прутиках. Наблюдал, как на морском ветре и тропическом солнце поверхность филе схватывается желтоватой корочкой, защищавшей от насекомых ещё не провяленные слои.

Дима помогал Ладе Филипповне солить тунца: укладывал его в миниатюрные бамбуковые бочонки, заливал соком волосатого винограда и кокосовыми сливками, затем закупоривал бочонки крышками, вырезанными из пандановой древесины, и относил в подземный «хладник» – туда же на хранение отправлялись и другие припасы.

Но сколько бы Дима ни прислушивался к советам старика Баньяги и сколько бы ни наблюдал, как орудует острогой Маурисио, сам рыбачить не мог. Не хватало выдержки, меткости, к тому же больная нога не позволяла долго таиться на гряде Йонаса в ожидании добычи. Дима ограничился тем, что проверял верши и загонял новую рыбу в садок, который пока не удалось отладить сполна: волны опрокидывали закреплённые валуны, а непоседливая макрель выскальзывала в неприметные щели.

Хромота не помешала Диме карабкаться на пальмы Сахарного леса, спускаться в глиняный карьер, открытый Габриэлем на юго-западе от Северной стены и державшийся в секрете от людей Тёрнера. Появление сносной глины позволило барангайцам заняться гончарными работами и слепить первые горшки. Они получились угловатыми и ломкими – пока не заменили диабазовую посуду, однако успешно пошли на выжигание извести из морских раковин. Кэй и Тала иногда звали Диму, и они втроём прокаливали раковины в костре, пока те не становились белоснежными и хрупкими, затем крошили их в глиняный горшок и заливали пресной водой – смотрели, как осколки раковин дымятся и разваливаются, в конечном счёте превращаясь в жиденькую пасту. Получившаяся извёстка шла на побелку хладника, выдолбленного в земле и заложенного глиняными кирпичами.

Самоедов не довольствовался отлаженным бытом и задумал немало долгосрочных преобразований в лагере. Они пугали и восхищали своим размахом. Помимо прочего, Михаил Аркадьевич мечтал обустроить на склонах Южного Домашнего отрога настоящие террасы, вроде тех, что оставили перуанские инки или филиппинские ифугао. Даром что ифугао потратили почти две тысячи лет на их возведение. Предстояло выкорчёвывать камни и деревья, заносить плодородную низинную землю, не говоря уже о необходимости обжечь тысячи глиняных кирпичей и заготовить сотни литров раствора для их крепления, который барангайцы наловчились делать, смешивая извёстку с коралловым песком. Работа долгая и невероятно сложная. Дима не верил, что Самоедов за неё возьмётся, однако Михаил Аркадьевич слишком уж часто рассуждал о том, как было бы хорошо вырастить под боком, на террасах, собственные сады манго, бананов, тарамбуло и прочих плодоносящих растений.

– Мы должны готовиться к худшему, – с сожалением говорил Самоедов, и Дима признавал его правоту.

Если террасы оставались фантазией, то за обустройство жилых комнат внутри карстовой пещеры Михаил Аркадьевич взялся без долгих размышлений. Барангайцам предстояло выбить три или четыре углубления в податливом песчанике верхних террас, достаточно просторных, чтобы без тесноты принять всех островитян. Как и в случае с первыми шалашами, Самоедов предусмотрел возможность приютить отступников, а переселение в обитель Махалинг Бато предсказывал в единственном случае: если новые ненастья окажутся ещё более свирепыми и не пощадят укрытия в долинах.

Барангайцы назвали потрепавший их тайфун Сираин, что в переводе с тагальского означало «разрушать». Скверно давать тайфуну имя. Будто барангайцы собрались жить на острове долгие годы и для удобства собственного летоисчисления ввели значимый ориентир. «Год, когда свирепствовал Сираин». Тёрнер пришёл бы в ужас.

Кричал бы, что барангайцы посходили с ума, что нужно думать о спасении, а не развлекаться, нарекая ветры и тайфуны. Вот только «думать о спасении» стало утомительным и бессмысленным занятием. Поговаривали, что отступники на пляже Призрачной долины из брёвен выложили SOS. Якобы американец в Большом мире как-то прочитал о моряках, которых спасла именно такая надпись. И что дальше? Кто будет любоваться красотой его бревенчатой каллиграфии? В небе по-прежнему ни самолётов, ни вертолётов. Безумие. Неправдоподобное безумие…

Укладываясь спать, Дима подумал, что окончательно запутался и не знает, где лежит граница между «сбором материала» и «активным участием». Устал рассуждать о своём положении на острове. Доверился общему течению времени. Пусть оно вынесет его в нужном направлении.

Дима слышал, как барангайцы восторгаются красочными снами, а в последнее время сам разделил их восторг. Если раньше его навещали монотонные образы Махалинг Бато, то после первого откровения Майкла они сменились сценами давно прожитых дней, однако не были их прямым повторением – превращались в бутафорские подмостки, где Дима мог переиначить события и не сдерживать прежде подавленных желаний. Он побывал в больничной палате, в школьном классе, в университетской аудитории, в жёлтой комнате «Изиды» – куда он только не возвращался и с кем только не успел повстречаться, краткую минуту после пробуждения отчётливо сохраняя детали увиденного и услышанного. Сны потом забывались, оставляя трепет перед их общей реалистичностью и страх перед влиянием каменного истукана, ведь именно он, как утверждали суеверные барангайцы, оживлял ночные видения своим присутствием.

– Разве ты не из тех парней? – спросила Зои, лежавшая глубоко в гамаке и одним глазом выглядывавшая из-за его кромки.

Ночь перенесла Диму в джунгли Амазонии, в лагерь бывшего владельца севильской «Форталезы дель Сур» – в дни их совместной перуанской экспедиции. Как давно это случилось? Под навесом висели гамаки, рядом в отблесках костра из полевой кухни угадывались хозяйственная палатка и загон с мулами, вдали темнела стена непроходимого леса, в котором Диме предстояло получить уродливый шрам на правой лодыжке…

– Разве ты не из тех парней? – настойчиво повторила Зои.

Живая, настоящая. Зои…

– Из каких? – с дрожью спросил Дима.

– Из тех крутых парней. Ну, знаешь, обученных?

– Обученных?

– Да. Ты отправляешь их в глухой лес с перочинным ножиком и ватными палочками, а они тебе строят торговый центр. Ты такого не можешь?

– Нет. – Дима быстро освоился в новом сне.

Наслаждался разговором с Зои. Представлял, что он и в перуанской экспедиции остался сторонним наблюдателем.

– И всё? – возмутилась Зои. – Просто «нет»?

– А я… должен ответить как-то иначе?

– Ты что, не видел «Шесть дней, семь ночей»?! С Харрисоном Фордом и Энн Хеч!

– Нет…

Ну конечно, Зои разыгрывала сценку из приключенческого фильма. Сколько она их пересмотрела? Чуть ли не каждый день экспедиции умудрялась припомнить что-нибудь новенькое.

– Странно, – протянула Зои. – А ведь поначалу отвечал удачно. И вслед за «нет» должен был сказать: «Зато я могу сделать так», – и шплюнькнуть пальцем из-за щеки, а затем спросить: «Это поможет?»

– Шплюнькнуть?

– Да, – рассмеялась Зои. – Ещё я могу сказать, что напугана до чёртиков.

– Тебе страшно?

– Нет! – возмутилась Зои. – Ну же. Думай. Ты ведь знаешь, какую реплику я жду!

Зои выдержала паузу, позволив Диме сосредоточиться, и с наигранным ужасом сказала:

– Я напугана до чёртиков.

– Если тебе от этого станет легче, мне и самому немного страшно. – Слова подбирались сами, без участия Димы. Он лишь покорно слушал, как произносит их.

– Нет. Нет, мне от этого не легче!

– Я думал, это как раз то, чего хотят женщины.

– Чего?

– Чтобы мужчина не боялся плакать. Чтобы не забывал о своей женственной стороне.

– Нет, только не в минуту, когда за ними гонятся пираты. Тут они предпочитают, чтобы мужчина был грубым и вооружённым.

Зои откинулась в гамаке и радостно захлопала в ладоши.

– Дима, это волшебно! Мой любимый диалог из «Шести дней, семи ночей»!

– Но я не видел фильм. И не знаю диалога.

– Я видела.

– Но мы в моём сне!

– Ты так уверен?

– Я…

– А ты не заметил, что я лежу в твоём гамаке? Вообще-то мне полагается спать в женской палатке.

– Значит, я тебя перенёс. В моём сне мои правила.

– А что, если это я сплю?

– Ты погибла, Зои.

– Едва ли. Я жива. По меньшей мере сейчас. В лагере. И я сплю. И мне хорошо. А во сне я пришла под твой тент, в твой гамак. И мы говорим. Или я ошибаюсь? – в голосе Зои прозвучала тревога.

Дима не нашёл что ответить. Происходящее начинало его пугать. В страхе сон разрушался. Расчищенная поляна лагеря, пруд с полутораметровыми блюдцами кувшинок, брезентовые навесы и палатки исчезли. Остался один гамак, в котором лежала Зои. Дима усмирил страх, не позволил подруге исчезнуть и ещё долго говорил с ней – утром, проснувшись, не мог вспомнить ничего из сказанного, кроме нелепого обмена репликами из фильма с Харрисоном Фордом. Размыслив, Дима решил, что всё-таки видел фильм. Наверное, в детстве, по телевизору. А теперь воспоминание всплыло из закромов подсознания. Или он сам выдумал диалоги про обученных парней и пиратов. Удовлетворившись таким предположением, Дима поднялся с циновки.

После завтрака Самоедов повёл барангайцев к тайнику. Сторожить лагерь остались Багвис и Габриэль. После вчерашней стычки с отступниками Михаил Аркадьевич в самом деле боялся их нападения.

Тайник прятался на южном склоне Малого плато, в месте, где начинался гребенчатый спуск в Гиблую долину. Эрнесто-младший и Маурисио по указанию Самоедова смели нанос из ветвей, разгребли полуметровый слой каменистой земли и увидели деревянную крышку ящика. Подняв её, обнаружили, что внутри лежат новенькие, в матерчатых чехлах, явно приготовленные к продаже ножи-боло – филиппинские мачете со стальным лезвием, чуть изогнутым и расширенным к округлому наконечнику.

– Теперь понимаешь, почему я утаил находку? – Самоедов торжественно посмотрел на старика Баньягу, затем повернулся к остальным. – Представьте отступников Тёрнера, вооружённых боло. Что бы они сделали с Багвисом и Габриэлем? Как бы далеко зашли, если бы держали в руках настоящее оружие?

Барангайцы кивнули.

– Почему их так мало? – по-деловому спросил старик Баньяга.

Ножей-боло в ящике лежало предостаточно, однако они действительно наполняли его лишь на треть.

– Ножи были переложены древесной стружкой, – объяснил Самоедов.

Пока барангайцы осматривали тайник, пока рассекали воздух мачете и пальцем пробовали заточку лезвия, Михаил Аркадьевич обратился к ним с речью. Только для начала отправил Малайю стеречь спуск от Малого плато на случай, если рядом окажутся собиратели Тёрнера. Самоедов долго и живо говорил о дикости отступников, об их возможном коварстве и отчаянии, в которое американца однажды загонит его собственное безрассудство. Призывал к осторожности, наказывал использовать боло исключительно в лагере, не брать с собой на вылазки, чтобы отступники не прознали о них и не соблазнились их отнять.

– Боло – наше тайное оружие. Мы сделаем всё, чтобы избежать открытого столкновения. Не забывайте, мы делим одну судьбу. У нас с отступниками одна цель – выжить. Но если Тёрнер сунется к нам, если попробует захватить Барангай, тогда увидит, что мы способны дать отпор.

«Ну нет, – подумал Дима. – „Способны дать отпор“ – скучно. Лучше бы сказал: „Тогда увидит, как на солнце блестит сталь наших мачете и как лоснится пролитая кровь его соплеменников!“ Так лучше».

Дима впервые примерился к тому, чтобы сделать Михаила Аркадьевича героем романа. Героем, способным произносить духоподъёмные речи. Самоедов оказался не прост. Одно дело возводить хижины, другое – разыгрывать спектакль с вооружением барангайцев.

– Вот будет лицо у Тёрнера, когда он увидит у нас мачете! – прошептал Дима.

– Надеюсь, не увидит, – заметила Клэр. – Михаил прав, как бы всё не закончилось кровью.

– Да ну, перестань. Мы же не дикари.

Самоедов продолжал говорить об отступниках, живописуя их безнравственность и постепенное одичание в сыром гроте Призрачной долины. Начни Михаил Аркадьевич переиначивать Свифта, никто бы не обратил внимания. А что? «Если вы даёте пятерым отступникам корму, которого хватило бы для пятидесяти, то они, вместо того чтобы спокойно приступить к еде, затевают драку, и каждый старается захватить всё для себя». Вполне! Или ещё: «Иногда отступникам приходит фантазия забиться в угол, лечь на землю и выть, хотя такие отступники молоды, упитанны и не нуждаются ни в пище, ни в питье. Единственным лекарством против этого недуга является тяжёлая работа, которая неизменно приводит поражённого им отступника в нормальное состояние». Под конец Самоедов заявил, что жизнь на острове – испытание и барангайцы должны подчинить джунгли, как некогда их древние предшественники подчинили уродливую глыбу камня, преобразив её в подобие искусства, то есть в Махалинг Бато.

– Так и мы сможем вытесать из нашего островного быта подобие цивилизованного существования.

Михаил Аркадьевич за полгода значительно улучшил свой английский, однако, когда его речь становилась излишне пафосной, он возвращался к русскому языку и просил жену переводить. Лада Филипповна переводила точно и даже пыталась повторять интонации мужа; выходило это до того забавно, что Дима развеселился – в лагерь возвращался в прекрасном расположении духа и не тревожил себя воспоминаниями о ночных видениях. К тому же рядом шла Клэр, в последние дни пропадавшая в затяжных исследовательских вылазках, а сейчас готовая разделить Димину весёлость. Барангайцы забрали десяток ножей-боло, остальное до времени оставили в тайнике и согласились утаивать мачете от людей Тёрнера – не выносить за пределы Барангая, хотя те пригодились бы собирателям.

С недавних пор долину Святого Томаса и Призрачную долину связал пернатый почтальон, и Самоедова в лагере ждало письмо от Тёрнера – бамбуковая дощечка с накорябанными на ней словами. Американец предложил общими усилиями восстановить сигнальное костровище на Ветреном мысе и отрядить к нему по одному вахтенному от обоих лагерей. Михаил Аркадьевич поддержал предложение Тёрнера и тут же выскреб на дощечке ответ, заодно напомнив о скорой меновой встрече на Обзорном плато.

Почтальоном выступал фрегат Кларисы. Птица, найденная и выхоженная филиппинкой, прижилась в Барангае и отказывалась его покидать, однако в дни тайфуна пропала. Все решили, что фрегат погиб. Затем выяснилось, что он прибился к отступникам и последние недели ненастья провёл с ними. О нём заботилась Аналин. Когда массажистка забыла покормить фрегата, он, возмущённый небрежением новой хозяйки, вернулся в Барангай. С тех пор так и летал между долинами. Достаточно было привязать ему к лапе бамбуковую дощечку, демонстративно прекратить кормёжку, и птица сама торопилась доставить письмо. Если же требовалось отправить послание, пока фрегат отсутствует, островитяне относили дощечку в условленное место на Обзорном плато – там её подхватывал проходящий рядом собиратель или исследователь.

Торговое соглашение барангайцы с отступниками заключили после отправки первых писем. Теперь встречались на Обзорном плато, чтобы обменяться рыбой, лангустами, бананами, семенами гого и прочими товарами. По предложению Самоедова, островитяне разграничили сбор плодов, чтобы избежать новых стычек. Пивной лес с его дикими ананасами и лангсатами перешёл в ведение отступников, а Манговый сад и Ниповый дол закрепились за барангайцами. Листья болотистой нипы отчасти заменяли листья пандана, раздобыть которые бывало непросто, а сок из её соцветий, как и сок, добытый из кокосовых пальм, вполне годился для выпаривания сахара, так что разграничение барангайцы признали справедливым.

Добравшись до лагеря и убедившись в действенности ножей-боло, лихо разрубавших бамбуковые стебли, Дима по поручению Самоедова отправился к Соляным прудам и захватил с собой Клэр. Не стал расспрашивать француженку о том, где она пропадает. Решил, что Клэр сама обо всём расскажет, если потребуется. Диме было достаточно и того, что они идут вместе и привычно шутят о речи Михаила Аркадьевича.

Нацепив сплетённые Мэри Джой широкополые салакоты, Дима с Клэр перебрались через низинные валуны Северного Домашнего отрога и вскоре поднялись к двум соляным чашам – естественным углублениям в прибрежных базальтовых плитах. Работа на Соляных прудах была утомительно однообразной, однако не мешала продолжать начатый разговор. В первую чашу, прикрытую навесом из пальмовых листьев, барангайцы заливали по возможности чистую морскую воду – здесь она несколько дней отстаивалась, опуская на дно тяжёлые примеси, – и следом вычерпывали её в ничем не прикрытую вторую чашу, где вода испарялась под лучами тропического солнца. Проходило ещё два-три дня, прежде чем во второй чаше оставался лишь рыхлый слой серебристых кристалликов соли, которые надлежало передать в лагерь на дополнительную просушку и измельчение.

Сейчас пришло время переливать отстоянную воду под выпаривание, с чем Дима и Клэр управились довольно быстро. Следом они взялись за чистку чаши от накопившегося осадка. Дима вслух рассуждал о поисковом треугольнике. Первое время, когда выжившие осваивались на острове, он ждал возвращения каждой разведывательной экспедиции, уверенный, что они обнаружат следы кораблекрушений разных веков, а к сегодняшнему дню отчаялся и признал остров девственным, не отмеченным присутствием современного человека, если только не предположить, что истукана изваял кто-то из пассажиров «Виктории», «Иберии», «Биг-Биллата» или другого судна из отчётов Шустова-старшего.

Чуть позже Дима заговорил о желании отыскать Мануэля. Беглый филиппинец по-прежнему скрывался, ничем не выдавал своих намерений и оставался в памяти островитян жутковатым тикбалангом, способным на внушительные, но в целом безобидные пакости, вроде диверсии с сигнальным костровищем. Дима убедил себя, что Мануэль связан с людьми, восемнадцать лет назад помешавшими Шустову-старшему, а значит, мог бы рассказать о поисковом треугольнике больше того, что знали в «Изиде».

– Ведь что-то заставило их ворваться на катер! – настаивал Дима. – Им явно не понравилось, что Шустов копается в поисковом треугольнике.

– Похоже на обычных грабителей. – Клэр пожала плечами. – Как тот мальчишка, который забрался к тебе в поясную сумку.

– Пытался забраться! – поправил её Дима. – Макс, кстати, говорил, что делами «Изиды» активно интересуются. Ему и мальчишка показался подозрительным.

– Думаешь, он связан с Мануэлем? И кстати, почему ты решил, что Мануэль вообще тебя подпустит? Не боишься, что он тебя убьёт?

– Давно убил бы, если бы хотел. У него было время подловить меня на острове. Значит, моя кровь ему не нужна. А вот поговорить… Слушай, за полгода одиночества и самый молчаливый станет словоохотливым. Как бы там ни было поначалу, сейчас мы на одной стороне. Почему не поделиться информацией, если это поможет нам всем выбраться с острова?

Обсудив беглого филиппинца, Дима с Клэр перебрали россыпь свежих слухов, посмеялись над выходками Малайи, ловившей для музея всякую подвижную пакость, поспорили о новых задумках Самоедова. В Барангае поговаривали, что Михаил Аркадьевич нашёл занятие для Риты – уговорил её на пару с Мэри Джой шить церемониальные одежды для праздников в обители Махалинг Бато.

– Подожди, они и самого́ истукана оденут, – улыбнулся Дима, отбросив измочаленную пальмовую ветошь и прислонившись к бортику очищенной чаши. – А что? Они обращаются с ним как с живым. Кормят, поят. Скоро начнут стыдиться его наготы.

Клэр присела рядышком. Скинув салакот и зажмурившись, подставила лицо солнцу, и Дима беззаботно любовался её щеками, лбом, смотрел на тонкие губы и едва приметные под загаром веснушки возле носа.

– Я, кстати, напросился в привратники, – заметил он.

– Зачем?

– Хочу побыть с Майклом наедине.

– Ох, Дима…

На острове Майкл всегда был изгоем и обузой. После крушения «Амок Лайта» за ним приходилось присматривать, ему отдали единственную палатку, которая сейчас перешла к исследователям, изредка ночевавшим вдали от лагеря. После первого откровения Майкл потребовал ещё больше заботы. Он временами забывал есть, ходил под себя, успел пораниться, выбираясь из пещеры, однажды провёл в озере Маюми целую ночь и промёрз до мелкой дрожи. В результате Самоедов создал трудовую когорту привратников, призванных следить за порядком в обители и ухаживать за лунатиком. Барангайцы безропотно приняли новую обязанность. Островитяне вообще изменились. Раньше их взгляд выдавал растерянность или решимость, страх или твёрдую уверенность в собственной неуязвимости. Взгляд бывал разным, однако оставался живым и ясным. Теперь же в глазах людей Дима чаще видел дымку отрешения. Несмотря на трудолюбие и частый смех, островитяне казались потерянными. О Большом мире вспоминали редко, ещё реже произносили вслух имена родных и близких. Кладбище памяти в Палаванской роще пришло в запустение и отпугивало заупокойной тишиной. Кенотаф с первой террасы перенесли на верхний карниз и также предали забвению. Барангайцы устали тешить себя надеждами. Смирились с островной жизнью. И символом их смирения стала туфовая глыба Махалинг Бато.

Как бы пугающе ни прозвучало откровение Майкла, для Димы оно стало лишь новым материалом для книги. Его надлежало обдумать, структурировать и записать. О правдоподобности откровения Дима не задумывался. Возможности проверить рассказ о странствиях одинокого творца не было, и Дима не тревожил себя пустыми рассуждениями. К тому же имя Наиукулуса он слышал и прежде, во время амазонской экспедиции. Подозревал, что Майкл провёл на Филиппинах не один месяц. Наверное, пожил на островах, познакомился с местными вымирающими племенами и заучил их легенды. Окунувшись в безумие, почему-то уцепился не за воспоминания о родном доме, а за фантасмагоричность услышанных племенных рассказов, без сомнения связанных с легендами из перуанских джунглей. Проследить их связь едва ли удастся, слишком уж туманным оставалось доколумбово прошлое Южной Америки и островов Тихого океана, однако общую перекличку разрозненных онтологических мотивов Дима подметил и понадеялся однажды сложить из них единую полнокровную картину.

Мистическая торжественность первого откровения для Димы отчасти смягчилась из-за общей сюрреалистичности устроенного Майклом представления. В неизменной бейсболке «Вперёд, Пантеры!» и в посеревшем от сырости халате «Корон Резорт» он смотрелся довольно сомнительным оракулом, напоминал полоумного бродягу или хиппи, которых так не любил Тёрнер…

Усмехнувшись, Дима отвёл взгляд от Клэр и посмотрел на море. Неподалёку, в садке, пользуясь отливом, работали Лоран и Маюми. Улыбчивая филиппинка не сопротивлялась ухаживаниям француза, позволяла ему обнимать себя, а в ответ вынуждала не отлынивать от поручений Самоедова. Француз стал образцовым рабочим, отправлялся вслед за филиппинкой на сбор манго и вырубку ниповых пальм. Вот и сейчас беспрекословно трудился в садке, по указанию Маюми ворочая камни и ловя возможность поцеловать её в плечо или раззадорить нежной щекоткой, чтобы следом обхватить и поцеловать в губы. Дима наблюдал за их игрой, пока та не стала чересчур интимной. Смутившись, вновь повернулся к Клэр и увидел, что она наблюдает за его реакцией.

– Ну тебя! – вскрикнул Дима и торопливо выбрался из базальтовой чаши.

– Стой! – Клэр нагнала Диму и подала ему трость.

Неспешно возвращаясь в лагерь, они заговорили об откровении Майкла, и Дима попытался объяснить Клэр всё, что тогда ускользнуло от её внимания. Добравшись до пляжа Тихой бухты, увёл француженку от выложенных на просушку бамбуковых стеблей и начал тростью расписывать на песке озвученное лунатиком мироустройство. Наглядно изобразил его разделение на необозримо большие эоны, из которых Майкл детально рассказал об Эоне творения, а Эоны пустоты и Эон забвения в целом проигнорировал. Стрелочками указал примерную последовательность таких же необозримых эр и чуть более доступных человеческой фантазии эпох.

– Получается, – спросила Клэр, – за одну крохотную эпоху проходят миллиарды лет?

– Получается, так, – кивнул Дима. – Сколько лет нашей галактике? Вот и считай. И почти всё это время тратится на подготовку. Наиукулус засевает новый мир, задаёт его эволюционные законы и ждёт, пока взойдут посевы. Ждёт разумных существ. С их появлением начинается основная игра.

– А чем Наиу… Науи… – Клэр едва выговаривала имя божества. Точнее, звук, с которым вспыхнуло и погасло наше мироздание.

– Наиукулус, – отчётливо произнёс Дима.

– Ну да. Чем он занимается миллиарды лет до того, как появится первое разумное существо?

– Да кто ж его знает… Он существует вне времени, и миллиард лет для него как секунда, если не быстрее.

– Как можно быть вне времени?

– Для него реально только движение материи. Собственно, для нас так же. Раньше мы измеряли секунды по тому, как быстро сыплется песок, прогорает свеча или капает вода. Сейчас секунда измеряется по переходам атома цезия из одного энергетического состояния в другое. День мы отмеряем движением звёзд. Свою жизнь – естественным изменением тела. Когда событий много, время летит…

– …а когда томишься в бездействии, тянется, – подхватила Клэр.

– Время относительно и неуловимо, а движение материи – безотносительно и вполне измеримо. А Наиукулус… пока галактика развивается, он растворяет себя в природе. Или любуется эволюцией. Или… смотрит на всё в перемотке. Ну или улетает чудить в другой галактике. Их много, дел невпроворот.

– Что-то я запуталась. Как он может чудить в разных галактиках, если они относятся к разным эпохам?

– А вот так! – рассмеялся Дима. – Майкл сказал, что для Наиукулуса в каком-то смысле всё происходит одновременно. И вообще вспышка нашего мироздания была подобна… собственно, вспышке.

– Которая нам показалась бы триллионами триллионов лет? Бедняга… Каково ему в своём одиночестве, если оно длится ещё дольше?

– Вот он и забавляется. Я бы тоже, наверное, развлекал себя всякими спектаклями. В общем, галактики Наиукулус не создаёт по порядку. Разделение вспышки на эоны, эры и эпохи только упрощает наше восприятие. Получается, он одновременно правит во всех мирах. Уже давно закончил править. И будет править всегда.

– Ясно… – выдохнула Клэр.

– Каждая эпоха заканчивается пробуждением Наиукулуса. Он вспоминает, что всё вокруг сотворено им из его же собственной плоти, и начинает новую эпоху, вновь погружает себя в сон. Когда же он просыпается окончательно, завершается эра.

– Почему он не может постоянно засыпать и просто чередовать эпохи?

– Если я правильно понял Майкла и его летопись, с каждым новым пробуждением Наиукулусу тяжелее обманывать себя. Миры одной эры созданы по схожим законам, и они начинают приедаться – всё меняется, но остаётся узнаваемым. В итоге приходится начинать полностью новую эру.

– И наша эпоха последняя в Современной эре? – с шутливым недоверием спросила Клэр.

– Если верить Майклу, – кивнул Дима.

– То есть мир вот-вот рухнет?

– Нет. Земное воплощение Наиукулуса живёт среди нас. Умирает и рождается вновь. Отдалённо вспоминает правду о созданных им мирах, но умирает раньше, чем его воспоминания окрепнут. И пройдут сотни тысяч поколений, прежде чем его знание прорвётся наружу. Вот тогда мир рухнет. Или не рухнет. Майкл не говорил, что происходит с мирами, которые Наиукулус покинул.

– Но если бы кто-то из нас… Например, ты! Если бы ты оказался земным воплощением Наиукулуса…

Дима приосанился и вздёрнул подбородок.

– Подожди, я серьёзно! Если бы ты оказался Наиукулусом и услышал слова Майкла, то сразу бы проснулся?

– Вряд ли, – Дима опять склонился над начерченной схемой эонов. – Одно дело услышать, другое – поверить. И нужно понять, что речь о тебе. И… это ведь только слова. Они лишь дают представление об одиночестве Наиукулуса. Настоящее пробуждение, думаю, приходит изнутри. Он должен сам всё вспомнить. Прозреть. Обрести просветление. Называй как хочешь.

– Господи, как сложно. – Клэр опустилась на колени и провела ладонью над Эоном творения. – А главное… Зачем забивать этим голову?

– Даже если это правда?

– Тем более если это правда! Жуткая, холодная правда. Вот сколько эпох вмещается в одну нашу Современную эру?

– Много.

– Миллиарды?

– Может быть.

– Вот! У меня голова кругом от миллиардов, триллионов и вигинтиллионов! Я и в своих-то земных девятнадцати простеньких годах иногда путаюсь. А тут… У меня фантазии не хватит представить, какой была жизнь в других эпохах, что уж говорить про другие эры? Нет. Я, конечно, люблю звёзды. Но смотреть предпочитаю себе под ноги. А ты?

– Что – я?

– Тебе нравится представлять себя в мире Науиуи… Господи, я даже его имени выговорить не могу!

– Вообще это жутко, – кивнул Дима. – Думать, что мы суть множество отражений самих себя. Пишешь книгу о себе, потом сам же её читаешь. Но мне было бы любопытно заглянуть в парочку-другую предыдущих эпох. И хотя бы в одну предыдущую эру. Не надо миллиардов. Одну. И одним глазом.

– Чтобы собрать материал?

– А то! – Дима торопливо стёр начерченную схему. – Но для начала мне бы просто расспросить Майкла. А он, гад, молчит. Или несёт ерунду про коров, кукурузу и люцерну. Я на днях к нему заходил. Спрашивал, почему у Наиукулуса…

– Наиукулус! – громко произнесла Клэр. – Когда-нибудь я запомню.

– Так вот, почему у него одно воплощение? Почему не два или три? И не проще ли раствориться в одинаковых пропорциях во всех разумных существах разом? Или тогда сложнее сдержать память?

Зачем наслаивать эпохи? Или Наиукулусу в его безграничности тесно на просторах нашей галактики? Почему не обратиться в гору и вообще ни о чём не вспоминать? Или обязательно нужен разум? В общем, я о многом спросил. Знаешь, как он ответил?

– Как?

– Сказал, что кукуруза сейчас стоит по колено, а в сентябре надо будет снимать урожай, потом накрывать кукурузный силос полиэтиленовой плёнкой и придавливать покрышками. Сказал, что плёнка у них на ферме белая и холмы силоса лежат будто заснеженные, хотя до снега ещё несколько месяцев.

– Прекрасно! – рассмеялась Клэр.

Дима хотел вновь заговорить об откровении Майкла, но француженка не позволила. Приблизившись и с опаской посмотрев по сторонам, прошептала:

– Кажется, я знаю, как выбраться с острова.

– Ты о чём?

– Самоедов… в последние дни он отправлял меня исследовать остров. Просил найти дополнительный проход в Призрачную долину. Михаил надеется, что туда можно пробраться от Восточной стены или из Пивного леса.

– Безумие…

– Вот и я так подумала. Не хватало, чтобы у нас тут действительно началась война. Даже если проход в Призрачную долину существует, надеюсь, мы о нём не узнаем.

– Точно.

– Так вот, я все дни проводила в бухте Спасения.

– Записалась в ряды паломников? – хохотнул Дима.

– Я наблюдала за Тюремным рифом, – без улыбки ответила Клэр.

Француженка стояла близко к Диме, и он чувствовал её дыхание, видел тонкие вены на её висках, крохотные кристаллики соли на щеках и глубину песочных глаз. Доверительность Клэр мешала сосредоточиться. Когда она перехватила его руку, настаивая на серьёзности своих слов, Дима вовсе растерялся. Одно движение, и он обнимет Клэр. Поцелует её. И сделает это уверенно, будто целовал и раньше. Дима одёрнул себя. Вспомнил Лорана и понял, что пример друга заразителен. Наваждение прошло, и Дима смог слушать Клэр не отвлекаясь.

– Я часами наблюдала за бухтой Спасения и… Со «Спасителем» я просчиталась. Выбрала неверное время.

– Ты всё испробовала! И отливы, и приливы.

– Да. Но упустила кое-что важное. А теперь не упущу. Я знаю, как выскочить за Тюремный риф.

– Но…

– Когда доберёмся до бухты, я обо всём расскажу. В двух словах тут не объяснить. И нет, на песке не нарисовать. Просто поверь мне. Да и сейчас важно другое.

– Что?

– Надо строить лодку. И я продумала, какой она будет. Настоящая лодка. Никаких плотов. Но строить её придётся втайне. Самоедов проворчит, что это опасно, что Диане повезло, она выжила, а в следующий раз не повезёт. Сам знаешь. Но втроём мы не справимся.

– Ты сказала Лорану?

– Нет, но он меня поддержит.

– Кажется, у него сейчас… иные заботы.

– Я тебя умоляю, – усмехнулась Клэр. – Если Лоран почувствует аромат картошки фри и чизбургера, ни одна женщина его не удержит. К тому же Маюми может к нам присоединиться.

– Значит, нужно искать сообщников?

– Только очень осторожно. Здесь все верны Самоедову.

– И где мы построим лодку?

– Я же сказала: в бухте Спасения.

– Опасно.

– У нас нет выбора. На острове три бухты. На берегу одной из них мы сейчас стоим, а берег другой охраняют отступники. Бухта Спасения – единственный вариант. И я её просчитала – вот что важно. Нашла в ней лазейку. От этого и будем отталкиваться.

– Построим лодку и поплывём за помощью?

Клэр не ответила. Подалась вперёд и поцеловала Диму в уголок губ. Подмигнув ему, тут же отстранилась и пошла через кокосовую рощу к лагерю. Дима долго оставался на месте, не в силах пошевелиться. Удивлялся, как француженке удалось напрочь изгнать любые мысли о первичной пустоте, странствующем боге-мытаре и прочих россказнях Майкла. Если Наиукулус действительно создал мир, чтобы забыть об одиночестве, он неплохо справился с задачей. Мир у него получился прелестный. Хоть Наиукулусу и приходится целовать самого себя. Рассмеявшись и коснувшись пальцем уголка губ, хранившего тепло щекочущего поцелуя, Дима поторопился за Клэр. Им предстояло многое обсудить, и в первую очередь Дима рассчитывал узнать устройство будущей лодки.

Дима знал, что поступает дурно. Корил себя, но отказываться от задуманного не хотел. От него требовалось лишь бездействовать, а это несложно. Пока события разворачиваются сами по себе, он сумеет заболтать совесть путаными рассуждениями. Сознание услужливо сформулирует десяток нужных доводов. Когда же бездействие принесёт плоды, останется насладиться ими, и тут совесть утихнет окончательно.

Клэр его поступок не одобрила бы, поэтому Дима ничего ей не сказал. Француженка как-то спросила, на что он готов ради сбора материала. Где лежит граница дозволенного? В какой момент человеколюбие писателя, изучающего оттенки страстей, перерастает в циничное любование властью над теми, кто его окружает и кого он исподтишка заковывает в цепи холодных эпитетов и аллегорий? Допустимо ли осознанно мучить себя, чтобы конспектировать собственные переживания? А мучить другого человека? Пусть бы самую малость. Подстраивать неприятную ситуацию и с жадностью впитывать чужие эмоции, заранее подбирая для них верные слова, – допустимо? А мучить с полным небрежением ко всему человеческому, оправдывая себя величием того, что ты напишешь? Смотреть на жертву своей игры глазами Ёсихидэ, внимающего страданиям заживо сгорающей дочери, чтобы затем достоверно передать муки ада и искупить убийство созданием гениального живописного полотна, – допустимо? У Димы не было ответов. Усаживать дочерей в карету и поджигать их он не собирался. Никакой император не подтолкнул бы его к подобному шагу. Однако мучить и без того несчастного Майкла он согласился. В конце концов, неизвестно, чего на самом деле хочет лунатик и когда он счастлив – в приступе пророческого помешательства или в будничной рутине безумия. Что, если Дима только помогает ему и в действительности они оба хотят одного? О да! Услужливое сознание спешило оправдать любую задумку.

Барангайцы давно заметили, что физические лишения влияют на Майкла. Чем сильнее он страдал, тем больше обострялись его «оракульские способности». Перед первым откровением лунатик несколько недель томился в одиночестве, голодал, истощал себя работой над каменной летописью. Откровение по-прежнему оставалось единственным. Приступ не повторялся. И Дима придумал создать для него наиболее благоприятные условия. Выпросил у Самоедова назначение привратником на четыре дня, прикрываясь правдоподобным желанием получше изучить летопись. В его обязанности входило следить за обителью и ухаживать за Майклом: кормить его, поить, а по вечерам провожать в оборудованную на второй террасе жилую комнату. Дима своими обязанностями пренебрегал.

Он выставлял еду в глиняной посуде, набирал чистую воду и подливал в неё сладкий ниповый сок, даже выковыривал косточки из зажаренного филе тунца, однако ни к чему Майкла не принуждал. Не напоминал ему о приёме пищи. Не препятствовал его затянувшейся работе. Не возражал, если тот заваливался спать на гранитной плите, и не торопился прикрыть его халатом в сырую подземную ночь. Дима презирал себя. Уничижительно посмеивался над собственным трусливым коварством. Не видел иного способа услышать от Майкла новое откровение. Что, если в его словах о Наиукулусе скрыт ключ к спасению островитян? Ведь Майкл обещал ответить на вопросы об истукане! Разве надежда услышать нечто важное для выживания не оправдывает жестокость Димы? Да и разве это жестокость?! Четыре дня поститься под надзором, когда Майкл тут неделями, забыв о еде, слонялся из угла в угол, а потом выглядел вполне довольным!

Не съеденную лунатиком еду Дима тайком забрасывал в пасть Махалинг Бато, она гнила там с прочими подношениями. Самоедов передавал Майклу лучшее из того, что было у барангайцев: лангустов, мидии, филе бонито, салат из дикого ананаса и нарезки свежих дикоросов, маринованные побеги бамбука и столь любимый Димой морской виноград. Лунатику доставались креветки – редкий гость в сетях старика Баньяги – и устрицы, которые барангайцы наловчились добывать в устье Гиблой реки. Собиратели нехотя наведывались в Устричный лес, памятуя, что лежащая поблизости долина приносит несчастья, и не желая возиться в глубоком иле, – отколупывать уродливые наросты раковин с не менее уродливых мангровых корней было не самым приятным занятием, к тому же собирателей и в устье реки донимали москиты с пиявками. Но вкус нежных моллюсков, политых соком тарамбуло и присыпанных пряной приправой, искупал любые лишения. Устрицами и креветками Дима не соблазнялся. Запретил себе даже думать о них. Ещё не хватало объедать бедолагу Майкла. Не для того он устроился привратником. А вот морской виноград съедал сам. Лунатик его всё равно не любил.

– Какой же я, оказывается, неприятный человек, – шептал Дима.

Он пообещал себе со временем обо всём рассказать Клэр, покаяться перед ней, не утаив скверны своих рассуждений, и тем утешился. Признание докажет, что он поступил так исключительно из заботы о благополучии островитян. Они имели право знать правду об истукане, которому поклонялись.

– Правду? Ты серьёзно? – вслух спрашивал себя Дима.

Разговоры с самим собой настораживали. Длительное пребывание в пещере начинало влиять на сознание. Значит, и пещера виновата в жестокосердии Димы. И Майкл виноват. Безумие заразительно.

– Хватит! – Дима обхватывал голову руками. – Хватит!

Барангайцы, приходившие в карстовую пещеру, не замечали в его поведении ничего странного и уж конечно не думали проверять, достаточно ли хорошо Дима заботится о лунатике. Во-первых, Майкла побаивались и лишний раз старались к нему не приближаться. Во-вторых, в обители Махалинг Бато в последние дни хватало других забот. Эрнесто-младший соединил террасы бамбуковой навесной лестницей, а теперь крепил просторный бамбуковый помост возле коленей Махалинг Бато, чтобы барангайцам впредь не толкаться на узкой кромке гранитного пьедестала и чтобы в дальнейшем сделать его опорой полноценного моста, перекинутого от нижней террасы к истукану.

Помимо строителей, в пещеру поднимались Лада Филипповна, Маюми, Клариса, Кэй и Мэри Джой – навещали Талу, лежавшую в одной из двух выбитых в песчанике комнат. Неделю назад сестра Маурисио заболела. Первоначальное недомогание сменилось лихорадкой, подобной той, что поразила жену Самоедова в дни тайфуна. Лечебные отвары Кларисы не помогали. Тала слабела с каждым днём, бредила, а в минуты кратких просветлений требовала, чтобы её перенесли под защиту Махалинг Бато. Маурисио противился, уверенный, что сырость и прохлада обители усугубят болезнь сестры. Когда Клариса заявила, что не в её силах одолеть хворь, Маурисио смирился. Филиппинка теперь лежала здесь, наполняя пещеру протяжными стонами и всхлипами.

Махалинг Бато не спешил исцелить доверившуюся ему Талу. Жар не спадал. Барангайцы готовились к первым после гибели капитана Алистера похоронам. Злились и ругались на Кларису, с лёгкостью вы́ходившую обычного фрегата, а позаботиться о настоящем пациенте не способную. Стали поговаривать, что она вообще приносит несчастья. Ей припомнили якобы исходившие от неё трупные запахи капитана и растерзанного Адрианом пса. Клариса примирилась с выходками барангайцев. Смиренно отпаивала Талу отварами из семян гого и лечебных кореньев, пока Маурисио не запретил ветеринару приближаться к Тале – поддавшись мольбам сестры, доверил её участь истукану.

– Она ведь сама виновата, – обронил он, стоя в импровизированной больничной палате.

Теснившиеся рядом Дима, Кэй, Маюми и Мэри Джой поняли, на что Маурисио намекает. Именно Тала обнаружила Устричный лес. Достаточно проработав на рыбном рынке и прожив больше десяти лет с мужем-рыбаком, Тала давно подозревала, что в мангровом лесу прячутся устрицы. Подговаривала барангайцев отправиться на их поиски, однако никто не хотел приближаться к Гиблой долине. В итоге Тала ушла на разведку сама. Вернувшись с радостной вестью, заявила, что ограничила поиски устьем реки и в долину не поднималась, но в день, когда лихорадка окончательно её подкосила, со слезами призналась, что заплутала и невольно поднялась по размытому руслу. Лихорадка стала наказанием за нарушенное табу.

К Тале приходил и Самоедов. Он сидел с ней наедине, подбадривал её и лишний раз проверял твёрдость её желания впредь оставаться в обители. Предложение Клэр насильно вернуть филиппинку в лагерь Михаил Аркадьевич отверг – сказал, что истукан, разумеется, её не излечит, однако вера в его могущество подействует лучше любых лекарств.

– Искренняя вера способна пробудить божество даже в безжизненном куске камня.

Самоедов изменился. Вжился в роль вождя-дато. Кажется, не вспоминал о бутафорском значении принятых обязанностей. Раз и навсегда решил исходить из худших ожиданий, а ничего хуже многолетнего заточения придумать нельзя, и теперь в планах забегал далеко вперёд, предвосхищая новые сезоны дождей, неурожаи плодовых деревьев, исчезновение рыбы в Тихой бухте. Не удовлетворившись этим, заговорил о неминуемых изменениях в устройстве Барангая.

– Нам понадобятся законы. Простые и ясные. Настолько лапидарные, чтобы высечь их на шлифованных гранях пьедестала в пещере.

– Законы? – удивился тогда Дима.

– Да. Нормы нашего поведения.

– И кто их сформулирует?

– Все барангайцы вместе. Единодушно.

Самоедов рассуждал о своде законов, а барангайцы покорно кивали. Габриэль и Маурисио, посмеиваясь, предлагали всевозможные запреты, отказавшись регулировать мелкие правонарушения и сосредоточившись на явных преступлениях, угрожавших общему благополучию, вроде преднамеренного разрушения общинных построек или прямого сговора с отступниками. В их смехе не проглядывал намёк на немедленные перемены, однако угадывалось обещание со временем их воплотить, и Диме стало не по себе. Под конец шумного обсуждения барангайцы сошлись на том, что законы, высеченные на камне, должны быть суровыми и неизменными, иначе обесценят гранитную глыбу пьедестала. Пугая друг друга неотвратимой карой и больше развлекаясь, они сформулировали семь основных наказаний, любое из которых преступнику предстояло выбрать самостоятельно. Отбытое наказание становилось недоступным для него в дальнейшем, а значит, выбор сокращался, принуждая с каждым разом соглашаться на всё более серьёзную расплату.

Первая кара – лунный цикл тяжёлой и грязной работы. Преступник приговаривался к уборке лагеря, прочистке канализации, погрузке строительных материалов. Вторая – лунный цикл сбора наиболее труднодоступной пищи. Преступник приговаривался ежедневно отправляться в Виноградный залив за морским виноградом, в Устричный лес за устрицами и на ближайший из Барьерных островов за сбором гнёзд стрижей-саланганов, самого редкого блюда в меню барангайцев. Третья – пол лунного цикла голода с водой. Четвёртая – три дня сухого голода. Пятая – лунный цикл в земляной яме, которую предстояло нарочно вырыть для подобного вида наказаний. Шестая – изгнание из Барангая на три лунных цикла. Седьмая – окончательное изгнание из Барангая с правом попроситься назад спустя двенадцать лун.

Барангайцам настолько понравилась законодательная и уголовнопроцессуальная забава, что на следующий день они провели заседание, где осудили отступников Тёрнера. Под общее веселье выслушали обвинителей, посетовали на отсутствие защитников, но согласились с замечанием Эрнесто-младшего, что они необязательны при разбирательстве столь очевидного и чудовищного преступления, как отступничество. Затем под улюлюканье встретили решение судебной тройки Самоедова, Габриэля и старика Баньяги: признать людей Тёрнера виновными и одобрить выбранную ими седьмую кару.

– Приговариваются к изгнанию из Барангая! – провозгласил Самоедов и благосклонно принял обращённые к нему аплодисменты.

– Обжаловать приговор можно через один астрономический год, – педантично добавил Габриэль.

Палубный кадет, некогда гонявший Диму и Клэр с бака «Амок Лайта», сохранил страсть к формальностям. Дима не сомневался: именно Габриэль в своё время вернётся к мысли о кодексе, он же придумает другие, более изощрённые наказания. Дима надеялся, что Клэр построит лодку и вырвется за Тюремный риф раньше, чем это случится. Грань между игрой в выживание и реальным выживанием стиралась. Нравственность, воспитанная Большим миром, делалась более хрупкой по мере того, как забывался и становился иллюзорным сам Большой мир, а значит, островитянам предстояло заново выковать собственную нравственность и положить в её основу не культуру сотен предшествовавших им поколений, а свой мимолётный опыт и осколки воспоминаний. В конечном счёте не мораль будет определять их поступки, а наоборот: поступки сформируют мораль.

Дима плутал между химеричными образами будущего, сулившего принести бесценный материал. Он напишет книгу, оттолкнувшись от реальной жизни. Ему не потребуются абстрактные рассуждения о том, как люди ведут себя на необитаемом острове: обращаются в дикость, подобно героям Голдинга, или утверждают ценности воспитавшей их цивилизации, подобно героям Висса, Марриэта, Лори и многих других. Быть может, настоящего писателя и отличает готовность погрузиться в гущу задуманных событий? Но тогда теряет смысл и даже становится ошибочной позиция стороннего наблюдателя… Как же всё сложно и запутано!

Дима окунулся в озеро. Выбравшись на кромку гранитного карниза, гадал, какое из семи предложенных Габриэлем наказаний выбрал бы за свой проступок. За измывательство над лунатиком его бы точно осудили. К полудню третьего дня Майкл выглядел измученным. Глаза у него запали, затянулись мутной плёнкой отрешения. Тонкие пальцы едва держали рубило, которым он продолжал высекать символы летописной стены. Лунатик несколько раз, споткнувшись о неровности гранитного пола, падал и расшибался. Принимался бормотать что-то неразборчивое и давился слезами. Дима опускался рядом с ним на колени и тоже плакал. Истязал себя чувством вины, но не останавливался – слишком далеко зашёл, слишком близким казалось второе откровение. Когда же Майкл чуть не свалился в озеро, а поблизости никого не было и Дима заподозрил, что самостоятельно вытащить его на террасу не сумел бы, сомнения взяли верх.

Со строителями Дима отправил записку Клэр. Попросил её скорее прийти в обитель. Ждал француженку. Следил за беспомощным Майклом. И ненавидел себя за надежду, что Клэр ушла в бухту Спасения присматривать место для лодки и не откликнется на его призыв. Ещё чуть-чуть, и Майкл заговорит. Дима выслушает, задаст вопросы, а потом целый день будет насильно его кормить. И сам начнёт голодать. Не пол лунного цикла, но хотя бы сутки. Нет, двое суток! Не проглотит ни крошки! Если этого покажется мало, две ночи проведёт на гранитном полу. Может, заболеет и присоединится к несчастной Тале. Страданиями искупит затеянную игру.

Клэр пришла вечером. Едва она переступила порог выдолбленной в песчанике комнаты, Дима ей с ходу во всём признался. Не утаил ни единой мысли из тех, что терзали его последние дни. Француженка слушала молча. Не упрекнула Диму. Просто спустилась к истукану, набрала с его колен свежие подношения и накормила лунатика. Бережно вкладывала ему в рот кусочки бананов и манго, затем уложила его на циновку и прикрыла халатом.

– Завтра ты вернёшься в лагерь, – сказала она Диме. – Я попрошу Самоедова тебя заменить.

Дима растерянно сидел на полу. Ждал обвинений или увещеваний, но Клэр молчала. Убедившись, что Майкл спит, села к Диме. Прошептала, что проведёт здесь ночь, а утром проводит его в Барангай. Не противилась, когда он взял её руку, когда прижал её пальцы к своим губам. Дима, засыпая, прикрыл глаза. И тут Майкл очнулся. Клэр против воли пробудила в нём новое откровение. А ведь лунатик и в первый раз заговорил после долгого истощения и последовавшего отдыха. Столь очевидная закономерность! Дима отмахнулся от неуместных выводов. Позабыл и собственные терзания, и сидевшую рядом Клэр. Осторожно поднялся на ноги, прихватил светильник и пошёл за Майклом, устремившимся на нижнюю террасу, к каменной летописи, готовой через месяц-другой сомкнуться вокруг истукана лентой законченного повествования.

Второе откровение Майкл вновь начал с пространных объяснений сущности Наиукулуса, на вопросы Димы не реагировал, упивался красотой вырезанных символов. Затем перешёл к тому, о чём прежде не упоминал, приблизился к разговору о Махалинг Бато.

– Когда эра близится к концу, – промолвил лунатик, – слои эпох становятся тонкими. Каждую эпоху можно представить полотном надувного коврика. Знаешь, вроде тех, что туристы подстилают под спальник?

Клэр шла следом, проявляя не меньше интереса к словам Майкла, однако он обращался напрямую к Диме, будто не замечал француженку.

– Воздух из ковриков постепенно выходит. Они теснее прижимаются друг к другу. Если раньше лежавшие между ними камни были незаметны, теперь они проступают ощутимыми бугорками.

Майкл, недовольный, мотнул головой. Использованный образ ему явно не понравился. Другого он подобрать не сумел и продолжил:

– На ковриках встречаются потёртости, сделавшие ткань почти прозрачной. Если потёртости нескольких ковриков совпадают, через них можно заглянуть в предыдущие эпохи – увидеть, какими они были, но пробраться в них не удастся, как ни пытайся. В лучшем случае различишь отголоски умолкших голосов, тени погибших существ.

– Ты говорил про камни, – напомнил Дима.

– Да. Эпохи одной эры связаны, существуют по схожим законам, однако напрямую друг на друга не влияют. Но от каждой эпохи остаётся нечто способное… пронизывать бытие. Бреши и реликты.

– Брешь?

Дима понял, что на сложные вопросы Майкл отвечает неохотно, а лёгкому подталкиванию не противится.

– Брешь – это место, где земное воплощение Наиукулуса пробуждается и объявляет конец эпохи. Его просветление похоже на взрыв, на выплеск лавы тысячи вулканов и буквально прожигает слои эпох, прошлые и предстоящие. Прожигает насквозь, становясь, если хочешь, световым узлом, стягивающим воедино всю эру. Число брешей остаётся неизменным. Ведь будущее отмерено и свершилось. Бреши опасны для земного воплощения Наиукулуса, он их инстинктивно избегает. Иногда Наиукулусу доводится проникнуть в них повторно, и тогда одна брешь оказывается местом нескольких пробуждений в разные эпохи.

– На что они похожи?

– На щель или трещину в материи. У них нет цвета, запаха или собственного тепла. Это провал, в который тебя затягивает без остатка.

– Что происходит с человеком, входящим в брешь?

– Он умирает. И его смерть почти ничем не отличается от обычной смерти.

– Почти?

– На краткое мгновение ему открываются воспоминания Наиукулуса. Человек мимолётно овладевает божественным знанием первичной пустоты, вспоминает вечное странствие бога, то есть самого себя. Войдя в брешь, ты увидишь и почувствуешь то же, что и земное воплощение Наиукулуса в момент, когда оно пробудилось в одну из предыдущих эпох или когда пробудится здесь в грядущем.

Но потом ты умрёшь. По земным меркам просветление будет кратким, однако неисчерпаемым, ведь твоё движение прекратится, а значит, доля секунды уравняется с бесконечностью прожитых лет.

– Счастливым умер он: он видел вечный свет, бессмертного чела небесное сиянье, он истину познал в блаженном созерцанье, и разум, и душа нашли прямой ответ, – зачарованный, прошептал Дима.

Он больше не сомневался, что слышит отголоски легенды, в своё время увлёкшей Шустова-старшего. Именно такую брешь отец Максима искал в Перу, называл её «сердцем мглы».

– А реликт? – поинтересовался Дима.

– Реликты воплощают основные законы своих эпох. – Майкл повёл Диму и Клэр вдоль летописной стены, на ходу указывая разрозненные символы. – Они подобны… аксиомам, константам созданного Наиукулусом мира. Вот, взгляни. Этот реликт был аксиомой сквозного пространства. В ту эпоху разумные существа на пике своей цивилизации без труда преодолевали невероятные расстояния – один шаг переносил их с планеты на планету, из одной звёздной системы в другую. Вот реликт, позволявший искажать время. Разумные существа той эпохи замедляли собственное движение и переносились в далёкое будущее. Они оставались смертными, но умели впадать в анабиоз на сотни и тысячи земных лет. Вот реликт, благодаря которому живые существа оставляли после себя эхо.

– Эхо? – не понял Дима.

– Отзвук сознания, имеющий почти материальную основу.

– Призраки?

– Можно и так сказать. Мир был заполнен эхами мёртвых существ, желавших и после смерти влиять на живых. Способности их были ограниченны, однако они во многом определяли развитие той эпохи. Вот, кстати, похожий реликт. Он не сохранял эхо после смерти, но высвобождал его при жизни. Тогда разумные существа проживали две равно наполненные жизни сна и яви. А вот реликт, позволявший расслаиваться.

– Это как? – тихо поинтересовалась Клэр.

– Мечты одного человека разные, подчас противоречивые, – попытался объяснить Майкл и указал на соответствующий рисунок, наглядно передававший его слова. – Разрываешься между семейной жизнью и бродяжничеством? Работаешь банкиром, а мечтаешь стать художником? Любишь двух женщин или двух мужчин. Хочешь… даже не знаю, унаследовать семейное дело, но в то же время готов сжечь отцовскую ферму и сбежать? Реликт порождал двойника, воплощавшего наиболее яркое из подавленных желаний. И твои терзания стихали. Тебя становилось двое. И каждый из вас принимал одну из крайностей несовместимых судеб. В итоге ты писал картины и продолжал работу банкиром. Оставался верен жене и детям, но уходил странствовать с приглянувшейся девушкой.

– Удобно, – усмехнулся Дима.

– Реликтов много. Больше, чем брешей. В одну эпоху существовало и шесть, и десять реликтов. Они настолько сильны, что увядание эпохи на них не сказывается. А к закату эры они проявляются в мирах, которым никогда не принадлежали.

– И они способны влиять на чужую эпоху?

– Отчасти. Их влияние ослаблено, искажено и к тому же ограничено территориально.

– Не выходит за рамки бугорка на сдувшемся коврике?

– Примерно так.

– Но подожди! – Дима до того резко качнул светильник, что едва не погасил его. – Ты говоришь, что в одну эру проходят тысячи эпох?

– Миллиарды, – поправил его Майкл.

– Хорошо. Значит, и брешей, и реликтов появляется не меньше! Мы находимся в конце Современной эры, и… Они должны встречаться под каждым вторым кустом!

– Ты забываешь, что речь идёт о галактике. Современная эра развивалась по всему Млечному Пути. Миры зарождались не только в Солнечной системе.

– Ясно.

Дима искал недостатки и просчёты в предлагаемом мироустройстве Наиукулуса. Майкл наверняка провёл достаточно времени среди филиппинских племён, но сейчас собственными догадками восполнял неизбежные пробелы в их легендах, если не поверить, что летопись он в самом деле писал по снам, навеянным истуканом.

– Другие реликты есть и на других планетах? – спросил Дима.

– Да, – кивнул Майкл. – Но, отправившись туда, ты не найдёшь ни руин, ни явных следов предыдущих эпох. Для каждой отдельной эпохи галактика обновляется целиком. Однако в безжизненной пустыне чужих звёздных систем в закат эры можно найти реликты – те из них, что проступили через истончившиеся слои эпох.

– Сколько всего реликтов и брешей на нашей планете?

– Четыре бреши. И двадцать семь реликтов, молодых и старых. Но хотя бы отчасти проявили себя далеко не все. Некоторые, самые слабые, до сих пор остаются скрытыми.

– Четыре бреши, – задумчиво повторил Дима. – Получается, планета Земля во все миллиарды эпох Современной эры становилась центром развития только в четырёх эпохах, включая нашу?

– Верно. – Майкл махнул на соответствующий участок стены.

Клэр приблизилась к вырезанным на песчанике символам, и Дима заметил на её лице облегчение. Легенда о боге-страннике обрела для француженки доступную наглядность. О двадцати семи реликтах и четырёх брешах слушать проще, чем о бесчисленных мирах и неисчерпаемой первичной пустоте.

– Не обманывайся близостью земных миров в моей летописи, – словно издеваясь над ней, проговорил Майкл. – Предыдущий мир от нас отделяют миллионы других миров, зарождённых далеко отсюда. Отголоски своей эпохи обычно приносят ближайшие реликты.

– Чем меньше ковриков, тем сильнее чувствуется бугорок?

– Верно.

– И как проявляется реликт?

– Искажённо.

– А поточнее? – попросил Дима. – Вот реликт сквозного пространства. В своём мире он позволял преодолевать неверо-ятные расстояния. Что с ним происходит в мире, где он уже не аксиома мироздания, а простой бугорок?

– Трудно сказать, – Майкл выглядел растерянным. Кажется, Дима нашёл пробел в его знаниях. – Пойми, реликтов слишком много, чтобы я ознакомился даже с их малой частью. Но допускаю, что этот реликт становится чем-то вроде двери. Портала, если хочешь. И позволяет перемещаться между разными эпохами.

– То есть зашёл в него и вышел в другом земном мире?

– Не знаю, – признался Майкл. – К тому же я не утверждал, что какой-либо из реликтов сквозного пространства существовал именно здесь, на нашей планете. Мне неведомо их распределение. Я только предположил, что, с одной стороны, ослабленный наслоением чужих эпох, а с другой стороны, усиленный их общим истончением, он начинает работать как дверь. В действительности всё может быть иначе.

– Ясно, – кивнул Дима и, не теряя времени, спросил напрямую: – Истукан – реликт?

Майкл и Клэр одновременно отвернулись от стены, словно в темноте безлунной ночи, отгороженные занавесью воздушных корней, могли разглядеть хотя бы общие контуры каменного гиганта.

– Да, – промолвил Майкл. – И очень древний. По масштабам нашей эры, конечно.

– И что он делал?

– Махалинг Бато, как вы его назвали, принадлежал миру материальных мыслей. Он был аксиомой, позволявшей разумным существам на пике их развития наделять плотью собственные идеи. Достаточно было представить желанный предмет, и окружавшая тебя материя перестраивалась в нужном сочетании, претворяя твою фантазию. Те существа под конец своей эпохи творили, лечили, изобретали и путешествовали благодаря силе мысли. Махалинг Бато даже изменял память и внушал чувства, ведь и они – лишь верное сочетание мельчайших частиц материи.

– Истукан выглядел так же?

– Разумные существа собственноручно придавали ему свой вид.

– Он проявлял силу все четыре земные эпохи?

– О, чаще. Гораздо чаще. – Майкл провёл рукой по средоточию рисунков, надо полагать, отображавших внешность истукана в иных мирах. – Его находили представители многих эпох. Даже тех, чей центр располагался на окраине галактики.

– И как проявляется сила истукана в нашем мире? – с сомнением спросил Дима. – Материализовать мысли он уже не способен?

– Способен, но лишь отчасти. Махалинг Бато воплощает самое страстное, самое искреннее желание человека, находящегося поблизости.

– В пределах подвластной ему территории, то есть… – Дима не сразу подобрал удачное слово, – некоего анклава?

– Да. Но у большинства людей нет настолько сильных желаний. Одно дело – попросить богатства, здоровья, знания. Другое дело – захотеть этого нутром, как голодный молит о куске хлеба.

– И как тонущий просит о суше, – прошептала Клэр.

– Ты хочешь сказать, – Дима посмотрел на Майкла и приподнял светильник, чтобы лучше видеть его лицо, – мы оказались на необитаемом острове из-за истукана? Не знаю, как у остальных, у меня подобного желания не возникало.

– Не забывай, твою участь могло предопределить желание другого человека.

Лунатик устал и говорил тише, медленнее.

– Ну хорошо, – Дима торопился сполна воспользоваться вторым откровением. – Если все островитяне разом захотят вернуться домой, Махалинг Бато исполнит их желание?

– Достаточно одного человека. Желание должно быть настоящим, глубинным.

– И если такой человек найдётся, мы тут же увидим спасательный катер и преспокойно вернёмся в Большой мир?

– Никто не знает, к чему это приведёт. В мире Махалинг Бато разумные существа долго учились управляться с ним, сотни поколений. Желание должно быть ясным…

– Главное, выбраться с острова, – заметил Дима. – Неважно, в каком виде это желание воплотится.

Майкл замер неподалёку от места, где летопись обрывалась. Его плечи поникли, голова опустилась. Лунатик покачивался, и Клэр встала поближе к нему на случай, если он, обессилев, упадёт. Дима ужаснулся тому, сколько заготовленных вопросов не озвучил. Растерявшись, не знал, какой из них выбрать.

– В своих снах… Ты видел предыдущие миры?

– Махалинг Бато открывает мне разрозненные образы. Но даже они внушают страх.

– Те миры настолько ужасны?

– Они просто другие.

– Ясно… Почему ты вообще видишь эти сны?

– Таким было моё желание. Единственное, искреннее. Я хотел понять, где мы оказались. И рассказать остальным.

– Зачем?

– Чтобы искупить вину и обрести покой.

– Ты понимаешь, что безумен?

– Дима! – возмутилась Клэр.

– Прости…

Майкл едва стоял на ногах, опирался на плечо француженки.

– Постой! – Дима в нетерпении дёрнул себя за кудри. – Ты сказал, что реликты спрятаны в каждой эпохе. Значит, они есть и в нашем мире? Не бугорки и отголоски старых эпох, а самые настоящие полноценные реликты!

– О… – выдавил Майкл. – У нашей эпохи особенный реликт.

– Только один?

– Исключительный.

Больше Майкл не произнёс ни слова. Клэр помогла ему опуститься на гранитный пол и предупреждающим жестом запретила Диме мучить лунатика расспросами. Второе откровение завершилось.

Втащить Майкла по бамбуковой лестнице Дима с Клэр не смогли, поэтому закутали его в халат на полу первой террасы. Затем проведали Талу. Филиппинка лежала в беспамятстве, однако жар ощутимо спал. Ночью приглядывать за ней поручили Диме, и он нехотя выполнял новую обязанность. Сейчас на выручку пришла Клэр, и особых трудностей уход за Талой не вызвал.

– Как бы ты поступил? – спросила француженка, когда они с Димой легли на циновку в пустовавшей комнате лунатика на второй террасе. – Если бы это было правдой… Всё, что нам рассказал Майкл.

– Я бы отправился искать реликты. И хорошо бы найти реликт сквозного пространства.

– Взглянуть на прежние миры?

– Да. А ты?

– А я бы предпочла забыть услышанное. И поверь, моё желание было бы настолько сильным, что милый истукан покорно исполнил бы его. Если всё это правда, я не хочу её знать.

– Истинное дитя Наиукулуса! – рассмеялся Дима.

– Мне хватит путешествий по нашей планете.

– Да и я бы не стал уходить далеко. Важнее узнать, какие встречаются реликты у нас, понять, как они влияют на современный мир.

– Зачем?

– Мне нравится наша эпоха! Хорошо бы отсрочить её гибель. Не дать Наиукулусу проснуться. Значит, нужно узнать о нём как можно больше.

– Ты говорил, до его пробуждения пройдут сотни и тысячи поколений.

– А вдруг он уже ворочается? Вдруг кто-то мешает ему нормально спать? Если рядом спрятана бомба, лучше заранее разобраться, как и почему она детонирует. Хорошо бы заморозить её или… в общем, сделать так, чтобы Наиукулус не просыпался никогда.

– Никогда?

– Он не почувствует разницы. А человечество… Мы будем развиваться, и наши тысячу раз праправнуки найдут лекарство от его одиночества, сумеют усмирить первичную пустоту или что там тревожит Наиукулуса.

– Ох, Дима… Сложно это. О двадцати семи реликтах думать проще.

– С них и начнём.

Дима наскоро законспектировал второе откровение Майкла, затем отложил блокнот и пустился в пространные рассуждения, убаюкивавшие Клэр.

– Помнишь, Самоедов говорил нам про земледелие? Ну, что оно зародилось, когда люди закопали плоды вместе с телами умерших? Михаил Аркадьевич ещё говорил, что изначально древние люди не разделяли жизнь и смерть. Не понимали, как отличить одну от другой. И сейчас-то сколько случаев, когда живого человека отправляют в морг, а тогда, в дикости, и пульс не умели проверять. В общем, мертвецов на всякий случай держали в пещерах или временных гробах. Обхаживали, кормили их, пока те не начнут разлагаться. Вдруг оживёт? А теперь представь, что в одной из предыдущих эпох мёртвые действительно оживали.

– Как эхо? – сонно спросила Клэр.

– Нет, буквально вставали из могил. Как зомби. И нападали на людей, ну или кто там жил. В нашем мире такое невозможно, но воспоминания о тех реальных «зомби» просочились в наш мир через бреши Наиукулуса. По меньшей мере, в Перу местное племя верило, что достаточно находиться неподалёку от сердца мглы, чтобы впитать обрывки спрятанных в нём знаний. Так вот, кто-то из диких нашёл одну из четырёх брешей. И проведал, что раньше злобные мертвецы выскакивали из могил. Перепугался и начал заваливать могилы камнями, чтобы покойники уж точно не поднялись. Появился страх перед умершими, а следом начался их культ и прозвучали предположения о загробном мире. Камни со временем превратились в могильные плиты, надгробия. Значение защитных, наваленных в кучу камней забылось, но идея эволюционировала сама по себе. Появились священные могильные камни и камни, олицетворявшие великих царей. Потом развилось искусство скульптуры. Целая культурная цепочка, началом которой стало смутное воспоминание о чуждом нам мире. Как тебе такой вариант?

– Угу, – вздохнула Клэр.

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю.

– Хорошо. Ведь тут… А вдруг был мир, где люди умели каменеть? Помнишь историю Майкла про анабиоз? Может, те разумные существа не засыпали, а буква́льно каменели? И опять же к нам просочились воспоминания об их анабиозе, и это повлияло на нашу культуру. Взять хоть Ниобу или жену Лота, превратившуюся в соляной столп, или миф о том, что люди вышли из камней, брошенных сыном Прометея! Что, если за ворохом нелепых сказок, вроде историй о великанах, привидениях, оборотнях и прочей нечисти, стоят смутные отголоски прежних миров? Если верить Майклу, к концу Современной эры они проявляются особенно ярко.

Клэр не отвечала. Она спала. И Дима пугал себя нелепыми теориями в одиночестве, пока сам не уснул. На рассвете их разбудил стук рубила – Майкл взялся за продолжение настенной летописи. Клэр, как и обещала, отвела Диму в лагерь и попросила Самоедова заменить его другим привратником. Следующие дни прошли спокойно, и только Дима донимал француженку, фантазируя о влиянии древних реликтов на современный мир.

Тала, ко всеобщему удивлению, полностью выздоровела на десятый день в обители, что, разумеется, укрепило славу истукана.

– После не значит вследствие, – заметил Дима.

– Не всё ли равно? – Клэр пожала плечами. – Главное, что Тала жива.

Ликование барангайцев и праздник, устроенный в честь исцеления филиппинки, волновали француженку меньше всего. Возвратившись из очередной вылазки в бухту Спасения, она заявила Диме и Лорану, что присмотрела укромное место для строительства лодки и подобрала подходящее дерево, из ствола которого выйдет судно нужных размеров.

– И у нас появился неожиданный союзник, – добавила Клэр. – Рита.

– Дочь Самоедова? – поморщился Лоран. – Она не проболтается? И какой от неё, собственно, толк? Будет тесать корпус? Или строгать мачту?

– Нет, умник, – Клэр не сдержала улыбку. – Рита сошьёт нам парус. Из рыбьей кожи.

– Что?!

– Рита ездила в этнолагерь на Амуре и там научилась работать с рыбьей кожей. Она говорит, местные народы часто ходили под такими парусами. К тому же я видела заготовки для одежд, которые Рите заказал Самоедов. Они лёгкие и прочные. Очень прочные! Уж поверь. И это лучший вариант. С баннером я рисковать не буду. К тому же он в Призрачной долине. Тёрнер с ним не расстанется. И ещё. Рита знает, где Мануэль.

Дима растерянно посмотрел на Клэр. Не ожидал, что она поможет ему в безумной затее отыскать беглого филиппинца.

– Он прячется в Гиблой долине. Сама Рита туда не пойдёт, но нарисует карту, где примерно искать его укрытие. Мануэль, кстати, продолжает следить за обоими лагерями.

– Чего он добивается? – поинтересовался Дима.

– Рита не знает. Мануэль её мало интересует, но она сообщит, если он объявится поблизости. Вы понимаете, что это значит? – Клэр положила руки на плечи Лорана и Димы.

– Что?

– Нас ждёт много работы! Не знаю, сколько мы провозимся с лодкой, но мы её построим. И выберемся отсюда.

Папа иногда спрашивал барангайцев, чего им не хватает из прежней жизни. С каждым разом ответы становились менее уверенными. Даже Маурисио и Кэй, вспоминая двух дочек, выглядели растерянными, будто сомневались, что у них вообще были дети. О радостях и тревогах островной жизни говорить было проще. Лишь страх не позволял барангайцам полностью отречься от Большого мира, но Рита чувствовала: пройдёт несколько сезонов, и они усомнятся в его существовании.

Лязг трамваев в тупике за «Байкал-Ареной». Суета между тесными рядами Центрального рынка и запах китайской резины в ещё более тесных проходах рынка Чекотова. Свадебные гуляния под памятником Похабову и невеста с женихом, цепляющие очередной замочек к дешёвенькой изгороди Нижней набережной. Запах гриля и попкорна на третьем этаже «Комсомолла» и холодные вечера после позднего сеанса на пустынной Верхней набережной. Пешеходы, торопящиеся перейти улицу Ленина по зебре у фонтана… Разве всё это стоило того, чтобы отречься от обретённого покоя на острове? Рита не знала, к чему возвращаться. Порой вспоминала упущенные курсы при университете. Из дымки забвения выплывали средние проходные баллы, список вступительных испытаний и заманчивые дисциплины обещанного образования, вроде «этнологии» или «основ туризма», – на них держалась Ритина жизнь, теперь же они казались обманкой, ловким трюком, уводившим взгляд от чего-то действительно важного. Или не обманка, а единственное доступное прикрытие внутренней пустоты?

Поначалу Рите не удавалось сосредоточиться на прошлой жизни, а теперь от неё ускользали и события настоящего. Даже переполох последних дней её почти не затронул. Барангайцы шумели, торопились выполнить поручения папы, а Рита наблюдала за ними будто издалека. Разделявшее их пространство становилось бездонным. Сказались погружения в глубь островного мира. Стоило посмотреть на пальму, и она уменьшалась: сокращала кольца могучего ствола, ужимала гирлянды соцветий и огрубевшие листовые влагалища, втягивала тонкие корни, рассыпанные возле основания копной ломких волос. Опахала листьев теряли размах, плоды рассасывались. Пальма молодела, становилась совсем юной, пока не превращалась в проросший кокосовый орех. Он лежал на месте, где только что стояла взрослая пальма, отчасти присыпанный песком и белеющий, как кость или окатанная морем деревяшка. Из ореха выглядывала завязь гофрированных листочков, тянущихся к солнцу и чуть покачивающихся на ветру. Рита склонялась над ними. Касалась их и удивлялась тому, что нежные с виду листья на ощупь оказывались плотными и грубыми – готовыми бороться за жизнь. Рита выкапывала орех, переносила его в сторону. Садилась рядом и позволяла ему ускорить рост. Проходили краткие мгновения, и пальма вытягивалась до прежней высоты, накрывала Риту полосами теней, – вырастала на десяток шагов в стороне от прежнего места.

Рита переставляла деревья и кусты без видимого для них урона. Иногда перестраивала подводный лабиринт Тихой бухты, в прошлом забрасывая камни и глядя, как они в будущем обрастают раковинами и полипами, а иные камни откатывала в сторону, расчищая песчаную отмель на месте бывшего рифа. Рита забавлялась, удивляя старика Баньягу неожиданными переменами на гряде Йонаса, однако не позволяла себе усердствовать, не хотела никого пугать. И только доплыв до ближайшего из Барьерных островов, куда барангайцы почти не выбирались, давала волю фантазии – меняла облик островка: выращивала на нём пальмовые рощи, пробивала в его скалах расселины, заостряла прибрежные глыбы. Рита задумывалась о пределах своих возможностей и продолжала экспериментировать. Неудивительно, что недавние события и ежедневные обращения папы на вечернем собрании звучали для неё едва различимыми отголосками малоинтересной жизни. Между тем в Барангае действительно творилось неладное.

Маурисио отыскал тайный проход в Призрачную долину. Воодушевлённый успехом, филиппинец пренебрёг папиным запретом приближаться к становищу Тёрнера, захотел получше разглядеть быт отступников. В Барангай он вернулся с тревожными новостями. Обустройство каменного грота, сигнальная мачта с баннером, множество сигнальных костровищ, взаимные пререкания отступников и собранная ими громадина многослойного плота, который не удалось бы спустить на воду и двум десяткам мужчин, – всё это показалось малоинтересным в сравнении с главным открытием Маурисио: люди Тёрнера вооружены ножами-боло! Пользовались ими так же охотно, как барангайцы, и так же успешно скрывали их наличие от вражеского лагеря.

Папа, Габриэль и остальные пришли в ужас. Не понимали, где американец раздобыл мачете, а затем отправили Багвиса проведать тайник на южном склоне Малого плато. Багвис нашёл тайник разорённым. Должно быть, отступники проследили за барангайцами, когда те гурьбой заявились рассматривать содержимое деревянного ящика.

– Тёрнер нас ограбил! – заявил папа.

Барангайцы общим гулом потребовали восстановить справедливость, но вскоре признали, что сделать это трудно. Папа ввёл военное положение. Побоялся, что американец совершит набег на Барангай, и разрешил своим людям носить мачете за пределами лагеря, затем усилил ночной караул на тропе, ведшей с Обзорного плато в долину Святого Томаса. Следующим шагом стало прекращение меновой торговли с отступниками и отказ от утомительных вахт на Ветреном мысе.

– Мы на острове девять месяцев, не меньше! – с гневом сказал папа. – За это время не видели ни одного судна. Ни одного! Альварес может сколько угодно трепаться про «оживлённую судоходную магистраль». Мы здесь одни! На обочине цивилизованного мира. Но мы живы. И будем сражаться!

– А если нас предали? – неожиданно спросила Кэй. – Если кто-то разболтал отступникам о нашем тайнике?

Барангайцы испуганно переглянулись. Папа поторопился их успокоить.

– Исключено. Я доверяю каждому из вас. Все, кто мог предать, давно предали и сейчас прячутся в Призрачной долине.

С того дня барангайцы каждый вечер, разбившись на группки в своих хижинах, шептались о необходимости защищать друг друга, о желании отвоевать наивно доверенные Тёрнеру участки острова, ведь отказ от торговли обещал слишком уж значительные ограничения в поставках провизии. На обоих Домашних отрогах барангайцы возвели сигнальные мачты, подобные той, что сконструировал Тёрнер, однако призванные не обращаться к пустыне синеющего моря, а созывать людей в случае тревоги. Мачта представляла собой неподвижное основание из скрещённых бамбуковых столбов и закреплённого между ними подвижного бамбукового рычага с охапкой хвороста на одном конце и каменным противовесом на другом. Заметив приближение отступников, караульные должны были поджечь хворост и сорвать ротанговый ремень – рычаг под тяжестью противовеса устремится вверх, и мачта превратится в горящий факел. Барангайцы увидят его даже от южных отрогов Креветочного хребта и вернутся в лагерь обходными тропами, проторить которые папа догадался задолго до того, как в них появилась необходимость.

Лагерь кипел. Удары боло, скрежет камней не прекращались. Костры строителей не угасали. Крики рыбаков, перебиравших сети и вытряхивавших улов за надёжные стенки садка, разговоры на кухне, где повара торопились сделать запасы на случай, если придётся пережидать осаду, не стихали. Даже юная Малайя бегала по склонам, подыскивая укромное местечко для музея, – опасалась, что отступники опустошат его, не дай бог прорвавшись в лагерь.

Переполох в Барангае не занимал Риту. Её больше интересовала Священная роща, где на днях зацвела палаванская вишня.

Рита навещала заброшенное кладбище памяти и любовалась россыпью розовых, жёлтых и красных бутонов. Как пёстрые бабочки, прильнувшие к нектару, они тесно сидели на тонких ветвях, однако, легковесные, не заставляли их клониться, и деревья стояли приосанившись. Крохотные листочки палаванской вишни зеленели и на просвет оказывались почти прозрачными, покрывали землю ажурным переплетением нежной тени. В кронах мелькали непоседливые серые веерохвостки с белой грудкой и будто взъерошенной макушкой. Они задорно вертелись, выставляя солнцу то любопытную головку, то веер распушённого хвоста, и тоненько чирикали – как воробьи, но звонче. Суетливо чистили перья, перескакивали на соседнюю ветку и, прижав крылья, вытягивали шею, затем вновь принимались чирикать. Рита слушала их ясные голоса и неторопливо шла по аллеям Священной рощи, наблюдала, как тени струятся по её рукам, забавляла себя тем, что пускала время вспять для одного дерева, для отдельной купы, для всей рощи целиком. Видела, как окружающая растительность пульсирует в непрекращающемся ритме увядания и расцветания, и впервые различала диковинную, не похожую ни на одну другую мелодию этой пульсации. Приноравливаясь, Рита замедляла и ускоряла течение времени, пока не выбрала темп, в котором мелодия проявилась наиболее выразительно, а составлявшие её звуки не сложились в отчётливый напев: «Наиукулус».

– Наи-уку-лус-с, – протянула Рита, окончив напев протяжной «с», подобной шуму затерявшегося в скалах ветра.

Рита продолжала гулять по Священной роще даже в сновидениях. Бутоны распускались и усыхали, ветви напитывались древесным соком и грубели, зелёные листья сменялись жёлтыми и опадали. Рита чувствовала, что способна разглядеть за этой очерёдностью нечто важное, некий знак, объясняющий появление людей на острове. Упускала его и бросалась искать вновь, в бесчисленный раз проматывая перед собой последовательность жизни и смерти, причинноследственные цепочки развития и упадка живой материи.

Как бы долго Рита ни ходила по аллеям палаванских вишен, ограда темнеющих фикусов оставалась для неё суровой преградой. Приближаться к Вратам и видеть Махалинг Бато она не хотела. Между тем барангайцы, словно сговорившись, затягивали Риту в суету своих неурядиц. Мама поначалу хвалилась обретённой стройностью, а теперь сетовала на её непропорциональность. Переживала, что при худых плечах и подтянутом животе у неё остаётся полноватой внутренняя сторона бёдер, а под животом образовались неприятные пустые складочки. Она пробовала натирать кожу кокосовыми сливками и сетовала, что не может попросить о помощи массажистку Аналин, ушедшую с отступниками.

– Хорошо хоть запоры прекратились! А то ведь полгода мучилась…

Мама жаловалась на мелкие шрамы, ставшие заметными на загоревших ногах. С тоской поглядывала на разгорячённый песок и неуверенно шептала, что скучает по иркутской зиме. Вспоминала молочное январское небо, прыгающих по веткам снегирей и пушистый снег, неторопливо покрывавший дачное крыльцо.

– Как хорошо… Встаёшь рано, идёшь по заснеженной опушке, и все следы – твои. И тропка одна – та, что ты оставляешь. И никого вокруг. А когда выглядывает солнце, от домов и заборов поднимается пар. Я возвращаюсь с прогулки. На кухне Миша топит печку. Ты возишься с посудой. Мы готовимся пить чай с зефиром из прошлогодней антоновки и болтаем о всякой ерунде. Накануне было тепло, а ночью прихватил мороз, и деревья покрыты ожеледью. Задувает ветер, по лесу тут и там слышится ледяная осыпь, и в окно видно, как вдруг выпрямляется молоденькая ёлочка, сбросившая тяжесть ледяного нароста…

Рита слушала маму, а сама наблюдала, как за её спиной ветвится и простирается вширь ажурная вязь лианоподобных зарослей гого.

Кэй приходила обсудить поляну дикоросов, спрятанную среди базальтовых валунов Висельного гребня и потому труднодоступную. Барангайцы часто советовались с Ритой, выискивая возможность срезать путь или найти безопасный обход. Малайя просила помочь ей в поиске новых экспонатов, старик Баньяга интересовался Барьерными островами, Маурисио спрашивал о гнёздах стрижейсаланганов на Чаячьем моле, Клариса волновалась за почтовую птицу, после недавней размолвки с отступниками надолго осевшую в их становище. Рита часто не могла подобрать слов в ответ и лишь блаженно улыбалась.

На днях к ней обратился Дима, прежде считавший её слишком юной для серьёзных разговоров, хотя и был старше на жалкие четыре года – сомнительная разница для Большого мира и ничтожное отличие здесь, на острове. Дима рассказал Рите о ночном ходоке. Укрытый мраком, кто-то из барангайцев тишком выбирался из лагеря и крался в сторону Обзорного плато. Папа запретил покидать Барангай после заката, не отпускал даже тех, кто рвался в обитель Махалинг Бато. Ночного ходока запрет не останавливал. Дима пробовал идти за ним, но быстро терял след.

– Думаешь, это о́н указал Тёрнеру на папин тайник? – спросила Рита.

– Сложно сказать. Я замечал его трижды. И каждый раз у него в руках что-то было. Свёрток или… не знаю.

– Подношения истукану?

– Может быть, – согласился Дима. – Но хочется знать наверняка.

Рита пообещала Диме при случае сыграть роль сыщика и выяснить, где втайне от других гуляет его ночной ходок, но понимала, что едва ли выполнит обещание. Ночью Рита и сама сбегала из лагеря: бродила по Домашним отрогам, спала в глубине расселин и в кронах деревьев, позволяла раннему приливу ласкать её тело и открывалась безмолвной заре. На рассвете падала в мирные воды Тихой бухты и могла подолгу лежать на спине с закрытыми глазами. Мысленно опускалась на дно и там следила за скользящим между водорослями кольчатым плоскохвостом. Красивая змейка высматривала добычу, красуясь красными, синими и жёлтыми полосками худенького тельца. Цвета казались смазанными, будто узор на выцветшей полосатой водолазке. Отпустив плоскохвоста, Рита замирала над миниатюрным лесом из подвижных щупалец актинии. В лесу, похожем на скопление гибких неоновых трубочек, непременно жила семья крохотных рыбок-Немо; они деловито выглядывали наружу и провожали взглядом проплывающих поблизости чужаков. Рита лежала далеко отсюда, на поверхности моря, но знала: стоит ей протянуть руку, и на ощупь щупальца актинии окажутся до смешного неприятными, цеплючими и плотными, как резиновые жгуты. Поёжившись от предугаданного чувства, она устремлялась дальше, терялась в многообразии подводной жизни. Плыла вслед за изящной рыбой-бабочкой, останавливалась полюбоваться насупившейся камень-рыбой. Смеясь, бросалась за тяжёлыми рыбами с рыхловатым пузом, за плоскими и раздутыми рыбами, за пышными, как праздничная эгретка, и тонкими, как хворостинка, с приделанными по бокам крылышками-плавниками.

Папа волновался, если дочь подолгу пропадала вдали от лагеря, ведь рыбаки рассказывали ему, что Рита полюбила дремать на волнах. Однако ночью помешать ей никто не мог, и она смело выбиралась из хижины Самоедовых – одной из шести жилых хижин Барангая. Папа её исчезновений не замечал, потому что допоздна задерживался в обеденной хижине, где они с Габриэлем и Багвисом обсуждали грядущие перемены в лагере. Мама единственная спала без тревог и пробуждений. Хотя её покой едва ли оправдывал привычку вечером выпивать скорлупку перебродившего кокосового сока. Долгое пребывание на острове погубит маму. Какой бы крепкой и деятельной она ни представлялась барангайцам, Рита знала, что ей тяжело. И надежда спасти родителей заставила Риту поддаться уговорам Клэр – взяться за самодельный парус.

Папа давно просил её заготовить побольше отрезов рыбьей кожи или хотя бы обучить Мэри Джой непривычному для филиппинцев ремеслу. Рита выполняла его просьбу нехотя, откладывала начатые заготовки, за лунный цикл не сшила ни одной накидки, а сейчас вернулась к ним и обнаружила, что кропотливая работа помогает сосредоточиться, ненадолго вынырнуть из песен оживавшего под её взглядом острова. В этнолагере от Хабаровского краевого музея шить паруса Рите не довелось, всё ограничилось мелкими сувенирами, вроде брелка или чехла для смартфона, но выпускным заданием стал фартук из рыбьей кожи, и Рита не сомневалась, что справится и с настоящим полотнищем. Главное, в точности следовать заученным правилам, заодно возвращая контроль над обыденной последовательностью событий.

Деревянным ножом, выструганным из куска палаванской древесины, Рита среза́ла с рыбьей кожи филе, соскабливала остатки жира. Орудовать папиным ножом было бы проще, но сталь могла повредить кожу, а деревянное лезвие не оставляло даже крошечных порезов. Папин нож шёл в дело, когда Рите требовалось снять чешуйки – каждую в отдельности, следя за сохранностью лунок и не забывая, как наставляли в этнолагере, с боков выдёргивать чешуйки по диагонали, от брюшка к спине. Очистив кожу, Рита растягивала её на ротанговой рамке и вывешивала в мамином хладнике сушиться.

Через несколько дней Рита снимала с рамок загрубевшие шкурки и, придавив камнями, выкладывала их на просушку под солнцем и ветром. Затем удаляла спинные плавники и, позвав на помощь Диму или Лорана, приступала к наиболее утомительной части работы. Вместе они мяли жёсткие шуршащие заготовки на деревянных мялках, собранных Эрнесто-младшим. Мялка представляла собой узкое корытце – в нём скрученные шкурки придавливались зазубренным рычагом. Рычаг крепился на конце корытца деревянными шарнирами и свободно входил в его полость. Мять заготовки приходилось долго, периодически меняя их скрутку, иногда подсыпая в них мелкие гнилушки и промывая зольной водой, чтобы извести остатки жира. Постепенно рыбьи шкурки, после первой сушки напоминавшие плотный картон, становились мягкими, податливыми, превращались в подобие тонкой замши, но в то же время делались прочными: если сшить из них сумку, она выдержит немалый вес, а если сшить парус, он не порвётся даже под порывами штормового ветра.

Рите требовалось подготовить не меньше ста шкурок, прежде чем взяться за их кройку, сварить дюжину брусков рыбьего клея и нарезать десятки метров нитей. Каждая нить изготавливалась из обработанных шкурок, предварительно замоченных в рыбном бульоне и порезанных на лапшу. Лапшу следовало растянуть, после чего хорошенько просушить – получались тонкие округлые волокна, которыми Рита собиралась сшить разрозненные лоскуты рыбьей кожи в единое полотно.

Работы было предостаточно. Барангайцы помогали Рите, радуясь, что она обрела покой в ремесленном занятии, и количество заготовок увеличивалось. Клэр запретила говорить кому-либо о задуманном побеге. Рита предупредила, что не станет обманывать родителей, однако они не тревожили её расспросами. Мама только успевала подзывать дочь, выдавая ей очередную порцию пойманных рыбин и поджидая, когда сможет заняться высвобожденным от шкурок филе.

Рите нравилось подолгу сидеть с Димой и Лораном, слушать их весёлую болтовню; прежде они редко общались вдвоём, ждали посредничества Клэр, но сейчас по-своему сдружились. Иногда к ним присоединялись Маюми и Мэри Джой, быстро освоившие выделку рыбьей кожи. Француз ластился к Маюми, и Рита с улыбкой наблюдала за их взаимной нежностью. Слушала, как Дима рассуждает о противостоянии двух лагерей, как сетует на его будничность и обещает в своей книге добавить кровавые стычки, а под конец устроить полномасштабную баталию, вроде той, что в «Сыне племени навахов» описал Шульц. Выяснив, что Шульца никто не читал, Дима с задором пересказывал сюжеты его книг. Рита слушала, как в ответ шутит Лоран, отвечала на вопросы Мэри Джой и улыбалась довольной Маюми, но сама ускользала от них. Утомительная работа и монотонный стук деревянных мялок не могли спрятать от острова, продолжавшего нашёптывать свою историю. Стоило бросить неосторожный взгляд – и под ним открывалась бездна, мгновенно утягивавшая Риту. Чем дольше было воздержание, тем более глубоким оказывалось новое проникновение. Рита испугалась, что однажды заплутает в видениях и не отыщет дороги назад, к лагерю, к родителям. Она ныряла на тысячи, десятки тысяч лет назад. Просматривала зарождение и развитие острова мгновенными скачками, в быстрой перемотке, в обратной перемотке – в любой последовательности. Настойчиво искала что-то в наслаивавшихся одна на другую картинках и не понимала, что именно притягивает её внимание.

Рита оказывалась на морском дне и видела сумрачную громадину безымянного хребта. Его сотрясали землетрясения. Из разломов вырывались потоки лавы, обращавшие воду в мутную взвесь и воздвигавшие новорождённые глыбы будущего острова. Глыбы сокрушались и вновь увеличивались, обрастали изменчивыми отрогами, каждому из которых предстояло закрепиться могучим контрфорсом. Вулканическая вершина дышала, на вдохе затягивая тонны солёной воды, а на выдохе выбрасывая лаву и поднимаясь всё ближе к морской поверхности. Недра стонали в зиждительных потугах, вздымали подводные тучи шарового шлака. Хребет освещался муаровыми вспышками, неистово рокотал и наконец выпростался наружу обгоревшим уродцем – взметнул к небу первые пики дымящихся скал. Их вулканические склоны торжественно накрыла светозарная россыпь морских брызг, и землетрясения прекратились.

Рита увидела долгие столетия тишины на острове, остывавшем от агонии собственного рождения. Увидела, как пассаты и ливни разгоняют клубы ядовитых испарений, а следом заметила случайного странника – молодую птицу, потерявшую направление в изменчивых ветрах. Отчаявшись, она клекотала в небе, пока не подметила прежде никому не известный клочок суши и не опустилась на гребень пустынного хребта. За первым странником появились другие. Они приучились строить на острове сезонные колонии; охотились в море, кормили крикливых птенцов, а в благодарность за приют удобряли камни свежим гуано и своими трупиками. С помётом на остров угодили крупные семена, размягчённые в желудке и готовые к немедленному пробуждению. Более лёгкие семена принесло муссонами. Рита наблюдала, как они прорастают и гибнут, как им на смену прилетают новые. Наблюдала, как растения белыми ниточками корней цепляются за выщерблины в базальте, умудряясь присосаться к тончайшей прослойке питательной смеси, как их безжалостно срывает ветром, подмывает дождями. Прошли века, прежде чем самая стойкая из трав прижилась на острове и покрыла его разрозненными лужайками. Миновали тысячелетия, и растительности стало больше.

Прибой подтачивал береговые кручи. Расступившись, они открывали безмятежные бухты, а перетёртые камни и коралловые обломки покрывали их кромку светлым песком. Рита с улыбкой следила, как к острову прибивает кокосовые орехи, упавшие в море за сотни миль отсюда и не меньше двух месяцев кочевавшие по волнам. Из них проклёвывались знакомые ростки нежных с виду и плотных на ощупь гофрированных листьев. В ловушку юных бухт затягивало плавучие мирки из ветвистых выворотней, перевязанных лианами и другими вьющимися растениями. Корни погибших деревьев приносили дёрн и спрятавшихся в нём жуков, мышей-полёвок. Они перебирались на сушу и радовались, не встретив соперников или кустов, обученных защищать свои ветви ядом, однако, как правило, погибали, не находя также и привычной пищи.

Разнотравные луга расцветали, а скудные урочища наполнялись зарослями топких малярийных лесов. На остров, занесённые непогодой, высаживались крупные хищники. Они пробавлялись мышами, успевали принести слабое потомство, но исчезали, так и не справившись с чуждым для них окружением. По хребту, отдалённо напоминавшему современный Креветочный хребет, и его отрогам, ещё меньше похожим на современные, разбредались оседлые птицы. Они меняли окрас, размеры, а потом вымирали в годы наиболее суровых тайфунов. Коловращение жизни не прекращалось. Появление выживших пассажиров «Амок Лайта» стало очередным этапом в судьбе острова. Они нашли приют на его берегах, занесли сюда семена своих культур, верований и тревог.

Рита заглядывала в глубь веков и возвращалась в реальность, пока не уловила главное – то, что прежде ускользало от её внимания. Истукан. Махалинг Бато. Реликт древней эпохи. Он всегда был рядом. Непоколебимый и неизменный. Испугавшись его постоянства, Рита нырнула глубже обычного. Остров исчез. Исполинский изгиб морского хребта изменился, а образовавший его разлом циклопических плит схлопнулся. Плиты вознеслись к небу необозримыми просторами суши, по ним прошла зыбь рубленых гор, рассыпались ледовые обвалы, прогремели гло́тки гигантских шерстистых и пластинчатых животных. Сотрясаемые, плиты вновь ушли на дно, не морское – океаническое. Рита летела сквозь время. Изредка замирала, чтобы оглянуться, и всякий раз видела подле себя Махалинг Бато, чьё происхождение уводило в необозримую бездну. Рита больше не погружалась, не парила. Она падала, и ничто не могло прервать её падения.

Рита угодила в западню. Как глупый кролик, ринулась в силки, почуяв сладкую приваду, а теперь без толку кричала, плакала. Рвалась из себя, будто могла отбросить тело и уцелеть хотя бы слабым отголоском своего сознания, жалким эхом. Картины пролетавшего мира смешались в единый радужный поток. Не было ни скал, ни моря, ни солнца. Но истукан оставался различимым. Он принадлежал настолько неисчерпаемой древности, что его не тревожило даже мельтешение тысячи веков. И чем дольше Рита всматривалась в его слепые глаза, тем более отчётливо слышала напев, исходивший из его громадного рта.

– Наи-уку-лус-с. Наи-уку-лус-с. Наи-уку-лус-с.

Истукан приближался. Нависал над Ритой, заслоняя прочий мир и готовясь её пожрать. Рита пробовала ускользнуть от Махалинг Бато, а потом правую руку обожгло огнём. Жар скользнул по телу, отдавшись острой болью в затылке. Рита очнулась. Увидела, что стоит среди цветущих вишен Палаванской рощи. За руку её держал Адриан – отступник Тёрнера, второй механик с парома, прежде задорный и улыбчивый, а теперь одичавший и обозлившийся. Голова кружилась. Мир вокруг успокоился, застыл, но перед глазами продолжали нестись отблески недавних видений. Рита пошатнулась. Подалась вперёд, чувствуя, как рот заполнился липкой слюной. Её вырвало.

Рита была уверена, что перед погружением в историю острова сидела на лужайке долины Святого Томаса, мяла рыбью кожу и слушала задорные голоса Димы и Лорана. Как и когда она добралась до Обзорного плато? Прошёл час, или целые сутки, или несколько лун? Быть может, не прошло и минуты? Дима и Лоран ненадолго отвлеклись, а когда подняли глаза, Риты рядом не оказалось. Едва ли они удивились. Рита умела ускользать бесшумно.

– Чудачка, – наверное, сказал Дима.

– Но хорошенькая, – просто обязан был ответить Лоран.

Рита почувствовала боль в руке, за которую её держал Адриан.

– Пусти.

Филиппинец не послушался.

Он изменился. Запустил себя. Барангайцы брились заточенными лезвиями мачете, мылись в банной хижине, стирали носильную одежду, не позволяя той пропахнуть потом, рыбой или кухонными ароматами. Папа строго следил за гигиеной в Барангае. Тёрнер, кажется, не уделял ей внимания. По крайней мере, Адриан выглядел ужасно. В рваном комбинезоне, с всклокоченными волосами. И под грязью на его лице угадывались синяки. Филиппинца били. И били жестоко.

– Пусти! – твёрже сказала Рита.

– Бойся своего отца, – невпопад ответил Адриан. В его голосе прозвучало отвращение. – Это он убил пса. Он! И заставил меня взять вину на себя.

Рита растерялась. Ей стало жалко Адриана. Измученного и больного. Возможно, его подослал Тёрнер. Или же филиппинец сам захотел выслужиться перед своим вождём-дато и отправился на поиски одиноких барангайцев, чтобы нашёптывать им нелепые обвинения.

– Он убил Стинки! Он!

– Неправда, – спокойно ответила Рита.

– Может, и неправда… – Адриан неожиданно поник.

Его хватка ослабла, но Рита не торопилась отдёргивать руку.

– Я ведь и Тёрнеру сказал про аскала. В тот же день, когда мы ушли. Он не удивился. Наверное, тоже не поверил. И приказал мне молчать. И я молчал. А когда увидел тебя, понял, что должен… Просто знай. Твой отец страшный человек. А Тёрнер… почему не воспользовался моим признанием?! Тут и верить не надо. Почему он этого не сделал?

– Не знаю, – вздохнула Рита. – Но тебе лучше здесь не появляться.

– Я… увидел, как ты стоишь под деревом.

– Давно я тут? – поинтересовалась Рита.

– Что? Не знаю. Но ты будто заснула стоя. Прости, что я так…

Адриан отпустил Риту. Словно увидев себя со стороны и устыдившись собственной неопрятности, спрятал руки за спину. Рита бережно провела ладонью по его заросшей щеке. Папа не мешал отступникам приходить в обитель Махалинг Бато, но ограничил их посещения двумя днями: новолунием и старой луной. Разрешил людям Тёрнера пользоваться удобствами оборудованного святилища, изучать символы летописной стены и ночевать под защитой истукана. Однако, обнаружив отступника на Обзорном плато в неурочный час, барангайцы могли не сдержаться, и Рита переживала за Адриана.

– Уходи, – прошептала она. – Или… следуй за мной. В долину Святого Томаса. Ты же помнишь, папа всегда защищал тебя. Даже в тот день, когда…

– Нет! – Адриан отстранился и повысил голос. – Ты что, не поняла?! Твой отец страшный человек! Не верь тому, что он говорит…

Когда филиппинец ушёл, Рита села под палаванскую вишню, укрылась под пологом её ветвей. Устав от гнёта мыслей, прогнала их и доверилась тишине. Смотрела на розовые бутоны, прислушивалась к ветру, шумевшему в кронах, и наслаждалась постоянством окружающего мира. Обещала себе не совершать столь затяжных прыжков в историю острова. Однажды некому будет выдернуть её из бесконечного падения в бездну.

Барангайцы разбрелись по хижинам, но Дима не доверял тишине. Не хотел наткнуться на припозднившегося строителя или рыбака, задумавшего перед сном втайне сбегать на кухню. К тому же Габриэль иногда по вечерам осматривал лагерь, уделяя особое внимание парадной тропе, ведущей на Обзорное плато, и скрытой тропке, выводящей из долины Святого Томаса на базальтовые валуны Висельного гребня.

– Пора? – зевая, спросил Лоран.

– Рано, – одновременно ответили Дима и Клэр.

Вылазки в бухту Спасения становились опасными. Работа над лодкой продвигалась, но отнимала много сил. Дима и французы искали любую возможность выбраться из лагеря: выступали исследователями, собирателями, кем угодно, даже соглашались следить за Призрачной долиной – и действительно выполняли поручения Самоедова, но делали это впопыхах, торопясь выкроить время для будущего «Второго Спасителя», в итоге возвращались вдвойне уставшими.

Французы по очереди брались за ночной караул на сторожевой вышке. Когда дежурил Лоран, он пропускал Клэр с Димой, и они шли по торному пути через Малое плато и проводили в бухте Спасения по пять-шесть часов. Когда дежурила Клэр, с Димой к лодке отправлялся Лоран. Сам Дима дежурить не просился, Самоедов всё равно не допустил бы его, хромого, стеречь покой Барангая.

Караульному надлежало карабкаться по верёвочной лестнице на мостки, закреплённые в кроне пандануса, и оттуда следить за подступами к долине Святого Томаса. Барангайцы расчистили от зарослей верховье тропы на участке, где скальные завалы мешали путнику идти в обход, – он просматривался на всю ширину, и укрыться на нём было негде. К тому же расставили «звуковые ловушки» – угодив в них, чужак непременно выдаст себя. Караульному, увидевшему или услышавшему людей Тёрнера, поручалось немедленно зажечь закреплённую на мостках сигнальную мачту и трижды просвистеть в свисток-пряжку, срезанный с туристического рюкзака. Он стал чуть ли не единственным способом подать различимый на расстоянии сигнал – попытки использовать морские раковины или самодельные гудки оказались безуспешными. Не самая трудная задача, с ней бы справился и Дима, однако следом караульному предстояло шустро спуститься на землю и бежать в Барангай. Тут Дима был бессилен.

Среди барангайцев не стихали разговоры о предателе, выдавшем тайник с ножами-боло, и дотошный Габриэль мог в любой момент проверить караульного. Покидать сторожевую вышку ни Клэр, ни Лоран не решались, честно отбывали дежурство, поэтому заниматься лодкой приходилось сменами по два человека. Клэр уговорила друзей совершать и отдельные ночные вылазки в дежурство других барангайцев, пользоваться скрытой тропкой. Путь через Висельный гребень и устье Гиблой реки не охранялся. Считалось, что отступники о нём не знают, да и не рискнут в темноте бродить по прежде ими не изученному месту – тропку проторили после разделения лагерей. Несмотря на расставленные вехи и проложенные бамбуковые мостики, идти по ней даже в дневное время было опасно.

– Уверен, что сегодня не пойдёшь? – спросила Клэр.

– Уверен, – тихо ответил Дима.

Француженке не понравилось его решение, однако соблазн проследить за ночным ходоком был слишком велик. Пока не удалось вычислить хижину, из которой тот появлялся, но Дима допускал, что ходок лишь пользуется шансом побыть наедине с истуканом. Обычный фанатик? Да, как вариант. На прошлой неделе Дима подумывал в открытую окрикнуть бедолагу – хотя бы выяснить его имя и этим удовлетвориться, но теперь всё изменилось. Дима вычислил периодичность в прогулках ночного ходока.

– Как замучает бессонница, так и выходит, – предполагала Клэр. – Просит истукана вернуть ему покой.

– Возможно, – соглашался Дима. – Но почему его не останавливает караульный? Самоедов запретил ночью покидать лагерь.

– Значит, крадётся в обход сторожевой вышки. И хорошо крадётся.

– Возможно…

Перед сном Дима задерживался на пороге хижины, которую делил с французами. Заприметив на окраине лагеря движущийся силуэт, делал соответствующую пометку в блокноте. Наконец увязал появления ходока с дежурствами Багвиса.

– Может, совпадение? – спросил Лоран.

– Едва ли.

Три дня назад Багвис в очередной раз заступил на дежурство. Клэр тогда запланировала ночную вылазку через Висельный гребень, и Дима проводил французов до бухты Спасения, а сам выдвинулся дальше – сделал крюк до Обзорного плато. Затаился на окраине Палаванской рощи, а вскоре увидел знакомую фигуру, поднимавшуюся к долине Святого Томаса. Дима ликовал. По-прежнему не верил в злонамеренность ночного ходока, но радовался собственной сообразительности. Продолжал следить за ним при свете прибывавшей луны, не сомневался, что тот свернёт ко входной штольне, но обнаружил, что ходок идёт напрямик к Палаванской роще, затем обходит её со стороны смотрового гребня. Куда бы он ни направлялся, его целью точно была не обитель Махалинг Бато. Взволнованный, Дима потерял ходока на спуске к Малому плато, а дальше идти побоялся.

Сегодня вновь дежурил Багвис. Дима просил француженку дать ему последний шанс и отложить вылазку в бухту Спасения до следующей ночи, когда на сторожевую вышку взберётся Маурисио, но Клэр отказалась. Сказала, что должна торопиться с постройкой «Второго Спасителя».

Дима решил ждать ходока там, где потерял его в прошлый раз. С Малого плато открывалось две тропы: к Манговому саду и в Призрачную долину. Дима предпочёл бы выяснить, что ходок – обычный обжора, лакомившийся манго сверх нормы и подкупавший сладкими плодами Багвиса. В этом случае Дима оставил бы ходока в покое. Как поступить, если тот направится к становищу отступников, Дима не знал, в чём сейчас и признался Клэр. Француженка в ответ пожала плечами. Её больше беспокоили внеурочные звуки снаружи. Кажется, Габриэль отправился в обход, а значит, вылазка откладывалась по меньшей мере на полчаса.

– Скажешь Самоедову? – спросила Клэр. – Если твой ходок пойдёт к Призрачной долине.

– Нет.

– Потому что ты сторонний наблюдатель?

– Не только, – уклончиво ответил Дима. – Кажется, мы стали забывать, что играем в игру. Барангайцы, отступники… Глупое разделение.

– Но люди в него верят.

– Да! И кто знает, что они сделают с «предателем». Я ведь даже не знаю, чего он добивается и… Не хочу, чтобы из-за меня кого-то поколотили. Или убили.

– Самоедов этого не допустит, – заметила Клэр.

– Всё равно не хочу рисковать.

– И что будешь делать?

– Для начала выясню, куда он ходит. И хорошо бы узнать его имя. Что, если Багвис и Габриэль ходят в Призрачную долину к другим членам экипажа? Ведь там Альварес, Макисиг, Йонас.

– И Адриан.

– Да. Или Кэй ходит к Диане. Или Клариса бегает к фрегату! – Дима усмехнулся. – Вариантов много.

– А если бы ты точно знал, что твой ходок – предатель и замышляет плохое? – не успокаивалась Клэр. – Пошёл бы к Самоедову?

Дима ответил не сразу.

– Лучше рассказать Рите.

– Рите? – удивилась Клэр.

– Да. Если захочет, передаст отцу.

– Очень…

– Мудро? Взвешенно?

– Очень удобно. Останешься сторонним наблюдателем, руки не испачкаешь и вообще будешь ни при чём. А ответственность на себя возьмёт семнадцатилетняя девочка.

– Значит, расскажу Ладе Филипповне.

– О! – неопределённо воскликнула Клэр.

Дима предпочёл сменить тему и заговорил о новом, третьем откровении Майкла. Клэр приложила указательный палец к губам – призвала вслушиваться в тишину лагеря. Кажется, Габриэль вернулся в хижину, которую делил с Багвисом, сейчас стоявшим на сторожевой вышке, стариком Баньягой и Малайей. Дима покорно кивнул. Отложил разговор до часа, когда они выберутся на Висельный гребень.

Невероятно, но Михаил Аркадьевич, сам того не ведая, отчасти последовал примеру Димы. Уловил зависимость между физическим истощением и мистическими речами лунатика, в итоге стал ею пользоваться. Готовя крупный праздник, Самоедов распоряжался по-прежнему оберегать Майкла, однако позволять тому три дня без отдыха работать над летописью и обходиться без еды. Привратники не тревожили Майкла заботой, и в результате он возвращался к рассказам о Наиукулусе. Впрочем, чаще повторялся, ничего исключительного не сообщал. Самоедов оправдывал своё распоряжение тем, что диковинные проповеди отвлекали барангайцев от страха перед отступниками. Экскурсии по нижней, летописной террасе превратились в подобие театральной постановки, вносившей разнообразие в рутину торжества, иначе всё сводилось к пространным речам самого́ Михаила Аркадьевича, кратким выступлениям его приближённых, пышному застолью на бамбуковом помосте перед Махалинг Бато и унылому плаванью в Священном озере. К тому же найти достойный повод для полноценного праздника сейчас было непросто. Последним стало освящение пяти выдолбленных в песчанике комнат, которые барангайцы назвали кельями, и открытие бамбукового моста, соединившего пьедестал истукана и нижнюю террасу. С тех пор отмечали лишь богатый улов, укрепление сторожевой вышки или начало предварительных работ по обустройству садовых террас.

Когда Клэр посетовала на суеверную робость барангайцев перед откровениями Майкла, Самоедов заявил, что повторные откровения её ослабят. Чем больше прозвучит историй о сказочных эонах и эрах в путешествии одинокого божества, тем быстрее барангайцы к ним привыкнут. Однажды фантазии лунатика станут для них чем-то обыденным, каким стало отсутствие морских и воздушных судов на горизонте. С другой стороны, по словам Михаила Аркадьевича, Майкл и сам нуждался в слушателях. Откровения для него были единственным способом почувствовать причастность к жизни лагеря. Самоедов ещё много говорил, и барангайцы смирились с необычным образом жизни чудаковатого оракула, не возмущались, видя его истощение перед очередным праздником. Как бы там ни было, Майкл продолжал рассказывать о символах, наполнивших каменную летопись, но всякий раз повторялся. Дима отчаялся услышать что-нибудь новое, поэтому на последнем торжестве поддался усталости. Выйдя из-за праздничного стола, он поднялся в келью на верхней террасе, завалился на стопку циновок и уснул. Как назло, именно в тот вечер Майкл явил слушателям полноценное третье откровение.

Дима пришёл в ужас от собственного невезения и попытался компенсировать его въедливыми расспросами – вытягивал из Клэр каждое запомнившееся ей слово. В лагере француженка держалась на виду, на праздниках не отходила от прочих барангайцев – делала всё, чтобы не казаться отстранённой и не привлекать внимания к своим отлучкам из Барангая. И третье откровение Майкла она против воли услышала целиком. Правда, восторга от него не испытала и воспоминаниями делилась неохотно.

– Разбудила бы меня и жила бы спокойно, – проворчал Дима, когда француженка отмахнулась от очередных вопросов.

– Ну да, – без улыбки кивнула Клэр. – В следующий раз, как Майкл заговорит, побегу искать тебя по террасам.

– Вот и славно.

Дима раздосадованно сжал кулаки.

– Знаешь, – чуть позже заговорила Клэр, – Арман Дюпре, отец Лорана, был добрым и щедрым. Он и моей семье помогал, когда у нас в бюро случались трудности, и… Он мне по-своему нравился.

– Ты это к чему? – Дима с удивлением покосился на посапывавшего в углу Лорана.

Светильники пришлось погасить, и силуэт француза едва угадывался в лунном свете, проникавшем через щели в стенах хижины.

– У Армана хватало слабостей. Он любил выпить. Изменял Ивон, маме Лорана. Ивон кричала, била посуду, грозилась выгнать Армана и выбрасывала его вещи, но потом они вместе плакали и мирились. Я в детстве всякого навидалась в доме Лорана. Видела, как Арман толкнул Ивон – она налетела на стеклянную дверь, разбила её и сильно порезалась. До сих пор помню… Это было ужасно. Столько крови… А потом у Армана сдало здоровье. Пить он не мог, гулять тоже. Он сильно располнел, начались проблемы с зубами. И лечился он на деньги Ивон. Она одна содержала семью. Много работала. И Арман заподозрил её в изменах. Стал следить за ней. Однажды Ивон улетела в командировку, так он додумался лететь за ней. Каждый день поджидал её возле отеля. Ивон делала вид, что не замечает его… В общем, всё было на грани. Арман начал принимать нейролептики и присмирел. Больше не параноил, за женой не следил. От таблеток совсем потерял связь с реальностью и на работу не возвращался. В какой-то момент Арман осознал, что долгие годы мучил семью.

Стал обливаться слезами, просить прощения у жены и сына. Признавался во всех грехах. Даже в выдуманных. Заявил, что должен искупить вину, и начал подбирать уличных собак.

– Собак? – Дима по-прежнему не понимал, к чему клонит Клэр.

– Да. В неделю притаскивал по три-четыре бездомные псины. Какова ирония! Считал заботу о животных искуплением, а в итоге окончательно превратил жизнь своей семьи в ад. Дом Лорана стал настоящим зверинцем. Ивон платила за походы к ветеринару, покупала клетки, корм, лекарства. Не могла просто так выставить собак на улицу. А Лоран носился, расклеивал объявления. Пытался их пристроить. Глупо, правда?

– Чем всё закончилось?

– Армана поместили в клинику, и Дюпре вздохнули свободно.

– И какие выводы сделал Лоран? Решил никогда не пить?

– Решил никогда не жениться, – тихо рассмеялась Клэр.

– Ясно…

– Прости. – Клэр почувствовала замешательство Димы. – Задумалась о Майкле и вот вспомнила.

– Не вижу связи.

– Ну, он ведь часто говорит, что откровениями искупает вину перед островитянами. А мне кажется, Майкл в итоге делает только хуже. Люди запутались.

– Да уж, – усмехнулся Дима. – Интересно, какую вину искупает Майкл. О чём он?

– Может, это óн случайно устроил пожар на «Амок Лайте»? – предположила Клэр. – Или не спас кого-нибудь в море. Мы ведь не знаем, с кем он плыл на пароме… Ладно, пора идти. И так задержались. А тебе ещё гоняться за твоим ходоком.

Выглянув из хижины, Дима убедился, что лагерь спит. Габриэль завершил обход. Голоса стихли, светильники погасли. На случай, если кто-то заметит отсутствие Димы и французов, Клэр заготовила сносное оправдание – скажет, что водила друзей смотреть на горящие биолюминесцентным огнём бухточки на юге острова, возле Столового утёса, где днём барангайцы добывали мидии. Её слова легко было проверить. Клэр давно обнаружила песчаные косы, заселённые крохотными перидинеями. Потревоженные малейшим прикосновением, они вспыхивали блёклым синеватым огнём. Достаточно пройтись по такому пляжу, и за тобой вытягивается светящаяся в ночи цепочка следов. Барангайцы придут в восторг, не станут придираться к нарушителям порядка и точно не заподозрят их в чём-то преступном, вроде строительства лодки.

Клэр растолкала Лорана. Француз, зевая, накинул на плечи Димин рюкзак и нехотя последовал за подругой. Втроём они пробрались на окраину лагеря, затем припустили и вскоре взобрались на гребень Южного Домашнего отрога. Дима торопливо переставлял трость и несколько раз оступался на каменистой тропе, но в целом двигался беззвучно. На гребне Клэр задержалась, осматривая лагерь. Уверившись, что их не преследуют, повела друзей дальше по скрытой тропке.

Через Висельный гребень шли гуськом, и поговорить с Клэр не удалось. Дима терпеливо ждал возможности вернуться к расспросам. Не удовлетворённый прежними ответами француженки, рассчитывал выудить из неё дополнительные детали – подозревал, что Майкл не упустил их в привычной дотошности откровения. Пока из слов Клэр выходило, что каждую эру единственный реликт последней эпохи всегда один и тот же. По меньшей мере, суть его назначения остаётся неизменной. Это живое существо. И оно создано, чтобы пробудить земное воплощение Наиукулуса, которое Дима предпочёл назвать на индуистский манер аватарой, провозгласить завершение эры и запустить её неизбежный крах.

Обычно Наиукулус пробуждается самостоятельно, и на месте его пробуждения появляется брешь. Учитывая, что брешь пребывает неизменной от первых дней эры, проще сказать, что Наиукулус в неё входит. Аватара растворяется в бреши, вспоминает свою беспредельную власть, а следом создаёт новую эпоху и благополучно засыпает. Всё продумано. Никаких вывертов не требуется. Однако брешь последней эпохи – особенная, отличается от предыдущих, ведь она ведёт не к созданию новой эпохи, а к созданию новой эры. Войти в неё сложнее. Раньше Наиукулус переходил из комнаты в комнату, теперь ему предстояло спуститься в холл, распахнуть парадные двери и выбраться на улицу. Лунатик сам предложил такое сравнение. И если верить Майклу, Наиукулус рискует застрять между явью и сном. Не проснувшись окончательно, он не сумеет войти в последнюю брешь, и для него это станет худшей из пыток. Он будет цепляться за созданный мир, блуждать среди разрозненных воспоминаний, превратит свой сон в кошмар, а заодно заставит страдать созданных им людей: «явит миру истинную силу исступлённого сознания».

Аватара примется повелевать народами, крушить города и творить бесчинства в надежде утишить внутренние терзания. Наиукулус останется смертным и будет убивать себя в надежде забыться, однако, обретя новое воплощение, даже в теле ребёнка не забудет того, что вспомнил, – едва покинув утробу матери, начнёт провозглашать божественные истины и возьмётся за старое. Будет метаться, не находя выхода. Обивая пороги бреши и не умея в неё проскользнуть. Это вполне согласовывалось с тем, что Дима слышал в перуанской экспедиции об особенности брешей: «В сердце мглы не входят те, кто защищён. Человек должен открыться. Оставить в прошлом и веру, и силу, и власть. К сердцу мглы входят беззащитными, обнажёнными. Любая привязанность закрывает путь к сердцу мглы. Ничто не должно вас отягощать». Злоключения аватары на закате эры можно понять. И последний реликт Наиукулус создал для того, чтобы их избежать, обеспечить себе плавный переход в новую эру.

Если верить Майклу, бреши и реликты притягивают разумных существ. Попав под их влияние, они селятся рядом и нарекают себя хранителями древнего знания. Получают к нему доступ, но весьма ограниченный, подобно тому как это случилось с амазонским племенем, охранявшим перуанское сердце мглы. Их видения нельзя назвать даже тенью истинного знания – так, набор искажённых картинок, из которых они складывают свои племенные предания и легенды. Однако общее представление о сути Наиукулуса они получают. Хранителями последнего реликта Современной эры стало земное племя, назвавшее себя детьми гор из рода Чёрных медведей. Дима уточнил, точно ли Клэр разобрала их название. С такой настойчивостью требовал от неё подтверждения, что заставил усомниться в собственных словах. Совпадение слишком очевидное! Дима уже читал о Чёрных медведях в архиве «Изиды», в материалах одного из неоконченных дел – они касались младшего рода современных карагасов, проживавших в горах Восточного Саяна. Их родиной был Тибет или Внутренняя Монголия, Дима точно не помнил, но главным оставалось то, что дети гор из рода Чёрных медведей долгие века скрывались от людей, призванные хранить некую ценность, чуть ли не саму «Книгу судеб», описанную в тюрко-монгольском эпосе, – некий магический свиток, способный открыть будущее.

О «Книге судеб» Майкл не упоминал. Сказал только, что Чёрные медведи наткнулись на затерянную среди гор кальдеру, а в ней отыскали спуск в глубинные пещеры, где и был спрятан последний реликт. Реликт выглядел как живое существо, подобное разумным существам современной ему эпохи. Проще говоря, он выглядел как человек, хотя человеком в сущности не являлся. От начала эпохи реликт прятался в непосредственной близости от бреши и находился под её защитой, пока эпоха развивалась и преодолевала естественные этапы становления. Реликт находился в коконе и готовился к полноценному рождению, ждал урочного часа. Таким часом должен был ознаменоваться день, когда реликт обеспокоят представители разросшейся цивилизации разумных существ, то есть людей.

Дети гор из рода Чёрных медведей первыми добрались до реликта, однако отнеслись к нему с почтением, не посмели его потревожить. Усмирили собственное любопытство, удовлетворились общими видениями, навеянными им брешью, и стали хранителями реликта, который назвали «Великая Мать», возможно, за его сходство с настоящей женщиной, уложенной в колыбель из чёрного плюща. Годы спустя они признали себя её детьми. Дима усмехнулся, вспомнив совсем другую Мать из индийского Ауровиля, – описал Клэр её цветочный город, однако запутал француженку и предпочёл впредь отказаться от подобных сравнений. Клэр и без того с трудом справлялась с пересказом третьего откровения.

Дети гор из рода Чёрных медведей не подпускали к реликту прочих людей и продлили его бездействие на несколько веков, но вечно прятать Великую Мать они не могли. Участники очередной научной экспедиции в глубь Восточного Саяна обнаружили её убежище. Получилось как у Лавкрафта: «Звёзды вновь встали в нужное положение, и то, чего не сумел исполнить преднамеренно многовековой культ, по чистой случайности совершила команда бесхитростных моряков. Великий Ктулху вновь вырвался на свободу – и не было пределов его ликованию». Настал урочный час. Реликт почувствовал близость зрелой цивилизации, предвосхитил собственное разоблачение и выбрался из кокона. Чёрные медведи тогда вошли в брешь – последнюю из четырёх земных брешей, а Мать покинула кальдеру, предварительно обрушив её скалы и до времени укрыв брешь от внимания посторонних людей.

О личности Великой Матери лунатик заговорил под конец откровения, обессиленный, поэтому его слова остались разрозненными. Из пересказа Клэр Дима понял, что Мать принадлежала одному из прошлых миров, возможно, миру третьей земной эпохи. Она была спутником современной ей аватары. Любила воплощённого Наиукулуса и помогла ему пройти весь путь от первых отрывочных воспоминаний до пробуждения. Наградив или наказав за любовь, Наиукулус перенёс Мать в новую, чуждую ей эпоху. И она страдает. Великую Мать мучают воспоминания об утраченной жизни, о близких и родных, навсегда затерянных в недостижимом прошлом. Она томится в современном мире, однако самостоятельно его не покинет – Наиукулус наградил Мать бессмертием. И прекратить её страдания способна лишь четвёртая брешь, возле которой тысячелетиями хранился кокон, но в него она войдёт лишь рука об руку с Наиукулусом. И вот Великая Мать отправилась искать аватару.

Майкл назвал её Охотницей, а жертвой охоты будет не столько аватара, сколько вся Современная эра.

Поиски земного воплощения Наиукулуса продлятся сотни человеческих веков. Или завершатся в ближайшие годы. Великая Мать найдёт аватару не раньше, чем та проявит своё знание. Едва начнётся пробуждение Наиукулуса, едва он заподозрит одиночество собственного всевластия, Охотница возьмёт след. Она предпочтёт незамедлительно отыскать аватару и ввести её в последнюю брешь, чтобы разом прекратить свои страдания и предупредить возможные страдания Наиукулуса. Великую Мать не обеспокоит участь Современной эпохи. Она не станет переживать из-за того, что отнимает у людей тысячи лет отмеренной им жизни. Охотница – бездушный символ увядания Современной эры.

– Орудие, – прошептал Дима, когда они с французами преодолели Висельный гребень и вышли к западной окраине Гиблой долины.

– Что? – обернулась к нему Клэр.

– Говорю, что Великая Мать – орудие. Однозарядное. И когда оно пальнёт, наш мир рухнет.

– Не самая оптимистичная легенда, – отозвался Лоран.

– А если бы легенда оказалась правдой? – спросил Дима. – Что бы ты сделал?

– Я? Ну… я бы спрятался подальше от брешей, реликтов и прочей ерунды и как следует оттянулся бы. Ловил бы момент, пока твоя Мать крушит мир.

– Если повезёт, у человечества пара тысяч лет в запасе, – заметил Дима. – Так что оттянуться успеешь. Если мы раньше сами себя не угробим в третьей мировой. Кстати, интересно, что будет с аватарой, если наш мир сам по себе умрёт до её пробуждения? Ядерный взрыв, пандемия, тектонический сдвиг – что угодно. Солнце превратится в красного гиганта и сожрёт Землю, люди погибнут, и не будет новых земных воплощений. Что тогда?

Никто Диме не ответил.

– Клэр, а ты? Что бы ты сделала, если бы наверняка знала о существовании Великой Матери?

– Не знаю. Постаралась бы её найти.

– Она бессмертна!

– Господи, Дима, я не сказала, что хочу убить Охотницу. Я бы просто поговорила с ней. Постаралась бы образумить. Она терпела столько веков. Пусть потерпит ещё чуть-чуть.

– Образумить? Ну-ну. Но я бы тоже не отказался её найти.

– Чтобы взять интервью? – усмехнулась Клэр.

– Почему бы и нет? Она же страдает. Значит, мечтает выговориться. А я готов послушать. Пусть расскажет об эпохе, в которой жила. И ей хорошо, и я соберу интересный материал.

– А твой друг? – неожиданно спросила Клэр. – Сын Шустова? Он бы как поступил?

– Тут я не сомневаюсь. Макс захотел бы поймать Охотницу и заточить в какой-нибудь самодельный кокон. Пусть сидит и не дёргается раньше времени. А уж когда Наиукулус, застряв на грани пробуждения, начнёт бесчинствовать, тогда Великую Мать можно и выпустить.

– Ты прав, – заметила Клэр.

– В чём?

– Шустов-младший мне бы понравился.

– Эй! – возмутился Дима. – Ещё не хватало! Его здесь нет! Он сейчас наслаждается жизнью. Лежит себе в тёплой кровати и тискает мою сестру, между прочим!

– Сомневаюсь, – ответила Клэр. – Если верить всему, что ты рассказывал о Максиме, он сейчас ищет тебя. И деньги, собранные на экспедицию, давно пустил на поисковые операции.

Дима в задумчивости замедлил шаг. Редко вспоминал об оставшихся в Большом мире друзьях и родственниках. Не хотел понапрасну тревожить себя сожалениями. Надо было послушаться Макса и ждать его в Маниле. Тогда всё сложилось бы иначе.

– Не отставай! – позвала Клэр.

Прежде не было и речи о том, чтобы форсировать Гиблую реку ночью, но барангайцы позаботились о подступах к Устричному лесу и оседлали реку узким мостиком. Француженка смело повела друзей вперёд. За мостиком продолжилась илистая топь, предвестник начинавшегося на востоке мангрового леса, но здесь барангайцы уложили гать из стволов пандануса, облегчив путь к зарослям ротанга. Гатью пользовались редко, собиратели предпочитали долгую обходную тропу через Малое плато, но строители по распоряжению Самоедова присматривали за ней; вскоре Дима, Клэр и Лоран без затруднений выбрались из смрада болотных миазмов. Приободрившись, быстрее зашагали по тропе, проложенной участниками первой разведывательной экспедиции. Дима теперь шёл вровень с Клэр. Торопливо переставлял трость, поглядывал под ноги, чтобы не угодить в яму и не запнуться о выступы скальных пород, и на ходу допрашивал француженку.

– О «Книге судьб» Майкл не упоминал?

– Ты уже спрашивал, – безучастно ответила Клэр. – Не упоминал.

– Он мог назвать её иначе, – настаивал Дима. – Чёрные медведи охраняли не только Великую Мать, но и какой-то артефакт, ведь так? У Охотницы был свой «портативный реликт»? Нечто такое, что ей передал Наиукулус? Артефакт, который поможет найти его или защитить себя? Артефакт, сумевший обрушить кальдеру в Восточном Саяне и на время спрятать четвёртую брешь?

– Не упоминал, – повторила Клэр.

– А что произойдёт, когда Великая Мать и последняя аватара войдут в брешь? Как именно окончится Современная эра?

– Дима, я тебе всё рассказала.

– Ладно-ладно, я понял.

По словам Майкла, после ухода последнего земного воплощения Наиукулуса мир начнёт разрушаться, однако его разрушение не произойдёт мгновенно. Не будет взрыва или глобального катаклизма. Планеты не начнут сталкиваться. Солнце не испепелит всё живое на Земле. Просто мир осиротеет, лишившись единственного божества. Бреши, разбросанные по галактике, станут расширяться, поглощать окружающее их пространство. Лунатик утверждал – и Дима сразу вспомнил соответствующие рисунки на его летописи, – что из брешей протянутся «щупальца чёрного плюща», подобного тому, из ветвей которого сплёлся кокон Великой Матери. Побороть или остановить чёрный плющ невозможно. Он – тень грядущего вымирания. Люди утратят контроль над восприятием. Заложенное в них семя Наиукулуса прорастёт, будто Наиукулус захочет одновременно воплотиться в каждом из созданных им разумных существ. Всё больше людей будут входить в бреши, испепеляясь в лучах вечного знания. Когда последний человек возвратится к прежде скрытому от него воспоминанию о первичной пустоте, он воскликнет что-нибудь лавкрафтовское, вроде: «Я узрел весь тот ужас, что содержит в себе вселенная, и теперь даже весенние небеса и цветы лета отныне и впредь будут для меня что яд. Но не думаю, что мне суждено прожить долго». Бреши сольются воедино, поглотят галактику целиком. Эра окончится.

Дима понимал, что чёрный плющ – метафора, и не воспринимал её буквально, однако рисовал себе ужасающие картины гигантского битумного монстра, обвивающего тентаклями горы и сокрушающего человеческие города.

– Бреши поглотят галактику, – произнёс вслух Дима. – А что дальше? Всё начнётся с начала? Ведь Майкл говорил о цикличности Эона творения. История повторится. Мы зародимся вновь, но не узнаем этого, пока опять не войдём в брешь? Будем жить, как персонажи, пойманные в сеть книги и проживающие бесконечные повторы одной и той же истории всякий раз, как читатель захочет пролистать её страницы?

– Не знаю, – коротко ответила Клэр.

– Наша вселенная заперта в единой вспышке создания и крушения. Она всегда будет зарождаться и всегда будет умирать, – Дима повторил слова Майкла. – Ничто не предопределено, но всё уже свершилось.

До спуска в бухту Спасения оставалось меньше двух километров. Дима и французы миновали Ниповый дол и теперь шли по местам, хорошо знакомым с первого месяца, проведённого на острове. Было непривычно вспоминать собственную пугливость и общий страх выживших пассажиров «Амок Лайта» перед тогда ещё не обследованным Креветочным хребтом.

– Получается, у нашей эпохи есть плюсы и минусы, – вновь заговорил Дима, не обращая внимания на молчаливость спутников. – С одной стороны, в людях обостряются воспоминания о первичной пустоте. Люди подвержены рефлексии, копаются в собственных мыслях. Спрятанное в нас зерно Наиукулуса зудит, не даёт покоя, нарывает, как заноза, впившаяся в нашу душу. Подобно Наиукулусу, мы играем в социальные игры, лишь бы забыть о странном предчувствии, сопровождающем нашу осознанную жизнь. Предчувствии собственного одиночества.

– Это плюс? – поинтересовалась Клэр.

– Скорее минус, – Дима пожал плечами. – Плюс в том, что у нас есть шанс соприкоснуться с другими эпохами. Как там говорил Майкл? Мы живём в исключительное время и можем стать свидетелями невероятных событий. Нам доступны пророчества таких вот лунатиков. И никто не помешает нам изучить реликты угасших эпох! Двадцать семь земных реликтов – совсем неплохо. Для начала хватит. Ведь их легко отыскать! Ну как – легко… Вычислить по аномалиям, которые их окружают. По проявлениям анклава. Как Шустов-старший по материалам из дела Альтенберга, сам того не понимая, вычислил примерное положение нашего Махалинг Бато. И ведь одному богу известно, каковы оставшиеся двадцать шесть истуканов: в чём проявляется их сила, какие эпохи они представляют! Феноменально!

– Сомнительный плюс, – отозвалась Клэр.

Лоран к Диминым словам не проявлял интереса. Его утомляли рассуждения о Наиукулусе. Вернувшись в Большой мир, он быстро позабудет услышанное. Истинное дитя Наиукулуса.

– Хотя бы такой плюс! – с грустью ответил Дима. – Ведь обидно получается. Мы попали во вселенский Диснейленд. Громадный дворец чудес. Но попали к закрытию. Его хозяин приготовился к переезду. Яркие вывески сняты и скручены, вендинговые автоматы с сахарной ватой обесточены, игровые автоматы упакованы. Нам остаётся приподнимать защитные чехлы и развлекать себя, представляя, с каким гулом работали сейчас выключенные аттракционы, с каким визгом крутились на них прежние посетители. К тому же нам доступен единственный этаж с двадцатью семью аттракционами. Пока не научимся подниматься на верхние этажи, то есть летать в соседние звёздные системы, о других аттракционах можно не задумываться. Обидно!

– Зато тихо, – заметила Клэр. – Гуляй себе в удовольствие по пустым помещениям. Никаких очередей, никаких билетов.

– По меркам эры, – продолжал Дима, – нам досталась скучная эпоха. Если верить Майклу, вся эра держится на единых законах, верных для каждой отдельной эпохи. Разнообразие обеспечивают реликты. Они формируют исключения из общих правил, даже становятся новыми правилами, искажают глобальные физические законы и… Что там ещё можно исказить? А наша эпоха подобна чистому листу. Законы работают без сбоев. Никаких исключений. Если не считать крохотных оазисов – реликтов и порождённых ими анклавов.

Помолчав, Дима подытожил:

– Нет, Клэр, плюс не сомнительный. Он единственный. И я бы с радостью им воспользовался. Отправился бы искать реликты, попробовал бы найти Мать, ведь она должна как-то себя проявить. Вопрос в том, как именно!

Клэр остановилась. Французам предстояло свернуть направо, к бухте Спасения, а Диму ждал дальнейший путь на север, через погружённый в ночное оцепенение остров.

– Я понимаю, насколько для тебя важна легенда о Наиукулусе, – промолвила Клэр. – Не сомневаюсь, ты напишешь по ней целую книгу. Или цикл книг. Но не забывай: ты находишься на необитаемом острове, и шансов на спасение у нас мало. Мы должны выбраться отсюда. Иначе кто прочтёт твою книгу?

– Резонно.

– А чтобы выбраться, мы обязаны построить «Второго Спасителя». И нам всем лучше сосредоточиться на лодке. Реликты, бреши, артефакты – прекрасно. Но лодка сейчас важнее.

– Согласен.

– И будь осторожен со своим ходоком.

– Буду.

Клэр на прощание кивнула, пропустила Лорана вправо и уже шагнула вслед за ним, когда Дима сказал:

– Знаешь, Майкл сравнил наше мироздание с блеснувшей зарницей и с промелькнувшей мыслью. А мне больше нравится сравнивать его с краткой дрёмой. Ведь сон соткан из наших мыслей и чувств. Мы видим людей, города, однако они не существуют сами по себе. Наше сознание порождает их из собственных отражений и теней.

– Грустная мысль, – мягко улыбнулась Клэр. – Мы всего лишь сон одинокого божества. Мимолётный сон, навеянный ему усталостью от бесконечно долгого пути.

Дима распрощался с французами и заторопился к Малому плато. Опасался, что опоздает и упустит возможность отследить выбранное ночным ходоком направление. Надеялся сегодня же удовлетворить любопытство и в дальнейшем не жертвовать драгоценные часы на нелепые игры. Клэр права: стоило воспользоваться обстоятельствами, складывавшимися на удивление удачно. Во-первых, никто не мешал Диме и французам днём открыто уходить из лагеря, а Самоедов мог бы запретить исследовательские вылазки из-за угрозы столкнуться с отступниками. Барангайцы сполна исследовали остров, почему бы не ограничиться краткими походами собирателей? Во-вторых, в долине Святого Томаса строители готовились перекинуть мост через Светлую реку – мост, способный выдержать паводки и надёжно связать северную и южную части долины. Неподалёку от Барангая лежали десятки обработанных бамбуковых стеблей; Клэр надеялась умыкнуть парочку-другую. Они пойдут на мачту и двуплечий балансир лодки. Пропаривать, сушить и коптить бамбуковые стебли самим – трудно, если вообще выполнимо без Эрнесто-младшего.

В-третьих, бухта Спасения временно осталась без надзора. Прежде её штурмовали паломники, и Клэр ни за что не удалось бы обустроить там верфь: для разоблачения хватило бы одного барангайца, заявившегося к могиле капитана Алистера и услышавшего в кустах настойчивый стук мачете. Однако страх перед отступниками сыграл на руку француженке. С той поры как Багвис и Габриэль вернулись из Пивного леса с синяками, а тайник с боло оказался вскрыт и разграблен, Михаил Аркадьевич запретил паломничество в бухту Спасения. Испугался за безопасность барангайцев. Чтобы наверняка отвадить их от опасной прогулки, Самоедов распорядился выкопать останки Алистера и торжественно сжечь. Даже выступил на кремации с долгой речью – заверил всех, что огонь высвободил капитана и позволил ему слиться с Махалинг Бато, готовым радушно принять своего почитателя. Вообще-то капитан «Амок Лайта» и знать не знал истукана, но барангайцев это не смутило. Они признали решение Михаила Аркадьевича верным. Более того, кремация не охладила их суеверный пыл, а лишь разнообразила его.

Пламя, поглотившее останки капитана – возиться с ними пришлось бедняжке Кларисе, – барангайцы сочли священным. Сохранили неутихшие угли от погребального костра, перенесли их в пещеру Махалинг Бато и поместили на вечное хранение в миниатюрную кирпичную печку, собранную Эрнесто-младшим в одной из келий. Заботиться о пламени надлежало привратникам: подкармливать его, задабривать подношениями и вычищать от драгоценной золы. Следом повелось пренебрегать любым другим огнём. Собиратели по-прежнему носили огневые пилы, однако предпочитали брать с собой глиняные горшочки, в которых среди гнилушек и старых углей хранились красные угли священного огня – от него барангайцы разводили костры в лагере и в рабочих заимках за пределами долины Святого Томаса. К счастью, огневые пилы никто не запретил, и Дима с Лораном частенько пользовались ими в пути.

Капитан Алистер, едва ли помышлявший о подобной участи, стал мучеником. Барангайцы заставляли Габриэля и Багвиса вспоминать, каким Алистер Дюлай Самортин был при жизни, чем интересовался. Выхватывали отдельные упоминания его благородства и превращали их в поучительные истории; они постепенно шлифовались, обрастали подробностями и становились почти невероятными. Габриэль и Багвис не противились подобным искажениям. Наоборот, проникшись ими, признавали их исключительную правдивость. В итоге пса Стинки капитан спасал от рук бандитов, второго палубного кадета защищал, как сына, а в трюме давал приют бездомным филиппинцам и прятал тех, кому угрожала опасность.

Дима слышал рассуждения о том, что жизнь на острове – испытание, ниспосланное выжившим пассажирам «Амок Лайта». Если они его выдержат, пред ними распахнутся «двери». Барангайцы расходились в предположениях, куда именно ведут придуманные ими двери: обратно в Большой мир, в мир вечного сна и блаженства, в первичную пустоту Наиукулуса. Но в одном они сходились – на пороге стоит Истукан. Махалинг Бато пропустит избранных, а негодяев, вроде отступников Тёрнера, превратит в сумрачное эхо и оставит блуждать по Креветочному хребту до конца времён. Барангайцы говорили, что истукан их спас, выудил из моря и поселил в обители, неведомой Большому миру. Островитянам в свою очередь надлежало заботиться об истукане и всячески выражать ему благодарность. Напрямую говорить с Махалинг Бато они не были способны. Им на выручку пришёл Майкл. Обратившись к истукану и открывшись его тайнам, он пожертвовал разумом, но сохранил его отголоски, чтобы связно передавать мысли и заветы каменного исполина. Майкла объявили посредником между барангайцами и Махалинг Бато. На его счет даже записали излечение Талы. Мол, Майкл попросил истукана избавить несчастную филиппинку от смертельной хвори.

Раньше Дима забавлялся культом Махалинг Бато, старательно конспектировал этапы его становления и признавал культ развлечением, вроде театральных откровений лунатика. Когда же барангайцы растащили кости кремированного капитана Алистера, Дима признал, что игра вышла за допустимые границы. Барангайцы уверовали, что мощи первого островного мученика помогут донести мольбы до Махалинг Бато, как это делали расставленные по Креветочному хребту идолы. Эрнесто-младший и Маурисио торжественно закопали череп капитана посреди лагеря. Дима не видел жуткой церемонии, но наслушался Лорана, кажется, впервые по-настоящему напуганного суевериями окружавших его людей. Позвонки капитана разошлись по рукам, стали талисманами. Или амулетами. Или оберегами. Или всем сразу. Из-за них барангайцы чуть не подрались. Удовлетворились тем, что хотя бы один позвонок достался каждой из жилых хижин. Клэр раздобыла позвонок и для их с Димой и Лораном хижины. Сказала, что лучше не выделяться. Прочие кости капитана барангайцы закопали под туфовыми идолами. Дима, посмеиваясь, сравнил идолов со стационарными телефонами, а позвонки капитана Алистера – с мобильными, значительно облегчившими связь с Махалинг Бато.

Как бы там ни было, паломники оставили бухту Спасения в покое, и Клэр не слишком таилась, обустраивая верфь, свободно навещала её хоть днём, хоть ночью. Однако не было гарантии, что со временем барангайцы не захотят, например, разместить на месте захоронения новый идол – ближайшие два идола располагались довольно далеко, возле Устричного леса и в Манговом саду. Да, Клэр верно подметила. Нужно пользоваться моментом. Дима пообещал себе, что после сегодняшней ночи забудет ходока вне зависимости от того, куда тот пойдёт и явится ли вообще. Пусть другие с ним разбираются. Дима сосредоточится на лодке. Да и глупо пренебрегать шансом побыть с Клэр наедине. Лоран не в счёт. Он им не мешал.

После ожесточившегося противостояния с отступниками барангайцы позабыли беглого филиппинца. Мануэль давно не попадался им на глаза, и его образ утратил прежнюю демоничность. Им перестали запугивать даже доверчивую Малайю. Если барангайцы и вспоминали Мануэля, то больше шутили о нём или рассуждали о его возможной смерти. Однако Дима беглого филиппинца, как и спрятанных в его бумажнике фотографий, не забыл. Шёл осторожно, поглядывая по сторонам. Давно подумывал разыскать его и допросить, но предпочёл бы сделать это при дневном свете и в компании с Лораном и Клэр. Ну или хотя бы с Ритой.

Дима наконец пробрался к месту, где видел ночного ходока в последний раз, и затаился. Долго не мог пристроить болевшую после длительного перехода ногу. Боролся с подступавшей сонливостью. Не хватало уснуть на Малом плато! Тут сказками про горящие биолюминесцентным огнём бухточки не отделаешься. Дима с ужасом представил собственную растерянность перед вопросами барангайцев. Взялся наскоро обезопасить себя вменяемой легендой, но ничего толкового не придумал. В голову лезла ерунда вроде пробудившегося в нём сомнамбулизма или ссоры с Клэр, заставившей его, твёрдого и независимого, в слезах бежать из лагеря.

– Да, бежал так быстро, что Багвис не заметил меня на сторожевой вышке. Как говорил Барри Аллен: «Сила Скорости – величайший дар человечеству, когда попадёт в нужные руки». Точнее, ноги.

Одно дело – прятаться возле святилища, одержимостью которым можно оправдать любую странность, другое дело – таиться у тропинки к Призрачной долине. Диме стало не по себе. Он постарался занять предельно неудобную позу. Главное, не позволить себе уснуть. Иначе придётся выдать ночного ходока, кем бы он ни был. Это позволит Диме избежать наказания. «Почему не сказал раньше?» – «Хотел всё выяснить и тогда уже разоблачить предателя!» Хороший вариант, если забыть, что таким разоблачением Дима подставит под удар ни в чём не повинного человека, например Кэй или Талу, по ночам отправлявшихся проведать Диану, или… Ночной ходок. Дима его увидел.

Очерченная лунным светом, тёмная фигура спускалась по кулуару, выводившему с Обзорного плато на Малое. Дважды фигура останавливалась и оборачивалась, словно подозревая слежку, поправляла отягощавший её свёрток, затем шла дальше.

Дима не смел пошевелиться. Молил небо не заслонять луну набежавшими после полуночи облаками. Мысленно обратился к Махалинг Бато, взывая к его власти, – пообещал сделать богатые подношения, если дальнейший путь ночного ходока будет так же хорошо освещён. Устыдившись подобного обращения, наказал себе никогда не рассказывать о нём Клэр, а следом повторил его с неизменным пылом.

Ночной ходок изредка терялся в тени. Продолжал уверенно идти по Малому плато и никак не отклонялся в сторону, которая определила бы его дальнейшее направление. На север – к Призрачной долине. На юг – к спуску в Манговый сад. Нет, он шёл ровно посередине. Приблизился к Саду тарамбуло, вновь обернулся и проскользнул в заросли. Дима в отчаянии стиснул кулаки. Не знал, как поступить. С занятого им места не увидеть, куда ночной ходок двинется дальше. Да и зачем он выбрал до нелепости трудный путь? Продираться через кусты – удовольствие сомнительное. Или заподозрил слежку? Или пришёл полакомиться волосатым виноградом? Кто в своём уме рискнёт выбраться из лагеря ради тарамбуло?! Его и в Барангае предостаточно. И Багвиса тарамбуло не подкупить.

Мысли шумели, мешали сосредоточиться. Дима понимал: минутное промедление будет стоить успеха всей ночной операции. В итоге вышел за ходоком. Подозревал, что поступает оплошно. Ничего другого придумать не сумел. Приблизился к кустам. Спрятал трость под мышку, чтобы ненароком не задеть цепкие ветки. Стараясь не шуметь, протиснулся вперёд. Сделал ещё несколько шагов, прежде чем уловил странный запах. Будто кто-то жарил бананы. Впереди располагалась крохотная заимка, обустроенная собирателями тарамбуло. Прикрытая навесом из пальмовых листьев, в ночи она была неразличима, однако Дима хорошо знал её расположение и решил подойти поближе.

Темнота вокруг сгустилась. Кроны деревьев спрятали освещённое луной небо. Земля под ногами почернела. Выступы корней и ямы сгладились. Дима шёл с предельной осторожностью. Затем различил впереди игру желтоватых всполохов. Там горел костёр. В заимке прятались люди. Дима услышал их голоса. Два голоса. Может, больше. Но кто и зачем вдруг устроил ночной пикник на Малом плато?!

Дима приблизился к насыпи, ограждавшей естественное углубление в земле, где и была оборудована заимка. Опустился на колени, подполз поближе. Хотел выглянуть, но тут сильная рука схватила его за шиворот.

Дима не успел ни вскрикнуть, ни отмахнуться.

Его рывком подняли на ноги и пихнули в спину. Выронив трость, Дима кубарем полетел через острые камни. Вывалился прямиком в освещённую костром заимку. Поражённый страхом, замер. И с удивлением уставился на искажённое зловещей улыбкой лицо Тёрнера.

Дима смотрел на островитян как на героев будущего романа. Общался с ними, делил их беды, но в действительности жил обособленно, до конца не проникался несчастьем пассажиров «Амок Лайта» и чувствовал себя неуязвимым. Остров и его подневольные жители превратились в текст. Набор символов. Слёзы, крики, стоны. Улыбки, смех, объятия. Всё – бумажное, искусственное. Дима приценивался к воспоминаниям и поступкам друзей, наблюдал за их реакциями, записывал наиболее примечательные события, на основе которых в дальнейшем смог бы построить увлекательный сюжет. Верил, что оказывает островитянам услугу. Они заслужили своего писателя. Того, кто однажды расскажет их историю. Разумеется, Дима приукрасит блёклые дни, отшлифует шероховатости не всегда правдоподобных столкновений и насытит повествование движением, «ведь мир ждёт от искателей приключений рассказов более содержательных, чем повесть о том, сколько камней, откуда и куда они перетаскали за пятнадцать лет», однако в целом передаст главное – человеческую жажду жизни.

Дима запретил себе напрямую участвовать в судьбе островитян. Не поддерживал слабых, не помогал сильным. Усмирял порывы оспорить сомнительные распоряжения Самоедова или предложить удачное решение тяготивших барангайцев проблем. Не позволял себе по-настоящему увлечься Клэр. Терялся в её присутствии, наслаждался случайными прикосновениями, но всякий раз напоминал себе, что их общение – кастинг, а француженка – лишь претендент на роль в его книге. На одну из главных ролей! Он не обидит Клэр скупым или недостоверным описанием, выпестует в её персонаже лучшее из подмеченного в ней, пренебрежёт мелкими недостатками. К тому же, отказавшись от сближения с Клэр, Дима обезопасил француженку от собственных ошибок. Не забыл, как из-за прежней порывистости и неудержимой жажды стать главным участником событий заставлял друзей страдать. И умирать. Скольких смертей удалось бы избежать в Индии, в Перу, если бы Дима и тогда предпочёл роль стороннего наблюдателя?

Дима покрыл себя громоздкой эмоциональной бронёй от любых невзгод, позволил рассудку услужливо стянуть её надёжными скрепами умозаключений. Верил, что сохранит невозмутимость, даже столкнувшись с воплощённым злом, – приблизится к нему с беспристрастностью хирурга или бертильонца, возьмётся замерять его линейкой собственных рассуждений и скрупулёзно записывать скупые цифры сделанных выводов. Когда же Дима вслед за ночным ходоком проник в Сад тарамбуло на Малом плато, когда, беспомощный и растерянный, распростёрся на освещённом земляном полу заимки, эмоциональная броня треснула и рассыпалась – обнажила его трусость, как порыв штормового ветра срывает ниповую крышу и обнажает перед тайфуном дрожащие фигурки беззащитных людей.

Больная нога подвернулась, ладони упёрлись в острую гальку, но Дима не шевелился. Замер в нелепой позе и слепо водил глазами, силясь понять, в какую из сцен будущей книги угодил. Чувствовал, как в груди рвётся сердце, как в плечах предательски поднимается дрожь. И старался не смотреть на стоявшего рядом Тёрнера, чей суровый взгляд говорил ему: «Нет, Дмитрий. Больше никаких приключенческих романов. Никаких сторонних наблюдателей. Пришло время осознать, что это – жизнь. И ты участвуешь в ней наравне с остальными».

Заимка собирателей на Малом плато была подобна прочим, разбросанным по острову заимкам. Строители высвободили от зарослей естественное углубление в земле, обнесли его насыпью, закрепили с десяток бамбуковых столбов и подняли крышу из пальмовых листьев. По центру заимки располагалась печь из скреплённых глиной базальтовых камней, дровник с запасом сухих полешек и низенький бамбуковый стол с набором глиняной посуды. Вместо стульев и лавок строители слепили просторные земляные лежаки, облицованные расщеплённым бамбуком, – подобие пляжных топчанов с массивной спинкой. По обычаю в горных заимках на Креветочном хребте и его отрогах хранился запас кокосовых орехов и бамбуковых горшков с сушёными манго.

– Добро пожаловать, – отчётливо произнёс Тёрнер.

В голосе американца не прозвучало угрозы. Он скорее насмехался над неудачливым соглядатаем. Страх отчасти ослаб, и Дима вырвался из оцепенения. Побоялся подниматься на ноги, но принял более удобную позу.

В печке потрескивал огонь. Он освещал заимку и сгущал опущенные по её периметру портьеры ночного мрака. Выглянуть за их пределы не удавалось, и заимка держалась самостоятельным мирком, наглухо закрытым от просторов Малого плато. На глиняной сковородке шкворчали мелко порезанные бананы. Рядом лежала кисть свежих бананов. По столу были расставлены прочие угощения, среди которых вперемежку угадывались запасы обоих лагерей: от барангайцев – маринованные побеги бамбука, лангусты, устрицы и россыпь сахара, от отступников – бананы, дикие ананасы и лангсаты. В заимке намечалось пиршество, по разнообразию способное соперничать с недавним праздником в обители Махалинг Бато.

Дима перевёл взгляд на Тёрнера, ожидая обвинений, но американец стоял молча. Время от времени подносил к губам глиняную кружку и делал неторопливый глоток. Судя по всему, наслаждался перебродившим кокосовым соком. Выглядел расслабленным и ничуть не удивлённым появлением гостя.

Тёрнер изменился с тех пор, как Дима видел его в последний раз. Голова была выбрита. Щёки и шея заросли густой пегой бородой. Лицо, неравномерно обожжённое солнцем и обветренное, стало тёмно-бордовым, со светлыми жилками морщин на висках. Тело высохло, обозначив под кожей узлы мышц, даром что старше американца на острове был только старик Баньяга. Ярко-жёлтая гавайка износилась и ещё больше открыла поросль седых волос на груди и руках Тёрнера, а вот шорты сменились штанами из плотной ткани, кажется, раньше принадлежавшими Макисигу. Ботинки, если Дима не ошибался, достались Тёрнеру от Адриана. Надо полагать, американец добился беспрекословного послушания от последовавших за ним людей.

– Я рад, что ты к нам присоединился.

Дима обернулся на голос.

На одном из лежаков полусидел Михаил Аркадьевич. Он был одет в привычные тёмно-серые брюки от костюма и подлатанную в нескольких местах некогда белую, но давно пожелтевшую рубашку с закатанными рукавами. Недавняя волна страха выхолостила Диму, лишила способности удивляться. Дружеское застолье Самоедова с Тёрнером он воспринял спокойно. Не удивился, когда из-за его спины вышел цепной пёс американца Мактангол. Именно филиппинец подстерёг Диму и столь бесцеремонно толкнул за каменную насыпь, а теперь невозмутимо приблизился к печке и начал возиться с пригоравшими бананами.

– Думаю, у тебя много вопросов, – по-английски произнёс Самоедов. – Но для начала я должен знать. Ты кому-нибудь говорил о своих ночных прогулках?

Дима мотнул головой.

– Вот и славно, – довольный, кивнул Михаил Аркадьевич.

– Я не слышу ответа, – вмешался Тёрнер.

– Нет, никому.

– Это стало одной из причин, почему я решил перед тобой открыться, – продолжил Михаил Аркадьевич. – Ведь я давно заметил, что ты за мной наблюдаешь.

Ночной ходок. Дима следил за Самоедовым. Это о́н втайне сбегал из лагеря. Не Клариса, не Тала, не Кэй. Тёмной фигурой скользил по тропе к Обзорному плато. Лично нарушал собственные правила. Простейший вывод, который следовало сделать с той секунды, когда Дима очутился под крышей заимки, но только сейчас ошеломивший своей несуразностью.

– Зачем?! – промолвил Дима, не зная, как иначе заглушить сонм охвативших его догадок.

Михаил Аркадьевич усмехнулся. Проигнорировав вопрос, сказал:

– Багвис ждал тебя. И ты его не разочаровал. Явился вовремя.

– Багвис?

Дима испугался за французов, сейчас работавших в бухте Спасения. Из дальнейших слов Самоедова, к счастью, выяснилось, что юркий филиппинец присматривал исключительно за Обзорным и Малым плато. Предупредив Михаила Аркадьевича о приближении Димы, он вернулся на сторожевую вышку.

– Я рассчитывал, что ты придёшь ко мне, расскажешь о возможном изменнике. – Самоедов жестом предложил Диме занять соседний лежак. Дима вынужденно принял предложение. – Но ты не пришёл. Никому не проболтался. Всегда преследовал меня один. Поначалу я удивился. А потом понял. Ты хочешь во всём разобраться. Зачем поднимать шум, если не на кого указать пальцем, верно?

Дима покорно кивнул. Продолжал с опаской поглядывать на Тёрнера. Американец устроился на дальнем лежаке и неторопливо уплетал выложенные на тарелку угощения. Чуть погодя он из глиняного кувшина наполнил опустевшую кружку и приказал Мактанголу, суетившемуся у печки, передать кружку Диме.

– Пей, – властно сказал Тёрнер.

Пришлось сделать несколько глотков. Дима не ошибся. В кружке был перебродивший кокосовый сок, по вкусу отдалённо напомнивший шампанское. Очень скверное, прогорклое шампанское. Дима поморщился, но заставил себя выпить сок до дна. Мактангол подмигнул ему и вернулся к печке.

– Не беспокойся, наш американский друг тебя не обидит. – Самоедов откинулся на спинку лежака и дальше говорил полулёжа. – У тебя с ним и со мной общий интерес.

– Это какой? – Дима заставил себя взбодриться.

– Выживание! Что же ещё? Забота об островитянах. Забота о сохранении человеческого облика в непростых условиях. Но подожди. Давай по порядку. Я уже сказал, мне понравилась твоя сдержанность. Любой другой прибежал бы ко мне, а ты решил самостоятельно понять, что к чему, и я смекнул, что ты игрок. Предпочитаешь узнать, какие фигуры задействованы в партии, и лишь затем действовать. Похвально. Нам с Говардом такой человек пригодится.

Самоедов изредка вставлял русские слова, медлил, подбирая верное английское слово, затем окончательно переключился на русскую речь, чем ничуть не смутил Тёрнера. Американец пировал, словно намереваясь под шум разговора расправиться заодно и с порцией, назначавшейся Михаилу Аркадьевичу.

– Мы с Говардом давно признали, что Большой мир поразила глобальная катастрофа. – Самоедов перешёл к делу. – Нечто ужасное. Вроде пандемии, мировой войны или волны террористических атак. Я склоняюсь к первому варианту. Отголоски войны донеслись бы и до нашего укромного островка. А вот болезнь… Некий вирус. Нечто вроде новой испанки. Хотя бы китайский коронавирус, о котором столько говорили перед нашим прилётом на Филиппины. Иначе не объяснить вымершее море и опустевшее небо. Ни кораблей, ни самолётов. Значит, Филиппины угодили в эпицентр заболевания, стали карантинной зоной. Ты согласен?

– Мы с друзьями обсуждали такую возможность, – кивнул Дима.

– Обсуждали такую возможность, – медленно, смакуя, повторил Михаил Аркадьевич. – Мне нравится твой тон. Деловой. Тем лучше. Так вот, Говард фыркает и возмущается, но я повторяю, что с крушением «Амок Лайта» нам повезло. Точнее, повезло с тем, что нас выбросило на необитаемый остров. Здесь мы переждём катастрофу.

Не подставимся под удар. А когда всё утрясётся, на горизонте появятся первые корабли, и мы преспокойно вернёмся домой.

– Если будет куда возвращаться.

– Ну да, – рассмеялся Самоедов. Пожалуй, чересчур нервно и громко. Димина шутка едва ли заслуживала подобной реакции.

Михаил Аркадьевич не преувеличивал. Происходившее здесь, в заимке, было частью игры. Следовало подмечать мелочи вроде непроизвольных движений, неосторожно брошенных слов или нервных смешков. Они помогут сориентироваться и вовремя дать нужный ответ. Главное, выбраться отсюда живым и сохранить в тайне план Клэр. Угрожать Диме пока никто не собирался. Что же до строительства лодки, тут Самоедов высказался однозначно:

– Мы договорились с Говардом. Никаких лодок, никаких «Спасителей». Хватит. И дело не в риске, нет. Просто будет самоубийством ринуться в Большой мир, пока там бушует пандемия. Наша задача ясна – не позволить островитянам одичать прежде, чем к нам приплывёт катер береговой охраны. Через год. Три года. Или пять лет. Кто знает?

– Почему не сказать об этом напрямую? – поинтересовался Дима, устраиваясь на лежаке и давая больной ноге отдохнуть.

– Ты имеешь в виду остальным? Ну, во‐первых, от сигнальных костров люди и сами отказались. Перестали всматриваться в горизонт. Прошло почти десять месяцев, и глаза у всех устали. И строить лодку они не торопятся. Хорошо запомнили, что случилось с Дианой.

– А во‐вторых?

– Вот тут мы подходим к самому интересному!

Михаил Аркадьевич оживился. Отмахнулся от тарелки с жареными бананами, которую ему предложил Мактангол. Явно готовился к долгим и вдумчивым объяснениям. В итоге тарелка досталась Диме. Есть он не хотел, однако подчинился суровому гостеприимству во взгляде Тёрнера – предпочёл скорее проглотить угощение, хоть и чувствовал себя неловко. Из-за обострившегося противостояния с отступниками в Барангае давно не было ни свежих, ни жареных бананов. Странно объедаться ими за спиной друзей. Едва ли американец позволит Диме прихватить парочку для Клэр и Лорана.

– Мне хорошо запомнилась сцена. Тогда, на пляже в бухте Спасения. – Михаил Аркадьевич провёл ладонью по гладко выбритым, запавшим щекам. – Помнишь? Мактангол и Адриан повздорили. Чуть не подрались. Адриан о чём-то хихикал…

– Помню.

– Вот. А следом Мактангол чуть не подрался с твоим французом, с Лораном. А сколько к тому времени прошло дней?

– После крушения? Не знаю…

– Пять. Ровно пять дней. – Самоедов поднял указательный палец. – Нам потребовалось меньше недели, чтобы увидеть драку. Как думаешь, мы бы на этом остановились? Как бы события развивались дальше? Люди озлобились. Голод и неудобства изматывали их.

– И вы дали им надежду, – кивнул Дима. – Построили сигнальное костровище и объединили их.

– Надежда… – с пренебрежением выдавил Михаил Аркадьевич. – Она не всегда объединяет. Видишь ли, люди надеются на личное спасение. Окружающие их не очень-то волнуют. Нет, я дал им кое-что получше.

Самоедов сделал театральную паузу. Дима, подыграв ему, спросил, о чём идёт речь. Впрочем, изображать интерес Диме не требовалось. Слова Михаила Аркадьевича в самом деле его заинтриговали.

– Если ты не против, я начну издалека. Тебе доводилось слышать о полярной болезни? Её иначе называют «экспедиционным бешенством». Она настигает небольшие группы людей, вынужденных длительное время оставаться друг с другом. Посторонних контактов они лишены, выместить или перенаправить природную агрессию им не на кого, и начинаются внутренние конфликты. Если говорить языком науки, для них снижается пороговое значение стимулов, вызывающих агрессивное поведение. Понимаешь, о чём я? Сосед захрапел и разбудил тебя. Или уронил и чуть не разбил твою кружку. Или не слишком хорошо прибрал за собой с обеденного стола. Или случайно задел тебя локтем. Мелочь. Банальная бытовая мелочь. А ты начинаешь злиться, ругаться с ним, обвинять его во всех человеческих грехах. Прежде ты бы так отреагировал, если бы в тебя плюнули или… не знаю, если бы на твоих глазах ударили твою подругу. При «экспедиционном бешенстве» пороговое значение стимулов снижается, и неожиданно хлебные крошки на столе по своему влиянию приравниваются к синякам на лице близкого тебе человека. Следишь за мыслью?

– Слежу. – Дима на первом курсе увлекался Конрадом Лоренцем и читал о подобном в его книгах, поэтому легко ухватил суть рассуждений Самоедова.

– В ресторане официант обливает тебя водой, и ты его оправдываешь, а дома у жены подгорели гренки, и ты закатываешь скандал – до того громкий и нудный, что потом не сразу вспоминаешь, с чего всё началось. Когда долго и слишком тесно живёшь с человеком, тебя может настичь «экспедиционное бешенство». Неадекватная реакция на хлебные крошки. И подгоревшие гренки. Мы сейчас не говорим, почему так происходит. Нам важен сам факт. И он неоспорим.

– И то, что Мактангол дважды ввязался в драку, было симптомом полярной болезни?

– В каком-то смысле.

Дима и Михаил Аркадьевич продолжали говорить по-русски. Всякий раз, как они произносили имя филиппинца, тот с подозрением на них косился. Прежде это развеселило бы Диму, он бы принялся нарочно упоминать Мактангола по любому поводу, но сейчас Диме было не до забав.

– Важно перенаправить природную агрессию вовне.

– Лупить не соседа по хижине, а кокосовую пальму?

– Верно. Только избиением пальмы долго удовлетворяться не будешь. А на что ещё перенаправить агрессию на острове? Тут даже нет животных, чтобы развлечь себя охотой. Нужно искать другие варианты. И, глядя на Мактангола, который не сдержался и ударил твоего друга Лорана, хотя в Большом мире просто прошёл бы мимо или ограничился бы недовольной миной, так вот, глядя на него, я подумал о чудесных рыбках. О цихлидах.

Дима смутно припомнил упоминания цихлид у Лоренца. Судя по всему, они с Михаилом Аркадьевичем читали одни книги, и Дима не знал, гордиться этим или этому ужасаться.

– Цихлиды – рыбки красивые, но воинственные. Их семейные пары нельзя селить в одном аквариуме. Поначалу мирное сожительство неизменно оборачивается грызнёй и оканчивается убийством. Самец убивает самку или наоборот. Настоящее «экспедиционное бешенство». Лучше разделить аквариум стеклом. Получатся два независимых отсека. И тогда можно смело запускать в них по одной семейной паре цихлид и наблюдать за их беззаботной жизнью. Внутреннюю агрессию они будут выплёскивать на соседей. Начнут угрюмо разгуливать перед прозрачной перегородкой, грозить визави скорой расправой, даже бросаться на него, ударяясь о стекло и всякий раз оставаясь довольными собственным мужеством. Выплеснув агрессию, рыбки будут уединяться и миловаться в своём углу. Все останутся целы, никто не пострадает. Главное, не позволять стеклу зарастать водорослями. Если упустишь момент и водоросли скроют соседей, наутро обнаружишь по одному трупику в обоих отсеках. Следишь за мыслью?

– Слежу.

– Человеку, как и цихлидам, нужен внешний враг. Желательно недоступный и неспособный ответить. Неважно, реальный или выдуманный. Вроде врага на экране телевизора или на первой полосе газет. Рита говорила, ты учился на журналиста. Должен понимать, как это работает. Погрозил телевизору кулаком, покрасовался перед экраном в боевом наряде и успокоился. Главное, чтобы вера в силу и насущность показанного тебе врага не ослабевала. По-настоящему и надолго людей сплачивает не надежда, а внешняя угроза. Но откуда на острове взяться иллюзорному врагу, способному отвлечь островитян от внутренних раздоров?

– Мануэль! – осенило Диму.

– О, Мануэль – подарок судьбы, а его поступок – воля провидения! Пойми меня правильно, мне жаль бедолагу. Если бы он остался с нами, я бы заботился о нём, как об остальных островитянах, но раз уж Мануэль выбрал такую роль… Она пришлась весьма кстати. Филиппинцы вообще не любят одиночек. Ты заметил? Они от природы расположены к общинной жизни и быстро признали Мануэля подозрительным, не слишком вдаваясь в мотивы его поступков. Кстати, ты что-нибудь о нём знаешь?

Увлёкшись монологом Самоедова, Дима расслабился и оказался не готов к неожиданному вопросу. Слышал ли Михаил Аркадьевич о фотографиях в бумажнике Мануэля? Сказала ли ему Рита, что Дима ищет встречи с беглым филиппинцем? Был ли вопрос проверкой?

– Прежде я его не встречал, – осторожно ответил Дима.

– И ничего о нём не знаешь? – приподнявшись на лежаке, повторил Самоедов.

Огонь в печи ослаб, и заимка освещалась не так хорошо, как раньше, но от Димы не укрылся настойчивый интерес во взгляде Михаила Аркадьевича.

– Не знаю. Но подозреваю, что он за мной следил.

Дима жалел, что нет времени обдумать свои слова, но заметил одобрение во взгляде Самоедова и поторопился продолжить:

– Следил за мной как за сотрудником «Изиды». Вы помните, я рассказывал про антикварный магазин моего друга и… Думаю, Мануэля подослали проверить, как пройдут наши поиски сокровищ.

– Да уж, неприятная личность, – кивнул Самоедов.

Дима выдохнул. Не сомневался, что поступил верно. Прошёл проверку. Обещал себе впредь не расслабляться.

– Филиппинцы не любят одиночек. – Михаил Аркадьевич вновь откинулся на спинку лежака. – Кстати, знаешь, кого они ещё не любят? Философов. То есть буквально. Они бы не оценили наши с тобой разговоры про перенаправленную агрессию. Если Багвис берётся рассуждать и слишком увлекается, Габриэль его осаживает: «Пилосопо ка, э!», то есть: «А ты философ!»

Мактангол с таким удивлением посмотрел на Самоедова, заговорившего по-тагальски, что Дима не сдержал улыбки. Михаил Аркадьевич и сам рассмеялся.

– Самое смешное, когда я был студентом, мой отец тоже любил так говорить. «Ишь, филосо́ф» – стандартная реакция на мои попытки в чём-либо его переубедить. Ну да я о другом. А это, кстати, ответ на твой вопрос, почему иногда лучше утаивать от островитян свои мысли. Они им не нужны. Важно, чтобы созданная тобой система работала, какие бы доводы ты ни подобрал, оправдывая её существование. Но вернёмся к Мануэлю.

Тёрнер между тем покончил с поздним ужином и, скучая, поглядывал на Самоедова. Наверняка знал, о чём тот говорит Диме, однако от переводчика не отказался бы. Хоть какое-то развлечение. Чуть позже он начал перешёптываться с Мактанголом, судя по их грубым смешкам, о чём-то далёком от рассказа Михаила Аркадьевича.

– Мануэль сбежал, – продолжил Самоедов, – и прихватил катушку капроновой верёвки. Мне осталось подкрепить общее негодование. Я заявил, что верёвка была чуть ли не главной находкой в бухте Спасения, а когда разбился «Спаситель», намекнул, что с ней парус и мачта держались бы крепче. Затем я указал на Мануэля как на возможного виновника крушения «Амок Лайта», и остальные подхватили мою теорию. Кстати, ты ничего не знаешь о взрыве на пароме?

Очередная проверка не смутила Диму. Он подготовился к вопросу и, наигранно задумавшись, ответил:

– Мне и сейчас кажется, что пожар устроил Мануэль. Если его вообще кто-то устраивал.

– Верно, – кивнул Самоедов. – Как бы там ни было, версия правдоподобная. Поэтому островитяне так за неё уцепились. Они возненавидели Мануэля. Стали его бояться. И внутренние конфликты стихли. Если помнишь, Мактангол больше ни с кем не дрался. Выжившие объединились. Точнее, их объединил общий враг. Но шли дни, спасатели не появлялись, мы потихоньку учились выживать, а страх перед Мануэлем ослабевал. Наш беглый филиппинец пропал и не давал о себе знать. Разделительное стекло зарастало водорослями и требовало чистки.

– И тогда Мануэль сыграл вам на руку, – подхватил Дима. – Пошёл на глупую диверсию. Поджёг сигнальное костровище и…

– Во-первых, – перебил его Михаил Аркадьевич, – сыграл на руку нам всем, а не мне. А во‐вторых, он ничего не поджигал. Диверсию устроил я сам.

Дима с недоверием посмотрел на Самоедова, ожидая, что тот рассмеётся над собственной шуткой, однако Михаил Аркадьевич говорил серьёзно, без улыбок и ужимок. Дима не понимал, чего он добивается. Или устроил очередную проверку? И как тут реагировать?

– Вы?! – протянул Дима.

– Я, – уверенно ответил Самоедов. – Трудно брать на себя ответственность и думать о благе других людей, когда тебе даже посоветоваться не с кем. Но я пришёл к выводу, что сигнальное костровище мы потеряем на пару дней, а страх перед Мануэлем окрепнет надолго – поможет ему стать тем, кем он в итоге стал. Тикбалангом. Злым духом с рогами и копытами, преследующим островитян и заманивающим их в гибельные ловушки.

Диме сделалось страшно. И страх пришёл другой, не похожий на тот, что он испытал ранее, перевалившись через каменную насыпь заимки. Студенистый, дурманящий. Михаил Аркадьевич проговаривал свои поступки так непринуждённо, будто делился воспоминаниями об оправах, успешно закупленных на Гонконгской ярмарке и привезённых в Иркутск. Нет, Самоедов был непрост. Скучный директор захолустной оптики, прилетевший отдыхать на тропические острова, чёрт возьми, в деловом костюме и в первые дни после крушения «Амок Лайта» проявивший не больше активности, чем полоумный Майкл, а впоследствии такой добродушный, отзывчивый, вдруг оказался стратегом и манипулятором. Дима насторожённо ждал дальнейшего рассказа. Предпочитал не спрашивать себя, чем обязан откровенности и как будет за неё расплачиваться. «Хотел собрать материал? Вот и наслаждайся».

– Позже, когда развалился «Спаситель», старик Баньяга заподозрил, что это Мануэль пробрался к нам в бухту и подрезал крепления на плоту. Игра стоила свеч! А ведь я многим рисковал! И ты со своими друзьями чуть не раскрыл меня, помнишь?

– Нет, – признался Дима.

– Я по ночам заглядывал к сигнальному костровищу и обнаружил, что Адриан засыпает на посту чаще остальных. Вот и решил устроить диверсию в его дежурство. Долго собирался с духом, а когда дошёл до скального выступа, услышал смех. Испугался, что меня разоблачат.

– Точно! – вспомнил Дима. – Мы с Клэр и Лораном шли на тангопитие.

– Куда? – удивился Самоедов.

– Ну, мы отложили пакетики «Танг» от дневной порции. Хотели устроить пиршество ночью. Лоран обещал раздобыть рыбу, правда, не сумел, а костёр в лагере потух, и мы пошли на скальный выступ. Там ведь всегда поддерживались угли. Точно! Как же я забыл? И ведь мне показалось странным, что вы такой взволнованный. Точнее, растерянный. Ещё сказали нам, что поблизости кто-то ходит. Намекали на Мануэля.

– Верно, – кивнул Михаил Аркадьевич. – Кстати, у меня осталась парочка пакетиков. Приберёг до лучших дней. Хочешь, отдам тебе? Порадуетесь с друзьями.

– Спасибо, – усмехнувшись, ответил Дима и тут же мысленно себя обругал.

Как легко он продался! За пакетик химического напитка. Глупо. От Самоедова нельзя принимать подарки. Такой человек обязательно попросит что-нибудь взамен. Не сейчас, со временем. Порадуетесь с друзьями. Великое счастье, что и говорить! Да и не станут Дима с французами тайком от прочих барангайцев баловаться «Тангом». Клэр откажется. Дима понимал: идти на попятную поздно. Понадеялся, что Михаил Аркадьевич забудет о своём обещании. Вряд ли… Значит, Дима отдаст злосчастные пакетики Малайе. Вот уж девочка действительно порадуется.

– Но запалить сигнальное костровище мало, – продолжил Самоедов. – Пришлось в точности продумать свою реакцию. Подыграть островитянам в их радости? Обнимать жену и с надеждой всматриваться в ночное небо? Хорошо. Потом разделить с другими их разочарование? Отлично. Но что дальше? Намекнуть на злонамеренность Мануэля? Тут понятно. А что с Адрианом, в очередной раз уснувшим на посту? Можно было накинуться на него с обвинениями. И островитяне меня поддержали бы. Но какой в этом смысл? Они нашли бы козла отпущения, выплеснули бы злобу и успокоились, а мне важно было сохранить напряжение и страх перед внешним врагом.

– И вы заступились за Адриана.

– Да. Я его защитил. И моя диверсия принесла пользу. Посуди сам. Адриан получил урок и впредь не допускал подобных ошибок. Выполнял поручения в точности и беспрекословно. Островитяне взбодрились. Сигнальный костёр расчистил стеклянную перегородку, и они увидели за ней пугающую фигуру злокозненного тикбаланга. Сосредоточились на страхе перед ним и забыли о вражде внутри лагеря, даже Адриана особо не трогали. Мануэль стал нашим ангелом-хранителем. Во время первых двух разведывательных экспедиций он заставлял нас идти осторожно, проверять каждый шаг, не лезть куда ни попадя. В зарослях угадывалось его мнимое присутствие, и островитяне не теряли бдительность. Далее. Необходимость возвести новое костровище опять же объединила их. Тогда я осознал, насколько важно держать островитян занятыми: придумывать новые поручения, заставлять двигаться. Даже в общем-то бессмысленная рутина лучше, чем разлагающая праздность. Пока руки заняты, в голову не лезут скверные мысли. Все беды от безделья. На необитаемом острове эта аксиома верна вдвойне.

– И вы сделали первый шаг к тому, чтобы стать лидером, вождёмдато, – задумчиво отозвался Дима. – Вступившись за Адриана, проявили благородство, рассудительность. Склонили на свою сторону и тех, кто раньше в вас сомневался.

Чем шире Самоедов раскрывал картину своих замыслов, тем больше Диму впечатляла последовательность их воплощения. Пока другие выжившие шатались, неприкаянные, по пляжу бухты Спасения, пока оплакивали погибших друзей и собственную участь, Михаил Аркадьевич в одиночку выстраивал каркас будущей островной жизни. Дима нехотя признался себе, что восторг от слов Самоедова отчасти вытеснил страх перед ними.

– Не думай, что роль лидера важна для меня. Я бы с удовольствием уступил её другому. Если помнишь, я выдвигал вперёд Альвареса. Как-никак помощник капитана. Он не справился. Тёрнер слишком порывист. Габриэль чересчур осторожен. Кто ещё? Старик Баньяга? Наша железная леди Роуз? Или неуравновешенный Мактангол? Пойми, у меня не осталось выбора. Я должен был позаботиться об островитянах, а в конечном счёте – о своей семье. Но ты прав, люди мне доверились. А главное, я увидел, что мои задумки работают.

Тёрнер и Мактангол шептались в стороне. По обрывкам доносившихся до него фраз Дима понял, что они обсуждают перестройку грота, в котором размещалось становище отступников. На Михаила Аркадьевича и Диму они не обращали внимания, дали им выговориться.

– Демонизировать Мануэля с каждым месяцем становилось сложнее, – продолжал Самоедов. – Он изредка напоминал о себе, когда вдруг мелькал неподалёку, но этого мало. Я, грешным делом, надеялся, что кто-нибудь из островитян столкнётся с ним в лесу – попробует его остановить или просто заговорит с ним. Завяжется драка. Мануэль наградит докучливого собеседника парой тумаков и на прощание осыплет проклятиями. Ну, думаю, логика ясна.

– Вы поэтому отправляли исследователей ходить по острову?!

– Что? Ну… Отчасти да. Мы облазили остров вдоль и поперёк, если не считать Гиблой долины и парочки мест под Северной стеной. Остались ещё Барьерные острова, но вряд ли Мануэль прячется там. Да, – твёрже произнёс Самоедов. – Заставляя исследователей прокладывать новые тропы, я не забывал о возможном столкновении с тикбалангом. Но Мануэль вёл себя осторожно. Ни стычек, ни тумаков. Стеклянная перегородка вновь зарастала водорослями, и я мгновенно отметил несколько ссор в лагере. Не слишком яростных, так – поругались и разошлись, но очевидных. Лишний раз убедился в действенности «закона цихлид».

– И тут со дна бухты Спасения пропал ящик, – догадался Дима.

– О да. Продуманный ход. Мне удалось хорошенько встряхнуть историю с Мануэлем.

– Повезло, что Макисиг обнаружил пропажу.

– Повезло? Ты так считаешь?

Огонь в печи окончательно стих, и в заимке стало темно, но Дима не сомневался, что Самоедов улыбается. Голос выдавал его удовлетворение.

– Мы ведь могли достать ящик и раньше. Десять метров – глубина значительная, но доступная, если объединить усилия. Призна́юсь, был соблазн сразу подбить всех на операцию по его подъёму. Операция объединила бы островитян на пару дней или целую неделю. Но я побоялся, что в ящике лежит нечто опасное.

– Вроде ножей-боло?

– Именно. Поэтому убедил остальных отказаться от него. Мы ведь едва держались на ногах, голодали. Спаслись после крушения, а теперь добровольно рисковать жизнью на десятиметровой глубине? Нет уж, спасибо. К тому же в ящике вполне могли лежать очередные шлёпки или халаты. Не самый богатый улов. Люди постепенно забыли про него. А я при первой возможности воспользовался твоей подсказкой.

– Древнегреческие ныряльщики с козьими шкурами и водолазный колокол.

– Я доверился Габриэлю и Багвису. Самым верным из своих людей. Как они добрались до ящика, ты знаешь. Когда же мы увидели мачете, я уговорил их держать находку в секрете. Предпочёл спрятать ножи-боло до лучших дней. Делал всё, чтобы не допустить раздора в лагере, но будущие отступники день ото дня становились более вспыльчивыми. Никто не гарантировал, что однажды их вспыльчивость не приведёт к кровопролитию. К тому же на тот момент было бы трудно объяснить островитянам, почему вдруг мы с Габриэлем и Багвисом провели нашу «древнегреческую» операцию в тайне. Это зародило бы неуместные подозрения. Да, мачете облегчили бы нашу работу в лагере, но не мог же я сказать, что ящик разбило прибойной волной, а ножи сами по волшебству перенеслись на берег?

Самоедов сделал выжидательную паузу. Дима почувствовал себя студентом, вернувшимся за университетскую парту, но предпочёл ответить:

– Нет.

– Разумеется, нет! В общем, к мачете мы ещё вернёмся, а пока…

Михаил Аркадьевич выдохнул, затем подхватил прерванную мысль. В его голосе послышалась усталость. Ночные блуждания вымотали не одного Диму, вот только ему с французами не доводилось по ночам объедаться санкционными продуктами.

– Я совершил ошибку, – продолжил Самоедов. – Попробовал разыграть сцену с внутренним врагом. Ничего лучшего не придумал. Понимал, что рано или поздно страх перед Мануэлем испарится и будет сдерживать разве что доверчивую Малайю. Мы как-то повздорили с Говардом. Наш замечательный американский друг набросился на меня из-за кенотафа. Говард отказывался верить, что другие пассажиры «Амок Лайта» погибли. Кричал: А кто ты, чтобы устраивать для них могилу?!

Дима покосился на американца.

– В запале он бегал вокруг меня, размахивал руками. Из сумочки у него выпал мультитул. Его драгоценный «Лезерман».

– Не может быть! – воскликнул Дима, догадываясь, о чём речь пойдёт дальше.

– Да-да. Может. Я воспользовался случаем. И если бы Говард раскрыл меня – ух… Не хочу думать, как бы дальше развивались события. А я прикрыл мультитул ногой и замер. Ей-богу, как школьник, – Михаил Аркадьевич рассмеялся. – Давно так не волновался. Кажется, не сдвинулся бы с места, даже если бы на горизонте вдруг объявилась эскадра спасательных катеров. Говард психовал. Наверное, решил, что я над ним издеваюсь, раз не поворачиваюсь к нему, когда он заходит мне за спину. В общем, Диана его успокоила и увела с собой, а я быстренько поднял «Лезерман»…

– …и подложили его Киму! Но почему? Ведь он человек Тёрнера! Не логичнее выбрать другую жертву?

– Логичнее? А ты не подумал, что это жестоко? Вот, скажем, подсунул я мультитул мягкотелому гитаристу Мигелю. Или его молодому напарнику Киану. Что бы случилось дальше?

– Тёрнер прибил бы их, – согласился Дима.

– Именно! Мне нравится, что ты рассуждаешь логически. Но твоя жестокость настораживает. Хотя будем считать, что это скорее наивность.

Дима едва сдержал смех. Самоедов, лично спаливший сигнальное костровище, начавший заочную травлю Мануэля и укравший у американца мультитул, чтобы следом подставить ни в чём не повинного Кима, обвиняет его, Диму, в жестокости! И, что самое смешное, он отчасти прав. Вариант с Кимом оказался чуть ли не самым… гуманным.

– Затея провалилась, – признался Самоедов. – Во-первых, «вора» быстро вычислили. Во-вторых, сама идея искать предателя в лагере отвратительна. Враг должен быть снаружи. За стеклянной переборкой. Ведь суть в том, чтобы не допустить реального столкновения. Предателя можно поколотить, унизить. А враг за стеклом не пострадает. Разве Мануэлю чем-то повредило то, что он стал козлом отпущения? Едва ли. В итоге от нагнетания обстановки внутри лагеря я отказался. Нам только охоты на ведьм не хватало.

– А истукан?

Раззадоренный признаниями Михаила Аркадьевича, Дима судорожно выискивал подвох в каждом из ключевых событий последних девяти – или уже десяти? – месяцев островной жизни. Не доверял собственным воспоминаниям и пытался заново их оценить. Обнаружил несколько искусственных камней на прежде таком натуральном берегу и взялся торопливо переворачивать прочие камни, ветки, обломки кораллов и очистки кокосовых орехов, опасаясь, что против воли стал жертвой крупного розыгрыша.

– Что истукан? – уточнил Самоедов.

– Махалинг Бато тоже часть плана?

– Хм… – Михаил Аркадьевич бросил взгляд на Тёрнера, словно предпочёл бы посоветоваться с ним, прежде чем ответить Диме. – Не думал, что речь зайдёт об этом. Но раз ты спросил… Да, истукан объединил островитян. Каждый принёс сюда свою веру, однако её источники остались далеко. Почему не воспользоваться временным заменителем, пусть бы и… сказочным? Но тут я сыграл скромную роль. Основную задачу выполнили Майкл и сам истукан.

– Когда мы впервые собрались в обители – отпраздновать «воскрешение» Дианы, – вы сделали подношения Махалинг Бато. Для всех он ещё был безымянной глыбой туфа, обычным уродцем. Гигантским, пугающим, древним, но обычным. А ваши подношения… Вы знали, к чему они приведут?

– Это была обычная шутка. Я не вкладывал в неё особого смысла. Ты когда-нибудь отдыхал на Байкале?

– Нет. Но у моего друга бабушка с дедушкой живут в Иркутске и…

– Какие твои годы! Съездишь на Байкал и увидишь, что там никого не удивляют «подношения хозяину местности». Такая традиция. Или забава. Называй как хочешь. Истукан напомнил мне бурятского Бурхана. Настроение было хорошее. Почему не поозорничать? Но потом…

Самоедов оживился. Приподнявшись на локтях, затем и вовсе спустив ноги с лежака и повернувшись к Диме, уставился на него с заговорщицким видом. Мактангол успел подбросить дрова в печку, и заимку вновь осветили жёлтые огни. Дима хорошо видел строгое, но по-юношески задорное лицо Михаила Аркадьевича.

– …потом я излечил Талу.

– Вы?

– А ты думал, на неё снизошла благодать древнего истукана?

– Я думал, свою роль сыграли вера в его силу и самовнушение.

– Отчасти. Но, согласись, лучше всякой веры действуют антибиотики.

– Антибиотики?! – Дима вконец растерялся.

– Именно. Видишь ли, Рита частенько болела. Свежий воздух пошёл ей на пользу. Даже удивительно… Никогда бы не подумал. Боялся, что дикие тропики погубят её, а они пробудили в ней нечто новое. Ну да я о другом. У Лады под рукой всегда лежала дорожная аптечка. Дежурный набор. От аллергии, от головной боли, для пищеварения, для сна. Аптечка уцелела после крушения. Лада чудом положила её в Ритин рюкзачок, а Рита ещё бо́льшим чудом не потеряла рюкзачок в море. Вода таблеткам не повредила. Они оставались в блистере. И главным сокровищем, разумеется, оказались не антигистаминные препараты, а три набора антибиотиков широкого спектра действия – по десять штук на один курс.

– Вы их спрятали?

– Ну конечно! Представь, как бы отреагировали остальные? Каждый поторопился бы поставить себе соответствующий диагноз и попросить о помощи. Нет. Я решил не провоцировать островитян. Приберёг антибиотики. И пообещал себе достать их, когда кто-то будет по-настоящему в них нуждаться. Три курса – немного. Ошибиться нельзя. И, как видишь, я приберёг их для всех, не только для своей семьи. Думаешь, остальные поступили бы так же?

– Сомневаюсь, – признался Дима. – Выпили бы сами. Или продали бы Тёрнеру.

– Это точно! – Самоедов, рассмеявшись, хлопнул себя ладонью по колену.

– Но почему истукан? Вы могли просто дать Тале таблетки.

– Пришлось бы объяснять, почему я их прятал. И у островитян возник бы естественный вопрос. Какой?

Дима покривился, не желая и дальше разыгрывать студента, но пересилил себя.

– Вопрос «Почему вы не достали антибиотики в первый же день, как Тала заболела?»

– Да ну, глупость какая. Когда у тебя тридцать таблеток, точно не стоит рисковать. И тогда многих лихорадило. Ладе поначалу было не лучше. Но ей таблеток я не дал. Она и сама справилась с болезнью. Попробуй ещё раз.

– Ну… «Что вы припрятали, кроме таблеток?»

– В точку! – Самоедов вновь хлопнул по колену. – Нельзя было давать барангайцам повод усомниться в моей открытости. Это во‐первых. А во‐вторых, пришлось бы показать им оставшиеся двадцать таблеток. А если заболеют сразу трое? Или четверо? Всем на полный курс не хватит. Что делать? И как отвечать тому, кто уверен, что именно ему срочно нужны антибиотики? Нет. Это неверный ход. Я положился на собственную рациональность и сохранил таблетки в тайне. Навещал Талу, аккуратно скармливал ей раскрошенные таблетки с кусочками сушёного манго. Добился её выздоровления и укрепил власть истукана. Заодно позаботился об эффекте плацебо на будущее. Люди уверовали в способность Махалинг Бато исцелять. Вероятно, ты прав и теперь самовнушение сработает не хуже. Проверим, когда представится возможность.

Истинные причины выздоровления Талы расстроили Диму. Прежде он не понимал, до чего глубоко проникся общими суевериями, не предполагал, что за внешним отрицанием власти Махалинг Бато таилось почти детское желание ей подчиниться. Михаил Аркадьевич лишил Диму доступного другим островитянам упования на почти сказочную защиту каменного гиганта. Обитель неожиданно показалась пустой и холодной, а откровения Майкла – не такими увлекательными.

Дима постарался стряхнуть уныние. Понимал, что нужно втягиваться в затеянную Михаилом Аркадьевичем игру. Ведь неспроста он тут распинается, выдавая собственные секреты. Прежде чем Самоедов продолжил, Дима сказал:

– А ведь вы повторили трюк Магеллана.

– О чём ты? – с искренним интересом спросил Михаил Аркадьевич.

– Открыв Филиппины, он первым делом подружился с местными вождями. Задобрил их подарками, заключил с ними «вассальные» договоры. И установил на островах деревянные кресты. Даже отслужил мессу. Однако переманить племена в христианство – вот так, с ходу, – было трудно. Им требовалось больше, чем обещание некоего рая. А Магеллан знал, что внук вождя с острова Себу лежит в лихорадке. Он умирал, и филиппинские лекари только разводили руками. Обычные ритуалы и травы не помогали. Магеллан дал ему нужные лекарства, а когда внук вождя пошёл на поправку, заявил, что того исцелила сила креста.

– Вот как? – с улыбкой спросил Самоедов.

– Да. Вождь оценил силу чужого бога и сам напросился на крещение. Был Хумабоном, а стал Карлом. А жена его стала Хуаной.

– И чем всё закончилось?

– Тем, что Лапу-Лапу проткнул Магеллана бамбуковым копьём, а испанцы бежали с Филиппин и ещё полвека не рисковали сюда соваться.

– Прекрасно! – воскликнул Михаил Аркадьевич. – Замечательная история! В ней и дельный совет, и предостережение. Об этом я и говорю! Нам пригодится твой дар рассказчика. Барангайцам нравится тебя слушать. Ты им многое даёшь. Легенды, байки, факты. Нам этого не хватает на острове. Постой! Ты должен рассказать про Магеллана Говарду!

Дима, смутившись, поначалу мямлил, затем разошёлся и по-английски повторил историю доверчивого Хумабона, припомнив дополнительные детали его крещения и от себя добавив несколько выдуманных штрихов. Тёрнер усмехнулся в густые усы, обозвал Магеллана придурком, но в целом остался доволен. Реакция возмущённого Мактангола развеселила его ещё больше.

– Видишь? – подмигнул Самоедов. – Ты умеешь взбодрить людей. И в нашем положении это чрезвычайно ценно! Ты хотел писать книги? А как насчёт того, чтобы писать реальную жизнь? Что, если живые люди станут твоими героями? Но подожди, я опять забегаю вперёд. С истуканом мы отклонились в сторону.

Успокоившись, Михаил Аркадьевич продолжал говорить без улыбки, с неизменной деловитостью, будто пояснял слайды коммерческой презентации, предлагал Диме участвовать в обычном стартапе.

– Как я сказал, идея с поиском предателя внутри лагеря провалилась.

– С Адрианом вы провернули тот же трюк? – не удержался Дима. – Как с Кимом?

– Что? Нет… Адриан добровольно устроил своё представление. Но не перебивай. Я перехожу к сути. – В голосе Самоедова проскользнуло недовольство. – Поддерживать страх перед Мануэлем становилось сложно, а мне требовался постоянный внешний враг для выплеска агрессии вовне – стимул объединиться и работать сообща. Если бы на острове было телевидение, я бы показывал репортажи о соседнем острове с племенем людоедов. На экране они бы просыпались и ложились спать с одной мыслью – добраться до нас и устроить кровавую жатву. Строгали бы пирóги, точили бы копья и ждали бы попутного ветра. Мы бы припеваючи жили в страхе перед нашествием дикарей. Телевидения у нас нет. Зато есть слухи. Оставалось найти людей на роль людоедов. Следишь за мыслью?

– Да.

– Я придумал разделить островитян на два независимых лагеря. Расселить рыбок по двум отсекам аквариума и позволить им ненавидеть друг друга на расстоянии. Красоваться перед разделительным стеклом в боевом наряде, размахивать кулаками и мирно возвращаться домой.

– Феноменально… – шёпотом выдохнул Дима.

– Да. Идея хорошая. Но мне требовался сообщник. Тот, кто возглавил бы становище будущих отступников. Тот, кто сохранил бы трезвость рассудка, как бы история ни развивалась дальше, и цинично отыгрывал бы свою роль, не забывая, что цель устроенного спектакля – помочь людям выжить, не потерять человеческий облик.

– Вы выбрали Тёрнера.

– Лучший кандидат. Помнишь, как он отреагировал на смерть Дианы? Ну, на предполагаемую смерть? Спокойно. Уравновешенно. Сделал всё, чтобы её найти, а когда понял, что не в силах спасти Диану, не поддался эмоциям. Смирился и продолжил жить дальше. Это меня подкупило. Ведь Говард – делец. Ты слышал про его «Вупи Прайд»? Классический американский бизнесмен. Все эти придумки и чудесное правило бесплатно угощать печеньками пожарных в день вызова, участие в фестивалях. И то, что он умело содержал сразу двух жён, не сталкивая их лбами. Я сейчас не говорю о нравственной стороне, пойми. Я обращаю внимание на деловитость и изворотливость Говарда. Тут он молодец. К тому же двоевластие утомило нашего американского друга. Он бы точно не отказался самостоятельно руководить отдельным лагерем. И я рискнул. Рассказал ему о своих планах. В первую очередь отвёл его к тайнику с ножами-боло.

– Открыли ему карты и показали, что готовы играть честно?

– Мы должны были доверять друг другу. История про цихлид Говарду понравилась, как понравилась и сама идея устроить безобидное противостояние, способное самостоятельно подпитывать себя без ухищрений и рискованных операций вроде диверсии с сигнальным костровищем или подъёма затонувшего ящика. Наша с Говардом вражда сыграла нам на руку. Никто не заподозрил бы нас в сговоре. Разделение островитян выглядело бы естественным, почти оправданным. Нам с Говардом оставалось нарочито усугубить вражду несколькими спланированными скандалами. Ругались мы, должен признать, в своё удовольствие. А последнюю сцену заранее продумали в деталях. Вместе искали правильные выпады и доводы.

Помнишь, я тогда предложил к следующему сезону укрепить берег Светлой реки?

– Помню, – кивнул Дима, удивляясь собственной слепоте. Наигранность конфликта сейчас казалась такой очевидной.

– Грамотный ход. Мы нарочно повздорили из-за обустройства лагеря в ущерб сигнальным огням и новому спасательному плоту. Знали, что только эта тема полноценно разделит островитян. На личной вражде далеко не уедешь. Важно надавить на то, что действительно беспокоит всех без исключения. В итоге Говард крикнул, что я делаю из людей неженок, и увёл отступников в Призрачную долину. Кстати, идея про «право первооткрывателя» моя. Хорошо придумано?

– Хорошо. Правда, я удивился, что Альварес пошёл за Тёрнером. Думал, он останется с вами.

– Ну, люди непредсказуемы, – Самоедов подмигнул Диме.

– Только не говорите, что… Альварес знал? И нарочно пошёл за Тёрнером, чтобы увлечь за собой ещё троих членов экипажа?

– Это ерунда, – отмахнулся Михаил Аркадьевич. – Важно, как мы поступили с мачете. О, тут мы всё разыграли филигранно. Для начала подстроили драку в Пивном лесу. Ну, драка вообще-то была настоящая. Габриэль и Мактангол по глупости сцепились. Я, грешным делом, порадовался их глупости и придумал, как использовать полученные синяки. Во-первых, мы закалили стеклянную стенку между отсеками аквариума. Вражда усилилась. Во-вторых, мы устроили спектакль с мачете.

– Так отступники… – начал Дима и осёкся.

– …не разграбили наш тайник? – с усмешкой подхватил Самоедов. – Нет, конечно. Как они могли разграбить тайник, который считали своим?

Дима кивнул. Дурацкий вопрос.

– Мы с Говардом рассказали зеркальные истории. Он заявил отступникам, что это Мактангол поднял ящик со дна. Говард отвёл их к тайнику, раздал им часть мачете, тем самым укрепил власть и сплотил людей.

– А ведь старик Баньяга сразу подметил, что ножей меньше, чем могло поместиться в ящике.

– Про древесную стружку я тоже придумал заранее, – кивнул Самоедов.

– Теперь понятно и правило не выходить с мачете из лагеря. Чтобы барангайцы и отступники верили в исключительность своего вооружения.

– В точку. Но я понимал, что рано или поздно кто-нибудь из отступников совершит ошибку. В Призрачной долине подобрались люди порывистые. Однажды они бы не сдержались и захотели бы покрасоваться перед врагом. Пригрозить ему мачете. Пускать события на самотёк было опасно. Не хватало вооружённой стычки! Нам требовалась зао́чная вражда. Поэтому я выбрал наиболее удачный момент и стал засылать исследователей к Призрачной долине. Просил найти новый проход к становищу Тёрнера.

– Чтобы мы увидели мачете в руках отступников?! Но ведь вы запретили приближаться к их гроту!

– Как видишь, Маурисио мой запрет не смутил. Я рассчитывал на рвение барангайцев и не ошибся. Дальше Багвис сбегал к тайнику и принёс нам «страшную новость» о его разорении. В действительности он перепрятал запасные мачете в новое место. У отступников роль Багвиса исполнила Роуз. По словам Говарда, она потребовала немедленно напасть на Барангай. Удивительно, правда? Ведь Роуз, как и моя Лада, учительница английского. Одна профессия. И такие разные люди. Ну да я о другом… Мы добились своего. Распределили ножи-боло, ввели их в обиход, чем облегчили жизнь островитянам. И окончательно закрепили вражду между лагерями. Страх перед реальным столкновением помог нам отдалиться на безопасное расстояние. Тут пришлась кстати придумка Говарда распределить участки острова и сконцентрироваться на меновой торговле. Прерывать её, ругаться, возобновлять и снова прерывать. Как видишь, общая схема отлажена и работает без сбоев. Нам с Говардом остаётся изредка подпитывать её зеркальными историями.

Мы ведь одновременно построили сторожевые вышки. Одновременно устроили сигнальные мачты. Даже общие запреты дублируем и делаем всё, чтобы наши люди случайно не схлестнулись где-нибудь на нейтральной территории.

– В итоге мы заняты тем, что грозим кулаком собственному отражению.

– Люди, конечно, хорохорятся и выплясывают в боевых танцах, живописуют соседям по хижине, как смело и уверенно дадут отпор врагу, но заняты тем, что обустраивают лагерь. Заботятся о слабых. Ухаживают за больными. И ждут, когда Большой мир себя проявит. А мы с Говардом аккуратно регулируем напряжение. Спускаем пар или нагнетаем. И не допускаем кровопролития. Без нашего участия, без разделения лагерей оно бы давно случилось, уж поверь. Ночью мы время от времени встречаемся тут, – Самоедов повёл рукой, указывая на заимку, – и обсуждаем дальнейшие ходы. Вот догадались распределить приёмное время у Махалинг Бато. Удачно получилось. Отступники ведь тоже проводят там праздники. Мы следим за пещерой, облагораживаем её, потому что нас в два раза больше, эту обязанность барангайцам пришлось взять на себя. И недовольных я что-то не заметил. Я ведь вообще никого ни к чему не принуждаю. Только подталкиваю, когда человек и сам готов сделать нужный шаг.

– Свежих бананов у нас давно не было, – тихо заметил Дима.

– О, это милая традиция, – улыбнулся Самоедов. – Мирное застолье. Разумеется, мы с Говардом обмениваемся угощениями. И не беспокойся, торговля скоро возобновится. И бананы появятся в Барангае. Более того, барангайцам они почудятся вдвойне вкусными! Воздержание увеличивает аппетит. Как видишь, я учитываю все плюсы. Даже возможность сделать так, чтобы островитянам не надоедал наш однообразный рацион. Неделька-другая, и заурядный лангсат начинает казаться волшебным! Или ты не согласен?

Дима не знал, что противопоставить доводам Самоедова. Не смог бы оспорить его поступков, слишком крепкую паутину из аргументов и оправданий сплёл Михаил Аркадьевич, и его главным аргументом оставалось благополучие островитян.

– Хорошо. – Самоедов встал с лежака и прогулялся к вновь затихавшей печке. – Основное я рассказал. Нюансы узнаешь позже, они сейчас неважны. Я был с тобой предельно откровенен. В ответ жду того же. А ты пока задай свой главный вопрос.

Михаил Аркадьевич повернулся к Диме и выжидательно посмотрел на него. Дима злился, что в слежке за ночным ходоком не заподозрил подобной встречи, не подготовился к ней. Ему бы хорошенько выспаться, привести мысли в порядок и лишь затем ввязываться в игру с Самоедовым, но едва ли Михаил Аркадьевич согласится отложить их разговор. Нет, он нарочно обрушил на Диму поток фактов и откровений, воспользовался его усталостью. С какой целью? Что, если Дима выступит против Самоедова, если заявит о недопустимости обмана и захочет открыть островитянам правду? Неужели Мактангол тут же, в заимке на Малом плато, с ним расправится? Как далеко они зайдут в заботе об общем благе?

– Я жду. Твой главный вопрос, – сдержанно, но требовательно повторил Самоедов.

Не было времени рассуждать.

– Чего вы ждёте от меня?

– Молодец, – с дружеским одобрением кивнул Самоедов. – Когда Багвис донёс о тебе впервые, мы с Говардом сразу обсудили твои таланты. Как я говорил, мне нравится твоя осторожность, смышлёность и… мне нравится взвешенная циничность твоих мыслей. Нам с Говардом пригодятся твои писательские таланты и фантазия. Ты станешь первым журналистом на острове. Заменишь островитянам телевидение и газеты.

– Не понимаю, – признался Дима.

– С одной стороны, ты будешь по необходимости нагнетать обстановку. Когда потребуется, распускать нужные слухи. То есть продолжишь заниматься любимым делом – рассказывать истории, но отныне будешь делать это более осмысленно, с целью, известной узкому кругу посвящённых. С другой стороны, ты поможешь нам с Говардом писать сценарий островной жизни: придумывать новые эпизоды противостояния двух лагерей, возвышать временных героев и злодеев, делать всё, чтобы люди отвлекались от ужаса их положения на необитаемом острове. Понимаешь?

– Вы хотите, чтобы я помог вам следить за стеклянной перегородкой, – ответил Дима. – Выискивал способы очистить её от нарастающих водорослей.

– Если наше пребывание на острове затянется, нам потребуется немало увлекательных игр, а тут без хорошей фантазии не обойтись. В распоряжении у тебя будут не лучшие, но уже опытные актёры. Габриэль, Багвис и Мактангол. Ну и мы с Говардом, конечно. При достаточной сноровке ты выведешь под свет софитов и ничего не подозревающего человека из зрительного зала, как я это сделал с Маурисио.

– А как же Альварес?

– Помощник Альварес не так умён, как кажется. Забудь о нём. Пять человек взвалили на себя скорбную ношу правды, чтобы держать остальных двадцать шесть островитян в благостном неведении. Согласен ли ты стать шестым…

– …кукловодом?

Дима прикусил губу.

– Называй как тебе удобно, – снисходительно отозвался Михаил Аркадьевич. – Главное, держи наш разговор в тайне и не забывай, что придуманные тобой сцены должны быть зеркальными, с одинаковым успехом разыгрываться в обоих лагерях.

– Я согласен, – твёрдо заявил Дима и взялся путано говорить о восторге перед изобретательностью Самоедова, о своём желании хотя бы из вредности поспорить с его позицией и вынужденным смирением перед её непоколебимостью. – К тому же для меня возможность знать, что именно происходит на острове, сама по себе награда. Удивительный, ценнейший материал для будущей книги. Лучшая плата за мои услуги.

Самоедов в ответ промолчал. Ни словом, ни мимикой не выразил отношения к услышанному. Смотрел на Диму. Пашинин, преподаватель основ творческой деятельности, называл это «беременной паузой», одним из наиболее распространённых приёмов журналиста. Пауза заставляет интервьюируемого почувствовать недостаточность своих слов и, испугавшись тишины, заполнить её новыми словами. Дима счёл, что молчать не в его интересах, и поторопился добавить:

– Посвящать в наш… Приводить гостей за кулисы я не буду. Зачем? Тогда история выдохнется. Я лишусь материала, вы с Тёрнером утратите контроль над событиями, и прольётся кровь. А мне нужно вернуться в Большой мир. Иначе весь собранный материал пропадёт.

Дима старался подбирать формулировки, наиболее созвучные рассуждениям Самоедова. Говорил с единственной целью – выйти из заимки живым, а потом, вернувшись в лагерь, как следует обдумать случившееся. Однако чувствовал внутри предательский огонёк интереса. Ужасался тому, что говорит искренне. Потаённая часть Димы, держащаяся под спудом совестливости и стыдливости, ликовала, предчувствуя шанс собрать уникальный, едва ли доступный в Большом мире человеческий материал. Разве настоящие книги пишутся иначе? Как насчёт того, чтобы писать реальную жизнь? Что, если живые люди станут твоими героями? Быть может, автор всё же имеет право вмешиваться в события, но не прямым участником, а завуалированным кукловодом?

– Хорошо, – заключил Самоедов.

Михаил Аркадьевич остался доволен услышанным. Не тревожил Диму откровениями и расспросами, только сказал, что противостояние лагерей идёт своим чередом, тут его помощь пока не требуется.

– Обвыкнешься в новой роли, посмотришь вокруг другими глазами и со временем присоединишься к нашим полуночным посиделкам. Для начала выполни домашнее задание, – Самоедов задорно улыбнулся. – Придумай, как оживить сюжетную линию Мануэля. Неделя-другая, и островитянам потребуется отдохнуть от вражды между барангайцами и отступниками. Мы ненадолго установим мир. Возобновим торговлю, обсудим совместные работы по благоустройству острова, и нам потребуется перебивка – хорошо, если тут все вспомнят страх перед тикбалангом.

– Я мог бы… – попытался с ходу ответить Дима.

– Не торопись. Обдумай мои слова. Время у тебя есть.

Самоедов, оставив Диму, перешёл к Тёрнеру и остаток ночи провёл с американцем – обсуждал с ним запланированное на ближайшие дни строительство военных укреплений в обоих лагерях. Дима прислушивался к их разговору, выхватывал отдельные фразы, однако в основном сосредоточился на собственных чувствах. Михаил Аркадьевич наверняка поведал ему далеко не всё, но вывалил на него достаточно ошеломляющей информации, чтобы Дима в ней потерялся. Он не мог даже предположить, где искать подвох и какая из сторон лагерной жизни на поверку окажется не менее бутафорской.

Диму мучили сомнения. Он вновь и вновь повторял себе доводы Самоедова, не находил в них изъяна, однако инстинктивно угадывал их преступность, противность его, Димы, природе. Примерял на себя роль кукловода и, распалившись, придумывал эпизоды будущего сценария. Воображал себя мудрым и коварным вершителем судеб, чьи шаги заранее оправданы заботой о всеобщем благе. Мерзкий, постыдный, но такой сладкий соблазн получить власть над людьми и заставить их безропотно наполнять его будущую книгу психологически выверенными сценами. Сталкивать одних, примирять других. Предвосхищать реакции, вынуждать на определённые поступки. Ждать, пока жертва, брыкаясь, недоумевая, но смиряясь, устремится прямиком в расставленную ловушку. Наблюдать за реакциями жертвы и беспристрастно описывать их в блокноте. Ловить в сухую оболочку слов не пар воображения, а плоть подлинных событий.

– Скоро рассвет. – Самоедов вырвал Диму из задумчивости.

Мактангол успел затушить угли в печке, и заимку теперь освещали два масляных светильника. Филиппинец старательно убирал следы застолья. Тёрнер не стал его дожидаться. Кивнул на прощание Самоедову, на Диму даже не посмотрел и растворился в тёмных зарослях Сада тарамбуло.

– Пойдём вместе, – Михаил Аркадьевич махнул рукой. – Главное, вернуться прежде, чем проснутся твои друзья. Они не должны ничего заподозрить.

Значит, Самоедов действительно не догадывался о ночных вылазках французов. Прекрасно! Впредь им нужно действовать осторожнее. Багвис умел бесшумно выслеживать барангайцев. Мы договорились с Говардом. Никаких лодок, никаких «Спасителей». Хватит. Клэр поступила верно, задумав строительство «Второго Спасителя» в тайне.

Дима последовал за Самоедовым. Порадовался тому, что не придётся повторять крюк через южную оконечность острова и плестись по Висельному гребню. Надо полагать, Багвис, получив соответствующее распоряжение от Михаила Аркадьевича, отныне будет пропускать Диму. Тем лучше.

На Обзорное плато поднимались молча. Самоедов, погасив светильник, уверенно шагал вперёд. В точности знал каждый метр не самой простой тропы по сыпучему кулуару, теперь местами сопровождённой бамбуковыми поручнями. Дима рассуждал о нелепости сторожевой вышки: караульные стерегли несуществующего врага, попусту всматривались в ночь, пугая себя вымышленным страхом, – и вдруг почувствовал, как сонливость сошла. Дима прислушивался к мерному постукиванию трости, не обращал внимания на побаливавшее бедро. Свежесть морского ветра холодила щёки. Луна, высвободившись из-за облаков, серебрила угловатые скальные выступы и низкорослые деревца, а Дима силился понять, станет ли отказ от роли кукловода проявлением очевидной слабости или силы.

Он часто смотрел на островитян как на возможных персонажей будущей книги, а сейчас задумался о себе в этой роли. Взял бы Дима самого́ себя в герои приключенческого романа? Не идеализированного, каким он появился на страницах «Крови джунглей», а подлинного – во всей наготе истинной натуры. Едва ли. Разве читателя заинтересует болото его неизбывных страхов и сомнений? Из Димы не вышло бы даже настоящего злодея. Какой из него кукловод? Боже, какая глупость… Он сам марионетка. Кукла, соблазняющая себя жить в суровой правде, а на деле мечтающая спрятаться в иллюзии всевластия.

Что бы сказала Клэр? Как бы она ответила на предложение Самоедова? О, Клэр не терзалась бы ни секунды. Подумав так, Дима неожиданно осознал, что и сам давно принял решение, просто не успел его сформулировать. Не понадобилось ни доводов, ни аргументов. Дима не сумел бы сплести гармоничную сеть умозаключений, способную соперничать с той, что сплёл Михаил Аркадьевич. Он и не собирался. Доверился наитию, невыразимому внутреннему камертону, посреди базарного шума мыслей выдавшему единственно верную ноту – она отделила добро от зла, дозволенное от преступного, гармонирующее с внутренним миром Димы от пагубного для него и разрушительного. И не так уж важно, кто и по каким лекалам его отлил, сформировался этот камертон под влиянием культуры, воспитания или собственного опыта. Главное, что звучал он отчётливо и был единственным доступным, всегда неизменным ориентиром – путеводной звездой, вычислить положение которой Дима мог без секстантов и астрономических таблиц.

Пусть теперь сознание мучается, оправдывая его выбор. И неважно, поддержкой каких чувств оно заручится. Струсил? Побоялся не оправдать ожиданий и не придумать ничего толкового для игры Михаила Аркадьевича? Прекрасно. Годное оправдание. Захотел быть похожим на себя идеализированного, чтобы пройти собственный отбор в герои будущей книги? Ну да, а что? Испугался разочаровать и безвозвратно потерять Клэр? Хорошо. Оправдание вполне уместное. Значит, поступит как настоящий трус: откажется принимать решение и заочно спихнёт ответственность на Клэр? Сделает выбор, исходя из привязанности к ней и не желая её разочаровывать, а при случае обвинит француженку в собственной слабости? Почему бы и нет! Разве это неправда? Понял, что не справится с присущей ему жаждой власти и обнажит до поры прикрытую нормами общества червоточину, превратится в нравственного калеку и погубит тех, кто ему дорог? Блестяще! Лучшее оправдание. Оно заставит поверить в собственное подвижничество.

О, сознание позволит Диме понести минимальные потери. Назовёт силой то, что при ином раскладе с уверенностью назвало бы слабостью. Плевать! Главное Дима знал. На поводу у Самоедова он не пойдёт. Доберётся до лагеря и обо всём расскажет друзьям. Ничего от них не утаит. Вместе они придумают, как поступить дальше.

И лишний раз убедятся в необходимости скорее построить лодку, сбежать с острова и привести помощь. Какая бы там, в Большом мире, ни случилась катастрофа, здесь, на острове, назревала катастрофа не менее ужасная. И Дима сделает всё, чтобы её предотвратить. «Попал в переплёт, действуй как герой, а не как писатель», – сказал себе Дима и пришёл в восторг от собственной шутки. В лагерь он возвращался в приподнятом настроении.

Рита обрила голову. Сама не справилась бы и попросила Клэр. Француженка вопросов не задавала. Согласилась сделать это тайком от мамы и папы. Клэр развела мыльную пену гого, подобрала заточенное мачете с наименее зазубренным лезвием, но предупредила, что ощущения будут неприятные. Затем бережно провела пальцами по Ритиным тёмно-русым прядям и сказала, что они очень красивые. Не пыталась отговорить, просто дала возможность одуматься. Пока Клэр с усилием срезала намыленные пучки волос, Рита не чувствовала ни боли, ни сожаления. Когда же француженка принялась скоблить её нежную, не привыкшую к подобному обращению кожу, Рита расплакалась.

– Ты в порядке? – осторожно спросила Клэр.

Рита рассказала француженке, как заботилась о волосах в детстве. Как они с мамой вместе набрели на блог для кудрявых людей и узнали, что всё делают неправильно. Узнали, что кудри отличаются по рисунку и размеру завитка, что каждый подтип требует особых средств ухода. Рита пыталась самостоятельно определить пористость волос, бросала их в стакан с водой и смотрела, опустятся они на дно или нет. Так толком и не разобралась в путаной системе подтипов и подкатегорий. Мама её утешала, а бабушка говорила, что подобные заморочки – глупость и главное, чтобы волосы были чистые. Рита продолжала экспериментировать. Одно время мыла голову кондиционером, и волосы стали более мягкими, но промывались хуже и быстро засаливались. Потом Рита уговорила маму заказать на «Айхёрб» бессульфатный шампунь, кокосовый кондиционер и крем после мытья. Когда из Штатов пришла посылка, Рита была самым счастливым человеком. Больше не вытирала волосы полотенцем. Наносила на них крем, наклонялась над ванной, позволяя волосам повиснуть, и принималась жмакать их, пока крем не впитывался, а вода не стекала. И Рита смеялась от радости, видя, как прежде непослушные кудри складываются аккуратными завитками, не пушатся, не топорщатся. Гордая шла в школу и наслаждалась мимолётными отражениями в окнах машин, в зеркалах столовой.

Недавно всё это казалось таким важным, насущным. Попросить на день рождения расчёску «Тэнгл Тизер». Сшить себе платок для сна и на ночь заворачивать в него волосы, чтобы кудряшки не разбивались. Пропитывать их лавандовой водой. Расчёсывать только влажные волосы и ни в коем случае не сухие, чтобы не ломать завиток… Бесчисленные детали, из которых складывалась Ритина жизнь. А теперь она избавилась от волос.

Мама, ужаснувшись, заплакала. Несколько дней отказывалась смотреть на дочь, а потом смирилась, ведь примеру Риты последовали другие женщины. Обрилась Тала, за ней – Клариса и Кэй. Маюми, Мэри Джой и малышка Малайя избавились от волос последними. Для них это стало символом обновления. Они признали прежнюю жизнь утерянной, отбросили воспоминания, своим ароматом пропитавшие каждый волосок, заодно окрестили Большой мир Мёртвой землёй. Тала нарекла Махалинг Бато единственным отцом островитян, уверовала, что они от первых дней жили созданные истуканом и обманывались ложной памятью о мире, никогда по-настоящему не существовавшем, гротескном в зловонии автострад и гнили сточных канав. Тала заявила – и барангайцы поддержали филиппинку, – что день крушения «Амок Лайта» стал Днём Освобождения. Пассажиры затонувшего парома освободились от власти ложных богов, взиравших на них с глянцевых обложек и мелькавших на экранах, освободились от гнёта навязанных им грёз.

– Нам дали второй шанс. И мы должны восславить Махалинг Бато, – с затуманенным взглядом провозгласила Тала.

Клариса на днях поблагодарила Риту за чудесный пример, которому не последовали лишь упрямые мама и Клэр. Филиппинка едва ли поняла, что Рита, обрившись, сделала очередной шаг к тому, чтобы слиться с ветром, раствориться в морской воде, позволить корням островной растительности проникнуть под её кожу и прорасти в её безымянном теле. Однажды Рита разделит с островом память его многовековой истории, но прежде спасёт родителей. Рита обещала себе закончить парус для «Второго Спасителя», пойти на всё, только бы его плавание оказалось успешным, а до тех пор сдерживать влияние острова. От соблазна прыгнуть в бездну его происхождения Риту уберегали чужие воспоминания – альбомы с яркими фотокарточками из утраченного Большого мира. Островитяне беспечно разбрасывали их по Креветочному хребту, глумились над их бесполезностью, а Рита поднимала и бережно очищала от грязи каждую карточку в отдельности.

Вместе с семьёй Тёрнера Рита в летние дни гуляла по улицам Сиэтла, покупала у уличных торговцев свежие яблоки, персики и клубнику, привезённые с ферм Восточного Вашингтона. На выходные выбиралась на острова Сан-Хуан и вслед за Лиамом, Эбигейл и Оливией – детьми Говарда – с разбегу ныряла в воды Фрайдей Харбор. По вечерам устраивалась в кресле возле Линды, жены Говарда, и смотрела новости на «Кинг‐5» или вечерние шоу на «Эн-Би-Си». С улыбкой вспоминала триумф на фестивале вупи-пай в крошечном Довер-Фокскрофте, куда Тёрнеры выбрались всем семейством, прихватив с собой даже родителей Линды, её двоюродную тётку и сразу двух племянников. Дети носились по аттракционам, участвовали в конкурсах по скоростному поеданию вупи-пай и в конкурсах на определение их начинки вслепую, с завязанными глазами. Говард был счастлив. И Рита делила его счастье, как делила радость Клэр, стоявшей на башне каземата в Сен-Мандрие. Делила ликование Димы, спустившегося в подвальные помещения антикварной «Изиды», увидевшего, что шкатулка Альтенберга превращается в волшебный фонарь, и прочитавшего загадочное донесение монахов-августинцев. Делила радость десятилетнего Баньяги, научившегося пестом рушить нешелушёный рис и отличать с десяток оттенков зелёных рисовых побегов. Торжество Маюми, поступившей в колледж. Восторг Эрнесто-младшего, получившего от брата почти новенькие волковеровские туфли. Бесчисленные и неизменно живительные фрагменты жизни трёх десятков людей.

На плаву помогало держаться и поблекшее желание островитян вернуться в Большой мир. В последние дни вслух о нём говорили только французы и Дима.

– Почему ты стремишься домой? – спрашивала Рита.

– Меня ждут друзья, – отвечала Клэр. – Хочу сходить на могилу родителей, вновь увидеть картины отца. Хочу опять мечтать о морских путешествиях и перечитывать Хейердала. Хочу помнить о том, кто я, и просто наслаждаться жизнью. Разве этого мало?

– О! – восклицал Лоран и принимался шутить о скучающих без него девушках. Видя, что Риту его слова не смущают, пускался в подробности вожделений, но в ответ вызывал лишь смех и под конец признавался, что скучает по маме и четырём псам, оставшимся после отца. И по отцу скучает, хотя почти не навещал его в клинике.

– Ты что?! – удивлялся Дима. – Столько книг ещё не написано, не прочитано. Столько историй, что не знаешь, за какую браться. И я хочу заняться поиском других реликтов, разузнать всё, что можно, о мире Наиукулуса. А главное, я должен увидеть, с какой завистью на меня посмотрит Макс, когда узнает, что я почти год провёл на необитаемом острове! Увидеть, как обрадуются сестра и мама. Хотя бы ради этого стоит вернуться.

Дима и французы могли долго говорить о прелестях Большого мира, и Рита с улыбкой слушала их признания. Наслаждалась теплом их слов. С радостью выполняла мелкие поручения Клэр и даже ходила в бухту Спасения, чтобы помочь ей и Лорану со «Вторым Спасителем». Вчера в обители Махалинг Бато было особенно заметно, как они далеки от прочих барангайцев, с каким недоумением следят за «торжественным прощанием с Мёртвой землёй». Женщины приносили в дар каменному истукану пучки срезанных волос – бросали их в пасть гиганта и говорили, что он пожирает прошлое, порождает новую, священную жизнь.

Раньше барангайцы находили один яркий повод для очередного праздника, а теперь вынужденно объединяли несколько незначительных поводов, наслаждаясь возможностью торжественно вознести хвалу истукану. Вчерашний праздник они оправдали восстановлением меновой торговли с отступниками и появлением в лагере прежде недоступных угощений, вроде свежих бананов из Призрачной долины и лангсатов из Пивного леса. Перемирие с людьми Тёрнера оставалось шатким, и на обмен продуктами обе стороны приходили вооружённые. Рита со страхом следила за обозлёнными островитянами, опасалась кровопролития, была благодарна папе и Тёрнеру за сдержанность в их общении. Кроме того, барангайцы отметили обновление Священной рощи – палаванская вишня отцвела и сбросила покров из розовых бутонов. Отметили возвращение тихой погоды, предвещавшей зимние муссоны и становление сухого сезона.

Строители завершили работы над двумя пожарными прудами: один – в лагере, другой – под сторожевой вышкой. Папа опасался, что отступники из зависти к благоустроенности Барангая устроят в нём пожар. Подступы к сторожевой вышке строители защитили тыном из заострённых бамбуковых столбов и десятком ловушек из таких же столбов, превращённых в копья и по мановению караульного способных пронзить любого, кто возьмётся лезть на рожон. Предчувствие войны с отступниками и радость от собственного превосходства в количестве и организованности стали ещё одним поводом предаться веселью.

Рита избегала празднеств, лишь изредка наблюдала за ними, оставаясь наверху, на кромке Врат, и довольствуясь возможностью подглядывать за барангайцами, однако вчера поддалась соблазну послушать праздничную музыку и спустилась в обитель. Киану и Мигель давно возились с самодельными инструментами и на днях признали их окончательную годность – после долгой и эмоциональной речи папы, призывавшего оставаться сильными и сплочёнными, музыканты выступили перед онемевшими, отвыкшими от подобных развлечений слушателями.

Флейта Мигеля наполняла пещеру воздушными, чуть шепелявыми, но такими умиротворяющими звуками. Мелодия, сотканная из скоротечных нот, изгоняла тоску, оставляла в душе мягкий простор, и никогда прежде Махалинг Бато, в ногах которого стояли музыканты, не выглядел настолько укрощённым, почти человечным. Мигель будто не играл, а лишь позволял петь ветру, пойманному в колено высушенного бамбука. Киану задавал ритм бамбуковым шейкером, дробными движениями гоняя по нему крупные горошины кораллового песка, затем достал бамбуковый рейнстик с внутренними спиралевидными перегородками и, неспешно наклоняя его, впустил в пещеру ласкающий шелест дождя. Звуки флейты усилились, ускорились, их мелодия закрутилась вихрем, втягивавшим в себя мечты барангайцев, – они, почти зримые, кружились воронкой вокруг непоколебимой глыбы истукана, а когда мелодия прервалась, выхлестнулись наружу, поднялись прозрачным дуновением под самые вершины небосвода. Флейта замолкла, но рейнстик Киану размеренно шелестел, в одиночестве своего обособленного звучания навевая истому.

Когда казалось, что выступление окончено, Мигель извлёк из плетёного чехла пластинчатый варган – цельную бамбуковую пластинку, в прорези которой держался тоненький язычок. Мигель зажал варган губами приоткрытого рта, стал пальцем дёргать упругий язычок – раздались глухие и вместе с тем тягучие звуки. Музыкант извлекал их неторопливо, затем разошёлся и, приободрённый бамбуковым шейкером Киану, принялся играть напористо и громко, успевая ударять пальцем по корпусу варгана и поддерживая Киану деревянным пристуком. Наиболее громкие, звонкие ноты срывались на тревожное дребезжание. Чем сильнее оно становилось, тем неистовее играл Мигель, а затем притих и, не вынимая деки варгана, продолжая размеренно дёргать его бамбуковый язычок и почти не шевеля губами, затянул грустную песню:

В полумраке карстовой пещеры барангайцы казались изваянными из мягких пород известняка, в действительности давно упокоившимися на дне вместе с прочими пассажирами «Амок Лайта» и лишь созданными воображением Риты, не желавшей мириться с одиночеством на дышащем теле допотопного острова. Мелодия стихла, музыканты замолчали, и тишина разлилась по гранитным террасам мерной пульсацией единственного живого сердца. И это сердце принадлежало не Рите, а Махалинг Бато. Скованная ужасом, она молила барангайцев рассмеяться, заплакать, закричать, но тишина не прерывалась, и обитель стыла в неподвижности. Рита не могла даже прикрыть глаза, чтобы спрятаться в темноте, а потом Мигель подхватил флейту, заиграл незамысловатую бойкую мелодию. Киану, окончательно возвращая всех к жизни, запел юным голосом:

К барангайцам, стряхнувшим оцепенение, возвратилась прежняя непринуждённость. Они собрались на бамбуковом помосте в ногах истукана и сели пировать за столы. Наевшись, ныряли в воды Священного озера, расходились по нижней террасе, осматривая летопись Майкла и надеясь услышать очередное откровение. Лунатик вчера разговорчивостью не отличался, ничего нового о странствиях Наиукулуса не поведал, но барангайцам было достаточно и его сомнамбулического присутствия. Рита подумывала незаметно ускользнуть в штольню. Её задержал Дима. Позвал следовать за ним к лестнице. Поднявшись на вторую террасу, завёл Риту в одну из освещённых светильниками келий, где столкнулся с веселившимися французами. Кажется, не обрадовался им. Клэр шёпотом спросила о парусе, и Рита ответила, что работа продвигается медленно.

– Полотно получается большое. Больше, чем нужно для обычного одеяния. И Мэри Джой это заметила, – призналась Рита.

– И что ты сказала? – обеспокоилась Клэр.

– В первую очередь нужно принарядить Махалинг Бато, чтобы он не стоял обнажённый перед одетыми привратниками.

– И как?

– Мэри Джой ответила, что я умница и хорошо придумала.

– Она права! – Клэр, довольная, обняла Риту.

К похвалам француженки присоединились Дима с Лораном. Рите было приятно ненадолго почувствовать себя равной им, разделить их дружбу. Она даже попробовала поддержать разговор – кратко пересказала первые два тома «Книги времени» Гийома Прево.

– Может, и наш истукан такой же? – пошутила Рита. – Может, он тоже перемещает во времени и пространстве? Нужно только найти углубление и поместить туда правильную монетку.

– Ну, углубление есть, – заметил Дима. – Туда поместится хоть тонна монеток.

– Нет! – возразила Рита. – В рот у Прево нужно класть то, что хочешь взять с собой в путешествие.

– Ясно…

Рита и дальше говорила о прочитанных в Большом мире книгах, припомнила врата Андрэ Нортон, также перемещавшие из одного мира в другой, спросила Диму о Лавкрафте, с произведениями которого познакомиться не успела, порадовалась, когда Лоран вмешался в Димин ответ и начал спорить с ним о значении слов «Ктулху» и «Р’льех», а потом, смутившись, притихла. Несмотря на искреннюю приветливость Димы и французов, Рита среди них была чужая. Предпочитала наслаждаться их компанией тайком, подслушивая из кустов. Спор о Лавкрафте не стихал, но Дима сделал, как он думал, незаметный жест Клэр. Француженка поняла его просьбу и увлекла недовольного Лорана прочь из кельи. Дима с Ритой остались наедине. Без Клэр неловкость между ними усилилась.

– Классная причёска, – Дима начал издалека. – Мне нравится.

– Спасибо, – тихо ответила Рита и провела ладонью по наметившемуся на голове ёжику.

– Главное, брови не сбривай. И не вздумай делать племенные татуировки на лбу, – одолевая неловкость, пошутил Дима. – Подумай о Малайе! Она ведь следует моде, а моду теперь задаёшь ты.

– Кажется, Лорану новая причёска Маюми не понравилась, – заметила Рита.

– Точно! Увидел, что затылок у неё неровный, и сразу к ней охладел. – Дима неуверенно рассмеялся. – И хорошо! А то переселилась бы к нам в хижину. Пришлось бы тесниться и слушать, как они с Лораном по ночам воркуют.

– Да уж…

Дима медлил. Стучал пальцами по трости, переминался с ноги на ногу.

– Как там Майкл? Что-нибудь новенькое?

– Вроде бы нет. – Рита пожала плечами. – Опять рассказывал про символы и письмена на истукане. Якобы письмена – это запрещённый язык древней эпохи…

– …в которой зародился Махалинг Бато. Да, я помню. Запрещённый язык ноагрил. Кстати, здесь лежала Тала. – Дима оглядел скупо обставленную келью. – Как думаешь, её действительно вылечил истукан?

– Не знаю, – призналась Рита. – Не думала об этом. Но рада за неё.

– Да… А как Михаил Аркадьевич? Не замечала ничего странного?

– О чём ты?

– Да так… Слушай, Рит, у меня к тебе просьба. – Дима наконец перешёл к делу. – Я должен отыскать Мануэля, но сам не справлюсь. Мы с Клэр уже пробовали идти по твоей карте, но чуть не заблудились в Гиблой долине… В общем-то у Клэр хватает других забот, сама знаешь. И она думает, что мне вообще не стоит встречаться с Мануэлем.

– А ты?

– Что?

– Ты думаешь, стоит?

– Да! – Дима ответил порывисто и стукнул тростью по гранитному полу. – Вдруг Мануэль знает нечто такое, что поможет нам сбежать с острова! Он ведь… Майкл говорил, что реликты и бреши притягивают людей. Они селятся рядом и становятся хранителями. Как Чёрные медведи, защищавшие последний реликт в Саянах, или тени, прятавшие сердце мглы в Амазонии. Что, если Мануэль принадлежит к хранителям истукана? Ведь кто-то очень не хотел, чтобы Шустов разобрался с загадкой поискового треугольника…

– Думаешь, Мануэль устроил пожар на пароме?

– Ну… Это логично, хотя и глупо, ведь мы только благодаря пожару и добрались до истукана. В общем, Рит, пойми, история сложная. У меня лишь разрозненные фрагменты, из них общей картины пока не сложить. И я чувствую, что парочку-другую фрагментов обязательно найду у Мануэля. Пусть он хотя бы объяснит, кто и зачем вмешивался в дела «Изиды».

– Хорошо, – кивнула Рита. – Завтра я отведу тебя к его убежищу.

– Правда? – Дима явно не ожидал, что Рита так легко уступит его просьбам.

На этом они вчера распрощались, а сегодня в полдень, как и было условлено, встретились неподалёку от входа в штольню – в месте, где начинался отрог, отделявший Гиблую долину от Висельного гребня.

Рита указывала направление, а Дима, снаряжённый бессменным рюкзачком, шёл за ней, опасаясь сломать трость и держа её под мышкой. Путь был непростым. Они перебирались через массивные валуны, протискивались в проёмы между наваленными базальтовыми глыбами и по щиколотку увязали в мелкой гальке. Низинная мангровая топь приближалась, давала о себе знать доносившимся до отрогов зловонием и следами бурой плесени на камнях. Поначалу Рите с Димой встречались стелющиеся кустарники, приветливо зеленевшие под полуденным солнцем, и редкие куртины цветущего разнотравья, затем попадались сгорбленные одиночные деревья, облепленные бахромой висячего мха. Скальные глыбы теперь прятались в земле, выставляя на поверхность лишь щербатые гребешки. Когда появились первые мангры, по отдельности смотревшиеся не столь удручающе, Рита достала косынку, скроенную из лоскутов прежде белоснежной футболки «Корон Резорт», и спрятала под ней голову.

Спуск прекратился, но идти стало тяжелее из-за болотистых луговин, с неприятным чавканьем принимавших и отпускавших ноги путников. Дима замедлился, тростью пользоваться по-прежнему опасался – она проваливалась в зыбкую почву. Рита поджидала Диму, старалась приободрить его улыбкой и высматривала дальнейшее направление в обход бочаг с коричневатой водой и обозначившихся мангровых перелесков. Углубляться в Гиблую долину не требовалось – пожалуй, жить в ней не сумел бы даже Мануэль, – но Рита указала Диме на илистую отмель и, опустившись на колени, обмазала илом открытые участки рук и шеи, густо покрыла им не раз залатанные джинсы, футболку с нашивными рукавами и косынку. В последнюю очередь Рита испачкала лицо, не побрезговав нанести тонкий слой ила на губы. Дима молча последовал её примеру. Понимал, что иначе его изведут москиты.

– Ты как? – спросил он.

– В лагерь вернёмся через Висельный гребень, так что на обратном пути искупаемся.

– Хорошо. – Дима уверенно покрыл илом отросшие кудри, и они свалялись в тёмно-серую грязевую шапку. – Спасибо тебе. Я действительно хочу поговорить с Мануэлем об истукане… но это не всё.

– Ты надеешься забрать катушку капроновой верёвки.

Дима уставился на Риту и сейчас выглядел до того забавно, что Рита не сдержала смех.

– Как ты поняла?

– Клэр говорила, что её беспокоят крепления на «Втором Спасителе». Мэри Джой, конечно, плетёт хорошие верёвки, но в дальнем плавании они могут подвести. К тому же вы с Клэр уже были здесь.

– Что?

– Я видела, как вы спускались в Гиблую долину. Боялась, что заблудитесь, и на всякий случай пошла за вами. Но вы молодцы. Справились, хотя карту я нарисовала не самую разборчивую.

– Ты знаешь, что мы… – обескураженный, Дима опустил руки.

– Ага, – вновь рассмеялась Рита. – Мануэля вы не застали, а его жилище осмотрели. Ничего не нашли и очень расстроились. А теперь ты надеешься, что Мануэль поделится со мной верёвкой, ведь я спасла ему жизнь. И, наверное, ты прав. Думаю, поделится.

– С ума сойти, – выдохнул Дима. – Прости, я дурак, что не сказал тебе правду…

– Зачем? – пожала плечами Рита. – Я и так её знала.

– Но это… неправильно, – настаивал Дима. – И я пойму, если ты не захочешь идти со мной дальше.

Рита демонстративно нанесла на плечи новый слой ила.

– Спасибо, – улыбнулся Дима.

– Идём. Мы близко. Хотя ты и сам знаешь.

Дима явно сожалел об уловке, на которую решился, чтобы заманить Риту в мангровый лес. Она опасалась, что Дима пообещает впредь её не обманывать, и, прежде чем он успел сказать подобную глупость, обняла его. И этого было достаточно. Дима почувствовал, что Рита действительно не в обиде. Пусть играет в привычные ему игры, она не возражала, отчасти была благодарна за возможность принять в них участие даже в роли доверчивой глупышки.

Вскоре они добрались до пустовавшего убежища. Мануэль днём следил за островитянами, и его отсутствие не удивило Риту. Она взобралась на обжитое филиппинцем дерево, затаилась в его кроне, а Дима взялся повторно осматривать скудные пожитки беглеца.

Мануэль изредка переносил убежище, но всякий раз обустраивал его под ходульными корнями мангров. Выбирал место посуше, прорывал канавки, чтобы отвести влагу, и выкапывал под деревом землянку. Комель становился сводчатой крышей, от неё волнистыми дугами расходились нервюры корней. Промежутки между ними филиппинец в дождливую погоду задраивал разноразмерными щитами, сплетёнными из пальмовых листьев, промазанными глиной и облепленными мхом. Сейчас кровельные щиты стояли набором складных ширм и убежище оставалось открытым, но едва ли проветривалось – не было ни намёка на ветерок или сквозняк. В затхлой землянке воздух слёживался густыми прелыми слоями.

По необходимости Мануэль крепил щиты и опускал юбку плетёной отмостки, оставляя лишь тонкую щель продуха возле земли, – случайный путник мог пройти в десяти шагах от загороженного входа и не приметить его. Посмотрев прямиком на жилище беглого филиппинца, путник увидел бы груду растительного наноса, уродливой черепахой сбившегося в корнях мангра, и едва ли соблазнился бы его обследовать.

Пол землянки Мануэль выжигал, изгоняя насекомых, а спал в бамбуковом гамаке – обрезками капроновой верёвки с четырёх краёв крепил его к основанию корней. Готовил в угловатой сырцовой печке. По углам убежища стояло несколько глиняных жаровен с сухими очистками плодов лангсата; тлея, они испускали ароматный дым, отпугивавший москитов.

Рита не представляла, как Мануэль проводит ночи в таком месте, где и днём держались липкие сумерки, а стоячий воздух даже в кроне дерева был до того густым, что с непривычки не удавалось вдохнуть его полной грудью. К тому же пугала близость Гиблой реки с едва различимыми берегами и неприветливыми мочажинами, отчасти свежевшими лишь в сезон дождей. О сгустках смердящей жижи, о юрких и кусачих многоножках, ордами бросавшихся на незадачливых гостей, не хотелось и думать.

Прогулявшись по крепким ветвям, Рита обнаружила второй гамак с запасными жаровнями. Возможно, Мануэль перебирался на крону, когда сырость под корнями становилась утомительно дурманящей, или просто занимал сторожевой пост и отслеживал подступы к Гиблой долине, если островитяне проявляли к ней непозволительный при их суеверности интерес. Верхний гамак, как и нижний, был перепачкан в иле, и Рита не постеснялась забраться в него. Влажный воздух не давал илу на коже застыть коркой, однако он трескался от движений, и Рита старалась не шевелиться. Почувствовав непривычное утомление и приготовившись к долгому ожиданию, мельком поглядывала вниз. Между серых корней было хорошо видно, как суетится Дима.

Обливаясь потом и вычищая с век грязевые подтёки, он продолжал расхаживать из стороны в сторону. Ощупывал щиты и выжженную поверхность пола, заглядывал под печку, сдвигал жаровни и кокосовые скорлупки с запасом пресной воды. Ни единого намёка на тайник, в котором пряталась катушка капроновой верёвки. Дима несколько раз позвал Мануэля, надеясь, что филиппинец окажется поблизости. Затем опустился на единственный табурет, положил рюкзачок и трость на колени, спиной упёрся в шелушистый корень и замер. Вслух сказал, что к вечеру разведёт в печке огонь. Не хотел, чтобы его появление стало сюрпризом для Мануэля. Напрасные опасения. Ни Дима, ни Рита не заметили беглого филиппинца. Разморённые духотой, оба против воли задремали. Разбудило их шарканье огневой пилы.

В отличие от барангайцев, применявших огневой ремень, Мануэль пользовался двумя половинками расщеплённого бамбука. Одну половинку с прорезанной в горбыле сквозной поперечной канавкой укладывал на землю – прикрывал ею комочки сухого трута, – а заострённым краем другой принимался быстро елозить по канавке, посыпая трут разгорячённой древесной пылью. Отложив половинки огневой пилы, он подхватывал в ладонь дымящийся трут, раздувал в нём мелкие угольки и укладывал их в печку. Когда Рита открыла глаза, Мануэль возился с отсыревшим хворостом, разгоравшимся так же нехотя, как Рита выбиралась из маревого дурмана. Дима по-прежнему сидел на табурете, но выпрямился, показывая, что тоже проснулся. Мануэль не обращал на него внимания. Выложил на глиняный противень очищенную рыбу. Отвлёкся от готовки, чтобы распалить очистки лангсата в жаровнях. Вёл себя так, будто счёл Диму видением, навеянным ему миазмами Гиблой долины.

Если бы Рита ни разу не сталкивалась с Мануэлем после его побега из бухты Спасения, она бы филиппинца сейчас не признала. Он разительно переменился. Исхудал, высох и постарел. Ровесник Эрнесто-младшего и Майкла, он выглядел на один возраст с сорокасемилетним музыкантом Мигелем. Острые оглобли плеч, гребёнка рёбер, совсем тонкие ноги с непропорционально крупными коленями и заросшая свалянными патлами голова. Камуфляжные брюки износились, превратились в подобие набедренной повязки и остались единственной одеждой филиппинца. Лишь армейские ботинки устояли перед губительным влиянием джунглей и частых прогулок по отрогам Креветочного хребта. Кожу Мануэля целиком покрывал тонкий слой тёмно-коричневатой массы, должно быть, замешанной из ила, глины и сока болотных трав, – лучшее, что он придумал для защиты от москитов.

До заката оставалось около двух часов, но убежище филиппинца, притулённое под западным отрогом Гиблой долины, погрузилось в затяжные сумерки. Под их прикрытием Рита выбралась из гамака. Чувствуя, как под слоем ила зудит шея, боролась с соблазном её расчесать. Медленно продвинулась по ветвям, скользнула вниз по извитому стволу и вскоре затаилась возле комля, оказавшись на естественной крыше землянки и теперь вблизи наблюдая за сценой безмолвного знакомства.

Мануэль выложил из плетёного мешочка какие-то корешки, принялся их перебирать, придирчиво осматривая каждый, иногда надкусывая; оставаясь недовольным, выбрасывал за границы землянки, а удовлетворившись, сминал в кокосовую скорлупку, служившую ему чашей, и там давил деревянным пестом, время от времени подливая воду из других скорлупок.

– Я кое-что принёс. – Дима, перехватив трость, поднялся с табурета. Вынул из рюкзачка свёрток банановых листьев с лежавшими в них бананово-кокосовыми лепёшками. – Надеюсь, вам понравится.

Дима положил свёрток на землю и отошёл назад, словно общался с диким зверем или полуразумным еху, о которых рассказывал Рите. Мануэль никак не отреагировал на его слова. Не повернулся к нему. Сгорбившись и продолжая сидеть на корточках, невозмутимо возился с травами и корешками, поглядывал на жарившуюся рыбу и торопливыми движениями мял в скорлупке зелёную квашню. Когда же Дима сделал к нему несколько шагов, резко выпрямился и развернулся. В его правой руке мелькнуло мачете – один из ножей-боло, поднятых со дна бухты Спасения.

– Послушайте… – Дима отшатнулся. Демонстративно отставил трость – невесть какое оружие, – примирительно выставил руки. – Вы давно за нами наблюдаете. Значит, заметили, что я хромой. Боец из меня никудышный. И бегать я не умею. Убить меня легко. Но давайте для начала я расскажу, зачем пришёл. Неужели вам не интересно?

Мануэль смотрел на незваного гостя. Рита не видела его лица и не могла понять, читается во взгляде филиппинца безумие, насторожённость или любопытство, но почему-то верила, что нападать на Диму он не будет. Дима разделял её веру и поэтому промолвил:

– Если бы вы хотели… Никто не мешал вам подстеречь меня на Висельном гребне или… Так мы называем место за этим отрогом.

Не уверенный, что Мануэль его понял, Дима взялся путано объяснять, о какой части острова идёт речь, потом сбился и притих.

– Ведь вы говорите по-английски? – с неожиданным сомнением спросил Дима.

Мануэль опустил мачете. Бросил взгляд на свёрток с лепёшками. Помедлил, прежде чем кивком подозвать Диму к печке, и сам уселся возле неё на земле.

– Что тебе нужно?

Первые слова беглого филиппинца. По-английски он, разумеется, говорил, в чём Рита убедилась ещё в бухте Спасения, а вот хрипота в голосе выдала его многомесячное молчание. Бедняге не с кем было перекинуться даже парой слов.

– Я знаю, вы за мной следили. До «Амок Лайта». – Дима сразу перешёл к делу. Больная нога не позволила ему сидеть на корточках или коленях, поэтому он, неловко повозившись на месте, лёг на землю и подпёр голову рукой, словно устроился на деревянном топчане чайханы. – Мне известно о фотографиях в вашем бумажнике. Я видел вас в Маниле, в порту и на пароме. Знаю, что вы работаете на людей, которые в своё время следили за Шустовымстаршим и другими сотрудниками «Изиды». А ещё знаю, что скоро пройдёт год, как мы застряли на острове, и уже неважно, на кого вы работали раньше. Важно, что сейчас мы можем друг другу помочь.

Говорить лёжа было неудобно. Дима встал, подтащил к печке табурет и уселся на него. Мануэль отказался от гостинцев. Не поднимаясь с земли, принялся за прожаренную рыбу и травяную квашню в скорлупке. Ел руками. Дима, недолго думая, развернул банановый листок и сам взялся за принесённые лепёшки. Со стороны Дима и Мануэль, вымазанные в иле, с грязной паклей на голове, в землянке, окуренной лангсатным дымом, смотрелись до того смешно, что Рита не сдержала улыбку.

– Чего ты хочешь? – спросил филиппинец.

– Мои друзья строят лодку. Втайне. Потому что не все верят в успех её плаванья. Но скоро мы вырвемся из западни. И нам пригодится капроновая верёвка. Вы, кажется, особого применения для неё не нашли и… Как только доберёмся до Большого мира, сразу отправим сюда спасателей. Если не верите, можете плыть с нами. И никакие сокровища не стоят того, чтобы помереть тут, на острове. Я расскажу вам, что знаю из материалов «Изиды». А вы в свою очередь расскажете, что известно вам.

Мануэль слушал молча. Неторопливо ел, отплёвывал рыбьи кости и с усердием пережёвывал твёрдые корешки. На повторное предложение хотя бы попробовать лепёшку мотнул головой. Неожиданно посмотрел прямиком туда, где таилась Рита. Значит, знал о её присутствии. Рите стало неуютно. Захотелось найти более надёжное укрытие, однако она осталась на месте.

– Что ты хочешь узнать? – спросил филиппинец.

– Откуда у вас боло?

Мануэль задумчиво посмотрел на лежавшее перед ним мачете и промолвил:

– Я держал глаза открытыми. И не зевал.

– Видели, как люди Самоедова поднимают ящик?

– Тебя это действительно интересует?

Мануэль по-прежнему говорил с хрипотцой, изредка отхаркивался, но словами и интонациями выдавал полную вменяемость, чем порадовал Диму.

– Нет, конечно, – отмахнулся он. – Скажите лучше, на кого вы работали. Кто подослал вас следить за мной? И кто следил за Шустовым в две тысячи втором году?

Дима торопился с вопросами. Видя, что Мануэль не рвётся отвечать, предпочёл сам в первую очередь поведать филиппинцу то, что почерпнул из дела Альтенберга. Кратко пересказал историю шкатулки со скрытым посланием, корвета «Альмасен де ла Фе», по глупости затонувшего в Суэцком канале, и винтового фрегата «Нуэва Эспанья», гружённого сокровищами: золотыми канделябрами, бриллиантовыми распятиями, серебряными подсвечниками, сундуками с золотыми монетами и прочими богатствами ордена августинцев. Дима начертил на земле схему Миндорского пролива и перечислил другие суда, пропавшие тут неподалёку. Называл точные даты их исчезновения, всякий раз настойчиво указывая на поисковый треугольник и напоминая, что паром «Амок Лайт» разделил их участь. Напоследок Дима признался в юридических затруднениях «Изиды» и объяснил, почему вдруг решился плыть один, не дожидаясь Шустова-младшего и нанятых им водолазов.

Дима говорил так долго, что Мануэль успел управиться с ужином и теперь, сидя на скрещённых ногах перед притихшей печкой, задумчиво ковырял в зубах щепкой.

– Вы знали об этом? – закончив, спросил Дима.

– Нет, – лаконично ответил Мануэль. – Меня в такие детали не посвящали.

– На кого вы работали?

– На Фернандо Манахана.

– Манахан… Манахан… – пробормотал Дима. – Не слышал. Кто он?

– Опасный человек, которому не отказывают.

– Исчерпывающий ответ, но… можно чуть подробнее?

– Я не знаю, чем он зарабатывает на самом деле, – начал Мануэль, ведя пальцем по упругой корочке ила на запястье. – Поговаривают, ему принадлежит чуть ли не треть сахарных плантаций на юге. Табачные фабрики на Миндоро, выпускающие сигаретный табак бёрли, игорные дома на Лусоне. Несколько фирм, занимающихся законной и незаконной добычей жемчуга. Добавь сюда нелегальную эмиграцию и торговлю оружием. И это на Филиппинах. Если верить слухам, у Манахана сеть подпольных казино в Мичигане. И не только там. А сам он живёт в Малайзии, где у него основной легальный бизнес. Чем конкретно он там занимается, мне неизвестно. И меня это мало интересует. Главное, что он хорошо платит.

Рите было непривычно слышать столь осмысленную речь от тикбаланга, другими островитянами приравненного к дикому полуразумному животному.

– Что вы делали для Манахана? – Дима осторожно продолжил допрос.

– Ничего особенного. Следил, когда требовалось. Крал или подбрасывал. Иногда выманивал нужного человека в нужное место и закрывал глаза на то, что происходило дальше. «Изида» тогда, восемнадцать лет назад, стала моим первым делом. Но самого́ Манахана я никогда не видел.

– Хорошо. – Дима смирился с уклончивостью ответов Мануэля, наверняка надеясь постепенно её пересилить. – Что вам поручили сделать со мной и Максимом, то есть Шустовым-младшим?

– Мне поручили следить за вами. Отчитываться о ваших перемещениях.

– Чего Манахан добивался? Ну, я понимаю, что всё дело в сокровищах «Нуэва Эспаньи»… Наверное, ваш босс и сам пробовал добраться до затонувшего фрегата, не смог, а теперь ждал, пока другие отыщут сундуки августинцев, так? Удобно ведь. Карауль, а в нужный момент заявись и забери добычу.

– Сокровища Манахана не интересуют. Он не знает про них. Или знает, но всё равно не интересуется ими. Шли разговоры о затонувших кораблях, но про августинцев я впервые услышал от тебя.

– Тогда что?

– Денег у Манахана предостаточно. Хватает, чтобы содержать боевые отряды Новой народной армии, чтобы поддерживать и других повстанцев, которые прячутся в горах Палавана и Миндоро.

– Новая народная армия… – протянул Дима. – Точно! На пароме висел плакат, призывавший их сдать оружие. Там даже указывалось, сколько денег они получат за каждый дробовик и пистолет. За автоматическую винтовку «Армалайт», если не ошибаюсь, предлагалось до пятидесяти тысяч песо.

– На Филиппинах таких плакатов много. Но оружие повстанцы сдают неохотно.

– Ну хорошо, деньги ему не нужны. Тогда зачем он следил за Шустовым-старшим? И кстати, зачем приказал напасть на катер «Изиды»? Вы говорите, Манахан человек богатый, однако он не побрезговал стащить навигационное оборудование. А потом его люди напали на самого Сергея Владимировича, когда он пополнял запасы в Сан-Хосе. Шустов едва отбился. В итоге нанял охрану.

– Он не отбился.

– Что?

– Ему помогли. Как раз люди Манахана.

– Не понимаю…

– Люди Манахана не мешали Шустову. Более того, надеялись, что он добьётся успеха.

– Кто же на него напал?

– Обычные грабители. Вроде того пацанёнка, что пытался стащить у тебя кошелёк. Да, я видел. И в случае чего помог бы. Но ты и сам справился.

– Что-то я запутался…

– Всё просто, – спокойно ответил Мануэль. – Манахан нанял меня приглядывать за тобой. На Филиппинах, конечно, спокойнее, чем восемнадцать лет назад, но слишком активные иностранцы привлекают внимание. А грабители, напавшие на Шустова, отправились кормить рыб. И навигационное оборудование Манахан отбил. Только вернуть его не успел. «Изида» свернула экспедицию.

– Так что ему нужно?! – в бесчисленный раз спросил Дима.

– Вот что! – Мануэль ударил ладонью по земле. – Остров. И я его нашёл. А что толку?

Дима растерянно молчал. Силился задать новый вопрос, но лишь водил руками.

– Манахан родился среди мангиан, – продолжил беглый филиппинец, не отнимая ладонь от земли, словно прислушиваясь к биению спрятанного под ней вулканического сердца острова. – Сейчас это бедное племя. Их осталось тысяч пять-шесть, и они прячутся в горных джунглях Миндоро. Почитают природу, выращивают рис и ямс, охотятся на птиц, обезьян и прочую живность. Ещё плетут корзины на продажу туристам. Хотя на побережье выходят редко. Их называют дикими, первобытными. Но мангианы не всегда были такими.

– Я читал про них, – промолвил Дима. – У них вроде бы своя письменность.

– Верно, – кивнул Мануэль. – Испанцы постарались истребить её, как и отголоски любой древней культуры на Филиппинах. У нас не было ни Тадж Махала, ни Ангкор Вата, ни Великой стены, и со своей задачей испанцы справились легко. А потом подарили нам мотыгу, лопату, плуг, научили строить города и молиться своему Богу. Они до сих пор верят, что сделали нам одолжение. Говорят:

если бы не Магеллан, Филиппины остались бы собранием языческих племён с отдельными мусульманскими городами-государствами, и Азия, как и прочий мир, никогда бы нас не приметила. Может, испанцы и правы. Я не спорю. Но Манахан с ними не согласен. Он не отрицает, что у Филиппин несколько пупков…

– Несколько пупков? – перепросил Дима, не уверенный, что правильно понял Мануэля.

– Да. От нескольких матерей. Малайской, полинезийской, испанской, американской, китайской и отчасти японской. Малайцы подарили нам литературу. Испанцы научили пахать землю и молиться. Американцы вывели сорта риса, который мы высаживаем. Мы в равной степени почитаем Магеллана как подвижника, подарившего нам Христа…

– …и Лапу-Лапу как убийцу Магеллана, давшего филиппинцам надежду на независимость, – подхватил Дима. – А в Себу есть улица конкистадора Легаспи, что вообще-то абсурдно.

Дима надеялся впечатлить Мануэля своими познаниями, но Мануэль на его слова не отреагировал.

– Конни Эскобар, «женщина с двумя пупками» Ника Хоакина, говорила: «Я должна знать, кто я. И разве я могу это знать, если не знаю, откуда я?» Так и Манахан. Испанцы призывали нас заводить детей и молиться, а ему этого мало. Он не хочет просто состариться, а потом сидеть в кресле-качалке и бормотать: «Крабы. Они везде. Куда ни ступишь, обязательно раздавишь краба… Крабы и пыль, крабы и пыль, крабы и пыль». Нет, он ищет родную стихию и вечное небо. Ищет вечное начало, породившее дыхание аэта – людей, населивших Филиппинские острова тридцать тысяч лет назад, живших здесь до первых малайских переселенцев, а затем приютивших мангиан и другие племена.

– Как это понимать?

– Манахан верит, что филиппинцам следует извести вторичные пупки, что в действительности они – клейма. Он зовёт нас снять вековые наслоения испанского и американского, чтобы добраться до единственно верного, исконного пупка, некогда связывавшего нас с истинной прародительницей наших островов. Манахан с детства зачитывался Манонгом Фрэнки, призывавшим «убить западного отца» и «вернуться в культурную утробу», часто повторял его знаменитое: «Вы спрашиваете: „Что делать?“ Лучше спросите: „Что уничтожить?“»

– Он поэтому поддерживает Новую народную армию и прочих повстанцев?

Рита больше не удивлялась образованности и трезвомыслию тикбаланга, не замечала его первобытной внешности и, притаившись, следила за разговором. Подумала даже, что папа, заскучав среди куда более простых филиппинцев, и сам не отказался бы от такого собеседника. Рите не терпелось поделиться с родителями своим открытием. Хотя мама, конечно, не обрадуется, услышав о прогулках дочери по Гиблой долине.

– Манахана лет в десять взяли на воспитание миссионеры, жившие на Миндоро. – Мануэль проигнорировал Димин вопрос. – Они увезли его в Америку. Оторвали от семьи, но дали достаточно, чтобы Манахан окреп и сумел вернуться. Он не забыл связи с мангианами. Да, сейчас мангианы выглядят дикарями. Полуголые, живут в лесах, чураются чужаков. Но когда-то они были другими. Их музыка, не уступающая китайской, их письменность, похожая на санскрит, и стихи, написанные по строгим правилам стихосложения… Я знаю о них немного, но понимаю Манахана. Он мечтает проникнуть в чрево, некогда взрастившее его предков.

– Поймите меня правильно, – вмешался Дима. – Я и сам интересуюсь древними народами и всякое читал, но… какое отношение мангианы имеют к затонувшим кораблям, и поисковому треугольнику, и…

– Манахан по крохам собирал то, что осталось от культуры его предков, – настойчиво продолжил Мануэль. – Оплачивал археологические экспедиции, нанимал исследователей, чтобы записывать легенды и предания мангиан, восстанавливать их письменность.

Манахан построил личную библиотеку и собственный музей. Я могу лишь гадать, чтó он раскопал за последние тридцать лет. Но, судя по всему, раскопал недостаточно. Сколько угодно призывай индиос вернуться к истокам, пренебречь испанским и американским влиянием, но что они увидят в остатке? Выжженную землю? Первобытную дикость разрозненных племён?

Манахан в первую очередь должен доказать величие древних мангиан и современных им племён. Иначе нам не выйти из-под тени чужой религии и чужих финансовых корпораций. И одна из легенд, которую Манахан слышал ещё от матери, завладела его мыслями. Она указала ему, где искать наследие родного племени.

– Где?

– Здесь. – Мануэль вновь похлопал ладонью по земле, на сей раз бережно. – На острове.

– Хорошо… – задумчиво отозвался Дима. – И что это за легенда?

Мануэль ответил, и его голос зазвучал ясно, без прежней хрипоты. Филиппинец не отхаркивался и говорил более охотно, словно только и ждал достойного слушателя, чтобы поделиться с ним знаниями.

– В былые времена мангианы не прятались в горах. Они свободно селились на берегах Миндоро, торговали и воевали с племенами других островов, выходили в дальние плаванья на быстроходных лодках и хорошо ориентировались во внутренних морях всего архипелага. Однажды вождь крупной общины повёл воинов на Палаван, но вдали от дома его подстерегла неудача, и в бою он получил смертельное ранение. Мангианы предпочли вернуться к берегам Миндоро, чтобы их вождь умер на родной земле. В пути его рана кровоточила, воспалялась, и к тому дню, когда лодки достигли Миндорского пролива, стало очевидно, что вождю не суждено добраться домой живым, однако умереть в море было даже хуже, чем умереть на вражеской земле. Мангианы верили, что дух, отошедший от тела над водой, никогда не обретёт покоя и не воссоединится с духами предков.

Дима слушал молча, не шелохнувшись. Гиблая долина, обычно не стихавшая и наполнявшая округу утомительным жужжанием, стрекотом и шипением бесчисленных насекомых, по большей части обитавших на берегах Гиблой реки, притихла. Сумерки над западными отрогами Креветочного хребта миновали, и остров погрузился в оцепенение ночи. Беглый филиппинец говорил в театральной камерности, едва высвеченный огоньками печи и жаровен.

– Когда лодки попали в штиль и паруса обезветрились, а мангианы перешли на вёсла, угасла надежда вовремя достичь родного селения. Вождь, мертвенно-бледный, впадал в забытьё. С каждым часом ему становилось хуже. Воины боялись, что он не проснётся после очередного обморока, и поддерживали его хором громких песен. Вождь боролся с сидевшей на груди и душившей его смертью. И вот, приоткрыв глаза, приподнявшись на дрожащих руках, он увидел землю. Знал, что островов, малых атоллов или одиноких надводных скал в здешних водах нет, однако не сомневался в собственном видении. Указал на остров гребцам и приказал им устремиться к неизвестному берегу. Погода стояла ясная, но гребцы не видели указанного им места. Решили, что вождь бредит, но не посмели ему перечить и налегли на вёсла.

Мангианы всей флотилией плыли к призрачной земле, а вождь поторапливал их, удивляясь тому, что остров не приближается, продолжает темнеть вдали. Летний пассат сжалился над ним и задул в попутном направлении, но расстояние, отделявшее вождя от долгожданного приюта, не сокращалось, и тогда он приказал воинам перебраться на соседние лодки – доверившись пассату, отправить его в последнее плаванье одного, без сопровождения. Воины подчинились. Они наблюдали, как лодка их вождя удаляется прочь. Затем сжалились над ним и обуявшим его предсмертным безумием. Потеряв лодку из виду, захотели её нагнать, чтобы вернуть безжизненное тело вождя домой, однако отыскать его не сумели. Он исчез.

Мангианы провели в море несколько дней, бороздили спокойные воды Миндорского пролива. Ничего. Ни малейшей приметы, указывавшей на гибель лодки, да и просто так погибнуть она не могла – поблизости не встретилось ни вихревых воронок, ни примет надвигавшегося тайфуна. Исправная, способная вынести не одну бурю лодка растворилась в воздухе. И мангианы решили, что вождь достиг увиденной им земли. Принесли эту весть в родное поселение и заговорили о таинственном острове, открывающемся тем, кто услышал дыхание смерти, – о приюте, где человек излечивается от ран и, неспособный вернуться к обычной жизни, тем не менее проводит последние годы в безмятежности, умирает не раньше, чем ему было отмерено природой.

С тех пор мангианы отправляли на остров своих вождей и воинов, сражённых вражеской стрелой или неодолимой хворью. Верили, что остров в дни первородного одиночества воздвиг сам Махал Макакаако, создатель всего сущего. Верили, что на острове и сейчас, неподвластное времени, растёт древо, которое он до сотворения мира держал в руке и которое давало ему тень.

Остров Первородного древа. Так его назвали мангианы. И плаванья к его кущам стали торжественными. Вождей сопровождали флотилии. Мангианы нагружали лодки богатым скарбом, складывали в них всё, что могло понадобиться вождю в последнем приюте. Когда расставание с ним становилось неизбежным, они смертельно ранили тех, кто вызывался уйти вслед за вождём: жён, братьев, наиболее верных воинов. Затем выводили лодки в место, названное тобой поисковым треугольником, и доверяли их ветру. Слышали, как умиравшие возвещают о близости острова, недоступного зрению живых. На следующий день мангианы шли по следам погребальных флотилий, чтобы лишний раз убедиться в чудесном исчезновении каждой из них. И они действительно пропадали.

– Ни обломков, ни выживших, – прошептал Дима. – Невероятно! И Манахан… решил найти остров Первородного древа?

– Не думаю, что он сразу поверил легендам, – тихо ответил Мануэль. – К тому же за последние века мангианы многое утратили и наверняка исказили собственные предания, теперь скорее похожие на сказки. Однако Манахан навёл справки о поисковом треугольнике. Узнал о пропавших здесь в разные эпохи судах. Судя по тому, что ты рассказал, их было больше, чем ему представлялось. Они пропадали бесследно, как лодки мангиан. И Манахан посчитал, что на острове, где не побывали в годы своего владычества ни испанцы, ни американцы, могла уцелеть подлинная история мангиан – весь тот скарб, с которым в последний путь отправлялись их вожди. Предметы искусства, бамбуковые таблички, захоронения, поселения. И он оплатил немало экспедиций, искал на воде и под водой. Ничего не нашёл. Остров Первородного древа не открылся Манахану, что не удивительно.

– Он открывается лишь тем, кто близок к смерти?

– Ходили слухи, что Манахан брал с собой смертельно больных людей. Надеялся, что они увидят остров, как его увидел раненый вождь. Не знаю, чем закончились те эксперименты, но с годами он отказался от поисков.

– Однако не забывал поглядывать за теми, кто шёл по его следу?

– Он сам позаботился, чтобы история таинственно пропавших судов привлекла внимание. Думаю, свои материалы Шустов-старший отчасти составил и по тем публикациям, что были сделаны с ведома Манахана. В сущности, он расставил ловушку для наиболее отчаянных охотников за сокровищами. Фрегат августинцев мог стать отличной приманкой. Но и без фрегата в поисковом треугольнике появлялись водолазы и глубоководные аппараты. Манахан следил за ними. К тому дню, когда на Филиппинах появился Шустов-старший, Манахан уже смирился с поражением. Все экспедиции оканчивались неудачей. Но оставлять «Изиду» без надзора не захотел. Тогда же его люди наняли меня. Мне было четырнадцать, и я неплохо справлялся. Как тень преследовал Шустова. Именно я сообщил о нападении на него в Сан-Хосе, и люди Манахана подоспели на помощь.

– Но Сергей Владимирович ничего не добился.

– Очередной провал, – согласился Мануэль. – Манахан ждал, что «Изида» вернётся, и присматривал за ней, а тем временем занялся другими необычными местами.

– Необычными?

– В целом заурядными, но… известными по давним загадкам.

– Вроде бесследно исчезающих кораблей?

– Деталей я не знаю. Слухи ходят разные, ничего определённого. Но, говорят, Манахан ищет такие места по всему миру. Он уверен, что они связаны. В Китае, в Монголии, в Сомали, в Перу…

– В Перу?! – не сдержался Дима.

– Подозреваю, исследования завели Манахана дальше, чем он изначально предполагал. Искал колыбель домагеллановых филиппинских цивилизаций, а в итоге занялся поиском колыбели всех земных цивилизаций. Или даже тех, что им предшествовали. Но повторяю, это лишь слухи. Люди всякое говорят и любят сочинять небылицы. Об экспедициях Манахана в других странах мне ничего не известно. Знаю только, что за «Изидой» он следил с особым вниманием, пока Шустов не пропал.

– И вот прошло восемнадцать лет, и поисковым треугольником заинтересовался его сын, – подхватил Дима. – От «Изиды» поступили официальные запросы, и Манахан оживился. Прислал вам две фотографии, мою и Макса, и поручил возобновить слежку. Верно? Максим не прилетел, и вы следили за мной. И готовились при необходимости защитить?

– Более или менее верно, – согласился Мануэль. – А защитить тебя от крушения «Амок Лайта» я был не в силах. Со своей задачей я не справился. И не думаю, что люди Манахана меня похвалят.

– Похвалят, если поможете мне вернуться в Большой мир. И вернётесь сами. Наверняка вам устроят встречу с Манаханом, чтобы вы лично рассказали ему об острове.

Рита улыбнулась. Дима, увлёкшись преданиями мангиан, не забыл о главной цели своего появления в Гиблой долине.

– Ведь вы думаете, что мы… Место, куда нас выбросило после крушения, – это остров Первородного древа?

Мануэль не ответил. Как бы Рита ни всматривалась в ночную темноту, не различала его лица и жалела, что разговор не состоялся при дневном свете. Мимика и взгляд беглого филиппинца могли выдать не меньше, чем произнесённые им слова.

– Если так, то Манахан разочаруется, – продолжил Дима. – Как видите, тут никаких руин, никаких артефактов и уж точно никакого Первородного древа. Если только они не спрятаны глубоко в скалах… Кстати, имя Наиукулус вам о чём-нибудь говорит?

– Нет.

– Ясно… А почему вы сбежали от остальных? Почему не остались в лагере? Прячетесь здесь, в Гиблой долине, когда могли бы спокойно жить в долине Святого Томаса. Ну или в Призрачной долине.

– С того дня, как мы выбрались на берег, я повторял себе слова Рисаля. «Почему не можем мы поступать как эта слабая ветка, обременённая цветами и бутонами? Ветер сгибает, трясёт её, и она склоняется, словно укрывая свою дорогую ношу. Если бы веточка стояла прямо, она бы сломалась, ветер развеял бы лепестки цветов и погубил бутоны. Но ветер стихает, и ветка распрямляется, гордясь своим сокровищем. Кто упрекнет её в том, что она склонилась перед необходимостью?»

– И как это понимать?

– Так, что я решил уподобиться розовому кусту и проявил гибкость. Да, я верю, что нас выбросило на остров древних мангиан. Верю, что от сигнальных костров, плотов и лодок не будет толку. Вы никогда не увидите спасательного судна. Отсюда не уйти. Это последний приют. Из него нет возвращения. Иначе вожди нашли бы путь домой и легенды мангиан сейчас звучали бы иначе.

– Вот ваша гибкость? – возмутился Дима. – Вы смирились с тем, что застряли здесь навсегда?!

– Нет. Я не смирился. Я наблюдаю за вами. Наблюдаю за реакцией острова на ваши поступки. Жду, когда он явит своё истинное обличие. И предпочитаю держаться в стороне. Не хочу оказаться рядом, когда это произойдёт. Но если выход вообще существует, он кроется не за горизонтом, а на само́м острове.

– О чём вы? – В голосе Димы послышалось недовольство.

– Когда вы подняли ножи-боло, я понял, что ждать осталось недолго. Рано или поздно прольётся кровь. И как знать, быть может, именно её тепло пробудит дух острова, укажет мне выход. Вот в чём проявилась моя гибкость. Я согласился до времени согнуться под ветром, чтобы не сломаться, как сейчас ломаются другие выжившие.

Диме явно хотелось поспорить с Мануэлем, однако он сдержался и спросил:

– Десятиметровый истукан в пещере – это и есть дух, о котором вы говорите? Он должен пробудиться, чтобы указать выход?

В ответ Мануэль неожиданно заговорил на два голоса, будто решил разыграть перед Димой отрывок из спектакля. И Рита, в отличие от Димы, догадалась, на что намекает беглый филиппинец, понадеялась, что его слова не станут провидческими.

«– Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.

– С вашим идолом?

– Нет, его мне тоже пришлось отвергнуть.

– А вдруг вы обнаружите, что о́н вас не отверг?

– Что вы хотите этим сказать, падре?

– Ваша любовь могла пробудить в нём страсть.

– О падре, бедный Биликен всего лишь папье-маше!

– Уже нет. Вы вдохнули в него жизнь.

– И потом, он там, далеко.

– Он настигнет вас где угодно».

Дима, озадаченный, долго молчал, надеясь следом услышать какое-то пояснение.

– Вы вдохнули в него жизнь, – шёпотом повторила Рита.

– Опять из Рисаля? – не дождавшись пояснений, спросил Дима.

– Нет. Опять из Хоакина, – отозвался Мануэль. – Большего я не скажу. Ты узнал достаточно. Но ведь и ты видишь сны, не правда ли? Что они тебе говорят? Куда уводят? Не отвечай. Просто подумай. И хватит. Тебе пора уходить.

– Да, но…

– Катушку я принесу в бухту, где твои друзья строят лодку. Завтра вечером катушка будет лежать на месте. Оставшейся верёвки вам хватит.

– Но плыть с нами вы не собираетесь?

– Нет.

– Но помочь согласились. Значит, допускаете, что мы доберёмся до Большого мира?

– Допускаю. А помогаю я не тебе. И не твоим друзьям. Я помогаю ей.

Мануэлю не потребовалось указывать на Риту пальцем или называть её по имени. Дима и так понял, о ком идёт речь.

– Не хочу быть уала́нг хийа́, – добавил филиппинец. – Неблагодарным человеком, отрицающим у́танг на лоо́б.

– Я не силён в тагальском, – признался Дима.

– Утанг на лооб – внутренний долг. Я навсегда обязан твоей подруге. Она спасла мне жизнь. И я сделаю для неё всё, что в моих силах, даже если считаю её выбор неверным.

– Простите, конечно, но… я не заметил, чтобы вы раньше помогали Рите.

– Раньше она ко мне не обращалась.

– А если она попросит вас плыть с нами? – осенило Диму. – Ведь от этого зависит её жизнь! Плаванье предстоит трудное.

Мануэль помедлил с ответом, и Рита пришла ему на выручку – впервые вмешалась в разговор:

– Я попрошу вас остаться. И приглядеть за моими родителями. Убедиться, что они в безопасности, пока меня нет на острове.

– Хорошо, – отозвался Мануэль.

Дима примирился с таким поворотом, как и с настоятельной просьбой филиппинца покинуть убежище. Рита ловко спустилась с комля на пол землянки, подала Диме трость и потянула его за руку. О том, чтобы возвращаться через Обзорное плато, не было и речи. Рита не рискнула бы в темноте подниматься по сыпучему склону отрога. Выбрала обходной путь – вниз, к Устричному лесу, где они с Димой встанут на скрытую тропку через Висельный гребень и пойдут к Барангаю со стороны, пока не защищённой тынами и сторожевыми вышками.

Дима шёл за Ритой, повторял каждый её шаг, понимая, что даже окраина Гиблой долины таит немало опасностей, при этом не умолкал ни на минуту. Он остался в восторге от встречи с Мануэлем, предвкушал, как обрадуется Клэр, узнав об успешных переговорах и раздобытой им капроновой верёвке.

– Думаешь, он нам поможет? – Дима с неожиданным сомнением перебил самого себя.

– Не знаю.

– Ну, завтра будет видно. А вообще любопытно получается. Бедолага Мануэль оказался не таким уж страшным тикбалангом. Надо рассказать о нём Малайе, он до сих пор приходит к ней в кошмарах. И вообще, жалко, я не догадался передать Мануэлю, в какого злобного духа его превратили островитяне! Рога, копыта, длинные чёрные руки… Что там ещё говорили? Хотя видок у него, надо признать, своеобразный. Хорошо хоть под илом не видно ожогов. Помнишь, какие у него были ожоги после крушения? Ну да ладно. А легенда мангиан… вписывается во всё, что мы знаем об острове. Она, считай, как третий кусочек пазла, соединяющий откровения Майкла и материалы по делу Альтенберга. Вырисовывается вполне законченная картина, не находишь?

– Не знаю, – отозвалась Рита, ногой ощупывая очередной валун и опасаясь наступать на его скользкую поверхность.

– Ну как же! – Духота, влажность и жужжание насекомых не мешали Диме говорить. Он лишь изредка сплёвывал, когда в рот ему попадали москиты. – Истукан – реликт эпохи материальных мыслей. Как там твердил Майкл? Он был аксиомой, позволявшей разумным существам наделять плотью собственные идеи. В нашей эпохе власть Махалинг Бато ослаблена, ограничена крохотным анклавом, вероятно, не покрывающим и половины поискового треугольника. И сейчас он воплощает только самое страстное, самое искреннее желание человека, находящегося поблизости. А тот первый вождь мангиан желал одного – умереть на земле, и Махалинг Бато дал ему такую возможность. Потом впускал в анклав и других людей – умирающих или терпящих бедствие и мечтающих выжить любой ценой. Какое желание может быть более искренним и страстным?

Главное, оказаться в месте, где Махалинг Бато способен тебя услышать. Так что список пассажиров из материалов по поисковому треугольнику – это список людей, напросившихся в гости к древнему реликту. От первого вождя мангиан до пилотов учебнотренировочного самолёта «Бичкрафт Бэрон», точнее, до пассажиров сорокатрёхметрового ролкера «Амок Лайт»… Неудивительно, что в итоге не остаётся ни выживших, ни обломков. Судно целиком проходит в анклав и не может из него выбраться. А Манахан, я так понимаю, даже если не слышал про Наиукулуса, в сущности, занялся поиском двадцати шести других реликтов земных эпох, расположение которых опять же можно вычислить по проявлениям анклавов. И ведь Шустов-старший наверняка занимался тем же, хотя его больше интересовала одна из четырёх брешей. Эх, надеюсь, это правда. И если Махалинг Бато исполняет желания, он просто обязан почувствовать, как я хочу вернуться в Большой мир! Столько всего интересного… Макс с ума сойдёт, когда я ему расскажу. Не подаст виду, но слушать будет жадно, уж поверь.

Питьевая вода в кокосовых скорлупках, перетянутых кокосовыми нитями и уложенных в Димин рюкзачок, закончилась. Лицо под слоем истрескавшейся илистой маски зудело. Укусы москитов, неотвратимо находивших незащищённые участки кожи, воспалялись. Но Дима говорил без умолку. А когда они с Ритой выбрались на огороженную тропку Висельного гребня, неожиданно притих. Только неподалёку от Виноградного залива промолвил:

– Надеюсь, в лагере нас не хватились.

– Папа привык, что я ухожу по ночам. А тебя, думаю, прикроют Клэр и Лоран.

На подступах к Сахарному лесу Рита и Дима свернули к одному из изваянных Майклом идолов, спустились прямиком к гряде Йонаса и, не раздеваясь, нырнули в море. Долго плавали, смеялись, а потом Дима лёг на спину и, покачиваясь на слабых волнах, рассказал Рите всё, что знал о тайнах папы: как он устроил диверсию в бухте Спасения, как подставил несчастного Кима, как нагнетал страх перед Мануэлем и как придумал разделить островитян на два враждующих, вооружённых ножами-боло лагеря. Рассказал о доносчике, жившем среди отступников, и желании папы опять перекроить жизнь островитян, на сей раз ещё более значимо.

– Михаил Аркадьевич вчера открыл нам новый план. Габриэль и Багвис его поддержали, а я… Боюсь, твой отец зашёл слишком далеко. Его нужно остановить. Иначе и «Второй Спаситель» не поможет.

Рита слушала молча. Знала, что Дима говорит правду. Удивлялась собственной слепоте. Впрочем, ничего удивительного. Рита слишком увлеклась островом, путешествиями в глубь его истории. Теперь чувствовала себя виноватой. Дима продолжал говорить, а Рита тихонько плакала. Жалела папу, вынужденного пойти против своих же убеждений, лишь бы защитить дочь и жену. Он не был человеком, способным манипулировать другими, не был кукловодом. Добрый, отзывчивый, иногда сложный, но очень родной.

В лагерь Дима и Рита вернулись далеко за полночь. Напоследок Дима попросил сохранить в тайне их разговор и крадучись поднялся в свою хижину. Встретившие его голоса французов выдали одновременно радость и тревогу. Рита притаилась, слушая вопросы Клэр и наслаждаясь её заботливостью, однако задерживаться не стала. Заторопилась к хижине родителей. Юркнув за дверь, приблизилась к спавшему на циновке папе. Опустилась рядом с ним на колени. Лунный свет едва проникал сквозь щели в стенах, и папа казался безжизненно бледным, его лицо – распухшим, неестественно гладким и симметричным, словно посмертная маска из гипса. Рита ладонью коснулась папиной щеки, чтобы успокоить себя её теплотой.

– Рита? – Папа проснулся.

– Я всё знаю. О Тёрнере. О ваших посиделках в Саду тарамбуло. И знаю, что ты задумал сделать с отступниками.

– Кто тебе сказал? – в голосе папы послышалась непривычная жёсткость.

– Я сама подслушала. Вчера ночью, после праздника, когда ты встречался с Димой, Багвисом и Габриэлем. Под сторожевой вышкой.

– Ох, Рита…

Рита вновь плакала. Верила, что сумеет образумить папу, убедить его отказаться от задуманной расправы. Говорила порывисто, сбиваясь на всхлипы. Знала, что разбудит маму, спавшую в другом углу хижины, но говорила в голос.

– Я прошу тебя. Не делай этого. Остановись.

– Рита…

– Я знаю, как выбраться с острова! Нам только нужно построить лодку. Нет, выслушай меня!

– Рита, – папа, приподнявшись на циновке, перехватил её руку. – Нам некуда плыть.

– Ты боишься, что Большой мир поразила пандемия, война, глобальная катастрофа… Но…

– Нет, Рита. Я говорю не про Большой мир. Я говорю про нас с тобой. Про меня, тебя и маму. Нам троим некуда плыть. Некуда возвращаться.

Рита в ужасе затихла. Тяжёлое предчувствие заставило её высвободить руку и отстраниться от папы. В хижине вновь стало тихо. По изменившемуся дыханию мамы Рита поняла, что та проснулась. И теперь они вдвоём ждали, когда папа объяснит свои слова.

По словам Димы, папа изначально подговорил Альвареса присоединиться к отступникам, стать его ушами и глазами в становище Тёрнера: избегать прямых контактов с барангайцами, изображать приверженность американцу и вовремя сообщить папе о его замыслах, если те станут преступными. Помощник капитана долго молчал, а на днях впервые оставил в условленном месте бамбуковое письмо.

Альварес крохотными буквами, начерченными кончиком ножа-боло, написал папе о зреющем против него заговоре. Американец открыто завидовал благоустройству Барангая. Более того, сетовал на то, что папа нарочно подстроил ссору островитян, якобы добиваясь выселения неугодных ему людей из долины Святого Томаса – самой просторной и гостеприимной из всех долин Креветочного хребта. Тёрнер каялся в собственной недальновидности, говорил, что прокля́тый русский обвёл его вокруг пальца, «продал ему чёртов Бруклинский мост». Люди Тёрнера, уставшие от неудобств скального грота и мечтавшие вернуться на берег Светлой реки, разделили гнев своего вождя, а следом поддержали его план по восстановлению справедливости. Альварес предупредил папу о готовящейся войне, результатом которой Тёрнер видел захват Барангая, пленение его жителей и обращение их в рабство. Американец хотел, чтобы свою вину барангайцы искупили тяжким подневольным трудом.

Наиболее строптивых он обещал выселить на Барьерные острова, а если потребуется, лишить жизни.

– План Говарда прост, – вчера на встрече с Димой, Габриэлем и Багвисом говорил папа. – Хромой Йонас разыскал где-то под Северной стеной кустарники с ядовитыми ягодами. Разбавленный отвар из ягод заменил отступникам отвар из коры гого, пошёл на промывку ран и ссадин. А Говард придумал пропитать их концентрированным соком собранные для меновой торговли бананы. Яд слабый, убить способен разве что ребёнка. Например, Малайю. Остальные выживут. Поначалу мы испытаем общее недомогание. Затем начнётся сильнейший понос. Поднимется температура. Нас будет лихорадить несколько дней. Каждый, кто съест хотя бы один банан, ослабеет и не окажет сопротивления. И отступники ночью гурьбой нападут на долину Святого Томаса. И поверьте мне, расправы не избежать. Тёрнер может вслух рассуждать о мирном и бескровном захвате власти, но Мактангол, Макисиг, обезумевший Адриан… они не преминут поквитаться с теми, кто докучал им в прошлом. Сомневаюсь, что и Роуз с Ким откажутся поучаствовать в бойне. Отступники загонят себя в дикость, из которой нет возврата. И мы должны им помешать. Мы нанесём упреждающий удар – сами захватим Призрачную долину! Хватит терпеть их злопыхательство. Барангайцы устали жить в страхе. Сколько сил ушло на возведение и укрепление сторожевой вышки! Если бы не постоянные угрозы от Тёрнера, мы бы уже расширили лагерь, перебросили мост через Светлую, подвели первые каналы к будущим террасам…

– Что ты предлагаешь? – спросил Габриэль.

– Мы устроим засаду на Обзорном плато. Придём вооруженные и готовые действовать. У нас будет преимущество. Отступников, как обычно, явится трое. Они не станут рисковать. Зачем? Ведь они хотят вручить нам отравленные бананы. Если заявятся вдесятером, то вызовут подозрение. Нет, Тёрнер изобразит самый будничный обмен плодами, начнёт торговаться и почти доведёт нашу встречу до ссоры. В последний момент уступит и, довольный, затаится в своём логове. Вот его план. Но, спасибо Альваресу, он обречён на провал.

Итак, на Обзорном плато мы захватим Тёрнера, Мактангола и ещё одного отступника, думаю, Роуз. Между тем Альварес в Призрачной долине поговорит с Аналин и Дианой. Не удивлюсь, если они давно пожалели о сделанном выборе. Сейчас терпят безумства Говарда, думают, что обратно мы их не примем. Альварес по возможности уведёт их из грота, где останутся четверо. Макисиг, Ким, Адриан, хромой Йонас. Мы нападём неожиданно. По тайному проходу, который обнаружил Маурисио. У нас появится шанс положить конец страху. Я считал, что он позволит нам жить в мире, но страх вышел из-под контроля. Тёрнер нас подвёл.

– Как мы с ним поступим? – спросил Багвис.

– Завтра я получу ещё одно письмо от Альвареса. А послезавтра расскажу всё барангайцам. Мы соберём из бамбука клетку. Посадим в неё Тёрнера, Мактангола и тех, кто окажет самое яростное сопротивление. Судить их будут все островитяне вместе. Я лишь приму вынесенный приговор, жестокий или щадящий – неважно.

– Тёрнер обвинит тебя в разделении островитян, – нахмурился Габриэль.

– Кто в своём уме поверит человеку, сидящему в клетке? К тому же человеку, без угрызений совести задумавшему бойню, только бы поживиться плодами чужого труда.

– И вы станете единоличным лидером, – заметил Дима.

– У меня нет выбора, – признал папа. – Я взвалю на себя эту ношу. Ради своей семьи. Ради всех нас.

Дима пересказал Рите состоявшийся накануне разговор. Наиукулус, сотворив людей и став одним из них, хотел спрятаться от одиночества? Он явно преуспел. Островитян окружали неоскудевавшие плодовые сады, белоснежные пляжи и лагуны, полные рыбы, лангустов, съедобных водорослей и моллюсков, бархатное тепло бесконечного тропического лета. Что мешало им жить в удовольствие, наслаждаться близостью друзей? Плавать в море и любоваться коралловым царством, подниматься на Креветочный хребет и восторгаться разнообразием его цветущих долин! Так просто. И всё же островитяне по завету Наиукулуса ссорились, помышляя о превосходстве друг над другом, и враждовали, деля запасы, которых с лихвой хватило бы на всех пассажиров «Амок Лайта» вместе взятых. Неужели они не могут жить иначе? В итоге строят одну ложь на другой, чтобы прикрыть ещё большую ложь, сами теряются в собственных рассуждениях и уже не понимают, в чём заключается правда.

– Папа так и сказал? «Посадим их в клетку»? – спросила Рита.

– Да, – ответил ей Дима, покачиваясь на волнах Тихой бухты. – Не будет ни Тёрнера, ни Мактангола. Никто не посмеет перечить Михаилу Аркадьевичу. Идеально разыгранная партия. Вот увидишь. Завтра утром твой отец выступит перед остальными.

Распрощавшись с Димой, Рита отправилась прямиком к папе. Разбудила его и заставила говорить.

«Нам троим некуда плыть. Некуда возвращаться».

Папа не торопился объяснять свои слова.

– Загляни в музей Малайи, – Рита нарушила затянувшееся молчание.

Затаилась у стены. В полосах лунного света видела, как папа поднялся на ноги. Мама, проснувшись, неподвижно лежала на циновке, будто надеялась, что её пробуждение осталось незамеченным.

– Ты обещал построить отдельный домик для музея, но Малайя неплохо устроилась и в хижине Габриэля, – продолжила Рита. – Старик Баньяга сделал несколько полочек, даже собрал бамбуковую витрину для самых ценных экспонатов. Среди них мой любимый – «Пятилистник». Пять листочков лежат в общей ротанговой рамочке на подстилке из рыбьей кожи. Первый Малайя сорвала с лысоватого стелющегося куста неподалёку от Соляных прудов. Второй – с пышного кустарника в долине Святого Томаса. Третий – с ветви крупного приосанившегося дерева на Малом плато. Четвёртый мы вместе сорвали с зелёного гиганта в Призрачной долине, когда туда ещё не заселились отступники. А пятый я сама отыскала на южных границах Гиблой долины, сорвала с лианы, обвившей ствол пандануса и предательски губящей его в объятиях.

– Зачем мне это? – удивился папа.

– Пять листочков от таких разных, но в действительности одинаковых хозяев, – ответила Рита. – Да, паразитирующая лиана, жалкий стелющийся куст, бойкий прямостоящий куст, осанистое дерево и невозмутимый гигант принадлежат к одному виду. Клариса сказала, что они напоминают новозеландскую похутукаву, а Малайя называет их пушистиками, потому что их цветы похожи на алые помпоны из длинных антеннок с крохотными бубенцами. Цветут они по-разному, а вот листья у них одинаковые. Загляни в музей Малайи, и ты увидишь пять одинаковых листочков – продолговатых, заострённых, плотных на ощупь, а снизу чуть светлых и покрытых мягкими ворсинками. Их породил общий предок-странник, прилипший к лапкам птицы, но каждый из пушистиков выбрал свой особенный путь. И вот один – царственное дерево, а другой – пакостная лиана, существующая за счёт чужих страданий. Так и с нами, папа! Попав на остров, мы оказались на распутье. И от нас зависит, какой путь мы выберем, какой облик примем в итоге.

То, что ты задумал… Напасть на отступников, посадить Тёрнера в клетку, устроить над ним суд… Ты ведь знаешь, к чему это приведёт. Мы превратимся в лианы и задушим друг друга. Если Тёрнер хочет нас отравить, он неправ, но мы сами виноваты, что довели его до таких мыслей. Нужно поговорить с отступниками. Простить, обнять и пустить к нам. Жить, как и прежде, дружно. Собраться вместе, отпраздновать воссоединение. Вот будет настоящий праздник! Папа! Я тебя прошу… Ведь ты хороший, заботливый, добрый…

– Добрый? – с тяжёлой грустью отозвался папа и принялся расхаживать по хижине. Полосы лунного света скользили по его фигуре, поочерёдно выхватывая плечо, грудь, ногу, но неизменно оставляя высоко поднятую голову в темноте. – По-настоящему добрым можно считать того, кто имел возможность безнаказанно, незаметно, с полной выгодой для себя совершить злой поступок и сознательно этой возможностью пренебрёг. Остальные – не добрые, а трусливые. Вот и я. Трусливый. Я из тех, кто не берёт взятки из страха перед разоблачением. Не кутит из страха перед осуждением. Не изменяет из страха подцепить заразу. Из страха, Рита! Не из какой-то обобщённой добродетельности.

– Папа… что ты такое говоришь?

– Знаешь, отец меня частенько лупил. Ремнём, голыми руками. А его била мать, моя бабушка. Она выросла под Усть-Илимском. Думаю, в детстве бабушка тоже не обошлась без побоев. Обычная история. Мало ли в какой семье лупят детей. Только одни пересиливают боль и становятся крепче. А я… Когда отец доставал ремень, я забивался под батарею. Задыхался от слёз и кричал ещё до того, как он успевал до меня дотронуться. А потом мне долгие годы казалось, что я там, под батареей, и остался. Получил образование, женился, стал директором оптики, но из-под батареи не выбрался. Прятался под ней от остального мира и дрожал так, что стучали зубы.

Рита опустилась на колени в углу хижины.

– Ложись-ка спать. – Папа замер возле стола. – Утро вечера мудренее. Завтра обсудим.

– Нет! – твёрдо заявила Рита. – Я хочу знать. Сейчас. Почему ты сказал, что нам втроём некуда возвращаться?

– Ну хорошо. – В словах папы послышалось раздражение, однако голос он не повысил. – Хочешь знать? Я тебе скажу. И ты наконец оценишь мою заботу. Ведь я защищал тебя. Защищал вас обеих от… Господи, да неужели…

Папа сбился. Раздражение сменилось грустью, в которой угадывалась глубинная, разлагающая душу усталость. Папа выдвинул из-за стола табурет и сел на него.

– Я хороший игрок. Дайте мне правильные фигуры, и я разыграю прекрасную партию. Но твой дедушка позаботился о том, чтобы мне достались исключительно скверные фигуры – покрытые лоском светлых обещаний, а внутри заживо гниющие и обречённые развалиться прежде, чем я передвину их по доске. Отец загнал меня в ловушку. Когда мы познакомились с Ладой, я работал простым монтажником. Ну разумеется, перспектива возглавить «Мир оптики» показалась чудесной. Только к две тысячи четвёртому всё наше оборудование устарело, и его даже продать не получилось. Кому нужно старьё, хоть бы и немецкое? И оптика взяла первый кредит на покупку новых станков. Китайских и корейских. С тех пор мы из кредитов не вылезали. Брали новый, чтобы погасить старый. Оправы закупали в долг, арендную плату и зарплату задерживали. А я не мог остановиться. Привык быть начальником самому себе. Да и чем бы я занялся? Опять идти в монтажники? И представлять, как надо мной смеётся отец? Нет, я хотел доказать, что лучше его, что вытяну оптику из трясины. И ведь потом Гонконгская ярмарка, я был так близок…

Папа упёрся локтями в стол, обхватил голову руками.

– В шестнадцатом году нас выгнали из Дома быта. Переезд оказался слишком дорогим, а место я выбрал ужасное. Угол Ленина и Сурикова… Проще открыть салон на Ушканьих островах… Банки нам отказывали, и я взял первый личный кредит. Потом сделал то, что раньше посчитал бы преступлением, – заложил дачу, машину. Уговорил и Ладу взять кредит, и Ольгу Николаевну. Мы переехали из Солнечного в Первомайский, я продал часть нового корейского оборудования, уволил врача, сам встал к прилавку, а что толку? Мы ведь даже не могли согласовать нормальный штендер возле иняза! В салон иногда за весь день не заглядывал ни один покупатель. И отступать было некуда. Следом посыпались пени за просрочки по кредитам. Я лично задолжал пяти банкам, брал в долг у Андрея – да, унизился до того, что просил денег у младшего брата. Но худшее ждало впереди.

Я надеялся вернуться в Дом быта. Ждал, что его отремонтируют, что прокуратура опять разрешит его эксплуатацию и администрация пустит старых арендаторов. Кто же знал, что и четыре года спустя он будет стоять пустым гробом?! А я верил. И вышел на частного кредитора. Продал ему нашу квартиру в Первомайском с правом бесплатно жить в ней ровно год, а по окончании года выкупить её за ту же цену плюс тридцать процентов. На полученные деньги оптика продержалась какое-то время, но… Дом быта не открыли. Покупателей не прибавилось. Деньги, вырученные за квартиру, заканчивались. Я продал авторефрактометр. Затем станок для обточки линз. Диоптриметр, проектор знаков, щелевую лампу. Несчастный пневмотонометр и тот пришлось продать. Оборудование, купленное с таким трудом, откалиброванное, чистенькое… я отдал за бесценок. Когда ушли две самые дорогие витринные стойки, я понял, что всё кончено.

Ладе и Ольге Николаевне названивали коллекторы. Я сбился со счёта, сколько раз они сменили номер… Когда пришло время, выкупить квартиру я не смог. Уговорить нового владельца дать отсрочку не получилось. И в октябре, то есть уже, наверное, ровно год назад, он подал исковое заявление. Взялся выписать и выселить нас из квартиры. Прошло предварительное судебное заседание, но вы ничего не узнали. Я не хотел, чтобы вы беспокоились. Прятал повестки, улыбался по вечерам и говорил, что всё хорошо. А потом к нам вломились. Помнишь? Хорошо, вы с Ладой уехали на дачу. Это были никакие не воры. Нет. Это был новый владелец квартиры. С ним пришли двое полицейских и двое понятых. Они ходили по квартире в грязных ботинках, фотографировали наши вещи. А я ничего не мог сделать. Сидел на диване и повторял, что без решения суда мы из квартиры выезжать не намерены.

Я верил, что справлюсь. Придумаю что-нибудь, выкручусь. Всегда выкручивался. Продолжал сводить просрочки в общую таблицу, хотя там набежало столько, сколько оптике и за десять лет не заработать. Но ведь банки иногда избавляются от кредитов – продают их за смешные деньги и… Андрей дал мне денег на адвоката. Но я… Что бы адвокат сделал? Глупость какая… Мы были обречены. В январе состоялся суд. Подавать апелляцию я не собирался. Зачем? В итоге нам дали ровно месяц на то, чтобы съехать. Двадцать шестого февраля к нам бы опять вломился новый хозяин. И на сей раз вскрытой дверью дело не ограничилось бы. Полиция выгнала бы нас взашей, как каких-нибудь бродяг или скваттеров. Вот почему я торопился улететь из Иркутска. Деньги, которые Андрей дал на адвоката, я потратил на авиабилеты и гостиницы. Мы улетели за четыре дня до того, как новый владелец начал выбрасывать наши вещи.

– Но зачем? – выдавила Рита, осмелившись прервать папину исповедь.

– Последние десять дней беззаботной жизни. Последние десять дней улыбок на ваших лицах. Последняя возможность смеяться, плескаться в море, завтракать на гостиничной веранде, а в восемь утра садиться в белый фургончик «Тойота» и ехать в очередной тур. «Супер алтимит» за две тысячи песо или «Айленд эскапейд» за тысячу семьсот. Мы бы сплавали на озеро Барракуда, озеро Каянган, сходили бы в парк Луалхати. Беззаботно ужинали бы в ресторанчике «Лейзи Лейн» – с таким видом, будто у нас вся жизнь впереди и ждёт нас только хорошее. И мы бы слушали, как по утрам катится грузовичок мусоровоза. И поёт свою песню, неизменную уже двадцать пять лет. «Мусор не выбрасывай на дорогу. Мусор, чтобы не получить штраф. Не волнуйся, мы приедем, чтобы собрать весь мусор».

Да, Рита. Десять дней тропического рая перед погружением в ад. Я понимал, что к возвращению в Иркутск у нас не останется ни квартиры, ни дачи. Начнутся проблемы у бабушки, ведь коллекторы приходили к ней, я едва уговорил её молчать, не пугать Ладу, обещал, что со всем разберусь… Что ещё? Я не смогу оплатить твои подготовительные курсы и твоё обучение в университете. Ты даже на выпускной нормально не сходишь. В августе не отвезу тебя в институт Мечникова, чтобы разобраться с твоей аллергией. Мы переедем к Андрею, в двухкомнатную квартиру его тёщи. Он по договору цессии выкупит у банка парочку моих мелких кредитов, а мы с Ладой выйдем работать, но самые крупные кредиты не исчезнут, и зарплата будет уходить на погашение процентов. Ты устроишься продавцом, курьером, секретаршей… И в свою очередь возьмёшь кредит, чтобы закрыть какой-нибудь из тех кредитов, проценты по которому растут быстрее всего…

Я хотел обеспечить нам пристойную жизнь, а в итоге выкопал бездонную яму, способную поглотить нашу семью целиком, без остатка. В ней заглохнет любая радость. Ты получишь первую зарплату, но не улыбнёшься, потому что её сожрёт яма. Ты получишь повышение, но и этот успех сожрёт яма. Познакомишься с молодым человеком, полюбишь его. А потом бросишь его в яму, чтобы следом бросить туда своих детей. Вот почему я говорю, что нам некуда возвращаться.

Да, всё вышло не так, как я рассчитывал. Десять дней превратились в долгие месяцы. Но разве это плохо? Разве мы не счастливы тут, на острове? Сильные, независимые, сами определяем судьбу. Здесь всё в наших руках. И кстати, твой пример с пятью листочками – он занимательный, но говорит не о свободном выборе. Как раз наоборот! Он лишний раз доказывает, что всё зависит от ситуации, в которую ты угодил. Попади в Гиблую долину – и вырастешь паразитом, душащим близких тебе людей. Попади в плодородную Призрачную долину – и сумеешь расправить плечи, подняться могучим гигантом. Семя одно. Ситуации разные. Иркутск стал нашей Гиблой долиной. А остров – нашей нивой, нашим черноземьем. Нам выпал шанс начать с чистого листа и не совершать прежних ошибок.

– А как же бабушка? – тихонько спросила Рита.

– Не беспокойся! Уверен, Андрей позаботился о маме. В память о нас. Ведь официально мы, как и другие пассажиры «Амок Лайта», погибли. Утонули вместе с кредитами, обидами и разочарованиями.

Рита плакала. Пустые холодные слёзы потерянности.

– Значит, дело не в глобальной катастрофе? Ты никогда и не думал возвращаться в Большой мир.

– На Мёртвую землю, – поправил папа. – Нет. Поначалу я растерялся. Я… только радовался, что мы выжили. Пожар, крушение парома… это было ужасно. Но затем я огляделся и осознал, что сбылись мои мечты. Не в том виде, на который я рассчитывал, но… Ведь мы оказались в тропическом раю. Как там говорит Дима? Эльдорадо утомлённых. Да, мне нравится такое название.

– И сигнальное костровище в бухте Спасения ты поджёг не для того, чтобы взбодрить островитян и объединить их в страхе перед Мануэлем. Нет. Ты действительно боялся привлечь проплывающее судно.

– Вот как?

Папа приободрился. Приподнял голову и сложил руки на столе. Он больше не боялся говорить откровенно и будто торжествовал, одолев страх перед прежде утаённым прошлым. А мама продолжала лежать на циновке. Ничем не выдавала реакцию на услышанные от мужа признания.

– Значит, тебе всё рассказал Дима? – усмехнувшись, спросил папа. – И не говори, что подслушала нас. Дочка, не унижайся. Не обманывай меня. Ты хочешь выгородить друга, но оно того не стоит.

– Я… Дима тут ни при чём.

Рита до боли прикусила губу. Поняла, что сделала ошибку и поставила под угрозу плаванье «Второго Спасителя».

– Не волнуйся, – примирительно сказал папа. – Уверен, он хотел как лучше. Ведь ты моя дочь. И нравишься ему.

– Пап…

– Думаешь, я не заметил, как вы сблизились? Воркуете о чём-то в стороне от других, вместе гуляете по острову.

– Пап!

– Диме следовало посоветоваться со мной, но я не в обиде. В конце концов, мы одна семья. Дима мне нравится. И вы хорошо смотритесь вместе. Уж лучше он, чем Лоран. А тебе рано или поздно придётся сделать выбор.

– Боже, папа, о чём ты?!

– Ты права, я забегаю вперёд. Прости. В общем, не беспокойся, наказывать Диму я не буду. Хотя и порекомендую ему воспитывать сдержанность даже в общении с моей дочерью. Что же до твоего вопроса… Я учёл оба плюса. С одной стороны, помог людям объединиться в страхе перед Мануэлем, с другой – избавился от сигнального костровища. Тогда надежда увидеть в море или в небе спасателей оставалась крепкой. Мы не догадывались, что Большой мир превратился в Мёртвую землю. Я преследовал обе цели разом. Потом убедился в правильности своего поступка. Ведь островитяне не понимали выпавшего нам счастья!

Куда им возвращаться? В перенаселённый мир с его грызнёй, травлей и войнами? Потоки жёлчи на экранах и улыбчивые манипуляторы, одетые в костюмы и дурманящие нам голову бесконечными строчками статистики, – разве они стоят того, чтобы мы отказались от возможности жить в раю? Вернуться на Мёртвую землю и дни напролёт скользить между рекламными растяжками, гиперссылками на сайт с фотографиями – о боги! – очередной актрисы, «засветившей дыньки», вслед за которыми идут подретушированные фотографии жертв очередной катастрофы? Террористы взорвали бомбу, няня расчленила младенца, учитель оказался педофилом, оппозиционера отравили, обложенный долгами бизнесмен покончил с собой, губернатора задержали за миллионные взятки, а в центре города пьяный выехал на встречную полосу и протаранил несколько машин… Нет, дочка. Нам все́м некуда возвращаться. Мы уцелели в кораблекрушении, но затонул не паром «Амок Лайт» – затонул остальной мир. И мы единственные живые люди на планете, её последние обитатели. Так зачем сопротивляться?

Было бы проще, если бы все доверились мне с первых дней. Не потребовалось бы никаких игр, и мы бы дружно занялись обустройством нашего эдема. Но такие люди, как Говард, Мактангол, Роуз и Макисиг… они подобны мелким занозам, которые со временем непременно воспаляются. Начинается нагноение, затем некроз, а следом приходит неизбежная смерть. И я взялся бережно извлечь занозы. А первый шаг мне помогла сделать ты.

– Я? – прошептала Рита.

– Важно было проявить себя лидером с первых дней, пока другие оставались слабыми и уязвимыми. Но я растерялся, а потом увидел, как ты спасаешь Мануэля, как люди радуются, как подходят к тебе с поздравлениями. Их реакция меня пробудила. Первый шаг был сделан. Наша семья стала ассоциироваться у островитян с избавлением от смерти, с самоотверженностью. Оставалось закрепить успех каким-нибудь простым, но вразумительным предложением.

– И ты предложил построить шалаши.

– Да.

– Но ведь ты же предложил построить и сигнальное костровище, и «Спаситель».

– Понимал, что рано или поздно кому-нибудь в голову придёт эта мысль. Сыграл на опережение. Знал, что с сигнальным костровищем управлюсь, а в успех плота никогда не верил.

– Ты… «Спаситель» погиб из-за тебя? Ты что-то испортил на плоту? Подрубил мачту или ослабил крепления?

– Нет… Нет-нет-нет. Нет! – вспылил папа. – Я бы никогда не рисковал жизнями людей. Признаю́сь, мне стало страшно, когда Клэр и Габриэль вдруг выказали столько познаний в морском деле. Плот получился куда более внушительным, чем я рассчитывал, ещё и парус отыскался, и этот градшток с определением широты… Но я бы никогда не подумал… Нет, Рита, к «Спасителю» я не притронулся, – спокойнее сказал папа. Он поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, вновь принялся расхаживать по хижине.

– А Тёрнер?

– Усмирить американца было непросто.

– Мультитул ты подкинул Киму, чтобы рассорить его с Тёрнером?

– Опять же, я преследовал две цели. С одной стороны, хотел попробовать игру с поиском внутреннего врага. Неудачную игру, тупиковую. С другой – лишить Говарда ближайшего помощника. Надеялся, что он поколотит Кима. Или отошлёт от себя. Или хотя бы перестанет ему доверять. Но Говард оказался умнее. Я же говорю, он – самая опасная заноза. Извлечь такую трудно.

– Что дальше?

– Дальше? Ты и сама знаешь. Дима тебе наверняка рассказал. Я сблизился с Тёрнером, доверил ему треть островитян и выдал ему ножи-боло.

– Вновь преследовал две цели?

– Верно. В ближней перспективе позволил островитянам забыть о внутренней вражде. Мы никогда прежде не работали так слаженно и продуктивно. А в дальней перспективе я позволил Тёрнеру проявить себя. Знал, что рано или поздно неблагоустроенность Призрачной долины и неспособность Говарда к продуманному созиданию сыграют определяющую роль. Он хвалится своим «Вупи Прайдом», но я ему не верю. Даже из того, что он болтает, очевидно, что успех ему обеспечила жена. А он почивает на чужих лаврах. Ну да я о другом. Всё случилось так, как я и предсказывал. Уговорив Альвареса поддержать отступников, я сразу предупредил его, что придёт день, когда Говард захочет напасть на барангайцев. Поверит в силу своих людей и могущество заточенных мачете. Жадный, завистливый, злокозненный. Знаешь, твой дедушка, мой отец, часто говорил, что люди делятся на симбионтов и паразитов. Первые обеспечивают процветание мира, вторые стремятся его погубить. Извечное противостояние двух начал, вроде противостояния аполлонического и дионисийского. И Тёрнер явный паразит, дионисийствующий варвар. Вот его истинное лицо. И хорошо, что он показал его сейчас, когда я держу всё под контролем. В ином случае Говард нанёс бы нам удар в спину.

Но пойми меня правильно. Я никого ни к чему не принуждаю. Разделив островитян на два лагеря, я лишь продемонстрировал им два пути: процветание в долине Святого Томаса и вырождение в Призрачной долине. Если бы островитяне разом поддержали Говарда, разве я при всём желании смог бы оспорить их выбор? Нет.

– И поэтому посадишь Тёрнера в клетку?

– Его посадят барангайцы. Я только исполню их волю. Встану на защиту того мира, который они предпочтут.

– А Стинки?

– Что?

– Что случилось в тот день, когда умер Стинки?

Рита прикрыла глаза. Вспомнила Адриана и его слова, тогда показавшиеся безумными. Твой отец страшный человек. Он убил пса. И заставил меня взять вину на себя. Рита с ужасом осознала, что сейчас, утаив встречу с филиппинцем, в сущности, проверяет глубину папиной откровенности, а значит, и сама играет в игру, едва ли более достойную, чем затеял он.

– Я сделал то, что должен был.

– Что ты сделал?

– Сигнальное костровище на Ветреном мысе меня пугало, но я не мог устроить очередную диверсию. Вахтенных двое. Ветреный мыс далеко. А Габриэлю и Багвису я ещё не доверял настолько, чтобы посвятить их в свои планы. К тому же костровище охранял пёс. Он слишком уж привязался к Говарду. И островитяне находили это умилительным. Обманулись мнимой заботой Говарда об аскале. Бог знает, как бы он использовал пса в дальнейшем. Стал бы тренировать и однажды натравил бы на кого-нибудь из нас? Почему бы и нет! Ведь Стинки – оружие не хуже са́мого острого мачете. Вот сейчас он бы защищал грот отступников, и всё бы осложнилось. Пёс предупредил бы о нашем появлении, пустил бы в ход когти и клыки.

– Что ты сделал… – сквозь слёзы повторила Рита.

– Говард вынудил меня избавиться от пса. А значит, он сам и виноват в его гибели. В конечном счёте за преступления зверя всегда отвечает хозяин. А Стинки мне нравился… Он принёс бы много пользы, если бы не сдружился с Говардом. А значит, часть вины лежит и на нём. Я… Рита, поверь, это было ужасно. Я был на грани полного краха. Как в ту ночь, когда Дима и французы застукали меня на тропе к костровищу.

– Что ты сделал?!

– Я отследил маршрут, по которому Стинки бегал во время тренировочных забегов. Умный пёс. Выбрал самый краткий и удобный путь. Никогда его не изменял. И я выкопал яму. Там, где не ходят люди. Обычную яму. С заострёнными пиками из расщеплённого бамбука. Острыми и крепкими. Стинки должен был умереть без боли, почти мгновенно. Он ведь бежал быстро. Предвкушал угощение в лагере. Знал, что люди начнут играть с ним, нахваливать его. Чувствовал, что они особенно радуются, когда он мчится во весь опор. Я прикрыл яму пальмовым листом. Прихватил острогу на случай, если пёс только поранится, и… затаился поблизости. В первый раз он перепрыгнул ловушку. Даже не заметил, как лист за ним сдвинулся, обнажив яму. Во второй раз ему повезло меньше. Он угодил прямиком на пики.

Папа ненадолго замолчал. Неистово ходил по хижине, от стола к стене. Закладывал руки за спину и вдруг принимался молча водить ими, будто выискивал в воздухе слова. К Рите не поворачивался, всё равно не разглядел бы её, вжавшуюся в тёмный угол.

– Мой план удался лишь отчасти, – продолжил папа. – Пёс не умер. Пики проткнули его в нескольких местах, а он остался жив. И я переоценил свои силы. Вид Стинки… Он скулил, дёргался… Я хотел сбежать, но остановил себя. Вспомнил, ради чего всё задумал. Ради тебя, ради Лады и островитян, которым требовалась защита, требовалась рука сильного человека, способного делать выбор и нести ответственность за свои поступки. Я воспользовался острогой. Затем вытащил Стинки из ямы. Засы́пал яму камнями и землёй, скрыл следы. И поволок пса подальше, в глубь леса. Хотел спрятать так, чтобы никто его не нашёл. Все бы решили, что Стинки заигрался, сорвался со скал и утонул. А потом островитяне сообразили бы, что своё грязное дело сделал Мануэль, этот кошмарный тикбаланг с рогами и копытами, подстерегающий одиночек. Да, страх перед беглым филиппинцем вернулся бы с новой силой. Но в лесу я услышал голоса. Роуз и Аналин отправились гулять за Северный Домашний отрог. Невероятно, но они оказались примерно в одном месте со мной. Такие совпадения просчитать невозможно. Хороший урок.

Голоса приближались. Я запаниковал. Бросил Стинки в кусты и помчался назад, в лагерь. И подумать не мог, что пёс по-прежнему жив! Проткнутый пиками, затем острогой… Ведь я действовал наверняка, но я не убийца и… Не догадался проверить пульс или… Боялся прикоснуться к аскалу и перепачкаться в крови. В общем, убегая, я услышал, как Стинки скулит. Роуз и Аналин были слишком близко. Я избавился от остроги, но понимал, что люди Тёрнера рано или поздно вычислят меня. Не докажут мою причастность, но зародят сомнение у островитян. И всё пойдёт насмарку. Благополучие Барангая будет поставлено под удар. Но что?! Что я мог сделать? И на подходе к лагерю я увидел Адриана.

Славный мальчишка! Он поддерживал меня с первых дней на острове. Верный помощник, хоть и довольно неряшливый. Я схватил его за руку, отвёл в сторону и во всём ему признался. Рассказал, как один отправился на разведку, как в лесу услышал шум, с перепугу ткнул острогой и увидел, что невольно убил пса. Стинки меня всегда недолюбливал. Вот почему рычал, вот почему бежал мне навстречу. Тёрнеру следовало лучше тренировать аскала и уж точно не науськивать его на меня. Адриан разволновался. Не знал, как помочь.

«Когда американец узнает о случившемся, – сказал я Адриану, – он захочет со мной поквитаться. И лагерь расколется. Дойдёт до драки. Ведь Тёрнер меня ненавидит. Считает конкурентом, будто мы тут делим власть, а не заняты выживанием. А если прольётся кровь, то пути к примирению не останется. Насилие порождает насилие. Если бы пса убил другой островитянин, кто угодно, Говард пошумел бы, но в итоге смирился бы. Если же убийцей окажусь я, он из кожи вон вылезет, но нанесёт мне ответный удар. А ты знаешь, я объединил островитян, заставил их работать».

«Что же делать?» – спросил Адриан.

«Мы все идём на жертвы. Пришёл твой черёд. Ты возьмёшь вину на себя».

«Но почему не сказать правду? Ведь вы не нарочно».

«Разумеется! Но, думаешь, Тёрнера это остановит? Если ты сознаешься в убийстве, я смогу тебя защитить. Тебя и пальцем никто не тронет. А ты? Ты сможешь защитить меня и всё, чего нам удалось достичь? Пойми, я сейчас выгораживаю не себя. Я забочусь об островитянах!»

И Адриан подчинился. Понял, что другого выхода нет. И ведь потом всё случилось, как я предсказывал. Тёрнер рассвирепел, я сумел его угомонить. А Стинки и его смерть постепенно забылись. Жаль только, я не сразу сообразил обыграть присутствие Мануэля. Отличная версия! Адриан подумал, что в кустах прячется тикбаланг, и с перепугу ткнул в него острогой. Значит, и вина за смерть пса лежит на Мануэле. Вот что случилось в тот день! Я добился главного. Ослабил Тёрнера. Напомнил островитянам о страхе перед беглым филиппинцем. Избавился от вестового, способного привлечь внимание к сигнальному костровищу. А само костровище, лишившееся аскала, трогать не стал. Скоро стало очевидно, что оно бесполезно. Да и после разделения лагерей мы сняли вахтенных. Нам уже было не до утомительных дежурств на Ветреном мысе. И Адриана я защитил, как родного сына. В дальнейшем сумел бы вернуть его к обычной жизни. Адриан сам не захотел. Не знаю почему. Что-то в нём сломалось… Впрочем, неудивительно. Тёрнер довёл его постоянными издёвками, оскорблениями. Говард не пожалел Адриана, а тот по глупости захотел добиться его прощения и ушёл вслед за отступниками. Что же в итоге? Окончательно потерял рассудок. Вслед за Майклом и Мануэлем пополнил ряды безумцев.

– Так ты считаешь Майкла обычным безумцем? – спросила Рита.

Не было сил ужасаться или удивляться словам папы. Слёзы больше не текли. Воспалённые глаза высохли. Рита предпочла держать их закрытыми.

– Ну разумеется, – отозвался он. – Хотя не отрицаю, что удачно использовал его помешательство. Островитянам нужен истукан, а лунатик оживил его пересказами бредовых видений. Не отрицаю и то, что сам поддался их очарованию. Меня преследуют странные сны… Такие яркие, насыщенные. Проснувшись, я их забываю, но… Одних снов мало. И летописи Майкла мало. Я ведь как Фома. Мне нужно вложить руку в Его рёбра, чтобы уверовать. Мне недоступна блаженность остальных, не видевших и уверовавших. Да и кто-то должен сохранять трезвость. Ну вот. Кажется, я ответил на твои вопросы. Как видишь, мне нечего скрывать.

– Ещё один вопрос.

– Да?

– Что случилось на пароме?

Рита спросила шёпотом. Так тихо, что и сама себя не услышала. И папа не услышал. Однако понял. Перестал расхаживать по хижине. Вернулся за стол. Опустил голову на руки и долго молчал. Его молчание сполна ответило на подозрения Риты. Папа мог бы ни в чём не признаваться, но Рита ждала. Парализованная, едва дышала и слушала, как медленно, утомлённо стучит её сердце.

– Я не мог поступить иначе, – отчётливо произнёс папа, и его голос прозвучал холодно. – Но это была случайность. Мимолётная слабость. Я ведь думал, мы проведём десять дней в раю и вернёмся в Иркутск. Понимал, что мне потом до конца жизни расхлёбывать кашу с кредитами. Надеялся, что отдых поможет набраться сил. И неважно, виноват ли твой дедушка в том, что с нами случилось. Виновата ли прокуратура, выселившая оптику из Дома быта. Или арендодатель на Ленина, заверивший, что место у него прекрасное… Пойми, дело не в том, что моя жизнь рушилась. Хуже было чувствовать, что я подвёл вас с Ладой. Потерял контроль над семьёй. Я должен был заменить отца и позаботиться о Самоедовых, как раньше о нас заботился отец. Ведь он решал любую проблему. У него всегда вовремя находились деньги, совет, телефончик нужного человека в администрации, в паспортном столе, да где угодно. А что же я? Младший брат меня презирал. Его жена и дочь надо мной смеялись. Тёща ненавидела. Собственная жена меня не уважала. Пришлось уговаривать её лететь на Филиппины. Лада спорила, сомневалась. Раньше я просто положил бы билеты, и она бы мне доверилась. Родная мать, твоя бабушка, жалела меня, считала неудачником. Из жалости оформила на себя три кредита и позволила продать отцовский гараж. А тут…

На пароме я перед завтраком спустился в туалет. Заметил, что у прохода в трюм стоят газовые баллоны. Я только мельком посмотрел на них, не остановился. Вошёл в туалетную комнату, долго разбирался, как там пользоваться ковшом, из какого бака черпать воду и… Баллоны не выходили из головы. Я видел их перед собой. В ушах звенело. Воздух стал плотным, как поролон. Руки не слушались, я даже ковшик не мог поднять. Так и стоял. Во рту скопилась тёплая слюна. А перед глазами сгустился багровый туман. И в тумане я увидел наше будущее. Увидел унижения, через которые нам предстояло пройти. Увидел, как Лада пьёт, дурнеет, опускается. Как ты становишься злой, неконтролируемой, по ночам пропадаешь на окраинах Первомайского. А я, сгорбившись, поседев, и десяток лет спустя стыдливо смотрю вам в глаза.

Я вдруг понял, что не выдержу десяти дней в раю. Для меня станет пыткой видеть твою радость, слышать смех Лады. И вы поймёте. Конечно поймёте. И тогда всё рухнет. Нет, лучше умереть на пути в рай, чем в самом раю! И я принял решение. Первое волевое решение за последние годы – с тех пор как вопреки желанию отца отчислился из нархоза, ушёл в армию, а потом поступил в свой университет. Как давно это было… На пароме я взял на себя ответственность. Сумел выбраться из-под батареи, под которой меня всю жизнь держал животный, ничем не оправданный страх. Я хотел защитить тебя и Ладу от надвигавшегося ада. Тебя и твоих детей, своих внуков. Я не верил, что… Я только дал шанс всему прекратиться. Открутил вентиль на одном из баллонов. До сих пор помню, каким он был на ощупь. Чувствую в ладони. И вижу его перед собой. Оранжевый, с зазубринами. Достал зажигалку. Ту самую, что мне подарила Лада. Она купила её в «Торговом комплексе». Американская «Зиппо» с забавной гравировкой. Помнишь? «Просто сделай это». Вот я и сделал.

Папа усмехнулся. Без веселья, без задора. Отстранённо и глухо. Но его усмешка всё равно ранила. Рита, услышав её, вздрогнула.

– Зажёг фитиль и бросил зажигалку на пол, под баллоны. Никаких гарантий. Это как бросить монетку. Из трюма в любой момент мог выйти матрос. К туалету мог спуститься кто-нибудь из пассажиров. Они бы увидели, подняли бы тревогу. И я не знал, сработает ли зажигалка. Не погаснет ли на полу. Затем я взбежал по лестнице на первую палубу. Встал с вами в очередь к столовой. Багровый туман рассеялся, звон в ушах прекратился. Я подумывал чуть позже опять спуститься к туалетам, чтобы забрать зажигалку. Но потом… Ты знаешь, что случилось потом. Мы оказались здесь. Мы обрели подлинный рай. И я никому не позволю его разрушить. То, что ты говоришь про лодку и… Не надо. Не смущай друзей, не обманывай их пустыми надеждами. И не забывай, что новая попытка уплыть с острова будет не менее опасной, чем прежняя, когда чуть не погибла Диана. Что, если кто-то действительно утонет? Как ты будешь жить, понимая, что на твоих руках – человеческая кровь? Не делай этого, доченька. Доверься мне.

Папа замолчал и больше не произнёс ни слова. Выговорившись, уснул за столом.

Рита продолжала сидеть в углу, наблюдая, как светлеют щели в стенах. Остров пробуждался от безмятежного сна. Казалось, после папиных признаний мир должен рухнуть, однако на глади его невозмутимого покоя не залегла даже крохотная морщина боли. Остров остался безучастен к трагедии Самоедовых, к слезам и горю Риты. Что значили их мимолётные чувства перед лицом его величия? Что значили боли и страхи всех людей перед болью вечного странника, бороздящего просторы собственного одиночества и обречённого всякий раз возвращаться в первичную пустоту?

– Наи-уку-лус-с, – шептал ветер в пальмовой кровле.

– Наи-уку-лус-с, – отзывался шелест прибоя.

Рита сбросила оцепенение. Поднялась. Убедилась, что папа спит. Опустилась на колени перед мамой, коснулась её плеча. Но мама тоже спала. Лежала так, словно не просыпалась ночью и не слышала откровений мужа. Рита обняла её, поцеловала в шею. Затем вышла из хижины. Хотела броситься в воды Тихой бухты. Сбежать от барангайцев, не видеть их и тем более не слышать их голосов. Отдать себя острову – утонуть в бездне, породившей истукана.

– Нет! – вслух твёрдо произнесла Рита.

Отвернулась от спуска в Тихую бухту. Устояла перед соблазном. Знала, что поможет Диме и французам довести до ума «Второго Спасителя». Уплывёт с ними и приведёт береговую охрану. Когда же папа с мамой окажутся в безопасности, Рита исчезнет. Исполнив долг перед родителями, отбросит последние сомнения и отдаст себя власти Махалинг Бато.

Дальнейшие события в долине Святого Томаса укрепили решение Риты. После завтрака папа выступил перед барангайцами. Рассказал им о письме Альвареса. Призвал готовиться к решающей схватке с отступниками: делать щедрые подношения истукану, строить клетки для Тёрнера и его сподвижников, готовить засаду на Обзорном плато и проникновение в Призрачную долину. Коварство американца, его подлая надежда отравить невинных людей, а потом пленить их и заковать в рабство вызвали гнев барангайцев. Они припомнили Тёрнеру каждый из его злых поступков, каждую из брошенных им угроз. С ненавистью обсудили его внешность и показную властность. Усадить американца в клетку показалось барангайцам недостаточным наказанием. Эрнесто-младший и Маурисио потребовали немедленной расправы.

– Клетка ему нипочём! – крикнул Эрнесто-младший, и его словам вторила Мэри Джой.

– На Барьерном острове его не удержать! – сжал кулаки Маурисио, и с ним согласились Кэй и Тала.

– Даже в плену он будет угрозой для наших жизней, для всего, что мы любим! – заявил старик Баньяга, и его поддержали все барангайцы разом.

– Мы не вправе лишать человека жизни. – Папа примирительно поднял руки. Едва ли он ожидал подобной реакции, однако страх на его лице, помятом после бессонной ночи, не отразился.

– Ты прав, – согласился Габриэль. – Но Махалинг Бато! О́н вправе! Он сохранил жизнь Тёрнеру. Он может её и забрать.

В ответ послышались довольные возгласы. Рита заметила ужас в глазах Димы и взяла его за руку.

– Нужно торопиться.

– Помнишь, мы говорили про Море Дьявола и Бермудский треугольник? – Дима прислушался к вечерней суете лагеря, прежде чем шёпотом добавить: – Я тогда предположил, что мы давно мертвы. Как у Блэквуда. «Ясновидящая сказала, что вода недружественна ко мне, я должен быть с ней осторожен. Мне суждено утонуть, но необычным способом. „Ты утонешь, но не будешь знать, что утонул“». Что, если я оказался прав и остров – наше предсмертное видение?

– Не говори глупостей, – Клэр, лежавшая рядом, толкнула Диму в бок. – Я бы почувствовала, что мертва. К тому же мы на острове почти год.

– Наиукулус существует вне времени, и миллиард лет для него как секунда, если не быстрее. Для него реально только движение материи, – Дима, цитируя Майкла, изобразил грудной голос оракула, потом вновь перешёл на шёпот: – Что, если Махалинг Бато согласился исполнить желание тонущих пассажиров «Амок Лайта», однако вернуть им жизнь не смог, ведь полнота его власти ограничена миром породившей его эпохи? Истукан просто заморозил нас в мгновении смерти. Нам кажется, что прошёл год, а на деле мы едва утонули, даже на дно не опустились.

– Дима!

– Что?

– Перестань, вот что. – Клэр опять пихнула его в бок, на сей раз больнее.

– Но почему? По-моему, увлекательный вариант. Мы погибли, но эхо нашего сознания обрело приют в анклаве, у древнего реликта.

– Отвратительный вариант!

Дима, рассмеявшись, повернулся на циновке и обхватил француженку. Терпел наигранно возмущённые тычки и щипки, а когда Клэр присмирела и замолкла, смелее прижал её голову к своей груди, наслаждаясь тем, что чувствует тепло её дыхания.

– В любом случае скоро мы узнаем правду, – пробурчала Клэр, смирившись с объятиями Димы и обняв его в ответ.

– Если Мануэль не подведёт, – отозвался Дима.

– Это точно.

Теперь всё зависело от беглого филиппинца и его пресловутого утанг на лооб, то есть внутреннего долга перед Ритой. Самоедов запретил барангайцам покидать пределы лагеря в неурочное время. Упразднил трудовую когорту исследователей, заявив, что они исполнили своё назначение и сполна обследовали остров. Кроме того, Михаил Аркадьевич ограничил выходы собирателей, отпускал их под надзором вооружённых дружинников – членов новой когорты, в которую пока вступили трое: Габриэль, Багвис и Лоран. О свободных прогулках по Креветочному хребту не было и речи. Ускользнуть из Барангая незамеченным стало почти невозможно даже под покровом ночи. Самоедов возвёл два дополнительных сторожевых поста, охранявшие подступы к долине Святого Томаса со стороны Висельного гребня и со стороны Соляных прудов. Дима рассуждал о шансах перевалить через Домашние отроги, но Клэр и Рита сразу отметили, что это опасно.

В последний раз Клэр и Рита выбрались из лагеря пять дней назад – в ночь после того, как Самоедов рассказал барангайцам о коварстве отступников. Рита свела француженку с беглым филиппинцем, сказала Мануэлю, что катушкой ему не отделаться. Пришлось посвятить его в детали задуманного строительства. Мануэль единственный, кто мог втайне довести лодку до ума. Пять дней – малый срок, но Дима и Рита настаивали на немедленном отбытии с острова.

– Мы воспользуемся суматохой! – заявил Дима, и Рита его поддержала. – Пока барангайцы ловят людей Тёрнера, сажают их по клеткам и радуются победе над силами вселенского зла, никто не помешает нам убежать в бухту Спасения. Если нас и хватятся, то не сразу поймут, что случилось. А когда поймут, в последнюю очередь отправятся искать нас на юге. Скорее уж подумают, что мы лежим где-нибудь раненые или… не знаю, испугались крови и спрятались в обители, в Гиблой долине, умчались к Ветреному мысу. Пусть ищут нас по всему острову. Времени хватит. В любой другой день так просто нам вчетвером не скрыться.

После того, что Рита рассказала о своём отце, Дима не сомневался: Михаил Аркадьевич придумает тысячи отговорок, убедит островитян в самых невероятных катаклизмах, в вырождении Мёртвой земли и населявших её людей – скажет, что они превратились в зомби, в демонов, в тикбалангов, в кого угодно, лишь бы уверить выживших пассажиров «Амок Лайта», то есть жертв своего безумия, в неизбежной благости существования под защитой Махалинг Бато. Время отступников подошло к концу. Их сменят неверные – те, кто оспаривает райскую жизнь и ставит её под угрозу еретическими надеждами вернуться домой. Как Самоедов поступит с неверными? Тут Дима не брался делать точные предсказания. Считал, что мера власти Михаила Аркадьевича определится исходом назначенного на завтра сражения. И Дима не удивится, если Самоедов нарочно разыграет всё так, что американца убьют. Или будут держать в таких условиях, что он лишится рассудка. Но скорее убьют. И, разумеется, сам Михаил Аркадьевич останется незапятнанным. Правосудие он доверит барангайцам, затем молча, с показным смирением признает их выбор легитимным и добьётся главного – островитяне омоют руки одной кровью, станут соучастниками одного преступления и окончательно объединятся под властью Самоедова.

Погода благоприятствовала побегу. Летом «Второго Спасителя» погубила бы первая же вихревая воронка. Шквальный ветер и высокие волны угрожали бы беглецам не меньше, чем бури и тайфуны. Сейчас же, когда над морем мягко сменялись муссоны, лодка весь путь до Большого мира пройдёт без тревог. Наветренную сторону острова изредка омывали краткие пассатные дожди, удивляя Диму непостоянством и противоречивостью погоды над столь малым куском суши: дождь проливался над Северной стеной или Ветреным мысом, а долина Святого Томаса раскалялась под солнцем, не обеспокоенная ни единой дождевой каплей, – но в целом небо сияло чистотой, а горизонт лежал непоколебимой, отчётливо различимой линией.

Клэр собрала новый градшток взамен того, что покоился на кенотафе в обители Махалинг Бато, на сей раз без спешки, с исключительной точностью зафиксировав широтное расположение бухты Спасения. Клэр не верила, что лодку снесёт в Южно-Китайское море, однако допускала, что градшток потом укажет спасателям, где именно искать остров Первородного древа. Рита и Мэри Джой, не догадывавшаяся, что помогает беглецам, завершили работу над парусом, и Рита успела передать его Мануэлю; сказала Мэри Джой, что якобы спрячет полотно, а после победы над отступниками торжественно водрузит его на плечи истукана. Чтобы не вызвать подозрений, Рита продолжила работу над выделкой рыбьих кож – успела сшить праздничное одеяние для Майкла, чем порадовала Михаила Аркадьевича и дополнительно усыпила его бдительность. Наконец, Дима и Лоран отобрали в общем свале и стащили с берегов Светлой реки восемь бамбуковых стеблей, пропажу которых Эрнесто-младший заметит не раньше, чем возьмётся за наведение моста, то есть нескоро, если учитывать, что он теперь занимался исключительно сбором тюремных клеток в верховье Светлой реки. Всё бы хорошо, но само строительство лодки было далеко от завершения.

В день, когда заботу о ней беглецы доверили Мануэлю, «Второй Спаситель» лежал разобранный и к плаванью не готовый. Прообразом лодки стали обычные для Филиппин судёнышки с бамбуковыми балансирами. По задумке Клэр, балансиры должны были увеличить остойчивость в общем-то утлой пироги, выдолбленной из цельного ствола и в противном случае готовой перевернуться от любого ощутимого вала. В бухте Спасения отыскалось единственное дерево, видом, плотностью и мягкостью напомнившее француженке обычный платан, лучше других деревьев подходящий для подобных целей. Самым трудным оказался первый этап, когда беглецы, поочерёдно размахивая мачете и единственным топором, повалили ствол, укоротили его до нужной длины, очистили от ветвей и коры, после чего взялись выдалбливать в нём три самостоятельные «палубы». Между палубами Клэр сохранила две перегородки, призванные служить одновременно банками, то есть скамейками, и рёбрами жёсткости будущего судна, способными уберечь борта от раздутия и растрескивания.

Управившись с наиболее грубой работой, беглецы отложили мачете и взялись за каменные скребки и тёсла, которыми скоблили лодку изнутри и шлифовали её корпус снаружи. Клэр всякий раз оставалась недовольна толщиной бортов и снимала очередные сантиметры древесины. Удовлетворившись общей завершённостью корпуса, беглецы проверили его плавучесть, затем просушили на солнце и стали кропотливо шлифовать крупным песком. Намучавшись с естественными изъянами срубленного «платана» вроде сучковатых мест, перешли к завершающему этапу – развели на трёх палубах, из которых кормовая была самой тесной, три костра и принялись бережно распределять угли и головёшки. Следом обожгли корпус снаружи, защитив его от пагубного влияния морской воды.

«Второй Спаситель» выглядел настоящим уродцем: борта не такие гладкие, как хотелось бы Клэр, нос чересчур тупой, корма чуть меньше задуманного, банки – чуть больше. Чёрная громоздкая пирога напоминала жертву состоявшегося крушения. Дима сомневался в её надёжности, пока не увидел пробный заплыв по бухте Спасения. Клэр до того легко скользила по волнам, что Дима и Лоран едва сдержали радостный возглас. Пирога выдержала и троих пассажиров; не снизила плавучесть даже после того, как Лоран нагрузил её десятком массивных камней. Для плаванья в открытых водах Миндорского пролива этого было недостаточно, и беглецы подготовили мачту, уключины и балансиры – последнее, что они успели сделать перед тем, как Самоедов ограничил выход из долины Святого Томаса.

Мануэлю предстояло в одиночку поднять мачту, доработать рулевое весло и установить двуплечий балансир: пустить вдоль бортов две продольные жерди, на корме и носу расположить две поперечные жерди с загнутыми вниз концами, соединить четыре конца жердей основными, наиболее толстыми бамбуковыми стеблями, которые и сыграют роль поплавков – защитят лодку от бортовых накатов волн и, закупоренные, отчасти увеличат её плавучесть. В результате «Второй Спаситель» превратится в пирогу-долблёнку с приделанными к ней рёбрами настоящих крыльев – нечто вроде древесной водомерки, обученной бороздить открытое море и уж точно готовой к двум или трём дням плаванья, отделявшим остров Первородного древа от ближайшей населённой суши. Слабостью «Второго Спасителя» считался верёвочный такелаж, сплетённый из волокон кокосового ореха, но Мануэль заменил его шестнадцатипрядной полиамидной верёвкой.

Дополнительной заботой Мануэля была сборка плавучего якоря из ротанговых ремней и рыбьей кожи. Якорь представлял собой мешок с фиксируемым дном – приоткрытое, оно заставляло якорь бороться с нежелательным дрейфом, а затянутое, превращало его в подводный парус. Клэр предпочла бы использовать гермомешок, но его раздобыть не удалось.

В разговоре с француженкой Мануэль подтвердил нежелание плыть на «Втором Спасителе». Беглый филиппинец верил, что на острове Первородного древа шансов спастись больше, чем в открытом плаванье и на берегах Большого мира. Предстоявшее столкновение барангайцев и отступников пугало его и вместе с тем радовало. Прежде филиппинца, как и других островитян, посещали насыщенные сны – они становились тем ярче, чем ближе к Махалинг Бато ему доводилось ночевать. Теперь же видения, завораживавшие глубиной чувств, настигали Мануэля даже в Гиблой долине, из чего он сделал вывод об усилении истукана. Филиппинец неизменно забывал увиденное во сне, сохранял лишь общие отголоски испытанного страха или восторга, но предрекал скорое пробуждение Махалинг Бато, а следом и преображение острова, готового явить людям свою истинную красоту.

– Пролитая кровь придаст истукану сил! – ответил Мануэль, когда Клэр усомнилась в его пророчестве. – Страсть десятков островитян, жаждущих обрести бога, оживит каменного гиганта. Тогда мы узнаем, что здесь творилось в прежние годы. Найдём следы первых вождей мангиан и тех, кто в прежние века терпел крушения в поисковом треугольнике Шустова-старшего. Наконец увидим наяву всё, что прежде являлось нам во снах. И я не хочу упустить этот момент. Буду наблюдать за событиями издалека. Пусть другие сеют. Если урожай меня устроит, я выйду жать.

Клэр посчитала Мануэля не менее безумным, чем лунатика Майкла или Самоедова. Не скрывала отвращения к его словам, но и страха перед ними не утаила, а Дима заметил, что безумие филиппинца им на руку.

– Вряд ли он надумает удрать на нашей лодке. Согласись, было бы обидно прибежать в бухту и только помахать ему ручкой на прощание.

– Да, я думала об этом, – призналась Клэр. – Мы рискуем. Может, он, как и Самоедов, ведёт свою игру? Разыграл спектакль с утана… угатанга… чего-то там лоб…

– Утанг на лооб. – Хвастаясь цепкой памятью, Дима тут же добавил: – Не хочет быть уаланг хийа.

– В общем, разыграл спектакль. Сбежит на «Втором Спасителе», а береговой охране ничего не скажет. Доведёт дело до конца. Заодно избавится от представителя «Изиды».

– Кажется, Михаил Аркадьевич сделал тебя слишком подозрительной. Рита верит Мануэлю. Говорит, он искренен. И сделает всё, что ты ему поручила.

– Рита и отцу верила, – заметила Клэр.

– А может, и она ведёт двойную игру?! – Дима изобразил ужас.

– Перестань, я серьёзно.

– А я веду тройную игру!

– Между прочим, я допускала, что именно ты устроил пожар на «Амок Лайте». А что? Ты сам говорил, как важен сбор материала в естественных условиях.

– Ну вот, тройная игра! О признании Самоедова ты ведь знаешь с моих слов. Может, я тебя коварно обманул! И попросил Риту подыграть мне, обещая поделиться сокровищами «Нуэва Эспаньи». Так и начинается паранойя! Успокойся. И доверься Мануэлю.

О роли стороннего наблюдателя Дима не вспоминал. Давно стал полноправным участником событий. Готовился, что его запишут в ряды неверных, изменников, еретиков или какое там определение Самоедов выберет на сей раз, а между тем успешно изображал советника могущественного вождя-дато. Впрочем, не очень успешно. В надежде укрепить доверие Михаила Аркадьевича Дима на тайных совещаниях только успевал поддакивать ему, подыскивать излишние доводы к уже принятым решениям и выдавать довольно сомнительные советы, вроде того чтобы во время праздника сбросить на Махалинг Бато базальтовый валун, а в содеянном обвинить Мануэля. Самоедов резонно отметил, что до истукана валун не долетит, он упадёт в Священное озеро и угодит кому-нибудь на голову. Кроме того, подобное кощунство возбудит в барангайцах ненависть вместо того, чтобы поддержать в них страх.

– Ненависть, в отличие от страха, объединит лишь на краткий срок, – сказал Михаил Аркадьевич. – Она потребует выхода, а значит, придётся устраивать карательную экспедицию или возвращаться к разговорам о внутреннем враге. Оба варианта тупиковые. Страх, Дима. Вот залог нашего благополучия.

От тайного осквернения истукана – обмазать его грязью или отбить ему мизинец – Самоедов тоже отказался, как отказался от предложения воспользоваться биолюминесцентными огнями в бухточке возле Столового утёса. Дима в точности повторил слова Клэр о микроскопических перидинеях и поведал Михаилу Аркадьевичу, как за человеком в ночи вытягивается цепочка светящихся следов. Можно было запустить в бухточку Майкла и устроить мистический перформанс, объяснив таинственные огни особыми силами лунатика, полученными, конечно же, от Махалинг Бато. Самоедов похвалил придумку, однако заметил, что едва ли увиденное впечатлит старика Баньягу, Маурисио или Эрнесто-младшего, да и остальных филиппинцев, с рождения живших на островах и наверняка встречавших и более чудесные проявления природы. Габриэль подтвердил сомнения Михаила Аркадьевича, вспомнил, что развлекался светящимися отпечатками ещё в детстве.

В целом Самоедов удовлетворился Димиными попытками придумать нечто необычное, а к предложению воспользоваться опытом Уилбура Смита вовсе отнёсся серьёзно. Наконец пригодилось знание приключенческой литературы! Дима вспомнил, как герои романа «Птица солнца» управлялись с валунами: раскаляли их огнём и выливали на них вёдра пресной воды с уксусом – в результате камни взрывались. Жюль-верновского Сайруса Смита среди пассажиров «Амок Лайта» не нашлось, значит, отыскать «природный нитроглицерин» барангайцам не удастся. Почему бы при расчистке будущих плодовых террас, сейчас отчасти поражённых выходами скальной породы, не воспользоваться приёмом из «Птицы солнца»?

– Хорошо, – похвалил Самоедов. – Это действительно хорошо.

Но в последние дни Диме было не до фантазий и пустотелых советов. Как и остальные, он сосредоточился на организации засады на Обзорном плато и штурма Призрачной долины. Барангайцы в деталях продумывали каждый шаг, вычерчивая на песке Тихой бухты бесчисленные схемы и передвигая по ним туфовые фигурки людей. Наиболее ответственным моментом для Димы стало распределение позиций – пришло время воспользоваться статусом советника и выгородить для будущих беглецов наиболее удачное расположение. Позиции надлежало занять сегодня ночью, перед рассветом, чтобы не привлечь внимания разведчиков Тёрнера, если только американец рискнёт выслать их в опережение торговой миссии. Обмен плодами был назначен на полдень. К этому часу барангайцы планировали укрыться и ждать сигнала.

Самые неприятные позиции достались Маурисио и Эрнестомладшему – им предстояло почти шесть часов томиться в ямах на Обзорном плато, вырытых в плотном грунте и прикрытых бамбуковыми циновками. Обе ямы располагались по сторонам от обычного места встречи с отступниками. Появление Маурисио и Эрнестомладшего задумывалось скорее театральным – они выскочат из земли обнажённые, перемазанные в иле, с крыльями из пальмовых листьев и нелепыми шлемами из водорослей и птичьих перьев. Самоедов рассчитывал, что появление «взбесившихся духов» поразит людей Тёрнера и они не окажут сопротивления, когда сам Михаил Аркадьевич, Габриэль, Багвис, Киану и Кэй приставят к их горлу обнажённые мачете. Тала и Маюми свяжут им руки и ноги, затем останутся сторожить их, пока Самоедов ведёт остальных в атаку на Призрачную долину.

Дима выпросил себе наблюдательный пост на Малом плато, возле Сада тарамбуло, откуда он обещал следить за тропой к Призрачной долине. Случись Тёрнеру перекроить свой изначальный план и выслать небольшой ударный отряд к южному сторожевому посту, Дима немедленно сообщит Самоедову об их передвижениях. Такой ход американца будет означать, что грот отступников пуст. В лучшем случае в Призрачной долине останутся Аналин и Диана, если ещё раньше их не уведёт Альварес. На южный манёвр придётся реагировать мгновенно, и вместо того, чтобы штурмовать Призрачную долину, один отряд барангайцев отправится защищать долину Святого Томаса, а другой спустится к мосту через Гиблую реку, чтобы лишить людей Тёрнера возможности отступить.

– Операция «Капкан», не иначе, – усмехнулся Дима.

Клэр и Лорану доверили присматривать за тайным проходом в Призрачную долину со стороны Пивного леса. Самоедов допускал, что проход известен отступникам и они не преминут воспользоваться им – зайдут к Барангаю от Соляных прудов, то есть ударят по северному сторожевому посту. Михаил Аркадьевич учёл и другие варианты, проинструктировав каждого из барангайцев, подыскав сообразное дело даже Малайе и старику Баньяге. Единственной, кто отказался участвовать в операции по захвату отступников, была Клариса. Она умоляла оставить её в лагере с Ладой Филипповной, чтобы готовиться с ней к поступлению раненых. Дима поддержал филиппинку, заодно отстоял позиции будущих беглецов, и разменной монетой, соблазнившей Самоедова, стала его собственная дочь.

Дима пообещал, что привлечёт Риту к операции, и определил ей наблюдательную точку возле Восточной стены. Выхода из Призрачной долины там не было, но Дима предложил учитывать все сценарии, даже тот, по которому отступникам удастся расчистить проход через базальтовый курумник и уже оттуда провести бросок к южной оконечности острова. Самоедов усомнился в вероятности такого развития событий, однако согласился с расположением дочери. Радовался её формальному участию в общем деле и в то же время не переживал за её безопасность. В худшем случае Рита подаст сигнал Диме, а он в зависимости от обстановки просигнализирует Багвису или лично отчитается перед Габриэлем.

В предстоявший день немало забот ждало и Мигеля с Талой, отряжённых в карстовую пещеру. Им поручили подготовить обитель к вечернему торжеству. Михаил Аркадьевич настоял на немедленном проведении праздника, который своей роскошью должен отвлечь барангайцев от неуместных сожалений, если кровь прольётся и заставит кого-то усомниться в правильности содеянного. К тому же Самоедов наглядно продемонстрирует отступникам, согласным перейти на его сторону, прелесть жизни под его защитой и окончательно отделит их от наиболее верных людей Тёрнера – в часы праздника те со своим лидером будут томиться в клетках, лишённые удобств, пищи и воды.

На днях Дима отработал смену привратником и простился с Майклом. Михаил Аркадьевич заблаговременно настраивал лунатика: морил голодом, принуждал ко сну на гранитных плитах, разве что бить не решался – хотел пробудить Майкла и впечатлить новообращённых отступников его пророческими речами. Дима надеялся на прощание услышать что-нибудь новенькое о прочих двадцати шести земных реликтах, пусть самую малость. Однако Майкл, сомкнув круг настенной летописи, теперь в лучшем случае повторялся и чаще бредил, выдавая разрозненные воспоминания. В последнюю смену Димы он промолчал весь день, а под вечер рассказал, как на его ферме работники собирались семьями, чтобы отметить Рождество. Отец Майкла угощал их пиццей, сладостями и традиционным мексиканским позоле – густым кукурузным супом с курятиной. Диму поразило не само воспоминание, а его своевременность. Каким бы глубоким ни было безумие Майкла, он на зависть многим барангайцам неплохо считал проведённые на острове месяцы или же угадывал их смену по смене сезонов. По прикидкам Димы, сейчас подходил к концу ноябрь, и разговор о Рождестве в самом деле звучал уместно.

Вопреки наставлениям Самоедова, Дима покормил лунатика. Попросил его ждать помощи. Пообещал Майклу, что он вскоре поднимется на трибуну в родном Оконто-Фолс и прокричит: «Вперёд, „Пантеры“!», отправится бродить по рядам кукурузы, а в ближайшее Рождество отведает любимый суп позоле.

Диме с Ритой будет нетрудно ускользнуть со своих позиций. Им откроется прямой путь к бухте Спасения. Они рассчитывали, встретившись в Манговом саду, добраться до «Второго Спасителя» в опережение французов. Лорану и Клэр предстояло долго маневрировать. Опасаясь неожиданной проверки от Багвиса, они, как и положено, займут точку под Пивным лесом. Ближе к рассвету переместятся к Малому плато, а при первых отсветах зари рванут через тропу, уводившую в Призрачную долину. Этот решающий бросок таил наибольшую опасность из-за расположенной поблизости сторожевой вышки отступников.

Об исчезновении беглецов Самоедов узнает за час до полудня. Михаил Аркадьевич потребовал от Димы подать знак даже в том случае, если он не приметит людей Тёрнера. Дима уговаривал его не рисковать лишний раз, но Самоедов боялся, что отступники пленят Диму и не позволят ему предупредить остальных об угрозе. Отсутствие сигнала «всё чисто» будет приравнено к сигналу «опасность», что отчасти усложняло жизнь беглецам, ведь отплытие «Второго Спасителя» состоится не раньше часа, а то и двух часов дня.

Следовало вздремнуть перед последним собранием, но Дима с Клэр весь вечер проворочались без сна. Вновь обсуждали задуманное. Легли на одну циновку, шептались. Француженка не противилась объятиям Димы. Он лежал рядом с ней, лицом к лицу, чувствовал её дыхание, невольно в темноте носом задевал её подбородок или щёку, невзначай касался её губ мимолётным поцелуем. Затем поцеловал по-настоящему. И Клэр не отстранилась. Но в их близости не было тепла. Слишком явственным оставалось предчувствие беды и слишком много преград их ожидало на пути к спасению.

Далеко за полночь в хижину поднялся Лоран.

– Пора. – Он масляным светильником высветил лежавших в обнимку Диму и Клэр.

Француз до того нервничал, что не улыбнулся, не стал подтрунивать над друзьями. Только поторопил их и попросил в спешке ничего не забыть. Собственно, скудный запас вещей, вроде сменной футболки, огневого ремня и мачете, давно лежал в Димином рюкзаке. Провиант беглецы заранее спрятали неподалёку от Мангового сада. Договорились, что Дима и Рита перенесут его в бухту Спасения, где в ожидании французов займутся проверкой лодки.

Лагерь, заполненный дрожащими огнями светильников, бурлил. Дима с удивлением встречал знакомые, за неполный год ставшие ему почти родными лица, однако не узнавал их. Они изменились, искажённые страхом и предвкушением скорой расправы над отступниками. Барангайцы переминались с ноги на ногу, без толку ходили между хижинами, о чём-то переговаривались возле кухни. Воодушевлённые собственной силой и проницательностью их вождя-дато, не могли спокойно стоять на месте.

По сигналу Габриэля огни погасли. К сторожевой вышке под Обзорным плато шли молча и в полной темноте. Добрались до тына и долго ждали наставлений Самоедова. Нервно отсчитывали секунды, постукивая пальцами по заострённым кольям, выдавая глухую дробь ногами по земле, вынимая мачете из ножен и заталкивая их обратно.

Когда появился Михаил Аркадьевич, барангайцы стихли. Ничего исключительного Самоедов не сказал. Призвал к предельной осторожности, напомнил о коварстве отступников и предупредил о необходимости избежать кровопролития. Затем наказал барангайцам не шуметь в засаде и не позволять мнимой праздности себя убаюкать.

– Вспомните, что случилось, когда на своём посту уснул Адриан, – отчётливо произнёс Михаил Аркадьевич. – Он позволил врагу проявиться и почувствовать превосходство. Если потребуется, прикусите губу, сожмите кулаки так, чтобы хрустнули косточки. Пусть боль вас отрезвит. Главное, не теряйте бдительности. И ждите условленных сигналов.

Самоедов придумал дюжину сигналов свистком, бамбуковой флейтой, трещоткой, однако убедился, что люди в них путаются даже на учениях. В итоге ограничился пятью сигналами, отмечавшими основные этапы захвата Призрачной долины. Несколько дополнительных сигналов были предусмотрены для наблюдателей вроде Димы и Риты.

Когда Самоедов покончил с наставлениями, Габриэль вновь кратко напомнил барангайцам порученные им задачи. На мгновение под сторожевой вышкой образовалась толчея, но Дима успел ободряюще сжать руку Клэр. К своей позиции на Малом плато он отправился вместе с Ритой. Дочь Самоедова предпочла бы остаться с ним, но Дима не хотел рисковать и выслал её дальше, к Восточной стене. Часа через два им предстояло встретиться в Манговом саду. Тем временем Мануэль по договорённости с беглецами должен был завершить подготовку «Второго Спасителя» и вытащить его на пляж.

Дима затаился возле Сада тарамбуло и первое время действительно наблюдал за тропой, выводившей на Малое плато из Призрачной долины. Полная луна открывала обзор, и заметить фигуру са́мого юркого из людей Тёрнера не составило бы труда, однако Дима вскоре отвлёкся. Подумал, что его измена действительно ставит Барангай под удар. Что, если письмо от Альвареса и якобы запланированный трюк с отравленными бананами – обычная уловка? Что, если отступники, воспользовавшись отлучкой Димы, нанесут удар по лагерю, а следом расправятся с разрозненными группками ничего не подозревающих барангайцев? Что хуже: власть одержимого собственным величием Михаила Аркадьевича или торжество беспринципного Говарда? Дима тщетно заставлял мысли умолкнуть. До онемения прикусил нижнюю губу и беззвучно рассмеялся, подумав, что исполнил одно из дурацких наставлений Самоедова.

Дима извёлся, не зная, удалось ли французам и Рите занять позиции, смогут ли они вовремя их покинуть. Тревога за друзей становилась невыносимой. В голову лезли пугающие образы избитого, обезображенного Лорана, связанной Клэр и довольного, навалившегося на пленницу Мактангола. Филиппинец рисовался Диме ещё более злобным, мускулистым и громадным, чем он был на самом деле, а его дыхание представлялось непременно тухлым, вроде дыхания людоеда или свифтовского еху.

– Чего уж тут, – прошептал Дима, – подрисуй ему рога и копыта. И пусть у него высовывается длинный, рассечённый на кончике язык, с которого каплет густой яд.

Взглянув в сторону Призрачной долины и не заметив ни огоньков, ни подозрительных теней, Дима вдруг осознал, что утратил чувство времени. С той минуты, как они с Ритой расстались, могло в равной мере пройти и двадцать минут, и два часа.

– Плевать, – процедил Дима. – К чёрту!

Прихватив трость, он оставил наблюдательный пост. Что угодно, только не томиться на месте! Если явится раньше назначенного часа, подождёт Риту в Манговом саду, не велика беда. А ведь беглецы не придумали легенду на случай, если побег сорвётся. Мануэль не подготовит «Второго Спасителя» или подготовит, но план Клэр провалится и Тюремный риф останется непреодолимой преградой. Что они скажут Самоедову? Как объяснят свою отлучку? Ещё одна сейчас совершенно бесполезная мысль.

– Ох… Хватит!

Дима спускался по сыпучим уступам – их оголённый краснозём в лунном свете напоминал россыпь мягкого песка. Дважды поскальзывался на влажной растительности, хватался за колючие ветви кустов, сбивался с тропы, словно шёл по ней впервые. Добравшись до Мангового сада, успокоился. Почувствовал себя в обманчивой безопасности и затаился. Сорвал плод манго – расковырял его тонкую кожуру, раскрыл наподобие банана и обнажил сочную мякоть, однако есть не стал. Отбросил манго и, расхаживая между деревьями, старался сосредоточиться на тянущей боли в бедре. Вымотался после бессонных ночей и оглушающего напряжения первых минут на Малом плато. Мысли, запыхавшись, продолжали шуметь, но сделались неразборчивыми, смешались в утомительный фоновый гул.

Рита не появлялась, и Дима терзался, выискивая недочёты в скороспелом плане беглецов, пробовал на ходу просчитать последствия их неудачи. Вновь и вновь рисовал себе встречу с Михаилом Аркадьевичем. Видел себя и французов, упрятанных за прутья бамбуковой решётки. Видел усмешку Тёрнера и Мактангола, сидящих по соседству. Отличное решение Самоедова! Запереть их вместе, чтобы расправиться с беглецами без всякого суда.

– Не сходи с ума, – прошептал Дима. – Ты рано. Слишком рано. Подожди, Рита придёт.

Дима притулился под манговым деревом, очистил себе новый плод и надкусил его. Какой бы нежной ни была мякоть, проглотить её Дима не смог. Горло сузилось, задеревенело. Дима вновь вскочил на ноги. Обозлившись на себя, сильнее надавил на больную ногу. Затем собрал припасы, завёрнутые в пальмовые листы и закопанные в землю. Банановые лепёшки, бамбуковые бочонки с маринованным тунцом, сушёные манго и вяленая макрель. В бухте Спасения беглецов ждали два десятка свежих кокосов. Они утолят жажду в плаванье. Клэр говорила, что в худшем случае беглецы проведут в море четыре дня. Можно было ограничиться одними кокосами, но Дима настоял на полноценном запасе провизии. Стоит «Второму Спасителю» угодить в непогоду, и путешествие по Миндорскому проливу затянется. Под грозовым небом и в переменчивый ветер никакие градштоки и полярные звёзды не помогут Клэр сориентироваться, а значит, есть вероятность, что они, сами того не подозревая, поплывут прямёхонько на север и, прежде чем поймут ошибку, проведут в море по меньшей мере неделю. Маловероятный вариант, но его следовало учесть.

Не дождавшись Риты, Дима упаковал припасы. Затем засыпал тайник землёй. Напрасная предосторожность, но Дима брался за любую возможность отвлечь себя от мыслей. Перепачкался, расцарапал руки, а потом вздрогнул – увидел Риту.

– Ты рано, – сказала она.

– Зато всё готово.

– Хорошо.

Рита повела Диму к бухте Спасения. Ничем не выдавала волнения, будто они шли на обычную прогулку, чтобы полюбоваться восходом солнца или насладиться ночной свежестью тропического острова. Дима бросил взгляд на каменного идола, беспристрастно провожавшего беглецов, и остро, до боли почувствовал, что видит его, а с ним и воплощённый в камне образ Махалинг Бато в последний раз. Молча попрощался с ним, обещая однажды оживить его на страницах своей книги.

Убежав вперёд, Рита терпеливо поджидала друга на тропе, пока они не добрались до нужной излучины. Помедлив, Дима на сей раз простился с самим островом. Знал, что никогда не забудет его приюта. Рита скользнула вниз по каменной лестнице эолового останца, укреплённой бамбуковыми поручнями и дополнительными бамбуковыми ступенями. Паломники в своё время позаботились о безопасном доступе к могиле капитана Алистера, и Дима спускался беззаботно, развлекая себя воспоминаниями о первых днях, когда выжившие пассажиры «Амок Лайта» карабкались здесь с опаской, выбирая наиболее крепкие уступы.

Останец вывел на просторный карниз. Дальше пришлось воспользоваться петлями корней, висевшими вдоль отвесной скалы. Верёвочные лестницы паломников обветшали, частично оборвались, а восстанавливать их Клэр запретила, побоявшись привлечь внимание случайного исследователя и так выдать спрятанную в бухте верфь. Прежде чем вцепиться в корни, Дима сбросил вниз трость, потом долго не мог её найти, но вскоре уже выбрался на скальный выступ, где некогда располагалось первое сигнальное костровище. Столько воспоминаний, неожиданно тёплых и уютных! Прячась в бухте Спасения и надеясь со дня на день услышать мотор катера береговой охраны, выжившие пассажиры ещё не представляли, какая их ждёт жизнь. Строительство хижин, мостов, сторожевых вышек, келий, террас, садков и сигнальных мачт… Поклонение древнему гиганту и пугающие откровения Майкла… Вражда и разделение на два лагеря… Тюремные клетки и полноценная война…

– Ты там где? – Рита вернулась за Димой и вырвала его из задумчивости.

– Прости, я… Идём, всё в порядке.

Первым делом заглянули на верфь. Она пустовала. Хороший признак. Спустились по заросшей тропинке на пляж и увидели «Второго Спасителя». Гордо подняв мачту и расставив тонкие лапы балансиров, он приготовился к плаванью. Мануэль не подвёл. Осмотрев лодку и проверив крепления, Дима убедился, что беглый филиппинец выполнил поручения Клэр.

– Утанг на лооб! – радостная, прошептала Рита.

Дима опустился на песок возле лодки. Понимал, что радоваться рано, однако позволил себе прикрыть глаза и насладиться кратким умиротворением. Успел задремать и даже окунуться в калейдоскоп ярких видений, по большей части оживлявших грозные образы Махалинг Бато. Если бы Рита не дёрнула его за плечо, Дима, пожалуй, проспал бы до появления французов.

– До рассвета два часа, – промолвила Рита. – Нужно собираться.

Мануэля нигде не было. Дима наугад окликнул его, однако ответа не дождался. Беглый филиппинец исполнил «внутренний долг» и ушёл. Соблазну присоединиться к беглецам не поддался. Мог бы, конечно, помочь им одолеть Тюремный риф, но, судя по всему, предпочёл насладиться видом вцепившихся друг в друга островитян. В прежнее время Дима позавидовал бы ему. Отличный материал, собрать который при иных обстоятельствах невозможно. Сейчас же он был рад оставаться вдали от Обзорного плато и Призрачной долины.

Дима с Ритой перетащили в лодку припрятанные кокосы, закрепили их на корме. Привязали к кормовой банке и Димин рюкзак. Следом ещё раз подёргали бамбуковые жерди двуплечего балансира, чтобы увериться в их надёжности. Затем столкнули лодку в воду.

По расчётам Клэр, отлив должен был начаться за час до рассвета. Беглецам предстояло поймать нужный момент и увести лодку от берега. Дима доверился Рите и ждал её команды. Нехотя представлял, как французы в эти мгновения готовятся одолеть наиболее опасный участок пути, как Самоедов таится в западне, как Маурисио и Эрнесто-младший, превращённые в настоящих тикбалангов, томятся в тесных ямах и предвкушают сражение, как дрожит и перебирает самодельные бинты несчастная Клариса…

– Пора, – шепнула Рита.

Дима навалился на левый поплавок балансира. Ладонь неловко скользнула по острому краю. Дима шикнул от боли и различил на руке тёмную кровь. Возиться с раной было некогда – лодка, подталкиваемая Ритой справа, стала поворачиваться. Дима вновь навалился на поплавок и теперь действовал более уверенно. Вдвоём с Ритой они отвели «Второго Спасителя» на десяток метров от берега. Начавшийся отлив облегчил их работу, а следом вовсе подхватил лодку – пришлось удерживать её, цепляясь ногами за уступчатое дно. Дима старался не думать об острых камнях, трещинах, населённых не самой приветливой живностью, о морских ежах и кольчатых плоскохвостах. Рита однажды рассказала ему о «чудесных змейках», чем привела Диму в ужас. Змей он боялся больше любых ежей и бородавчатых рыб, вздрагивал всякий раз, как водоросли касались его щиколоток, и молил Риту скорее пустить его на палубу «Второго Спасителя».

Клэр предупредила, что тяжелее всего будет на подступах к Тюремному рифу, и оказалась права. Отлив усилился. Дима тянул за левый поплавок, ногами тщетно искал опору, проваливался в подводные ямы, затем ударялся коленями о твёрдую кромку отмели. Потерял ориентиры и запаниковал, но Рита привела его прямиком к месту, отмеченному Клэр. Лодка стукнулась о риф. Корябая днище, продвинулась на полтора метра вперёд и встала намертво.

Дима позволил себе краткий отдых, потом вскарабкался на пенистый гребень скалы. Им с Ритой предстояло нагрузить «Второго Спасителя» тяжёлыми камнями, заранее натасканными сюда Лораном и Мануэлем, – равномерно распределить их по палубам. Пока Дима ворочал последний валун, ставя его поближе к кормовой банке, Рита протянула от лодки три сплетённые из кокосового волокна верёвки, закрепила их на мористой стороне рифа. С подготовительным этапом было покончено. Оставалось дождаться французов.

К моменту, когда Дима и Рита, утомлённые, забрались на палубу и устроились там отдохнуть, на востоке наметилась заря. Небо над морем посветлело, украсилось горизонтальными нежно-бежевыми лентами, а западная часть небосвода, над островом, разлилась тёмно-фиолетовым пятном. Дима слушал рокот продолжавшегося отлива, видел, как по бокам от лодки, приподнимая «Второго Спасителя», обнажаются влажные скалы. Чуть позже на востоке проступил огненный нимб восходящего солнца. Над ним простёрлось ванильное зарево, исполосованное рыхлыми заплатами карминового сиропа. На чёрные островные отроги опустилась фата призрачного сияния, обозначился различимый контур Креветочного хребта, а небо над ним покрылось светло-голубыми и прозрачно-алыми слоями тёплой пастели. За́росли бухты Спасения в глубине оставались тёмными, а верхушки их отчётливо позеленели. Наконец розовый нектар восхода выплеснулся на весь простор небосвода и потерял насыщенность, однако изгнал последние отголоски ночи и оставил небо на востоке ярко-голубым, почти белоснежным.

Дима ждал, что французы появятся через час-полтора после восхода. Они появились раньше. Увидев «Второго Спасителя» в условленном месте на рифе, приветственно махнули рукой и с ходу, не задерживаясь на пляже, нырнули в убывающие воды бухты. Вплавь добрались до лодки, вскарабкались на скальные выступы поблизости. На палубу переходить не рискнули, чтобы лишний раз не испытывать корпус, сейчас раскорячившийся на острых камнях.

Радуясь встрече, друзья обнялись и принялись наперебой рассказывать о ночном страхе и долгом пути к южной оконечности острова. Затем Дима и Рита перешли на Тюремный риф, а Клэр и Лоран проверили работу Мануэля.

Беглецы ждали послеобеденного прилива, развлекали себя праздными разговорами и надеждами на скорейшее возвращение в Большой мир. Лоран божился, что первым делом отправится в «Макдоналдс», Клэр обещала немедленно позвонить родным и друзьям в Ла-Сен-сюр-Мер, а Дима под общий смех достал из рюкзака свой главный талисман – упаковку от чипсов «Джек эн Джилл».

– Со вкусом сметаны и лука! Восемьдесят пять граммов истинного удовольствия! Вот что я сделаю. Наемся чипсов. Именно таких. На другие не посмотрю.

Рита единственная вспомнила главную цель их плаванья – сообщить береговой охране о других выживших пассажирах «Амок Лайта». Серьёзность её тона заставила беглецов притихнуть. Им ещё многое предстояло сделать.

Ожидание затягивалось. Беглецы, изредка обмениваясь ободряющими улыбками, насторожённо смотрели в глубь острова. Опасались преследования. Дима посмеивался над тем, что их побег превратился в череду томительных вахт. Лучше выматывать себя, работая вёслами или одолевая горные кручи.

От восхода прошло два или три часа, когда отлив прекратился. Вода в бухте Спасения успокоилась. Обнажившиеся отмели блестели на солнце, а вскоре начали неторопливо покрываться первыми накатами прилива. Клэр с облечением выдохнула – её расчёты оказались верными, однако до отплытия осталось по меньшей мере три часа, а люди Самоедова уже наверняка обнаружили исчезновение сразу нескольких дозорных, и Дима облегчения подруги не разделил. Сел на кормовую банку и закрыл глаза.

Следовало вздремнуть, но сон не шёл. Дима видел лишь пугающие образы назревавшего столкновения. Видел, как Михаил Аркадьевич удивляется, узнав, что от Димы не поступил сигнал «Всё чисто», отсылает Габриэля с Багвисом на разведку. Готовится свернуть операцию и занять позиции на берегу Тихой бухты, но узнаёт, что Дима пропал, а с ним пропали и Рита, и французы. Самоедов сообразит, что его обдурили, но едва ли поймёт, в чём дело. Или поймёт. Вспомнит слова Риты о её желании построить лодку. Тогда дело плохо. Но что он сделает? Тёрнер близко.

Дима уснул? Или продолжал наяву видеть картинки собственного воображения? Он не шевелился, чтобы не спугнуть их. Бесстрастно наблюдал, как Тёрнер, Мактангол и Роуз приходят для менового обмена. Как из-под земли выскакивают Маурисио и Эрнесто-младший, как обнажаются мачете. Слушал, как грозно кричит Габриэль и как ругается американец. Отступники не оказывают сопротивления, но их всё равно бьют. Самоедов торопится. Ему предстоит разобраться с неожиданным предательством. Он не может рисковать. Что, если беглецы в самом деле построили лодку? Что, если в эти секунды пытаются штурмовать Тюремный риф?

Дима знал, как поступит Самоедов, добравшись до беглецов. Просчитать его шаги было легко. Он объявит Диму и французов изменниками. Скажет, что они оставили позиции в надежде предупредить Тёрнера о готовящейся засаде, но тут вмешались отважные Габриэль и Багвис. Риту он, конечно, не тронет, однако угрозами и жестокостью заставит молчать, а позже объявит героем первой островной войны. Она предвосхитила измену, спасла барангайцев от поражения. И они начнут восхвалять дочь Самоедова, петь ей осанны. Устроят в её часть праздник. Будут до того уверенно говорить о героизме Риты, что со временем она в него уверует. Михаил Аркадьевич заставит дочь принять придуманную им легенду. В деталях всё могло сложиться иначе, но в общей картине Дима не сомневался. От него и французов Самоедов избавится.

Михаилу Аркадьевичу не удастся выслать за беглецами полноценный отряд. Барангайцы понадобятся ему в Призрачной долине.

Он ограничится одним человеком. Например, Габриэлем. И тот рванёт по тропе от Обзорного плато. К Малому плато. К Манговому саду. К бухте Спасения.

– Пора отчаливать! – вслух произнёс Дима.

– Рано, – с тревогой в голосе ответила Рита.

Остальные беглецы увидели те же образы, что и Дима, разделили с ним один общий сон и без объяснений поняли грозившую им опасность. Не сговариваясь, уставились на берег. Ждали, что в любой момент из кустов выбежит Габриэль. Беглецы попробуют защитить лодку, но что они противопоставят взбешённому филиппинцу? Возьмутся за мачете и начнут отбиваться? Едва ли. Дима не верил, что кто-либо из них, даже хорохорившийся Лоран, способен ранить и уж тем более убить человека. Их последней надеждой были промедление Габриэля и усиливавшийся прилив.

– Рано, – повторила Клэр в ответ на молчаливый вопрос Димы. – Нас снесёт к берегу.

И получасом позже она вновь сказала:

– Рано. Ещё чуть-чуть.

Прилив окреп. Недавно обнажившиеся мели скрылись под водой. Прибой шумел громче. Риф почти целиком спрятался под рыхлой пеной разбивающихся о него волн. «Второй Спаситель» покачнулся, будто и сам норовил скорее сорваться с места.

– Знаю, прозвучит глупо, – промолвила Клэр, – но давайте… Лучше ведь учитывать все возможности?

– О чём ты? – спросил Дима.

– Давайте вместе сосредоточимся на одном желании – уплыть с острова.

– А мы, по-твоему, о чём думаем?! – удивился Лоран.

– Ты думаешь о чизбургере. Дима – о чипсах. Рита, молодец, думает о спасателях. Но всё слишком размыто. Мы должны сконцентрироваться на простом и понятном желании здесь и сейчас вырваться в море, оторваться от берега.

– Кто-то уверовал в реликт эпохи материальных мыслей? – усмехнулся Дима.

– Я прошу…

– Ладно-ладно.

Дима поморщился, напоказ разделяя недоумение Лорана, а в мыслях истово повторяя: «Пожалуйста, отпусти нас. Чего тебе стоит? Махалинг Бато или как там тебя зовут на самом деле, умоляю, не держи нас. Отпусти. Мы вернёмся, обещаю. И привезём тебе много вкусных подношений». Дима согласился бы петь молитвы любому доступному божеству, разом принял бы крещение и… как посвящают в ислам и буддизм? Странно, никогда об этом не задумывался. Наверное, тоже как-нибудь крестят, только на свой манер. Окунают в воду, шепчут соответствующие мантры или… На берег из зарослей выпрыгнул Габриэль.

Никого не удивило, что из всех людей Самоедова появился именно он. Не было времени рассуждать о провидческих способностях беглецов, да и кому бы Михаил Аркадьевич доверился? Багвису? Тот был шустрым и верным, но слабым.

– Рано, – в отчаянии выдохнула Клэр.

Беглецам следовало переждать прилив на рифе и лишь по его окончании отправиться в плаванье. В этом и состоял план француженки. Она придумала, как одолеть приливно-отливные течения, нащупала единственный проходимый участок подводных скал и рассчитала наиболее удачный период для бегства – полнолуние, по счастливой случайности почти совпавшее с засадой Тёрнера. Однако сражения с Габриэлем она не предвидела. Филиппинец доплывёт до лодки, испортит парус – и всё. Даже трогать никого не нужно. Пусть разбегаются и прячутся в Гиблой долине по соседству с Мануэлем.

– Рано, – чуть ли не плача, выдавила Клэр, когда Габриэль после минутного промедления ринулся в море.

– К чёрту! – отозвался Дима и принялся вываливать камни за борт.

Один валун, второй. Они с плеском падали со «Второго Спасителя», и он вздрагивал всем корпусом.

– Рано… – одними губами повторила Клэр.

Её никто не слушал. Лоран и Рита засуетились. Помогли Диме избавиться от балласта.

Габриэль приближался. Обнажённое мачете мешало ему плыть, однако расстояние до лодки неумолимо сокращалось. Ещё пять минут, и будет поздно.

Дима схватил Клэр за плечо. Почувствовал, что сдавил его слишком грубо. Не контролировал себя. Крикнул француженке:

– Пора!

Клэр смирилась. Ещё мгновение стояла неподвижно, затем ожила. Раздала вёсла беглецам и распределила их по банкам. На пару с Лораном подняла светло-серое бархатистое полотно паруса, закрепила его в нужном положении. Парус нехотя наполнился ветром. Проверив крепления, Клэр взялась за снасти, названия и назначения которых Дима не знал. Да и знать не хотел. Его интересовало лишь бамбуковое весло, вставленное в уключину и приподнятое над правым бортом. Он готовился вложить в греблю всю силу страха.

Беглецы, каждый на своей позиции, не оглядывались. И слышали, как совсем близко раздаются всплески от приближавшегося Габриэля.

– Давай!

Французы одновременно перерубили две первые чалки. Затем двойным ударом перерубили третью и бросились по местам.

«Второй Спаситель» дрогнул. Казалось, что течение одолеет его, понесёт обратно, навстречу вооружённому филиппинцу, прокля́тому берегу бухты и не отпускавшему из своих объятий острову. Но порыв ветра сильнее раздул парус. Днище застонало. И лодка продвинулась вперёд на несчастные полметра. Затем ещё на метр. И скрежет терзаемого дерева в ногах прекратился. «Второй Спаситель» соскочил с рифа.

– Начали! – скомандовала Клэр.

Две пары вёсел разом ударили по воде.

Ликование росло, разрывало грудь молчаливым криком. Не надо было оборачиваться, чтобы почувствовать, как легко и быстро лодка устремляется прочь от Тюремного рифа.

Они сумели. Они вырвались. Они сделали задуманное.

Прошло несколько минут, и Клэр призвала отложить вёсла.

Беглецы, запыхавшись, обливаясь потом, посмотрели назад. Увидели одинокую фигуру филиппинца. Он понуро стоял на подводной скале, очерчивавшей границы бухты Спасения. В его руках поблёскивало лезвие бесполезного мачете. И Габриэль отдалялся, уменьшался. Его лицо делалось неразличимым. Хотелось плясать и посылать филиппинцу воздушные поцелуи, дразнить его и передавать привет истукану, но Дима сдержался. Продолжал смотреть назад, пока фигура Габриэля не слилась с тёмной полосой прибрежной растительности.

Беглецам оставалось плыть строго на восток и надеяться, что «Второй Спаситель» в дальнейшем окажется таким же надёжным, как и в начале пути.

– Лет десять назад рыбак с острова Палаван угодил в шторм, – рассказывал Дима, неторопливо лакомясь кокосово-банановой лепёшкой. – Он бросил якорь, чтобы переждать непогоду, а потом не смог его вытащить. В итоге нырнул за якорем и заметил неподалёку крупную морскую раковину. Обследовал её, вскрыл и достал жемчужину – самую большую из когда-либо найденных на планете. Стоимость жемчужины превышала сотню миллионов долларов. Рыбак простенький, бедненький. Не понял, что к чему, и положил находку себе под кровать. На счастье. Она пролежала там десять лет, пока по случайности не попалась на глаза более смышлёному соседу. Выходит, рыбак по собственной глупости обрёк семью на десять лет бедности, а мог бы пить «Дом Периньон» по утрам где-нибудь на Боракае.

– Правда? – с недоверием спросила Клэр.

– Правда. Читал в новостях перед прилётом в Манилу. Подумал, что это хороший знак.

– Понадеялся, что и вам с другом повезёт? – усмехнулся Лоран. – Вы доберётесь до «Нуэва Эспаньи» и поднимете сундуки с жемчугом?

– Сундуки. Но лучше без жемчуга.

– Почему?

– Он стареет, – опередив Диму, ответила Рита.

– Верно, – кивнул Дима. – Когда поднимешь его на поверхность, он скорее всего рассыплется в порошок. За жемчугом нужно ухаживать. Вот золото, серебро, бриллианты – пожалуйста, на такие сокровища я согласен.

Друзья долго обсуждали возможную добычу на затонувшем фрегате августинцев, заочно оценивая её сохранность, потом Клэр спросила:

– Чего вдруг ты вспомнил того рыбака?

– Да вот подумал… А если мы пошли по его стопам? Нашли сокровище, равных которому нет, и не уразумели собственную удачу. Упустили нечто важное, вроде его истинной стоимости.

– Ты это истукана называешь сокровищем?

– Ну да. Наш «драгоценный камень» Махалинг Бато.

– Нет уж, спасибо, – рассмеялась Клэр. – Как-нибудь обойдусь без истукана. Пусть лежит себе под кроватью. Тускнеет и рассыпается в порошок.

Дима пожал плечами, но спорить не стал. Удобнее устроился на средней палубе и постарался вздремнуть. Название палубам дала Рита, выделив отдельно носовую, среднюю и кормовую, разделённые банками, хотя в сущности они были частями одной общей палубы. Дочь Самоедова решила, что так проще принять тесноту неказистого судёнышка.

«Второй Спаситель» третьи сутки шёл под парусом, и остров Первородного древа превратился в блёклое воспоминание. Порой Диме казалось, что предыдущие десять или одиннадцать месяцев были сном, а беглецы от начала времён вчетвером качались на волнах Миндорского пролива, затерянные в круге неизменного, рябящегося от жары горизонта. Они ведь даже не могли с уверенностью сказать, что куда-то идут, – не было ни вех, ни ориентиров, способных обозначить пройденное расстояние или скорость их хода. Успокаивала только размытая полоса кильватера.

От солнца беглецы прятались под пальмовыми листьями. Берегли запас кокосовой воды и лишний раз к нему не обращались. Лежали, поджав ноги, в выемке носовой или средней палубы и развлекали друг друга краткими разговорами. На вахте стояли по очереди, но Дима частенько присоединялся к Клэр. Учился управлять «Вторым Спасителем», выспрашивал названия снастей и наслаждался близостью француженки, блеском её глаз, смело глядящих вперёд в надежде уловить первые признаки приближавшейся земли.

– Три дня, – в бесчисленный раз повторила Клэр. – Уже скоро.

Следом француженка принялась нахваливать своё детище. «Второй Спаситель» оправдал надежды на его ходкость и остойчивость. Рейковый парус почти не опадал. Сверху он крепился к бамбуковому рейку́, а нижние свободные концы обшитого полотнища из рыбьей кожи оттягивались капроновыми верёвками-шкотами. Мачту, закреплённую в корпусе и подбитую деревянными клиньями, фиксировали натянутые к бортам вантины – в первый день Дима часто задевал их головой – и верёвка, идущая от верхушки мачты к носу лодки. Постепенно Дима освоился с вахтами и не хуже Лорана, более привычного к подобным занятиям, выполнял поручения Клэр: взять круче к ветру или увалиться под ветер, ослабить одну оттяжку, фиксировавшую реёк, и подтянуть другую, вытравить левый шкот или выбрать правый.

Когда остров Первородного древа опустился за горизонт, «Второй Спаситель» лёг на курс востоко-северо-восток, полный бакштаг, правый галс и, подгоняемый пассатом, побежал к Большому миру. Лодка временами попадала в скоротечный поток встречного ветра – парус начинал полоскать, облеплял мачту, но вскоре опять забирал ветер. Изредка её настигали штили, оказавшиеся неприятным испытанием: лишившись ветра, волны тем не менее продолжали катиться короткими буграми, усиливали бортовую и килевую качку, отчего лёгкое судёнышко выплясывало на месте, доводя до исступления экипаж и лишая его последнего аппетита. Ещё реже над «Вторым Спасителем» сталкивались встречные пассаты, поочерёдно ударяя по корпусу со всех румбов и принуждая Клэр торопливо убирать парус, взбесившийся от непостоянства капризной стихии.

Беглецы ютились на двух тесных палубах и к концу третьего дня начали мучиться от судорог живота и ног. Приходилось чаще подниматься, разминать затёкшие икры и стопы. Лоран, несмотря на причитания Клэр, пробегал по правому балансиру и опускался в воду – плыл, уцепившись за поплавок. Чтобы уравновесить балансиры, слева свешивалась Рита, и лодка плыла с тремя кильватерными следами. Воспользовавшись отлучкой друзей, Дима устраивался на опустевшей средней палубе. Поворчав, к нему присоединялась Клэр. Они лежали в обнимку, наслаждаясь взаимным теплом разгорячённых на солнце тел.

Лоран сблизился с Ритой. Поначалу Клэр пробовала защитить дочь Самоедова от настойчивых ухаживаний друга, но быстро смирилась, увидев, что Рита отвечает ему взаимностью. В неожиданной близости с Лораном она утратила прежнюю замкнутость и сейчас как никогда прежде напоминала обычную восемнадцатилетнюю девчонку, задорно смеющуюся над нелепыми шутками кудрявого ухажёра и разрешающую ему украдкой целовать свои обнажённые плечи. Вообще-то Рите было семнадцать, до её совершеннолетия оставалось два или полтора месяца, а Лорану недавно исполнилось двадцать четыре, но здесь, посреди тропического моря, возраст утратил значение и никого не смущал.

Дима жалел, что на «Втором Спасителе» нет фрегата Кларисы. Беглецы могли бы отправить с ним весточку на остров – успокоить островитян, заверить их в скорейшем спасении. Дима непременно написал бы Михаилу Аркадьевичу, что его дочь две предыдущие ночи провела в обнимку с Лораном. «Да-да, с тем распутным козлом отпущения, которого вы предлагали принести в жертву в случае засухи или эпидемии». Вот бы увидеть лицо Самоедова, читающего эти строки! Дима согласился бы ненадолго вернуться в Барангай, чтобы лично насладиться его бессильной злобой.

Первые два дня по вечерам стоял туман, и Клэр не доставала градшток, однако сумерки третьего дня выдались ясными, и француженка отчиталась о едва заметном отклонении на север. Если верить картам, в своё время нарисованным Габриэлем на песке бухты Спасения, выбранный беглецами курс оставался оптимальным, вёл прямиком к крупному острову Миндоро, а не к расположенному строго на востоке скоплению хоть и населённых, но мелких островков.

– Миндоро – прекрасно, – прошептал Дима, осматривая воспалившиеся порезы на ладони. – Но где он? И почему мы не встретили ни рыбацких лодок, ни туристических катеров? Ведь мы должны быть совсем близко…

Дима лишь озвучил общее недоумение и не ждал от Клэр объяснений.

За три дня однообразие морского пейзажа утомило не меньше дурманящей бортовой качки и монотонного хлюпанья балансиров о поверхность воды. Хотелось зацепиться взглядом если не за островок или атолл, то хотя бы за белоснежный бурун над рифовыми или песчаными отмелями. Но море оставалось безжизненно-синим и просторным. Ни птиц, ни летучих рыбок, ни плавника захудалой акулы.

К середине четвёртого дня беглецы притихли. Лоран и Рита не бросались в волны, не цеплялись за поплавки «Второго Спасителя». Прижавшись плечом к плечу, молча сидели на средней палубе. Клэр на вопросы отвечала кратко или уклончиво. Дима единственный не унывал. Помнил слова Самоедова: «Ты умеешь взбодрить людей. И в нашем положении это чрезвычайно ценно! Барангайцам нравится тебя слушать. Ты им многое даёшь», – и старался развлекать друзей страшными или весёлыми историями, так коротал время, приближая возвращение в Большой мир.

Помимо прочего Дима, посмеиваясь, исполнил давнее обещание рассказать беглецам о континенте Му – о том, как пенсионерполковник Джеймс Чёрчвард, выдумавший таинственную цивилизацию, в первой половине двадцатого века возбудил любителей археологической мистики. До откровений Майкла Дима рассчитывал в своей книге обыграть легенду о муанцах и объявить Махалинг Бато их архитектурным наследием.

– И ведь неплохо получилось бы! Му располагался в Тихом океане, между Америкой, Азией и Австралией. То есть западные берега континента лежали неподалёку от Филиппин. Двенадцать тысяч лет назад землетрясения раскололи его и потопили. Чёрчвард утверждал, что тихоокеанские архипелаги некогда были частью великой земли Му, а муанцы задолго до гибели своей родины успели расселиться по соседним континентам. Южный путь их колонизации вёл через Бирму, а значит, и через современные Филиппины. Следом они добирались до Индии, Вавилонии, Нубии. Так что муанцы вполне могли побывать на острове Первородного древа задолго до нашей эры. Время стёрло их следы. Осталась лишь непоколебимая глыба истукана! Как вам?

– Скукотища, – отозвалась Клэр.

– Что?! Да ты вдумайся! Ведь Му был подлинным Эдемом, сюзереном земель всего мира! Чёрчвард писал, что «цивилизации древних империй Востока представляли собой лишь тлеющие угольки великой цивилизации Му. Они были её детьми, зачахшими и погибшими без материнской опеки». Учения Осириса, Будды и Христа – лишь отголоски первой религии человечества, основы которой муанцы изложили в «Священных Вдохновенных Писаниях Прародины Му». И вот герои моей книги находят следы погибшей цивилизации! А следом находят таинственные артефакты, способные приоткрыть завесу многовековой тайны. Откуда пришли муанцы? Что случилось с их континентом на самом деле? И почему в последние годы исследователи всё чаще натыкаются на следы их забытой культуры? Что грядёт? Что будет с человеческой расой?

– Во-первых, мы подобных историй прочитали с добрую сотню, – ответила Клэр. – А во‐вторых…

– Скучно! – в голос подхватили Рита и Лоран.

Друзья смеялись, искажая и перевирая рассказанную Димой легенду, добавляли в неё совсем уж нелепые повороты и на время позабыли усталость. Дима добился главного и остался доволен.

Удивительно, но сейчас, вдали от обители Махалинг Бато, история бога-странника казалась Диме такой же бредовой. Всего лишь фантазия безумного лунатика. Сумрачное видение больного ума, обретшее словесную плоть и прозвучавшее весомо лишь в гнетущей атмосфере карстовой пещеры. Чем ближе становился Большой мир, тем меньше очаровывала судьба Наиукулуса, порождавшего эоны, эры и эпохи бесчисленных миров с единственной целью – забыть собственное одиночество. Идея отправиться на поиски остальных двадцати шести земных реликтов уже не прельщала. Хотелось забыть её. Забыть мангиан, остров Первородного древа и всё с ним связанное. Однако выбросить изваянную Майклом статуэтку Махалинг Бато Дима не решился.

– Что это?! – рассмеялась Клэр. – Ты разграбил кладбище памяти?

Дима показал друзьям статуэтку, которую за несколько дней до побега выкрал из Священной рощи. Улыбкой ответил на их предположения, чей именно родственник угодил к нему в рюкзак, но с туфовой поделкой обращался бережно. Как бы там ни было, она пополнит коллекцию «Изиды». Максим оценит. Конечно, стоило привезти что-нибудь более аутентичное и старинное, но иных «древностей» на острове не нашлось.

К началу шестого дня никакие прибаутки не могли отвлечь беглецов от предчувствия беды. Вчера Клэр опять сверилась с Полярной звездой, подтвердила верность взятого курса и не знала, как объяснить затянувшееся плаванье «Второго Спасителя». Неопадавший парус, отсутствие сильной качки, уверенный бег в полный бакштаг с редкими выходами в крутой бакштаг за пять дней должны были пронести лодку через внутренние филиппинские моря и выкинуть прямиком в открытый океан. Разумеется, ничего подобного не могло случиться, ведь на их пути лежали сотни крупных островов. Однако морской простор оставался до уныния чистым и снулым.

О власти Махалинг Бато больше не шутили. Лоран рассеянно поглядывал на Димин рюкзак. Дима и сам, исполнившись суеверного страха, думал избавиться от статуэтки, но винить её в неудачах было глупо. Более разумным казалось предположение Клэр о глубинных течениях невероятной силы, способных замедлить продвижение «Второго Спасителя» – заставить его бежать практически не сдвигаясь с места. Габриэль утверждал, что таких течений в Миндорском проливе нет, но палубный кадет ошибся.

– И что нам делать? – озадаченный, спросил Дима.

– Поначалу мы точно шли на восток. Бухта Спасения удалялась быстро. День или два мы продвигались к Миндоро, а затем угодили в капкан. Сейчас мы застряли в течении с востока на запад. Нужно только вырваться из него. Странно. Ведь пролив с северо-запада на юго-восток рассекает громадина рифа Апо и… Ничего не понимаю.

– Мы плывём, но остаёмся на месте, – подытожил Дима. – Примерно как первый «Спаситель» за Тюремным рифом?

– Да, примерно так.

Клэр корректировала курс и вслух объясняла свои действия, больше подбадривая саму себя, чем успокаивая друзей. Лоран и Рита устроились на носовой палубе, а Дима разместился на средней. Прикрыв глаза от палящего солнца, он поглядывал на Клэр и гадал, надолго ли хватит её веры в спасение. Рано или поздно беглецы выдохнутся. Провизию они расходовали неторопливо, особенного аппетита никто не выказывал, а вот питьевая вода заканчивалась. Никто не рассчитывал на столь длительное плаванье.

Шестой день прошёл в томительной череде однообразных вахт. Дима поник. Лежал на дне и едва шевелился, размякая в поверхностной дрёме. Историй не рассказывал, друзей не развлекал. Нехотя сменял Лорана и, сидя на кормовой банке, смутно отмечал слабые шквалы, редкие штили и туманные горизонты, превращавшие их путешествие в бессмысленный круговой дрейф.

Мануэль, собирая лодку, подвязал к верхушке мачты ноздреватый камешек с острова Первородного древа. Нечто вроде талисмана на коротком обрезке капроновой верёвки. Кусочек суши, призванный напоминать беглецам о желанном доме, вселять в них надежду на скорейшее возвращение в Большой мир. Остаток дня Дима не сводил с камешка глаз – он с точностью отвеса измерял силу бортовой качки, усыпляющим маятником вводил в отрешение, за пелену которого не удавалось проскользнуть ни единой мысли. Реальность рассы́палась на вспышки отдельных картинок и редких указаний Клэр, заботившейся о парусе и рулевом весле. Реакции Димы замедлились. Не сразу удавалось понять, чего добивается француженка: зовёт на вахту, предлагает кусочек сушёного манго или глоток из драгоценного запаса кокосовой воды. Даже боль в ладони стихла, растворилась в общей бесчувственности.

К вечеру погода, под стать настроению, испортилась. Шквалы приходили сильные, покрывали беглецов брызгами, окатывали волнами правый балансир и заставляли скрипеть его плечи. Парус полоскал, дёргая шкоты, потом снова забирал ветер, и Клэр тревожно поглядывала на линии его едва различимых швов. Посвежевший пассат приободрил, но усталость и непрекращавшаяся болтанка прибили друзей ко дну лодки. Никто и не думал вставать. Лишь Клэр продолжала сидеть на кормовой банке, вцепившись в рулевое весло и с натугой удерживая его в нужном положении. Дима, лёжа на средней палубе, не сводил с француженки глаз. Восхищался её стойкостью и любовался её лицом, заострившимся, посуровевшим от напряжения.

В сущности, беглецы сменили один необитаемый остров на другой, ещё более крохотный. Их выбор сейчас представлялся абсурдным. Разве им было плохо на острове Первородного древа? Дима с нежностью вспомнил простор его лугов, тенистые рощи и горные тропки. С грустью признался себе, что тоскует по простейшим удобствам Барангая с его кухней и богатыми запасами хладника, с возможностью умываться мыльной водой, чистить зубы, ухаживать за собственным телом, к шестому дню плаванья запущенным и скверно пахнущим. Беглецы даже не могли нормально ходить в туалет. Первые два дня стеснялись друг друга. Под общий смех отвернувшихся друзей забирались на корму и пробовали облегчиться прямиком в кильватер. Затем приучились пользоваться кокосами: среза́ли верхушку, выпивали воду, выедали мякоть нежной кокосовой кашицы, после чего использовали пустой орех вместо горшка. Горшок брезгливо вымывали за бортом. Со временем брезгливость ослабла. Беглецы не таились и брали горшок, не разбирая, кто пользовался им в последний раз и был ли он достаточно чистым.

Кожу покрыла плотная корка пота и соли, под ней местами появился изводящий зуд, смягчить который не удавалось ни слюной, ни скупыми компрессами кокосовой воды. Хотелось окунуться в Светлую реку, подставить спину её бодрому течению. Ещё лучше искупаться в озере Маюми. Пройти входную штольню и, не останавливаясь, нырнуть с первой террасы, заполнив пещеру весёлыми криками и задорным шумом брызг.

– В грозу будем собирать дождевую воду, – сказала Клэр.

Ветер разметал слова француженки, и ей пришлось повторить их громче. Дима и Лоран стали рассуждать о том, как важно подставлять под ливень кокосы, прежде не использованные под ночной горшок. Заслышав недовольное фырканье Клэр, обрадовались и взялись живописать последствия возможной ошибки. Припомнили «Грин Хелл», где главный герой также собирал дождевую воду в кокосовые скорлупки. Обсудив игру, почувствовали себя живыми и принялись, как это часто делали раньше, перечислять новинки вроде второго «Ласт оф Ас», которые ждали их в Большом мире, но быстро выдохлись и замолчали. Лежали на дне, ожидая своей вахты и молясь, чтобы она наступила не скоро.

Дождь не начинался, но ветер крепчал. Небо затянуло серыми облаками, предвещавшими ранние сумерки. Мельком выглянув за борт, Дима убедился, что «Второй Спаситель» заплыл в дымку полупрозрачного тумана, усугублявшего и без того безрадостное положение беглецов. Заложив руки за поясницу, Дима постарался удобнее пристроить больную ногу. Рассуждал об исходе сражения на Обзорном плато и в Призрачной долине. Гадал об участи Тёрнера и Мактангола. Как Самоедов объяснил исчезновение дочери и трёх других барангайцев? Габриэль и Багвис наверняка обыскали весь остров. Нарушили табу и заглянули в Гиблую долину. Нашли убежище Мануэля. Схватили филиппинца? Отыгрались на нём? Вряд ли. Михаил Аркадьевич не позволит им избавиться от последнего внешнего врага. Если не придумает втайне убить его, спрятать тело, а следом превратить Мануэля в контролируемого злого духа, злокозненностью которого легко объяснить любую неудачу. Да, неплохой вариант. Выдуманный враг лучше живого. Что же до беглецов… Самоедов заявит, что они пали в бою с отступниками. Устроит им бутафорские похороны и превратит в очередных мучеников, чья сила приравняется к силе капитана Алистера. Конечно, священные позвонки раздать не получится… Если только не воспользоваться костями Мануэля! Чудесный ход. Вот вам кости мучеников, радуйтесь. Отличный повод взвалить на Тёрнера вину за их жуткую смерть.

Самоедов был прав: Дима при желании стал бы неплохим помощником, написал бы немало занимательных сцен их островного спектакля. Потеряв рассудок, однажды замыслил бы свершить переворот и лично возглавить островитян, стать их новым, куда более кровожадным вождём-дато. Дима вздрогнул. Хотел обсудить с Клэр свои нелепые фантазии и тут увидел в глазах француженки страх.

Клэр смотрела вперёд. Настойчиво разглядывала нечто обозначившееся в тумане. Землю? Встречное судно? Дима, боясь спугнуть удачу, не шевелился. К тому же не сомневался, что француженка испытывает именно страх, и боялся узнать его причины.

– Что там? – прошептал Дима.

Слишком тихо. Клэр его не услышала. Она мгновение удерживала рулевое весло, а потом резко встала на ноги. Дима не сводил с неё глаз. Почувствовал, как лодка вздрогнула, будто столкнулась с плавучим мусором. Случайным бревном или скоплением ветвей. Дима, не поднимаясь, приложил ладонь к внутренней стороне обожжённого и до сих пор пачкавшегося сажей борта. Подумал, что чувства его обманывают и «Второй Спаситель» покачнулся от обычного шквала, но тут же отчётливо различил новый удар. Нет, волны о рифы бьют иначе. Ни всплеска, ни стонов терзаемого днища, ни треска пружинящих поплавков.

Клэр, балансируя в раскачивавшейся лодке, теперь смотрела прямиком за борт.

– Что там? – громче спросил Дима.

Француженка не отреагировала на его слова.

Что она видела? Скопление водорослей и плавника, как в Саргассовом море? Гиблое течение утянуло «Второго Спасителя» к Острову погибших кораблей? Тогда волнение Клэр было бы оправданным. Но именно волнение, а не этот животный страх, сделавший её кожу бумажной, ломкой, заставивший сгорбиться и вцепиться в продольную крепёжную жердь, служившую подобием планшира.

Француженка поворачивала голову, наблюдая за кильватером, нависала над бортом, стараясь в деталях разглядеть увиденное. От ужаса приоткрыла рот. Не моргала и воспалившимися до красноты глазами впивалась в неожиданное препятствие, продолжавшее глухо ударяться о корпус «Второго Спасителя».

– Да что там?! – выдавил Дима.

Он лежал пригвождённый ко дну. Ноги и руки не слушались. Дима надеялся, что Лоран и Рита встанут первыми и хоть как-то прокомментируют увиденное в тумане. Однако от носовой палубы не доносилось ни звука. Лоран и Рита спали. Или не замечали творившегося с их подругой.

Когда Клэр, вскрикнув, едва не выпала в море, Дима одолел робость. Приподнялся, но выглянуть за борт не успел. Француженка, переступив через банку, стремительно навалилась на Диму и в отчаянии зашептала:

– Ce n’est pas possible… Pas possible… Ça n’existe pas. C’est juste une hallucination à la con. Un rêve ordinaire. Flippant mais banal.

– Клэр?

– J’ai fait que rêver de ces gens. Il n’y a pas de corps là-bas. C’est une illusion idiote. Un horrible mirage. Je suis juste fatiguée, c’est tout…

– Клэр! Да объясни ты толком, что случилось!

– Нет! Не вставай!

– Почему?

– Прошу тебя. Лежи, лежи! Mon Dieu, c’est horrible. Personne ne doit le voir. Ce n’est pas possible…

Клэр прижалась головой к Диминой шее. Зажмурилась и душила его, не позволяла вывернуться из тугих объятий. Никогда прежде Дима не видел француженку такой, и это напугало его больше самых невероятных препятствий за бортом. Он подумал, что Клэр не выдержала шести дней напряжения и опустилась в жуткие видения, подобные тем, что в обители истукана приходили Майклу.

– Умоляю, не поднимайся, – сдавленно шептала Клэр. – Поверь мне. Лежи.

– Что там?

– Ничего. Я просто устала. Нужно отдохнуть. Останься со мной, прошу.

Будто Дима мог сбежать с лодки. Будто, выглянув за борт, соблазнился бы нарисованными в тумане образами и бросился бы им навстречу. Нелепость ситуации, грусть от невменяемости Клэр смягчили страх. Его сменило любопытство. Дима хотел во что бы то ни стало увидеть загадочные связки плавника́, продолжавшего биться о форштевень и поплавки «Второго Спасителя», ощутимо скользить вдоль борта, задевать оставленное без присмотра рулевое весло и проваливаться в кильватерную колею. Но Дима подчинился француженке. Решил, что её спокойствие важнее. А материал для книги пусть уплывает к чертям, даже если там, в море, вдруг появились сотни деревянных истуканов, или церемониальных лодок мангиан, или… Диме не хватило фантазии представить, что там ещё могло встретиться ужасного.

– Спасибо, – прошептала Клэр, почувствовав, что Дима смирился и не порывается встать.

– Не скажешь, что там?

– Всего лишь дурной сон. Нужно проснуться, и он исчезнет.

Других пояснений Дима не дождался. Довольствовался тем, что француженка ослабила хватку и чуть сместилась, позволив ему вздохнуть свободнее. Дима губами бережно коснулся её макушки.

– Позвать на вахту Лорана?

Клэр не ответила и глубже зарылась лицом в его шею. Они так и уснули, отдалённо слыша, как «Второй Спаситель» продирается через плавучие безымянные препятствия.

Когда Дима открыл глаза, туман над лодкой до того сгустился, что невозможно было разглядеть реёк и верхушку мачты с подвешенным к ней талисманом Мануэля. На кормовой банке сидел Лоран.

Он держал рулевое весло, не позволял ему юлить и слепо всматривался в даль. Рита, обняв колени, сидела на носовой палубе и чуть покачивала головой в такт кренившейся лодке.

Опустилась ночь, но беглецы остались без ориентира – без Полярной звезды. Выброшенные из мира ощутимых границ, они уподобились Наиукулусу, принуждённому бороздить просторы первичной пустоты.

– Ты что-нибудь видел? – тихонько спросил Дима.

– Нет, – качнул головой Лоран. – А должен был?

– Не знаю…

Дима осторожно высвободился из объятий спавшей Клэр и выглянул за борт. Не увидел ничего, кроме чернильной воды и едва различимой полосы бамбукового поплавка, взрезающего куцые волны. Ни водорослей, ни плавника.

Вахтенные молча сменялись у рулевого весла. Беглецы, сидя или лёжа, засыпали. Пробудившись, не замечали изменений и возвращались в дрёму. Делили последние крохи припасов. Поправляли кокосовые скорлупки, выставленные в тщетной надежде на дождь. Ночная прохлада и влажный туман отчасти смягчили жажду. Никто не жаловался, не плакал. Все покорно ждали своей участи. И только мрак казался бесконечным, будто «Второй Спаситель» пересёк рубеж плоского мира, оставил солнце далеко позади и уходил в безбрежные воды ничем не наполненной бездны. Не шёл по морскому простору, а скользил по откосу вниз, готовясь крошечной песчинкой провалиться в раззявленную пасть истукана. Дима прислушивался к шелесту ветра, и его звуки складывались в умиротворяющий, обещающий покой напев:

– Наи-уку-лус-с… Наи-уку-лус-с…

Пробудившись в очередной раз, Дима увидел, что туман ослаб и пропускает лучи взошедшего солнца. Расстроился. Предпочёл бы раствориться в ночи и не обманываться живостью дневного света. Краем футболки протёр залепленные солью веки. С удивлением обнаружил, что в одиночестве лежит на носовой палубе. Не помнил, как и почему на неё перебрался. Заметил дремавшую за рулевым веслом Риту и спавших в обнимку на средней палубе Клэр и Лорана. Не знал, пропустил ли вахту или уже отсидел её. Не решился тревожить Риту расспросами. Сел, прижавшись спиной к носовой банке и глядя в неизменно пустую даль седьмого дня морского пути.

Дима закрывал глаза. Вздрагивал, когда голова заваливалась слишком глубоко и следом накренялось всё тело. Засыпал вновь. Видел сны, продолжавшие явь. В них туман делался кисейным, рвался на прозрачные лоскуты. За туманом проступала тёмная полоса горизонта. Горизонт приближался и становился более выраженным, насыщенным, пока наконец не превращался в различимую береговую полосу. Дима тянулся к сладкому миражу. Запрещал себе просыпаться, растягивал удовольствие. Всматривался в призрачную сушу. А потом услышал, как над ухом Клэр прошептала:

– Земля…

Дима не спал.

«Второй Спаситель» действительно плыл к видимой суше, не искажённой ни миражами, ни игрой света и теней.

– Земля… – вновь выдохнула Клэр, как и Дима, заподозрившая собственное зрение в обмане.

– Земля, – вторил ей Лоран.

Французы оба встали, из-за чего лодка ощутимо качнулась, попеременно шлёпнув о воду правым и левым поплавками.

Разрывая последние сомнения, Дима распростёр руки и, уподобившись героям своего книжного детства, в голос с жюль-верновскими Диком Сэндом, Пенкрофом и Жаком Паганелем закричал:

– Земля!

Рита заподозрила неладное. Не стала кричать и приплясывать на раскачивавшейся лодке, но и пугать беглецов не торопилась. Уступила Клэр рулевую банку, перешла на среднюю палубу к Лорану, с улыбкой приняла его порывистые поцелуи и торопливые объятия, а сама всматривалась в приближавшуюся сушу. Из-за тумана сказать о ней пока удавалось немного.

Это был заострённый мыс большого острова или самостоятельный скалистый островок без видимых заливов. Его мористая сторона вздымалась неприступной стеной, поросшей лохмотьями редкой растительности и приютившей крикливых птиц. Вершина стены едва просматривалась и, судя по всему, была увенчана низкорослыми деревцами, достаточно жилистыми и кряжистыми, чтобы стоять под напором лихих ветров.

По команде Клэр беглецы опустили парус. Лоран, напевая «О мой корабль», возился с бегучим такелажем, а Дима присматривал за кренившимся рейко́м. Ничто не напоминало о недавнем бессилии беглецов, но их оживление выдавало нервозность. Они не могли усидеть на банках, вскакивали, обменивались шутками. Обрадовались, когда Клэр попросила их взяться за вёсла. Француженка опасалась наткнуться на рифы или отмели, поэтому вела лодку с удвоенной осторожностью.

«Второй Спаситель», пользуясь глубиной прибрежных вод и слабостью отливного течения, приблизился к скале и свернул налево, пошёл вдоль неё боком. Беглецы до того порывисто прильнули к правому борту, что лодка дала ощутимый крен, а правый поплавок значительно ушёл под воду. Клэр, смеясь, призвала друзей проявить терпение.

Вскоре стало очевидно, что «Второй Спаситель» добрался до острова, стоявшего в море одинокой кручей. При должном старании Рита могла вскарабкаться на его вершину, однако этого не потребовалось. Лодка обогнула кручу, и впереди показались два совсем уж крохотных островка, а за ними – внушительный отрезок полноценной суши. Его леса и горные кряжи темнели за поволокой влажного воздуха, налево и направо терялись в дымке, представлялись Диме и французам обетованной землёй. Они крутили головой, беспокойно переговаривались. Ждали, что с минуты на минуту заметят рыбацкие или туристические лодки, разглядят надувные матрасы и пляжные топчаны. Готовились рёвом голосов привлечь к себе внимание, не дожидаясь, пока нос «Второго Спасителя» упрётся в белевшую полосу песчаного пляжа. Верили в успех затянувшегося плаванья. Обманулись триумфом. Потому что прежде не видели остров Первородного древа со стороны Барьерных островов.

Клэр и Лоран, конечно, плавали до Чаячьего мола. Собирали там гнёзда стрижей-саланганов. Гнёзда белоснежными корзиночками лепились по отвесам расщелины, формой напоминали берёзовую чагу и были целиком отлиты из густой птичьей слюны. Мама варила из них прекрасный суп. Любимое блюдо папы наравне с паштетом из стрижиной печени. Но дальше первого Барьерного острова французы, в отличие от Риты, не забирались. Они и Чаячий мол сейчас не признали. Не захотели признавать. Не понимали, как могло случиться, что семь дней пути привели их обратно, к месту, от которого они сбежали.

Первой присмирела Клэр. Следом опомнился Лоран. Дима последним сообразил, что именно произошло, и тяжело сел на носовую банку. Ужаснувшись собственному положению, беглецы затихли. Не произнесли ни слова, пока Клэр вела их к южной стороне Чаячьего мола – направляла «Второго Спасителя» в тесную бухту, свободную от скальных выступов и значимых препятствий. Когда барангайцы ещё не признали плаванье в Большой мир преступным, Клэр рассчитывала построить лодку именно здесь. Трудности с доставкой необходимых материалов оправдывались лёгкостью выхода из бухты, не отгороженной рифами, а в дни высокого прилива становившейся полноводным заливом.

«Второй Спаситель» скользнул по песчаной отмели и остановился. Беглецы продолжали сидеть на местах. Ошеломлённые, не могли прийти в себя, а Рита почувствовала неожиданное облегчение. Вернулась домой. В свой единственный настоящий дом. Знала, что не станет в нём задерживаться, непременно рискнёт вновь выйти в плаванье, но воспользовалась мгновением тишины и вдохнула ароматные испарения острова Первородного древа, отделённого от Чаячьего мола километровым проливом.

Клэр выпрыгнула из лодки. Причалила «Второго Спасителя» верёвкой из кокосового волокна. Попросила остальных подтолкнуть его к узенькой полоске пляжа. Натянула чалку, рывком проверила её надёжность. Растерянная, опустилась на песок. Обхватив колени руками, заплакала. Дима и Лоран уныло ходили в стороне. Рита хотела утешить француженку, но предпочла оставить её одну и отправилась напрямик через каменистые увалы Чаячьего мола.

Островок в длину едва достигал четырёхсот метров, а в ширину и того меньше – двухсот. Обойти его по кромке не удалось бы из-за обрывистых утёсов, но Рита хорошо знала тропинку, шедшую между твёрдыми породами красноватого, с серебристыми прожилками гранита и выводившую из безымянной бухты к северной оконечности Чаячьего мола. Перевалить низенький хребет островка было несложно, лишь на его гребне следовало шагать с осторожностью – земля под ногами нередко осыпалась, обнажая глубинные трещины. Там же, на самой высокой точке Мола, простиралась охряная прогалина нежной, похожей на пшеницу травы. Рита прежде ложилась посреди неё и подолгу следила за проплывавшими в вышине облаками, позволяла травинкам щекотать ей лицо. Сейчас, разумеется, задерживаться на прогалине не стала, только посмотрела в сторону базальтового урочища, где в своё время обнаружила покинутое гнездо фрегата. Не рассказывала о нём Кларисе и кому бы то ни было ещё – не хотела расстраивать островитян, ведь они верили, что появление птицы указало на близость и доступность Большого мира.

Рита миновала отворот к сквозным пещерам, в которых Маурисио много лун тому назад обнаружил колонию стрижей-саланганов, пробежала возле трёх единственных на весь островок кокосовых пальм и спряталась за береговыми кустами – в метре под ними мерно шлёпали накаты волн. Отсюда открывался обзор на Рыболовный барьер, Тихую бухту и устье Светлой реки. Частично просматривалась и долина Святого Томаса. Вскоре к Рите присоединились остальные беглецы.

– Это не сон, – с унынием заключила Клэр.

Глаза у неё распухли от слёз и усталости, но француженка больше не плакала. Пробовала вслух объяснить приключившееся со «Вторым Спасителем» навигационное недоразумение. Никто не думал обвинять Клэр в злонамеренности или жаловаться на её неопытность. Все видели показания градштока, видели сиявшую ночами Полярную звезду и не сомневались в правильности выбранного курса. Не могли определить направление лишь в последние сутки. Возможно, они и стали роковыми.

– Невероятно… – прошептала Клэр. – Неужели мы не заметили, как непогода развернула нас и понесла назад? Но даже… Если нас подхватило безумное течение и… Не понимаю! Мы должны были пристать к Восточной стене или к бухте Спасения. Как вариант, пронестись над Северной стеной или под Столовым утёсом. Подобное я готова принять. Но почему мы вдруг примчались к острову с запада?! Мы не могли дважды заложить вираж и обогнуть остров, совсем не заметив его берегов! Я скорее поверю, что мы за семь дней обогнули земной шар.

– Наверное, так и случилось, – без улыбки отозвался Дима. – Мы обогнули замкнутую сферу анклава, то есть владений Махалинг Бато. Ведь Майкл сравнивал его с пузырём. Вот тебе и кругосветка за неделю.

– Очень смешно, – нахмурившись, ответила Клэр, но Рита заметила, что Димины слова её напугали.

– Может, скажешь, что ты вчера увидела?

– Ничего я не увидела…

Рита и Лоран переглянулись.

– О чём речь? – спросил француз.

– Ни о чём! – с досадой ответила Клэр. – Мне померещилось… Не было там ничего. Уж точно ничего такого, что объяснило бы нашу «кругосветку».

Сказывались усталость и разочарование. Друзья переговаривались резко, срываясь на взаимные укоры, но быстро притихли.

– Что делать? – Дима перевернулся на спину и закрыл глаза.

– А какой у нас выбор? – Клэр не отходила от кустов, продолжала осматривать остров Первородного древа. – Попробуем ещё раз. Пока мы крутились в море, полусуточные приливы сменились. Дождёмся вечера. За час до заката начнётся прилив. Значит, сразу после захода солнца мы выскользнем из бухты. И хорошо. Темнота нас прикроет. Но теперь мы отправимся строго на север, чтобы не забрести в старую ловушку. День или два будем идти на север, а потом свернём на восток.

– У нас закончилась вода, – напомнил Лоран. – Долго мы не продержимся. Тут есть источник?

– Нет, – Рита качнула головой.

– А на других Барьерных островах?

– Нет. Только в сильные дожди.

– Плохо…

– Значит, заглянем в гости к островитянам, – смело заявила Клэр. – Нас считают покойниками. Или стерегут на восточном берегу. Никто не ждёт нашего появления с Барьерных островов. Осторожно подплывём к Соляным прудам. И выкрадем из лагеря десяток кокосов. Лучше два десятка.

– Рискованно, – заметил Дима.

– Иначе никак.

– Можно пойти в кокосовую рощу у Ветреного мыса. Вахтенных там нет.

– Багвис снял оттуда последние кокосы. Ближайшая незащищённая роща – возле гряды Йонаса. Но придётся лезть на пальмы, срезать орехи…

– Кто-нибудь объяснит мне, почему в долине Святого Томаса никого нет? – вмешался Лоран.

Француз был прав. За всё время, что Рита наблюдала за Тихой бухтой и устьем Светлой реки, она не приметила ни одного человека. К полудню туман окончательно рассеялся, и беглецы убедились в безлюдности лагеря. А ведь в светлое время суток в Барангае всегда кипела жизнь: строители возились с бамбуком, рыбаки расхаживали по гряде Йонаса или работали в садке у Соляных прудов. Озадаченные, беглецы долго молчали, затем Лоран предположил, что барангайцы ушли готовиться к празднику в обители Махалинг Бато. Или временно заняли Призрачную долину. Или устроили полномасштабную облаву в Гиблой долине и сейчас травили Мануэля. Следом и Дима с Клэр начали наперебой озвучивать возможные причины внезапного исчезновения людей, однако быстро пришли к выводу, что они не так уж важны.

– Важно, что у нас есть шанс. И мы им воспользуемся, – подытожила француженка.

– А если это засада? – предположил Дима.

– Они неделю прячутся в хижинах и ждут нас? – с сомнением поморщилась Клэр.

Беглецы сговорились совершить вылазку в Барангай: захватить два десятка кокосов и запас провизии, вернуться на Чаячий мол, а при свете убывающей луны отчалить из бухты. Дима остался караулить лодку. Между островами он из-за больной ноги прежде не плавал. К тому же набег требовал исключительной проворности. От погони Дима, утомлённый не меньше остальных, точно не уйдёт.

Клэр поручила ему держать «Второго Спасителя» в боевой готовности на случай, если за ними в самом деле увяжутся барангайцы и придётся отчалить раньше назначенного времени.

Клэр предложила Лорану и Рите действовать слаженно, не отходить друг от друга, но Рита прошептала ей, что должна проведать родителей – взглянуть на них хотя бы издалека. Пообещала не задерживаться и успеть к Соляным прудам, чтобы забрать свою часть ноши. Прежде чем француженка возразила, Рита нырнула в воду. Поплыла в обход кораллового леса, прямиком к рыбному садку, не позволяя острову приветственно увлечь её в глубь своей истории. Думала о маме с папой, а прочие мысли усмирила и заставила молчать. Добравшись до садка, обнаружила, что за прошедшую неделю он изменился: его стенки стали толще и надёжнее, а по верхней кромке протянулась глиняная дорожка, упростившая работу рыбаков. Рита не стала задумываться, зачем и ценой каких усилий барангайцы вдруг улучшили садок за столь непродолжительный срок. Раньше папа говорил о глиняной отмостке как о далёкой перспективе.

Рита выбралась на берег у изножья Северного Домашнего хребта, проскочила кокосовую рощу и бесшумно побежала к Светлой реке, на ходу отмечая и другие, не менее удивительные перемены в Барангае. В долине Святого Томаса появились глинобитные хижины и общинные дома, колодцы, многослойные навесы с уложенными под них рядами обработанных бамбуковых стеблей, целые поляны выставленных для просушки сырцовых кирпичей. Пожалуй, самым невероятным было появление моста и укреплений на южном берегу Светлой. А на откосах Домашнего хребта виднелась бамбуковая опалубка будущих садовых террас. Даже совместными усилиями все островитяне вместе не смогли бы добиться подобных преобразований за жалкие семь дней.

Рита опасалась встретить пожарище недавних сражений, услышать стоны раненых и умиравших без ухода барангайцев, а увидела первые лучи грядущего расцвета Барангая. Долина Святого Томаса как никогда прежде смотрелась обжитой и гостеприимной.

Не хватало блеянья упрятанных за прясла коз, квохтанья кур и жизнерадостных петушиных криков. Рита запретила себе терзаться в тщетных попытках объяснить случившееся. Её интересовали родители. Взглянуть на них. Убедиться, что они уцелели в стычке с отступниками. Хорошо бы увидеть Малайю. И Маюми. Этого достаточно. Следом – бежать назад, не оглядываться.

Рита наскоро прошлась по лагерю. Помедлила, выбирая путь дальнейшей разведки. Рискнула идти прямиком по тропе на Обзорное плато. Знала, что из островитян разве что Багвис мог тягаться с ней в скорости, а значит, ускользнуть от преследователей при необходимости будет нетрудно.

Тропа переменилась. Исчезли ловушки и заострённые колья тына. Сторожевая вышка теперь напоминала прогулочную веранду, приветливо встречавшую прохожих глиняными горшками с усаженными в них кустами и отдельными ползучими растениями. На вышку вели три открытых пролёта бамбуковой лестницы, а вдоль всей тропы тянулась декоративная изгородь с навершием из цветочных шпалер. Остров похорошел и почужел одновременно. Его преображение настораживало, и Рита продолжала таиться, высматривая угрозу, хоть и не могла сформулировать, чего именно боится. Она будто очутилась в ароматном улье, восхищавшем красотой медовых сот, но прятавшем за ними сторожевых пчёл, готовых сразить чужака уколом смертоносных жал.

Жужжание, дребезжание, оглушающий гул собственной тревоги нарастали. Не восхищали ни ротанговая арка на выходе с тропы, ни новые туфовые идолы, ни бамбуковые беседки на обзорных точках, откуда открывался вид на долину Святого Томаса, Висельный гребень и западный отрог Гиблой долины. Рита могла бы предположить, что плаванье «Второго Спасителя» в действительности затянулось на долгие месяцы, но запас кокосовой воды отмерял длину их пути с точностью до одного дня, и Рита вообразила, что остров сыграл с ней злую шутку – забросил в будущее, как прежде забрасывал в прошлое. Значит, и лодка давно покинула бухту Чаячьего мола. Беглецы не дождались строптивой подруги и отбыли втроём.

Рита чуть не расплакалась, но потом решила, что подобный вариант не худший. Возможно, Дима и французы добрались до Большого мира, привели на остров Первородного древа спасателей. Тогда объяснялась его непривычная затаённость и покинутость. Островитяне уплыли домой. И остров остался в полном распоряжении Риты. Как бы там ни было, она чувствовала, что найдёт ответы впереди, в обители Махалинг Бато.

Краткими перебежками Рита достигла пределов Священной рощи. Палаванская вишня встретила её худенькими голыми ветвями. Листья опали с деревьев и устелили траву преющим ковром. Редкий шелест под ногами выдавал присутствие Риты, шагать приходилось осторожно, выгадывая наиболее влажные и потому тихие участки пути.

Рита добралась до чащобы из продолжавших зеленеть панданов и фикусов. Протиснулась между их разросшимися многожильными стволами, проскользнула под плотным пологом их ветвей и различила голос. Замерла и стала напряжённо слушать. Не получалось выделить отдельные слова. Только общее зычное, раскатистое звучание. Голос поднимался из карстовой пещеры.

Рита медлила. Боялась последних шагов к кромке Врат. Пожалела, что рядом нет Димы и Лорана, способных ободрить её неуклюжими шутками, или Клэр, способной искренне разделить её страх. За руку с подругой было бы проще приблизиться к провалу и заглянуть вниз. Рита прикрыла глаза. Надеялась, что сам остров подскажет ей идти дальше или отступить. Креветочный хребет молчал. Лишь северозападный муссон тревожил верхушки деревьев да со стороны Призрачной долины покрикивали птицы.

Рита двинулась вперёд. Прежде часто ходила здесь и могла бы идти вслепую, не опасаясь споткнуться или ошибиться в выбранном направлении, но сейчас заранее ощупывала взглядом каждый следующий шаг. Перебралась через бугристые корни фикуса. Легла на живот. Проползла последние метры навстречу усилившемуся и ставшему разборчивым голосу. Выглянула из-за одревесневшего наката воздушных корней. Хватило нескольких мгновений – страшных, поднимающих волну жалости и отчаяния, – чтобы осознать происходившее в обители каменного исполина.

Внизу собрались островитяне. Не было ни спасательного катера, ни эвакуации выживших пассажиров «Амок Лайта». Судя по количеству людей, не случилось и страшного кровопролития, которого опасались беглецы. Прежние отступники мирно соседствовали с барангайцами. Маюми и Кэй стояли возле Дианы и Аналин. Маурисио и Эрнесто-младший, прикрыв рот ладонью, шептались с Альваресом и хромым Йонасом. Рита поначалу не разглядела только Тёрнера, Мактангола и Адриана, а разглядев, до боли вжалась в корень фикуса. Они лежали связанные на помосте, возле ног Махалинг Бато.

Помост расширился, скрыл гранитный пьедестал – стал просторным, способным без тесноты вместить всех островитян разом. Пещера преобразилась не меньше лагеря в долине Святого Томаса. В стенах верхних террас появились новые кельи, и некоторые из них казались тёмными проходами в глубокие пещеры. Террасы соединились широкими пролётами бамбуковой лестницы, а по их кромке встала плетёная изгородь. К истукану теперь вели два полноценных моста. Пещера смотрелась окончательно приручённой. К тому же, несмотря на дневной свет, падавший от известняковых Врат, островитяне высветили её множеством огней, рассредоточенных по четырём карнизам. Огонь полыхал в громоздких глиняных и каменных жаровнях, в метровых светильниках, красными всполохами срывался с беспокойных факелов, превращая воздушные корни фикусов в струящийся карминовый огнепад. Отдельно на помосте стояла вынесенная из кельи кирпичная печка со священными углями от погребального костра капитана Алистера.

Голос, заставивший Риту насторожиться на подходе к Вратам, принадлежал папе. Рита едва узнала его, облачённого в светло-серые одежды из рыбьей кожи. Ещё одно свидетельство необъяснимо затянувшегося плаванья «Второго Спасителя». Мэри Джой, конечно, сполна освоила выделку рыбьей кожи, но даже усилием всех женщин острова за одну неделю не удалось бы сшить столько балахонов.

В них красовались и папа, и Габриэль, и Багвис, и ещё трое островитян – Рита не могла вычислить их из-за капюшонов, но подозревала, что смотрит на собственную маму, Роуз и старика Баньягу.

Рита осматривала, насколько позволяла высота Врат, всех островитян, но потом её взгляд привлёк опрокинутый на спину американец. Даже с высоты двадцати метров Рита различала его безумные, навыкате, глаза. Тёрнер лежал обнажённый, и солнце освещало его измождённое, покрытое тёмными ссадинами тело, всклокоченную бороду, неестественно согнутую и сильно опухшую правую ногу, заострившиеся плечи заломленных под спину рук. Кляп глубоко вре́зался американцу в рот, заставил выпятить нижнюю челюсть, отчего лицо казалось уродливо непропорциональным. Тёрнер не издавал ни звука, не шевелился. Рита вспомнила, каким он был в первые дни после крушения, на пляже бухты Спасения, его приятную полноту, непоколебимую уверенность в обыденном. Вспомнила, как американец с видом недовольного туриста сидел под пальмой и брезгливо поглядывал на прочих выживших пассажиров, позволивших отчаянию и страху захлестнуть себя без остатка. Теперь Тёрнер лежал сломленный. Такими же сломленными, уставшими от страданий и готовыми принять любое предложенное им избавление лежали Мактангол и Адриан. Второй механик из экипажа «Амок Лайта» вовсе представлялся мертвецом в прозрачности синюшной кожи и видимой помятости расплющенного лица.

Папа возвышался над связанными пленниками. Говорил громко и ясно. Изредка оборачивался к Махалинг Бато, но чаще обращался к наполнившим пещеру островитянам. Те в ответ покорно внимали его словам. Внешность и голос папы казались Рите не менее чужими, чем его властная жреческая манера воздевать руки, распахивая рукава и будто приглашая паству в отеческие объятия. Папа восторгался благоденствием на острове. Возвещал долгую и славную жизнь Хранителям великого Махалинг Бато. Говоря о прежних распрях и страхе, обитавшем в сердцах людей, папа взвывал, запрокидывал голову и выбрасывал слова прямиком в распахнутые над ним Врата, затем спокойнее объявлял об умиротворении, снизошедшем на островитян по щедрости могучего истукана.

Следом папа заговорил о продвинувшихся работах над садовыми террасами, о плановой расчистке Малого плато от растительности, мешавшей пирамидальному храму, строительству которого островитяне посвятят ближайшие годы. Папа долго живописал красоту и благостность будущего святилища, озарённого лучами вечного солнца, после чего упомянул возведение нового моста через Гиблую реку и возведение защитных укреплений в её устье. Напомнил островитянам об успешной охоте на тикбаланга, долгое время препятствовавшего освоению Устричного леса. Тикбаланг, загнанный в нору постыдного жилища, искупался в очищающем пламени священного огня, стал духом мангрового леса, навсегда запертым в границах Гиблой долины и призванным терзать тех, кого общинный суд приговорит к изгнанию в зловонные топи. «Бедный Мануэль…» Рита знала, что защитить филиппинца было не в её силах, но чувствовала вину за его гибель. Надеялась, что папа преувеличил успешность проведённой охоты, а духом назвал живого Мануэля, теперь не рисковавшего выбираться за пределы долины. Обмазанный илом, заросший грязными волосами, исхудавший, он вполне мог сойти за бродячего призрака.

Далее папа заговорил тише. Вкрадчиво, одержимо обратился к слушателям:

– Мы давно живём парами, мы делим общий кров и соприкасаемся друг с другом в священном союзе, но за срок, достаточный для зарождения новой жизни, ни один младенец не огласил остров плачем. Махалинг Бато приютил нас. Вознаградил за страдания, преследовавшие нас в Мёртвой земле. Пришло время молить его о новой милости.

Папа поднял голову с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Долго стоял так, ужасая Риту блаженной гримасой.

– Махалинг Бато дремлет. Наши земные слова слабы и не достигают его ушей. Лишь смерть способна усилить наш голос. И человек, добровольно отдавший жизнь, станет гонцом – вознесёт к Махалинг Бато самые сокровенные из наших просьб. И он в милости своей к детям своим проявит щедрость свою, даруя нам желанное. Мы долго наслаждались цветущими садами, обильным морем и дозволенным счастьем плодородной земли. Мы подготовили Барангай к прибытию новых Хранителей, а значит, пришло время призвать их к нашим очагам.

Папа продолжал одновременно утомлявшую и завораживавшую речь, нарушить которую не смел никто из собравшихся в пещере людей. Объявил, что сегодня на закате гонец отправится в путь, после чего островитяне разойдутся по хижинам и предадутся священной близости, впитывая в себя милость Махалинг Бато. Пройдёт время, и женщины понесут. И первое рождённое на острове дитя станет краеугольным камнем их храма. Его нарекут сыном истукана, и оно, живое, полнокровное, ляжет в основании будущей пирамиды, примет первую глыбу фундамента могильной плитой. Дитя станет духом, оберегающим храм от разрушений, способным впредь без посредничества гонцов возносить Махалинг Бато просьбы островитян: достаточно будет прочесть молитвы в его присутствии, чтобы он передал их Отцу и рассказал тому о щедрости сделанных подношений.

Рита забыла обещание, данное друзьям: мельком проведать родителей, не задерживаться в пути и скорее вернуться назад, к Соляным прудам. Забыла ждавшую её лодку и важность отчаянного плаванья на восток. Потрясённая, лежала на корнях и с болью наблюдала за происходящим в карстовой пещере. Папа, такой чужой и в своей чужести пугавший Риту, продолжал говорить, сбиваться на истовый крик, воздевать руки. Потом замер, оставив правую руку простёртой, и Габриэль вложил в неё обнажённое мачете.

– Время избрать гонца! – провозгласил папа. – Кто, ответьте мне, примет эту щедрость судьбы? Кто услышит глас божий и унесёт в вечность его благостное звучание?

Островитяне прежде позволяли себе переминаться с ноги на ногу или вертеть головой, теперь же застыли каменными изваяниями, будто опасались привлечь внимание жреца. Их опасения были напрасными. Папа обращался исключительно к трём пленникам, лежавшим у него в ногах. Ни Тёрнер, ни Мактангол, ни Адриан не отозвались на вопрос. Только второй механик, ещё более жалкий и измученный, чем в тот день, когда Рита видела его в последний раз, тихонько заскулил.

– Кто?! – повторил папа.

Он встал на колени возле пленников, приложился к их обнажённым телам, изобразил, что слушает их шёпот. Поднявшись, сделал указующий жест, и по террасам прокатился рокот удовлетворения. Габриэль и Багвис торопливо уволокли двух филиппинцев, оставив на помосте одного Тёрнера. Папа провозгласил Говарда гонцом великого племени Хранителей, присягнувших на почитание и восславление древнейшего реликта земной эпохи, его восславлением призванных истончить призрачные границы анклава и позволить божественному сиянию реликта наполнить всю Современную эпоху.

Рита видела, как трясёт американца, как ещё больше округлились его безумные глаза, как в них заблестели слёзы, когда Габриэль принялся срезать с него тугие путы. Рита и сама плакала. Надеялась, что безумие во взгляде Тёрнера не поверхностное, что оно успело поразить его сознание целиком, а значит, смягчило ужас перед неизбежным. Багвис сорвал кляп. Пленник безмолвно встретил освобождение измученного и неспособного к сопротивлению тела. Не разгибал рук, не шевелил ногами, не закрывал рот, из которого стекала густая жижа пенистой слюны. Так и лежал с оттопыренной челюстью, уродством уподобляясь кровожадному Махалинг Бато. Не произнёс ни слова, когда Габриэль и Багвис подняли его по крутой лестнице на колени истукана – там уложили на базальтовом камне, отшлифованном и украшенном глубокими желобками.

Островитяне оживились. Те, кто стоял или сидел на нижней террасе, торопились перебраться повыше, скучивались на западной стороне карнизов, чтобы сполна обозревать торжественные проводы гонца. Папа тем временем не смолкал. Говорил о Тёрнере как о близком друге. Рассказывал, как они вместе поддерживали порядок на острове, с какой заботой оберегали доверившихся им людей. Папа называл американца своим отцом, братом, сыном, своим возлюбленным и наперсником, лучшим из островитян, в самоотречении доказавшим готовность предстать пред древним божеством. В ответ ему раздавался одобрительный гомон островитян. Мама, Роуз и старик Баньяга, не снимая капюшонов, готовили Тёрнера: покрывали кожу кокосовыми сливками, украшали волосы бутонами красных и жёлтых цветов, закручивали бороду и обнажали худую шею, что-то шептали американцу на ухо и ласково вели ладонями по ссадинам, вкладывали пальцы в нагноившиеся глубокие раны и с трепетом принимали каждое содрогание его тела.

Глаза у Риты воспалились от слёз. К тому же сам воздух, поднимавшийся из Врат, стал горячим, едким. Обитель менялась. Огни в жаровнях и светильниках без видимой причины усиливали свечение, их пламя вздымалось выше, коптило гуще, а отблески костров сходились липкими разводами на портьерах воздушных корней, собирались полосами на поверхности туфового великана – в их игре казалось, что истукан оживает. Покрывавшие его письмена делались выпуклыми, различимыми даже издалека, словно по их бороздкам сочилась желтоватая кровь. Глазницы истукана, его раскрытая пасть наполнялись испарениями травяных курений и становились похожими на бездну молочных озёр.

С верхней террасы раздались заунывные звуки бамбуковой флейты и пластинчатого варгана. Они задавали ритм, в котором подрагивала пещера. Разрозненные фигуры островитян приплясывали, одновременно ударяли ногой о гранитные плиты карнизов, хлопали ладонями по бамбуковому парапету. Рите чудилось, что и сам Махалинг Бато кренится им в такт. Одурманенная испарениями, не могла отвернуться, оторваться от корней фикуса и бежать прочь от Священной рощи. Смотрела, не упуская ни единого движения папиных рук, и слушала, не упуская ни единого произнесённого им слова.

Над Креветочным хребтом собрались грозовые облака. Приближался вечер нового ненастья. Как быстро и неразличимо бежало время! Рита утратила над ним контроль, заблудилась в его путаных отрезках, не зная, давно ли поднялась на Обзорное плато, давно ли лежит на кромке Врат. Всегда лежала здесь. Она лишь корень, питающийся соками Священного озера. Она лишь растение, взращённое истуканом и принуждённое наблюдать за его пробуждениями, за торжеством и падением новых Хранителей, притянутых к острову отголосками его власти. Она и есть Первородное древо, дававшее приют мангианам, жертвам кораблекрушений и странникам, искавшим погибели в безмятежных водах Миндорского пролива. Вот и кожа покрылась древесными шелушинками, вот и пальцы вросли в слоистый суглинок, вот и глаза остекленели кусочками ледяного кварца.

Габриэль и Багвис вывели из кельи Майкла. Лунатик был закутан в богатые одежды, расшитые синими узорами, подобными узорам на теле Махалинг Бато. Филиппинцы держали его под руки. Направили опьянённого очередными видениями оракула, помогли ему спуститься со второй террасы, перейти на мост, приблизиться к пьедесталу, взойти на циклопические колени истукана. Папа вложил в руки Майкла мачете. Островитяне продолжали колотить по изгороди, выли, смеялись. Их голоса сплетались в единый оглушающий гул, в них затерялись даже звуки флейты и варгана.

Привратники пали на колени. Уткнулись лбами в бамбуковое покрытие помоста. Среди них была мама. Что с ней случилось? Возможно ли, чтобы она утратила себя в безумии? Родная мама, с такой мелочной, житейской заботой присматривавшая за Ритой, влажной тряпкой протиравшая матовые листья домашних драцен и упрямо вычищавшая грязь из дальних углов кухни. Одетая в мохеровый свитер с пушком, она вывешивала в коридоре голубенькие дипломы своих учеников и благодарственные письма от организаторов рождественских викторин. Когда Рита, ещё совсем маленькая, долго кружилась на баскетбольной площадке у сорок седьмой школы, а потом, затянутая в непрекращавшийся водоворот, плакала от бессилия и тошноты, мама баюкала её в кроватке, гладила Риту по головушке и приговаривала, что сон всё излечит. И стряпала самый вкусный, самый нежный черёмуховый торт. И просто была любимой, родной мамой. Даже когда злилась, когда выговаривала Рите за её непослушание… А теперь она лежала ниц пред Майклом, поднявшим мачете. И папа лежал. И оба они ждали свершения, по жестокости превосходившего всё, что когда-либо видела Рита, и верили в его благость, алкали его, просили его, предвкушали до мелкой дрожи суеверного упоения.

Когда Майкл, размахнувшись, опустил мачете на шею Тёрнера, Рита закричала. Крик предательски ринулся вниз, в карстовую пещеру, но затерялся в грохоте двух десятков голосов.

Рита вскочила. И побежала.

Неслась между деревьями, и они хлестали её плетьми ветвей. Ныряла во мрак наступившей ночи. Оступалась, падала, но поднималась и неслась дальше. Перед глазами мерцали картинки брызнувшей крови. Рита видела каждую отдельную каплю, выхваченную жадно полыхавшими огнями костров. Выбравшись из Священной рощи, продолжала бежать. Не понимала, какое направление выбрать. Её ждали. Но кто? Она должна была выполнить поручение. Но какое? Рита споткнулась и упала ничком, едва выставив руки и разбив их о мелкие камни. Запыхавшись, лежала на месте. Тело, расшибленное, тряслось. Голова гудела. Рита не сразу сообразила, что в действительности дрожит земля, само Обзорное плато, а гул приходит снизу, из недр Креветочного хребта. Следом Рита осознала, что и мерцавшие перед ней капли крови – лишь алые отблески стороннего свечения. Обернувшись, увидела, что ночной мрак над Священной рощей разомкнут. Его рассёк огненный столб, вырвавшийся из обители Махалинг Бато.

Гул нарастал. Камни вокруг выплясывали, сталкивались, гремели. Где-то неподалёку рушились хлипкие останцы и базальтовые гряды. Рита, не поднимаясь, поползла спиной прочь от Священной рощи, и гул выродился в оглушивший её металлический грохот. Огненный столб над Вратами расширился, поглотил обрамлявшие их кроны деревьев, и в нём, как в трубе с прозрачными стенками, взметнулся громадный, ослепительно белый пузырь плотного дыма. Алое свечение разом прекратилось, но внутри пузыря мерцали серебристые и кобальтовые зигзаги молний. Они трещали, наполняя воздух запахом серы и делая его шершавым, ощутимым. Каждый вдох оставлял во рту и на гортани маслянистую плёнку. Дышать становилось тяжело.

Рита сучила ногами. Отталкивалась от земли, отползая дальше от Священной рощи. Встать не могла. И не отводила глаз от гигантского пузыря, поднимавшегося в небо над Обзорным плато и вытягивавшего за собой извитую серую пуповину дыма. Пузырь приплюснулся, превратился в округлую шапку чудовищного гриба. В нём продолжали сверкать молнии. Затем дымовая шапка расползлась неравномерным овалом. Её края завернулись, истончились и лопнули, как лопается прозрачная плёнка мыльного пузыря, – содержимое вырвалось наружу и сильнейшим порывом ветра пронеслось над островом, окончательно погрузив его в пепельную темноту, нарушить которую не могла даже взошедшая луна. На месте белоснежного гриба остался чёрный сморчок, слабо высветленный снизу, из обители Махалинг Бато.

В воцарившейся тишине Рита очнулась. Вспомнила друзей, ждавших её на палубе «Второго Спасителя». Поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла в долину Святого Томаса. Не разбирала пути, но доверилась наитию. И чем дальше она уходила от Священной рощи, тем быстрее приходилось шагать. Риту нагоняли видения. Они крепли, запутывали, звали остановиться и прислушаться к их голосам. Прежде подобную рассеянность Рита испытывала, погружаясь в историю острова, теперь она настигала Риту наяву. В ночном мраке угадывались силуэты многоруких чудовищ. Мелькали фигуры человекоподобных существ, воздвигались призрачные башни цитаделей и бескрайние стены городов. Под камнями в ногах проступала гладь мощёной дороги, поблизости раздавался скрип громадных колёс, в высоту превосходивших человеческий рост. Мимо Риты и сквозь неё проносились богатые колесницы, украшенные перьями и диковинными металлическими спиралями. Звучала городская суета, слышался лязг кузнечных молотов, а в воздухе парили гротескные, похожие на дирижабли машины.

Видения наслаивались. Продираться через них становилось трудно. Непонятные речи чужих народов, чуждые запахи и пугающие своей неразборчивостью абрисы совсем уж фантастических существ. Дружелюбно размыкающиеся створки массивных ворот и грозно щетинящиеся пиками отряды пегих солдат. Сливающиеся в любовных объятия живые создания и рассыпающиеся прахом мёртвые тела. Гаснущие на горизонте звёзды и зарождающиеся в вышине сонмы сдвоенных лун. Огненные бури и снежные вихри. Глубокие отпечатки в снегу и смывающие их потоки лавы…

Рита брела сквозь череду пастозных воспоминаний, ей никогда не принадлежавших. Они исходили от Махалинг Бато и были ужасны. Рита едва сдерживала приступы тошноты. Шагала из последних сил, утратив представление о том, куда движется и где в итоге хочет оказаться. Знала одно: если остановится – исчезнет, затеряется в одном из открывавшихся ей видений и не найдёт выхода в родной мир.

Рита шла по гнилостной листве. Из-под неё проглядывали гладкие плиты агатовой яшмы – застывший пласт морской воды с пятнами крабов и гальки, с прожилками солнечных лучей. Впереди поднималась чёрная круча скалы со сквозной пещерой в изножье, и в пещере начиналась заснеженная тропа. Она вела в ледяную даль, обозначенная невысокими столбиками и сложенными из чёрных камней колодцами. Мгновением позже тропа исчезла. Скалу сменило тёмно-зелёное, укутанное ядовитой дымкой болото с искорёженными и горелыми деревьями. На ветвях висели тяжёлые, сочащиеся гноем плоды, вокруг которых вились полчища гнуса, а между деревьями и торфяными кочками неподвижно стояли люди. Сотни людей в лохмотьях тканой одежды, в заскорузлых кожаных и позеленевших медных доспехах. Они, как один, застыли с распростёртыми руками и с запрокинутыми головами. Из их ртов вытягивались плети молодых стеблей, питавшихся соками неугасшей плоти.

Болото вновь сменилось долиной агатовой яшмы. Из ночного мрака в зеленоватом свете поднялась громадина чёрного древа с неразличимой кроной и лоснящимся брюзглым стволом. Корни древа были скроены из обнажённых людей. Их будто оплавили, а затем слепили в единую массу, из которой наружу свешивались различимые части тел. Чем ближе становилось древо, тем отчётливее Рита видела, что тела в его основании – женские. Разглядела их пустые лица, покрытые тонкими завитками чёрных татуировок. Затем древо исчезло. Его сменило новое видение.

Ноги налились тяжестью, по щиколотку увязли в податливой почве. Рита испугалась, что забрела в мангровые топи Гиблой долины. Опустила глаза и разглядела, как сквозь напластования выжженной земли, мощёной дороги, литого асфальта и покрытия, похожего на гладкий гудрон, проступают завитки плюща. Он был повсюду. Чёрный плющ скрывал беспорядочные отголоски прошлых эпох. Поглощал их, предрекая тишину первичной пустоты и распад каждого из сотворённых Наиукулусом миров.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир… – послышалось далёкое эхо.

Рита с натугой сделала несколько шагов. Поросль чёрного плюща поднялась до колен.

– Ногро’мо ату-ила… – не смолкало эхо.

Один последний шаг. Чёрный плющ добрался до живота. Рита сделала всё, что могла. Осталось сомкнуть веки, откинуться навзничь и раствориться в безбрежном одиночестве бога-странника.

– Аиаватур ор на Таир…

Рита знала, что слышит ноагрил. Слова древнего запрещённого языка, высеченные на спине Махалинг Бато и оживлённые свершившимся жертвоприношением.

– Таи а Наи Укулус дор. Ногро та анна…

Слова очаровывали. Их звучание смягчало боль.

Чёрный плющ поднялся до груди, уже касался подбородка, когда голова Риты раскололась от грубой, неприятной человеческой речи.

– Эй! Очнись! Что с тобой? Ты меня слышишь? Рита! Господи, да что с тобой?!

Лоран тряс Риту за плечо. Ударил её по лицу, возвращая ей чувство реальности, и Рита открыла глаза. Увидела, что стоит по грудь в морской воде. Ни чёрного плюща, ни жутких видений. Только лунная ночь и тающее зарево над Священной рощей.

Наитие вынесло Риту прямиком к Соляным прудам, а следом завело в воды Тихой бухты. Если бы не Лоран, долгие часы дожидавшийся подругу, она бы ушла в глубь кораллового леса, уверенная, что погружается в заросли плюща. Ты утонешь, но не будешь знать, что утонул. Какая нелепая и печальная участь.

– Вы не уплыли? – слабым голосом спросила Рита.

– С ума сошла? Нет, конечно. Но ты нас перепугала. Даже Дима собрался тебя искать. Клэр едва уговорила его ждать на лодке.

Рита не сдержала слёз. Обхватила Лорана, прижалась к нему и долго плакала, с благодарностью принимая его утешения. Они её ждали. Верили, что она вернётся. И Рита вернулась.

– До Чаячьего мола доплывёшь? – осторожно спросил Лоран.

– Доплыву, – чувствуя, как возвращаются силы, ответила Рита.

– Хорошо. Я пока за Клэр. Она в Барангае. По-прежнему ищет тебя…

– Поторопись. Ещё чуть-чуть, и остров нас не отпустит.

– Я мигом.

Вскоре Лоран вернулся с француженкой. Втроём они устремились к Чаячьему молу, где на готовом к отплытию «Втором Спасителе» их встретил Дима.

«Спустя вигинтиллионы лет великий Ктулху вновь вырвался на свободу – и не было пределов его ликованию», – промолвил Дима, переминая в ладони кусочек выловленной из моря пемзы. Чтобы описать трепет, испытанный им при пробуждении истукана, потребовался бы весь арсенал лавкрафтовских оборотов, обычно таких дешёвых и пафосных, а два дня тому назад, когда «Второй Спаситель» отплыл от Чаячьего мола, показавшихся на удивление точными и уместными. Испытав «неизъяснимый ужас» и «беспредельный страх», Дима тогда «с неистово бьющимся сердцем» увидел «устрашающее величие» и «адские очертания» острова Первородного древа. Остров «представал в искажённом виде сквозь рассеивающие свет миазмы, клубящиеся над этим уродливым порождением моря». Диму «пробрало до самых костей», «ужаснуло до глубины души», а «кровь застыла в жилах», когда он прислушался к «безднам истерического древнего безумия» и задумался: «Уж не балансирую ли я на самой грани космических ужасов, вынести которые человеку не под силу?» До сих пор мысль о разверзшихся перед ним «чумных бурях из пучин ада» «леденила ему кровь наяву и сводила с ума во сне». «То, что поднялось из глубин, может и затонуть; то, что затонуло, может подняться на поверхность. Тошнотворная мерзость ждёт и грезит в пучине, города людей рушатся, расползается распад и тлен».

– Распад и тлен, – прошептал Дима.

Рита побывала в эпицентре. Не призналась в этом, ни словом не обмолвилась об увиденном и на любые вопросы отвечала уклончиво или не отвечала вовсе, но Дима не сомневался, что дочь Самоедова стала свидетелем чего-то одновременно поразительного и угнетающего. Впрочем, беглецы теперь не тревожили её расспросами. Им хватало других забот.

Два дня назад Клэр пришлось выводить лодку в ночной темноте, сгустившейся от свечения над Обзорным плато и сделавшей простейшие манёвры смертельно опасными. Неверный наклон рулевого весла, неточно рассчитанное положение паруса, не вовремя поданная команда друзьям, сидевшим на вёслах, – и «Второго Спасителя» вынесло бы прямиком на прибрежные рифы или пики скал, обрамлявших подступы к Ветреному мысу. К тому же с неба падали раскалённые камни, сыпался горячий пепел. Воду поблизости тревожили всплески: столкновение, мимолётное шипение и долгое эхо страха, пульсировавшего в ушах. В непроглядном мраке никто не сумел бы увернуться от губительного удара. Один из камней зацепил Димино плечо, и оно онемело от боли, до сих пор саднило. Попадание в голову не оставило бы шанса на выживание. Беглецы, торопливо работая вёслами, переживали за парус и каркас двуплечего балансира. «Второй Спаситель» был так же уязвим, и поблизости не нашлось бы укрытия, способного его защитить.

Отдельные всплески сопровождали лодку не меньше получаса после того, как она обогнула западную оконечность острова и вырвалась в открытое море, словно островитяне, обозлённые бегством предателей, взялись палить в них из наспех возведённых требушетов. Когда в отдалении упал последний камень, Дима различил тихое шебуршание – что-то ощутимо тёрлось о корпус «Второго Спасителя». Посмотрев на воду, Дима ничего не разглядел, а когда опустил за борт руку, тут же испуганно её отдёрнул – почувствовал лёгкий удар по кисти. Клэр успокоила его и остальных беглецов, обнаружив, что в море плавает раскрошенная пемза, слишком лёгкая и неспособная навредить лодке. Пемза скапливалась плавучими островками, и «Второй Спаситель» пробивался через неё, как ледокол через ломкий весенний лёд. Грести стало невозможно, и беглецы положились на парус, ловивший краткие порывы ветра. Лодка ощутимо замедлилась, и Клэр успокаивала всех без прежней уверенности в голосе, однако по прошествии двух или трёх часов шорохи утихли. Дима напоследок выловил кусочек пемзы. Ещё один незначительный артефакт в его музей филиппинских приключений. Но кто поверит, когда он возьмётся описать случившееся? Стоит ли вообще настаивать на реальности собственных переживаний? Пусть читатель думает, что ему открылась очередная занимательная, но вымышленная история. Лишь избранные угадают за книжными перипетиями дыхание подлинных событий, и Диме этого будет достаточно.

Красное свечение в небе отдалилось, однако не прекращалось вплоть до рассвета. Не стихал и утробный гул Креветочного хребта. Поначалу переменчивый, оглушающий, под конец он рассеялся и выровнялся, превратился в монотонный фон. Так в отдалении гудит генератор или лодочный мотор. Беглецы быстро к нему привыкли.

Вопреки усталости, накопившейся за предыдущие дни, никто не спал. Беглецы наскоро, воспользовавшись новыми припасами, утолили голод и жажду, разместились на банках и застыли в неослабевавшем напряжении. Говорили редко и отрывисто.

Дима рассуждал об участи островитян. Гадал, довелось ли ему участвовать в зарождении одного из племён хранителей, о которых рассказывал Майкл. Попав под влияние брешей и реликтов, они селятся рядом и нарекают себя хранителями древнего знания. Погубил ли Махалинг Бато островитян или упокоил под сенью навеянных им снов? И что означало пробуждение древнего исполина? Как оно отразится на плаванье «Второго Спасителя»? Почему молчит Рита? Оказался ли прав Мануэль, когда сказал, что рано или поздно прольётся кровь, и как знать, быть может, именно её тепло пробудит дух острова? Что приключилось с самим Мануэлем? И возможно ли, что теперь границы анклава нарушились и лодка выскользнет в свежие трещины невидимого заслона?

Вопросы мягко протекали через сознание Димы, не задерживались, как прежде, долгим эхом, и быстро растворялись в отрешении.

Дима слишком устал и больше не чувствовал тревоги. Кажется, не запаниковал бы, даже увидев, как впереди воронкой разверзлась океаническая бездна или распахнулась пасть поднявшегося на поверхность чудовищного спрута. Узнав о предстоящей гибели, простился бы с друзьями, закрыл бы глаза и безропотно принял бы свою участь. Остальные беглецы под стать Диме сидели понурые и безмятежные. Они молча встретили кровавое пятно взошедшего солнца. С безразличием услышали сообщение Клэр о верности взятого курса и не задали вопросов, когда она предупредила о надвигающейся непогоде.

Дима сидел на средней палубе. В ногах у него свернулась Рита. Дочь Самоедова слепо смотрела на хмурившееся перед бурей небо. Дима успел задремать, когда зарядила картечь проливного дождя. Попробовал укрыться от него под пальмовым листом, прежде защищавшим от раскалённого солнца, но штормовой ветер вырвал лист из его рук и лёгким пёрышком понёс прочь от «Второго Спасителя». Дима уныло проводил его взглядом.

Волны усилились. Лоран сменил Клэр на рулевой банке, а француженка сместилась к парусу, готовая в любой момент опустить его и спрятать от посуровевших шквалов. Лодка раскачивалась, кренилась, и Дима чувствовал, как приподнимается над скамейкой, затем тяжело падает на неё. Не держался за планшир и вообще сложил руки на коленях, хоть и понимал, что очередной вал может выбросить его за борт. Забавлялся прыжками. Мысленно бросал вызов стихии. Последний год, а в особенности последние недели выпестовали в Диме безрассудную стойкость, прежде ему не свойственную, а сейчас восхищавшую сокрытыми в ней удовольствиями. Дима не хотел умирать, но знал, что не будет в слезах цепляться за жизнь, вымаливать у провидения жалких дней земного существования, и наслаждался обретённым покоем, похожим на атараксию древнегреческих мудрецов.

«Ты это серьёзно? Ты действительно сравниваешь себя с древнегреческими мудрецами?!» Дима рассмеялся. Клэр испуганно обернулась к нему, отчего Дима развеселился ещё больше. Под шум накатывавшей непогоды он хохотал в голос, дрожал всем телом и до боли сдавливал живот. Обеспокоенные взгляды друзей раззадорили его, сделали смех изматывающе глубоким. Дима не мог остановиться, а когда остановился, прежнее отрешение сошло. Он вырвался из кокона, перевоплотился. Представлять себя бабочкой было так же нелепо, как и сравнивать себя с мудрецами Древней Греции, но Дима больше не смеялся и крепко держался за планшир, готовился к накатам особенно сильных волн, в целом чувствовал себя преотлично, если не считать до боли натёртой попы, вытерпевшей семь дней первого плаванья и принуждённой вновь биться о твёрдую поверхность деревянной банки. Дима согласился бы вновь пережить небесный камнепад вулканического шлака, только бы в награду получить мягкую сидушку. Беглецам следовало обить палубы и скамейки банановыми листьями и уцелевшими халатами «Корон Резорт». Они плыли бы с комфортом!

Дождь хлестал весь первый день второго плаванья. Дождевые капли попеременно секли со всех сторон, но чаще летели прямиком в лицо, ослепляли. При вспышках молний они высвечивались каждая в отдельности, будто замедлялись и превращались в армаду ледяных стрел, пущенных навстречу беглецам. Привычная последовательность молний и грома нарушилась. Буря сверкала и гремела невпопад, бесновалась, как неисправный аттракцион, разом запустивший весь арсенал адских машинерий, дрожавший над напором собственной мощи и грозивший рассыпаться оплавившимися узлами и креплениями.

Клэр и Лоран убрали парус, отвязали его от рейка́, скрутили, обмотали капроновыми шкотами, затем уложили на дно носовой палубы, где и разместился француз, своим весом уберегая парус от порывов ветра и не позволяя ему улететь. Клэр перебралась к рулевому веслу и никого не пускала себе на смену; забыла о поиске верного направления и, спустив в воду плавучий якорь, заботилась лишь о том, чтобы держать «Второго Спасителя» носом на волну, не подставлять ей борт. Форштевень лодки врезался в морские накаты, крошил их в крупные водяные осколки, окатывавшие беглецов, норовившие слизать с палуб припасы, рюкзаки Димы и Риты, вёсла и прочий небогатый скарб.

Шквалы налетали без перерывов, лупили безостановочно и хлёстко. Дима задыхался, лёжа с Ритой на средней палубе и отчаянно выискивая возможность сделать вдох и при этом не наглотаться морской воды. Долго лежать не получалось. Беглецы хватались за кокосовые скорлупки и торопливо вычерпывали воду из лодки.

К вечеру первого дня кругом бушевали громадины морских валов, размерами уподобившихся отрогам Креветочного хребта. Они одновременно наступали с двух и даже с трёх сторон, иногда вытягивались покатой грядой, но чаще сходились вершинами отдельных холмов, а «Второй Спаситель» жалкой водомеркой скользил по их склонам. Когда лодка скатывалась в ложбину между волнами, те вздымались над ней грозными кручами, ветер залихватски стряхивал с их гребней облако крупных брызг, и на несколько мгновений «Второй Спаситель» оказывался окружённым водой, словно погружался под морскую поверхность в хлипком воздушном пузыре, готовом в любой момент лопнуть и обречь беглецов на гибель. Чем ближе сходились волны, тем более завораживающим становилось зрелище. Потом лодка взмывала отвесно вверх, неслась в небо, выбивалась из тучи брызг и оказывалась на вершине вала. Перевалив через него, неслась вниз с такой скоростью, что должна была неминуемо пронзить ложбину, зарыться в морскую глубь и, не изменяя вертикального положения, пойти прямиком на дно, однако внизу каким-то чудом выпрямлялась, задирала нос и вновь скользила наверх. Подчас, взлетев на вал, лодка умудрялась на скорости выскочить на соседнюю волну, но следом непременно проваливалась в пропасть очередной ложбины.

Крепления балансиров трещали. Их надрывный треск пробивался даже сквозь оглушительный грохот моря. Правое плечо ощутимо разболталось, но починить балансир или хотя бы замедлить его разрушение никто не мог.

Беглецы придерживали друг друга и надеялись на крепость верёвок, которыми привязали себя к мачте и планширу. На то, как с палубы ядрами вылетают свежие кокосы, с таким трудом раздобытые в долине Святого Томаса, никто не обращал внимания.

На второй день непогоды Димы окончательно ослаб. Вычерпывал воду, но время от времени проваливался в сон. Иногда его будила Рита. Когда лодка падала с вершины вала, Дима взмывал над палубой – верёвка впивалась ему в поясницу, и тогда его пробуждала боль. Дима на лету хватался за борт, падал вниз, расшибая ноги и руки, сталкиваясь с Ритой. Тряхнув головой, принимался судорожно вычерпывать воду, а в следующее мгновение опять засыпал и видел, как Клэр смывает с кормы, как бамбуковая мачта сламывается и сметает с носовой палубы Лорана. Вскрикнув, Дима открывал глаза, иссечённые дождём и ветром, но способные разглядеть невредимых французов и несломленный перст голой мачты.

Соль была повсюду, ломкой коркой покрывала кожу и одежду. Разъедала загрубевшие губы и не позволяла сглатывать густую слюну. Тело дрожало от холода. Ноги и низ живота сводили судороги. Пальцы одеревенели, не слушались. Ухватившись за планшир, Дима не был уверен, что действительно сжимает крепёжную жердь, заставлял себя приподнять веки и убедиться в этом. Сосредоточился на желании переодеться в сухую одежду, а лучше вовсе раздеться и подставить обнажённое тело раскалённому солнцу. Долго нежиться под его лучами. Просыпаться лишь для того, чтобы повернуться к нему другим боком. Зарываться пальцами в нежный коралловый песок. Слышать, как поблизости весело болтают люди, щебечут птицы и умиротворённо пошлёпывает прибой…

Беглецы оказались на грани истощения. Дима с животной покорностью следил за тем, как дочь Самоедова, лишившись чувств, накреняется к борту, как её руки вываливаются из лодки. Не хватало ни воли, ни сил одёрнуть Риту или хотя бы навалиться на неё и придержать своим весом. К счастью, Рита успевала вовремя прийти в себя и самостоятельно сползти на палубу. Обернувшись, Дима видел задремавшую за рулевым веслом Клэр. Знал, что достаточно «Второму Спасителю» единственный раз зайти к волне боком, и лодка опрокинется, однако и тут мирился с собственным бессилием.

Долго так продолжаться не могло. Глаза закрылись.

Ни мыслей, ни страхов, ни боли. Ни испытанного в первый штормовой день смирения. Ничего. Холодная пустота внутри.

Хватит. С него достаточно.

Пусть дождь. Пусть гроза.

Хоть морское дно и тесные перевязи водорослей на груди. Хоть возвращение на остров Первородного древа, а там – скорая расправа от рук хранителей.

Плевать. К чёрту…

Проснувшись, Дима обнаружил себя перекинутым через носовую банку. Рядом лежал забывшийся сном Лоран. Гром и шквальные ветры стихли. Дождь прекратился. Вокруг явно посветлело.

Дима приподнялся на руках и застонал, в одно мгновение ощутив всепоглощающую боль разбитого тела. Голова гудела из-за прилившей к ней крови. Дима откинулся на среднюю палубу. Придавил Риту. Не сразу собрался с силами, чтобы сместиться ближе к борту, но осознал главное: беглецы живы, а лодка плывёт по слабым волнам.

Шторм закончился.

Протяжно, с облегчением выдохнув, Дима вновь уснул.

К его второму пробуждению Рита и французы пришли в себя. Отвязались от расшатанного планшира и неторопливо приводили в порядок «Второго Спасителя». Пересчитывали уцелевшие запасы, проверяли снасти, подбивали клинья в основании мачты, подтягивали вантины и ставили парус. Дима, не задавая вопросов, присоединился к друзьям. С сожалением обнаружил, что его трость пропала, как и бо́льшая часть захваченных с острова вещей. Хорошо хоть рюкзак на месте.

Разнонаправленные рубленые волны порой накатывали на лодку, но почти не тревожили. К вечеру беглецы расслабились. Дима мял в ладони кусочек шероховатой пемзы, рассматривал её в лучах заходящего солнца. Пемза заставляла верить, что светопреставление, случившееся на острове Первородного древа, было подлинным, не привиделось во сне, однако возвращаться к нему в мыслях и уж тем более обсуждать вслух не хотелось.

– Ну что? – спросил Дима, когда Лоран сменил Клэр на рулевой банке и француженка перебралась к Диме на носовую палубу. – Ещё мечтаешь о морских путешествиях?

– Мечтаю, – кивнула Клэр. – Но предпочту лодку повнушительнее.

– Ну, «Второй Спаситель» неплох.

– Это точно. Хотя, боюсь, третьего заплыва он не выдержит.

– А меня нескоро потянет в море, – признался Дима. – И никакой Шустов со всеми его поисковыми треугольниками, Бернардино де Эррерами, корветами «Альмасен де ла Фе» и фрегатами «Нуэва Эспанья» меня не соблазнит.

– Даже подводный город? Что, если Максим обнаружит подводную цивилизацию? Мегаполис допотопного континента Му с гранитными дворцами, променадами и бельведерами. И сотни законсервированных библиотек с сохранными свитками. И роскошные палаты с неслыханными сокровищами. Максим звонит тебе. Говорит, что отбывает на катере и плывёт в самое сердце Тихого океана. Что тогда?

– Ну… – неуверенно протянул Дима.

Клэр беззвучно рассмеялась.

На море опускался безмятежный вечер, и беглецы продолжали переговариваться, вспомнили старую и, казалось бы, давно наскучившую игру: делились, чем в первую очередь займутся в Большом мире. Опомнившись, Клэр поймала последние минуты сумерек и сверилась с градштоком, пережившим бурю в Димином рюкзаке. Обнаружила, что «Второй спаситель» ушёл на север от острова Первородного древа – недостаточно, чтобы паниковать, но достаточно, чтобы немедленно взять курс прямиком на восток. По команде француженки беглецы засуетились, увалились под ветер и смело ринулись в крутой бакштаг левого галса.

Третий день плаванья встретил их чередованием долгих штилей и кратких порывов шквального ветра. Когда поднялись волны, Клэр вновь воспользовалась плавучим якорем. Побоялась, что израненный «Второй Спаситель» не выдержит качки, и постаралась увеличить его остойчивость – пустила мешок с приоткрытым дном за корму. Подтравливала или выбирала фал с таким расчётом, чтобы всякий раз, как лодка поднималась на гребень, мешок попадал в ложбину.

Волны успокоились, надобность в якоре отпала, но Клэр обнаружила, что течение переменилось – стало попутным. Воспользовалась им, чтобы ускорить продвижение «Второго Спасителя»: затянула дно и на сей раз пустила якорь с носа. Он бодро унёсся вперёд, превратившись в настоящий подводный парус.

В подобных заботах третьи сутки перевалили за полдень. Солнце припекало и становилось утомительным. Ещё недавно Дима мечтал оказаться под его лучами, а теперь вспоминал прохладу свежего ветра на Обзорном плато. Когда же солнце отклонилось от зенита, беглецы увидели, как в ясной дали проступил тёмный силуэт берега. Долго не могли решить, в самом ли деле видят остров или только обманываются приближением грозового фронта, но часом позже последние сомнения угасли. Прямо по курсу «Второго Спасителя» лежала суша.

Никто не ликовал. Дима не поднимал руки, не кричал: «Земля!» Беглецы буднично приняли возможное окончание их плаванья. Даже убедившись, что замеченный ими берег отличается от любого из берегов острова Первородного древа, молча занимались своими делами. Дима возился с левым шкотом и проверял левую оттяжку паруса. Лоран подбивал клинья в основании мачты, Клэр выбирала фал плавучего якоря, затем складывала и прятала сам якорь. Рита ощупывала швы на части паруса, доступной её росту.

Дима радовался, что им не попадаются ни рыбацкие, ни туристические лодки. Хотел, чтобы «Второй Спаситель» прошёл весь путь в гордой независимости, без сопровождения. К тому же Диму сковала непривычная робость. Сказался год, проведённый в изоляции.

Большой мир рисовался чуждым и чересчур сложным. Как не затеряться в водовороте информационных потоков, в пьянящем разнообразии еды, развлечений, знакомств? Беглецы могли бесконечно делиться планами и фантазиями о первом дне на суше, хвастать оригинальностью выбора, но Дима вдруг осознал, что не знает, как вести себя с людьми, что им говорить, как реагировать на их удивление и расспросы. Ведь беглецами заинтересуются филиппинские журналисты, а следом и журналисты других стран. Дима представил своё грязное, иссушенное лицо на экране телевизора, представил направленный на него микрофон и бегущую под ним строку, сообщающую о невероятной судьбе выживших пассажиров парома «Амок Лайт». Нелепая картина. Глубоко внутри зрело обманчивое желание вернуться на остров Первородного древа, укрыться в его понятных и знакомых проблемах. Однако пути назад не было. Большой мир неотвратимо приближался.

Возле «Второго Спасителя» проплыли пучки свежей травы, ветки с неопавшей листвой, и Клэр указала на них пальцем. Они сообщили о близости суши, равно как и скопление неподвижных кучевых облаков впереди. Излишнее доказательство того, что беглецы не стали жертвами миража. Лоран выудил из воды пластиковую бутылку и полиэтиленовый пакет. Осмотрел их и передал Рите с Димой. Клэр предупредила друзей о трудностях при высадке на берег. Сказала, что будет искать наиболее доступный участок, постарается выйти к нему на обратном склоне приливной волны, чтобы не расшибить лодку. Если путь преградит мелководье, а погода ухудшится, придётся ждать высокого вала, чтобы с ним штурмовать берег. Француженку никто не слушал, и она вскоре умолкла.

Долгое приключение подходило к концу. Вскоре каждый отправится своей дорогой, продолжит свою прерванную кораблекрушением жизнь. Беглецы ещё пару лет будут созваниваться по скайпу или писать друг другу в групповом чате вотсапа, но разве такое общение сравнится с близостью, которую они обрели на необитаемом острове посреди Миндорского пролива и которая ощутимо рушилась сейчас, на первых подступах к Большому миру?

Берег приближался медленно, будто нехотя, но с каждым часом всё явственнее обретал видимую плоть горных кряжей, поросших густой зеленью лесов. Слева обозначился второй остров. Впрочем, он мог быть продолжением первого. Отсутствие встречных судов Дима объяснял недавним штормом. Допускал, что филиппинцы ожидали возвращения непогоды и не рисковали выходить в открытое море, однако против воли вспоминал слова Самоедова. Мы с Говардом давно признали, что Большой мир поразила глобальная катастрофа. Нечто вроде новой испанки. Хотя бы китайский коронавирус, о котором столько говорили перед нашим прилётом на Филиппины. Что, если Михаил Аркадьевич прав? Мировая война, природный катаклизм, пандемия… Что, если остров Первородного древа действительно был одним из немногих безопасных уголков? Что, если провидение позволило беглецам начать новую жизнь вдали от разрушенного Большого мира, превратившегося в Мёртвую землю, а они с губительным упрямством слепо стремились вернуться в дом, давно павший и преданный поруганию? Подобные терзания стихли, когда «Второй Спаситель» приблизился на достаточное расстояние к неизвестному острову. Беглецы разглядели на его берегу уютную бухточку с белоснежным коралловым песком, пальмовые рощицы, а под их кронами – миниатюрную туристическую деревушку с волейбольной площадкой и крытой верандой ресторана. Друзья обменялись улыбками. Свыклись с неизбежным возвращением, одолели робость и уже торопились выбраться на берег.

Домики пустовали, отдыхающих поблизости не обнаружилось, но Диму это не смутило. Во-первых, туристов могли эвакуировать в преддверии шторма. Во-вторых, деревушка могла быть заброшенной. Клэр остереглась сближаться с островом. Предпочла обогнуть его слева, чтобы осмотреть целиком, и не прогадала. Следом открылось ещё несколько разрозненных островков, а за ними проступила тёмная гряда куда более внушительных гор, простиравшихся необозримой преградой с севера на юго-восток и отчасти прикрытых белым тюлем облаков.

– Миндоро, – уверенно заявила Клэр.

Уверенный тон француженки снял напряжение. Беглецы пожалели, что сберегли одно-единственное гребное весло. Пришлось довериться парусному ходу и терпеливо бороться с противоречивыми течениями, норовившими отбросить «Второй Спаситель» обратно в море. Клэр ворочала рулевое весло и поторапливала друзей, не поспевавших за её командами. Снисхождения к их усталости она не проявляла, и Лоран ворчал, ругался по-французски, чем неизменно веселил Диму и Риту.

Минуя последний из самостоятельных островков, лодка вынужденно сделала крюк – обогнула подводную гряду, на добрый километр протянутую от островка в море и на исходе обозначенную трепещущим белым флажком, – затем взяла прямой курс на Миндоро. Других видимых препятствий беглецы не заметили, лишь встретили совсем уж крохотный клочок суши, почти целиком занятый песчаными пляжами. Дима осмотрел его, а когда вновь повернулся к Миндоро, различил на берегу белые пятна домов. Не шалаши, не хижины – дома, в которых сейчас прятались люди. Они занимались обычной предвечерней суетой. Готовили ужин, слушали радио и не могли даже представить, сколько историй таит приближавшееся к их порогу самодельное, потрёпанное штормом судёнышко.

В пяти-шести километрах от берега Дима более отчётливо разглядел формы домов и силуэты деревьев, заметил две вынесенные на пляж лодки с аутригером, чьим жалким подобием был «Второй Спаситель». Рита перебралась к Диме на носовую палубу. К ним попробовал сунуться и Лоран, но его окрикнула Клэр – попросила друзей не наваливаться под парус всей гурьбой, чтобы форштевень не зарывался в волны. Лоран вынужденно подчинился и остаток пути тыркал Диму, упрашивая уступить ему место.

В трёх-четырёх километрах Дима увидел пенистый прибой, различил пустовавшие брёвна стапелей, вывешенные на верёвках простыни, низкую изгородь, следом подметил припаркованные у пляжа машины и тёмные, отсюда не читаемые вывески.

За два километра до берега обозначились окна, блестевшие в лучах закатного солнца, проступили рулевые кабины одиноких рыбацких лодок, пальмовые беседки для отдыхающих и полоса бетонных отбойников, должно быть, отгораживавших пляж от дороги.

Шаг за шагом, точнее кабельтов за кабельтовым, «Второй Спаситель» приближался к обетованному берегу Большого мира, с каждой минутой увеличивая нетерпение экипажа, надеявшегося подметить группку людей или движущиеся автомобили. К тому времени, когда беглецы могли бы различить отдельного человека, сгустились скоротечные сумерки.

На острове не зажглось ни единого огонька, но Клэр не теряла направления. Просила друзей всматриваться в воду, опасалась напороться на рифы, однако все понимали, что никакие рифы их не остановят. Беглецы могли броситься в воду и достичь берега вплавь. Осознав свершившийся факт своего спасения, они присмирели и не стали роптать, когда прибрежное течение понесло их вдоль берега на север. Море решило поиздеваться над и без того измотанными путешественниками. По команде француженки Дима, Рита и Лоран слаженно опустили парус. Приготовились к грубому причаливанию. При других обстоятельствах Клэр, надо полагать, предпочла бы переждать ночь на рейде, но сейчас подобное предложение грозило немедленным бунтом и кровавым низвержением кормчего.

«Второго Спасителя» продолжало нести наискось. Уже слышался шум прибоя. Дома, беседки и бетонные отбойники остались в стороне. Их сменили едва проглядывавшие лачуги, редкие пальмы, густые заросли кустов, а вдоль пляжа протянулся нескончаемый ряд рыбацких посудин.

– Держитесь! – крикнула Клэр.

Дима вцепился в планшир. «Второго Спасителя» дважды крутануло на месте, прежде чем бросить в прибойную полосу. О берег лодка ударилась кормой – уткнулась в него левым поплавком, который тут же, хрупнув, переломился и на сломе ощетинился острыми щепками. Обломилось и рулевое весло. Клэр выбросило с кормы. Оставшихся в лодке беглецов тряхнуло. Ослабленные, они посыпались друг на друга. Затем торопливо, толкаясь, выбрались за борт. Испугались за француженку, но с облечением различили её смех. Клэр лежала на спине и смеялась. Друзья повалились рядом. Разделили её веселье слабыми усмешками и сдержанными поздравлениями.

– Мы сделали это, – заключил Дима.

– А ты сомневался? – с наигранным небрежением спросил Лоран.

Не придумав смешного ответа, Дима лишь тихо повторил:

– Мы сделали это…

«Второй Спаситель», как истый марафонец, исполнил свой долг и, одолев последний рубеж, испустил дух, но француженка настояла на том, чтобы заботливо вытащить его повыше на пляж. Убедившись, что лодка заняла положение на одной линии с рыбацкими судами, а значит, недоступна для волн прилива, беглецы осмотрелись. В темноте разобрали лишь хмурые силуэты хижин и привычный для филиппинских хозяйств беспорядок. Людей и живности поблизости не оказалось. Беглецы шумели, громко переговаривались, нарушая ночной покой прибрежного селения. В ответ не прозвучало ни окрика, ни собачьего лая. Огни в хижинах не зажглись, двери не отворились. Беглецы без толку ходили по пляжу, осматривали корпуса чужих лодок, однако неизменно возвращались ко «Второму Спасителю». Под конец притихли и говорили шёпотом.

– Может, вчерашние шквалы оставили их без электричества? – предположил Лоран. – Вот и сидят в потёмках. Столбы упали, провода оборвались.

– Может, – согласилась Клэр.

– Или было штормовое предупреждение и всех эвакуировали, – подхватил Дима.

– Или так.

– Тогда нам лучше держаться подальше от берега.

– Лучше, – кивнула Рита.

Беглецы всё же остались на берегу. Не решились уходить от моря в глубь поселения и тем более лезть в непроглядные заросли. Даже нестерпимая жажда не заставила их стучаться в двери мертвенных хижин или копаться на задних дворах в надежде отыскать питьевую воду. Друзья подумывали вернуться по пляжу к оставшимся позади домикам, но слишком устали и предпочли сидеть возле истерзанного корпуса своей лодки. Никак не могли собраться с мыслями.

В итоге сговорились дождаться рассвета. Им бы следовало растянуться тут же, на песке, но вначале Дима, а следом и другие беглецы перебрались на «Второй Спаситель». Несмотря на тесноту куцых палуб и грубую поверхность незастеленного днища, заснуть в лодке почему-то оказалось проще. Сон пришёл быстро, не отягощённый рассуждениями и страхами.

Первая ночь в Большом мире прошла беспокойно. Клэр часто просыпалась. Её била дрожь. Она слепо осматривалась, опускала руки на талию и с ужасом замечала, что забыла на ночь привязать себя к лодке. Чувствовала, как «Второй Спаситель» раскачивается на волнах, и хваталась за планшир. Силилась вспомнить, когда передала вахту Лорану. Поворачивалась к рулевой банке. Не заметив вахтенного, ругала себя за рассеянность. Скользя ладонью по бамбуковой жерди, перебиралась на кормовую палубу, попутно отмечала, что вода за бортом подозрительно спокойная. Не могла объяснить бортовую качку. При свете звёзд видела, что мачта торчит голая и неприкаянная. Значит, парус сорвало. Беглецы теперь обречены скитаться по Миндорскому проливу, пока не налетят на рифы.

Дрожь в теле усиливалась. Клэр хваталась за рулевое весло и по лёгкости его неожиданно податливой рукоятки понимала, что весло сломано. «Второй Спаситель» стал неуправляемым. Обхватив лицо руками, Клэр плакала и вдруг вспоминала вчерашний день и жёсткую высадку на берег. Они спасены! Их вынесло на твердь Большого мира. Блуждания по Миндорскому проливу закончились. Клэр засыпа́ла на кормовой банке и во сне раскачивалась на штормовых валах, поднималась по их гребням, устремлялась в гущу грозовых туч. Перевалив волну, лодка попадала в электрическое сплетение зигзагообразных молний, потом неслась вниз. Клэр так и не привязала себя к борту – встречным шквальным ветром её выбрасывало с кормы, и она летела в пенистую водную гущу. Просыпалась и обнаруживала, что, растревоженная кошмарами, умудрилась выпасть из лодки на песок. Впивалась в него пальцами. Терялась, заметив, что по песку скользит морская рябь. Чувствовала, как тонет, и начинала кричать. Вода смыкалась над её беспомощным телом, захлёстывала голову, перехватывала горло. Клэр вновь пробуждалась и видела, как по ней бегут раки-отшельники. Сотни раков, с интересом изучавших диковинную добычу и пробовавших щипать её крохотными клешнями. Клэр вскакивала. Выплясывала на месте, сбрасывая грозди подвижных раковин, и спешно взбиралась обратно на лодку. Пристраивалась возле бормотавшего во сне Димы. И всё повторялось по кругу.

Сколько раз за ночь ей довелось садиться на рулевую банку, ужасаться голой мачте и падать за борт? Или это случилось однажды, а затем многажды отразилось в омуте сновидений? Клэр не знала. Когда же она окончательно проснулась, взошло солнце, и берег в его свете показался страшнее любых кошмаров. Он был укутан чёрным пеплом. И пепел был повсюду.

Пожарища Клэр поблизости не приметила, да и пепел лежал странный, похожий на мелкую, как пудра, пыль. Он грязными разводами покрывал борта стоявших по соседству лодок, стволы пальм, их поникшие листья, хижины, хлипкие тростниковые изгороди и даже загрубевшие полотна вывешенных для просушки простыней. Клэр и сама перепачкалась. Попробовала оттереть грязь с рук. Принюхалась к ней и удивилась, различив слабый запах серы. Воздух оставался чистым, напоенным морской свежестью, будто пепел успел давно осесть.

Дима и Лоран, проснувшись, с недоумением выглядывали из-за борта «Второго Спасителя». Риты поблизости не оказалось. Судя по веренице следов, дочь Самоедова ещё на рассвете ускользнула с лодки и отправилась к рыбацкому поселению. Клэр предложила остальным последовать за Ритой. Дима и Лоран кивнули, но с места не сдвинулись. В итоге они втроём сидели, притаившись на палубах «Второго Спасителя», осматривали пляж, а спуститься на песок, в котором продолжали копошиться раки-отшельники, не решались.

– Думаешь, Михаил прав? – тихонько спросила Клэр.

– Глобальная катастрофа? – так же тихо уточнил Дима. – Трудно сказать. Но вряд ли. Дома́ на месте. Следов разрушений нет. И мёртвых тел нет. Если бы тут бушевала эпидемия… Может, из-за недавнего шторма поблизости загорелось что-то большое и… горючее? Бензозаправка, склад пиротехники, не знаю. Людей эвакуировали, а тушить пожар было некому.

– Может, – согласилась Клэр, успокоенная таким предположением.

– Скоро узнаем, надо только добраться до города.

– Надо.

Повторно покидать лодку Клэр отказалась, а друзья не торопились подать ей пример. Клэр почувствовала, как жжёт горло. В последний раз беглецы пили вчера после полудня. Солнце ещё не распалилось и периодически пряталось за облаками, но чем больше Клэр думала о воде, тем нестерпимее становилась жажда. Она едва сдержала радостный вскрик, увидев, как из-за хижин выходит Рита. В руках у неё были полутораметровая бамбуковая палка и пластиковая канистра. В канистре плескалась вода.

– Умница! – с теплотой промолвила Клэр.

Палка предназначалась Диме. Рита нашла замену его утерянной трости. Сказала, что далеко не уходила, а поблизости людей не встретила. Двери стояли запертые, окна зашторенные, клетки для бойцовых петухов пустовали. Ни брошенных мотоциклов, ни опрокинутых телег или разбитых стёкол. Посёлок выглядел опрятно, насколько вообще опрятным может выглядеть бедное филиппинское поселение. Клэр, Дима и Лоран молча слушали Риту. Передавали друг другу канистру – не успокоились, пока не осушили её, затем бережно спрятали канистру на кормовой палубе, словно припасли для будущего плаванья.

Рита позвала друзей пройтись по посёлку, и они с опаской спустились на песчаный берег, твёрдость и незыблемость которого с такой радостью приняли вчера вечером. Первым делом дочь Самоедова отвела их к жестяной цистерне с водой. Беглецы ополоснулись под струёй из заржавелого крана, смыли с себя многодневный слой пота и морской соли. Клэр, развеселившись, позаимствовала с ближайшей бельевой верёвки жёлтую футболку и джинсы. Вещи висели покрытые пеплом, но среди них попадались и чистые, пахнущие порошком. Клэр переоделась и, довольная, продемонстрировала друзьям новый наряд. Они в свою очередь долго и придирчиво отбирали рубашки и брюки, примеряли их, возвращали на место и следом хватались за другие. В дешёвых цветастых тряпках беглецы стали похожи на обычных филиппинцев. Сказывались и до черноты пропечённая под тропическим солнцем кожа, и неряшливые стрижки, и растрескавшаяся от долгого ношения обувь, заменить которую пока было нечем. Подтрунивая друг над другом, друзья пошли вслед за Ритой по грунтовой, потемневшей от пепла дороге.

– Здесь творится чёрт знает что, – промолвил Дима, – но мы сделали это! Мы добрались до суши. Феноменально!

Клэр потрепала его влажные кудри и шёпотом сказала, что он настоящий молодец.

Дима и Лоран обменивались шутками о зомби, вспоминали фильмы и компьютерные игры, где герой попадал в схожие условия, и своей болтовнёй заставляли Клэр улыбаться. Рита, не оборачиваясь, шла впереди, в общем разговоре не участвовала. Бедняжка наверняка думала о родителях и надеялась скорее отыскать полицейский участок – сообщить об участи пассажиров «Амок Лайта» и запросить скорейшее отбытие спасательных катеров.

Друзья с интересом поглядывали по сторонам. Прибрежные плохонькие хижины с тростниковой крышей постепенно сменились более внушительными кирпичными домами с кровлей из гофрированных металлических листов, а бамбуковые изгороди продолжились линией бетонных стен с пиками декоративных зубцов. Порой встречались двухэтажные особняки с витыми балясинами на верандах и длинной узорчатой цепью вместо привычных водосточных труб – в дождливые дни вода стекала по ним прямиком в чашу дождеприёмника. Всюду росли неизменные пальмы и худенькие деревца, похожие на манго, тянулись провода, закреплённые на угловатых бетонных столбах и дополнительно подпёртые длиннющими бамбуковыми шестами. Иные дворы просматривались насквозь, и друзья задерживались у запертой калитки в надежде угадать присутствие людей или найти внятную причину их исчезновения, но подмечали лишь чёрный налёт порошкового пепла, прибитую им по-осеннему пожухлую растительность и продолжали путь.

Когда показалась будка придорожного магазина – обычного сари-сари, от пола до потолка забранного решёткой, – Дима с Лораном, неуклюже приплясывая, побежали вперёд. Домчавшись до магазина, вцепились в податливую, задребезжавшую от их прикосновений решётку и, заворожённые, уставились на спрятанные за стеклом товары. С жадностью осматривали и шёпотом обсуждали чудеса цивилизации, в Большом мире считавшиеся обыденными, а на острове Первородного древа способные сделать тебя богачом. Наборы алюминиевых кастрюль, пластиковые кувшины, щётки, мочалки, усыпанные стразами разноцветные шлёпки, а главное – мешки с крупами, консервы, бутылки с газировкой и бесчисленные баночки, пакетики, коробочки, о содержимом которых можно было только догадываться.

Дима и Лоран трясли решётку, жалобно скулили и одновременно с тем хохотали. Лоран даже вскарабкался по решётке под жестяной козырёк. Клэр улыбалась, наблюдая, как вконец одичали её друзья. Сейчас они напоминали оголодавших макак: узрели желанные плоды и потянулись к ним, просовывая между тонкими металлическими прутьями свои жадные лапки. Клэр и сама соблазнилась чарующим видом мясных консервов – самых дешёвых, прежде способных отвратить её одним видом этикетки, а сейчас представившихся верхом кулинарного искусства. Островитяне почти год обходились без мяса, если не считать редкой возможности отведать птичьего паштета. Рыба, лангусты, устрицы и прочие дары моря были прекрасны, а жареными креветками в тарамбульном соусе Клэр не пренебрегла бы и в Большом мире, однако ничто не могло заменить вкус тушёной говядины или свинины. Вкус, в действительности давно позабытый, но оставивший в памяти общее чувство сытого восторга.

Рита единственная стояла в стороне, терпеливо поджидая остальных, затем молча устремилась дальше, и друзья вынужденно последовали за ней. На ходу обсуждали увиденное и смеялись над собственным ребячеством.

Беглецы добрались до выезда из посёлка, а следом поднялись на трассу, сложенную из литых бетонных плит, конечно же, усыпанных пеплом. За дорогой начиналась лесная чащоба, она полого поднималась на холмы, продолжалась зарослями далёких хребтов, и налёт черноты впервые раскрылся во всей угнетающей неохватности своего царства. Чёрным было всё. Ничто не укрылось от пепельной пыли. Не осталось ни ярких бутонов, ни зелёных листьев. Лишь местами одиноко проглядывала синяя или оранжевая краска дорожных знаков, частично омытых дождём.

Друзья помедлили, выбирая направление. Налево дорога уводила в глубь острова, направо она тянулась вдоль берега. Беглецы сошлись на том, что лучше не рисковать и двигаться направо – к подмеченным с моря домикам. Город располагался именно там.

Рита теперь шла вровень с остальными, делила их насторожённость. Поначалу друзья шагали по узкой полосе тротуара, затем сместились к центру двухполосной дороги. Не заметив ничего подозрительного, ускорились. Добрались до одинокой заправочной станции «Джи Текс», наскоро осмотрели две колонки, беспорядочно свисавшие шланги и пустовавшую комнатку кассира. Не обнаружили ни еды, ни намёков на случившееся здесь несчастье.

У парадных ворот в школу «Хидден Хэвен», обозначенную аляповато разукрашенным бетонным забором и грубым каркасом автобусной остановки, Диму привлёк крупный указатель. Поелозив по нему новенькой тростью, он высвободил из-под пепельных разводов задорно улыбавшуюся пчёлку в поварском колпаке.

– Джолиби! – воскликнул Лоран. Испугался громкости своего голоса и уже тише повторил: – Джолиби!

Указатель сообщал, что до ресторана быстрого питания осталось четыре километра. Значит, и город располагался в четырёх километрах. И значит, он был не таким уж маленьким, что повышало шансы отыскать людей или сообщение, оставленное для тех, кто не успел эвакуироваться.

Дальше беглецы шагали увереннее, но по-прежнему предпочитали шептать, порой вовсе без слов указывали друг другу на подмеченные детали вроде очередной вывески, говорившей о близости сразу двух начальных школ, одной старшей школы и центра здоровья. Миновали несколько припаркованных на обочине и пустовавших машин, одиноких столиков, прятавшихся под солнцезащитными зонтами, и множество разрозненных зданий, столь же затаённых, как и дома в рыбацком поселении.

Друзья с жадностью читали каждую встречавшуюся им надпись, очистили от пепла с десяток указателей, но так и не узнали названия города. Пройдя через бетонный мост Бубог-бридж, под которым к морю текла смолянисто-чёрная река, увидели, что приближаются к пляжу. На ходу присматривались к абрисам строений впереди и чуть не проскочили открывшееся слева поле.

Обычное поле, отгороженное низеньким забором, прежде наверняка засеянное злаками или радовавшее медвяным разнотравьем, а сейчас будто залитое гудроном. Клэр не поняла, чем оно заинтересовало Диму и почему он вдруг к нему устремился, а потом различила посреди поля бетонную гладь с едва заметными белыми полосами. Присмотревшись, разглядела и отдельные флажки вроде раздутых на ветру сачков для ловли бабочек, и наклонные обращённые вверх таблички.

– Взлётно-посадочная полоса… – подытожив её наблюдения, выдохнул Лоран и побежал вслед за Димой.

Беглецы набрели на местный аэродром. И не было явных причин радоваться находке, но друзья ликовали – впервые за время, проведённое на суше, позволили себе по-настоящему расслабиться. Чернота присмиревшей округи больше не угнетала. Бог с ней, с чернотой! Они нашли аэропорт! Клэр и Рита устремились за ребятами с такой поспешностью, словно в их карманах лежали купленные билеты, а вдалеке представитель авиакомпании монотонно призывал опаздывавших пассажиров поторопиться на посадку, перечислял их имена и предупреждал о скором вылете самолёта.

Друзья лихо преодолели забор из стоявших с большими промежутками столбиков и протянутых между ними струн колючей проволоки. Подобная изгородь могла сдержать разве что домашний скот, даже Дима перемахнул через неё без затруднений и отказался от протянутой руки Лорана. Клэр первая выбежала к бетонированной полосе, лежавшей перпендикулярно дороге и берегу: самолёты тут, взлетев, сразу оказывались над морем. Помедлила, не зная, что делать дальше. Никогда прежде так вольно не разгуливала по аэродрому и чувствовала себя настоящей хулиганкой.

– А если нас поймают? – тихонько спросила Рита.

– Мы потерпевшие! – напомнил ей Дима. – И мы хотим быть пойманными! Хотим визга покрышек, бешеного воя сирен и шипения полицейских раций!

– Я бы предпочла более спокойный приём, – отозвалась Клэр. – Но Дима прав. На взлётной полосе нас заметят скорее, чем на дороге. Даже если город эвакуирован, они наверняка наблюдают за аэропортом.

– Они?

– Ну, военные, например. Или местные власти.

Друзья последовали за Клэр. Поначалу шли бойко, носками ботинок рисовали улыбки на припорошённых пеплом плитах, а потом притихли. От мертвенного молчания аэродрома им стало не по себе. Ни предупреждений по громкоговорителю, ни лая сторожевых собак, ни малейшего шума от двигателя или генератора.

– Теперь понятно, почему никто не приплывал нас спасти, – на ходу сказал Дима. – Мы могли хоть весь остров превратить в одно громадное сигнальное костровище. Его огней никто бы не разглядел. Некому. Значит, поисковый треугольник не издевался над нами. Самолётов и катеров не осталось по всему Миндорскому проливу.

– Не уверена, – усомнилась Клэр.

– Почему?

– Посёлок выглядел заброшенным, но люди покинули его недавно. За год там бы всё пришло в запустение. В тропиках растительность быстро отвоёвывает пространство. И взлётную полосу уже затянуло бы травой. И лодки на берегу не стояли бы так ровненько. Вспомни летний Сираин! Тайфун раскидал бы их, утащил в открытое море.

– Ну, может быть, – Дима пожал плечами. – Тогда прав Майкл.

– О чём ты?

– Год назад истукан исполнил наше предсмертное желание выжить и пустил к себе, в анклав, формально нашему миру не принадлежащий. Он как пузырь под поверхностью Современной эпохи. Вот мы и бродим по пузырю. В первое плаванье обошли его по кругу, а потом… – Дима мельком посмотрел на Риту, – потом Махалинг Бато пробудился, и анклав расширился.

– Это хорошо? – уточнила Клэр.

– Скорее бессмысленно. Пузырь стал гигантским, но остался пузырём, напрямую с Современной эпохой не связанным. Если так, то мы оказались в безжизненном слепке нашего мира, видим его пустое эхо. Тут никого нет и быть не может, кроме тех людей, что впускал к себе Махалинг Бато.

– Вождей мангиан?

– И прочих бедолаг, додумавшихся тонуть в поисковом треугольнике.

– Значит, они давно мертвы.

– Или, неприкаянные, бродят по анклаву, ищут выход. Обречены скитаться целую вечность. Спасение от неминуемой смерти обернулось для них проклятием!

– Ладно тебе, – поморщилась Клэр.

– А что? В этом есть логика.

– Дурацкая логика.

– Ну, какая есть, такая и логика. И у нас тут больше шансов провалиться в глубь эры, найти вход в эпоху, породившую истукана, – в мир материальных мыслей. Как там говорил Майкл? Истукан позволял разумным существам на пике их развития наделять плотью собственные идеи. Достаточно было представить желанный предмет, и окружавшая тебя материя перестраивалась в нужном сочетании, претворяя твою фантазию. Чем плохо? Думаю, Лоран согласился бы помыслить сочный бургер.

– Чизбургер, – поправил его француз.

– Чизбургер, бургер, ролл, картошку фри – что угодно.

– И ванильный шейк, пожалуйста, – добавил Лоран, словно оформлял заказ на кассе «Макдоналдса».

– Легко! Доберёмся до эпохи Махалинг Бато – ни в чём себе не отказывай.

– Думаешь, Лоран уже достиг пика своего развития, чтобы управлять истуканом? – Клэр попробовала шуткой отогнать воспоминание об ужасе, увиденном за бортом «Второго Спасителя» в ночь, когда остальные беглецы спали, а ей пришлось удерживать Диму на дне средней палубы.

– Ну… – Дима придирчиво осмотрел друга.

Лоран покрутился перед ним, демонстративно напряг жилистые руки и постарался изобразить мужественное лицо провидца.

– Не ахти чего, – заключил Дима. – Но на чизбургер с картошкой хватит.

Лоран и Рита рассмеялись ему в ответ. Клэр слабо улыбнулась и предпочла не задерживаться, идти дальше. То воспоминание успело затеряться за событиями последних дней. Чем более отдалённым оно становилось, тем меньше Клэр ему верила. Вчера, различив берег Миндоро, отреклась от него, признала обычным кошмаром, навеянным усталостью и отчаянием. Когда же Большой мир встретил беглецов домами и дорогами, укрытыми пеплом, Клэр вновь обратилась к позабытым образам ночного видения. Димины слова об анклаве отчасти объяснили его и сделали пугающе реальным. Клэр мотнула головой. Заставила мысли умолкнуть. И ускорила шаг. Оторвалась от друзей. Не обращала внимания на их обеспокоенные окрики. Упорно шла вперёд, порой срывалась на бег и остановилась, лишь заметив здание аэровокзала. Запыхавшись, наклонилась и упёрлась руками в дрожавшие колени. Смотрела на бедный фасад строения, на алюминиевые панели сайдинга, местами проглядывавшие из-под пепельных разводов. Серебристая надпись под волнистым козырьком крыши извещала о прибытии в аэропорт города Сан-Хосе.

– Значит, Сан-Хосе, – сказал Дима, нагнав Клэр и предупредив своё появлением громким постукиванием трости.

– Ты здесь бывал? – поинтересовался Лоран.

– Нет. Но слышал об этом городке. Шустов-старший приплывал сюда пополнять запасы экспедиции. И в Сан-Хосе на него напали грабители, отбиться от которых, если верить Мануэлю, ему помогли люди Манахана.

– Жаль, что Мануэль не поплыл с нами, – отдышавшись, заметила Клэр. – Он бы здесь быстрее сориентировался.

– Да… Интересно, как он там? Прячется?

– Мануэль погиб, – неожиданно промолвила Рита.

Друзья выжидательно посмотрели на неё. Она не добавила ни слова.

– Идём, – позвал Дима, и беглецы двинулись к зданию аэровокзала.

Стеклянные двери оказались заперты. Их ручки перетягивала мелкоячеистая цепь с навесным замком. Друзья прильнули к стёклам в надежде разглядеть охранников, однако внутри здание оставалось таким же безжизненным. Туда хотя бы не проник пепел, и хромированные стойки приветственно блестели, а гладкий пластик панелей смотрелся приветливо чистым. Клэр любила вокзалы, морские порты и воздушные гавани. Приезжала в них заранее, чтобы в удовольствие побродить по залам ожидания, заглянуть в тесные кафешки и понаблюдать за работой уборщиков.

– Никого, – с грустью выдохнул Дима.

Аэропорт в Сан-Хосе скромный. Надо думать, самолёты приземлялись здесь редко. Безлюдность и стерильная пустота его помещений не должны были удивлять, но друзья расстроились. Разбрелись вдоль стеклянных стен в надежде обнаружить какое-нибудь объявление, предупреждавшее об эвакуации жителей Сан-Хосе или сообщавшее об усилении смертоносной эпидемии. Ничего. Ни единой записки. Только стандартная вывеска с перечнем горячих линий полицейского участка, пожарной станции, филиппино-китайской дружины добровольных пожарных, береговой охраны, филиппинской армии, морской полиции и отделения Красного Креста. Клэр с радостью позвонила бы по любому из указанных номеров, но телефонов поблизости не нашла.

Отойдя в сторону, беглецы приметили покрытые чёрной пылью багажные тележки, ветхий колёсный трактор и одинокий передвижной трап. Затем перебрались через металлическую изгородь и очутились у парадного входа в здание аэровокзала. Без толку подёргали за ручки запертых дверей. Нашли единственное объявление. «Цены для водителей трициклов строго регламентированы. Цена за поездку составляет ровно 100 песо (за всех пассажиров одного трицикла в целом). Пассажирам, прибывшим в воздушный порт СанХосе, рекомендуется проследовать прямиком в зону ожидания, чтобы не столкнуться с обманом и неоправданными поборами. Никаких исключений для обозначенной цены не предусмотрено». Вот и всё. Ни намёка на повальный мор, разрушительный тайфун или вышедших из лесов солдат Новой народной армии, дотла сжигающих встречные поселения.

– Может, дело в вулкане Тааль?! – вспомнил Лоран. – Это объяснило бы пепел.

– Да, мы уже обсуждали, – отозвался Дима. – Тааль отсюда далеко. И он крохотный.

– Ну и что! Крохотный, но бахнул так, что накрыло все Филиппины.

Беглецы устали гадать о форме и причинах обрушившегося на Миндоро несчастья. После недавнего оживления усталость вернулась с удвоенной тяжестью. По бетонной площадке перед аэровокзалом друзья разгуливали медленно, часто останавливались отдохнуть. Дима вовсе расположился в пластиковом кресле крытой автобусной остановки. Безучастно поглядывал на чёрную статую буйвола-карабао, на горбившиеся фонарные столбы и припаркованные неподалёку грузовики с грязно-зелёными контейнерами «Эвергрин». Клэр опустилась в кресло рядом с Димой. Подобрала ноги, обхватила их руками и притихла, не зная, как беглецам поступить в дальнейшем. Прогулка до Сан-Хосе уже не казалась столь важной и обнадёживающей.

Рита и Лоран, однако, не унывали. Не оглядываясь на друзей, пошли по выездной дороге, а через полчаса вернулись с охапкой съедобной всячины – выбрались на прибрежную трассу и на спуске к пляжу обнаружили кофейный столик, уставленный скудным набором закусок на продажу. Лоран на ходу хрустел чипсами, Рита пила «Спрайт», и выглядели они счастливыми.

Беглецы устроили ужин. Разделили добычу и с разочарованием признали, что предпочли бы обычную трапезу барангайцев – вкус «Сникерсов», солёных орешков, газировок и мармеладных тянучек был далеко не столь волшебный, каким рисовался на острове Первородного древа, – но в целом остались довольны. По меньшей мере, удалось подкрепиться.

Оставалось два или три часа до заката, и беглецы отложили дальнейшее продвижение по заветным указателям «Джолиби» до завтрашнего дня. Следовало набраться сил и хорошенько выспаться. Клэр только пожалела, что они не захватили мачете, оставшееся лежать на кормовой палубе «Второго Спасителя», – опасалась мародёров, обычно не брезговавших лазать по спешно покинутым городам и уж конечно не жаловавших случайных свидетелей своего преступления. Упоминание мародёров обеспокоило друзей. Поначалу Лоран предлагал заночевать на пляже, под крытой верандой ближайшей кафешки, а после слов Клэр согласился воспользоваться приютом автобусной остановки. Отгороженная со всех сторон, укромно спрятанная в отдалении от дороги и в общем-то не представлявшая ценности для грабителей, площадка перед аэровокзалом представлялась местом безопасным и спокойным. К тому же за остановкой располагались две вполне приличные туалетные кабинки.

Друзья повторно сбегали за припасами. Принесли побольше солёных закусок, сладостей и бутилированной воды, заодно прихватили пледы, вывешенные на бамбуковой перекладине возле одного из ближайших домов. Пришлось Диминой тростью долго выбивать из них вулканическую пыль. Они всё равно остались грязными, но спать на голом бетоне никто не хотел. К сожалению, не удалось раздобыть ничего существенного вроде консервов или полуфабрикатов, а предложение Риты быстренько пройтись по трассе в надежде отыскать доступный магазин беглецы единогласно отвергли. Не желали застрять где-нибудь в пути, а потом в потёмках искать толком не обозначенный поворот к аэропорту. Предпочли довольствоваться чипсами и подтаявшими шоколадками.

К вечеру стало прохладно. В рюкзаке у Димы лежала огневая пила, на память захваченная им из Барангая, однако разводить костёр никто не решился. Все согласились провести ночь в скрывавшем их от чужих взоров мраке. Спать разместились в тёплой тесноте, прижавшись друг к другу и укрывшись пыльными пледами. Животы, наполненные непривычной едой, громко ворчали, но сил прибавилось, и Клэр надеялась завтра обследовать город. Засыпая, она промолвила:

– А если дело не в желаниях, которые исполняет Махалинг Бато? Возможно, Майкл действительно видел сны, навеянные истуканом, но ведь… Он мог неправильно их истолковать, а его откровения…

– Я думал, ты в них не веришь, – сквозь накатившую дрёму буркнул Дима.

– Не верю. Но за год столько всего произошло. – Клэр помедлила, прежде чем продолжить. – В общем, я тут подумала, что на берег нас вынесло не предсмертное желание, якобы исполненное Махалинг Бато. Дело не в реликте. Ну или не совсем в нём. И ответ нужно искать не в откровениях Майкла, а в словах Мануэля.

– О чём ты?

– О том, что остров Первородного древа, как верили мангианы, открывается тем, кто готовится умереть. Близость смерти – дверь, позволяющая попасть на остров. И позволяющая выйти обратно. Что, если вернуться в наш родной мир без истуканов, анклавов, мёртвых городов и… без этого ужаса можно, лишь вновь посмотрев в глаза смерти?

– Значит, всё сработало, – сонно отозвался Дима. – Позавчера мы оказались на грани. Ещё чуть-чуть, и наш «Второй Спаситель» пошёл бы ко дну. И вместо того чтобы опять причалить к острову, теперь уже со стороны Восточной стены, мы выбрались сюда, в СанХосе. Разве не так?

Клэр не ответила. Испугалась собственных мыслей. По счастью, одолеть усталость они не сумели, и Клэр вскоре уснула. Спала спокойно и глубоко, а наутро проснулась бодрая, воодушевлённая предстоявшей вылазкой в город.

Подобранным на днях перочинным ножом Дима сделал свеженькую, четырнадцатую насечку на своей трости. Ровно две недели назад беглецы высадились на побережье острова Миндоро. За это время они осмотрели захолустный Сан-Хосе, единственной достопримечательностью которого была железобетонная цитадель «Макдоналдса». Облазали брошенные дома, магазины, рынки. Людей, живых или мёртвых, не обнаружили, как не обнаружили ни собак, ни кошек, ни домашнего скота, ни крохотной букашки, вроде жука или мухи. Сан-Хосе стоял выпотрошенный, бутафорский, хотя внешних разрушений или следов катастрофы в городе не встретилось. Единственным разнообразием, помогавшим беглецам отличать один день от другого, стала смена погоды от безмятежно-солнечной до беспокойно-дождливой, а позавчера они впервые увидели пеплопад.

С неба сыпалась то жирная сажа, то сухая пудра вулканического пепла. Она подновляла нарушенную ветрами и дождевыми потоками повсеместную чёрную пелену, скользила позёмками, прибивалась к стенам мертвенных зданий. Гулять в пеплопад и даже просто показываться на улице было невозможно. Не спасали ни защитные очки, ни медицинские маски, набранные в аптеках и ставшие для беглецов неизменной частью амуниции. Они вынужденно томились в номерах отеля «Сизнс», на второй день после высадки выбранного под временное пристанище, слепо смотрели в узкие окна, наблюдали за тем, как в воздухе колышется чёрная взвесь.

Отель располагался на прибрежной дороге, в равном удалении от аэропорта и городского центра. Двенадцать дней назад беглецы прошли бы мимо него в надежде подыскать более обустроенное жилище, однако их соблазнил магазин, расположенный на въезде в гостиничный двор. Двери магазина оказались открыты, и беглецы дорвались до полноценных продуктовых запасов, устроили сытный ужин и остались им довольны, несмотря на постигшее всех расстройство желудка – организм отвык от консервированной пищи и возмущённо требовал прежнего, барангайского рациона.

Отель «Сизнс» в сущности был комплексом, состоявшим из нескольких разрозненных одноэтажных зданий, обнесённых единым квадратом бетонного забора. Отдельно стояли здание администрации с крытой верандой фронт-офиса, то есть ресепшена, ресторан с кухней и спа-салоном, летний кафетерий и дополнительный ресторан для сторонних посетителей, куда можно было попасть напрямик с улицы. Пройдя мощённый бетонными кирпичами двор со сторожкой и автостоянкой, а следом обогнув узенькую полоску пальмового сада, беглецы добрались до трёх продолговатых, поставленных друг за другом зданий из шлакобетона. По всей длине их фасада чередовались пронумерованные двери и зарешечённые окна номеров. Отыскав ключи на стойке фронт-офиса, беглецы заняли два номера в ряду, расположенном возле дальнего забора, и заселились в них парами: Дима с Клэр и Лоран с Ритой. Подобное разделение прежде вызвало бы немало шуток между друзьями, но сейчас они восприняли его как нечто обыденное.

Безжизненность Большого мира изменила их. Беглецы шумно радовались простейшим удобствам, смаковали удачно выбранные консервы и спорили о преимуществах разных сортов филиппинского хлеба. Они продумывали амуницию для защиты от пепла и подбирали соответствующую одежду так, словно пеплопад и настигшая город чернота были самым обычным явлением, знакомым им с детства. Друзья зареклись обсуждать вырождение Большого мира, не спорили о влиянии Махалинг Бато и легендах мангиан. Столкнувшись с чем-то необъяснимым, пожимали плечами. Легко мирились с правилами игры, сути которой не понимали и понять в действительности не хотели. Они замкнулись в мимолётных житейских проблемах и радостях, временами бывали по-своему счастливы, правда, счастье неизменно выдавалось контузящее, болезненное.

Под стойкой фронт-офиса Дима заметил подготовленные для постояльцев газеты. Самые поздние из них вышли двадцать седьмого февраля двадцатого года, то есть в день, когда выживших пассажиров «Амок Лайта» выбросило на берег бухты Спасения. В газетах не нашлось ничего примечательного. Первая полоса «Филиппин дэйли инквайрер» рассказывала об урожае соевых бобов «эдамамэ», поставленных в Японию, об ужесточившемся противостоянии служителей церкви и владельцев казино, о деревушке, в которой посетители, уплатив за въезд шестьдесят песо, могли целый день дышать свежим воздухом и рыбачить в любом из двадцати двух рыболовных прудов. Лишь небольшую колонку журналисты посвятили частичному запрету на поездки в Южную Корею, где были зафиксированы сто шестьдесят девять новых случаев заболевания коронавирусом и одиннадцать летальных исходов. «Общее число заболевших достигло 1146 человек, что сделало Южную Корею крупнейшим очагом распространения инфекции, расположенным за пределами Китая, где она появилась изначально».

«Манила Таймс» сообщала о трёх случаях заражения энКоВи-девятнадцать на Филиппинах и двух случаях в России. Себуанская «Сан Стар» писала о том, как архиепископ Хосе Пальма на мессе в Пепельную среду пеплом посы́пал головы верующих и призвал филиппинцев молиться и каяться, чтобы победить коронавирус. А «Дэйли инквайрер» заверяла читателей, что кокосовое масло холодного отжима – лучшая защита от китайской болезни, рекомендовала читать книгу «Правда о кокосовом масле» и не забывать, что кокосовое масло помогает даже ВИЧ-положительным пациентам. «Ни одно другое масло во всём мироздании не сравнится с кокосовым по разнообразию его воздействия». «Чего же мы ждём? Кокос – это дар Божий, ниспосланный народу Филиппин». Дальше шла статья об основах демократии на Филиппинах и необходимости отстаивать свободу слова.

– Двадцать седьмое февраля, – растерянно прошептал Дима, закрыв последний разворот и отбросив газету.

Окончательную путаницу в определении точной даты сегодняшнего дня внесли продукты из магазина. Прошло около года после крушения «Амок Лайта», и большинство из них, если верить срокам годности, давно испортились, но внешне и по запаху оставались свежими. В летнем кафетерии Клэр вовсе нашла мягкие булочки с корицей, надёжно упрятанные под стекло витрины и потому защищённые от вулканической пыли. Бо́льшую часть булочек беглецы съели, а дюжину приберегли. Когда же вернулись к ним неделю спустя, оказалось, что некоторые из них зачерствели. Друзья молча выбросили их в мусорный бак. Доискиваться до логических связей творившегося безумия не хотели. Довольствовались выявлением очевидной закономерности: продукты сохранили свежесть, как бы долго ни томились перед появлением беглецов в городе, однако теперь вернулись к привычным циклам жизни и грозили постепенным исчезновением. Друзья продолжали лакомиться консервами, но в первую очередь собирали овощи, ягоды, мучные изделия и прочее подверженное быстрой порче. Дима торопился найти творог или кефир, на худой конец – подобие греческого йогурта. В лучшем случае находил тетрапаки с долгоиграющим молоком. Филиппинцы не очень-то жаловали молочные продукты.

Чипсы Тёрнера, о которых Дима мечтал на острове, не вызвали восторга. В магазине при «Сизнс Хотэл» размещался отдельный стеллаж с логотипом «Джек эн Джилл», но Дима его проигнорировал, а упаковку американца, почти год служившую ценнейшим талисманом, выбросил. Даже близость с Клэр: возможность ложиться в одну кровать и засыпать, чувствуя запах её уставшего тела, – не нарушила общего отрешения.

Основным занятием для беглецов стал сбор припасов из покинутых домов и супермаркетов Сан-Хосе. За две недели они натаскали столько консервов, бутылок воды и газировки, мешков с мукой, сахаром, крупами и прочих продуктов, что пришлось для их хранения выделить отдельный номер. Беглецы не могли объяснить одержимость собирательством, однако не останавливались. Каждый день, за исключением дня, когда шёл пеплопад, отправлялись на вылазку и возвращались с рюкзаками, набитыми снедью и скарбом, вроде кастрюль, столовых приборов и плотницких инструментов. Друзьям нравилось окружать себя обрывками старой жизни. Они скрупулёзно отбирали наиболее яркие из них, сшивали в защитный кокон новой реальности. Если до кораблекрушения их жизнь текла кинематографической лентой с гладкой последовательностью событий и эмоций, сейчас она превратилась в череду разрозненных слайдов. Друзья проживали краткие фрагменты восстановленных в воображении будней, словно смотрели на проекции волшебного фонаря.

От газет беглецы отказались, но с охотой читали всякую чушь вроде рекламных слоганов или объявлений, вывешенных на дверях городской администрации, поликлиники, на пробковой доске фронтофиса в «Сизнс Хотэл». Серьёзно обсуждали цены на стирку белья в местной прачечной и сравнивали меню из ресторанов быстрого питания. Смеялись над объявлением, извещавшим о наборе сотрудников в полицию морского порта Сан-Хосе и с точностью до сантиметра указывавшим допустимый рост претендентов: отдельно для обычных мужчин и женщин, отдельно для туземных жителей, от которых требовалось быть не ниже одного метра и сорока семи сантиметров. «Вес претендента не должен отличаться от стандартов веса по возрасту, полу и росту больше чем на пять килограммов». Рядом с объявлением висел прейскурант портового санузла: «Принять ванну – 25 песо. Принять душ – 20 песо. Покакать – 10 песо. Пописать – 5 песо».

– Блеск! – радовался Дима. – Можно заплатить за душ и сэкономить на последнем пункте. А если постараться, то и на предпоследнем.

Лоран был в восторге от его шутки.

В первый же вечер, едва заселившись в отель, друзья под крышей летнего кафетерия вслух зачитывали отрывки из «Справочника для постояльцев», наслаждались звучанием неказистых слов и представляли себя обычными туристами, выбравшимися из домашней суеты и расслаблявшимися в лучах тропического солнца.

«Уважаемый гость! Добро пожаловать в „Сизнс Хотэл“, идеальный рай для отдыха, где воплощаются ваши гастрономические мечты. Отель расположен на Эйрпорт-роуд в двух минутах от аэропорта Сан-Хосе, рядом с пляжем Арома-бич. Мы предлагаем деловым людям и туристам все удобства отдыха вдали от дома. Мы обеспечиваем постояльцев широким спектром услуг. Мы рады предложить вам наши аппетитные завтраки, роскошные обеды, вкусные ужины и широкий выбор восхитительных десертов, которые удовлетворят самый изысканный вкус. Весь наш персонал стремится к тому, чтобы ваш визит был приятным, комфортным и запоминающимся. Мы стараемся изо всех сил, чтобы не только соответствовать вашим ожиданиям, но даже превосходить их. Мы надеемся, что вы найдёте всё необходимое в нашем справочнике для постояльцев. Если вам покажется, что в нём чего-то недостаёт, обязательно сообщите нам, мы будем рады услышать ваши замечания. Пожалуйста, наслаждайтесь гостеприимством отеля „Сизнс“, и ещё раз добро пожаловать!»

– Шикарно… – с улыбкой тянула Клэр. – Аппетитные завтраки, роскошные обеды, вкусные ужины. Что ещё нужно в этой жизни?

– Я же говорил, отель хороший, – подмигивал ей Лоран.

Следом Рита зачитывала правила проживания, штрафы за «стойкий неприятный запах, оставленный в комнате вашими покупками на рынке», запрет «прикреплять что-либо к полу, стене, потолку помещений отеля гвоздями, шурупами, клеевым пистолетом или другими средствами». Перехватив у Риты справочник, Дима перечислял доступные спа-услуги: шведский массаж, массаж с использованием вулканического горячего камня, массаж травяным шариком и массаж «Вентоса» с горячими компрессами. Зачитывал список расположенных неподалёку церквей адвентистов, баптистов, католиков, пресвитериан.

– «Кроме того, приезжие могут посетить церковь Иглесиа ни Кристо и Христианское братство Миндоро на улице Гомес».

– Блеск! – радовалась Клэр. – Совершим паломничество. И везде оставим пожертвования. Пусть Махалинг Бато завидует.

Беглецы настолько обжились в отеле «Сизнс», что пользовались талонами на завтрак и обед – бумажными квитками с проштампованной датой оплаченного приёма пищи. Рита и Клэр кашеварили на кухне, готовя некое подобие того, что было указано в гостиничном меню, а следом выходили к столику метрдотеля и надменно, сдерживая смех, проверяли талончики у Лорана и Димы, каждый раз находя повод придраться и задержать голодного постояльца на пороге. Кухонным оборудованием друзья начали пользоваться после того, как Лоран разобрался с генератором. Запустить его удалось не сразу, а когда он, удовлетворившись залитыми маслом и бензином, затарахтел на всю мощь, разом зажглась непогашенная иллюминация фронт-офиса, где-то послышался писк включившейся аппаратуры. Друзья испугались пробуждения «Сизнс Хотэл», хоть и убедились в безлюдности города, а потом остолбенели: из колонок у въездных ворот раздался мягкий гитарный аккорд. Он показался громогласным. Послышалось ещё четыре аккорда, разделённых бесконечно долгими паузами. Следом сладкий мужской голос протянул с вибрато: «Хэ́-и-эй».

Заиграла песня филиппинской группы «Бэн энд Бэн». Солист с грустью тянул: «Ты когда-нибудь по-настоящему пробовала сделать невозможное? Скажешь, я витаю в облаках? Но, детка, это не сон, потому что мы не спим. Это реальный мир. И если тебе интересно, куда приведёт моя песня, я хочу узнать это вместе с тобой». Вступил второй голос-близнец, мелодию подхватила скрипка. Песня продолжалась, неторопливая, печальная, а одновременно с ней из колонок томно говорила филиппинка, призывавшая прохожих устроить себе романтический ужин в «Сизнс Хотэл». Она перечисляла цены, приглашала посетить сайт отеля, прочитать там дополнительную информацию и, конечно, зарезервировать столик.

Солист начинал новый куплет с неизменным вибрато: «Дри-и-имс», а женщина неустанно повторяла:

– Насладитесь романтическим вечером с великолепной едой и живой музыкой. Удивите любимых ночью, которую они запомнят навсегда. Счастливый романтический ужин в отеле «Сизнс». Для друзей, семей и молодых пар. Акустическая группа и романтические сюрпризы. Мы готовы потворствовать вашей страсти к хорошей еде и напиткам.

Запись длилась не дольше минуты, и женщина успевала семь раз произнести гипнотическое «Хэппи ромэнтик динэр эт Сизнс Хотэл», после чего запись повторялась вновь, наполняя тишину обездвиженного, засыпанного вулканическим пеплом пригородного пространства. Друзья, зачарованные, не могли пошевелиться. Слушали рекламный проигрыш, ловили в его звуках вкус утраченной жизни. По щекам Клэр катились слёзы, Рита подпевала и даже пританцовывала в такт песне, а Дима, ненадолго очнувшись от забвения, впервые осознал глубину безумия, в которую их ввергло крушение парома «Амок Лайт».

Лоран не нашёл пульт управления. Провозился с колонками, но заглушить их не сумел. Друзья смирились с монотонными призывами к романтическому ужину и неизменными голосами солистов «Бэн энд Бэн». Жили под дурманящее «Хэппи ромэнтик динэр эт Сизнс Хотэл» – одинокий отблеск реального мира, залетевший в клетку их сумрачных видений, как случайная птица залетает в помещение, а потом без толку порхает под потолком, бьётся о прозрачное стекло окон и тщетно норовит выскользнуть обратно. «Хэппи ромэнтик динэр эт Сизнс Хотэл» стало звуковой вехой беглецов, неизменно приводившей из города обратно, в гостиничные номера, и погружавшей в зацикленное, вырванное из временного потока мгновение. Генератор, сполна обеспеченный топливом, работал без перерыва – Рита предпочитала спать при свете, да и кондиционеры помогали справиться с духотой тесных комнатушек, – поэтому запись не прерывалась ни на секунду и раздавалась бы до сих пор, если бы однажды ночью Лоран, разбуженный кошмарами, не вскочил с кровати и не бросился с криками к колонкам. Он не церемонился с ними. Перере́зал провода и вернул тишину, нарушенную лишь рычанием генератора. Не удовлетворившись, Лоран металлическим прутом разбил колонки, а их обломки разбросал по дороге. Объяснять свой поступок не стал. Прошёл мимо сонных, вышедших на его крики друзей и возвратился в номер.

После той ночи беглецы почувствовали себя полновластными хозяевами города. Больше не возились с дверями, не карабкались через изгороди – смело, без сомнений выкручивали замки, выбивали окна, вскрывали витрины. Проникали всюду, куда прежде опасались или не могли пробраться. Не оглядывались по сторонам и не стеснялись шуметь. Не побоялись завести трицикл и разъезжать по пустой дороге, вздымая кильватерную полосу вулканической пыли, а к вечеру привозя в своё убежище десятки коробок новых припасов.

Беглецы продолжали жить вместе, но стали чаще расходиться парами или поодиночке. Каждый предавался своим забавам. Встретившись за ужином, не делились наблюдениями, предпочитали праздную болтовню, вроде обсуждения этикетки на стеклянной банке с кокосовым соком «Буко джус. Дизон фармс».

– «Перерабатывается на том же предприятии, где производятся продукты, содержащие курицу, яйца, рыбу, молоко, арахис, моллюски, сою, лесные орехи и пшеницу», – зачитывал вслух Лоран.

– И что это значит? – удивлялась Клэр.

– То, что в соке попадаются куриные перья, скорлупа, чешуя, раковины и мякина, – шутил Дима.

Друзья смеялись, пробовали сок и признавали его искусственность в сравнении со свежей кокосовой водичкой, которую почти год пили на острове Первородного древа и которой лишились здесь, в Сан-Хосе. Затем брались за дегустацию новой порции сухих завтраков или консервов, благо филиппинцы позаботились об их разнообразии. Беглецы пробовали бразильскую солонину в чёрных жестяных банках, соевую тушёнку в красных банках и тушёную говядину ангус в синих. Открывали сардины с томатным соусом и макрель с добавлением перца чили. Ели солонину «Таргет», «Стар», «Чанки», засоленного тунца «Сан-Марино», тунца «Фреска туна», «Блю Бэй туна», сардины от разных производителей, а следом переключались на консервированные сосиски, персики, личи, шампиньоны и сотни других консервов.

Дима взялся упорядочить их с проставлением оценок от каждого из четырёх беглецов. Завёл отдельную разлинованную тетрадь, куда с кропотливостью клерка вносил каждое наименование. Просто нашёл возможность заполнить свободные вечерние часы. Никаких объяснений, никакого сбора материалов для будущей книги. К тому же тетрадь пользовалась популярностью – друзья, запутавшись в бесчисленных этикетках, нередко заглядывали в неё, чтобы вспомнить ранее выставленные оценки.

К концу третьей недели Дима забросил тетрадь. Отказался от вылазок, лишь нехотя присоединялся к Лорану, на трицикле углублявшемуся по прибрежной дороге на север и обследовавшему дальние поселения, и порой выходил на пляж с Клэр и Ритой. Купаться они не могли из-за растворённого в прибрежных водах пепла и нежились под неизменно жарким солнцем. Вспоминали дни на острове Первородного древа – трудные, однако наполненные смыслом и мечтами. Сан-Хосе Диму больше не привлекал. Припасов друзья собрали предостаточно, и лишний раз пополнять их Дима ленился. Найти работающий стационарный телефон, воспользоваться мобильной связью или поймать передачу по радио уже не надеялся. Пригород с его стареньким кладбищем, полуразрушенными домами, битой обочиной и выставленными вдоль неё мешочками с углём и вязанками хвороста на продажу мог показаться руинами недавних сражений, если бы в своей неряшливости не напоминал бедные районы Манилы. Сам же город стоял невзрачный, захолустный, в сущности, размещался на двух единственных бетонках, а по окраинам оброс трущобами, вроде мусорных кварталов по обе стороны моста Пандурукан.

Покров вулканического пепла уравнял панельные офисные здания и покосившиеся бедняцкие хижины баронг-баронг, редкие дорогие автомобили и проржавевшие трициклы. Они наскучили Диме. Он оставался в номере, дремал целыми днями. Иногда перебирался в гостиничный ресторан, усаживался за один из пустовавших столиков перед стеклянными стенами и смотрел на припаркованные возле отеля внедорожники, на открывавшийся за ними спуск к берегу, на загораживавшие горизонт острова – те самые, что «Второму Спасителю» пришлось обогнуть на пути к рыбацкому посёлку.

Дима блуждал в путаных видениях, населённых улыбчивыми мордашками с упаковок от еды и рекламными призывами наслаждаться полнокровной жизнью. Даже делать насечки на бамбуковой трости ему стало в тягость. Диму одолели тоска и слабость. Ухаживать за собой на острове Первородного древа было значительно сложнее: ни ножниц, ни зубной щётки, ни расчёски. Однако именно здесь, в окружении доступной цивилизации, Дима умудрился себя запустить. Дошло до того, что Клэр перебралась на соседнюю кровать, хотя и сама не отличалась прежде свойственной ей чистоплотностью. Рита, пожалуй, единственная следила за телом и одеждой. Истинная дочь Самоедова. Михаил Аркадьевич пришёл бы в ужас, увидев, во что превратились её друзья.

– «Обогащённый белый хлеб по рецепту американского дядюшки Слокума, – вслух читал Дима. – Гарантированная свежесть выпечки каждый день. „Гардения“ гарантирует высокое качество и свежесть этого хлеба».

– «Наш хлеб так хорош, что его можно есть сам по себе, – другим голосом продолжал Дима. – Обогащён фолиевой кислотой, витаминами и минералами. Без холестерина».

– «Воспользуйтесь эксклюзивным джи-замочком, чтобы открыть упаковку», – шептал Дима, и упаковка белого хлеба для сэндвичей, мягкого и снижающего риск рождения ребёнка с дефектом головного мозга, выпадала из его рук.

Вот он, Большой мир. Точнее, его изнанка. Слепок того, что прежде казалось важным. Того, что наполняло, расцвечивало жизнь, делало её осмысленной и насущной. Дима знал, к чему стремиться. К подлинному картофельному совершенству чипсов «Крисс Кросс». К укрепляющему кости шоколадному молоку «Датч Милл». К богатым углеводами и клетчаткой кукурузным хлопьям «Нестле». И он этого добился. Дима воздевал руки, испускал победный клич и в слезах скатывался на холодный бетонный пол ресторана. Так и засыпал. А проснувшись, понуро возвращался в номер, не обращая внимания на пустовавшую рядом кровать и не удивляясь, по пробуждении обнаружив в ней такую же заплаканную, перемазанную вулканическим пеплом Клэр.

– Мы зашли в тупик, – твёрдо заявила Рита. – И так дальше продолжаться не может.

Прошло больше месяца с того дня, как беглецы высадились на берегу Миндоро, и Рита собрала друзей на крыше офисной пятиэтажки. Отсюда открывался вид на центр Сан-Хосе и пригородные трущобы. Клэр любила гулять здесь. Подолгу сидела на краю, будто надеялась заметить вдалеке хоть какое-то проявление жизни.

– Пора выбираться. – Рита посмотрела в глаза друзьям.

– Что ты предлагаешь? – безучастно спросил Дима.

– У нас есть транспорт. Мы уедем из Сан-Хосе.

– Мы уже пробовали, – заметил Лоран.

– Я говорю не про однодневную вылазку. Мы уедем навсегда.

– Куда?

– Вот, – Рита развернула карту острова Миндоро. – Двинемся вдоль берега по дороге на север. Доберёмся до Калапан-сити, местной столицы. Осмотримся там. Найдём лодку и переплывём в Батангас-сити. Оттуда до Манилы – сто десять километров по хорошей дороге.

– Которая проходит неподалёку от вулкана Тааль, – напомнил Дима.

– И что? Главное, двигаться. У нас нет выбора. Если где-то и можно найти ответы, то в Маниле.

– Ещё надеешься спасти родителей? – спросила Клэр, по привычке сидевшая на краю крыши.

– Надеюсь. В любом случае, не хочу застрять тут, в Сан-Хосе, навечно.

– Ты права… Но прежде… Прежде чем мы отправимся в твой Кала… Как там?

– Калапан.

– Калапан, – медленно повторила Клэр. – Прежде чем мы туда поедем, я должна вам всем признаться. Я кое-что видела. В нашем первом плаванье. За день до того, как нас вынесло к Барьерным островам, или… Точно не помню. Я запуталась.

Дима вспомнил ночь, когда невидимые ему препятствия тёрлись о борт «Второго Спасителя», а Клэр навалилась на него и молила не выглядывать за планшир.

– Мне давно следовало рассказать. Я думала, что… Теперь трудно отличить кошмар от яви. Собственную фантазию – от того, что происходит в действительности. И откровения Майкла, легенды мангиан… Я устала. Странно, ведь на острове всё было иначе. Мы чувствовали себя в тюрьме, а в действительности жили на последнем живом клочке мироздания. И вот тюремные стены рухнули, и мы бредём по пустыне. Как в том клипе Милен Фармер. «Désenchantée». Кто-нибудь видел?

– Господи, Клэр, о чём ты?! – не выдержал Лоран.

– Я сидела на кормовой банке, за рулевым веслом. Вы спали. Наверное, следовало вас разбудить, но я испугалась. Сначала не поверила глазам. Я увидела тела. Мёртвые. Много. Целый плавучий остров из мёртвых тел, качавшихся на волнах, прибивавшихся к лодке, цеплявшихся за балансиры. Десятки, сотни погибших людей. И они выглядели так, словно погибли совсем недавно. Нет… Так, словно в них таился предсмертный вздох. Ещё мгновение, и они действительно умрут. Но это мгновение никак не наступало, и тела дрейфовали. Их одежда… Они были одеты по-разному, будто упали с карнавального корабля, где облачались по средневековой и викторианской моде, по моде шестидесятых. Женщины в платьях с кринолином и мужчины в чулках, подвязанных бантом, обычные матросы в тельняшках и матросы в кожаных куртках, и дети в сарафанчиках, и старики в строгих костюмах. И люди все чужие, незнакомые. Они будто уснули и колыхались на волнах сновидений. На их лицах – ни страдания, ни горя. Они скорее выглядели безмятежными. А потом я увидела знакомое лицо. Даже склонилась за борт, чтобы убедиться, и… Там была Маюми. Я её узнала. Следом узнала Мигеля. Рядом с ним плыл футляр его гитары. И вообще среди тел болтались обломки, вещи. Какие-то чемоданы, сумки, корзинки. Я заставляла себя поверить, что сплю. Или грежу наяву, и грёзы мне навеял Махалинг Бато, не желавший нас отпускать, проклявший «Второй Спаситель» на вечные скитания. А когда я вдалеке разглядела себя… Когда увидела собственное тело в плавучем могильнике, мне вдруг стало холодно, больно.

Я не могла смотреть. Спряталась на палубе. Заметила, что ты не спишь, – Клэр повернулась к Диме, – и хочешь приподняться, и запретила тебе делать это. Не потому, что боялась за тебя, нет. Ты бы, наверное, только порадовался. Интересный материал! Воскликнул бы, что это феноменально, и принялся бы вслух подбирать объяснения увиденному. Но тут как с котом Шрёдингера. Позволить тебе выглянуть за борт – всё равно что открыть коробку и узнать: погиб кот или выжил. Там покачиваются мёртвые тела или тени моих страхов. Проблема в том, что оба варианта меня пугали. Что лучше? Видеть то, чего нет, или видеть то, чего быть не может? Я предпочла оставить коробку закрытой. Пусть кот остаётся одновременно живым и мёртвым. Так спокойнее. Я смогу забыть и прокля́тую коробку, и живодёра-экспериментатора, придумавшего жестокий парадокс.

Я почти убедила себя, что увиденное тем днём было кошмаром. Но сейчас, когда… – Клэр опасно покачнулась на краю крыши, и Дима невольно подался вперёд. – Когда сама жизнь стала дурным сном… Разве не должны мы теперь, повторно заснув, увидеть реальность? Я запуталась. Потеряла ориентиры. Здесь не помогут ни Малая Медведица, ни Южный Крест. Мы плывём по неизвестным водам, под чужими звёздами, а значит, любое наблюдение окажется полезным. И вот я решила рассказать.

Клэр отошла от края крыши. Больше не произнесла ни слова. Какой же слабой и несчастной она выглядела! Куда пропала жизнерадостная француженка, очаровавшая Диму сиюминутной естественной красотой на баке «Амок Лайта» и с ходу разыгранной сценкой из Капоте у леерного ограждения палубы? Что с ней стало? Что стало со всеми беглецами, так долго замышлявшими побег и с таким рвением его претворявшими? Рита права: они загнали себя в тупик. Нельзя оставаться в Сан-Хосе. Ни единого дня! Никаких этикеток, сравнительных таблиц, дегустаций. Никакого чтения рекламных проспектов и слоганов.

Дима кивнул Рите, показывая, что поддерживает её призыв отправиться в Манилу. Решил привести себя в порядок и впредь следить за собственной чистотой. Не прятаться от воспоминаний. И бороться. До последнего вздоха. Любой ценой вырваться из сумрачных лабиринтов древнего реликта. Даже ценой собственной жизни. Иначе сам рассыплешься в пудру вулканического пепла и будешь позёмками вечно скользить по безбрежной долине невыносимого одиночества.

– Это ничего не меняет. – Дима первый вслух отреагировал на признание Клэр. – Предлагаю выехать завтра на рассвете. Возьмём только самое необходимое. Остальное добудем в пути.

Друзья поддержали Диму и на следующий день без сожалений простились с отелем «Сизнс». Забрались на сидения подготовленной Лораном «тойоты» и под задорный шум исправного мотора выехали из города. Судя по Ритиной карте, на пути к Калапану им предстояло проехать с полсотни поселений. Оставалось надеяться, что в одном из них беглецы найдут людей или хотя бы следы их недавнего пребывания.

– «Она теперь была воздухом, покинувшим землю и освободившимся от всего земного, воздухом, возносившимся вверх, туда, где было его истинное прибежище. Сонно открыв глаза, она увидела перед собой ширь неба – неподвижную, бесконечную и чёрную, но чернота эта была такой прозрачной, такой чистой, что просматривалась насквозь. То была родная стихия, вечное небо; и вздох, вырвавшийся из её груди, был приветствием вечному началу, породившему дыхание».

Дочитав «Женщину с двумя пупками» Ника Хоакина, Рита отложила книгу, неделю тому назад обнаруженную в одном из немногих попавшихся в пути книжных магазинов. Мануэль на острове Первородного древа упоминал роман филиппинского автора, и Рита давно надеялась его прочитать. Она и сама отчасти была Конни Эскобар, отмеченной знаками нескольких родоначал и не знавшей, какому из них отдать предпочтение. Рите так же довелось погибнуть от четырёх первостихий: огня на пароме «Амок Лайт», земли затерянного среди волн острова Махалинг Бато, воды́ бушевавшего Миндорского пролива и воздуха усыпанного вулканическим пеплом Большого мира. Теперь Рита обрела свободу. Узнала, какой из пупков на её измученном теле указывает на подлинное родство.

Накрыв книгу матерчатым чехлом, Рита с нежностью посмотрела на Лорана, возившегося с мотором «Этерны» – рыбацкой лодки, обнаруженной и позаимствованной беглецами в порту Калапана. Француз изменился за полгода, прошедшие с того дня, как они высадились на берегу Миндоро. Повзрослел, посерьёзнел. Искренно и с любовью заботился о Рите. Доверился её наитию, когда оно указало направление их нового пути. Поутру Лоран поднял на палубу нехитрые пожитки, запас продуктов и топлива. Осталось заправить оба мотора «Этерны», проверить гребные винты, расположенное над ними перо руля и выхлопные трубки – протянутые от китайских моторов «Сомо» к брезентовому навесу, они торчали над ним раструбами из двух пластиковых бутылок с отрезанным днищем. Лодка простенькая, с потёртыми жердями балансиров и заплесневевшими стенками моторного отсека, однако в сравнении со «Вторым Спасителем», оставленным на берегу Сан-Хосе, она казалась прекрасным и ходким судном. С лодкой бо́льших размеров Рита и Лоран вдвоём не управились бы.

Рита скучала по Диме, с улыбкой вспоминала их тёплое расставание и молчаливые объятия. Тревожилась, не зная, каково ему в предпринятом им одиночном путешествии, но верила, что Дима добьётся задуманного и обретёт покой, как его по-своему обрела Клэр.

Покинув Сан-Хосе, беглецы проехали множество поселений, видели немало городов и сполна убедились: Большой мир, как и предполагал папа, стал Мёртвой землёй. Друзей везде встречали запустение и однообразный покров чёрного пепла, сглаживавшего недостатки человеческого мира и готовившегося со временем окончательно упокоить его под своей непроницаемой толщей. Словно на небе взялись вытрясти сразу миллионы, миллиарды погребальных урн из планетарного колумбария. Временами пеплопад продолжался целую неделю, заставляя прятаться под крышами заброшенных зданий и вынуждая беглецов ходить в самодельных защитных костюмах. Последний месяц они даже в ясную погоду не рисковали выглядывать на улицу без респираторов и защитных очков. Обливались потом в нестерпимую тропическую жару, чувствовали себя бедуинами, бредущими по безжизненной пустыне.

– Неудивительно, что во времена Птолемея считалось, будто люди на экваторе плавятся от жары и превращаются в бесформенных уродцев, – без улыбки шутил Дима.

Беглецы проехали Булалакао, Мансалай, Рохас, Бонгабонг, Бансуд, Глорию, Пинамалайан, Сокорро, Викторию, Бако и Сан-Теодоро. Прежде чем добраться до Калапана, заглянули в Пуэрто-Галеру, главный курортный город острова Миндоро. Не пропускали ни единого более или менее крупного населённого пункта, обозначенного на их карте. Меняли машины, когда двигатель очередного внедорожника не справлялся с губительными позёмками всепроникающей пыли. Заглядывали в порты, здания администраций, больницы и самые богатые из встречавшихся особняков – огороженные бетонной стеной и колючей проволокой, они могли стать убежищем для местных жителей в дни катаклизма. По настоянию Димы беглецы жгли сигнальные костры, запускали генераторы и заставляли колонки надрывно передавать записанное друзьями разноязыкое обращение ко всем, кто только мог их услышать. Ответа не было. Ни людей, ни животных, ни самой крохотной букашки.

Единственными живыми существами, кроме самих беглецов, оставались обитатели моря. Лорану изредка удавалось выловить двух-трёх крохотных рыбёшек, у прибоя копошились раки-отшельники, но в целом прибрежные воды пустовали. Однако не в пример им воды открытого моря сохранились в неприкосновенности, словно и не заметили приключившегося на суше несчастья. Освоив «Этерну», беглецы из любопытства взяли курс на восток, к острову Мариндуке, и чем дальше они отплывали от мест, обжитых человеком, тем меньше вокруг становилось пепла. По небу торопились белоснежные фаэтоны с длинными шиловидными хвостами, а в море Рита, нырнув, обнаружила ничем не потревоженную подводную жизнь. Дима тогда обрадовался – сказал, что у беглецов есть надежда отыскать и другие полнокровные уголки Большого мира.

Что бы в действительности ни случилось с людьми, их исчезновение представлялось Рите безмятежным. Они не познали ни боли, ни сожалений. Каждый успел завершить начатое дело, будто почувствовал надвигавшуюся катастрофу, отчётливо увидел неизбежность конца и не стал ему противиться. Выключил плиту, переставил закипавший суп и прикрыл его крышкой. Припарковал машину. Спустился со стремянки и отложил молоток, которым забивал гвозди. Вытянул сети и причалил к берегу. Простился с родными и с самим собой. Лоран и Дима соглашались с Ритой, не могли иначе объяснить отсутствие видимых разрушений: ни опрокинутых строительных кранов, ни разбившихся автомобилей, ни дрейфовавших посудин в море. Кругом тишина и умиротворение навеки замершего дня, отмеченного на всех календарях, в ежедневниках, школьных тетрадях, выпусках газет. Двадцать седьмое февраля двадцатого года. День крушения «Амок Лайта».

За полгода Рита сроднилась с пепельным миром, перестала его чураться и сочла по-своему красивым. Научилась угадывать сокрытые в нём силы, однако погрузиться в его историю не могла. Пробовала увидеть обратное движение растений, как раньше поступала на острове Первородного древа, но те оставались застывшими и на удивление плоскими. Если остров открывался перед Ритой бездонной книгой, легко пускавшей в глубь повествования, то Мёртвая земля лежала перед ней пустым листком, не отмеченным ни единой надписью. Рита знала, что не согласится оставшуюся жизнь бороздить его бесплодные просторы. И Лоран знал. Поэтому принял предложение Риты, несмотря на тяжесть неминуемого расставания с Димой. Каждый из них выбрал собственный путь. Первой от беглецов ушла Клэр.

Всю дорогу от Сан-Хосе до Калапана француженку не покидала мысль о старинной легенде мангиан. С приездом в очередной город, ничем не отличавшийся от предыдущих, её вера в слова Мануэля крепла. Клэр просила Диму вновь и вновь повторять историю вождей, отправлявшихся навстречу призрачному приюту, перебирала собранные Шустовым-старшим факты о судах, пропавших в поисковом треугольнике. Замыкалась и тихо напевала «Разочарованную» Милен Фармер, на заботу друзей отвечала блаженной улыбкой. Потом Клэр с напускной весёлостью начинала рассказывать о родном Ла-Сен-сюр-Мер, о его чудесных улочках, о том, какое счастье просто сидеть с друзьями в кафе: часами беззаботно болтать о пустяках, тешить себя не всегда оправданными надеждами, смеяться и наблюдать за прохожими. «А ты помнишь?» – обращалась она к Лорану и следом просила его подтвердить какое-то из воспоминаний, связанных с их общими знакомыми или с местами, которые они с детства любили навещать, вроде башни в Сен-Мандрие, скал за Нотр-Дам-дю-Мэ или пляжа Дю-Жонке. Клэр боялась, что память обманывает её, искажает истинные события и заменяет вымышленными.

– Мне со школы запали слова учительницы. Я ходила в литературный кружок… Так, ничего особенного. И ходила-то с месяц, а слова запали, да… Так вот учительница нам рассказывала, что Стендаль знал о вреде кофе, но продолжал пить его без ограничений и говорил: «Это вексель в пользу настоящего за счёт счастья в будущем». Вот… Сколько векселей мы в своё время побоялись выдать? Берегли себя, боясь лишиться счастья в будущем, и не всегда успевали быть счастливыми в настоящем…

– Но всё-таки успевали? – спросил Дима.

– О да. Я ни о чём не жалею. И вряд ли жила бы иначе, даже если бы знала, что в итоге… Но иногда стоило быть чуточку смелее. Самую малость.

Дима заботился о Клэр. Нянчился с ней, терпел её капризы, резкую смену настроений. Твердил, что вряд ли запустение поглотило весь мир и Ла-Сен-сюр-Мер вполне мог остаться оазисом старой жизни, обещал однажды добраться до него вместе с Клэр. В минуты просветления она со слезами благодарила Диму, порывисто целовала его и обещала ему держать себя в руках. Когда же ясность в глазах француженки угасала, она злилась, требовала оставить её одну, казалась измученной и постаревшей. Упрямо возвращалась к мысли, что единственный способ вернуться в реальный мир – пройти через дверь, открывавшуюся тем, кто оказался при смерти. Клэр часто рассуждала об этой лазейке, о необходимости действовать смело, но предусмотрительно. Например, войти в приёмное отделение крупной поликлиники и порезать себе вены.

– Опасно, – бормотала Клэр, – но другого выхода нет. Я буду истекать кровью. И когда сердце замедлится, а дыхание станет поверхностным, дверь распахнётся, как она распахнулась, когда мы тонули в Миндорском проливе. Понимаешь? Фокус в том, что я вернусь в прежний мир смертельно раненной, но вокруг появятся врачи, медсёстры. Они мне помогут.

– Дверь мангианы нашли вблизи от Махалинг Бато! – возражал Дима. – Они открыли её случайно, когда их вождь в нужный момент попал в поисковый треугольник! Власть истукана не простирается за границы анклава.

– Да, – кивала Клэр. – Но мы до сих пор в его власти. Вся Мёртвая земля принадлежит Махалинг Бато. И как бы далеко мы ни уходили от острова, границ анклава не пересекаем.

– Мы этого не знаем! Ты ведь допускаешь, что мы угодили в прослойку между земными эпохами? А это как провалиться в полынью. Если тебя унесёт течением, можешь сколько угодно биться о метровую толщу льда, однако наружу не выберешься. Нужно плыть обратно, к полынье. И надеяться, что она не затянулась. Или искать другую полынью.

Клэр уступала Диминым доводам, но вскоре опять принималась с ним спорить. Потом беглецы добрались до Калапана, и француженка притихла. Отстранившись от друзей, лишь тихонько напевала «О мой корабль» Эрика Морена: «Я убегаю по дороге, которая ведёт вдаль от людей и проблем. Я прыгаю с волны на волну, как нежная газель с длинными бархатными ресницами, и чайки приветствуют меня… Под звёздным небом я обнажена. Паруса от счастья раздуты, и рыбы поют хором, а креветки ободряюще кричат: „Оле, оле, оле“». Столица провинции Восточный Миндоро была невзрачным городком, таким же крохотным, как и все предыдущие поселения. И таким же пустым, покрытым разводами вулканического пепла. Дима назвал его Клопаном, смеялся над собственной шуткой и силился разъяснить её французам, чтобы отчасти смягчить постигшее беглецов разочарование. Говорил, что теперь их путь лежит в Манилу, заверял Клэр, что уж там, в крупнейшем мегаполисе Филиппин, они найдут если не живых людей, то хотя бы зацепки, способные привести к разгадке их исчезновения. Француженка его не слушала.

Беглецы наскоро осмотрели главную дорогу, вдоль которой и был выстроен Калапан. Лоран предложил заселиться в местную среднюю школу. Как и прежде, здание школы наравне с церковью оказалось самым благоустроенным и современным. Однако оно стояло в отдалении от центра, и друзья предпочли ночевать в одной из немногих гостиниц. Возле гостиницы размещались городской рынок, аптека и несколько супермаркетов, позволивших друзьям пополнить припасы. Клэр держалась от них в стороне. Гуляла по бетонным плитам площадки, отделявшей гостиницу от рынка, осматривала расставленные по её краям трициклы и велосипеды. Плиты были изрешечены глубокими щербинами. Возможно, перед исчезновением людей здесь шли строительные работы. Когда к вечеру пошёл дождь, щербины наполнились чёрной водой. Пепельные потоки струились по стенам домов, сбегали в сточные канавы, прежде наверняка кишевшие обычными для Филиппин жёлтыми тараканами, а сейчас пустовавшие, даже не издававшие зловония. Дима силой увёл француженку из-под ливня.

Клэр вела себя ещё более странно, чем обычно. Слепыми глазами смотрела в пустоту. Вслушивалась в шелест дождя, словно могла различить за ним отзвуки старой жизни: голоса продавцов, снимающих товары с прилавка, смех детей, играющих с бездомными собаками, перезвон колоколов собора Санто-Ниньо и треск трициклов, торопящихся занять хорошее место для ночёвки. Дима уложил Клэр в номере, заботливо прикрыл простынёй, а поутру не обнаружил в кровати и поднял тревогу.

Друзья, на ходу натягивая маски, выбежали из гостиницы. Надеялись обнаружить Клэр поблизости. Потом Лоран обмер. Задрав голову, указал на кромку гостиничной крыши. Там, покачиваясь, стояла француженка. Друзья не смели пошевелиться. И молчали. Знали, что никакими криками не заставят Клэр одуматься. А француженка продолжала покачиваться. И высота трёх этажей отделяла её от грязного щербатого бетона. Клэр решила, что падение с такой высоты достаточно приблизит её к смерти, но сохранит ей толику жизни, за которую в реальном мире поборются филиппинские врачи.

Ожидание затягивалось. Дима первый разорвал оцепенение. Сорвал с лица маску и обеими руками, словно за поручень, вцепился в новенькую трость. Кричал Клэр о бессмысленности задуманного, о своих чувствах к ней, о том, что друзья в ней нуждаются. Убеждал потерпеть до ближайшей клиники и устроить всё так, как она планировала изначально, чтобы очнуться не на виду у обычных рикш и продавцов, а возле медсестёр и хирургов. Едва ли в самом деле собирался помочь ей вскрыть вены. Просто хотел выиграть время. Надеялся в дальнейшем образумить, при необходимости – связать и оградить от отчаянного поступка. И Клэр это понимала.

Лоран в бессилии опустился на колени. Рита отвернулась. И только Дима стоял на месте. Кричал до хрипоты. Плакал и молил, а потом его голос оборвался, и Рита поняла, что непоправимое случилось. В следующее мгновение услышала глухой удар о бетон. Клэр сделала выбор. И её бездыханное тело весь день лежало под стеной гостиницы, утопая во влажном пепле, прежде чем Лоран с Димой решились закутать его в одеяла и захоронить в цветочном саду возле собора.

Прощание с подругой было тихим. Беглецы надеялись, что Клэр, вопреки их неверию, вырвалась из цепких лап Мёртвого мира. Возможно, она уже лежала на больничной койке и в свою очередь оплакивала друзей, оставшихся посреди пепельной пустыни и не знавших о её спасении. Но последовать примеру француженки никто не захотел. Рита, Лоран и Дима слишком ясно чувствовали, что выбор Клэр означал не пробуждение, а окончательное погружение в сон.

– Я не виноват в её смерти, – промолвил Дима.

– Нет, – согласилась Рита.

– И в смерти других… В смерти Зои – тогда, в перуанской экспедиции. Кажется, я слишком много о себе возомнил. Вроде бы принял вину и каялся, а на деле воображал себя главным героем истории. Героем, способным предопределить, кому жить, а кому погибнуть. Глупо…

– Ты сделал всё, что мог.

– Знаю. Одно хорошо, – с грустью усмехнулся Дима, – оголтелые островитяне не доберутся до позвонков Клэр и не растащат их на сувениры. А Майкл не начнёт прорицать, положив руку на её череп. Здесь она пролежит спокойно целую вечность.

Улыбка и жизнелюбие защищали Диму. Они были спасательным кругом, не позволявшим ему утонуть даже в самых беспокойных водах. Наверное, поэтому Рита поверила в успех задуманного им грандиозного путешествия и не стала его отговаривать. К тому же никто не мог сказать, чем оно завершится.

– Я буду скучать, – промолвила она, когда Дима после похорон поделился с друзьями своими планами.

– Думаешь, мы не встретимся? Мир тесен!

– Только не этот. Расставшись здесь, не встречаются вновь. Слишком много троп. И слишком далеко они уводят.

Дима планировал подыскать в манильском порту крепкую лодку и отправиться на материк. Расчёт прост: идти строго на север, взяв ориентиром Полярную звезду, по необходимости отклоняться на запад – так пересечь Южно-Китайское море и достичь материкового Китая. Диму ждали по меньшей мере семьсот морских миль пути. Тяжкое испытание для столь неопытного моряка. В худшем случае он сделает предварительную остановку на Тайване или прибьётся к Вьетнаму. Так или иначе Дима доберётся до континента. Если Большой мир и там превратился в пустыню Мёртвой земли, он воспользуется одной из множества автострад, выдвинется дальше на север и со временем доедет до России. Конечный пункт его путешествия – Москва. Дима не говорил, чтó надеется встретить в родном городе. Возможно, и сам об этом не думал. Только чувствовал, что на любое другое направление не согласится.

Трудно сказать, какие препятствия ждали Диму, какие пейзажи ему предстояло открыть. Беглецы мало знали о Мёртвом мире, не было оснований полагать, что он везде одинаков. Дима и сам понимал, что отправляется в неизвестность, однако не страшился её и по-своему предвкушал.

– Ты смелый, – с нежностью промолвила Рита.

– Я же писатель! Наверное, глупо, но я всё равно напишу книгу.

– Почему глупо?

– Книги не живут без читателей.

– Твою историю услышит сам Мёртвый мир. Ты будешь Волшебным языком, как Мортимер Фолхарт, в собственном чернильном мире. Если история окажется хороша, Мёртвый мир тебе подчинится. И кто знает, к чему это приведёт! Ты обретёшь власть, о которой не мечтал.

– И буду, как Наиукулус, лепить из пепла людей, чтобы забыть о собственном одиночестве?

Рита промолчала. Могла бы ответить, но знала, что её слова расстроят друга. Просто улыбнулась и тепло пожала ему руку. Ободрённый, Дима позвал Риту с собой, намекнул, что они заедут в Иркутск. Рита отказалась. Давно решила, что Манила станет последним рубежом её затянувшихся странствий. Дальше перед ней ляжет единственная тропа, пренебречь которой невозможно. Дима кивнул и не тревожил Риту уговорами. Лорану перебраться на материк он не предлагал. Знал, что француз не покинет Риту. Теперь их объединяло нечто большее, чем обычная привязанность.

На «Этерне» друзья доплыли до Батангаса. Затем пересели в машину. Поехали по Южно-Лусонской скоростной автомагистрали и ничего исключительного вблизи от озера Тааль с одноимённым вулканом не заметили. Ненадолго задержались в городе Липа, затем без остановок добрались до Манилы. Столица Филиппин встретила беглецов запустением. Каким бы ужасающе огромным ни показался мегаполис, вулканический пепел уравнял его с прочими городами, и друзья шли по его улицам без страха. Небоскрёбы стояли эоловыми останцами выветренного мира, прежде оживлённые проспекты простирались чёрными аллеями. Было непривычно видеть Манилу безъязыкой, избавленной от суеты. Рита прогулялась по бульвару Рохаса, заглянула в Интрамурос, некогда украшенный белоцветными стволами калачучи и фиолетовыми традесканциями, зашла в понравившийся маме магазинчик. Вспомнила папу, тогда сумевшего отстраниться от проблем с кредитами и с улыбкой обсуждавшего подарки родственникам.

Беглецы провели в Маниле две недели. Не нашли объяснений случившемуся преображению мира, не узнали ничего нового об устройстве Мёртвой земли. Здесь, как и на Миндоро, повсюду стыл последний день их земной жизни. Двадцать седьмое февраля. И ничто не заставит календарь шагнуть дальше, открыть новый день или новый месяц.

Пришло время расставаться. Лоран выбрал для Димы лодку среди сотен рыбацких посудин в порту Манилы. Обучил всему, что знал сам. Показал, как управляться с мотором и с простейшими навигационными приборами, – во многом повторил слова, слышанные от Клэр при строительстве «Спасителя», и дополнил их тем, что она рассказывала ему раньше, сидя в «Инженерно-конструкторском бюро семьи Байо». Наконец, собрал для Димы припасы, канистры с бензином и охотничье ружьё с патронами. Опасался, что континент встретит его не столь дружелюбно, как Миндоро или Лусон. Рита подарила Диме новенький молескин на замену старому, исписанному и распухшему от подклеенных листков.

Расставание выдалось тягостное. Лоран, не изменившись в лице, плакал и махал уплывавшему Диме рукой, а потом, дрожа от слёз, обнял Риту. Они остались вдвоём. В тот же день покинули Манилу и добрались до Батангаса. Лоран взялся очистить «Этерну» от пепла, а Рита начала читать роман Ника Хоакина, благо он был издан на английском. Хотела закончить его прежде, чем «Этерна» отчалит от берега, и попросила Лорана не торопиться с погрузкой припасов и подготовкой моторов. Не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы ей о Мёртвой земле. Лишь согласилась прихватить металлические инструменты, саженцы манго и запас зерна, чтобы засеять поля на острове Первородного древа. Именно туда отправится их лодка. Именно там родится их ребёнок.

Отложив книгу, Рита опустила руки на округлившийся живот. С любовью посмотрела на перепачканного в машинном масле Лорана. Улыбнулась своему неказистому, но такому тёплому и подлинному счастью. О большем она не могла и просить. Оставалось вернуться под полог единственного дома, под защиту туфового исполина Махалинг Бато.

Лоран убедился в сохранности балансиров и самодельного, спаянного из стальных трубок якоря. Затем подсосал из канистры бензин и по тонкому шлангу залил его поочерёдно в каждый из двух моторов. В следующий час завершил погрузку, запретив Рите прикасаться даже к лёгким сумкам и рюкзакам. Довольный, встал на вздёрнутом носу «Этерны» и помог Рите взойти по шатким сходням. Когда она разместилась на мягких подушках узенькой палубы, Лоран схватился за промасленный шнур стартера и один за другим завёл оба мотора. Прислушался к их сытому тарахтению, после чего прикрыл моторный отсек фанерной крышкой. Минутой позже «Этерна» уверенно отчалила от бетонной пристани Батангаса.

Лоран, не зная лоций лежавшего перед ним водного пути, вёл лодку осторожно, не торопился. Плаванье от Батангаса до южной оконечности Миндоро заняло четыре дня. Последней остановкой перед возвращением на остров Первородного древа стало рыбацкое поселение на северо-западе от Сан-Хосе. В сам город Рита заходить не решилась и отказалась наведаться в отель «Сизнс». Припасы они с Лораном пополнили в Мансалае, а бродить по местам, дышавшим памятью о Диме и Клэр, было опасно. Лорану хватило мимолётного взгляда на береговую полосу и едва приметную изгородь аэродрома, чтобы прослезиться. Оставленные в беспорядке номера, стеклянные стены ресторана, возле которых любил подолгу сидеть Дима, могли вовсе ввергнуть его в уныние.

Рита с радостью миновала бы Сан-Хосе и вообще не приближалась бы к его берегам, однако Лоран настоял на том, чтобы навестить «Второй Спаситель». Засыпанная пеплом, лодка затерялась среди других лодок, и потребовалось время, чтобы её отыскать. Лоран поднялся на кормовую палубу и с облегчением достал старенький градшток. Сказал Рите, что тот поможет им определить нужную широту и не проскочить мимо острова Первородного древа. Рита знала, что домой её в любом случае приведёт наитие, но против подсказок градштока не возражала.

Миндорский пролив приветствовал беглецов безупречным сиянием чистого неба. Ни штормы, ни вихревые воронки не препятствовали их возвращению, и к середине второго дня они увидели темневшую на горизонте кромку Восточной стены. Приблизившись к ней, поразились насыщенности зеленевших отрогов Креветочного хребта, столь непривычной после блужданий по однообразночёрному пепельному миру. Мёртвая земля осталась позади, и Рита с умиротворением вдыхала различимый даже за несколько миль от острова аромат его разнотравья. С живостью, не сдерживая ликования и смеха, следила за прибрежными скалами. Гладила живот и обещала ребёнку жизнь, исполненную любви. Жизнь в единственном доступном земным существам раю.

Лоран дважды обогнул остров, прежде чем воспользовался дневным приливом и пришвартовался у гряды Йонаса. Помог Рите выйти к кокосовой роще, а сам занялся разгрузкой «Этерны». После разгрузки Лоран должен был пробить днище лодки, затопить её на глубине двух или трёх метров. Его ждало немало забот, и Рита отправилась на прогулку одна.

Пройдя изножье Южного Домашнего хребта, она перебралась к устью Светлой реки. Долина Святого Томаса встретила Риту девственным простором нетронутых лугов. Долина очистилась от строений, возведённых пассажирами «Амок Лайта», но Рита и сейчас угадывала призрачные образы хижин, некогда населённых островитянами, следы проложенных ими тропок и места, отмеченные их присутствием. По неторному подъёму, петлявшему вдоль Домашнего отрога, она неспешно взошла на Обзорное плато. Вскарабкалась на смотровой гребень, вспоминая день, когда в составе второй разведывательной экспедиции открыла для себя Малое плато, леса у Северной стены и таившиеся за Тихой бухтой Барьерные острова.

Прислушиваясь к дыханию ветра, Рита вышла к Священной роще. Ветви палаванской вишни приветственно покачивались, украшенные нежно-розовыми бутонами. Рита, замедлив шаг, долго брела по роще, прежде чем достигла укромной чащобы из панданов и фикусов. Протиснувшись между ними, она прильнула к обмётанной могучими корнями кромке Врат и заглянула в обитель Махалинг Бато. Увидела коричневые портьеры воздушных корней, отчасти скрывавшие гранитные карнизы, и чарующую бирюзовую гладь Священного озера, не потревоженную ни единой морщинкой ряби.

Пещера встретила Риту в первозданном виде. Не было ни бамбуковых лестниц, ни выбитых в рыхлом песчанике келий, ни вырезанных на нижней террасе символов каменной летописи, ни наведённых через озеро мостов. Здесь всё говорило о бездонной древности, поглощавшей любые отголоски произнесённых человеком слов. А посреди озера на высвобожденном из-под помоста гранитном пьедестале возвышалась десятиметровая глыба необработанного туфа. В его угловатых формах едва проглядывал величественный абрис будущего истукана. Рите с Лораном предстояло сплести сеть бамбуковых лесов, взяться за молотки, резцы и скребки, чтобы из года в год ваять Махалинг Бато по собственной памяти. Работа предстояла титаническая. Жизни двух смертных людей не хватит, чтобы её окончить, но Рита не печалилась. Знала, что начатый ими труд со временем продолжат их дети, затем дети их детей, дети их внуков и дети их правнуков.

Однажды Махалинг Бато восстанет в прежнем величии монументальной фигуры. Его глаза с белка́ми из белоснежных морских раковин и зрачками из чёрного обсидиана вновь воззрятся в вечную синеву неба, а спину покроют письмена ноагрила, воспевшего неминуемое пробуждение Наиукулуса.

– Ничто не предопределено, но всё уже свершилось, – прошептала Рита.

Она поднялась с корней фикуса. В последний раз бросила взгляд на бирюзовые воды Священного озера и заторопилась назад, к долине Святого Томаса. Им с Лораном предстояло многое подготовить к рождению первенца, и Рита не хотела терять ни минуты.

– Когда мы были в Москве, мне часто снился Дима, – промолвила Аня, беспокойно теребя пуговицы хлопковой блузки. – Он стоял возле моей кровати. И говорил. Подолгу говорил. Горячо, с надрывом. Будто пытался до меня докричаться. Я ему отвечала. И верила, что он рассказывает нечто важное. А проснувшись, не могла вспомнить ни слова. Только его тревожное лицо. Странное лицо. Такое худое, заросшее щетиной.

Максим с грустью посмотрел на Аню. Она скучала по Диме. Пренебрегла учёбой и работой, отправилась с Максимом на Филиппины. Ничем не помогла бы в поисках, но хотела увидеть воды, отнявшие у неё брата.

– Он мне тоже снится.

– Нет! – возразила Аня. – Тут другое. То, что я видела, больше похоже на воспоминания. Яркие, отчётливые. А после пробуждения всегда ускользающие. И они приходили именно в Москве. Я и сейчас вижу Диму, но сны изменились. Стали обычными. Путаными и прерывистыми. Ведь это странно, согласись.

Максим пожал плечами. Не понимал, как реагировать. Знал, что Аня винит его в смерти брата, пусть бы никогда не решилась сказать об этом вслух. Когда же Максим заявил, что не прекратит работу над материалами из архивов «Изиды», Аня ответила нескрываемым разочарованием. Выбравшись на неделю в Себу, они поселились в одном номере, подолгу гуляли по заросшим джунглями холмам, искали утешения в объятиях, но Максим чувствовал, как тепло их прежней привязанности безвозвратно ослабло.

Он сделал всё, что было в его силах. В феврале прошлого года, когда Дима не вышел на связь, заподозрил неладное и с первым рейсом вылетел в Манилу. Испугался, что Дима пострадал от людей, 18 лет назад напавших на Шустова-старшего, а теперь проявивших интерес к новой экспедиции «Изиды». Поначалу не удавалось даже выяснить, почему вдруг Дима, нарушив обещание, покинул Манилу. Не оставил ни письма, ни записки. Добровольно, если верить администратору гостиницы, выселился из номера и уехал на такси. Судя по записям с камер видеонаблюдения, уехал один, без сопровождения. В машину его силой никто не заталкивал. Прошло двенадцать дней, прежде чем в российском посольстве узнали, что Дима был одним из пассажиров парома, затонувшего в Миндорском проливе.

«Трагическое событие». «Ужасающая случайность или преступная халатность?» «Более десяти катеров и самолётов отправлены в район катастрофы. Поисково-спасательные работы продлятся всю неделю». «Филиппинская береговая охрана сообщает о гибели ста сорока двух пассажиров и двадцати девяти членов экипажа. Филиппинский Красный Крест подтверждает эти данные». «Выживших нет». «По сообщению главы Управления морской промышленности, ни тел, ни обломков не обнаружено». «Коварная стихия вновь забрала жизни людей». «Удивительное везение младшего палубного кадета Рамона Б. Тандаана, в последний день снявшегося с рейса из-за приболевшей дочери. Он единственный уцелел из экипажа». «Официальные лица заявили, что судно не было перегружено, но министр транспорта Артур Тугаде приказал немедленно приостановить деятельность компании, владевшей паромом».

В филиппинских газетах тогда много писали о крушении «Амок Лайта». Максим делал вырезки, собирал их в отдельную папку. Надеялся подметить какую-то прежде упущенную деталь, способную разъяснить ему Димину участь, но, в сущности, лишь пополнял материалы по делу Альтенберга. Ещё одно судно, бесследно пропавшее в поисковом треугольнике и повторившее судьбу предшествовавших ему судов.

Часть денег, выделенных «Форталезой дель Сур» на экспедицию, Максим с разрешения владелицы холдинга потратил на то, чтобы лично осмотреть острова, отмели и рифы, расположенные в радиусе десяти миль от места крушения «Амок Лайта». Однако он не тешил себя надеждой отыскать чудом уцелевшего друга или кого-то из пассажиров. К тому времени стало очевидно, что пожар на пароме никого не пощадил. Только его тревожное лицо. Странное лицо. Такое худое, заросшее щетиной. Неудивительно, что Ане снились кошмары и глухие разговоры с братом.

«Пламя с полыхавшего ролкера заметили сразу на трёх оказавшихся поблизости лодках. Когда же они приблизились к месту катастрофы, следов затонувшего парома не нашли». «У пассажиров не было шансов на спасение. Огонь до того стремительно охватил палубы, что экипаж не успел спустить спасательные плоты». «По заявлению судовладельца, ролкер, построенный в 1983 году в японской гавани Саики, пять лет назад был полностью отремонтирован в порту Себу и прошёл предусмотренную законом сертификацию. На его борту находилось исправное противопожарное оборудование». «Сто девяносто восемь спасательных жилетов, шесть пожарных гидрантов, шесть порошковых огнетушителей и один углекислотный». «Четыре реверсивных спасательных плота R‐100, изготовленных компанией „Шанхай Стар Раббер Продакт“ и в общей сложности способных принять двести шестьдесят человек. Каждый плот был снабжён полноценным спасательным набором: ракетами, ручными фонарями, дымовыми шашками, растворимым красителем, свистком, стробоскопическим лучом, аварийным радиопередатчиком». «Поисково-спасательная операция в Миндорском проливе прекращена в связи с отсутствием разумной надежды обнаружить выживших».

О крушении «Амок Лайта» написали и в российских газетах. Они кратко и без подробностей сообщили о судьбе четырёх туристов из России. С Димой на одном пароме плыли Самоедовы. Михаил, Лада и Рита. Семья из Иркутска. По невероятному совпадению дедушка Максима знал Самоедова: в прежние годы покупал очки в принадлежавшем ему «Мире оптики», пока тот не переехал из Дома быта на новое место. Мир действительно тесен.

Водолазов, нанятых Максимом в Испании, в Миндорский пролив из-за пандемии коронавируса пустили лишь год спустя. Максим взялся за дело с исключительным азартом. Надеялся найти обломки «Амок Лайта» не меньше, чем сокровища августинцев с «Нуэва Эспаньи». Протестировал несколько эхолотов, подобрал из них тот, что в условиях поискового треугольника выдавал наиболее точные результаты. Провёл гидрографическую съёмку и гидромагнитную разведку, шурфовку наиболее многообещающих участков дна и выявленных аномалий. Отчасти повторил опыты Шустова-старшего по дроблению и выкачиванию на поверхность коралловых обломков. Лично совершил больше двухсот погружений. И ничего не добился. Сто восемьдесят дней прошли впустую. Ни намёка на кладбище кораблей.

Разумной надежды обнаружить Диму или его дневники не осталось. Он пострадал из-за собственной строптивости. Наверняка хотел первым добраться до поискового треугольника, расспросить местных рыбаков. Он и прежде делал глупости, но их последствия никогда не были столь ужасающими. Напрасно Максим отпустил Диму одного. Ведь знал о его безрассудстве и неизменном желании доказать своё превосходство в разгадывании загадок, в поиске сокрытых символов, в сборе материала, способного продвинуть начатое исследование. Не стоило вообще показывать ему папку с делом Альтенберга. Но с того дня, как Дима исчез, прошло полтора года, и чувство вины ослабло. Сделав всё возможное, чтобы найти друга, живого или мёртвого, Максим примирился с его смертью.

За неделю до свёртывания экспедиции на Филиппины прилетела Аня. Захотела побывать в Миндорском проливе и, глядя в море, проститься с братом, если уж оно стало его безымянной могилой. Максим не мешал подруге, а следом увёз её на Себу, подальше от Миндоро. Хотел пожить с ней, прежде чем вернуться в Москву.

К вечеру они поднимались сюда, на бельведер горного ресторанчика. Заказывали пиццу с морепродуктами или китайскую лапшу. Подолгу сидели, смотрели на разбросанные по джунглям бордовые кровли пригородных домов и видневшиеся вдали, у побережья, серые высотки. Себу был шумным и пыльным, хоть и не таким зловонным, как Манила. После прилёта Аня уговорила Максима пройтись по центру. Они обнаружили, что Себу разбит на множество современных кварталов, соединённых друг с другом проулками из бедняцких хижин. Единого городского пространства, располагавшего к прогулкам, здесь не было. Ни аллей, ни парков, ни площадей. Только миниатюрный замшелый треугольник форта Сан-Педро, в котором горстка студентов в медицинских масках на камеру разыгрывала сцену расстрела Хосе Рисаля. С того дня Максим с Аней лишь однажды покинули зеленеющие холмы пригорода – выбрались на остров Мактан и там побывали на месте гибели Магеллана. Аню удивило нелепое соседство памятников: португальскому мореплавателю – с одной стороны и сразившему его копьём туземному вождю – с другой.

– Диме понравилось бы, – заметила Аня. – Каково это – в равной степени почитать убитого и убийцу?

– Ну, в Иркутске улица Софьи Перовской лежит неподалёку от памятника Александру Третьему. Иркутян такое сочетание не удивляет. История терпит противоречия.

– Как и люди.

Сидя в бельведере, Максим устало поглядывал на горный серпантин. Наблюдал за грузовиками, развозившими открытые глыбы таявшего льда, за вереницами разномастных велосипедистов и бегунов. По дороге проскочил переполненный пассажирами цветастый джипни. Его задние двери остались открыты, а на подножке сидел паренёк – на ходу монотонно лупил по зажатому между коленями барабану-джембе. Следом промчались зелёные мопеды, в Себу часто заменявшие более привычные трициклы. Местные жители даже пользовались отдельным приложением по вызову мопедов. Приложение называлось «Максим», что заставило Аню улыбнуться чуть ли не впервые за все проведённые в Себу дни.

На город опустились сумерки, продлённые разноцветными огнями высоток, а в семь часов в изножье холма, под бельведером, из колонок раздался голос проповедника. Он каждый вечер выступал в продолговатом здании с узкими оконцами, затерянном среди наспех сколоченных хибар. Его голос поначалу звучал уверенно и ясно, затем ломался, срывался на вопли. Под конец крики проповедника перемежались надрывным плачем, он истошно призывал собравшихся повторять «аминь» или «аллилуйя». К нему присоединялась женщина, и вместе они пели песни под аккомпанемент вступившей гитары. Проповедник стихал, и женщина ещё полчаса пела одна. По тембру она напоминала Сезарию Эвору, и Максиму представлялось, что филиппинка стоит на сцене босая, в простеньком платье. Слушатели задорно хлопали ей в такт, нестройно подпевали, время от времени принимались радостно кричать и улюлюкать. Бродячие собаки не разделяли их блаженного восторга и неистово грызлись где-то в непроглядных сточных джунглях низин. К половине десятого последние отголоски проповеди и песен стихали и Максим с Аней оставались в тишине. Хозяин привык к их молчаливому присутствию и не торопился закрывать ресторан.

Под соседним столиком, одурманенный сытостью, сидел кот. Максим бросил ему отковырянный от пиццы завиток креветки. Кот особого интереса к ней не проявил. Долго и упрямо смотрел в пустоту. Затем вдруг, не меняя положения передних лап, подпрыгнул на задних лапах – они взмыли выше головы, и кот, напуганный подвижностью собственного крупа, с тревожным мявком унёсся прочь из бельведера. Максим улыбнулся ему вслед. Поднялся из-за столика и позвал Аню в отель. Завтра им предстояло с двумя пересадками, в Маниле и Омане, лететь в Москву. Возможно, поездка на Филиппины окажется их последним совместным путешествием, но Максим не знал, о чём говорить. Только, взглянув на циферблат позолоченной «Ракеты», спросил:

– Всё ещё не любишь бананы?

– Не люблю, – Аня провела пальцем по радужным нитям плетёного браслета. – И чёрную фасоль. И батат. Наелась в Перу.

– Это точно.

Идти рядом по затемнённой обочине было неудобно, и Максим пропустил Аню вперёд. Поглядывал на покачивавшийся хвост её светлых волос, жёлтую блузку с присборенной бежевой юбкой и белые сандалии, вспыхивавшие под фарами встречных машин, а сам уносился мыслями далеко от пыльного серпантина, от пригорода Себу и Филиппинских островов. Думал о чёрной папке «Гнозис», которую в прошлом году обнаружил среди других запылённых папок архива «Изиды».

В «Гнозис» Шустов-старший заносил всё, что ему удавалось узнать о таинственном божестве Наиукулусе, удивительно проявлявшемся в легендах и верованиях самых разных, формально не родственных друг другу племён. Отец старательно отмечал схожесть и различия в гротескных описаниях Наиукулуса, структурировал и пробовал уложить в единую картину фрагменты его странствий по просторам созданного им мира. Собственно, дело Альтенберга изначально привлекло Максима именно тем, что Шустов-старший мельком упомянул гипотетическую связь поискового треугольника с затерянным в перуанских джунглях Городом Солнца. Теперь Максим видел, что подобных связей, объединявших наиболее загадочные незавершённые дела из архива «Изиды», отец наметил много, хотя по большей части сделал это приблизительно, пунктиром.

Рассказы о первичной пустоте, о попытках Наиукулуса забыть собственное одиночество в бесконечном лабиринте эонов, эр и эпох привлекли Максима своей необычностью, однако по-настоящему заинтересовали его, когда он прочитал о местах, поставленных отцом в ряд с поисковым треугольником «Нуэва Эспаньи» и Городом Солнца. Завораживал перечень их таинственных проявлений и связанных с ними диковинных преданий. Шустов-старший верил, что последовательное, детальное изучение этих мест поможет иначе взглянуть на историю человечества, на историю самого́ мироздания. Так далеко Максим не заглядывал, но точно знал, что по возвращении в Москву вновь изучит чёрную папку и займётся поиском описанных в ней реликтов.

Конец