Неделю назад Артёму исполнилось четырнадцать, но его отправили не в обещанный лагерь на Байкале, а в глушь Тункинской долины.

– Скукотища… – вздохнул Артём.

В окне автобуса он видел зеленеющие овраги, покосившиеся избы. Обдуваемые ветром, вспыхивали вётлы – их листочки, повернувшись, пускали по ветвям холодное пламя серебра. Артём с унынием поглядывал на придорожные кафе, на сидевших у дороги грибников и ягодников. Закрыв глаза, он мог увидеть значительно больше – весь земной мир.

Прежде его взгляд устремлялся даже к просторам Луны и Марса. Он думал, что при желании станет космонавтом, попадёт в экспедицию и улетит путешествовать по Солнечной системе. Потом врачи сказали, что у Артёма врождённая аритмия сердца. Ничего страшного, его даже не освободили от физкультуры, но, вернувшись из поликлиники, он уже не видел ни Луну, ни Марс. Они погасли, умерли в его мире и больше ему не принадлежали. Артём не расстроился. В его распоряжении оставалась Земля – от снежной вершины Эвереста до тёмных глубин Марианской впадины. Аритмия не помешает идти с ледорубом или погружаться в батискафе. Этого вполне достаточно. В конце концов, космонавтом быть не так интересно. Что за радость – восемь месяцев лететь на крохотном корабле, а потом бродить по безжизненным марсианским пустыням?

– А вы знали, что на Марсе в году – шестьсот восемьдесят семь дней? – спросил Артём после обследования в поликлинике.

– Нет, – ответил папа.

– А то, что там из-за слабой гравитации люди не смогут рожать?

– Нет, – ответила мама.

– Вот… Значит, делать там нечего.

Родители только рассмеялись над словами Артёма, хотя повода для веселья тут не было. Их-то мир давно стал маленьким и тусклым. С каждым годом на карте родителей появлялось всё больше серых пятен – мест, куда они просто не захотели бы отправиться, и чёрных пятен – мест, которые они не смогли бы посетить при всём желании.

Для папы давно умерли ледяные просторы Антарктики и джунгли Амазонии. Об Эвересте, Аннапурне и других вершинах он даже не вспоминал. Сергей Николаевич Перевалов никогда бы не согласился карабкаться по ледникам или прорубать мачете густые заросли лиан. А для Марины Викторовны Переваловой, мамы Артёма, яркими оставались лишь Иркутск, где она жила, и Таиланд, где она с подругами отдыхала каждый январь. Другие места нашей планеты её интересовали мало.

– Скукотища, – поморщившись, повторил Артём.

К четырнадцати годам он с удивлением понял, что и в его мире наметились серые участки: затянутая войной Сирия, бандитская Уганда и отравленная токсичными отходами Бангладеш.

– Хотя… почему бы и не съездить туда? Чем опаснее, тем интереснее.

Отражение Артёма в окне то пропадало, то возвращалось. Старый двигатель автобуса завывал на подъёмах. У дороги паслись коровы. Мальчик-пастух, прикрывая лицо от колючей пыли, равнодушно поглядывал на отару овец, ждал минуты, чтобы перевести их через дорогу. Из-за пригорка вытянулась почерневшая водонапорная башня, за ней началось пшеничное поле – ветер расчертил его золотистыми тропинками, выстелил в нём мягкие лужайки.

Артём вспомнил дедушку. Если тот действительно погиб, то никаких сомнений: в последние часы самым печальным для него было наблюдать за смертью мира вокруг. Его карту затягивало безграничным чёрным пятном. Оно неумолимо съедало далёкие страны, соседние города. Замерло, когда вокруг дедушки остался тесный круг жизни – дом или даже комната. Он бы ещё в последнем порыве дошёл до двери, но повернуть ручку у него не хватило бы сил. Что может быть страшнее для человека, с юности ходившего в походы, искавшего приключения в самых отдалённых уголках России! Артём поначалу не верил в смерть дедушки. Никто не верил. Но всё изменилось после письма, полученного мамой.

– Кажется, старик Корчагин в самом деле покинул нас, – прошептал тогда папа.

Дедушка пропал прошлой весной. Он и раньше пропадал. Виктор Каюмович был геологом, но его исследования не ограничивались геологией. Придумав себе новую теорию, он отправлялся в путешествие. Искал затерянные бурятские улусы, древние вулканы, говорил, что нашёл следы богатых месторождений нефрита или меди. Три месяца ходил по уссурийской тайге, надеясь встретить таинственных отшельников, о существовании которых прочитал в каких-то архивах. Маме не нравились его приключения, а обещания дедушки однажды взять с собой Артёма её пугали. Сам Артём в последние годы только об этом и думал, надеялся увидеть чудеса, о которых рассказывал дедушка. А теперь Виктор Каюмович сгинул. В каком-нибудь полуразрушенном зимовье, от болезни. Или в лапах медведя, в зубах амурского тигра. Деталей его смерти никто и не рассчитывал узнать, но Артём надеялся, что тот погиб именно в лапах дикого зверя.

– Лучше так, чем от глупой болячки.

На прошлой неделе институтский друг дедушки передал маме конверт, полученный им больше года назад, перед исчезновением дедушки. Внутри – ничего такого: свёрток и записка. «Передай моей дочери ровно через год, если я раньше сам не заберу». Вот и вся записка. Больше – ни строчки, а в свёртке лежали два ключа. Что с ними делать, мама не знала.

Друг Корчагина ушёл, и Марина Викторовна ещё долго стояла у порога. Невидящим взглядом смотрела на конверт в руках. Слёзы текли из её открытых глаз. Она злилась на своего отца за его чудаковатость. За то, что он всегда где-то пропадал. Забывал про день её рождения. Не пришёл на её свадьбу. Даже на похороны своей жены не приехал – в это время работал на Дальнем Востоке. Ещё и Артёма заразил страстью к приключениям. Зачем-то пообещал свозить того на Амазонку, показать ему трёхметровых плотоядных рыб арапаим. Неутомимая одержимость. Виктор Каюмович говорил, что хочет умереть в пути. Он добился своего.

Марина Викторовна плакала беззвучно. Она даже не шевелилась. Потом и слёз не осталось, а она всё стояла с конвертом в руках, лишь сейчас окончательно признав, что Виктора Каюмовича нет. Ей бы только обнять отца на прощание, прикоснуться щекой к его щеке, услышать сладкий аромат его одеколона.

Вечером с работы пришёл Сергей. Что делать с ключами, он не придумал, но обратил внимание, что на конверте указан обратный адрес:

– Наверное, ответ там.

– Серёж, я не хочу никуда ехать. Я устала от этих загадок, тайн. Вечно он что-то прятал от меня, от мамы. А теперь…

– Ну давай я сам съезжу.

– Нет.

Перед сном Марина Викторовна ещё раз сказала, что никуда не поедет, а наутро взяла отгул на работе и умчалась из Иркутска на первом же автобусе – в указанный на конверте посёлок.

Адрес отправителя привёл её на окраину села Кырен Тункинского района, на берег реки Иркут, стремительным потоком напоминавшей, какими бывают реки – вольные, ещё не осёдланные ни плотиной, ни запрудой.

Пройдя по тропинке вдоль крапивного поля, обогнув заросший старым репейником двор, Марина Викторовна оказалась перед двухэтажным срубом. Один из ключей подошёл к двери, и Марина Викторовна зашла внутрь.

В последующие дни она узнала, что дом принадлежал её отцу. Он построил его пять лет назад, не сообщив никому из родственников. Часто заглядывал сюда, готовясь к очередной экспедиции, но держал это место в тайне. На мгновение горечь от разлуки с отцом опять сменилась обидой – неприятно было узнать, что Виктор Каюмович до такой степени не доверял собственной дочери.

Применения второму ключу пока что не нашлось.

Марина Викторовна с грустью ходила по комнатам, примечая знакомые вещи, фотографии. Она уже не сомневалась, что письмо отец подготовил вместо завещания – знал, что уходит в опасное путешествие, и побоялся, что дом пропадёт без наследников.

Рассказав обо всём Сергею по телефону, Марина Викторовна вышла во двор и столкнулась с Бэлигмой – старой буряткой, которую, как оказалось, отец попросил в течение года следить за домом.

– Цветы поливать, пыль, если где, протереть, – улыбнулась Бэлигма. – Пропал, значит? А ты, значит, за наследством приехала?

Марина Викторовна не ответила. Она уже ничему не удивлялась. Казалось невероятным, чтобы Виктор Каюмович не только уставлял дом цветами, но ещё и просил какую-то женщину за ними ухаживать. Впрочем, цветов в доме нашлось немного.

– Фиалки? – удивилась Марина Викторовна. – Могли бы просто забрать их и поливать у себя…

Второй ключ Бэлигма рассматривала долго и с явным интересом. Обошли весь дом, заглянули в оба чулана, но замков не обнаружили.

– Наверное, он вообще не от дома, – вздохнула Марина Викторовна.

– Как знать, – Бэлигма качнула головой и заторопилась на улицу. Обещала завтра прийти вновь: – Я тебе молочка принесу, раз такое дело. Мы с твоим отцом хорошо общались, пока он не уехал. А теперь вот. Ну да ты не расстраивайся, узнаем про твой ключ.

Марина Викторовна от таких слов чуть не расплакалась – будто её единственной заботой была тайна ключа, а не молчаливое расставание с отцом.

– Хорошо общались, – прошептала она, глядя вслед Бэлигме. – Чудеса какие-то.

Виктор Каюмович никогда ни с кем хорошо не общался. У него даже друзей настоящих не было.

Марина Викторовна ещё раз обошла дом. Удивилась отсутствию кабинета: где же книги, записи отца? Удивляло и то, что по углам лежал махровый слой пыли – если Бэлигма тут и убиралась, то редко и небрежно.

Вечером, глядя на догоравшую облачную наволочь, Марина Викторовна опять загрустила. Нужно было собирать справки, документы и подавать в суд заявление, чтобы отца признали без вести пропавшим. Не желая оставаться наедине со своей печалью, она вызвонила из Иркутска Артёма. Подумала, что на берегу Иркута ему будет не хуже, чем в лагере на Малом море. Мужа с работы не отпустили, а просить кого-то из друзей не хотелось.

Поначалу Артём даже обрадовался, узнав, что ему предстоит жить в дедушкином доме. Представил, как просмотрит дедушкины карты и дневники, пролистает закладки в его книгах, но со слов мамы понял, что ничего интересного в доме не осталось – только пыль и старая мебель.

Томление с каждым часом усиливалось. Его не могли развеять ни предгорья Саян, ни лысые макушки гольцов 1, ни видневшиеся за окном окраины тайги. Артём понимал, что мама не отпустит его в лес. И вместо лагеря с конными походами на Ольхон его ждёт уныние сельской окраины.

– Ещё заставит огород копать, – нахмурился Артём. – Помоги тýт, вымой тáм. Это нам знакомо…

Мама встретила Артёма на автобусной остановке.

– Как доехал?

– Нормально.

– Не укачало?

– Мам, я же говорил, меня не укачивает.

– В Аршане укачало.

– Мне было пять лет! Сколько раз говорил…

– Я просила Серёжу посадить тебя на первое сидение. Там не так болтает.

– Мам!

Артём понуро плёлся за мамой, пинал камни, с опаской поглядывал на сельских собак. Говорил себе, что обречён две недели торчать взаперти.

«Две недели! Это четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Из них часов сто на сон. Остаётся двести тридцать шесть. Часов тридцать на еду. Остаётся двести шесть. Двести часов сплошной тоски! Хорошо бы заболеть чем-нибудь. Простыть. Меня тогда сразу отправят домой. Двести часов – это двенадцать тысяч минут. А секунд…»

Артёму не удалось посчитать, сколько же секунд продлится его ссылка. Тем временем показался дедушкин дом.

Открыв калитку, мама прошла через двор. Поднялась на веранду и замерла. Отчего-то медлила, не заходила внутрь. Артём поднялся вслед за ней.

– Чего ждём? – спросил он, но осёкся. Увидел, что дверь приотворена. Кто-то выломал замок. Вырвал вместе с куском дерева. Теперь на его месте зияла рваная брешь.

Мама аккуратно потянула дверь на себя. Вошла в прихожую.

В доме будто побывал смерч. Мебель опрокинута, зеркала разбиты, единственный диван выпотрошен до самых пружин. Даже кухонная столешница сброшена на пол.

Дедушкины вещи лежали в общей груде осколков и раскуроченных полок. Кто-то активно поработал здесь топором. Только что. За несколько минут до прихода Артёма с мамой.

Артём с удивлением, позабыв всякую тоску, осмотрел погром в дедушкином доме. Поднялся по лестнице, увидел, что смерч пронёсся и на втором этаже.

Фанерная ширма под ванной выломана. Кровать перевёрнута. Матрас разрезан. Здесь явно что-то искали. Но что? И почему именно сейчас? Дом стоял без жильцов больше года. Почему грабители не ворвались сюда раньше? И если это были грабители, почему они не взяли ни телевизор, ни микроволновку? Даже икона в серебряном киоте висела нетронутой.

Этого Артём не знал.

Артём любил дедушку. Виктор Каюмович всегда находил о чём рассказать. Посмеиваясь тихим, заговорщицким смехом, он вспоминал о приключениях юности. О том, как едва не погиб на разливе Амура, как видел извержение Ключевской сопки – двухсотметровый фонтан лавы ещё долго снился дедушке, до того мощной, насыщенной была его красота. Показывал шрамы на спине, оставшиеся после встречи с медведем на диком берегу Витима. Артём, затаившись, смотрел и слушал. Даже трогал дедушкины шрамы. Хотел однажды получить такие же. Сказал об этом маме. Испугавшись, она два года назад не пустила его в поход с дедушкой. Виктор Каюмович уверял её, что всё ограничится двухдневной прогулкой по берегу Байкала:

– Чего ты испугалась-то? Мальчика пора приучать к походной жизни.

– Мам! – просил Артём.

Тщетно. Мама и думать не хотела о том, чтобы куда-то отправить сына с дедушкой. Артём не успокаивался, и она записала его в лагерь. Сказала, что ему надо набраться опыта, прежде чем идти в поход. Мама, конечно, надеялась, что после первой же поездки в лагерь Артём забудет о тайге, но ошиблась. Его мечты о приключениях только окрепли. Он теперь ещё больше хотел путешествовать – как дедушка, приезжать домой после дальней экспедиции и улыбаться тому, с каким интересом все слушают его рассказы.

Когда Виктор Каюмович пропал, Артём решил, что закончит свою жизнь так же – таинственно исчезнет в недоступной простому путнику чащобе. Об этом он, разумеется, не сказал ни маме, ни папе.

Папа работал корреспондентом в «Восточно-Сибирском экспрессе». Часто уезжал в Улан-Удэ, Читу и в города поменьше, но приключениями в его поездках не пахло. Папа сам говорил, что в последние годы пишет только скучные отчёты о ещё более скучных мероприятиях, а настоящих историй ему не попадалось уже много лет.

Мама работала в лаборатории Института биологии при Иркутском государственном университете и пятый год писала диссертацию, от одного названия которой веяло неодолимой тоской.

– Вам не понять, – шептал Артём, рассматривая топографические карты прибайкальской тайги.

Он знал, что однажды не удержится и тайком убежит в одиночный поход. Теперь, когда не стало дедушки, в этом он мог положиться лишь на себя.

Виктор Каюмович говорил, что все проблемы – от неясности:

– Сформулируй свои мысли, и проблема уйдёт. Сам удивишься! Главное, формулируй непредвзято, как ты на самом деле чувствуешь и думаешь. Ведь и с другими людьми все беды – от недостатка общения. Если поругались, сядьте рядышком и честно обсудите, что вас волнует. И не будет никаких ссор.

Дедушка сполна доказывал свои слова – тем, что действовал как раз наоборот: замыкался в себе и поэтому плодил ссоры в неисчислимом количестве. Часто ругался с бабушкой. После её смерти ругался с мамой. Мама всякий раз говорила ему, что он не бережёт себя, что в старости мог бы уделять ей больше времени, чем в экспедиционной молодости. Дедушка отмахивался, не хотел ничего объяснять.

– Ох, папа… – Мама подняла с пола чёрно-белую фотографию Виктора Каюмовича. Вынула из рамки разбитое стекло и поставила её на подоконник.

Только что приходил участковый. Он осмотрел дом. Зашёл в каждую комнату. Подробно расспросил о том, чем дедушка занимался при жизни. Записал мамины показания беглым неразборчивым почерком, попросил её расписаться и, прощаясь, сказал:

– Вы бы пока вернулись к себе, а я вам позвоню, когда что-то станет ясно.

– Кто это мог быть?

– Ну… у нас тут бывает, заезжают из других сёл. Наркоманы там или просто всякие…

– Почему тогда ничего не украли?

– Может, и украли. Вы же не помните точно, что тут и где стояло. А может, это знакомые вашего отца. Знали, что у него деньги лежат или что-то ещё.

– Почему они заявились именно сейчас? – не отступала мама.

– Да вы не беспокойтесь. Я же говорю, возвращайтесь в Иркутск, а мы разберёмся.

Мама, вздохнув, поблагодарила участкового. Когда тот ушёл, позвонила папе и рассказала о случившемся.

– Да чего тут гадать! – воскликнул тот. – Простые воры. Забрались, ничего не нашли и со злости всё поломали. Давай я в субботу к вам приеду и вместе наведём порядок. А про участкового забудь. Он скорее золото Колчака найдёт, чем твоих воров.

Вечером заглянула Бэлигма. Пришлось слушать её причитания о поломанной мебели и побитых зеркалах. Больше всего Бэлигму, кажется, расстроили опрокинутые и помятые цветы. Соседка настойчиво предлагала помощь, говорила, что быстренько тут приберётся, что ей больно смотреть на дом Виктора Каюмовича. Маме едва удалось заверить Бэлигму, что она справится сама, и выпроводить её на улицу.

– Какая настойчивая! Ни за что не поверю, что отец вообще пускал её на порог!

Думать об этом было некогда. Мама начала уборку. Решила сжечь всё, что не удастся починить. Артём помогал – перетаскивал в прихожую обломки мебели. Неожиданное приключение его встряхнуло. Теперь поездка в Кырен не казалась скучной. Он неспешно ходил по дому, с интересом осматривал комнаты. Хотел понять, что же искали воры. Уверился, что в доме скрыта какая-то тайна.

«С дедушкой всегда так. Сплошные загадки», – подумал он, осматривая фотографии на первом этаже. Даже родители Артёма мало что знали об исследованиях Виктора Каюмовича, особенно в последние годы. Дедушка был уже не так молод. Прошлой осенью ему бы исполнился шестьдесят один год. И всё же он не прекращал своих экспедиций.

– Что же тут искали?.. – Артём держал в руках разломанный стул, но не торопился выносить его в прихожую, задержался у развешанных по стене фотографий.

На фотографиях – комнаты дедушкиного дома, какими они были до погрома. Вполне уютные. Ничего особенного. Старая, но опрятная мебель. При этом комнаты какие-то пустые. В них не хватало деталей, которые неизменно появляются в жилом доме. Ни вазочек, ни фигурок, ни разбросанных по столу книг или ручек. Впрочем, дедушка мог сделать фотографии сразу после того, как сюда переехал. Но зачем вообще снимать комнаты, в которых живёшь, вставлять их в рамки и тут же, на стене, развешивать?

– Ерунда какая-то, – промолвил Артём.

– Чего? – отозвалась из гостиной мама.

– Стул выношу!

– Давай. Потом сюда иди. Нужно столешницу поднять.

– Хорошо, – шёпотом ответил Артём.

Он решил внимательно изучить фотографии. Подумал, что на них запечатлено то, что искали или нашли воры. «Вряд ли, но попробовать стоит».

«Вот комод с большими часами. Часы я видел. Они лежат разбитые на втором этаже».

«Вот икона. Зачем она вообще дедушке? Икона висит на месте. Её даже не тронули. А могли бы украсть. Значит, искали что-то поинтереснее».

«Вот… даже не знаю, что это. Что-то из дедушкиных инструментов. Что-нибудь для геологии. У него такого много. Инструмента я не видел, но вряд ли он приглянулся ворам».

«Вот лестница на второй этаж».

«Это спальня. На кровати нет ни белья, ни матраса. Значит, я прав, дедушка фотографировал до того, как тут обжился. Зачем?»

«Вот книжный шкаф. Чего же мама жаловалась, что в доме нет книг? У дедушки всегда… А это? Что это?»

Артём отложил стул и подошёл поближе к фотографии. Присмотрелся.

– Ма-а-ам!

Артём почувствовал, как сердце наливается тягучим холодом.

– Чего? – подошла встревоженная мама. Видимо, её напугал голос Артёма.

– Смотри!

– Это ты так стул несёшь?

– Смотри!

На фотографии была небольшая комната. Книжные шкафы, рабочий стол, старая кушетка. И чёрная коробка на тумбе.

– Что это?

– Сейф! – улыбаясь, ответил Артём. – Может, второй ключ из конверта – от него?

Впрочем, никакого сейфа в доме не было.

– Значит, его-то как раз и украли, – вздохнула мама. – Надо позвонить участковому.

– Постой, – Артём мотнул головой. – Книжный шкаф и стол тоже украли?

– Даже не знаю…

– Давай хотя бы найдём комнату.

Марина Викторовна не хотела отвлекаться от уборки, но потом решила, что перерыв пойдёт ей на пользу. К тому же эта история приободрила Артёма. Он, как и дедушка, из любой мелочи мог устроить себе целое приключение.

– Мы все играем в игры, – говорил Виктор Каюмович. – Человеку нужно чем-то заполнять время. Такими нас сделала природа. Эволюция. Мы утолили голод и жажду, построили дома, защитили свои семьи. Любое животное давно бы остановилось в развитии, но мы продолжаем идти вперёд, потому что помимо голода и болезней природа наградила нас желанием постичь себя. Неосуществимым желанием, которое постоянно зудит внутри и не даёт нам скучать. Чтобы хоть как-то отвлечься от него, мы вынуждены играть в игры. Разве нет? Кто-то заполняет время ссорами, другие – любовью. Каждый выбирает по себе. А что выберет твой сын?

«В самом деле, что ты выберешь?» – Марина Викторовна взглянула на Артёма; тот метался по коридору, торопился разгадать только что придуманную им загадку.

На втором этаже, под крышей, у всех трёх комнат потолки были скошены. На фотографии потолки и стены были прямые.

– Тут делать нечего. – Артём вернулся к лестнице.

Марина Викторовна заметила, что по коридору второго этажа развешаны картины. Рекламные проспекты курортов Аршана, Хойто-Гола и Ниловой Пустыни перемежались карандашными зарисовками природы.

– Разве дедушка рисовал? – спросил Артём.

– Да, но не так хорошо. Это не его рисунки. Да и старые они какие-то.

Марина Викторовна с Артёмом поторопились на первый этаж. Обошли обе нижние комнаты, осмотрели гостиную. Несмотря на общий погром, было очевидно, что комнаты с фотографии тут тоже нет.

– Ерунда какая-то, – нахмурился Артём.

Поиски увлекли и Марину Викторовну. Про уборку она не вспоминала. Подумала, что в сейфе спрятаны письма и дневники отца. Или документы, которые объяснят его исчезновение.

– Если воры украли сейф, то только вместе с комнатой, – промолвил Артём, во второй раз обойдя дом. – Но ведь так не бывает?

– Не бывает, – согласилась мама. – Подождём Серёжу. Он разберётся.

Артём качнул головой. Знал, что должен разгадать загадку сам, до приезда папы. Иначе придётся выслушивать его насмешки. «Ещё не хватало».

Артём вернулся к фотографиям. Снял их со стены и разложил на полу. Пересчитал. Шесть комнат, не считая гостиную, кухню и лестницу.

– Странно, – заметила мама. – В доме пять комнат. Значит, эта фотография не отсюда. Вот и вся разгадка.

– Нет! Значит, комната – скрытая! Ну конечно! Потайной вход!

– Вряд ли… Хотя это вполне в духе твоего деда.

– Тут все комнаты висели по порядку, – продолжил Артём. – Так?

– Ну, так, – согласилась мама.

– Вот второй этаж. Вот лестница. Вот комната с люстрой. Вот комната со шкафами. А комната с сейфом – между ними.

– Между ними ничего нет.

– Значит, есть! Нужно только хорошо искать.

Артём осмотрел обе комнаты. Ничего подозрительного. Ни намёка на дверцу. Да и куда бы она могла вести? В соседнюю комнату? На улицу?

– Значит, должен быть люк.

На полу ничего не нашлось. Артём старательно разгрёб обломки мебели, сдвинул уцелевшую тумбу, простучал половицы, но люка не обнаружил.

– Ладно, давай спать, – зевнула мама. – С утра продолжим. И послезавтра Серёжа приедет…

– Постой! Тут есть рулетка?

– Зачем тебе?

Артём объяснил свою догадку. Мама ответила, что такое едва ли возможно, да и никакой рулетки у них нет. Пришлось заменить её простой верёвкой.

Артём замерил длину коридорной стены, потом измерил длину стен в обеих комнатах, и оказалось, что простенок между ними – почти полтора метра глубиной.

– Я же говорил!

– Не понимаю… Дай-ка сюда верёвку.

Повторное измерение показало такой же результат. Простенок не мог быть настолько глубоким, даже если брёвна тут укладывали в два ряда.

– Значит, между стенами – пустота! – заключил Артём.

– Думаешь, там комната с сейфом?

– Вряд ли. На фотографии она большая.

– Тогда что?

– Не знаю. Увидим.

«Хорошо, что папы нет. Он бы всё испортил! Спать не лягу, пока не найду вход». Артём прощупал брёвна, пальцем подковырнул щели, но ничего не нашёл. Отодвинул тумбу, простучал плинтус. Ничего. Попробовал сдвинуть поставец – вскрытый, выпотрошенный, но оставленный на месте. Не смог. Тот был накрепко прикручен к брёвнам.

– Смотри. – Мама показала на царапины, ведущие по полу от ножек поставца.

– Значит, его часто двигали! – оживился Артём. – Нужна отвёртка.

– Давай всё-таки подождём Серёжу.

– Нет! – порывисто сказал Артём.

– Ну хорошо. Я схожу к соседке. Но договоримся. Если тут ничего нет, идём спать.

– Согласен, – нехотя ответил Артём.

Шёл одиннадцатый час, но Бэлигма встретила Марину Викторовну с улыбкой.

– Отвёртка? Чего это вы там задумали?

– Так, тумбу прикрутить.

Надо было заранее придумать причину. Эта прозвучала неубедительно. «Впрочем, какое тебе дело!» Бурятка всё меньше нравилась Марине Викторовне.

Бэлигма сказала, что позовёт одного из сыновей, что тот прикрутит всё, что нужно. Она до того настойчиво предлагала помощь, что Марина Викторовна пожалела о своём приходе, но в конце концов Бэлигма уступила: принесла сразу три отвёртки и попросила обращаться к ней в любое время суток – «в память о замечательном Викторе Каюмовиче».

– Кошмар какой-то. – Опасаясь, что Бэлигма в последний момент за ней увяжется, Марина Викторовна быстрым шагом направилась к дому.

Пока её не было, Артём попробовал открутить шурупы кухонным ножом, но только обломил лезвие. С отвёрткой дело пошло быстрее.

Выкрутив последний шуруп, Артём отошёл в центр комнаты и замер.

– Ты чего? – удивилась Марина Викторовна.

– Хочу насладиться моментом. Сейчас всё решится.

Марина Викторовна усмехнулась. «Весь в деда», – нехотя признала она.

Вместе отодвинули поставец. Он заскрипел по уже процарапанным бороздкам.

– Вот! – радостно вскрикнул Артём.

За поставцом открылся вырезанный в стене проём. Полтора метра высотой и метр шириной.

– Я же говорил! – Артём схватил Марину Викторовну за руку.

– Что там? – шёпотом спросила она.

– Сейчас узнаем.

Проём вывел в тесный коридор между стенами комнат. Артём включил на телефоне фонарик и увидел, что справа начинается спуск. Деревянная лестница вела в подвал, о существовании которого никто не догадывался. В остальном коридор пустовал.

Тёмный душный закуток. Приходилось пригибать голову. Узкие ступеньки поскрипывали под ногами. Артём шёл первым. Мама придерживала его за плечи, будто боялась угодить в ловушку. Артём не сопротивлялся. Сейчас он думал лишь о том, что его ждёт внизу – там, где закончатся ступеньки.

Спуск оказался на удивление долгим. Не было видно ни начала, ни конца лестницы. Удавалось различить только шершавые, неотшлифованные брёвна стен.

Не оставалось никаких сомнений: в подвале дедушка устроил себе рабочий кабинет. Чем же он занимался в последние годы, если ему пришлось скрываться ото всех под землёй?

– Артём…

– Да?

– Может, не надо? Подождём Серёжу. Мы ведь даже не знаем, куда идём.

Мамин страх придал Артёму ещё больше решимости. Он знал, что должен доказать ей свою смелость. Показать, что он уже взрослый.

Фонарик на телефоне светил слабо, и Артём не заметил, как лестница закончилась. Хотел опустить ногу на очередную ступеньку, но уткнулся в пол и вздрогнул. Мама почувствовала это.

– Что там?!

– Идём дальше.

Они медленно шли по узкому коридору. Дощатый пол был усыпан мелким сором: какими-то бумажками, скрепками, щепками. В углу лежала тряпка. Неприятно пахло подземельем.

Впереди показался тупик. Дальше не пройти. Артём на мгновение расстроился, подумав, что дедушкин тайник пустует, но вскоре увидел, что коридор оканчивается не тупиком, а дверью.

Округлая латунная ручка. Артём повернул её. Толкнул дверь и шагнул через порожек.

Та самая комната! В ней всё было как на фотографии. Фонарик выхватывал и книжные полки, и рабочий стол, и кушетку.

– Я же говорил!

– Да…

Артём с мамой по-прежнему говорили шёпотом, словно боялись, что их услышит кто-то обитавший в подвале.

Мама нащупала на стене выключатель. Одна из лампочек, вспыхнув, погасла, но остальные зажглись.

– Так лучше, – прошептала мама, когда глаза привыкли к яркому свету.

В кабинете дышалось значительно легче, чем в коридоре. Значит, дедушка позаботился о вентиляции.

Артём уставился на сейф. Тот возвышался на тумбе возле рабочего стола. Не хотелось торопиться. Хорошо бы для начала осмотреть комнату, а потом уже проверять, подходит ли ключ. Дедушка всегда говорил, что приятное мгновение надо оттягивать:

– Не торопись наслаждаться. Помучай себя предчувствием. Быть может, оно окажется самым приятным. В предчувствии не бывает разочарований, так что насладись им сполна.

Артёма удивил беспорядок в кабинете. Книжный шкаф раскрыт, на единственном кресле небрежно лежит стопка книг. Стул не задвинут. По столу разбросаны листки бумаги, карандаши. Корзина переполнена смятыми черновиками. Коврик на полу сбит. Небрежный в быту, рабочее место дедушка обычно держал в чистоте и порядке.

– Уходил в спешке. Даже очки забыл. – Мама подняла с пола очки с самодельной эпоксидной оправой.

Артём улыбнулся, заметив, что над столом висят белые птицы-оригами. Среди простых журавликов попалось и несколько чудаковатых птиц.

– Утаргалжин. – Артём приложил руку к груди. Там, под одеждой, висел амулет, подаренный ему на десятилетие дедушкой, – деревянный футляр, обшитый светло-коричневой оленьей кожей, с меховой окантовкой и вытравленным значком горной вершины.

– Утаргалжин, – кивнула мама.

Они хорошо знали эту птицу. О ней часто рассказывал Виктор Каюмович. Она помогала одиноким путешественникам, спасала странников от гибели.

– Появляется, когда тебе совсем плохо, – говорил дедушка, показывая маленькому Артёму, как сложить утаргалжина из бумаги. – Когда ты потерялся в тёмных дебрях, заплутал в непролазном буреломе, когда надежды выжить не осталось, появляется утаргалжин. Сопровождает тебя из чащи, не даёт страху и одиночеству съесть тебя. А на прощание роняет пёрышко. Его нужно поднять и всегда носить с собой. И утаргалжин будет тебе помогать. Если не подберёшь перо, то больше никогда его не встретишь, такие дела.

Своё перо дедушка получил ещё в юности, потерявшись в уссурийской тайге, и вложил его в амулет – тот, что теперь висел на груди Артёма. Самый ценный подарок в его жизни. «Вот дедушка и заблудился в последнем походе. Потому что отдал мне перо. Зря… Меня и в лес-то не пускают».

– Ну что, сейф? – наконец спросила мама.

Артём молча кивнул.

Мама вставила ключ в скважину. Попробовала надавить. Ничего не получилось. Артём затаился за её спиной. Попробовала ещё раз – в обе стороны.

– Никак, – мама пожала плечами.

– Дай я!

– Постой! Погнёшь ещё!

Мама не успела ему помешать. Артём изо всех сил надавил на ключ, и замок щёлкнул. Дверца открылась.

– Я же говорил, – тихо, едва слышно промолвил Артём. Он заворожённо смотрел внутрь сейфа.

Там лежали бумаги. Мама бережно достала их и разложила на столе. Папка с записками. Папка с рисунками. Подшивка топографических карт. Одна отдельная, сложенная в несколько раз карта. И матерчатый мешочек с чем-то тяжёлым внутри.

Мама начала осматривать всё по очереди, не торопясь, но Артём её опередил. Прежде чем она успела раскрыть первую папку, он схватил мешочек. Развязал на нём петлю – и отшатнулся: в ноги ему упал жёлтый, весь искорёженный, будто жёваный камень. Артём застыл, поражённый увиденным. Он хорошо знал такие «камни» – мозолистые, с коричневыми пятнышками. Видел их в геологическом музее дедушкиного университета. Это был самородок. Кусок настоящего золота! Будто выпавшая из челюсти великана увесистая, полукилограммовая золотая пломба – гладкая по бокам и шероховатая в тёмных впадинах.

– Дай сюда! – мама забрала мешочек. Аккуратно извлекла из него ещё один самородок и небольшую статуэтку из светло-зелёного нефрита.

– Золото, – прошептал Артём.

Дедушкин кабинет показался настоящей сокровищницей, затерянной среди гор. Не верилось, что всё происходит в подвале простого кыренского дома в трёх часах езды от Иркутска. Артём многое слышал о золотых приисках Сибири, о золотоискателях, уходивших в глубь Саян и погибавших там на снежных отрогах, но и не мечтал однажды прикоснуться к подобной истории, увидеть самородок не под стеклом в музее, а открыто, в дедушкином тайнике.

– Ещё неизвестно, откуда он их взял, – промолвила мама, угадав мысли и чувства Артёма. Она внимательно осмотрела самородки, будто усомнившись, что они настоящие, и разложила их по карманам кофты.

«А ведь я´ их нашёл! – насупился Артём. – Если бы не я, ты бы вообще сюда не попала. Так бы и выбросила ключ. Мне бы хоть один самородок! Я бы отправился в настоящее путешествие. Взял бы хороший рюкзак, палатку, ботинки… А вот посмотрим, как всё выйдет. И без тебя найду десяток таких. Уеду куда подальше и буду присылать вам с папой открытки, чтоб вам завидно стало!..»

Мама тем временем раскрыла первую папку. В ней лежали листки из блокнота. Вырванные неаккуратно, с бахромой. Они шли не по порядку, будто вырывали их наугад.

Почерк Виктора Каюмовича – выверенный, размашистый. Значит, писал спокойно, не в полевых условиях, а дома. Возможно, за этим столом.

Мама села на стул. Попробовала найти хоть какое-то начало в дедушкиных записях. Беспокойно перебирала листки. Наконец решила читать всё подряд. Артём, переборов обиду, встал за её спиной. Чуть подался вперёд и прочитал вслед за мамой: «…не узнает. Но было бы странно не проверить. Я брался и за более сомнительные экспедиции. Никаких подтверждений словам Гришавина нет, но это и не удивительно, иначе золото давно бы нашли».

– Всё-таки золото, – прошептала мама. – Папа, папа, во что ты ввязался…

«Вчера нанял замечательного проводника, знающего местность, а главное, простого и доверчивого. Я легко убедил его в научных целях экспедиции. Собственно, это недалеко от истины. Пройдём до последней приметы, там оставлю Мергена сторожить лагерь, а сам отправлюсь дальше, если только найду, куда идти.

Мне бы ещё пару помощников. Путь предстоит сложный, но нельзя рисковать. С Мергеном мне повезло. Самый наивный и добродушный лесоруб из всех бурят, что мне встречались. Лицо у него свежее, непропитое. Нужно познакомиться с его семьёй, войти к ним в доверие. В таком деле мелочей нет. Если всё увенчается успехом, если в самом деле…»

Запись оборвалась. Мама взяла другой листок.

«…от бесконечной торговли. Местные ребята удавят за копейку. Но без лошадей мне не управиться. Я уже не в том возрасте, чтобы таскать по сорок килограммов на плечах, а на Мергена не хочу наваливать слишком много. На него и так ляжет тяжёлая работа. Я буду восстанавливать по приметам карту, а ему предстоит прорубаться через заросли, искать обходные пути».

Дальше началась табличка с перечнем провианта, геологического снаряжения, ружей и прочей поклажи. Запись оборвалась.

«Кажется, я запомнил приметы. Каждый вечер изучаю их. Потом пригодится. Нужно готовиться к любому повороту.

Надеюсь, приметы окажутся точными. Никогда бы не подумал, что беглый каторжник способен так точно фиксировать местность. Впрочем, я до сих пор не уверен, что это его работа. Слишком много странностей в записях Гришавина. Никогда не поверю, что Дёмина, этого закалённого тайгой, прожжённого преступника, можно было чем-то напугать – так, что он оставил золото почти нетронутым! Сказки. Ну, делать нечего. Разберёмся на месте. Теперь нужно подыскать помощника или проводника. Один не управлюсь. Западнее Кара-Бурени я ещё не поднимался. Хорошо бы нанять кого-то из местных. Надо присмотреться к лесорубу, который помогал мне с крыльцом. Он немного…»

Запись оборвалась.

Мама взялась за очередной листок. Увлёкшись дедушкиными записями, кажется, совсем позабыла об Артёме, а он склонился над её плечом и жадно вчитывался в каждую строчку. Ему не терпелось узнать, чем всё закончится. Судя по двум самородкам, дедушка нашёл-таки своё золото. Вот только счастья оно ему не принесло.

Следующая страничка была мятой, словно её складывали несколько раз, затем старательно выглаживали и опять складывали. На ней был расписан дневной рацион экспедиции, указывались координаты, типы местности, геологические названия пород. Поверх аккуратной таблицы наискось шли торопливые строки. Тут дедушка писал в спешке. Разобрать его пляшущие буквы оказалось непросто.

«На всякий случай отправлю тебе ключи. Вчера за домом следили. Не к добру. Нельзя задерживаться. Старый дурак! Я ведь даже не взял фотоаппарат. Ну конечно, думал, что ищу золото».

Эту запись дедушка явно оставил для мамы. Знал, что она сюда доберётся. Знал, что откроет сейф. Мама тряхнула головой и, прищурившись, словно всматриваясь через запотевшее стекло, стала читать дальше.

«Я ведь не за себя переживаю, а за открытие, ради которого возвращаюсь в горы. Если б я только знал! Если б только поверил! Принёс какие-то жалкие четыре самородка. Не учёный, а вор! Но золото тут не главное. То, что я нашёл, важнее. Лишь бы всё удалось, тогда бы оправдались мои поиски.

Я должен всё сфотографировать. Это моё личное открытие. Венец моей научной карьеры. Без доказательств я в институт не пойду. Меня засмеют. Я бы и сам засмеял любого».

С оборотной стороны – единственная надпись, ещё более торопливая и путаная. Артём не сразу разобрал: «Ни в коем случае не идите по моим следам! Это опаснее, чем я думал. Не ищите меня!»

Других надписей на листке не было. Только по его краям шли витиеватые узоры, будто дедушка задумал перерисовать изгибы Иркута, змеившегося по карте Тункинской долины.

Мама в отчаянии смяла листок.

– Стой! – Артём выхватил страничку, опасаясь, что мама её разорвёт. Мама не сопротивлялась. Спрятав лицо в ладонях, заплакала. Слёзы падали на ещё не прочитанные записи Виктора Каюмовича.

Артём растерялся. Не знал, что делать, как успокоить маму.

– Ты чего? Ну?

На мгновение он увидел, как приоткрылся карман её кофты. В нём лежал самородок. Насыщенно-жёлтый, на вид – мягкий, будто свежая смолка. Артём позабыл обо всём. О слезах мамы, о страницах из дедушкиного дневника. Опять подумал о золоте, о том, что скромный кусочек металла купил бы ему настоящую свободу. Артём догадывался, что выручит за самородок не слишком много, но уж на одно путешествие ему бы точно хватило. Распланировать поход, как это делал дедушка. Нанять проводника, найти лошадей…

– Эй! – раздался мужской голос.

Артём вздрогнул. От испуга так сдавил маме плечо, что она вскрикнула.

– Эй!

Уставшая после дневной уборки, поисков потайной двери, запутавшаяся в отцовских записях, Марина Викторовна не сразу сообразила, что происходит. Как это случается в первые секунды после сна, забыла, где находится. Растерянно огляделась. Посмотрела на Артёма. Увидела страх в его глазах. И всё поняла. В доме кто-то был. Стоял в прихожей и звал хозяев. Второй час ночи.

– Эй!

Голос приблизился. Ещё немного – и незнакомец найдёт спуск в потайную комнату.

Выключить свет и затаиться? Или выбежать по лестнице на первый этаж и как можно скорее задвинуть на место поставец?

– Это те самые воры? – с дрожью в голосе спросил Артём.

Марина Викторовна вскочила со стула. В два шага оказалась у стены, щёлкнула выключателем. Слишком громкий щелчок. Комната схлопнулась – густой пятнистый мрак.

– Идём! – приказала мама.

– Стой! – Артём не понимал, что она делает.

Мама схватила его за руку и повела за собой к лестнице.

Перескакивая через ступеньки, ударяясь о бревенчатые стены, они устремились наверх.

– Хозяева?!

Голос был совсем близко. Доносился, судя по всему, из гостиной.

Поднялись на удивление быстро. Спуск казался бесконечным, уводящим в самые недра, а тут хватило нескольких секунд, чтобы вновь выйти на первый этаж.

Под ногами скрипнули щепки от разбитой дверцы поставца. Артём весь задрожал от этого звука. Подумал, что сейчас к ним выскочат воры. Но в доме было тихо. Незнакомец услышал их шаги и затаился.

– Закрой, – прошептала мама и пошла в гостиную.

– Ты куда? – Артём спросил так тихо, что сам едва услышал свои слова.

Оставшись в комнате один, замер. Обернулся и с сожалением посмотрел в тёмный проём. Внизу, в дедушкином кабинете, было бы спокойнее. Забежать в тесный коридорчик. Задвинуть за собой поставец – плотно, чтобы никто не догадался, где Артём прячется. И переждать там. В безопасности. «Нет. Я не оставлю маму. Да и как я собрался двигать за собой поставец?..»

В гостиной раздались голоса.

– Здравствуйте! – Мама говорила спокойно, без страха.

– Вы простите, я уж думал, с вами чего случилось. – Мужской голос. Тот самый, что до этого звал хозяев. – Дверь была открыта, вот я и зашёл.

Артём постарался как можно тише сдвинуть поставец к стене. Ножки тяжело заскрипели по старым бороздкам. Должно быть, услышав скрип, мама заговорила громче, чтобы скрыть его от нежданного гостя.

– А мы испугались, что воры вернулись за телевизором и микроволновкой. – Она принуждённо засмеялась.

– Ну что вы, что вы. Я думаю, они не вернутся. Да и не воры это, а шпана. Поколотили всё да сбежали. У нас такое случается.

Артём наконец задвинул поставец. На всякий случай прикрыл бороздки выломанной дверцей и вышел в гостиную.

Незнакомец оказался соседом. Мужем Бэлигмы. Весь сухой, чуть сгорбленный, с широким рваным шрамом на лбу. Он был одет в коричневую энцефалитку 2, будто явился прямиком из тайги. На бритой голове виднелось ещё несколько шрамов поменьше. Жёсткая рыжая щетина плотно покрывала щёки. За расстёгнутым воротом энцефалитки виднелась тугая, вся в бордовых морщинах шея. Несмотря ни на что, старик выглядел вполне приветливым. У него была добродушная улыбка, глаза смотрели ясно и бодро.

– Фёдор Кузьмич, – сосед протянул Артёму большую, но на удивление холёную руку. Помолчав, добавил: – Нагибин. А с моей женой вы уже знакомы.

– Вы, наверное, за отвёртками пришли! – догадалась мама и посмотрела на Артёма. Он качнул головой, показывая, что не помнит, где их оставил.

– Ну что вы, не переживайте. Пользуйтесь сколько надо. Жена вот просила вам помочь. Но я вижу, она зря переживала. В этом доме есть мужчина. – Фёдор Кузьмич подмигнул Артёму. Тот с подозрением посмотрел на старика, но остался доволен его словами. – Я, знаете, дружил с вашим отцом. Ну, насколько вообще возможно дружить с таким человеком. Вы, конечно, понимаете, о чём я.

– Понимаю, – улыбнулась мама. – Спасибо вам. Бэлигма столько сделала для отца.

– Бэлигма? – старик рассмеялся. – Да ваш отец её за километр обходил!

Мама от растерянности приоткрыла рот.

– Думаю, вы уже почувствовали силу её заботы. – Фёдор Кузьмич прищурился, будто обсуждал какую-то тайну. – Ну, её можно понять. Воспитала двух сыновей. Для бурят ведь это и не семья вовсе. Ей бы ещё парочку и дочь в придачу, была бы спокойней. А так носится, как наседка без птенцов, ищет, кого бы одарить своей заботой.

Мама кивнула.

– А цветы…

– Цветы – это жена сама принесла. Ваш отец от любых цветов бежал как от чумы. А уж Бэлигма, как он пропал, позаботилась о красоте дома. На свой манер.

– А почему вы´ с дедушкой не пошли? – спросил Артём и сделал шаг вперёд.

– Артём! – Мама посмотрела на него с укоризной.

– Мы с твоим дедом ходили. И не раз. Но сам знаешь, у Вити свои тараканы. В последний раз он меня не позвал. Видно, зря.

– А куда он пошёл, вы знаете?

– Этого я не знаю. Твой дед умел хранить тайны, – Фёдор Кузьмич опять подмигнул Артёму. – Даже от друзей.

– Да уж, – кивнула мама.

– Ну, не буду вам мешать. Раз всё спокойно, я пойду. Если что, обращайтесь. Я, конечно, не Бэлигма, но соседей без помощи не оставлю.

– Спасибо.

Кажется, маме понравился старик. Наверное, она понадеялась со временем узнать от него побольше о последних годах жизни Виктора Каюмовича.

Едва Фёдор Кузьмич ушёл, Артём отыскал среди дедушкиных инструментов старую, местами проржавевшую защёлку и прибил её вместо вырванного замка на входную дверь. Так спокойнее.

Убедившись, что защёлка держится крепко, Артём с мамой зашторили окна, опять спустились в потайную комнату, вынесли оттуда содержимое сейфа и, разместившись в спальне на втором этаже, принялись дальше читать записи. О том, чтобы лечь спать, не было и речи. Они бы всё равно не уснули.

Для начала осмотрели нефритовую статуэтку. Ничего примечательного. Медведь с головой старика. На лапах и затылке – незамысловатые узоры. Артём упросил маму отдать статуэтку ему – на память о дедушке. Не признался, что, выходя из кабинета, сорвал себе одного из утаргалжинов. Тоже на память. Повесит над столом в Иркутске. Он и сам мог бы сложить птичку-оригами, но хотел именно такую, сделанную дедушкой.

Рисунки во второй папке оказались диковинными. На них красовался олень с рогами, перевитыми верёвкой. Затем Артём обнаружил прикованного к скале медведя, какую-то клетку, наполовину утопленную в болоте, ветвистый сухостой с берёстовыми коробами, странную площадку, окружённую массивными валунами, и статуэтку – ту, которую он забрал, только украшенную более сложными узорами.

Значения рисунков из второй папки разгадать не удалось. Мама заверила Артёма, что их, в отличие от рисунков в коридоре, нарисовал именно дедушка, тут хорошо угадывалась его старательная, но отчасти неуклюжая манера с ошибками в пропорциях. В топографических картах мама также не разобралась – сколько ни тщилась, не смогла даже примерно понять, о какой местности те рассказывают. Одна из карт выглядела особенно старой, прохудившейся на сгибах и явно составленной от руки.

– Красиво, – прошептал Артём. Понадеялся, что мама потом разрешит ему повесить карту на стене в иркутской квартире. – Думаешь, она ведёт к золоту?

– Не знаю.

Неизученными остались только несколько страниц, вырванных из дедушкиного блокнота.

«…оснований сомневаться в этой истории слишком много.

Получается, что Дёмин в самом деле нашёл золото, но не под тремя землями, как прежде указывали исследователи, а в некой пещере, где его сгрудили „такой насыпью, что не сразу разглядишь её объёмы“. Звучит сомнительно. Архивы не объясняют, кто и зачем перенёс туда самородки. Непонятно, где и когда их добыли. Судя по всему, это случилось задолго до открытия Бирюсинского месторождения, а быть может, и до того, как купцы Толкачёв и Коробов развернули свою деятельность в Восточном Саяне. Следовательно, начало истории нужно искать в восемнадцатом веке, в годы, когда в здешних краях никакие записи не велись, а только проводились хищнические объезды доступных районов. Сибирские казаки? Местные сойоты? В любом случае непонятно, почему золото собрано в пещеру, а не вывезено в Усолье. Что помешало исследователям сохранить найденное богатство, на разработку которого у них, конечно, ушёл не один год? Почему они держали историю в такой тайне, что лишь случайность помогла Дёмину, если это был он, обнаружить и пещеру, и спрятанное в ней золото? Тут я не могу придумать ни одного хоть отчасти достоверного объяснения. Всё это предстоит узнать на месте. Сейчас, внимательно изучив полученные в архиве карты и приметы, я начинаю думать, что не удержусь и организую небольшую экспедицию в поисках утерянных сокровищ. Придётся отложить исследование Ботогольского месторождения. В любом случае там…»

Запись оборвалась.

Следующий листок тоже был вырван из блокнота, но представлял собой не отрывок из дневника, а черновик письма. Ни адреса, ни даты.

«Удивляюсь твоим сомнениям. Неужели так приходит старость? В прежние годы ты с лёгкостью соглашался и на более сомнительные авантюры.

Хорошо. Вот тебе конкретика. Ты знаешь, я уже несколько лет расследую тайну покинутой шахты Алибера. Загадочное Ботогольское месторождение, брошенное в самом расцвете и простоявшее нетронутым многие годы – даже мародёры опасались к нему приближаться. Впрочем, самое загадочное тут то, как я не ослеп, разбирая архивные записи – их точно квасными чернилами писали. Там же, в архивах Иргиредмета, я нашёл и документы, о которых тебе написал. По ним выходит любопытная история.

Дёмин нашёл-таки золото. Всё вынести не сумел. Там его было столько, что потребовалась бы целая артель. Взял только парочку самых крупных самородков. Разумно бы предположить, что он спустится в Тунку или вернётся к Усолью, откупится от властей, а потом соберёт экспедицию за оставшимися сокровищами. Разумно, но документы указывают, что, купив себе свободу, он в Саяны не пошёл. О пещере с золотом не хотел и думать, потому что был там чем-то напуган. Чем – непонятно. И так напуган, что уехал жить в Иркутск.

Жил себе спокойно, обзавёлся семьёй. Его сын, узнав отцовскую историю, слезами и проклятиями уговорил Дёмина нарисовать карту, как добраться до сокровищ. Карту Дёмин нарисовать не смог – слишком долгий получался путь, – а вот приметы, по которым нужно идти, оставил.

Сын с приметами не справился. Как Дёмин умер, попробовал идти по его следу, но сплоховал. Заплутал в тайге, в итоге плюнул на это дело, побоялся сгинуть там – и золото не найти, и с жизнью расстаться».

Продолжение письма было на следующем, последнем листке:

«Решил хоть пару рублей содрать с отцовского наследства и продал приметы белогвардейцу Гришавину – тот работал в снабжении Колчака, тогда уже Верховного правителя России.

Всего примет было девятнадцать. Гришавин начал от Онота, прошёл долгим путём вдоль Китойских гольцов, добрался до Оки, а там поднялся до Жомболока. Сам понимаешь, путь можно было срезать через Орлик, но Дёмин среза не знал, а Гришавин, конечно, и не подозревал, куда идёт. Тринадцать примет он перенёс на карту. Осталось шесть».

– Так это… – Артём с восторгом посмотрел на сложенный лист старой карты. Догадался, что в дедушкиных записях речь идёт именно о ней. – Невероятно!

«Золото было близко, но провизия заканчивалась, солдаты, сопровождавшие Гришавина, устали. Он решил вернуться в Тунку, набрать новую экспедицию и продолжить поиски. Но к тому времени чехословаки предали Колчака, армию адмирала разбили, и Гришавина, конечно, сразу арестовали. Он оказался в усть-илимской тюрьме.

Там бы и сгинуть дёминской тайне, но Гришавин сошёлся с местным надзирателем Самохваловым. Мужик оказался хороший. Кормил Гришавина от своих обедов, носил ему книжки, передавал иркутские новости. Гришавин в благодарность перед расстрелом рассказал Самохвалову, где искать карту и оставшиеся приметы. Самохвалов их нашёл и тут же покорно сдал в Золотосплавочную лабораторию Иркутска. Идейный, значит.

В лаборатории и слышать не хотели о дёминском золоте. К тому времени все только и говорили, что о провальной экспедиции Леоновых, о загадочной гибели Новикова и Шведова. Геологов больше интересовали найденные Тюменцевым россыпи на Хончене, а золото Дёмина все посчитали вымыслом, так что документы и показания Самохвалова закрыли в архив. Там они и пролежали добрые восемьдесят лет, пока не угодили в мои руки.

Подробнее расскажу, когда приедешь. Не вижу ни малейшего повода тратить время на долгую переписку. Мне ещё предстоит найти проводника, закупить провиант, разметить маршрут. Я уже не говорю про лошадей и снаряжение».

– Кошмар какой-то. – Мама аккуратно сложила бумаги в папку.

Записи её явно разочаровали. В них не было ни намёка на то, что случилось с дедушкой, а главное – ни единого упоминания о семье, все разговоры – об очередной экспедиции. Дедушка ничуть не изменился за последние годы.

Артём же пришёл в восторг. Рассказы о золоте, о старинных картах так взбудоражили его, что, забравшись в кровать, он не смог уснуть. Настойчиво вглядывался в темноту под потолком, угадывал там очертания Восточного Саяна – каменистых отрогов и глубоких троговых долин 3.

Артём устал от долгого дня, но согласился бы сейчас же вскочить на ноги, набросить на плечи рюкзак и отправиться в дальний путь по дедушкиным следам. «Ну конечно! У нас есть карта, и мы должны этим воспользоваться!» Артём приподнялся в кровати и вдруг сообразил, что шести примет, о которых написал Виктор Каюмович, в сейфе не было. «Нужно внимательно всё осмотреть, мы наверняка что-то упустили».

Артём ворочался, никак не мог устроиться поудобнее. Закрывал глаза и, нащупав сонливость, замирал – боялся её спугнуть. Опускался в дрёму, но сон получался каким-то ложным. Утомительной вереницей тянулись образы сегодняшнего дня: от автобуса до подземного кабинета. Артём будто смотрел в перемотке сразу несколько фильмов – один за другим, без перерывов. Наконец встал с кровати. Понял, что промучается так до рассвета. Предпочёл ещё раз заглянуть в потайную комнату.

Босиком, опасаясь наступить на осколки, подсвечивая путь фонариком на телефоне, Артём спустился на первый этаж. Остановился перед поставцом. Побоялся, что тот предательски заскрипит по полу, и для начала решил найти какую-нибудь тряпку – подсунуть её под ножки. Отправился на кухню, но ещё не прошёл через коридор, как в окне при свете луны увидел странный силуэт. Подумал бы, что это дерево или столб, если бы силуэт не пошевелился. Никаких сомнений, это – человек!

Кто-то стоял во дворе. Кто-то очень большой. Настоящий гигант, каких Артёму ещё не доводилось встречать. Отчасти скрытый за кустами, он приподнимал руки, качал головой, будто с кем-то разговаривал. Не удавалось понять, стоит ли он лицом к дому или спиной.

Артём невольно облизнул губы. Почувствовал, что во рту пересохло. Не знал, что делать. Будить маму? Просто лечь в кровать и притвориться, что ничего не случилось? Если незнакомец проберётся в дом, он без труда отнимет и карту, и дедушкины записи.

Тёмный силуэт теперь застыл. На мгновение Артём подумал, что ему всё привиделось, что ночь лишь нарисовала свои страшные картинки, а он, заплутавший в дрёме, поверил в них, но тут силуэт опять поднял руку.

«Дедушка на моём месте не медлил бы ни секунды». Артём сдавил челюсти до неприятного гудения в скулах. Решил всё разведать самостоятельно.

По коридору – в прихожую. Отдёрнул защёлку. Приоткрыл дверь. Проскользнул на веранду. Босые ноги обожгло ночным холодом.

Прячась в тени, обходя лужи лунного света, Артём спустился по ступенькам. Замер. Силуэт отсюда не просматривался, но зато слышался голос. Два голоса. Слишком тихо, чтобы разобрать слова.

«Надо было одеться». Артём вышел, как спал, в трусах и майке. Остановился перед покрывшим траву лунным озером. Его можно было обойти вдоль забора, но там виднелись заросли борщевика. Артём не хотел в них застрять. К тому же там могла расти крапива. Пришлось лечь на траву и, сжимая телефон в руке, плыть через озеро ползком. Майка и трусы мгновенно пропитались росой.

Чем ближе Артём подбирался к кустам, тем отчётливее становились голоса, но вскоре он с разочарованием понял, что незнакомцы говорят на неизвестном ему языке. Кажется, на бурятском. Впрочем, иногда звучали и русские слова.

– Гэрые хооhон байхадань галдаад хаяха байгаа.

– Согласен.

– Одоо энэ ушарай газаашаа гараhан улуу.

– Не вылезет.

– Ай, Чартымай, энэшни муугаар лэ дуурэхэ.

– Не волнуйся, я всё улажу. Как и в прошлый раз.

– Тээмэндэ, тиихэдэ гу? Абяагуй байhааш!

Артём лежал под кустами. Не видел ни гиганта, ни его собеседника. Понимал, что многого так не добьётся. Записал бы их разговор, если бы у него на телефоне был диктофон. С досадой вспомнил мамины слова: «Чем тебе не нравится телефон? Бабушка с ним три года ходила, и ничего!»

– Ямар хун дээрмэдээб гэжэ ушоо ойлгоо haa hайн.

– Тот, кто знает, что здесь прятали.

– Тиимэ тиимэ! Харин ши «улажу, как в прошлый раз» гэнэш. Гараа баряад hууха хэрэггуй! Олохой хоердохиео хулисэхэгуй!

– Проследим за домом. Тиигээд хаража узуужэмди.

«Ах вы гады, следить они собрались!» Артём уже не сомневался, что это воры, устроившие погром. Они теперь говорили слишком тихо, не удавалось разобрать ни одного слова, и Артём решил хоть мельком взглянуть на воров вблизи.

В ногах появилась глухая дрожь – от холода или от страха. Артём весь напрягся, чтобы лучше контролировать свои движения. «Дедушка уже давно бы их рассмотрел. Это точно. А ещё вышел бы с ружьём и всех бы их на месте повязал». Приободрив себя такими мыслями, Артём стал медленно приподниматься. Из-за кустов показались бритая голова и спина гиганта. Чуть поодаль обозначился второй силуэт – на мгновение чужак повернулся к лунному свету, и Артём, узнав его, опал на землю. Это был участковый! Тот самый, что приходил в дом!

Артём от волнения раскрыл рот. Боялся, что звуки дыхания и колотящегося сердца выдадут его, но вскоре услышал, что мужчины уходят, и опрометью бросился назад, к веранде. Закрыл за собой дверь и, не сдерживая дрожь, сел на пороге, возле собранных тут обломков мебели.

Прошло несколько минут, прежде чем Артём успокоился.

Когда он вернулся в свою комнату и лёг на кровать, за окном уже первыми проблесками рождалась заря. Закричали соседские петухи. Засыпая, Артём пообещал себе никому не рассказывать об увиденном и услышанном. Он должен был сам разобраться, почему воры следят за домом дедушки, какую роль здесь играет участковый и кто этот гигант. Верный шанс показать родителям, что он уже не маленький и может раскрыть заговор, о котором никто даже не подозревает. Артём улыбнулся сквозь дымку сна, представив, с каким удивлением мама и папа узнáют о проведённом им расследовании, увидят собранные им доказательства. Это будет день его торжества.

По небу протянулись скупые полозновицы облаков. День окреп приятным летним жаром, и лежать в кровати стало душно, неуютно. Подушка Артёма намокла от пота. Он в полусне вертел её под головой, наконец встал, поторопился к умывальнику и смыл с себя опрелость беспокойной ночи.

За окном перекрикивались птицы. Маленькие, желтоватые, почти не видные в кронах чижи голосили своё ярмарочное «три-чи-чи». Рядом с ними показывались чечевицы – более заметные птички с окровавленными воротом и холкой. Они молча перепрыгивали с ветки на ветку, участвовать в общей перебранке отказывались.

В поле за дедушкиным двором на упругих безлистных стеблях высились светло-фиолетовые циноктонумы. У них были диковинные бутоны, чем-то напоминавшие морскую звезду с обрезком пуповины в серёдке. Бутонов в одном соцветии собиралось не менее пяти, и стебли под их тяжестью покачивались даже от слабого ветерка.

Весь день Артём помогал маме убираться в доме. Про ночных посетителей так и не рассказал – вновь убедил себя, что для начала должен выведать все подробности. То и дело подходил к окну, иногда спускался во двор, притворялся, что занят каким-то делом, а сам косился по сторонам – надеялся приметить слежку, – но никого поблизости не замечал. Даже Бэлигма в этот день не приходила.

Мама успела по телефону в общих словах рассказать папе о потайной комнате Виктора Каюмовича, о его дневниках, о двух золотых самородках. Папу её слова заинтересовали, и он пожалел, что не может приехать сразу, не дожидаясь субботы.

Перед сном мама спрятала дедушкины документы в сейф. Артём испугался, что она попросит его положить туда и нефритового медведя, но про статуэтку мама, кажется, вообще забыла.

Ночью Артём устроил караульные обходы. Для верности ходил с ножкой, отбитой от кухонного стола. Представлял, что держит ружьё, и выцеливал в дворовой темноте таинственных чужаков. Надеялся проследить за ними – узнать, где они живут, подслушать их разговоры, выведать их планы. Однако ни участкового, ни его друга-гиганта Артём не увидел. Ночь взяла своё, и он задремал на посту – возле входной двери на первом этаже, чем с утра порядком напугал маму.

К девяти часам приехал папа. В свои тридцать семь он бы выглядел ещё молодым, если бы не потяжелевшее лицо и тёмная щетина, неизменно покрывавшая щёки, но его осанка оставалась прямой, уверенной – сохранилась с тех лет, когда он играл за молодёжную команду иркутской «Звезды», – и придавала ему вид порывистого, всегда готового к действию человека. Впрочем, когда папа стоял рядом с мамой, его выправка казалась комичной – мама была значительно выше. К тому же с копной светлых волос, которые она стягивала в торчащий хвостик или в две упругие косички, в цветной юбке с воланами, в лёгкой блузке она выглядела и значительно моложе.

Папа приехал вместе с профессором Тюриным – давним другом, преподавателем истории в Иркутском университете.

«Началось, – с недовольством подумал Артём, увидев, как папа расхаживает по дому, осматривает следы погрома и на ходу выспрашивает у мамы, приходил ли ещё кто-нибудь из полиции. – Сейчас начнёт командовать».

Артём не ошибся. Командовать папа любил. Первым делом потребовал перенести выброшенную мебель со двора в дом и пообещал, что при первой возможности всё починит. Мама только вздохнула. Знала, что он ничего не починит, но и споров не потерпит. Придётся выбрасывать тайком и понемногу – выносить на свалку то поломанный стул, то обломок тумбы.

Папа посмеялся над защёлкой, которую прибил Артём, пообещал позже восстановить нормальный замок. Далее отругал Артёма и маму за то, что они самостоятельно полезли в потайную комнату.

– Там могли быть ловушки!

– Господи, какие ловушки?! – возмутилась мама.

– Такие. Как в египетских пирамидах. Если старик Корчагин дорожил своими тайнами, мог устроить западню.

– Там ничего не было.

– Неважно. Подождали бы меня. Я должен был всё сфотографировать.

– Ты и сейчас можешь сфотографировать.

– Этим и займусь.

Мама с ужасом узнала, что папа хочет в своей газете описать случившееся, и пожалела, что вообще приехала в Кырен. Но папу можно было понять. В последние годы дела у него шли всё хуже. Истории ему попадались ничтожные, и если в молодости он печатался на первых полосах, то теперь скатился на самое дно, иногда оказываясь на одной полосе с кроссвордами.

Тюрин между тем стоял возле окна. Потрёпанный, заспанный, интереса к происходившему он не проявлял. Судя по всему, папа ещё тёмным утром вырвал его из кровати, криками и мольбой заставил сесть в машину – понадеялся на месте событий получить ценный комментарий историка. Впрочем, Тюрин редко выглядел иначе. Полноватый, в неизменных чёрных брюках, в бежевой жилетке, увешанной двумя десятками кармашков на липучке, профессор везде смотрелся чудаковато – неважно, приходил ли он на лекции в университет или шёл в магазин за хлебом. Картину дополняли очки в толстой оправе, панамка, под которой Тюрин прятал лысину с обрамлявшей её паклей взъерошенных волос, и строгие чёрные ботинки. Свои ботинки он любил. Тюрин мог запустить до кислого запаха одежду, но начистить ботинки никогда не забывал – для этого в одном из кармашков его жилетки имелся соответствующий набор в кожаном футляре: губка с кремом, баллончик чистящего средства и щётка из кабаньей щетины.

Мама говорила Артёму, что раньше профессор был другим. Тогда ещё доцент кафедры истории России, он ввязался в поиски какого-то селения, долгие годы собирал деньги то на одну, то на другую экспедицию, даже зазывал в них дедушку, облазил Тувинские горы, побывал в горах Монголии, но так ничего и не нашёл. Потом ездил в Омск, искал там утерянную библиотеку Колчака, опять ничего не нашёл. Заявил, что адмирала вообще не расстреляли на Ушаковке, что его до весны двадцать первого года держали в казематах, допрашивали о золотом эшелоне. Наконец Тюрин перессорился с другими историками из университета и замкнулся. Докторскую работу в итоге написал по байкальским петроглифам 4 и до сих пор вздрагивал, если кто-то упоминал о злосчастных экспедициях в Монголию и в Омск.

Папа внимательно осмотрел потайную комнату, промолвил, что ничего потайного в ней нет, что такую комнату найти проще простого – слишком явные борозды оставил тяжёлый поставец, а значит, воры, если они в самом деле искали тайник Корчагина, были законченными тупицами.

– Точно говорю!

Затем папа прочитал дедушкины записки, пролистал его карты и рисунки, изучил самородки и объявил общее собрание.

«Это нам знакомо», – нахмурился Артём.

Папа любил объявлять общие собрания по любому, даже самому незначительному поводу.

– Итак, что нам известно? – папа, заложив руки за спину, широкими шагами пересекал гостиную, ненадолго останавливался возле стены, резко разворачивался и начинал идти в обратном направлении. Увлечённый какой-то идеей, он не мог стоять на месте.

Мама сидела в старом дедушкином кресле возле окна. Рядом с ней стоял Артём. Профессор Тюрин без особого интереса просматривал бумаги Виктора Каюмовича. Изредка зевал, почёсывал лысину и поглядывал на часы.

– Известно следующее, – сам себе ответил папа. – Корчагин находит в архиве карту и какие-то приметы, по которым можно отследить легендарное золото Дёмина. Карта у нас имеется, – он помахал папкой. – С приметами пока что беда. Далее. Корчагин нанимает проводника, потому что опасается заплутать в тайге. Само по себе это странно, учитывая его геологический опыт. Ну да ладно. Далее. Корчагин отправляется в экспедицию. Что там происходит и куда его приводит карта, мы не знаем, но домой он возвращается с золотыми самородками. Заметьте, сам он пишет, что самородков было четыре, а в сейфе оказалось только два. Странно, не правда ли?

– Наверное, их украли, – предположила мама.

– Марина, Марина… Как говорит мой отец, думай головным мозгом. Если бы кто-то добрался до самородков, то уж точно не стал бы церемониться и забрал бы все четыре. Ещё бы и документы прихватил. Итак, куда подевалось остальное золото, непонятно. Но ведь ты не будешь отрицать, что золото – жильное! – папа обратился к Тюрину.

– Не знаю, – профессор пожал плечами. – Всё равно непонятно, где он его взял.

– Ладно. Разберёмся.

Тюрин отложил бумаги на подоконник и со скучающим видом уставился в окно.

– Дальше. Корчагин возвращается домой и тут же собирает новую экспедицию, в этот раз, кажется, одиночную. Никому не доверяет и, несмотря на трудность пути, решается преодолеть его без помощников. Что случилось с его доверчивым проводником-лесорубом – неясно. Наверное, ничего хорошего. Можно предположить, что Корчагин нашёл сокровищницу Дёмина, по какой-то причине вынес только четыре самородка, а теперь задумал исправить свою оплошность. Логично. Золотая лихорадка в этих краях попортила немало людей.

– Серёжа! – возмутилась мама.

– Прости. – Папа коротко улыбнулся и продолжил: – Но тут начинаются странности. Корчагин пишет, что «золото – не главное». Пишет о каком-то важном открытии, которое нужно непременно сфотографировать, иначе ему никто не поверит. «Венец моей научной карьеры». Что он там нашёл? Может, то самое нечто, что в своё время напугало Дёмина – напугало так, что матёрый каторжник, вор, убийца, не боявшийся ни царской полиции, ни таёжных медведей, убежал подальше от сокровищ и спрятался в Иркутске?! Может, и до Уссурийска добежал бы, если бы хватило денег.

– Ну, Уссурийска ещё не было, если уж говорить точно, – заметил профессор. – В те годы там стояло село Никольское.

– При чём тут это? Я же так, образно.

– Ну да… – вяло усмехнулся Тюрин. – В общем, считай, статейка готова.

– Э, Мишаня, ещё не готова! Тут копать и копать. Разве тебе не интересно, что же там спряталось в Саянах, что один в суеверном ужасе со всех ног бежит оттуда, а другой, рискуя жизнью, идёт туда в полном одиночестве?

– Нет, не интересно.

– Ну конечно. Тебе только библиотеку Ивана Грозного и живых потомков Колчака подавай!

– При чём тут библиотека Грозного? – дёрнулся Тюрин.

– Далее! – крикнул папа. – Корчагин готовит повторную экспедицию, никуда не торопится. Потом вдруг замечает, что за ним следят. Значит, Виктор Каюмович кого-то боялся, иначе никакой слежки не заподозрил бы. Мало ли кто в Кырене шатается. Тут пьяниц больше, чем собак. Но старик Корчагин так перепугался, что немедленно отправился в горы. В последнее мгновение решил перестраховаться. На подробные объяснения нет времени. Он вырывает из дневников записи, торопливо пишет короткое послание Марине. Прячет документы в сейф. Выходит из дома. Запирает его на ключ. Идёт на почту. Отправляет институтскому другу ключи, просит передать их дочери ровно через год. Почему именно год? Почему не отправить письмо сразу Марине? Этого мы не знаем. Как не знаем и того, что случилось с Корчагиным в дальнейшем. С той минуты, когда он вышел из местного отделения почты, следы теряются. Вот что нам известно на данный момент. Есть вопросы?

– Что такое «три земли»? – спросил Артём.

– Что?

– Дедушка написал, что золото искали под тремя землями.

– Э…

Папа посмотрел на Тюрина. Оказалось, что тот почти не слушал разговор. Пришлось повторить вопрос.

– Три земли? – Профессор полез в один из кармашков, будто там лежала подсказка. Вынул платок и старательно промокнул лоб. – Три земли – это тундра, ил и речные камни. Так буряты раньше говорили про золото, которое мыли на реках, – что оно лежит под тремя землями. Где, говоришь, это написано?

Профессор впервые проявил интерес к разговору. Артём показал ему дедушкин листок с соответствующей записью.

– Любопытно…

– Ещё вопросы? – поинтересовался папа.

– Кто такой Дёмин? – спросила мама.

– Стыдно не знать! Старик Корчагин не одобрил бы.

– И кто это? – мама давно перестала обижаться на папину манеру говорить.

– Ну, для таких справок у нас есть специалист.

В гостиной стало тихо. Тюрин увлёкся записями дедушки и не сразу понял, что все вновь ждут от него ответа. Услышав неожиданную тишину и почувствовав внимание, оживился.

– Дёмин? – Тюрин пожал плечами. – Простой каторжник.

– Не простой, а беглый!

– Ну да, беглый. В тысяча восемьсот шестидесятом году сбежал из Александровского централа. Собственно, тогда сбежала целая артель. Спрятались в Саянах, там и погибли. Бежали-то зимой, в холода. Это сейчас по берегу Китоя тянутся тропинки, а тогда была глушь.

Тюрин неожиданно замолчал. Опять погрузился в свои мысли.

– И? – вкрадчиво спросил папа.

– Что? Добрались до Шумака, спрятались там в пещере. К весне в живых остался только Дмитрий Дёмин. Дальше проще. Он сторожил зайцев и белок, шишковал, собирал черемшу и ягоды. Плёл себе верши 5, ловил рыбу. Опытный, знал, как держаться в тайге. Кочевал с места на место, чтобы охотникам не попасться. Потом, говорят, увидел в речке золотой песок. По устью добрался до жилы, которую эта речка подмывала, и наковырял себе самородков, да и подался в Тунку. На золото купил свободу и зажил спокойно. По пьяни кому-то про свою жилу рассказал, вот и пошли сказки. Но никто ничего не нашёл. По Саянам хоть до второго пришествия гуляй, там речек – тысячи, и какая из них дёминская – непонятно. Вот и вся история.

– Отлично! – папа хлопнул в ладоши. – Всё сходится.

– Ничего не сходится, – поморщился Тюрин.

– Детали не идут в счёт.

– Детали? Читай «Советскую Азию» от тридцатого года, статьи профессора Львова. Сам увидишь, что дело не в деталях.

– Ну, во‐первых, ты знаешь, настоящий журналист читает только одно издание – то, в котором работает. А в нём – только одну статью. Свою собственную.

Тюрин усмехнулся.

– А во‐вторых, документам Корчагина и двум самородкам я доверяю больше, чем всем твоим советским львовым вместе взятым.

Тюрин хотел что-то ответить, но осёкся – увидел в руках у Артёма нефритовую статуэтку.

– В результате скажу одно! – папа остановился посреди гостиной. – К нам в руки попала замечательная история. И мы её не упустим!

– Что ты хочешь сказать? – мама поднялась с кресла.

– То, что мы пойдём вслед за твоим отцом, по карте Гришавина!

– Ты с ума сошёл!

Взглянув на Тюрина, Артём заметил, как изменилось его лицо. Скуки и сонливости как не бывало. Под толстыми щеками нервно заходили желваки. Пот на лбу проступил ещё обильнее. Утирая его платком, профессор медленно приближался к Артёму.

– Хочешь сказать, тебя не интересует судьба Корчагина? – спросил папа.

– Тебя интересует только громкая история, – ответила мама, – а не мой отец!

– Статья в газете – приятный бонус, не более того.

– Только не надо мне об этом рассказывать!

– Он сам написал, что экспедиция могла стать венцом его карьеры! Дело всей жизни твоего отца! А ты готова отказаться от попытки хоть что-то понять в этой путанице?

Тюрин вплотную приблизился к Артёму и настойчиво посмотрел на статуэтку в его руках.

– Мы отдадим дневник и карту в институт, – сказала мама. – Там лучше нас знают, что с ними делать.

– Ха! Ну конечно. Будто не знаешь, что именно они сделают!

– Это не наша забота.

– Запрячут в архив! Так глубоко, что потом ни один исследователь не найдёт.

– К нам это не имеет отношения!

Артём уже не раз был свидетелем подобных сцен, знал, что всё закончится мирно. Впрочем, он сейчас и не смотрел на родителей.

– Что там у тебя? – прошептал Тюрин.

– Статуэтка. Лежала у дедушки в сейфе, – неуверенно ответил Артём.

– Любопытно… – Профессор протянул руку. – Можно?

– Да подумай о старике наконец! Нельзя же так… со своим отцом! Предать его!

– Что ты заладил! Тебя интересует только громкая история!

– Марин, не повторяйся, а то спор становится однообразным. Да и спорить тут не о чем. Я уже принял решение.

Тюрин дрожащей рукой взял нефритовую статуэтку. Бережно, почти ласково погладил её основание, прошёлся пальцами по узорам на лапах и голове.

– Вы знаете, что это? – спросил Артём.

– Кубулгат, – ответил профессор.

Пот прозрачными каплями катился по его щекам. Дыхание утяжелилось. Губы напряглись в едва приметной болезненной улыбке. Артём никогда не видел Тюрина таким.

– Кубулгат… – повторил профессор, больше размышляя вслух, чем отвечая на вопрос. – Человек, умеющий принимать облик животного.

– Оборотень?

– Что? Ну да, оборотень. Сын лунной Чель-паги… Какая чудесная архаика…

– Чей сын?

– Как интересно… Говоришь, статуэтка лежала в сейфе Корчагина?

– Ну да, в одном мешочке с самородками. А что с ней?

– Очень интересно…

Тюрин продолжал настойчиво гладить узоры на кубулгате. Глубоко ушёл в свои мысли. Кажется, не слышал вопросов Артёма, не замечал ни летней жары, ни присевшей на шею мухи.

– Я обещаю, мы подготовимся, – спокойнее сказал папа. – В редакции на такое дело выделят хорошие деньги. Это единственный шанс хоть что-то узнать о Корчагине. Да, придётся написать статью. Даже серию статей. Но ведь открытие Виктора Каюмовича не должно пропасть! Подумай, он бы сам этого хотел. Он надеялся на тебя. Верил, что ты доведёшь его дело до конца.

– Не знаю, – почти уступила мама. В глазах у неё стояли слёзы.

– Всё будет в порядке. Наймём целую армию проводников. Чем мы рискуем? Простая экспедиция.

– В Саянах не бывает простых экспедиций.

Они подошли друг к другу и неожиданно обнялись. Мама тихо заплакала.

– Пап, – позвал Артём.

– Что?

– Дядя Миша уехал.

– То есть как? – папа, отстранив маму, посмотрел на то место, где ещё недавно стоял профессор.

– Так. Сказал, что забыл о каком-то срочном деле в Иркутске.

– Чудак… Хоть бы на обед остался. Помощи от него, как от таракана молока.

– Серёж… – мама старательно вытерла слёзы.

– Ладно-ладно. И без него справимся.

Папа спустился в потайную комнату – захотел внимательно перелистать дедушкины книги, понадеялся найти в них подсказку, где искать приметы. Мама ушла в ванную умыться. Артём остался один в гостиной. Растерянно разглядывал нефритовую статуэтку и тщетно пытался понять, чем же она так впечатлила профессора Тюрина и о каком срочном деле он мог вспомнить, подержав её в руках.

Артём с мамой продолжали убираться в доме. После погрома, устроенного за какие-то час-полтора, осталось столько обломков, что полностью разгрести их удалось лишь к началу следующей недели. К счастью, папа не вспоминал о желании починить мебель, и мама торопилась сжечь её в дедушкиной коптильне.

Артём по-прежнему следил за двором, из окон гостиной поглядывал на кусты, ложился спать не раньше часа ночи, но ничего подозрительного не заметил.

За эти дни папа перерыл книги и прощупал стены в дедушкиной комнате, даже раскрутил его рабочий стол, надеясь найти очередной тайник, однако новых документов не обнаружил.

– Девятнадцать примет, – заложив руки за спину, Сергей Николаевич расхаживал по гостиной, – из которых тринадцать Гришавин переложил на карту. Осталось шесть, но где они?!

Подготовка к экспедиции затянулась.

Сергей Николаевич уехал в Иркутск. Попытался вызвонить профессора и договориться с ним о комментариях для статьи. Даже заглянул к нему в гости, но жена Тюрина сказала, что тот второй день допоздна сидит в университете, занятый каким-то важным проектом. Сергей Николаевич оставил для друга записку с просьбой подготовить хоть небольшой материал о золоте Дёмина, а сам поехал в редакцию своей газеты.

Убедить главного редактора в том, что история Корчагина оправдает вложенные в неё средства, было непросто. Пришлось пообещать «сенсационное открытие, которое перевернёт представление общественности».

– Представление о чём? – хмуро спросил редактор.

– Обо всём! – Сергей Николаевич по неизменной привычке большими шагами расхаживал по кабинету. – О геологическом строении Саян, об истории!

– Истории чего?

– Да что вы, в самом деле, Аркадий Иванович! Тут такое дело, а вы! Ладно с ней, с историей и Саянами. Золото Дёмина! Сенсация! Деньги на экспедицию я, если что, и без вас найду. Думаете, мало изданий захотят в этом участвовать?

– Думаю, мало.

– Напрасно! Вы только представьте…

Сергей Николаевич, в три шага пересекая кабинет, говорил о славе и новых спонсорах, которые непременно обрушатся на редакцию, о возрождении газеты, о возвращении старых тиражей. Аркадий Иванович, посмеиваясь, слушал своего корреспондента, наперёд зная всё, что он скажет.

– Ты же понимаешь, мне нужны гарантии.

– Гарантии? – удивился Сергей Николаевич.

– Ну да, гарантии. Тебе не знакомо это слово? Напрасно. – Аркадий Иванович закурил «Кэптэн Блэк» с ароматом вишни. В редакции курить разрешалось только ему. Остальные спускались в курилку на первом этаже. – Я договорюсь с Митрохиным…

– Отлично! – Сергей Николаевич хлопнул в ладоши.

Он уже подумывал лично обратиться к владельцу газеты, но это стало бы крайней мерой. Митрохин не любил принимать у себя корреспондентов, да и редактору такая вольность не понравилась бы.

– …при двух условиях.

– Хоть при десяти! Слушаю! – Сергей Николаевич развернул стул, стоявший у редакторского стола, сел на него и всем видом показал, что готов слушать.

– Достаточно двух. Во-первых, ты сейчас передашь мне копии документов. Всех, что вы нашли в сейфе.

– Считайте, уже передал.

– Во-вторых, ты до следующей недели напишешь подробную историю семьи Корчагина. О его отношениях с дочерью, с внуком, да и вообще с родственниками.

– Зачем?

– А ты сам подумай. – Аркадий Иванович глубоко затянулся, и на кончике сигареты заострился мерцающий уголёк. – Нет никаких гарантий, что вы там, в своих горах, что-то найдёте.

– Но…

– А Митрохину такая история не нужна. Шли-шли, ничего не нашли – это можно выбросить на помойку. Значит, надо подстраховаться. Виктор Каюмович Корчагин – человек известный. Его имя привлечёт читателя. Вот мы и напишем, что знаменитый учёный с мировым именем, доктор геологических наук…

– Геолого-минералогических.

– Тем более. Доктор геолого-минералогических наук, автор сотни научных работ…

– У него их больше пятисот.

– Ещё лучше. Так вот, автор более пятисот работ по геологии и так далее сошёл с ума, одержимый навязчивой идеей найти золото Дёмина. Разругался с родственниками, довёл до нервного срыва единственную дочь, напугал своим поведением внука, а потом в порыве безумства ушёл в тайгу и там пропал. Оставил письмо, запретил близким идти по его следам, однако приложил к письму карту с призывом помочь ему. Явное раздвоение личности. Наша газета не смогла пройти мимо. Мы организовали экспедицию в поисках учёного…

– …с мировым именем, – прошептал Сергей Николаевич.

– Именно. Найти его не сумели, да и сами чуть не погибли. Например, в лапах медведя.

– Какого медведя?

– Ну это тебе виднее, какие там медведи. Точно, что не гималайские.

– Аркадий Иванович…

– Это твой единственный шанс. Митрохин должен быть уверен, что не останется без материала. Такой материал его устроит. Уж я-то знаю. Если найдёте золото и что-то там ещё – пожалуйста, история про безумного Корчагина уйдёт в стол. Мы объявим его героем. Напишем о страданиях непризнанного учёного…

– …с мировым именем.

– Ну да. О том, как никто не верил в его открытие. Коллеги обсмеивают, институт не даёт денег. И он идёт один, без снаряжения. Гибнет ради своей идеи. Гибнет в отчаянии, никем не понятый, всеми отвергнутый. Но благодаря нашей газете…

– …правда восторжествовала.

– Ты читаешь мои мысли.

Из редакции Сергей Николаевич вышел озадаченный. На ладони он ещё чувствовал тепло рукопожатия с Аркадием Ивановичем – печати, которой они скрепили устное соглашение. Сергей Николаевич понимал, что предаёт Марину. Она никогда не простит ему статью о помешательстве Корчагина, о семейных ссорах. Было очевидно: Аркадий Иванович этим не ограничится и придумает что-нибудь ещё не менее скверное.

– Ладно, дело сделано, каша заварена. Теперь расхлёбывай.

Сергей Николаевич задержался у витрины магазина. Взглянул на своё худое, вытянутое лицо. На редкие оспины, оставшиеся от прошлогодней ветрянки. На тонкий нос и высокий покатый лоб – точно такой, судя по фотографиям, был у прадеда, жившего под Кяхтой и погибшего в стычке с монгольскими мародёрами.

«Что бы он сказал о моей сделке?»

– Назвал бы меня продажной скотиной, вот что, – сам себе ответил Сергей Николаевич.

До машины он добирался в полном смятении. Ругал себя, порывался немедля позвонить редактору и отказаться от сделки, но, выехав из Иркутска, полностью вернул самообладание, уверил себя, что экспедиция, как сказал бы Корчагин, «увенчается успехом» и историю про сумасшедшего геолога можно будет забыть.

– Потом, когда всё закончится, расскажу Марине. Вместе посмеёмся, а пока не надо её беспокоить.

К вечеру стало известно, что владелец газеты согласился финансировать экспедицию и потребовал написать серию очерков, из которых в дальнейшем можно будет собрать отдельную книгу «Тайна пропавшей экспедиции». Кроме того, он распорядился захватить с собой флаг с логотипом принадлежавшей ему компании и сфотографировать его в Саянах на какой-нибудь вершине.

– Наш спонсор – «Пайплайн ВостСибСервис». Промышленный сервис и инжиниринг.

– Какая пошлятина… – поморщилась Марина.

– Ерунда. Главное, что денег даст. Для него это реклама. В золото он не верит, но это и не важно.

В следующие дни Сергей Николаевич ездил по близлежащим сёлам, договаривался о закупке провизии, снаряжения, выискивал проводников и помощников для экспедиции, невзначай показывал карты Корчагина местным жителям – старался понять, насколько долгий предстоит путь. Однако все заботы могли оказаться напрасными. Примет, упомянутых Виктором Каюмовичем, по-прежнему не удавалось найти, о чём Сергей Николаевич в разговоре с редактором умолчал.

– Знаешь, отец любил истории про Видока, – Марина, сидя в кресле, наблюдала за мужем.

Тот беспокойно вышагивал по гостиной. Артём стоял на лестнице, слушал разговор родителей и поглаживал узоры на нефритовой статуэтке.

– При чём тут это? – дёрнул головой Сергей Николаевич.

– Особенно ему нравилась история про лучших ищеек Парижа.

– Какая именно?

– Видок поспорил с ними. Сказал, что так спрячет золотые часы в своём кабинете, что они их ни за что не отыщут.

– Да-да. Потом они три часа искали, ничего не нашли, а часы, как выяснилось, лежали на столе, чуть прикрытые листком бумаги, – Сергей Николаевич не понимал, к чему клонит жена.

– Да. Они вскрывали плинтусы и половицы, простукивали стены, потрошили горшки с цветами, а часы лежали на самом видном месте.

– Очередная байка.

– Неважно. Отцу она нравилась. Он её часто пересказывал. И ведь с сейфом он поступил так же.

– Как? – Сергей Николаевич остановился посреди гостиной.

– Оставил подсказку на самом видном месте.

– Фотографию на стене.

– Может, и приметы лежат у нас под носом?

– Хорошо бы! – Сергей Николаевич нахмурился, подумав, что глупо вот так сразу проиграть. И ведь тогда Аркадий Иванович опубликует статью о безумии Корчагина. Материалы уже лежали у него на столе…

– Нужно ещё раз всё обдумать, – добавила Марина. – Мы что-то упустили. Отец говорил, что мы разучились решать простые задачи. Всегда выбираем сложные решения, и это нас губит. Нас спрашивают, сколько будет два плюс два, а мы ищем подвох, примешиваем закон больших чисел, вспоминаем Гильберта и Фибоначчи, в итоге остаёмся без решения там, где справился бы любой ребёнок, ведь его ещё не надрессировали искать сложные решения.

– Марин, я помню. Корчагин любил такие штуки. Но как нам это поможет?

Марина с сожалением пожала плечами.

Между тем Сергей Николаевич сходил в гости к соседям. Познакомился с Бэлигмой и Фёдором Кузьмичом. Старик ему понравился рассудительностью, тихим нравом и насмешками над суетливой женой. Когда же Сергей Николаевич узнал, что тот почти тридцать лет работал егерем в здешних лесах и готовил своих сыновей на то же поприще, его восторгу не было предела.

– Замечательно! – сказал он вечером Марине. – Лучших кандидатур не найти. Только подумай: сразу три егеря, лично знавших старика Корчагина! Виктор Каюмович случайным людям не доверял.

– Это правда.

– Они и не похожи на случайных людей.

– Думаешь нанять их?

– Уже нанял! К тому же экспедиции нужен свой врач, а Кузьмич работал разъездным фельдшером, обслуживал геологическую партию на Татьянинском месторождении! Недурно, да? Убьём двух зайцев сразу. Он зайдёт завтра с утра, я ему всё подробнее расскажу.

– И про золото? – удивилась Марина.

– Не совсем. Тут можно сыграть шутку твоего отца. Помнишь, в записях он говорит, что хотел довести своего бурята-лесоруба до предпоследней приметы, а потом пойти в одиночку? Мы сделаем так же, только умнее. Смотри. Скажем Кузьмичу, что от Корчагина остались топографические карты. Исходную карту Гришавина показывать не надо. Собственно, она уже не нужна. Все координаты Корчагин перенёс на свои современные карты, этого более чем достаточно. Так вот, покажем их Кузьмичу и скажем, что Корчагин нашёл нечто… очень важное. Важное для науки.

– Очень правдоподобно.

– Ты слушай-слушай. Карты заковыристые, путь долгий. Тут нужен такой человек, как Кузьмич, иначе экспедиция затянется. Он доведёт нас до крестика на картах.

– Там нет крестика.

– Нарисуем.

– О господи… – Марина развела руками.

– Так даже лучше! Дойдём до крестика, поищем по округе. Ничего не найдём. Разыграем сцену. Скажем, какой негодяй был твой отец…

– Серёж!

– Завёл нас в глушь, где ничего нет. Скажем, что это вполне в его духе. В общем, устроим небольшой спектакль. На глазах у Кузьмича порвём карты. Расплатимся с ним и отправим его домой. Скажем, что сами хотим ещё пожить в тайге, раз уж забрели так далеко. Надо что-то придумать… Точно! Скажем, что я хочу сделать снимки для газеты! Никто из наших репортёров в Саяны не забирался, нужно заснять местных птиц и всё такое.

– Кошмар какой-то…

– Избавимся от проводников. Оставим только хозяина лошадей. И пойдём дальше по приметам!

– Которых у нас нет.

– Будут. Никуда не денутся. Лошади и погонщик подождут у предпоследней приметы. К золоту мы придём без лишних свидетелей. Ну как? Гениально?

Марина пожала плечами. Кажется, признала, что задумка не такая уж безумная. Оставалось найти приметы.

Артём по обыкновению слушал родителей с лестницы и восхитился папиным планом. Папа, конечно, зануда, но сейчас придумал отличную историю!

– Настоящее приключение!

Артём вспомнил об участковом и его друге-гиганте. Верный шанс проявить себя! Пока все будут увлечённо продвигаться по маршруту, Артём станет ходить в караул, выискивать чужаков, которые, конечно, не преминут отправиться вслед за папой, а в решающий момент попробуют отобрать его находку.

Надежды Артёма едва не рухнули, когда мама решила отправить его к бабушке в Читу. Она сказала, что Артём ещё мал для экспедиций, что ему будет слишком трудно. Артём, раскрасневшись, разом вспомнил старые обиды и готов был расплакаться от негодования и беспомощности. Уже задумал в дороге сбежать из автобуса, в сумерках вернуться к дедушкиному дому, тайком присоединиться к экспедиции – сопровождать её, издалека оберегая от скрытых опасностей. Артёму даже понравилась такая задумка, но тут на выручку пришёл папа – сказал, что поход предстоит простейший, что в седле по Саянам сумел бы проехать даже его редактор Аркадий Иванович, а уж тот так курил, что не мог нормально, без одышки, спуститься по лестнице.

– Чем он тебе помешает? Сядет на вьючного коня и поедет. Это не пешком бродить по тайге. Зря его, что ли, в лагере обучали верховой езде?

– Почему на вьючного? – насупился Артём, в действительности согласный хоть на замшелого пони.

– Если тебя посадить на скаковую лошадь, она твоего веса не почувствует. Подумает, что её отправили налегке, а когда ты на ней дёрнешься, она перепугается и понесёт галопом, – рассмеялся папа.

Мама не сдавалась. Пришлось спорить, ругаться. Всё закончилось уже привычными объятиями со слезами, после которых Артёма признали полноценным членом экспедиции.

– Смотри, – мама улыбнулась ему, – рано не радуйся. Не найдём приметы – экспедиции не будет. Значит, поедешь к бабушке!

Артём только покривился в ответ.

Вместе они в очередной раз перерыли дедушкину комнату. Просмотрели записи. Покрутили самородки. Пролистали карты. Наконец на полу в гостиной разложили рисунки Корчагина.

– Медведь на цепи. Клетка в болоте. Сушина 6, – перечислил папа. – Какой-то валун. Пещера или какой-то грот. Что это?

– Не знаю, – призналась мама.

– Полевые рисунки из разных экспедиций?

– Но зачем отец положил их в сейф с золотом и картой?

– Дорожил воспоминаниями или… Постой, а что, если рисунки – это и есть приметы?

– То есть как?

– А вот так! – папа, разволновавшись, опять начал ходить по гостиной.

Артём наблюдал за родителями с кресла.

– Карту Дёмин составить не смог, – продолжил папа, – потому что путь был слишком долгим. Ограничился приметами. Так?

– Так.

– А что, если он приметы передал не словами, а рисунками?

– Зарисовал приметы?

– Ну да! Гениально! Никаких занудных описаний. Да и местность меняется. Там же постоянно идут обвалы, сдвиги пород. На одиночные ориентиры положиться нельзя. Сегодня – гора, завтра – сопка. Сегодня – лес, завтра – болото. А тут нарисовал картинку со всеми возможными ориентирами, и всё понятно. В деталях пейзаж поменяется, а в целом сохранится.

– Хорошая версия, – кивнула Марина Викторовна. – Но не работает.

– Это почему?

– Медведь на цепи? Сухое дерево? Клетка в болоте?

– Ну, может, это не прямые приметы, а какие-то шарады?

– Думаешь, беглый каторжник Дёмин увлекался шарадами?

– Я вообще сомневаюсь, что он умел рисовать, – признался папа и приуныл, понимая, что его догадка не оправдалась.

– Я´ знаю! – неожиданно заявил Артём.

– Значит, мы опять остались ни с чем. – Папа не обратил на него внимания.

– Отец мог вообще забыть о приметах. Торопился.

– Ну да. Вот и вся история на первую полосу. – Папа в раздражении махнул рукой.

– Мам! Пап!

– Ну что там?

– Я знаю, где приметы, – Артём встал с кресла.

Родители с недоверием посмотрели на него.

– Откуда?

– Вы сами сказали. Они должны быть на видном месте, как у Видка.

– Видока.

– Не важно.

– Грамотность всегда важна.

– Пап!

– Ну говори, говори.

– Должны быть на видном месте. И в рисунках.

– Это только предположение, ведь…

– Я знаю, где рисунки!

Артём заторопился к лестнице. Родители переглянулись и последовали за ним. Он привёл их в коридор второго этажа.

– Вот! – Артём указал на висевшие в ряд рамки.

– «Добро пожаловать в Курортную бальнеологическую лечебницу „Нилова пустынь“, – прочитал Сергей Николаевич. – Радоновый душ, кедровая бочка и вихревая ванна – всё, о чём вы мечтали. Комфортные цены и профессиональные специалисты». Замечательно сформулировано. Особенно про специалистов. Ты думаешь, это смешно?

– Да нет же! Дальше!

Папа наконец увидел, что рекламные проспекты перемежаются карандашными рисунками. Это были незамысловатые, но довольно точные зарисовки природы: горы, реки, каменные осыпи, заросшие ёрником 7 старицы, стоявшие флагштоком голые останцы´ 8. Папа замер, присматриваясь к ним. Потом, оживившись, заторопился по коридору, выискивая другие рисунки.

– Ровно шесть… Шесть! Шесть примет! Ну конечно! Гениально!

Артём не сдержал улыбки. Почувствовал, как щекам стало жарко. Папа редко его хвалил.

– Старик Корчагин – гений!

Артём понял, что похвала предназначалась не ему.

Шесть старых, выцветших рисунков. Никаких сомнений: это те самые приметы, о которых написал дедушка. Он действительно спрятал их, по примеру Видока, на самом видном месте – чуть прикрыв дешёвыми туристическими проспектами.

– Осталось понять, в каком порядке они указывают путь.

– Это просто. – Мама вскрыла одну из рамок и торжественно показала цифру 3 на обороте листа.

Приметы оказались пронумерованными. Пазл сложился. Недостающие детали нашлись.

Рисунки хорошо сохранились, лишь от последней, шестой приметы был явно оторван клочок. У отрыва просматривались волнистые линии – краешек пропавшего узора.

– Надеюсь, тут не было ничего важного, какой-нибудь координаты или удачной шутки, – усмехнулся папа.

Он сфотографировал рисунки, коротко записал, как ему удалось решить очередную загадку Корчагина, и отправил материалы на электронную почту редактора.

– Пусть теперь Аркадий Иванович скажет, что история получается не такой увлекательной!

На следующее утро зашёл Фёдор Кузьмич. Выслушал о картах Корчагина, о его важном научном открытии. Сказал, что с радостью поможет в таком деле, и даже согласился для себя и сыновей на самую умеренную плату.

Фёдор Кузьмич и папа уединились на втором этаже, чтобы внимательно изучить карты, а мама уехала в Иркутск оформлять отпуск. На то, чтобы заниматься справками и подавать заявление о признании дедушки без вести пропавшим, не осталось времени. Решено было отложить эту бюрократию до возвращения из Саян.

После обеда папа показал Артёму настоящий револьвер – с чёрным корпусом и жёлтой деревянной ручкой, на которой значилась эмблема «DWA».

– «Дэн Вессон», – гордо протянул папа. – Со сменным калибром. Мне он, правда, достался с одним стволом. Даже ключа нет, но это неважно.

– И ты будешь стрелять? – в восторге прошептал Артём.

– Если потребуется! Запомни: не доставай оружие, если не готов выстрелить! Закон жизни. Достал – стреляй. Иначе тебя самого подстрелят. Из твоего же оружия.

Папа вскинул револьвер, прицелился, будто собрался сейчас же застрелить невидимого врага. Улыбнулся, заметив, с каким восхищением на него смотрит Артём.

«Сидел бы в лагере, складывал бы костровища, строился бы в линию на зорьке. Скукотища! А теперь – настоящее приключение!» – подумал Артём. Сегодня он уснул бы с улыбкой на лице, если бы вечером папа не привёл в дом неожиданного гостя.

– Встречайте нового участника экспедиции! – прокричал папа с порога, едва открыв дверь. – Точнее, двоих!

Выяснилось, что папа познакомился с ними в Кырене, когда выспрашивал у местных бурят, где лучше найти коней для поездки в Окинский район. Большинство предлагали обратиться к их друзьям или родственникам, обещали лучшую цену и лучшую породу. И только один, монгол по происхождению, сразу сказал, что от тункинских коней толку мало:

– Здесь коней дорого дадут. И у них спина быстро набьётся. По тайге ходят плохо, устают, худеют, далеко не уйдёшь. Оно тебе надо? Если собрался в окинские места, так окинскую лошадь и бери. Там их много. Сами маленькие, ноги у них плотные, копыта – стаканом. На подножном корму стоят хорошо. По тайге ходят, по горам ходят – не хуже оленя.

Монгол, представившийся Джамбулом, так понравился папе и своим видом, и своими советами, что он сразу, без раздумий, нанял того в экспедицию. Джамбул сказал, что не пойдёт без дочери:

– Ты не бойся, дочь у меня маленькая, крепкая, ходит быстро. Поможет тебе в лагере.

Поразмыслив, папа согласился, но условился, что девочке даст половинную оплату.

Первой в дом вошла Солонгó, дочь Джамбула. Ростом она была на голову ниже Артёма. Ровесница ему, Солонго казалась десятилетней девочкой. Тоненькая чёрная косичка была перетянута красными и жёлтыми резинками. На ремне серых брюк висела свитая в кольцо плеть с коротким деревянным кнутовищем. Артём не успел этому удивиться – увидел вошедшего следом Джамбула.

Колючий холод обдал лицо. Артём невольно отступил на шаг и чуть приподнял руки.

Бритая голова. Широкие массивные плечи. Полные обветренные губы. Рост – не меньше двух метров. Крепкая стойка на широко расставленных ногах…

Это был тот самый гигант, чей разговор с участковым Артём подслушал в первую ночь. Тот самый, никаких сомнений. Артём узнал бы его даже издалека, а тут – увидел в прихожей дедушкиного дома…

Ночью Артём не спал. Вздрагивал от каждого шороха. Затяжная тишина пугала его не меньше. Он соскальзывал с кровати и босиком подбегал к окну, уверенный, что при свете луны разглядит в кустах целую банду монголов – с ружьями в руках, перепоясанных патронташами и готовых штурмовать дедушкин дом. Однако во дворе всё было спокойно, ничего не вызывало подозрений, и Артём, утомлённый тревогой, возвращался в постель.

На следующий день он порывался сказать папе, что тот приютил настоящего бандита, что именно Джамбул устроил недавний погром, а потом, прячась под пологом ночи, замышлял если не убить, то покалечить Артёма и маму, отнять у них карты с приметами и самостоятельно отправиться на поиски золота, но в последний момент останавливался – понимал, что папа ему не поверит и всё испортит: показательно вызовет Джамбула на допрос, ничего от монгола не добьётся и ещё пошутит о мнительности сына.

«Значит, я сам во всём разберусь. Найду доказательства – такие, что никто не отвертится. А пока буду ждать».

Ночной силуэт не обманул Артёма. Джамбул действительно был гигантом с мощными жилистыми руками, гладковыбритой головой, чуть скошенной по невысокому лбу, и тугими складками кожи на затылке. При этом выражение лица у него было самое приветливое. Ни в глазах, ни в улыбке не угадывались ни жестокость, ни коварность. Если бы не могучее телосложение, его можно было бы назвать добродушным. Лишь изредка прищуренный взгляд выдавал в нём внимательность и затаённую смекалку.

Папа не мог нарадоваться на своего помощника. Познакомил его с Фёдором Кузьмичом и в дальнейшем брал в поездки для выбора снаряжения и провианта. Егерю монгол не приглянулся. Он его раньше не встречал, да и был невысокого мнения о его познаниях в лошадиных породах. Фёдор Кузьмич уговаривал папу взять коней у знакомого бурята, тут же, в Кырене, и заодно нанять того погонщиком, но папа остался непреклонен.

По совету Джамбула папа закупил несколько лишних килограммов шестимиллиметровой верёвки, дополнительные рыболовные снасти, три десятка банок сгущёнки и раскладные удочки с пробковой ручкой. Всё это могло пригодиться для торговли с бурятами в горах.

– Будем иногда выменивать мясо, – пояснил папа.

Он боялся, что путь затянется на десять или двенадцать недель, понимал, что даже из расчёта семидесяти килограммов груза на одну лошадь провизии на группу не хватит, и договорился с Фёдором Кузьмичом, что его сыновья возьмут ружья, а сам готовился рыбачить – по рассказам Джамбула знал, что окинские реки богаты сигом, налимом и даже щукой.

Юная Солонго сопровождала отца. Молчаливая, хмурая, она невесело поглядывала на любого, кто хотел с ней заговорить. Мама пыталась её приласкать, но всякий раз безуспешно.

– Бедняжка. Наверное, без мамы росла. Совсем дикарка.

Артёму не нравилось такое внимание к дочери монгола. Он догадывался, что Солонго знает о преступлениях своего отца, более того, пошла в экспедицию, чтобы за всеми следить, а при необходимости – что-нибудь выкрасть. Слишком уж она была худенькая, юркая. «Такая и в щель под дверью пролезет», – хмурился Артём.

За день до начала экспедиции папа разрывался между последними закупками и переговорами по телефону. Редактор кричал ему в трубку о непозволительно больших тратах, грозил отправить папу под суд, если тот не угомонится, а в ответ слышал путаные объяснения и пожелания хороших выходных. Трат в самом деле вышло много. Были закуплены просторные палатки на дюралевых дугах, небольшие рюкзаки для радиальных выходов, перемётные сумы, штормовки, тенты, дождевики, сапоги, термобельё и многое другое. Папа купил даже трекинговые палки, однако их на следующий день пришлось сдать – Фёдор Кузьмич, посмеиваясь, сказал, что в конном походе они едва ли пригодятся:

– Разве что держать их заместо вертела.

По совету Джамбула папа купил и сёдла с глубоким седалищем.

– Там буряты маленькие. Сёдла у них как скорлупки. Такие узкие, что только жене твоей хорошо, а мы без задов останемся.

Артём разглядывал всё закупленное для экспедиции. В отсутствие папы заходил в комнату, отданную под снаряжение, бережно осматривал котелки, фляги, костровые растяжки. Раскрывал створки солнечных батарей, подготовленных, чтобы в ясную погоду заряжать светильники и папин фотоаппарат. Разматывал цепные пилы, расчехлял топоры – новенькие, ещё не знавшие ни грязи, ни заусенцев, – и представлял, какой выйдет история этих вещей, где и как они себя проявят. Надеялся, что путешествие окажется опасным и топорами придётся не только рубить дрова, но и отбиваться от хищных зверей или каких-нибудь браконьеров.

Днём, к удивлению Артёма, папе позвонил профессор Тюрин – извинился за спешный отъезд, сказал, что был не в духе и к тому же получил важное сообщение: его срочно вызвали в университет.

– Там возникли сложности с одним проектом, – сказал Тюрин по громкой связи. – Но теперь я всё уладил. И если… Что там у тебя с записками Корчагина?

Узнав о предстоящей экспедиции, профессор оживился, стал выспрашивать у папы подробности и под конец предложил свою помощь.

– Ну конечно! Приезжай. Будешь нашим экспертом. С тебя – комментарии для статей. Расскажешь про Дёмина, как он бежал из централа. И со своей стороны оценишь всё, что мы найдём.

– Хорошо, – согласился Тюрин и сдавленно захихикал в трубку.

Вечером профессор уже стоял на пороге дедушкиного дома. Он приехал с чемоданом на колёсиках, в чёрных кожаных ботинках на высокой подошве, в новой панаме цвета хаки и своим видом рассмешил маму.

– Наш Мишаня снова полюбил экспедиции? – спросила она папу. – Он и на раскопки-то лет пять уже не ездил.

– Да бог его знает… Ну, нам такой эксперт на пользу. Историк не помешает. Мало ли что мы там найдём.

Тюрин оторопел, увидев глыбу Джамбула, но быстро оправился и, утерев лоб платком, прошёл на кухню пить чай – так, будто его участие в экспедиции было обговорено с первых дней и не требовало дополнительных обсуждений. То, что профессор готов к дальнему пути, было видно и по его неизменной жилетке – забитые до упора кармашки топорщились и могли от резкого движения расстегнуться.

– Что у него там? – спросил Артём.

– Не знаю, – пожала плечами мама. – Может, запасные носки.

Артём невольно хохотнул – так громко, что привлёк внимание Тюрина. Озадаченный, профессор кисло улыбнулся ему в ответ.

В эти дни Артём постоянно находил повод для радости. Ликовал, предвкушая настоящие приключения, но старался не мешать папе, опасаясь, что тот в последний момент передумает и отправит его в Читу. Артём томился в ожидании и, чтобы хоть как-то умерить пыл, по несколько раз в день отжимался и выходил на пробежку вдоль реки. Вспотевший, раскрасневшийся, он стоял перед зеркалом в ванной. Рассматривал своё лицо, надеясь увидеть в нём дедушкины черты. С сожалением признавал, что пошёл в папу. Тонкий нос, тёмные глаза, высокий лоб. Лишь ростом Артём напоминал маму – такой же худой, высокий.

тихо напевал Артём, выпятив подбородок и выискивая на нём волоски.

Дедушка часто напевал эту песню, готовясь к очередному походу.

Вздохнув, Артём подумал, что борода у него вырастет не скоро. Надеялся, что с бородой и усами он будет больше напоминать дедушку. Услышал от одноклассников, что борода вырастает после первого бритья, и уже полгода тайком от папы пользовался его станком – аккуратно шкрябал подбородок и щёки.

– Итак, подводим итоги, – перед сном на общем собрании членов экспедиции объявил папа. – Завтра выезжаем из Кырена на двух «буханках». Едем старой дорогой до Шаснура, а там пересаживаемся на лошадей. Так мы сократим добрую половину пути. Стартовать от мест, где стартовал сам Дёмин, смысла нет никакого. В его годы дороги на Орлик ещё не было.

– Её вообще открыли только в девяностые, если уж говорить точно, – вставил Тюрин. – Ещё тридцать лет назад от Монд до Орлика шли на лошадях почти неделю.

– Спасибо за справку, – папа закатил глаза. – Далее.

Артём, стоявший у окна, нарочно вертел в руках нефритовую статуэтку. Надеялся ещё раз увидеть преображение профессора, но тот на статуэтку не обращал внимания.

– Вьючная часть экспедиции в поисках Корчагина…

– Это её официальное название? – поинтересовался профессор.

– Мне не нравится, – заметила мама.

– Лучше уж «По следам Корчагина», – предложил Тюрин.

– Тоже не нравится. Можно просто «Экспедиция Корчагина».

– Да подождите вы! – папа хлопнул себя ладонью по ноге. – Что вы тут со своими названиями? Давайте по делу.

Фёдор Кузьмич, сидевший на табуретке возле поставца – того самого, за которым скрывался потайной проход, – невесело поглядывал на Джамбула и его дочь. Егерские сыновья, Юра и Слава, стояли по обе стороны от своего отца и внимательно слушали. Слава, чуть полноватый, с мягкой чёлкой светлых волос, прислонился к стене. Юра стоял навытяжку, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

– Далее. В экспедицию идёт десять человек.

– Кто десятый? – мама пересчитала присутствующих.

– Погонщик, которого мы наймём в Шаснуре. Лошадей будет шестнадцать. Из них шесть – вьючные. Карты все видели, с маршрутом все знакомы. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было.

– Общее собрание объявляю закрытым. Выезжаем в пять утра!

Ночь прошла спокойно, и на следующий день экспедиция без проволочек стартовала из села Кырен. Ей предстоял долгий переезд в самый центр Окинского района. Путь к «древнему темени Азии» лежал неподалёку от высочайшей вершины Восточного Саяна – Мунку-Сардык.

– В тувинском Саяне есть горы и повыше. – Тюрин говорил громко, чтобы шум дороги не заглушал его голос.

Артём рассчитывал поспать в машине, чтобы в первую же ночь следить за Джамбулом и тихоней Солонго, но родители усадили его рядом с профессором, а тот всю дорогу рассказывал о местах, через которые они проезжали. Говорил он в своей странной манере – ни на кого не глядя, будто ведя давно начатую беседу с самим собой. Если его прерывали вопросом, Тюрин терялся, словно не ожидал, что кто-то слышит его рассказ, поправлял очки и отвечал долго, обстоятельно – слишком долго и слишком обстоятельно. Рассказ профессора иногда заканчивался так же неожиданно, как и начинался, – Тюрин погружался в ему одному ведомые размышления.

– Там стоит Хелизар-Дубху-Ула, – сказал профессор. – Прекрасная гора, почти четыре тысячи метров. Я как-то искал у её подножья то, что следовало искать совсем в другом месте… А мы едем в верховье Оки. Там не хуже, чем в Туве. Обручев называл Окинское плоскогорье Тибетом в миниатюре, да. «Со всех сторон – с севера, с востока, запада и юга – на тысячи километров возвышаются горные цепи, отделяющие окинцев от внешнего мира. Только верховые тропы соединяют плоскогорье с населёнными районами на юге и западе. Сообщения с востоком и севером идут по трудным ущельям». – Тюрин усмехнулся, довольный цитатой. – Целая горная страна, в которую лишь недавно проложили дорогу. Но всё равно дикая, безлюдная. Замечательный край, где до сих пор водятся снежный барс ирбис и красный волк чиколка. Если повезёт, встретим северного оленя.

– Раньше буряты говорили, нечестивый человек в Окинский район не попадёт, – отозвался Джамбул. – Говорили, его не пустит несчастье или пурга.

– А теперь провели дорогу, и нечестивцам стало полегче, – отозвался Фёдор Кузьмич.

– Как знать, – тихо ответил монгол.

Проехали унылый обветренный посёлок Монды. Ещё двадцать километров уазики катились по широкой долине реки Иркут, затем горная дорога увела их в узкое ущелье: там ехали вблизи от громогласного речного потока.

К перевалу Нуху-Дабан обе машины гудели от давящего напряжения – даже Тюрину пришлось на время прекратить свои рассказы. Артём взволнованно следил за подъёмом на Окинское плоскогорье, а Солонго, как и прежде, заинтересованности в происходящем не проявляла, таилась в углу, возле отца, и неспешно перебирала ячейки плети, словно в руках у неё были длинные чётки. Артём поглядывал на округлое, но при этом сухое, строгое лицо девочки. Кожа у неё была светлая, не такая, как у Джамбула. Небольшие, чуть заострённые уши, аккуратный подбородок, высокие скулы – она была совсем не похожа на отца.

Папа перебрасывался фразами с водителем, выспрашивал у него, часто ли здесь случаются аварии. Водитель нехотя отвечал, что аварий и других несчастий тут бывает сполна.

В ясную погоду на юге хорошо просматривались снежные вершины Мунку-Сардык. Гора одной частью стояла в Тункинской долине и принадлежала бурятам, а другой опускалась на монгольские земли, к северной окраине озера Хуб-Сугул – младшего брата Байкала.

На перевале машины дружно свернули налево, в долину реки Ока. Дорога, начинавшаяся справа, вела к озеру Ильчир, ледяному истоку Иркута.

Вскоре показались зелёные пастбища, на которых разгуливали стада хайнаков и сарлыков. Хайнак почти не отличался от обычной комолой коровы, только хвост у него был длинный и пушистый, как у лошади. А сарлык, которого ещё называли тибетским яком, был своим видом непривычен: сам весь чёрный, голова покрыта густыми кудрями, а нижняя часть тела – подзорами из длинного грязного волоса. Сарлыки неспешно щипали траву, выглаживая пастбище своими нечёсаными лохмами, подёргивали ушами и с подозрением косились на ехавшие по гравийке машины.

Общий вид горной страны, в которую поднялась экспедиция, странные названия вершин и озёр, хайнаки и сарлыки – всё это удивляло Артёма. Не верилось, что они по-прежнему едут по России.

– Вон там, – Тюрин указал куда-то в окно, – священная для бурят гора Хан-Ула.

Артём так и не понял, о какой именно горе рассказывает профессор.

– На её вершине лежит гладкий двадцатиметровый валун. Его называют мечом Гэсэра. А на подъезде к Хара-Хужиру будет видна скала Тураг-Шулуун – седло Гэсэра. По легенде, он оттуда наблюдал за приближением вражеских войск. Только непонятно, какие войска отважились бы сюда идти и зачем.

Проехав Орлик и затем Хара-Хужир, экспедиция вскоре оказалась в верховьях реки Сенца. Дорога стала совсем скверной. Часто приходилось объезжать каменные осыпи, останавливаться, выверяя безопасный путь, но поездка уже подходила к концу и задержки никого не беспокоили.

К вечеру «буханки» въехали в затаённое, разбросанное по речной долине село Шаснур. Севернее этих мест других селений не было на долгие десятки километров.

Папа быстро договорился о лошадях. Погонщик Баир ему понравился. Приветливый, спокойный бурят – невысокий, крепко сбитый, с мозолистыми ладонями. Его лицо при малейшей улыбке легко стягивалось множеством глубоких морщин, а улыбался он часто. Вместе с Баиром пришлось взять его жену Ринчиму – наряду с мужем следить за конями. Впрочем, она оказалась не менее приятным человеком. Сама невысокая, худенькая, а руки – непропорционально сильные, натруженные.

Как Артём ни готовил себя к ночному караулу, притяжение кровати оказалось сильнее всех страхов. Уже засыпая, он мысленно обругал говорливого Тюрина, но рассудил, что в первую ночь монгол и его дочь едва ли себя проявят – они, конечно, дождутся более подходящего случая, когда экспедиция заберётся поглубже в тайгу.

За час до рассвета начались сборы. Сложнее всего было приторочить чемодан Тюрина. Профессор обеспокоенно бегал вокруг лошади, командовал Баиру, чтобы тот аккуратнее обращался с его вещами.

– Ну смотри, смотри, что делает! – жаловался он папе. – Помнётся ведь! Там блокноты для записей! Там фотоаппарат!

К шести утра лошади были навьючены и осёдланы. Экспедиция выдвинулась в путь.

Сложностей с маршрутом не возникло. Папа заглядывал в навигатор, сверял его показания с тем, что обозначено на топографических картах дедушки, просил кого-нибудь из проводников проверить направление и уверенно вёл экспедицию вперёд.

В первый день ехали под отрогами горы Шарлайн-Сардык, вдоль реки Жомболок. Её берег обложило лавовыми глыбами, поросшими редким лесом и кустарником, но кони шли ровно, почти не сбивались с шага, и даже маме, непривычной к конным прогулкам по тайге, было удобно в седле.

На открытых участках экспедиция двигалась плотно, тридцатиметровой пёстрой лентой – настоящий караван, замыкавшийся навьюченными конями. Когда же вереница всадников оказывалась в прибрежном лесу, лента растягивалась, рвалась на небольшие лоскуты.

Выше озера Олон-Нур река почти иссякла. Её русло было завалено базальтовыми осколками, буреломом. У реки вперемежку с зарослями багульника росли верблюжьи хвосты – диковинные растения, похожие на выводок вставших в стойку сурикатов с грубой коричневой шёрсткой и с зелёными шапочками на макушке. Мама заверила Артёма, что верблюжьи хвосты красиво цветут белыми бутонами.

Артём покачивался в седле, дёргал за поводья, если лошадь тянулась к подножному корму, и зачарованно рассматривал гористую долину. Наконец сбылись его мечты – он шёл по стопам дедушки. Беспокойство, терзавшее его в дни подготовки, сейчас утихло, сменилось сосредоточенным ожиданием. Поначалу Артём так увлёкся просторным дыханием саянской природы, что на время позабыл об опасной близости гиганта монгола, однако уже в полдень его дочь сама напомнила о том, что нужно быть настороже.

На стоянке Артём старался держаться от родителей подальше. Мама при любой возможности начинала заботиться о нём, спрашивая, не натёр ли он ноги, не застудил ли спину, а папа расходился вовсю, без надобности командуя, кому чем заняться, куда пойти и что принести. Артём не хотел ни заботы, ни команд. Ещё меньше желания было смотреть, как Тюрин кропотливо крошит себе в тарелку уголок бульонного кубика – в одном из кармашков профессора лежала целая упаковка «Галлины Бланки». Со словами «опять недосолено» Тюрин подсыпал приправу и в суп, и в кашу. Так что обедал Артём в стороне от основного лагеря, возле вьючных коней, вместе с погонщиком и его женой. Там же оказалась Солонго.

После обеда все готовились к продолжению пути. Монголка, которую отец называл коротко Сол, непринуждённо запрыгнула в седло своей лошади – лёгкость и пластичность её тела не могли не восхищать. Артём хотел доказать ей, что управляется с лошадьми ничуть не хуже. Неуклюже подпрыгнул, ухватился за заднюю луку седла, но пальцы соскользнули, и он повалился назад, при этом повиснув на вставленной в стремя ноге. Если бы лошадь была не такой покладистой, она непременно понеслась бы вперёд, и Артёму пришлось бы худо. Оправившись, он заметил насмешливый взгляд Солонго и почувствовал, как, покраснев, потяжелело его лицо.

Пришлось с удручённым видом вновь забираться на лошадь, на этот раз не так стремительно. Артём уселся в седле, взял в руки поводья, но тут Солонго, чуть наклонившись, издала грубый отрывистый звук, от которого лошадь под Артёмом взвилась на дыбы и сбросила его на землю. Беззвучно рассмеявшись, монголка ускакала.

– Она хотела меня убить! – прокричал Артём, когда к нему подбежала Ринчима.

Жена погонщика решила, что Артём говорит о лошади, и стала причитать об опасностях пути для столь юного седока, старательно отряхивать футболку Артёма, а тот затаил глухую злобу. «Ничего, дождёшься ты у меня. И твой папа-гигант дождётся».

Пришлось выслушать поучения от Баира.

– Ты не торопись, – с улыбкой сказал погонщик. – Лошадь – она добрая, но для неё нужна крепкая рука. Если чувствуешь, что она задумала свечить 9, ты сразу поводом отверни ей голову. Или согни к стременам. Так ей свечить не получится. Ну или высылай шенкелями 10, дело нехитрое.

Артём и погонщик ехали рядом, в самом конце конной вереницы. Солонго видно не было. О том, куда она ускакала, Артём не знал. Поблагодарив Баира за советы, он заторопился вперёд. Решил, что нельзя спускать глаз с дочери Джамбула. «Убьёт кого-нибудь, никто и не увидит. А потом скажут, что лошадь попалась горячая. Знаем мы таких умников», – Артём ехал и поглаживал ушибленный бок.

Озеро Олон-Нур с его зарослями смородины, дикого шиповника и малины осталось позади. В действительности это был целый ряд небольших озёр, отделённых друг от друга взгорками застывшей лавы. Вода в них была тихая, прозрачная. Даже от берега в ней без труда просматривались чёрные лавовые плиты и насыпи белоснежного песка на дне.

Раскалённое небо будто готовилось печь пироги. Облака рассыпáлись мелкой мукой и лишь по горизонту собирались в белоснежные комочки. Солнце лежало мягкое, растекающееся масляными разводами.

Мама, несмотря на жару и усталость от вчерашнего переезда, сидела на лошади прямо, поводья держала крепко. Две тугие косички начинали задорно подрагивать, когда лошадь переходила на рысь. В брюках и футболке песочного цвета, с зелёным платком на шее, мама хорошо смотрелась в расшитом узорами женском седле. Даже уздечку ей подобрали особенную, с декоративной отстрочкой. Мама просила чаще её фотографировать, но признавалась, что уже скучает по юбкам.

Главной заботой для Марины Викторовны сейчас было найти Артёма – он, как и юная Солонго, куда-то запропастился. Марина Викторовна опасалась, что ребята, подружившись, ускакали в сторону и теперь ехали в опасной близости от скал.

Серёжу отсутствие Артёма волновало меньше всего. Он едва успевал раздавать команды братьям Нагибиным, их отцу Фёдору Кузьмичу, погонщику Баиру и его жене Ринчиме – считал, что ему лучше всех видно, с какой стороны обходить очередной провал, базальтовый разлом или поляны густого ёрника.

Тюрин словно и не замечал окружающей красоты – весь погрузился в мысли. Иногда доставал из кармашков блокноты, вносил в них торопливые записи, при этом ронял поводья, и лошадь, ощутив свободу, беззаботно сворачивала от тропы, чтобы пощипать траву. Приходилось её понукать.

Заметив поблизости монголку – если она тут, где же Артём? – Тюрин оживился. Поправил очки и, желая показать свои познания в монгольском, спросил:

– Би Монголдо олон удаа очсон. Та ямар нютагаас? Би тэр нютаг мэдэх байж болно.

Солонго с сомнением посмотрела на Тюрина. Помедлив, приоткрыла рот, но сказать ничего не успела.

– Не надо, – сурово проговорил кто-то из-за спины.

Это был Джамбул. Монгол подъехал на удивление тихо. Марина Викторовна не услышала ни цокота лошади, ни скрипа седла. Для гиганта подобрали самую крупную из всех лошадей Баира, но и она смотрелась под ним как-то нелепо. Ринчима причитала, что лошадь переломит себе спину, если монгол задумает гнать её во весь опор.

– Не надо, – уже мягче повторил Джамбул. – Я стараюсь, чтобы дочь говорила по-русски. Не надо монгольского. Пусть учит язык.

– Да я что, пожалуйста, – пожал плечами Тюрин, лениво улыбнулся Джамбулу и дёрнул лошадь вперёд.

Артём издалека наблюдал за Джамбулом. Не слышал его разговора с Тюриным, но довольствовался и тем, что хотя бы отыскал Солонго. Впрочем, стоило отвлечься на пролетавшего в небе сокола, как поблизости не оказалось ни монгола, ни его дочери. Они опять исчезли.

Артём заторопился к первым коням и отмахнулся от подозвавшей его мамы.

Джамбула он нашёл возле папы. Они на ходу что-то обсуждали, указывая друг другу на пики ближних гор. Караван сейчас тянулся через ельник, и отыскать Солонго было сложнее.

Артём дважды объехал экспедицию от первой до последней лошади, вновь улизнул от мамы, которая принялась отчитывать его за неправильную посадку в седле, но монголки нигде не нашёл. Наконец мельком уловил на противоположном берегу Жомболока какое-то движение. Присмотревшись, среди деревьев признал Солонго. Она ехала в обратном направлении. Артём подумал, что монголка нарочно оделась во всё зелёное и серое, чтобы стать незаметной в лесу. На ней были длинный балахон с капюшоном, плотные брюки без карманов и настоящие армейские берцы с высоким голенищем.

Артём вернулся в хвост экспедиции, а когда остальные всадники пошли в обход очередного оврага, рванул по мелководью через реку, чтобы скорее догнать беглянку.

Поиски прошли даром. Ни следов, ни самой Солонго. Отлучка затягивалась. Артём понимал, что мама может хватиться его, поднять панику, а потом, чего доброго, отослать его назад, в посёлок, и нехотя остановился. Не желая сдаваться, спешился, привязал лошадь к дереву и быстрым шагом направился к ближайшему скальному откосу – хотел напоследок взглянуть с возвышения в сторону Олон-Нура.

Солонго он не обнаружил. Поначалу вообще не приметил ничего любопытного и уже готовился идти назад, но тут замер. Пригнулся, прячась в ветвях черёмухи. Весь напрягся. Выждал минуту и, убедившись, что зрение его не обмануло, рванул вниз, к лошади. Нужно было скорее рассказать об увиденном папе!

Глава восьмая. Осёдланный жеребец

– То, что Дёмин чего-то там испугался, – это, конечно, бредни, – неловко покачиваясь в седле, сказал Марине Викторовне Тюрин. – Даже если он был суеверным. Оно как бы факт.

– Не знаю, Миш. – Марина Викторовна едва слушала, её больше волновало долгое отсутствие сына. Опять он куда-то запропастился!

– Дёмин ведь в Александровском централе сидел. Наша самая известная тюрьма. Там потом психбольницу открыли. Не удивительно, – Тюрин захихикал, исподлобья поглядывая на ехавших поблизости братьев Нагибиных. – Раньше ведь Транссиба не было и каторжников до централа вели пешком. То есть, представь, гнали через всю Россию, хоть от Питера, хоть от Киева – в кандалах, наручниках, железных ошейниках.

– Миша, что за страсти?

– Ну да, страсти, – ещё громче захихикал Тюрин. – Потом, знаешь, не легче было. В тридцатые годы арестантов везли в полуторках, но людей сажали друг другу на колени, чтобы больше поместилось. И так – в пять рядов. Тем, кто сидел снизу, приходилось держать на себе сразу четверых. Любопытно, да? Когда приезжали на место, нижние два ряда выгружали мёртвыми. Ну или почти мёртвыми.

– Кошмар какой-то.

– Ну вот представь, сколько ваш Дёмин прошёл в кандалах. Выжил. Потом ещё зелёную улицу отстоял.

Тюрин сделал паузу, надеясь, что Марина Викторовна поинтересуется, что это за улица и почему её назвали зелёной, но Марина Викторовна опять крутила головой – выискивала среди всадников сына.

– Что за улица-то? – спросил Слава.

Юра хмуро посмотрел на брата.

Нагибины не были похожи друг на друга. С приплюснутым носом, как у боксёра, и короткой светлой чёлкой, Слава выглядел простоватым, почти наивным. Любил поспать, отлынивал от работы. Юра же, с крупными, тяжёлыми чертами лица, с мозолистой культёй мизинца на левой руке и шрамами на предплечье, был неприветливым, сильным, спать уходил последним, а просыпался задолго до других и сразу шёл проверять снаряжение. Братья будто воплотили отцовские крайности – от излишней мягкости, почти вальяжности до твёрдости настоящего таёжного егеря.

Тюрин на Славу даже не посмотрел. Не дождавшись вопросов от Марины Викторовны, продолжил сам:

– У американцев, знаешь, была зелёная ми´ля, а у нас – улица. Всех каторжников, прежде чем сдать в централ, проводили через такую. Чтобы отсеять слабых. Солдаты выстраивались в две линии. У каждого в руках – берёзовый прут. Руки каторжнику привязывали к прикладам ружей и так, на ружьях, как на поводке, медленно вели через весь строй. Солдаты, значит, лупили прутьями. Летели кровавые брызги. Мужик терпел, а когда со спины кожа свешивалась кровавой бахромой, начинал орать. – Тюрин снял влажную от пота панаму, стал обмахивать ею лицо. – Наконец каторжник падал, и его дальше везли – тянули за привязанные к рукам ружья. На спине уже мясной фарш, и мужик смолкал. А его всё везли по зелёной улице: взад-вперёд, взад-вперёд. Он даже не стонал. Слышен был только свист прутьев и шлёпанье, будто по грязи лупят.

– Миша! – не выдержала Марина Викторовна.

– Вот тебе и зелёная улица.

– Хватит.

– А я это к чему говорю-то?

– Не знаю и знать не хочу. Иди, вон Серёже рассказывай. Он такие истории любит. Может, ещё статью напишет.

– Поздно статью-то писать. Я уже целую монографию издал, – Тюрин, приосанившись, надел панаму. – А я это всё к тому, каким человеком был Дёмин. Зелёную улицу прошёл. На каторге сидел. Зимой бежал – без вещей, без ружей. Спальников и горелок у него, знаешь ли, не было. Один из всей артели выжил. Сруб себе поставил. Значит, голыми руками выворотни 11 там, валежины 12 таскал. А тут увидал чего-то в горах – и бежать бросился?

– Миша, – Марина Викторовна настойчиво посмотрела на Тюрина.

– Бросил ваше золото и только пятками засверкал, так? Любопытно получается.

– Миша!

Тюрин ничего не слышал и только посмеивался своему рассказу. Не замечал, с каким интересом его слушают братья Нагибины. Слава даже перестал улыбаться. Сосредоточенно, жадно ловил каждое слово. Услышав последнюю фразу, переглянулся с Юрой. Братья коротко кивнули друг другу и заторопились к Фёдору Кузьмичу.

– Миша, дурак ты на всю голову! – процедила Марина Викторовна.

– Чего это? – опешил Тюрин.

– А то, что думать надо головным мозгом.

Марина Викторовна, ткнув коня пятками, направила его вперёд. Нужно было скорее рассказать обо всём мужу.

Серёжа, узнав о выходке Тюрина, рассердился, но сказал, что ничего страшного не случилось. Нагибины могли принять рассказ о золоте за очередную байку профессора.

– Мало ли он тут треплется?

Долина, зажатая между горными кряжами, расширилась. Экспедиция теперь шла в стороне от реки. Ровные поляны разнотравья сменились густой урёмой 13 из белоснежных берёз. Деревца все были изогнутые, но здоровые, без чёрных пятен. На гладкой коре едва заметным пушком кудрявились бело-розовые лоскутки. Затем началась старая гарь. Лесок в ней рос молоденький, из совсем тонких берёзок, а на земле чернели сломки старой чащи. Бурелом изгнил, сровнялся и почти не мешал лошадям.

Гарь постепенно сменилась голым изволоком. По мягкому, едва ощутимому склону кони зашагали ещё увереннее. Стрекотали кузнечики. Небо обмело сухими раскрошенными облаками. Жар усиливался, становился широким, глухим.

Впереди уже показалась синева озера Бурсугай-Нур, когда Марина Викторовна наконец увидела Артёма. Тот рысью нагонял хвост экспедиции.

– Где тебя носит?! – крикнула она, едва Артём поравнялся с ней. – Что случилось? – Марина Викторовна сразу заметила его обеспокоенный взгляд.

– Тихо. Нужно рассказать папе.

– Да что случилось?

– Не сейчас.

Дальше Артём вёл коня чуть спокойнее, словно опасаясь привлечь внимание, и Марина Викторовна заторопилась вслед за ним.

Сергей Николаевич, Баир, Фёдор Кузьмич и Джамбул, обогнав остальных, спешились, разложили карты на камне и обсуждали дальнейший путь. Маршрут Гришавина предполагал поворот в самом начале урочища Тухэрэн, уводил вверх по реке Хаката к горному озеру Ишхэн-Ехе-Нур. Там нужно было спуститься по реке Дэдэ-Ишхэ, но Джамбул уверял, что делать такой крюк нет никакого смысла, – советовал сократить путь, отправившись напрямик, вдоль озера Хара-Нур:

– Озеро тянется по этой же долине. Зачем сворачивать в горы? В половодье ходить по нему сложно, но в такую жару там мелко и лошадям по берегу идти проще. Ты что скажешь? – Монгол посмотрел на погонщика.

Баир пожал плечами, признал, что особой разницы не видит:

– Так и так пройдём. Сразу не скажешь, где сейчас сложнее.

Фёдор Кузьмич поддержал Джамбула, но Сергей Николаевич хотел идти строго по картам Корчагина. Спор затянулся. Сергей Николаевич ещё раз выслушал проводников. В итоге своего мнения не изменил и распорядился готовиться к повороту на северо-восток.

Проводники уже расселись по коням, когда их нагнали Артём с мамой. Мама взглядом показала папе, что нужно поговорить наедине.

Наконец Артём мог рассказать всё, что его томило в последние дни. Торопясь и сбиваясь, он поведал, как ночью подслушал странный разговор возле дедушкиного дома, как увидел Джамбула и участкового. Как Солонго пыталась убить его, напугав лошадь. Как он подглядывал за монголкой. Как вернулся по другому берегу реки. Как поднялся на возвышенность, а там увидел трёх всадников:

– За нами следят! Все с ружьями. Все как один в зелёных куртках! А девчонка, конечно, доносит им. Слушает, что мы говорим, а потом едет назад, передаёт наши планы. Она тут как посыльный. Я ведь по её следу пошёл – она точно к тем всадникам направлялась. Это люди Джамбула, и он с ними через дочь общается!

Папа слушал молча.

– Что же ты сразу не сказал? Почему один поехал? – воскликнула мама. – А если бы опять с коня упал? Где тебя потом искать?!

Артём в раздражении махнул рукой. Сейчас мамина забота показалась ему особенно неуместной.

– И правда, почему ты раньше не сказал? – спросил папа.

– Ты бы мне не поверил. Я… хотел подождать. Найти что-то более… существенное.

– Существенное? Ну да…

Артём был уверен, что папа уже думает, как наказать монгола, как устроить засаду и встретить преследователей выстрелами из ружей. Ждал, что тот похвалит его за смелость и сообразительность, а вместо этого папа промолвил:

– Так. Теперь ты ни на шаг не отходишь от Кузьмича. Больше никаких отлучек.

– Но, пап…

– Не обсуждается. Не знаю, что ты себе напридумывал, но Марина права. Если пропадёшь, наше дело окажется под ударом. Понимаешь? Вместо того чтобы продолжать экспедицию, мы будем тебя искать. А если покалечишься, придётся вообще всё отменять, вывозить тебя назад, к Шаснуру.

– Но девчонка…

– Её зовут Солонго. И она с детства в седле. Если Джамбул отпускает её кататься по округе, значит, доверяет ей. А я тебе не доверяю.

– Да я не об этом, она ведь… Я же видел…

– Ничего ты не видел! Кто-то шатался во дворе, хорошо. Сам ведь сказал, что толком не разглядел их, что говорили по-бурятски. Дом разгромили, и ты испугался. Потом заметил каких-то пьянчуг и нафантазировал себе…

– Ничего я не фантазировал!

– А те три всадника – простые охотники. Уж чего-чего, а охотников тут можно повстречать где угодно.

Артём хотел ответить, но понял, что не сдержит слёз обиды. Взглянул на маму, ожидая от неё хоть какой-то помощи. Мама промолчала. Признание сына поначалу взволновало её, но теперь она согласилась с папой.

Артём выслал лошадь шенкелями.

– Ни на шаг от Кузьмича!

Напоследок Артём услышал, как мама сказала:

– Строго ты с ним.

– Ничего, – ответил ей папа. – Дурь только так и выбивают. И без него проблем хватает.

Артём в самом деле поскакал к Фёдору Кузьмичу, но не для того, чтобы выполнить папино поручение, а чтобы рассказать егерю всю правду о Джамбуле – одному Артёму не справиться, а кроме Фёдора Кузьмича, обратиться было не к кому.

Старик Нагибин, в отличие от папы, словами Артёма заинтересовался. Выслушал его, задал несколько коротких вопросов. Артём почувствовал, что егерь ему верит, и немного успокоился.

– Жаль, что ты в Кырене молчал. Там с Джамбулом было бы проще. Понимаешь, о чём я?

Артём кивнул.

– Ну ничего. Я скажу своим. Вчетвером проследим. А там посмотрим. Ведь он тебе сразу показался подозрительным, этот монгол?

– Да.

– Молодец, парень. Не зря дедушка тебя нахваливал. Ты хоть и городской, а хватка у тебя таёжная.

Фёдор Кузьмич подъехал совсем близко к Артёму – их лошади чуть не соприкоснулись стременами, – посмотрел ему в глаза и тихо спросил:

– А больше ничего не расскажешь?

Настойчивый взгляд и пугал, и очаровывал одновременно. Хотелось, не таясь, поведать егерю и про дедушкины записи, и про золото Дёмина, и про приметы, по которым ещё предстояло искать путь. Артём понимал, что так будет лучше всего. Егерю следовало всё знать. Какой смысл таить от него настоящие цели экспедиции? На него можно положиться. Дедушка не дружил со случайными людьми. И всё же Артём сдержался. Подумал, что так предаст папу. Тот, конечно, сам предал его своим недоверием, но достаточно и того, что Артём рассказал Фёдору Кузьмичу о монголе.

– Нет, больше ничего.

– Ладно, – усмехнулся егерь.

Артёму вспомнились слова дедушки: «Никогда не ругай других людей. Тем более своих родителей. То, что отец не пустил тебя в поход, ещё не значит, что он плохой. Просто он упустил что-то из виду, не прочувствовал. И вообще, плохое – это всегда отсутствие хорошего. Понимаешь? Это как с темнотой, которой на самом деле не существует. Есть только свет. А когда он заканчивается, приходит тьма. Так и с остальным. Нет жестокости, есть недостаток человечности. Нет лени, есть недостаток мотивации. Смотри на всё, думая о хорошем, не придавай плохому самостоятельности, чтобы не усиливать его. Не борись с плохим, а сражайся за хорошее!»

«Наверное, дедушка прав. Папа не такой уж плохой. Просто он что-то упускает из виду, – подумал Артём. – Если бы не он, я бы вообще сейчас сидел с бабушкой в Чите. Вот уж была бы радость».

Фёдор Кузьмич увидел, что Артём едет задумчивый, молчаливый, и решил его приободрить – заговорщицки спросил:

– Хочешь секрет?

– Какой? – прошептал Артём.

– Монголы ведь давно водятся с лошадьми, – Фёдор Кузьмич похлопал своего коня по холке. – Сблизились с ними. На свой манер. И давно придумали, как быстро укротить самого ретивого жеребца. Понимаешь, о чём я?

– Да.

– Способ хороший, простой. Только они не любят о нём говорить. Держат в тайне.

– А вы его знаете?

– Знаю. Если хочешь, расскажу.

Артём улыбнулся. Огляделся, будто кто-то мог их подслушать, и кивнул.

– Всё просто, – Фёдор Кузьмич опять подъехал к Артёму. Говорил медленно, пристально смотрел сухим взглядом, будто выверяя, всё ли Артём понимает. – Из брёвен складывают загон. Совсем небольшой, в таком не развернёшься. Сами собираются вокруг загона, а внутрь заводят жеребца. С ним идёт только самый опытный объездчик. Жеребец молодой, пугливый, к себе не подпускает. Неверно подойдёшь – он тебя лягнёт. Объездчик встаёт в центр. Берёт нагайку, пустую, без шлепка. И хлещет по воздуху. Вот так. – Егерь изобразил удары плети, посмеиваясь над тем, как внимательно следит за его движениями Артём. – Хлёст-хлёст. Жеребец, конечно, пугается и бежит как от чумы. А бежать-то некуда. И он наворачивает круги. Первый. Второй. Третий. Четвёртый… Кружится вокруг объездчика. А он знай себе выпарывает воздух, как тот перс порол море. А монголы улюлюкают, топочут. Жеребец пугается всё больше. Того и гляди перемахнёт через брёвна, но высоковато для него. Держишь мысль?

Артём кивнул.

– Молодец. Теперь самое важное. Слушай. Объездчик должен поймать одну-единственную секунду. Самую верную. Если упустит, то и жеребца не приручит. Так вот. В момент, когда жеребец случайно повернётся к нему мордой, объездчик замирает. И монголы замирают. И тихо становится, и спокойно. Если жеребец опять бежит, то и нагайка опять свистит, и монголы опять кричат. А когда конь глаза в глаза оказывается с объездчиком, всё вновь затихает. Понимаешь, что происходит?

– Нет, – признался Артём.

– А ты не торопись. Подумай. – Фёдор Кузьмич выпрямился в седле, показал, что готов ждать ответа хоть до конца экспедиции.

Артём, качнув головой, протянул:

– Жеребец начинает думать, что ему безопасно, только когда он стоит лицом к лицу с объездчиком…

Егерь хохотнул. Артём растерянно пожал плечами. Смутился, уверенный, что Фёдор Кузьмич, как и папа, будет высмеивать его глупые догадки.

– Молодец. Правильно рассудил. Видишь, сам догадался, тебе и рассказывать ничего не пришлось!

Артём покраснел от удовольствия и теперь взглянул по сторонам не из опасения, а в надежде, что их кто-то подслушивал.

– Всё верно, – продолжил егерь. – Жеребец вдруг понимает, что ему спокойно и безопасно, только когда он рядом с объездчиком. Признаёт его. И резко успокаивается. Можно сразу, не выходя из загона, седлать его и вести на первую выгулку. Вот тебе и монголы.

– Да… – протянул Артём.

– Слушай, – Фёдор Кузьмич опять заговорил шёпотом. – Я тут заметил, что ни ружья, ни другого оружия тебе не выдали.

– Нет.

– Смотри, все мужчины – с ружьями. Твой отец – с револьвером. Где он только его достал? А тебе – ничего.

– Папа мне не доверяет.

– А зря. Ведь ты тут больше других в опасности.

– Почему?

– Сам раскрыл заговор, следил за монголкой, видел преследователей. На тебя могли напасть.

– Могли.

– Ну, с ружьём мы ещё поглядим. А вот тебе для начала.

Фёдор Кузьмич вытащил из-под потника небольшой нож в кожаных ножнах.

– Нож? – удивился Артём.

– Охотничий. Настоящий. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. Такой долго держит заточку. Посмотри, что у него на лезвии.

Артём бережно взял нож, вытянул его из ножен. Увидел клеймо в виде осёдланного, но вставшего на дыбы коня.

– Жеребец. Непоседливый, свежий. Это твой эжин, твой дух. Дух молодости. Он повёл тебя ночью во двор, где ты узнал тайну Джамбула. Он повёл тебя вслед за девчонкой, где ты увидел преследователей. Каждый человек должен найти себя в диком животном, чтобы не забывать о корнях, о своей природе и не требовать от себя слишком много. Держишь мысль?

– А у вас какой дух?

Фёдор Кузьмич не то улыбнулся, не то оскалился. Глаза его сузились, он даже чем-то стал похож на бурята. Шрам на лице исказился, потемнел. Сам егерь сгорбился, вытянул шею, затем приподнял полы энцефалитки и тельняшки. На боку у него виднелась наколка росомахи: ощеренной, выпустившей большие когти.

– Росомаха… Это она вас?

– Что?

– Ну… шрамы.

– Нет. Шрамы – от медведя.

– На охоте?

– Нет. Собирали ягоду. Юра и Слава ещё маленькие были. Обирали кусты, а там мишка сидел. Если б я промедлил, он бы их задрал. А так я прыгнул между ними и напугал медведя. Он только махнул лапой, едва задел меня. А мог бы всю голову снять.

Егерь весело рассмеялся, сразу утратив грозный вид:

– Это наша с тобой тайна. И нож отцу не показывай. У мужчины должна быть своя сталь. Для неё обязательно придёт время.

– Не бери оружие, если не готов однажды им воспользоваться, – прошептал Артём.

– Именно так. Это тебя дедушка научил?

– Нет. Папа.

Фёдор Кузьмич ничего не ответил. Подмигнул и как-то просто, не пошевелив ни руками, ни ногами, выслал коня вперёд. Тот затрусил чуть быстрее, нагоняя голову экспедиции.

Обходной горный путь оказался несложным, и Сергей Николаевич уже не сомневался в правильности своего выбора. Речка в нынешнюю пору была иссушена до половины уровня, и кони легко шли по сухому бечёвнику 14. Среди гнили старого ветроповала встречались кустики цветущего ревеня: большие лопуховые листья казались оборками пышного платья, над которым вздымался высокий напудренный парик из крохотных светло-жёлтых кудряшек. Погода оставалась ясной, только облаков прибавилось. Они лежали плотными валиками, будто волоки после гигантской ватной косьбы.

С восточных скал за тонкой вереницей всадников наблюдал курганник. Издалека хищная птица напоминала суслика, вставшего навытяжку, с чёрным раздутым плащом на спине. Если бы не чернота его плаща, курганника можно было бы перепутать с каменным выступом или даже каменной грудой обо 15.

Экспедиция теперь шла по узкой долине, между вылинявшими, словно старое сукно, горными откосами.

– Там! – крикнул Баир.

Сергей Николаевич, подстегнув лошадь, нагнал погонщика. Увидел впереди каменистое побережье озера Ишхэн-Ехе-Нур.

– Правее. Вон, возле останцá, видите?

Присмотревшись, Сергей Николаевич различил жёлтое пятно.

– Палатка!

– Да, палатка, – кивнул Баир.

– Кого это занесло в такую глушь?..

Подъехав к останцу, Сергей Николаевич увидел оборудованный лагерь: кострище с разбросанными котелками, два распиленных и успевших затрухлявиться сухостоя. Людей поблизости не нашлось, да и весь лагерь выглядел брошенным. Тент палатки провис на дугах, вход в тамбур вовсе хлопал незакреплёнными полами.

Минутами позже Сергей Николаевич уже мчался назад. Мелькнувшее подозрение полностью себя оправдало. Лагерь давно пустовал. И принадлежал не кому-то, а старику Корчагину. Нашивка на подгнившем рюкзаке не оставила сомнений: «д. г.‐ м. н. В. К. Корчагин».

Находка удивила и насторожила. Сергей Николаевич запретил кому-либо приближаться к лагерю Корчагина, хотел всё осмотреть самостоятельно. Марина пренебрегла его запретом, подошла к кострищу. Дальше идти не решилась. В глазах у неё заблестели слёзы. Она свыклась с гибелью отца, и всё это путешествие, хоть и непосредственно связанное с его именем, казалось ей чем-то несущественным, больше необходимым мужу для очерков в газете, но тесно переплетённые обида, отчаяние и чувство собственной беспомощности теперь поднялись в ней с новой силой. Сергей Николаевич видел это, однако помочь жене ничем не мог.

Палатка и лагерь простояли здесь с прошлого года. Свежих следов, кроме звериных, поблизости не было. Сергей Николаевич рассудил, что тут и окончился последний поход Корчагина, а поблизости они непременно найдут его истлевшие останки. «Старик поставил палатку. Отошёл от неё. Встретил медведя. Не успел выстрелить – или выстрелил, но только раззадорил хищника и в итоге погиб в его лапах. Отправился один, без проводника, значит, и на помощь ему поспеть никто не мог. Или утонул в озере. Решил искупаться в жаркий день, а вода тут ледяная, вот сердце и не выдержало. Допустим, что так… Или поднялся на скалу, чтобы увидеть дальнейший путь, оступился и разбился на камнях. Нет, глупо. Он уже ходил здесь, значит… А что, если стоянку он сделал ещё в первый раз, когда шёл с проводником? Вряд ли». Сергей Николаевич обошёл лагерь и замер. Все придуманные им версии разом осыпались в труху.

– Мда… – протянул он.

Тент палатки был вскрыт. Широкий, размашистый разрез. «Что бы это значило?»

– Что там? – тихо спросила Марина.

– Подожди. Я сейчас.

Марина задрожала. Конечно, подумала, что муж увидел тело Виктора Каюмовича и не хочет признаваться.

– Там… там отец?

– Марин, успокойся, нет тут никого. Палатка пустая, только…

– Что?

– Только в ней лежит рюкзак. И вещи. Спальник, куртка.

Внутри беспорядок. «Здесь кто-то порылся. Но ничего не взял. Интересно».

Баир, не дожидаясь распоряжений, повёл лошадей к озеру. Нужно было готовиться к ночёвке. Погонщик понимал, что встать вблизи от заброшенного лагеря никто не захочет, поэтому выбрал местечко на берегу в километре отсюда. Ринчима и Юра Нагибин пошли вслед за ним – помогать с обустройством бивака. Марина по-прежнему томилась возле кострища, не осмеливаясь приблизиться к палатке. Чуть поодаль стояли Артём, Слава Нагибин и Джамбул. Фёдор Кузьмич сидел на бревне под отвесной скалой. Солонго нигде поблизости не было.

Тюрина находка не заинтересовала. Он сейчас занимался своим чемоданом – увидел, что тот сбоку весь покрылся лошадиным мылом. Тюрин пальцем брезгливо снял с ручки чемодана густую пену, перемешанную с шерстью, убедился, что она омерзительно пахнет, и принялся тереть чемодан платком, словно испугавшись, что запах просочится внутрь, до самых вещей.

«Как странно. Всё на месте. Верёвки, ботинки… Даже экспедиционная сумка тут – уж с ней-то Корчагин не расставался. Чудак, даже дома спал с сумкой в обнимку. Говорил, что это по походной привычке. А тут она валяется среди вещей… Нет только ружья».

Сергей Николаевич осторожно поворошил спальник, опасаясь увидеть в нём тело старика. Спальник был пуст.

«Понять бы, откуда сделан разрез: изнутри или снаружи. Снаружи могли напасть. Но кто? Медведи с ножами не гуляют. Значит, охотники. Зачем? Непонятно. Или кто-то следил за ним от посёлка?»

Сергей Николаевич вспомнил слова сына о трёх охотниках, о подслушанном разговоре Джамбула с участковым.

Баир вернулся доложить, что лошади рассёдланы.

– Нам бы кого за дровами послать. Там Юра, так нам вдвоём таскать долго.

– Подожди, – Сергей Николаевич махнул ему рукой. – Глянь сюда. Откуда сделан разрез: снаружи или изнутри?

Баир осмотрел пройму в тенте и стенке внутренней палатки. Ощупал края прорехи.

– Изнутри. Вон нож как прошёл. Ткань закрутилась наружу. С улицы так не порежешь.

– Зачем же он вскрыл палатку?

– Не знаю, Сергей Николаевич. Может, молнию на входе заело.

Сергея Николаевича развеселило такое объяснение. Он понял, что большего от Баира не дождётся, и отослал его в лагерь, велев захватить с собой Славу, Джамбула и Фёдора Кузьмича. Погонщик был только рад. Брошенный лагерь ему не понравился. Уходя, он пообещал ночью сделать подношение духам смерти, чтобы они не цеплялись ни к людям, ни к лошадям.

«Значит, картина получается такая. – Сергей Николаевич достал сумку Виктора Каюмовича. Она оказалась пустой. – Старик Корчагин ночует в палатке. Потом что-то происходит, и он бежит. У него нет времени даже расстегнуть тамбур. С молнией всё в порядке. Значит, он дорожит каждой секундой. Разрезает палатку и вываливается наружу. Торопится, убегает в чём спал. Ни куртку, ни дождевик с собой не берёт. Нет времени. Даже сумку оставляет, что уж совсем странно. Берёт только ружьё. Значит, боится за жизнь. Понимает, что ничего ценнее ружья в такой ситуации быть не может. Бежит не оглядываясь. Потом не возвращается. Бросает лагерь навсегда, будто сюда набежали чумные крысы. Что же, чёрт возьми, тут случилось?! Перевал Дятлова какой-то, ей-богу».

В палатке пахло гнилью. Снег и дождь целый год заносило в разрез. Сейчас на солнце всё высохло, но запах гнили остался.

– Мам, – Артём подошёл к маме.

– Не сейчас.

– Смотри.

Артём сел на корточки и прутиком расковырял старые угли. В кострище лежали огарки каких-то бумаг. Взяв одну из них, Артём понял, что это – заклеенная скотчем карта. Дедушка всегда заклеивал карты, опасаясь, что они вымокнут в пути.

Папа, отряхивая брюки, выбрался из палатки.

– Интересно, – кивнул он, когда Артём показал ему огарки. – Копия карты Гришавина. Почерк похож… Она, конечно, лежала в сумке Корчагина. Получается, кто-то пришёл в лагерь. Переворошил тут всё, а потом сжёг карту.

– Зачем? – удивился Артём.

– Или старик сам вернулся и сжёг её. Но это вряд ли. Он бы тогда захватил куртку. И вот…

Папа показал распухший, весь перекорёженный блокнот.

– Дедушкин?

– Да. Из которого он вырвал страницы – те, что мы нашли в сейфе.

Тюрин, стоявший в стороне, наконец приблизился к кострищу. Чужих поблизости не осталось, и говорить можно было открыто, не таясь.

– Отец никогда бы не оставил свой дневник. – Мама уже не сдерживала слёз.

– Это правда.

– Там что-нибудь уцелело? – спросил профессор.

Артёма удивил проснувшийся в Тюрине интерес. Сейчас он смотрел на блокнот почти так же восторженно, как и на нефритовую статуэтку, когда увидел её впервые.

Папа бережно провёл ладонью по матерчатой обложке. Чернила почти на всех страницах были размыты. Некоторые листки разбухли и расползались на лоскуты от малейшего прикосновения, но папа разобрал несколько обрывочных фраз.

«…кажется сомнительным. Общей чертой здешней орографии остаётся ступенеобразное повышение рельефа…»

«…можно забыть. Полиметаллическое месторождение в Оройском…»

«…не сравнится со скудной кварцевой жилой с молибденитом в среднем течении Тиссы. Это требует дополнительного изучения, если…»

– Это, конечно, занимательно, – проворчал папа. – Особенно для тех, кто знает, что такое молибденит. А что тут для нас, простых смертных? Неужели никакой подсказки?

Он продолжал листать дедушкин дневник, вычитывал малопонятные названия и термины. Несколько раз поднимал палец, показывая, что нашёл важную деталь, но тут же признавал, что разобрать ничего не получается.

Страницы в середине блокнота сохранились лучше. До них влага дошла не сразу.

«…и напрасны, не знаю. Он ошибается уже в третий раз… уводит в сторону от маршрута, предлагает совсем странные… В его навыках я не могу сомневаться, но тогда… одно предположение: что он… нарочно. Но зачем? Он ведь даже не знает, куда мы…»

«…что совершил глупость. Конечно, нужно… никто бы не поверил. Если бы институт выделил де… Не даёт покоя странный узор на фигурке. Я уверен, что уже где-то… где? Предполагать, что это в самом деле… обсмеяли. Как бы там ни было, золото Дёмина, если оно действительно… поможет мне в организации других экспедиций. Об одном только жалею… Марина…»

– Что там? – порывисто спросила мама.

– Прости, тут совсем неразборчиво.

– Дай мне!

Мама так дёрнула блокнот, что из него посыпались кусочки листков. Папа сдавленно выругался, но стерпел.

Артём всё это время поглядывал на Тюрина. Видел, как тот вздрогнул, услышав про узоры на фигурке, – не то опасаясь, что дневник скажет больше, чем нужно, не то надеясь узнать нечто новое и важное.

– Ничего… – из-за слёз мама не разобрала ни слова.

Помедлив, она возвратила блокнот папе.

«…перепроверить ружьё. Мне бы вообще следовало… Но развернуть… полпути. Надеюсь, мои опасения не подтвердятся. Слишком уж…»

«Мерген сегодня особенно молчалив».

– Мерген. – повторил папа. – Проводник Корчагина. Значит…

– Что? – с придыханием спросил Артём.

– Это записи первой экспедиции. Когда старик ещё не был уверен в золоте, когда ещё не знал о своём открытии.

«Куда подевалось его добродушие? Он по-прежнему… но делает… Как… следить. Его дочь, юная бестия, в который раз…»

Артём вцепился папе в руку.

– Что? – Папа не сразу понял, чтó так взволновало сына, а когда понял, притих и насупился. – Мда… интересно получается. Дочь… Ты думаешь?

– Ну конечно! Конечно! – затараторил Артём. – Лесоруб-бурят! Дедушка не написал, но лесоруб – значит…

– …большой и сильный, – закончила за него мама.

– Мерген, которого нанял Корчагин, – это наш Джамбул? – прошептал папа.

Всех поразило такое предположение. Только Тюрин потерял интерес к дневнику Виктора Каюмовича и опять погрузился в свои мысли, которые, конечно, увели далеко от монгола и его дочери.

– Я же говорил! – воскликнул Артём. – Но почему дедушка называл его бурятом? Он же…

– Подожди, – папа положил Артёму руку на плечо. – Во-первых, говори тише. Во-вторых, мы не знаем наверняка. То, что проводник Корчагина был большим, и то, что у него была дочь, ничего не доказывает. Придумай хоть одну причину, по которой Джамбул устроил бы всё это. Ну?

– Золото, – вздохнула мама.

– Он каким-то образом узнал про карту? Предположим. Но ведь я сам его нанял. Странное совпадение, тебе не кажется?

– Пап, вспомни! Это он к тебе привязался, начал советовать, каких лошадей взять. Он знал, что ты набираешь людей в экспедицию, наверняка знал! И захотел привлечь твоё внимание!

– Ладно. – Папа задумался. – Я видел твоих охотников. Ну, троих всадников.

– Что? – поразился Артём.

– Когда мы свернули в горы, я решил проверить. Мало ли кто там… В общем, твои охотники свернули за нами.

– Я же говорил!

– Да тише ты. Это, конечно, подозрительно, но торопиться с выводами не стоит. Конечно, простые охотники двинулись бы дальше по распадку, к Хара-Нуру. Но мы пока что ни в чём не уверены.

– Опять ты за своё, – Артём схватился за голову.

Мама растерянно смотрела то на мужа, то на сына. И только Тюрин по-прежнему скучал, не имея ни малейшего желания вникать в их разговор.

– Сделаем так. Мне всё это не нравится. Надо подстраховаться. Не уверен, что поступаю правильно, но пусть приметы полежат у тебя.

Папа достал из-за пазухи плотную папку с рисунками и протянул её сыну. Артём не ожидал такого поворота и озадаченно посмотрел на маму.

– Зачем? – вмешалась та.

– Не бойся. Рисунки я сфотографировал. Если Артём их потеряет, у нас останутся копии.

– Я не потеряю. – Артём выхватил папку и без промедления спрятал её под футболку.

– Так не пойдёт, – рассмеялся папа. – Держи её в рюкзаке. Если кто-то задумает нас обворовать, то к тебе пойдёт в последнюю очередь.

– Ох, не нравится мне это, – вздохнула мама.

– Ничего. Там будет видно. Но я тебя очень прошу. – Папа крепче взял Артёма за плечо. – Никуда не отлучайся. Держись поближе к Фёдору Кузьмичу, договорились?

Артём кивнул. Он порывался сказать, что егерю уже многое известно, но подумал, что папа рассердится и отберёт у него рисунки.

– Ну хорошо. Теперь возвращаемся к остальным. Я ещё попробую что-нибудь прочитать в записях Корчагина. И надо сфотографировать каждую страницу. Боюсь, до конца экспедиции блокнот не доживёт.

Артём краем глаза уловил движение на вершине останца. Обернулся и ничего не увидел. Подумал, что это горный баран или даже обещанный Тюриным ирбис.

Следующую неделю экспедиция шла без приключений.

По правому берегу Ишхэн-Ехе-Нура спустились в долину реки Дэдэ-Ишхэ. Одолели два мелководных брода и оказались в долине реки Додот. В этих местах русло было извитое, сложное. Здесь встречались старичные озёра с торчащими зубцами скал, с виднеющейся на дне дресвой 16. Некоторые озёра успело размыть течением, и они превратились в каменистые шиверы 17, по которым шумно, бурля и горланя, перекатывалась вода.

Ближе к озеру Узун-Балык-Холь троговая долина расширилась, горные кручи расступились, но идти стало сложнее. Всё чаще экспедиция застревала на бродах. Цепочка всадников растянулась почти на километр, Баиру приходилось крепче тянуть за собой вьючных лошадей.

– Узун-Балык-Холь… – протянул Артём. – Ну и название! Не лень было его придумывать.

Самая длительная задержка случилась из-за грозы. Хлынувшие ливни за несколько часов наполнили даже скромные речушки, и Фёдор Кузьмич предложил не рисковать, опасаясь на очередном броде потерять поклажу или лошадь. Папа не хотел задержек, но, сунувшись в ближайшую стремнину 18, согласился с егерем. Рисковать было бы глупо.

– В такую погоду дна не видать. В емурину 19 забредёшь – все ноги кобылке переломаешь. Оно тебе надо? – спросил Фёдор Кузьмич.

– Нет, Кузьмич, не надо, – нехотя ответил папа.

Два дня стояли лагерем, ждали, пока сойдёт паводок.

Баир, ходивший за дровами, принёс из леса чистый сломок оленьего рога. Подарил его сидевшему с мамой Артёму, сказал, что из рога можно выточить неплохой ножик. Артём чуть покривился, вспомнив о спрятанном в рюкзаке настоящем ноже.

– У нас в Шаснур как-то мужики притащили сцепленные рога, – спрятавшись от дождя под тентом, рассказывал погонщик. – Видать, из-за самки сцепились.

– Кто? Мужики? – спросил Тюрин и тут же рассмеялся своей шутке.

– Не, олени, – улыбнувшись, ответил Баир. – Вон Чима тоже видела. – Погонщик с нежностью посмотрел на хлопотавшую у котелков жену. – Да… Сцепились, а разойтись не смогли. Застряли. Наверное, долго топтались, фыркали.

– Олениха небось довольная была, – отозвалась Ринчима. – Вон как за неё танцуют. Прямо-таки насмерть.

– Ну да, – кивнул Баир. – Только потом устала и пошла себе гулять. А когда вернулась, увидела, что женихи лежат без сил. Так и померли.

– Точно, что насмерть, – прошептала мама.

– У наших мужиков была забава на всю ночь. По очереди друг против друга вставали – по двое, трое. И пытались раздёрнуть рога.

– И как?

– Не смогли. Руки ободрали, но без толку. Такие дела. Потом к уазикам привязали и пустили по сторонам, да только переломали. Расцепить их было невозможно.

– Ерунда какая-то, – прошептал Артём. Поглядел на соседний тент, надеясь отыскать там Фёдора Кузьмича, но егеря поблизости не увидел. Пришлось терпеть рассказы Баира. Подаренный им рог Артём тайком выбросил. Идея сделать костяной нож показалась ему глупой.

К обеду следующего дня солнце просушило землю. Реки успокоились после паводкового буйства. Экспедиция продолжилась.

На серой прибрежной гальке встречались кусты жёлтых, будто нарисованных детьми крестовников: оранжевая махровая сердцевина солнышком или даже кокосанкой и дюжина лепестков плоскими лучами. Над крестовниками плавно вились пчёлы.

Долину реки Додот, зажатую между хребтами Большой Саян и Тайга-Ужазы, прошли довольно быстро, несмотря на десятки мелких ручьёв, преграждавших путь.

Близилось окончание маршрута, обозначенного на картах, но какого-то явного оживления в экспедиции не было. Только папа чаще заговаривал о том, что скоро они узнают тайну Корчагина. Артём, все эти дни ехавший рядом с Фёдором Кузьмичом, окончательно убедился, что егерю можно доверять, и подумывал шепнуть ему о спрятанных в рюкзаке приметах. Признался себе, что глупо отказываться от помощи. Без егеря и его сыновей найти дедушкины следы будет трудно.

Солонго по-прежнему пропадала, но быстро возвращалась, о чём-то шепталась с Джамбулом. Преследователи никак не давали о себе знать. Артём уже не боялся их. Знал, что Нагибины защитят экспедицию в случае нападения, верил в меткость их выстрелов.

Ничего нового в дедушкином дневнике папа и мама не отыскали. О брошенном лагере Виктора Каюмовича вообще старались не вспоминать.

Первые дни после страшной находки Артём спал в обнимку с приметами Дёмина. Мама, ночевавшая с ним в одной палатке, вслед за папой сказала, что лучше держать бумаги в рюкзаке.

– Так спокойнее.

Записанный на картах маршрут Гришавина закончился в трёх километрах от невзрачной, заросшей кустами реки Коктюг-Хем. Папа приказал разбить лагерь и готовиться с утра искать дедушкины следы – рассчитывал закончить поиски в два дня, а потом разыграть задуманную сцену. На кратком совещании с мамой и Артёмом решил оставить при себе только Баира и Ринчиму. Собственно, это было неизбежно – едва ли погонщик согласился бы расстаться с конями.

– Нагибиных попросим сопроводить Джамбула и Солонго до Кырена. Только вначале возьму у всех комментарии для статьи. Пригодится. Пусть каждый расскажет о пройденном маршруте. А Баир заменит нам проводника. Он тут неплохо ориентируется, поможет с приметами.

Мама поддержала этот план.

Весь день по округе шли поиски, которые, конечно, ничего не дали. Артём тем временем тайком изучил первую примету и с удивлением заметил, что обозначенная на рисунке гора находится на юге. Идти к ней пришлось бы ровно в том направлении, откуда только что поднялась экспедиция. Это было странно. Артём подумал, что спутал горы, но, взглянув на рисунок ещё раз, убедился, что ошибки нет. Более того, по всем деталям казалось, что примету нарисовали именно отсюда, с места, где остановилась экспедиция.

– Ерунда какая-то…

Артём рассчитывал встать пораньше и забраться на ближайший голец, чтобы оттуда лучше рассмотреть речную долину. Спал он беспокойно. Ворочался, не находя удобного положения. Во сне блуждал по тёмной чащобе. Перепрыгивал через ручейки. Карабкался на скалы. Потом оказался в болоте. Начал вязнуть в трясине. Схватился за берёзку, но тут понял, что это не берёзка, а деревянный прут клетки. Артём во сне закричал от ужаса и проснулся. В полутьме раннего утра увидел, как возле палатки проскочила чья-то тень. Секундное замешательство. Взгляд ещё не окреп после вязкого сна. Артём привстал. Через москитную сетку увидел, что вход в палатку расстёгнут. Подумал, что это вышла мама.

Ощупал спальник мамы. Понял, что она тут, спит. Волнение разошлось по телу мелкой дрожью. Артём торопливо выбрался из спальника. Расстегнул сетку. Хотел выйти наружу, но замер в тамбуре. Неожиданная догадка бросила его к рюкзаку. Верхний клапан – открыт. Пуст. Папки с рисунками нет. Артём ещё несколько секунд ворошил клапан, затем открыл рюкзак, подозревая, что с вечера по рассеянности переложил папку к вещам, но отчётливо понимал, что теряет время. Приметы украли. Только что. Он даже видел тень вора…

– Ты чего? – проснулась мама.

Её голос отрезвил Артёма. Он рванул из тамбура. Запнувшись о мешки с вещами, кубарем вывалился на влажную землю.

– Ты куда?! – тревожно позвала мама.

Артём не обратил на неё внимания. Как был, в носках и термобелье, подбежал к давно потухшему костровищу. Лагерь ещё спал. И только в отдалении мелькнула чья-то фигура. Артём не сомневался. Это была Солонго. Сжав кулаки, рванул вслед за ней.

Артём сразу пожалел о том, что не надел ботинки. Бежать в носках было неудобно. Сучья и корни впивались в ступни. Ветки осин хлестали по лицу. Одежда мгновенно вымокла из-за влажного от росы подлеска. Артём нигде не видел Солонго и усомнился, что идёт по её следу. Она могла свернуть в любом направлении. Наверное, монголку ждали те три охотника. Она бы без труда передала им приметы. Размышлять не было времени. В отчаянии, ругая себя за неосмотрительность, Артём бежал вперёд. Надеялся на удачу. Знал, что не простит себе случившееся. Папа впервые доверил ему важное поручение, а он… Артём хотел загнать себя до изнеможения. Вернуться в лагерь или с приметами, отобранными у проклятой девчонки, или обессиленным, едва стоящим на ногах.

Лес неожиданно оборвался земляным яром. Артём замер на его кромке, не зная, как поступить, но при свете восходящего солнца увидел, что в заросшей низине мелькнула чья-то спина, и рванул вниз по крутому обрыву.

Спуск был сыпучим. Соскальзывая, Артём перепачкался в земле. Сейчас это заботило его меньше всего. «Грязь не сало, потёр – отстало», – повторял он любимую поговорку Виктора Каюмовича, надеясь хоть как-то ободрить себя. «Уж дедушка точно пошёл бы до конца».

Артём спустился и, пробежав небольшую поляну, оказался возле ольховника. Понимал, что пройти тут трудно даже в ботинках, но отступать не хотел.

Мягкая земля. Крепкие, протянутые наискось стволы, ветви. Путаный ольховый лабиринт – едва ли не худшее, что могло встретиться путнику в этих местах. Все деревья разбросались, скрючились. Один ствол заходил за другой, держался за него, стелился по траве или загибался кверху. Ветви двоились, троились ломаными трубами. Цепляли за руки, за ноги. Хватали за шиворот. Артём перешагивал, нагибался. Полз, карабкался. Весь взмок. Молодые отростки – с овальными ребристыми листьями и продолговатыми коричневыми шишечками – плетью ударяли по лицу. Артём невольно вспоминал рассказ Тюрина о зелёной улице в Александровском централе.

В Иркутске Артём с одноклассниками каждый год обходил ближайшие районы в поисках ольховника. Из ольхи получались хорошие клюшки, сразу загнутые. Теперь он чувствовал, что возненавидит это дерево на всю оставшуюся жизнь.

Артём упирался в стволы. Гнул преграждавшие путь ветки, но они не ломались, только выкручивались в зелёную требуху. На руках – паутина, кусочки коры. Устав извиваться, пошёл напролом. Стиснув челюсти, надавил на очередной ствол. Вокруг зашелестело. Артём попытался приподнять ствол, чтобы проскочить снизу. Или пригнуть, чтобы перелезть сверху. Ничего не получилось. Ствол крепко застрял в ветвях соседней ольхи, гнулся, потрескивал. Артём упёрся в землю. Растянул ольховый лук. Выгнул его над собой. Отпустил. Ствол полетел вниз, за спину; стукнул Артёма по макушке и опрокинул навзничь. Артём вскочил в озлоблении. Сделал шаг, но упёрся сразу в три растущих крест-накрест ствола. От бессилия застонал. На щеках грязь перемешалась со слезами.

Нужно было возвращаться в лагерь.

Лучшее, что сейчас мог сделать Артём, – скорее рассказать папе о том, что Солонго украла приметы. «Откуда она вообще узнала, что они у меня? Неужели подглядывала тогда, у дедушкиного лагеря?»

Артём плутал, боролся с ольховыми зарослями. Уже отчаялся вернуться к палаткам. Подумал, что так и сгинет здесь. Улыбнулся жестокой улыбкой: «Хорошее наказание для такого олуха».

Выбравшись к знакомому яру, упал на колени. Понял, что спасён. Оставалось совсем чуть-чуть.

Хватался за редкие кусты, вытягивал себя. Скользил вниз, осыпая землю и камни. Вновь карабкался вверх. Только поднявшись на вершину яра, заметил, что где-то потерял носок. Ноги, чёрные от грязи, гудели, будто по ним всю ночь лупили батогами.

Раскачиваясь от усталости, всхлипывая от бессилия что-либо изменить, Артём плёлся к стоянке, на ходу придумывал оправдания. Знал, что папа не простит, потом ещё много лет будет припоминать ему этот случай. Язвить, насмехаться.

Артём услышал поблизости голоса и остановился, чтобы привести себя в порядок. Отыскал ручеёк. Умылся в нём. Дрожа от холода, зашагал дальше. Уже приблизился к кустам, за которыми виднелась его палатка, но замер. Шагах в десяти от него, на поляне в лагере, стоял Юра Нагибин. В руках он держал ружьё – «Барс» с берёзовым ложем, с амортизатором на затыльнике. Артём всегда мечтал пострелять из такого. Не сразу понял, что происходит. Потом увидел, что с ружьями стоят и Джамбул, и Слава. Папа держал револьвер. Мама пряталась за его спиной. А посреди лагеря стояли два охотника-бурята – те самые, которых Артём приметил ещё на берегу Жомболока. Третьего поблизости не было.

Артём почувствовал, как, похолодев, онемели руки.

Этим утром в отсутствие сына, когда никто ещё не догадывался о близости охотников, Сергей Николаевич разыграл задуманный спектакль. Заявил, что топографические карты Корчагина привели в глухомань, где что-то интересное мог бы найти только сумасшедший геолог.

– Не удивлюсь, если старик жив и просто не удосужился рассказать нам о своих планах. И ходит сейчас где-нибудь под озёрами Удокана, изучает очередную геологическую породу. А для нас устроил замечательное путешествие. Но мы сами виноваты, что пошли по его карте. Пусть бы лежала себе и дальше. В результате могу сказать одно. Экспедиция зашла в тупик.

Убедившись, что все на него смотрят, Сергей Николаевич разорвал карты и с показной небрежностью разбросал бумажные клочья.

– Вот и вся история. Для газеты что-нибудь придумаю.

Братья Нагибины переглянулись. Фёдор Кузьмич сидел на колоде. Ножом обрезáл на пальцах едва отросшие ногти и даже не смотрел на Сергея Николаевича. Джамбул стоял, прислонившись к осине, и молчал. Баир с Ринчимой о чём-то тихо переговаривались и, чтобы не терять времени, осматривали копыта лошадей: тупым крючком расчищали стрелки, выковыривали набившуюся траву и грунт.

– Поступим следующим образом, – вздохнул Сергей Николаевич. – Тебя, Кузьмич, и тебя, Джамбул, я отпускаю. Чего вам тут торчать? Езжайте назад, в Кырен. А мы с Баиром задержимся на недельку. Раз уж забрались в такую глушь, так хоть сфотографируем каких-нибудь животных. Вон Мишаня обещал нам красного волка и снежного барса.

– Я ничего не обещал, – отозвался заспанный профессор. Он только что вышел из палатки. Ещё не успел почистить зубы, но уже натирал губкой свои ботинки. – Просто сказал…

– Не важно. Разберёмся. Если я вернусь с пустыми руками, редактор мне шею свернёт. Вот. Так что всем спасибо за чудесную поездку. Наша экспедиция подошла к концу.

– Это вряд ли, – сухо бросил Юра.

Скрестив руки на груди, он исподлобья посмотрел на Сергея Николаевича.

– В каком смысле?

– А как же золото? – осклабился Слава.

Его и без того приплюснутый нос стал ещё шире.

– Что? – растерялся Сергей Николаевич.

– Золото, – повторил Юра.

– Наслушались профессорских баек?

– Я ничего такого не говорил, – промолвил Тюрин.

– Вот и помолчи.

Сергей Николаевич хотел сказать что-то ещё, но тут зашумели кусты. Он подумал, что наконец вернулся Артём, по словам Марины, сбежавший утром в лес. Уже приготовил для него несколько грубых слов, но увидел, что на поляну выходят два бурята. В зелёных маскировочных костюмах, с ружьями наизготовку.

– Кажется, у нас гости. – Сергей Николаевич опустил руку на револьвер.

В лагере стало тихо.

Джамбул схватил ружьё. «Значит, Артём был прав!» – Сергей Николаевич отпрыгнул к палатке, возле которой стояла Марина. На ходу прицелился в монгола, но, к его удивлению, Джамбул поднял ружьё совсем в другую сторону – угрожая охотникам.

– Брось! – Братья Нагибины одновременно навели стволы на Джамбула.

– Что это значит?! – вскрикнула Марина.

– Значит, что ваши сказки закончились, – процедил Юра. – Началась суровая правда жизни.

– Кузьмич! – Сергей Николаевич покосился на егеря.

Тот, кажется, не замечал происходившего. Всё так же неспешно подрезал ногти.

Не разглядев, кто в кого целится, Артём вообразил, что засада, устроенная Джамбулом, сработала. В любой момент могла начаться перестрелка. Оставалось только непонятным, зачем Солонго украла приметы, если монгол всё равно задумал силой захватить власть в экспедиции.

Артём не знал, как поступить. Помочь родителям он уже не мог. У него не было даже подаренного егерем ножа – тот остался в рюкзаке. Что он сделает один против вооружённых охотников?

Артём отступил на несколько шагов. Подумал, что в его силах только спрятаться, а потом издалека наблюдать за происходящим. «Нет, нет, это глупо. И что? Просто смотреть, как всех убивают?»

Сделав ещё несколько шагов, Артём решил уйти назад по тропе. Добраться до Шаснура – села, где они наняли лошадей. Обо всём рассказать местным жителям. Они не оставят в беде Баира с Ринчимой. Позвонят в Кырен. А там прилетит вертолёт МЧС. «Да, так лучше всего». Артём вздрогнул, представив, какой ему предстоит путь. «Пешком не пройти. Слишком долго. Да и как я доберусь – без еды, без одежды? Без ботинок! Значит, надо украсть лошадь. Спрятаться. Пусть считают, что я потерялся. А потом… Нет!» Артём хлопнул себя по лбу. Вопреки страхам и обидам осознал, что не может оставить родителей. Не простит себе, если с ними что-то случится. Не знал, как им помочь, но хотел быть рядом.

– Энэ ямар шудхэр бэ? – Кто-то схватил Артёма за шиворот. – Поймал крысёныша!

Третий охотник. Худой, невысокий, но сильный, с цепкими пальцами. Он грубо вытолкал Артёма на поляну.

– Очир, где девчонка? – спросил у охотника Юра.

– Хэншье угы hэн. Гансал энэ гулгэн.

– Значит, ищи дальше. От девчонки больше проблем.

– Ага, она вас быстренько выследила, – рассмеялся Слава. – Ещё в первый день.

– Молчи, – одёрнул его брат.

Охотник опять скрылся в кустах.

– Артём, – прошептала мама и шагнула в его сторону.

– Стой где стоишь! – крикнул один из охотников.

– Не надо, – папа рукой остановил маму. – Кузьмич, объяснишь, что тут происходит?

– Заткнись. – Юра сплюнул и покосился на Джамбула. Тот по-прежнему не опускал ружья. – Чего тебе непонятно? Думал нас обдурить, а в итоге сам остался в дураках. Всё просто.

– Как два пальца об асфальт, – тряхнув светлой чёлкой, хихикнул Слава.

– Ружьё опусти. – Юра теперь смотрел прямиком на Джамбула. – По-русски ты говоришь, может, и считать научился. Нас шестеро. Ты один.

– Нас двое, – отозвался папа.

– Оба бросайте. – Слава прицелился в Артёма.

Видя, как монгол нехотя опустил ружьё, как зло смотрит на охотников, подошедших связать ему руки, Артём понял, что жестоко ошибся, но было поздно.

– Молодец. Теперь ты.

Папа положил револьвер на землю.

– Умница, – процедил Юра.

Он приблизился к папе и наотмашь ударил его по лицу.

Мама вскрикнула. Даже Тюрин, кажется, понял, что ситуация складывается не самая приятная, и стал пятиться к палатке, пока его не остановил Слава.

Фёдор Кузьмич по-прежнему молчал и осматривал лезвие ножа.

– Где карты?! – прокричал Юра.

– Вот они! – папа, ощупав разбитую щёку, указал на размётанные по траве бумажки.

– Где другие карты?

– О чём ты? Какие другие?

– Ты знаешь, гнида, не кривляйся! Ты! – Юра неожиданно прицелился в Тюрина. – Считаю до трёх. Раз.

– Где карты с продолжением маршрута? – протянул Слава над самым ухом профессора.

– Два.

– Лучше скажи, он выстрелит, я знаю.

Тюрин задрожал всем телом. Он бы свалился на землю, если бы Слава не поддержал его. Приоткрыл рот, не зная, что сказать, и испуганно взглянул на Артёма.

– Значит, мальчишка, – усмехнулся Юра.

– Ах ты дурья башка. Профессор долбаный, – прошипел папа.

– Где? – Юра навёл ружьё на Артёма.

Артём глубоко дышал и с надеждой смотрел на папу.

– Считаю до трёх. Раз.

Один из охотников схватил Артёма за руку.

– Два.

– Не знаю я ничего!

– Тише-тише, – неожиданно проговорил Фёдор Кузьмич. Встал с колоды. Размял ноги. Вёл себя так, будто в лагере ничего не изменилось и шёл простой экспедиционный день. – Тише. Обманывать уже ни к чему.

– Это вы, вы нас обманули! – едва не плача крикнул Артём.

– Ну почему же? Не торопись с выводами. Знаешь, что это?

Егерь достал из кармана энцефалитки жёлтый камень. Самородок. Совсем как те, что Артём с мамой нашли в дедушкином сейфе. Папа передал их вместе со старенькой картой Гришавина своему редактору.

– Всё правильно. Золото. Очень хороший, чистый самородок. Знаешь, откуда он у меня?

– Вы украли его у дедушки!

– Ну почему же? Твой дедушка добровольно продал мне два таких. Более того, он умоля´л купить их. Сказал, что ему срочно нужны деньги. Придумал сказку о том, как гулял по Саянам и наткнулся на старый золотодобытческий посёлок. Как Самарта, но поменьше. Там и нашёл самородок. Только я, конечно, не поверил. Я ведь и сам в своё время работал на драгах. Знаю кое-что. Держишь мысль?

Артём покорно кивнул.

– Я бы этой историей не заинтересовался. Народ мне всякое в дом тащит. Что самое любопытное, я и раньше покупал такие самородки. Только у другого продавца. Куда более странного… Впрочем, сейчас не о нём. Я хотел поговорить с твоим дедом, а он уже пропал. Вóт как. Но всё возвращается: и обман, и предательство.

– Значит, это вы у нас в доме всё перевернули? А замóк выломали только для вида, ведь у вас был ключ… Узнали про письмо маме, про ключ от сейфа…

– Значит, ключ был от сейфа? – Фёдор Кузьмич насмешливо взглянул на Юру. – И где же сейф стоял? Впрочем, неважно. Пусть это останется твоей тайной. А теперь послушай. Ты мальчик сообразительный. Значит, сейчас сообразишь, какой тут расклад. Мы ведь твоему деду хорошие деньги дали. Значит, помогли в его поисках. По-доброму, по-соседски. А в благодарность – ложь. Видишь ли, мои сыновья не любят, когда их обманывают. Они теперь считают, что половина того золота принадлежит им. С ними трудно спорить, правда?

Егерь приблизился к Артёму, потрепал его по волосам и отошёл назад, к колоде, на которой только что сидел.

– Предлагаю так. Всё по-честному. Экспедиция продолжается. До конца. Мои сыновья берут половину золота. Остальное дели´те как хотите. И если обойдётесь без фокусов, – Фёдор Кузьмич говорил тихо, но его было хорошо слышно на всей поляне, – я обещаю, что никто не пострадает, что все вернутся домой счастливые и, если про сокровища Дёмина не врут, богатые. А ведь мы ищем дёминское золото, не так ли?

– Где карты? – опять спросил Юра, на этот раз спокойнее.

Артём пожал плечами.

– Начальные карты закончились. Значит, есть другие. Где они? – настаивал Юра.

– Их нет, – вмешалась мама.

– Молчи… – прошептал ей папа.

– Были приметы. Шесть примет, по которым нужно идти дальше.

Мама коротко пересказала историю, прочитанную в дедушкиных записках: от каторжника Дёмина до белогвардейца Гришавина, от надзирателя Самохвалова до архивов Иргиредмета.

– Хорошо, – с сомнением кивнул Юра. – И где эти рисунки?

– У Артёма в рюкзаке.

– Тензин. – Юра показал одному из охотников на палатку.

– Их там нет, – буркнул Артём.

– Что? – Юра не расслышал.

– Их там нет! Нет их!

– Куда же они подевались?

Пришла очередь Артёма рассказывать о том, что случилось утром.

– Девчонка, – ухмыльнулся Слава. – Молодец.

– Молчи. – Юра толкнул его в плечо. – Ждём Очира. Он её быстро выследит. Тогда и послушаем, что она скажет.

Папа посмотрел на Артёма с осуждением, всем своим видом показывая, что винит его одновременно и в пропаже примет, и в том, что их скоро обнаружат. Если папа и понимал, что Артём ни в чём не виноват, наверняка всё равно негодовал из-за его слабости, глупости и нерасторопности. Артём от досады сжал кулаки.

Ринчима тем временем готовилась к побегу. Она не слушала разговор в лагере. Ни золото, ни странные истории о беглом каторжнике её не интересовали. Она знала только то, что живыми из этой передряги ей с Баиром не выбраться. Видела, как один из охотников крепко держит её мужа. Была уверена, что после всех разговоров их просто застрелят, а лошадей угонят. Подобное уже случалось в горах. Тут даже детей похищали. Не хотелось думать, кому и зачем они могли понадобиться в такой глуши. Впрочем, сейчас бурятку больше интересовала её собственная участь.

На неё, на женщину, внимания не обращали. Ей бы только незаметно уехать, добраться до ближайшего посёлка, и она поднимет такую облаву, что ни один из этих мерзавцев не найдёт себе укрытия во всех Саянах.

Ринчима обрезала чембу´р коня, на котором ехал Артём. Отвела его на несколько метров в сторону. Ждала удобного момента, чтобы вскочить в седло и мчать во весь опор. Понимала, что за ней погонятся, однако верила, что её не настигнут. Знала эти края. Ещё лучше знала лошадей мужа и умела с ними управляться.

Когда Тензин, низкорослый бурят с лицом, изуродованным бордовыми оспинами, полез в палатку, Ринчима решила, что более подходящего момента не дождётся. Скоро вернётся третий охотник. Тогда сбежать будет сложнее.

Дыхание участилось. Руки вспотели.

Решение принято.

Заметив, как жена вскочила в седло, Баир отчаянно мотнул головой – хотел остановить её и в итоге погубил.

– Стой! – привлечённый Баиром, крикнул Юра.

Ринчима со всей силы ударила коня пятками и, не разбирая направления, пустила его с места в галоп.

Приглушённый стук копыт. Мельтешение среди стволов.

Уродливая культя мизинца у Юры. Шрамы на предплечье, будто его руку глодали волки.

Жёлтая кофта Ринчимы со смешным рисунком Гуфи на спине.

Грохнул выстрел – металлический плевок, шершавые отголоски которого разбежались по лесу.

Дедушка говорил Артёму, что любую проблему можно решить, сформулировав её. «Тут вся загвоздка в том, чтобы научиться формулировать честно, без искажений. А в этом помогают факты. Учи факты. Из геологии, физики, химии. Они высушивают от эмоций твоё восприятие. Чем больше сухих подлинных фактов знаешь, тем проще потом так же сухо и точно формулировать свои мысли и свои проблемы».

Артём верил дедушке и за последние годы выучил много фактов. Но сейчас это не помогло.

Улыбчивый Гуфи с длинными ушами. Затихшее эхо выстрела.

Артём никак не мог сглотнуть. Слюна копилась под языком. Горло сузилось, стало тесным.

Нервный импульс летел со скоростью ста метров в секунду. Факт. Это в два раза быстрее подачи Роджера Федерера. И в десять раз быстрее скорости гепарда. В голове у Артёма шумело, будто его контузило. Настойчиво дребезжащий фон.

Ринчима упала с коня.

Как-то неуклюже, тяжело обрушилась на землю и ещё несколько раз перекувыркнулась, прежде чем затихнуть.

Жёлтая кофта потемнела.

Только что Ринчима стояла возле лошадей, а теперь лежала в траве.

Мозг Артёма на восемьдесят процентов состоял из воды. Это факт. Артём видел себя в зеркале, видел кардиограмму своего сердца. В детстве, когда его впервые укачало, видел свою рвоту, в ней лежали кусочки съеденной утром колбасы. Всё это доказывало его существование.

– Чима! – закричал Баир.

Погонщик вырвался из рук охотника и побежал к жене. К её неподвижному телу.

Скорость воздуха, выдыхаемого при кашле, достигает двухсот пятидесяти метров в секунду. Ещё один факт. Это в два раза медленнее пули, выпущенной из охотничьего ружья.

– Баба с возу – кобыле легче, – хохотнул Слава.

Конь, испуганный выстрелом и падением всадницы, ускакал. Только что, заржав, поднялся на дыбы, а теперь исчез.

Фон гудел, усиливался, словно Артём тонул в густом облаке обезумевшего гнуса.

Баир вцепился в Ринчиму, будто ещё мог вырвать её у смерти. Его лицо привычно стянулось морщинами. Можно было подумать, что он улыбается. Что всё это – шутка. Глупое недоразумение. Но погонщик плакал. И слёзы тёплой влагой расходились по его морщинам.

Чтобы оценить говядину, нужно надавить на неё. Свежая говядина пружинит. Ямочка в ней выравнивается. Факт. У Артёма было много фактов. Если выложить их в один ряд, тесно друг к другу, то как раз получится история длиной в его жизнь.

Фон теперь грохотал, лязгал, словно кто-то поблизости вздёргивал лист жести.

Артём упал на колени. Его вырвало.

Грохот вокруг стих, но Артём не мог прийти в себя. Он будто со дна реки наблюдал за происходящим вокруг.

Видел, как Тензин выгреб вещи из палаток. Как выпотрошил спальники и рюкзаки. Как на землю вывалился папин фотоаппарат. Как Тензин нашёл и небрежно отбросил в кусты нефритовую статуэтку.

Видел, как вернулся следопыт Очир. Он не догнал Солонго. Однако наткнулся на свежее кострище. Принёс пепел и огарки. Монголка сожгла приметы. Остались только почерневшие клочки. Папа, увидев их, побледнел.

Юра ругался, кричал. Опять бил папу.

Мама плакала. Профессор Тюрин в испуге таращил глаза. Баир не отходил от тела жены.

Джамбул, связанный, молча наблюдал за Фёдором Кузьмичом.

– Папа никогда не доверял мне, – сказал Артём, физически чувствуя, как его голос пробивает дымку отрешения.

– Что? – не понял Юра.

– И в этот раз решил перестраховаться. – Оглушённый увиденным, Артём медленно встал с колен.

– Заткнись, а?

– Отдал мне рисунки. А я его подвёл.

– Заткнись!

– Пусть говорит, – вмешался Фёдор Кузьмич.

Юра покорно отступил.

– Примет больше нет. Но есть фотоаппарат. – Наклонившись, Артём поднял из вороха вещей папину камеру. – Хотел бы я, чтобы у меня был такой. Не зеркалка, конечно. Но хороший зум. Стабилизатор изображения. И батареи надолго хватает.

– Когда найдём золото, купишь себе, – вкрадчиво улыбнулся егерь. – И даже лучше. Денег хватит на многое.

– Папа заснял приметы. Все шесть. Солонго сожгла картинки. Но они сохранились тут, – Артём вытащил карту памяти. – Жаль только, что она хрупкая. Стоит надавить, и снимки исчезнут. Китайская…

Юра сделал резкий шаг к Артёму, но егерь его окрикнул.

– Вы предложили играть по-честному. Я согласен. – Артём ощупывал карту памяти, будто сомневался в её целостности. – Экспедиция продолжается. Больше никто не погибнет. У вас есть гарантия – ваши ружья. А у нас – фотоаппарат. Справедливо, не так ли? Держишь мысль? – Артём посмотрел на Юру.

– Молодец! – рассмеялся Фёдор Кузьмич.

– Я буду включать фотоаппарат, когда потребуется новая примета. На словах буду говорить вам, как она выглядит. И мы будем идти дальше. А когда найдём дедушкино золото, поделим его поровну, как вы и сказали. Мы договорились?

Папа и мама, ошеломлённые, слушали сына.

– А если аккумулятор сядет?

– У папы есть солнечная батарея для зарядки. Мы договорились?

Чем больше Артём задумывался о смелости своего поступка, тем страшнее ему становилось. Начали подрагивать ноги. Он понимал: если разговор затянется, у него просто не хватит сил настоять на своём.

– Договорились. Твоя взяла. – Фёдор Кузьмич с довольной улыбкой спрятал нож в ножны. – Рассказывай первую примету. Самое время выдвигаться.

– Сказки это, нет там никакого золота, – сказал Тюрин, старательно пережёвывая макароны с тушёнкой. – И Дёмина тут никогда не было. Он как засел на Моткиных щеках, дальше и не совался. Откуда золото берётся, знаешь?

Артём качнул головой.

– Самородки найти всегда приятно. Но вся ценность не в них, а в жиле, от которой они отвалились. Тут ведь как. Сидит себе жила глубоко под землёй. Потом землетрясение выносит её повыше, почти на поверхность. Вот она и торчит где-нибудь на склоне. Такую не разглядишь даже с вертолёта. Потом речки жилу подмывают. От неё откалываются самородки. Они слишком тяжёлые, поэтому западают в щели, оседают в грунте. Но вода стёсывает с жилы и золотой песочек. Вот его как раз выносит вниз, в долину. По Шумаку и Китою такого песочка находят много, а понять, по какому из притоков он пришёл, нельзя. Мало ли там склонов и отрогов. Можешь по каждому ручейку бегать с лотком, но это ничего не даст. Да и склоны-то крутые, и песок смывает без остатка, а жила после следующего землетрясения прячется назад, это она умеет.

Тюрин на мгновение умолк. Посмотрел на Артёма, понял, что тот едва слушает. Какое-то время продолжал есть молча, а потом вдруг продолжил:

– Самородки, от неё отколовшиеся, сбиваются в гнёзда. Такие гнёзда бывают большими, но отыскать их сложно. Лежат себе под илом или галькой. Не станешь же ты каждую расщелину копать, их тут десятки, сотни тысяч. Хоть всю жизнь лазай по Саянам, а ничего не найдёшь. Должно очень повезти. Вот, говорят, Дёмину и повезло. Наткнулся на гнездо. В это я готов поверить. Ну, перепрятал золото куда подальше. Допустим. Всё может быть. Но чтобы бросить схрон, сбежать от него в Иркутск… Не очень-то достоверно. Думаю, надурил он всех. Корчагин вот пишет, что Дёмин оставил карту сыну, а тот её продал – мол, сам не решился идти. Ну да, конечно. По мне, сын всё и придумал. И белогвардейца Гришавина надурил. Придумал приметы, только бы подальше в тайгу заслать. Расчёт правильный. Он и сто лет спустя вон сколько людей одурачил. Оригинально, правда?

– Ты, если такой умный, иди разберись, что там с приметами, – огрызнулся сидевший неподалёку Юра.

Тюрин ничего не ответил. Только стал быстрее работать ложкой, словно боялся, что в наказание за болтливость у него отнимут макароны.

С приметами в самом деле вышла заминка. Сразу стало понятно, что предложенный Артёмом вариант не сработает. Описывать на словах рисунки было томительно сложным занятием. На выручку пришла мама. Она взялась перерисовывать по одной примете и отдавать рисунки егерю. В ход пошли папины блокноты и ручки. Рисунки у мамы получались довольно точными.

Юра сурово поглядывал на неё. Ему явно не нравилась затеянная игра, он бы без промедления отобрал фотоаппарат у Артёма, однако не смел перечить отцу. Фёдора Кузьмича, кажется, забавляло происходящее.

Как только мама перерисовала первую примету, Артём на виду у всех вынул из камеры карту памяти и спрятал её в дедушкин амулет – рядом с пером утаргалжина. Сказал, что если не успеет при случае разбить фотоаппарат, то уж хрупкую карту сломает в два счёта. Фёдор Кузьмич кивнул, словно полностью поддерживал Артёма и только по старческой слабости вынужденно терпел своеволие и грубость сыновей.

Первая примета вела к горе, у подножья которой экспедиция прошла два дня назад. Нагибины заподозрили обман. Подумали, что мама нарисовала примету не с рисунка Дёмина, а с натуры: слишком уж точным получился ракурс и общий вид горы.

После краткого обсуждения договорились рассекретить вторую примету. Артём и сам не понимал, зачем экспедиции возвращаться по уже пройденному пути. В картах дедушки ошибки быть не могло, ведь он добрался-таки до золота.

Второй рисунок указал на гору с тремя вершинами: две низкие – по краям и подальше, одна высокая – посередине и поближе. Оглядевшись вокруг, Артём нашёл лишь одну похожую гору. Если первая примета была нарисована со всей точностью открывавшегося с поляны вида, то вторая весь вид искажала: три вершины стояли одна за другой, прятались друг за другом, а высокая была лишь второй по удалённости, низкая вершина стояла значительно ближе.

– И куда нам? – в раздражении Юра тряхнул листками.

– Не знаю, – признался папа. – Нужно думать.

– Что скажешь? – Юра показал рисунки следопыту Очиру.

– Ябажа хаража узэхэ хэрэгтэй. Замынь оороо элирхэ.

– Ну так иди, смотри.

– Что он сказал? – заинтересовался папа.

– Сказал, что ты водишь меня за нос! Что, если обманешь, он тебе вырвет ноздри и скормит их свиньям.

– Не очень-то сытный их ждёт обед, – усмехнулся папа.

Юра сплюнул, но промолчал. Очир тем временем скрылся в кустах.

Моросило. От непогоды стемнело задолго до заката. Тензин разложил костры. Из-за яркого огня сумерки вокруг лагеря показались совсем густыми. Даже палатка, стоявшая в трёх метрах от Артёма, была едва различима.

– Как их следопыт ориентируется в такую погоду? – прошептал он.

Ему никто не ответил. Рядом сидели мама, папа, профессор Тюрин, Слава Нагибин и оба охотника. Фёдор Кузьмич с Юрой стояли под вторым тентом, говорили со связанным Джамбулом. О чём шёл разговор, расслышать не удавалось.

Баир, несмотря на дождь, не отходил от могилы Ринчимы. Её похоронили в полдень, когда стало очевидно, что из-за путаницы с приметами экспедиция в этот день никуда не уйдёт.

– Баба сама виновата, – вздохнул Слава. – Сидела бы смирно, так нет. Бабы – они такие.

Помолчав, тихо добавил:

– А вообще жалко, конечно. Лошадки её любили. И готовила она хорошо.

Морось прекратилась. Тучи над лагерем взбугрились, но дождь не возвращался. Профессор всё чаще вытирал платком вспотевший лоб.

Издалека донеслись раскаты грома. Они приходили то с юга, то с запада. Гроза грузно прыгала с вершины на вершину, грохотала на скалах. Спускаться вниз, к лагерю, не хотела. Небо никак не разрешалось от сгустившейся духоты. Артём расчёсывал комариные укусы. Ногти выросли и набрали под себя грязь. «Нужно срéзать их ножом». Пальцы пахли копчёной рыбой. «С чего бы это?»

Гром гремел уже больше часа. Ломал небо, выхрустывал по горам, грохотал, перебирая валуны на дальних отрогах. Граблями выскрёбывал тучи – от них к земле летели искры коротких молний. Но дождя не было. Ни капли.

Затем в лагере неожиданно посветлело. Тучи ослабли. Ветер раздул их к вершинам гор. Над тайгой в нескольких местах проглянуло предзакатное солнце. На верхушках сосен и лиственниц загорелись последние краски зари. В следующий миг всё опять затянуло мутью. Воздух пропитался серостью. Похолодало.

Небо оборвалось ливнем.

На востоке сверкнула молния. Артём высчитал три секунды до грома, вызревшего, выгорлившегося от дальних перевалов. «Скорость звука в воздухе – триста тридцать один метр в секунду. Это факт. Значит, гроза от нас в одном километре», – подсчитал Артём.

К костру подсел Джамбул. Монгол ладонями разминал запястья. Его только что развязали. Фёдор Кузьмич и Юра остались под вторым тентом. Там горел костёр поменьше. Артём поглядывал в их сторону и удивлялся тому, каким сейчас, при свете огня, представал егерь. Человек тысячи лиц. Костёр волновался, разбрасывал красные блики, и лицо Фёдора Кузьмича искажалось самыми противоречивыми чувствами. Он молчал, не менял мимики, но при этом радость, грусть, злоба, отчаяние мелькали на его лице, словно местные духи задумали листать его жизнь и воспоминания. Не верилось, что эти лица принадлежат одному человеку. Достаточно было чуть перевести взгляд, посмотреть не в глаза, а на лоб или подбородок егеря – и его облик мгновенно менялся, отличаясь не только эмоциями, но даже возрастом и цветом кожи. Никогда прежде Артём не замечал такой игры света. Всё более настойчиво всматривался в лицо Фёдора Кузьмича, видел, как радость, восторг, смех истончались, растворялись, словно выброшенная на берег рыбка-голомянка, а под ними проступали пепельные, исполосованные огненными жилками образы молчаливой жестокости.

– Тысяча лиц, да? – прошептал ему в самое ухо Джамбул.

Артём не знал, чего испугался больше: самогó монгола или того, что монгол так точно озвучил его мысли.

– Он кубулгат, – продолжил Джамбул. – Сын лунной Чель-паги. Оборотень.

Артёму сразу вспомнилось, с каким трепетом Тюрин изучал статуэтку получеловека-полумедведя. «Что всё это значит?» – Артём терялся в догадках. Не знал, как увязать нефритовую безделушку из дедушкиного сейфа, странное поведение профессора и неожиданные слова монгола. Вздохнув, решил, что дело тут в какой-нибудь глупой бурятской легенде. Сейчас хватало и других, более насущных проблем.

– Все мы произошли от медведей, – не останавливался Джамбул, словно торопился сказать Артёму нечто важное, – и все мы отчасти кубулгаты. Кто-то больше, кто-то меньше. Медведь внутри мучает человека, делает ему больно. Кубулгаты опасны, они несут страдания. Но когда уйдёт последний из них, настанет конец всему, что мы знаем.

Артём мотнул головой. «Ерунда какая-то».

– Оглядись. Посмотри на людей. Я знаю, ты увидишь.

Артём нехотя стал вглядываться в лица тех, кто сидел рядом с ним, вокруг костра. Затаившись, увидел, что их лица тоже меняются – не так резко, как лицо Фёдора Кузьмича, но всё же меняются. Увидел, как слёзы, недовольство у мамы идут вслед за безмятежной улыбкой. Как высокомерие, презрение у папы сменяются искренней заботой и безудержным ликованием. Как лицо профессора показывает то брезгливость, то оскомину, а потом загорается страстью, слепой увлечённостью. На лицах Славы, обоих охотников и самого Джамбула в свете красных бликов тоже мелькали чувства, воспоминания. А потом все лица разом успокоились. На них застыла маска усталости и глубокой покорности. Боясь пошевелиться, Артём смотрел на окружившие его изваяния, давно мёртвые, неподвижные. Ливень затих. Вместо дождевых капель на землю упал серый пепел.

– Я знаю, ты видишь. – Голос Джамбула разрушил эту иллюзию.

Разом вернулся шум дождя. Все люди ожили, зашевелились.

Слава кружкой женил свежезаваренный чай 20. Перемешав содержимое котелка, отставил его в сторону и прикрыл крышкой. Охотники Тензин и Чагдар раскладывали по мискам макароны с тушёнкой, договаривались настрелять дичи, когда наладится погода.

– Фёдор Кузьмич – плохой человек? – спросил Артём.

– Плохих людей не бывает, – ответил Джамбул, – бывают плохие желания и плохие поступки.

– Желания и поступки? Но ведь это и есть человек.

– Поступки меняются, человек остаётся.

– Дедушка говорил: мы проживаем много жизней. Изменившись, становимся другими людьми, чужаками сами себе. Тот, кем я был в пять лет, – совсем другой мальчик, со мной почти не связанный. И тот, кем я буду через двадцать лет, станет мне чужаком. Я к тому времени умру.

Монгол не успел ответить. В разговор вмешался папа. Он долго прислушивался к тому, что монгол говорил Артёму, терпел его шаманские сказки, надеялся, что тот объяснит поведение дочери, и наконец решил задать прямой вопрос:

– Зачем Солонго сожгла приметы?

Слава насторожился. Глянул в сторону второго костра, у которого сидели его отец с братом.

– Хотела сберечь тайну, – улыбнулся Джамбул.

– Тайну Корчагина?

– Да. Она любила Виктора Каюмовича.

– Любила? – удивился папа.

– Да. Он заботился о ней. Я не так хорошо знал Виктора Каюмовича. Встретил его в Кырене. Он взял меня в экспедицию. Меня и мою дочь.

– Мы уже догадались. Почему ты сразу не сказал?

– Я не знал, можно ли вам доверять.

– То есть как?

– Виктор Каюмович говорил: завистники отнимут его открытие. Он никому не доверял. Даже мне. Мы хорошо шли по картам, а потом он сказал сторожить лагерь. Ушёл один. Мы ждали две недели.

– Всё сходится. Старик Корчагин так и планировал.

– Я не прощу себе, что во второй раз Виктор Каюмович ушёл без меня. Но я не мог ему помешать. А потом он пропал. Я был благодарен ему за доброе отношение и хотел… Я следил за его домом, ждал… Он не вернулся.

Было странно видеть, как этот гигант с могучими руками, сгорбившись, путается в словах и оправдывается.

«Кубулгат», – невольно подумал Артём.

– Я решил, что все забыли про Виктора Каюмовича, а потом Савельев сказал мне, что дом ограбили.

– Кто?

– Участковый. Твоя жена его видела. – Джамбул посмотрел на маму. – Ведь это он в своё время познакомил меня с Виктором Каюмовичем.

– Тогда на рынке… Ну, с лошадьми. Ты тогда нарочно набился мне в помощники?

– Да. Я думал, ты из тех, кто хочет украсть открытие Виктора Каюмовича.

– Как можно украсть у того, кто погиб?

– У мёртвых воровать проще всего.

– Понятно…

– Сол видела, что нас преследуют охотники. Видела, как они встречались с ним, – Джамбул пальцем указал в сторону не то егеря, не то Юры. – Поняла, что нужно ждать беды. Следила за ними. Старалась подслушать, выведать их планы.

– Решила, что открытие Корчагина в опасности, и поэтому сожгла рисунки?

– Да.

– Так не доставайся же ты никому?

– Что ты знаешь о приметах? – К костру подошёл Юра.

Нагибин слышал их разговор, несмотря на расстояние и шум грозы.

– Ничего, – признался Джамбул. – Виктор Каюмович ничего нам не рассказывал. Я видел только карты.

– Где ты его ждал?

– Там, – монгол указал на гору со второго рисунка.

– Уже что-то. И далеко отсюда?

– Нет. Километров семнадцать за перевалом.

– Что же ты молчал?!

– Меня никто не спрашивал.

– Велика фигура, да дура, – хохотнул Слава, поглаживая приклад ружья.

– Ты запомни, дружок, – Юра приблизился к Джамбулу. – Будешь и дальше дурочку играть, долго не протянешь. Ясно? Значит, завтра выдвигаемся. Ты покажешь путь. Доведёшь до вашей стоянки. А ты, – Юра посмотрел на Артёма, – доставай третью примету. Там разберёмся, что к чему.

Когда Нагибин вернулся под тент, папа как можно тише спросил:

– Значит, старик Корчагин не показал тебе ни одной приметы?

– Нет, – качнул головой Джамбул.

– Странно.

– Что? – спросила мама, но всё поняла сама и замолчала.

– Э-э! – протянул Слава. – У костра тихо говорить неприлично. Вас что, не учили манерам?

«Действительно странно, что дедушка не показал Джамбулу ни одного рисунка, – подумал Артём. – Он ведь только для того и брал проводника. Боялся, что сам по картинкам не пройдёт. Что-то тут не сходится…»

– Да уж… – уже громче сказал папа. – Называется, я набирал в экспедицию сторонних людей. А тут все каким-то боком связаны с Корчагиным.

– Итс э смол ворлд, – изрёк Слава.

– Говоришь по-английски?

– Натюрлих.

Под тент вернулся Баир. Вымокший, весь осунувшийся, он молча сел возле костра. Мама поставила перед ним миску с макаронами, но есть погонщик отказался.

– Так ты у нас лесоруб? – Папа посмотрел на Джамбула.

– Нет, – улыбнулся монгол. При свете костра его улыбка показалась оскалом. – Виктор Каюмович так меня называл. Говорил, что с моими руками деревья рубить, а не строителем работать. – Помолчав, добавил: – Это ты в его записях прочитал?

– Ну да.

Джамбул, задумавшись, кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

Когда все уже укладывались спать, вернулся Очир. О чём-то коротко переговорил с Фёдором Кузьмичом и сел к его костру доедать остатки макарон.

На ночь Юра связал руки Баиру, Джамбулу и папе. Их поселили в отдельной палатке. Там же у выхода в тамбур лёг один из охотников, Тензин.

Артёма с мамой связывать не стали. Их также поселили в отдельной палатке, возле которой ночевал Чагдар – молчаливый охотник с короткой, будто сложенной тугими кольцами шеей. От него пахло алкоголем. Лежал он в обнимку с ружьём.

Гроза ушла за горы, но дождь не прекращался, продолжал барабанить по тенту. Небо на востоке вспыхивало. Зарницы были далёкими и бледными. Изредка невпопад до лагеря докатывались отзвуки грома.

Артём спал тревожно, то и дело просыпался. Ему снилось, как замертво падает Ринчима, как Фёдор Кузьмич, отчего-то одетый в медвежью шкуру, сидит возле костровища, ножом в кровь ковыряет свои звериные когти, словно в надежде избавиться от них и так превратиться в настоящего человека.

Юбка палатки дрожала, хлопала на ветру. Артёму казалось, что рядом ходит волк или медведь. Он прислушивался, угадывал мягкие шаги. Думал разбудить охотника, но сдерживался. Потом услышал, как шелестит тент. Кажется, ветром вырвало один из колышков. Артём закрыл глаза, надеясь поскорее уснуть, но тут различил медленный звук рвущейся ткани. Приподнялся в испуге. Хотел позвать маму, но рот ему закрыла тугая влажная ладонь.

Артём понял, что это Солонго. Она ножом вскрыла палатку.

Убедившись, что Артём молчит, Солонго забралась в узкую прореху. Шум дождя скрыл её движения. Она задержалась в углу, повела головой, будто могла что-то различить в темноте, закрепила за собой вырванный колышек и без слов, как змея, полезла в спальник к растерявшемуся Артёму. Он покорно ждал, что будет дальше.

Рядом с ним оказалось совсем худенькое тело монголки. Вымокшая, дрожащая от холода, она прижалась к нему.

Несколько минут лежали молча.

Сол пыталась согреться. Наконец приблизила свои ледяные губы к уху Артёма и тихим, едва различимым голосом произнесла:

– Я знаю. Отец поведёт вас на стоянку.

Артём, затаившись, слушал.

– Там спуск к реке. Отец приведёт к ночи.

Артём попытался что-то сказать, но Солонго не позволила. Обхватила ладонями его голову, заставила слушать.

– Ты сам уходи. На реке шумит, я освобожу своего отца, он поможет твоему. Я уведу их. Без следов. Иди на свет луны, ничего не бойся. Река громкая, но это камни. Мы все перейдём. Ты понял?

Артём с сомнением кивнул.

Солонго хотела выбраться из спальника, но Артём задержал её. Прижался к её холодному уху губами и постарался так же тихо прошептать:

– Они будут стрелять. Они убили Ринчиму.

Солонго ничего не ответила. Только показала Артёму, что ей нужно уходить.

– Что такое? – Щёлкнул фонарь, и в палатке неожиданно загорелся свет.

Это проснулась мама. Спросонья она не сразу поняла, что происходит. Первым делом увидела прореху в палатке, потом зажатых в одном спальнике Артёма и Солонго. Испугавшись, вскрикнула. Артём в ужасе замахал руками:

– Выключи!

Мама погасила фонарь, но свет и звуки уже разбудили Чагдара.

– Чего тут? – проворчал он.

Чагдар схватил Артёма за ногу. Стал копошиться в карманах, выискивая зажигалку.

Мама, осознав, какую ошибку совершила, приглушённо охнула.

Дважды чиркнул кремень.

Огонёк зажигалки скупо осветил палатку.

– Чего тут? – Чагдар заметил прореху во внутренней палатке и оскалился.

Он одним прыжком подскочил к Артёму. Толстыми пальцами вцепился ему в горло. Артём только захрипел от неожиданности.

– Сбежать? От меня?

– Убери свои руки! – Мама ударила бурята по шее.

Не оборачиваясь, Чагдар ладонью ткнул её в лицо. Артём почувствовал, что Чагдар ослабил хватку, и попробовал вырваться.

– Сейчас я тебя научу!

Пощёчина обожгла Артёму щёку.

– Куда теперь? А?

Чагдар дёрнул спальник. Молния разошлась. Артём лежал один. Солонго уже не было. За секунды темноты, когда Чагдар только искал зажигалку, монголка выскользнула из палатки – так же ловко, быстро, как и забралась внутрь. Теперь о её посещении говорили только влажный спальник и мокрое термобельё Артёма.

Бурят, вырванный из крепкого хмельного сна, бесновался. Неизвестно, чем бы всё закончилось. Ни мама, ни Артём не могли с ним совладать. Но тут в палатку вошёл Юра.

– Что происходит?

– Хотел убежать, сучонок!

Артём схватил лежавший под боком фотоаппарат и, опасаясь, что Юра или охотник воспользуются ситуацией – отберут его вместе с амулетом, – завопил:

– Не подходи!

Чагдар от неожиданности отпрянул.

– Я выломаю экран! Посмотрим, что ты скажешь Фёдору Кузьмичу.

Юра только хмыкнул в ответ. Кивком показал Чагдару на выход.

Дождь хорошо скрывал следы. О ночном посещении Солонго никто не догадался, но теперь Нагибины решили, что палатку Артёма будут стеречь сразу два охотника – сменным караулом.

– Мне вот интересно, куда бы ты побежал? – наутро спросил егерь.

– Вперёд, по следам дедушки, – Артём сказал первое, что пришло на ум.

– Даже так? – Фёдор Кузьмич явно не поверил его словам, но больше с вопросами не приставал. Для него сейчас главным было идти к месту, о котором вспомнил Джамбул.

Дождь прекратился ещё до рассвета, однако небо не раскрепостилось от тёмных облаков. Погода грозила в любой момент повторить ночной ливень. Экспедиция готовилась выйти со стоянки, и со стороны могло показаться, что за последний день ничего не изменилось, только Юра с папой поменялись местами: теперь команды раздавал Нагибин.

Конь, на котором пыталась сбежать Ринчима, был конём Артёма. Он умчался в лес и больше на поляне не появился. Это никого не обеспокоило. Артёму отдали коня Ринчимы – тугоуздого 21, но в общем покорного. Артём вздрогнул, подумав, что в суете и страхе совсем забыл жену Баира. То, что в городе отозвалось бы долгими мыслями и переживаниями, здесь прошло излишне легко, почти буднично. Все, кроме Баира, смирились с убийством Ринчимы и теперь думали лишь о своей участи.

Мама с тревогой поглядывала на сына. Наверное, ждала, что он хоть в нескольких словах объяснит ночное происшествие, но Артём хотел обсудить всё обстоятельно – пока не находил возможности, да и охотники следили за ним с удвоенным вниманием. Папа слышал, что Артём пытался сбежать, однако также молчал, ни о чём не спрашивал – понимал, что лучше дождаться разговора наедине. И только Джамбул так хитро улыбался Артёму, будто знал всё в деталях и дополнительных разъяснений не искал, хотя к нему-то Солонго забраться явно не могла – мужчин сразу стерегли сменным караулом, в их палатке при зажжённом светильнике ночью бодрствовали то Слава, то Тензин, то Очир.

Артёму пришлось обдумывать своё положение в одиночку. Он понимал, что так просто выскользнуть из палатки не удастся. «Но что же делать?»

Артём увидел, как Джамбула увели за кусты. Монгол попросился в туалет, а вернувшись к костру, достал что-то из кармана брюк и бережно осмотрел находку, отёр её полами куртки и очистил от лесного мусора. Артём догадался, что в руках у монгола – выброшенная вчера нефритовая статуэтка. «Далась она им! Вначале Тюрин, теперь Джамбул…» Впрочем, это краткое наблюдение натолкнуло Артёма на мысль о новом плане. Разволновавшись, он пожалел только, что не может сразу обсудить его с мамой или папой. К моменту, когда экспедиция выдвинулась в путь, план показался ему если не совершенным, то вполне надёжным. Однако реализовать его без маминой помощи было бы трудно.

Единственным человеком, которого совершенно не заботила перемена в отношениях с Нагибиными, был Тюрин. Профессор, насвистывая под нос, расстегнул один из кармашков жилетки, извлёк перетянутый резинками дождевик, облачился в него и показал, что готов отправляться хоть в самое сердце урагана. Дождевик, нелепый, тонкий, с громадным колпаком-капюшоном, сидел на Тюрине с большими складками и, судя по всему, должен был изорваться от первых же веток. Папа сказал об этом, но Тюрин лишь покривился в ответ.

Ночной ливень усложнил путь. Балты 22, и без того не пересыхавшие даже в жаркую межень 23, теперь разбухли полноводной поймой. Лугá, заросшие багульником и карликовой берёзой, превратились в настоящие озёра, и без проводника по долине пришлось бы долго плутать, выискивая сухие проходы, но Джамбул уверенно вёл экспедицию по становым местам, будто не раз проделывал это раньше. Лишь однажды лошади увязли в зыбучей траве свежего болотца, скопившегося тут от весеннего половодья и не успевшего погубить ни осиновых зарослей, ни пышнолапых елей.

Возглавляли экспедицию монгол и братья Нагибины. Следом вереницей ехали охотник Чагдар, Фёдор Кузьмич, Артём с родителями и погонщик Баир. За ними – профессор Тюрин. Замыкали экспедицию следопыт Очир и охотник Тензин.

Баир ехал в полном отрешении от всего. Вяло покачивался в седле, иногда так наклоняясь вбок, что, казалось, неминуемо упадёт, но всё же удерживался в стременах. Он не плакал, не причитал. Мутным взглядом смотрел на загривок лошади. Потом затянул песню. Его голос, простой, тихий, звучал по-таёжному одиноко, уводил в глубь Восточного Саяна.

– О чём он поёт? – спросил Артём у папы.

Тот пожал плечами.

– Брусничный дух, черёмухи дыханье, – не спеша произнёс егерь, по-русски озвучивая строки второго куплета. – Лилового багульника настой. Я не дышу, а пью благоуханье моей земли, равнинной и лесной.

– Что это? – удивился Артём.

– Красивая песня?

– Да.

– Гимн Бурятии.

– Не знал, что гимны бывают такими.

– С тобой, земля, мы слиты воедино. Моею стала и судьба твоя. Поклон тебе от сердца, край родимый, любимая Бурятия моя, – закончил егерь.

Артём задумался о том, как раньше жил этот край, высокими горами защищённый от человека, прежде не знавший ни выстрелов, ни стука топоров. И такой нелепой показалась ему экспедиция в поисках золота Дёмина и таинственного открытия Виктора Каюмовича. Нелепой и бессмысленной. Не стоящей ни страданий Баира, ни жизни Ринчимы. Дедушка говорил, что самое грустное в нашем мире – это смерть. Смерть любого живого существа, но особенно – человека, который в отличие от прочих зверей знает и заранее предчувствует свою неизбежную гибель.

– Человек не способен себя убить, – говорил дедушка маме.

Артём, тогда ещё десятилетний мальчик, стоял в дверях, слушал и запоминал их разговор.

– Пап, ну что ты говоришь? А самоубийцы? Ты новости почитай!

– Нет, родная, новости я не читал раньше и теперь не собираюсь. Ты, главное, пойми: человек способен выстрелить в себя, повеситься, броситься с моста – да, но убить себя не может.

– Не понимаю.

– Убивает пуля, верёвка, падение в холодную воду, но не сам человек. Точнее даже – травма мозга, удушение, переохлаждение… Человек себя не убивает. Он только совершает поступки, приводящие к смерти. И совершает их, потому что не верит в смерть. Как пассажир, севший в самолёт перед авиакатастрофой, так и тот, кто выстрелил себе в висок, не знал, не мог знать, что такое действие приведёт к окончанию жизни.

– Ну не знаю…

– Жизнь – это чудо. Она превосходит все возможные чудеса, даже вымышленные. Страдания тела и души, даже самые страшные из них, ничтожны. Я согласен на худшую из жизней, лишь бы не умирать. Предайте меня, распните. И если боль – единственное, что мне дозволено чувствовать, пусть так, я согласен, только бы жить. Любые чувства, даже боль, – это чудо, как и сама жизнь. Но я согласен жить и без чувств, в темноте обезумевшего, одинокого ума. Позвольте мне дышать, даже если кругом – худшее зловонье. Мне, как и всем людям, повезло родиться. Повезло думать. Лишившись чувств и восприятия, но оставшись наедине с последней, пусть болезненной мыслью, я всё равно буду по-своему счастлив.

Артём, как и мама, не понимал дедушку. Тогда больной зуб или вросший ноготь казались ему худшими несчастьями, которые только могут обрушиться на человека. Теперь же, увидев смерть Ринчимы, услышав песню её мужа, Артём стал отдалённо понимать дедушкины слова. Сейчас казалось до нелепого ироничным то, что Виктор Каюмович, так любивший жизнь, погиб сам, погубил ни в чём не повинную Ринчиму, заставил рисковать собой дочь и внука.

«Надеюсь, твоя тайна хоть отчасти оправдает всё это», – вздохнул Артём, настойчиво дёргая повод. Конь плохо чувствовал трензель 24 и не хотел поворачивать. Приходилось дёргать сильнее.

Лес чередовался выраженными участками. Приятнее всего было ехать по лиственничному, где лошадям вольно шагалось по валежнику. Затем начинался осиновый лес с густым высоким подлеском, и лошади ломали ветки черёмухи, таволги. Охотники Чагдар и Тензин в такие минуты начинали оживлённо перекрикиваться, объезжать экспедицию, подгонять пленников – боялись, что кто-то задумает сбежать.

Начались галечные поляны. Тут редкой каланчой стояли лиственницы, под ними лежал кедрач. Галька быстро сменилась мхами, поначалу болотистыми, с чавканьем принимавшими копыта лошадей. Между большими валунами единым букетом стояли крупные листья бадана и еловые стебельки плауна с жёлтой пушистой верхушкой. Вокруг них стелилась серая пряжа ягеля. Казалось, что моховая пустыня затянется, но вскоре за небольшим пригорком открылась дубрава.

Лес продолжал меняться, и каждый участок был по-своему сложным. Особенно неприятным оказался берёзовый с вкраплением лиственниц. Там начался бурелом. Поваленные деревья лежали путаным лабиринтом в несколько слоёв. Нижние слои подгнили, и кони упадали в них – могли легко переломать ноги, поэтому путники спешились. Джамбул и следопыт Очир шли впереди, прокладывали обходные тропы. Следом с ружьём в руках шёл Юра.

Здесь, среди бурелома, пришлось заночевать. Артём не успел переговорить ни с мамой, ни с папой. Поблизости всегда околачивались Нагибины или охотники. Артём опасался, что Солонго опять попробует прийти к нему в палатку – тогда её точно поймают, – но потом догадался, что свет от светильника её спугнёт, и уснул без тревог.

До места, о котором говорил Джамбул, экспедиция добралась к вечеру второго дня. Монгол остановился на берегу шумной реки.

– Ты говоришь, что сидел тут две недели, – прищурился Юра. – Где же кострище?

– Смыло дождями.

– Ну-ну.

С берега реки открылся вид на гору с тремя вершинами – точно так, как это нарисовал Дёмин. Теперь высокая вершина в самом деле стояла посередине и чуть ближе двух низких.

– А толку? – вздохнул папа.

Он злился, что не может фотографировать. Для статьи требовалось снять, как приметы выглядят в жизни. Снимки хорошо бы смотрелись в публикации с рассказом о точности рисунков Дёмина, о том, как за полтора века изменился здешний ландшафт, но по договорённости с Фёдором Кузьмичом фотоаппарат находился только у Артёма.

Папа успокаивал себя тем, что Нагибины сделали его будущую статью ещё более интересной. Убийство и угрозы, конечно, привлекут внимание читателей.

– Золото, омытое кровью, – прошептал он и посетовал, что не взял в путь маленькой видеокамеры, а так заснял бы преступления Фёдора Кузьмича, его сыновей и трёх охотников, которые, как оказалось, были племянниками Бэлигмы, жены егеря.

– Хороша семейка, – усмехнулась мама.

Вчера она перерисовала третью примету. На рисунке среди гольцов торчала скала, заросшая не то кедровым стлаником, не то густым разнотравьем. От скалы в сторону вёл хребет, усеянный каменистыми россыпями. Ничего похожего поблизости не обнаружилось.

– Ну как, догадался, в чём тут дело? – Фёдор Кузьмич показал Артёму первые два рисунка.

Папе не нравилось, что Артём по-прежнему общается с егерем. Ещё меньше ему нравилась беспечность Тюрина, уплетавшего на завтрак гречку с мясом подстреленной охотниками кабарги, однако повлиять ни на Тюрина, ни на Артёма он не мог.

– Смотри. – Фёдор Кузьмич поднял второй рисунок, позволяя Артёму сличить его с настоящими вершинами гор. – Похоже?

– Да.

– Думаешь, отсюда нарисовано?

– Наверное.

– А теперь скажи мне, в чём тут загвоздка.

Артём боялся ошибиться и не торопился высказывать догадку. Не хотел разочаровать егеря. Тот, конечно, повёл себя подло, но ведь и дедушка, и родители его обманули. Пожалуй, если бы не жестокие сыновья, Фёдор Кузьмич сумел бы договориться с папой без выстрелов и ругательств. Да и неизвестно, что бы случилось с ними со всеми, если бы егерь не согласился на условия Артёма. «Мы бы сейчас лежали с Ринчимой», – подумал он, чувствуя, что по-своему благодарен Фёдору Кузьмичу.

– Ну что?

– Рисунки не указывают, куда нужно идти… – начал Артём. – Они показывают, что мы уже пришли.

– Вот как?

– Это объясняет, почему первая примета вела назад. На самом деле она подсказывала, как читать остальные приметы. Нужно искать не то, что изображено на рисунке, а место, откуда открывается именно такой вид.

– Молодец! – Фёдор Кузьмич похлопал Артёма по плечу. – Умный мальчик. Если бы Юрка в твои годы был таким сообразительным, поступил бы в университет, правда?

Артём, не зная, что сказать, качнул головой.

– Прости, я тебя перебил, продолжай.

– Нужно отправить вашего следопыта на разведку.

– Хорошо.

Артём невольно улыбнулся. Получалось, будто он стал главным в экспедиции и теперь отдавал егерю поручения.

– Ещё лучше отправить сразу двух разведчиков. Чтобы они с возвышенностей осмотрели округу – с разных сторон. Наверняка найдут что-то похожее.

– Хорошо. – Фёдор Кузьмич подошёл к Артёму так близко, что обдал его своим чёрствым дыханием.

– Им будет проще, если мама сразу нарисует четвёртую примету.

Артём увидел, как папа махнул ему рукой, но проигнорировал его.

– Хорошо, – согласился егерь. – Мне нравится, что мы доверяем друг другу.

Артём понимал, что нужно пожертвовать четвёртой приметой, что это единственная возможность переговорить с мамой наедине.

– А что ты скажешь о шестой примете? – неожиданно спросил Фёдор Кузьмич.

– А что с ней?

– Всего было девятнадцать. – Егерь заговорил тише и суше. – Тринадцать из них превратились в карты твоего дедушки. Осталось шесть. Теперь ты сказал, что первая – и не примета вовсе, а лишь подсказка о том, как читать приметы. То есть она была не первой из шести, а последней из тринадцати. Держишь мысль?

– Да.

– Остаётся пять примет. Где же шестая?

Артём растерянно переглянулся с папой. Их обоих поразил вопрос Фёдора Кузьмича.

– Не знаю, – наконец выдавил Артём. – Может, её и не было никогда.

– Понятно… – Фёдор Кузьмич резко отстранился. Достал из кармана энцефалитки чёрную, скрученную по краям шапку, прикрыл ею макушку бритой головы. – Ну что же, ждём от вас новую примету. Останется две. Разгадка всех тайн близка, не так ли?

Как только Очир застегнул вход в палатку, Артём стал торопливо нашёптывать маме о ночном появлении Солонго, о побеге, который она обещала устроить, о прорехе, через которую они должны бежать, наконец, о плане, который вчера придумал сам.

– Это безумие! – шёпотом вскрикнула мама.

– Мама, умоляю! Всё получится.

– Я не могу.

– Иначе мы тут погибнем. Сама подумай, что случится, когда Нагибины найдут золото.

– Неужели нет другого способа? Я думала, ты доверяешь этому своему егерю.

– Трудно сказать… Но вот кому я точно не доверяю, так это Юре и Славе. Ты же видела, на что они способны. Пожалуйста! Дорогá каждая минута.

Мама обессиленно кивнула и больше не противилась. Теперь ей оставалось только рисовать – точно и быстро.

К вечеру лагерь окунулся в облако гнуса. Только что все безмятежно сидели у костров, а тут принялись самозабвенно хлестать себя по щекам. Таёжный комар не чета городскому, с ходу впивался в кожу и начинал жадно, до остервенения напористо пить кровь. Казалось, он только присел, не прошло и двух секунд, а, прихлопнув его, Артём с удивлением обнаруживал красное пятно – одним хлопком убивал до семи комаров.

Больше всех страдал Джамбул, ведь ему связали руки. Мама кормила монгола с ложки, но вскоре появилась мошкá и члены экспедиции, не потушив костры, не доев кашу с мясом кабарги, разбежались по палаткам.

Гнус успел залететь следом. Артём с мамой настойчиво давили его, размазывали по тряпичным стенкам. Легли в спальники и ещё долго расчёсывали места укусов. Артём с завистью поглядывал на Чагдара. Охотник преспокойно сидел у выхода в тамбур. Его толстая, загрубевшая на ветру кожа давно стала бронёй, которую не могла прокусить даже оголодавшая мошкá.

Затаившись, Артём различил гул. Тихий гул проводов. Шелест воды под напором в трубах. Далёкое скворчание тысячи сковородок. Это рокотало облако гнуса. Оно заполонило лагерь до отказа и теперь бесновалось, упустив добычу, не зная, как к ней пробраться.

Из соседней палатки прибежал Слава. В эту ночь ему поручили сменить в карауле Чагдара. Спали беспокойно. Мама трогала Артёма за плечо, будто опасалась, что он исчез, бросил её одну. Ей так и не удалось переговорить с папой. Оставалось во всём положиться на Джамбула.

В этот раз Артём лёг спать в одежде и ботинках. В первый день плена нож у него отобрали, но сегодня за ужином Фёдор Кузьмич захотел подтвердить взаимное доверие и вернул нож Артёму – единственному из всех пленников позволил носить оружие. Даже Юра не попытался оспорить снисхождение своего отца. Нагибины рассудили, что Артём, пусть вооружённый, опасности не представляет. Поглаживая ножны, он надеялся со временем доказать им обратное.

Начался дождь. Артём подозревал, что непогода отпугнёт гнус, но гул не прекратился. Вскоре Артём догадался, что это гудят комары, набившиеся под внешний тент. Остальные, конечно, улетели. Артём по-прежнему ждал сигнала от Солонго.

Слава, в отличие от Чагдара, спокойно сидеть не мог. Он укладывался на спальник, ворочался, наконец снова садился, подносил светильник к лицу мамы и долго смотрел на неё, что-то пришёптывал. Мама вздрагивала от такого внимания, но притворялась спящей.

Артём уже задремал, когда кто-то больно ткнул его в бок. Слава сидел с прикрытыми глазами, чуть покачивался. Мама спала. «Который час?» Никаких сомнений: Артёма через стенку палатки ткнула Солонго. Это был сигнал.

– Хочу в туалет, – громко сказал Артём.

– Что? – Слава всполошился и схватил ружьё.

– Мне надо в туалет.

– Да что такое? – Слава, потягиваясь, весь скривился, захрустел суставами. – Спи давай. Ночь на дворе!

– Мне надо в туалет! – ещё громче, с отчаянием заявил Артём.

– Да что ты заладил! – Слава выругался, потом тихо рассмеялся. – Ладно, не хватало ещё, чтоб наш проводник обделался.

На улице моросило. Слава растолкал спавшего под тентом Чагдара, отправил его сторожить маму. Тот нехотя подчинился.

– Только без шуток. Вон кусты. Идём.

Артём, пряча под куртку фотоаппарат, быстро зашагал вперёд.

Два костра хорошо освещали лагерь. Возле одного только что лежал Чагдар. Возле другого сейчас спал Юра Нагибин. Все четыре палатки были на виду. В дальней спал Фёдор Кузьмич. В самой маленькой, двухместной палатке храпел Тюрин. Его никто не сторожил. Лошади, привязанные к деревьям, прятались выше по пригорку, отсюда едва удавалось различить их силуэты. Там ночевал следопыт Очир; его костёр отчего-то погас.

Всё спокойно.

Артём на мгновение усомнился и в своём плане, и в том, что его разбудила именно Солонго. В конце концов, это мог быть только сон, а значит, своей неловкой попыткой он всё испортит. Да и что сделает четырнадцатилетний школьник против взрослых охотников?

Артём в нерешительности остановился за кустами.

– Ну, долго ты там? – зевнул Слава.

Артём вновь и вновь судорожно обдумывал своё положение. В голову лезли глупые мысли об уютной кровати в иркутской квартире. О школьных друзьях, о футбольных матчах во дворе. Как же они далеки и неправдоподобны!

– Да что ты возишься? – Слава толкнул Артёма в плечо.

Мысли прекратились.

Сняв с шеи фотоаппарат, Артём промолвил:

– Лови. – Размахнувшись, со всей силы швырнул его в прибрежные заросли карликовой берёзы.

– Ну ты дурак… – Слава оторопел. Потом, хохотнув, бросился за фотоаппаратом.

План пришёл в действие.

Артём кинулся к своей палатке, надеясь, что Солонго сдержит обещание и поможет сбежать остальным. Вытащил колышки с той стороны, где лежала мама. Одним из колышков ткнул её – сильнее, чем требовалось. Мама вскрикнула от неожиданности.

– Ты чего? – буркнул Чагдар и выдал своё точное положение.

От ёрника донёсся крик. Слава ещё не нашёл фотоаппарат, но сообразил, что его обманули. Понимал, что приметы важнее мальчишки, но додумался разбудить остальных – закричал во весь голос. И, наверное, вспомнил, что карта памяти хранилась отдельно.

Артём обежал вокруг палатки, вырвал дуги из креплений и обрушился на тент – в том месте, где услышал голос охотника. Хотел прыгнуть с ножом – ударить, проткнуть, вспороть, выпотрошить, – но не смог. Руки не послушались. Всё закрутилось, зашумело. Чагдар брыкнул – и Артём отлетел в сторону, но опять бросился на охотника. Тот с яростным сопением заметался и лишь запутался в ткани внутренней палатки. Мама пальцами разорвала зашитую вчера прореху в стенке, выбралась наружу.

Повторно закричал Слава, одновременно с ним завыл Чагдар. Грохнул выстрел. Юра, спавший у костра, вскочил. В палатке Фёдора Кузьмича загорелся свет. Это было последнее, что Артём увидел в лагере. Схватив маму за руку, он помчался к реке.

Солонго просила бежать на свет луны, но в предгрозовой темноте луна погасла. Артём и не думал об этом. Только бежал. Слышал, как колотится сердце, как горло рвётся от натужного дыхания. Боялся, что мама споткнётся и упадёт. Не знал, остановится ли, чтобы помочь ей. Ругал себя за сомнения. В голове разом проснулись все дремавшие мысли. Под шум побега и речной рокот они завопили на сотни глоток. Спорили, призывали убегать несмотря ни на что и помогать родителям издалека, как это делала Солонго. «Только бы самому оказаться в безопасности». Мысли кричали о предательстве, о слабоволии. Требовали остановиться и ножом встретить преследователей. Смутным эхом проносились голос дедушки, папины насмешки, ругань Юры. Наконец Артём споткнулся о корень, рухнул на землю и ударился лицом. Мама дёрнула его за руку, помогла встать. После падения гомон мыслей смолк. Не осталось ничего. Только бег в надежде спастись.

От лагеря донёсся очередной выстрел. Чей-то выкровавленный крик. Ещё один выстрел.

Выскочив из кустов, Артём с мамой чуть не влетели в пойменный зыбун 25. Увязнув по колено, заторопились назад. Испугались, что не найдут обход, но увидели галечную косу – побежали по ней.

Река была близко. Изрезанная гривами валунов, она безудержно грохотала.

Артём уже не понимал, гремят ли позади выстрелы или это в русле перекатываются камни. В какой-то момент подумал, что стреляют в него, и повалился ничком. Утянул за собой маму. Мама, упав на колени, тут же поднялась.

– Бежим!

Мама могла в отчаянии сесть на землю, закрыть лицо руками, заплакать и запричитать, что никуда не пойдёт, в последний момент повернуть к лагерю, сдаться Нагибиным – Артём ждал чего угодно, но только не этого твёрдого, настойчивого голоса.

– Бежим! – Артём постарался ответить так же решительно.

Вошли по щиколотку в реку и осторожно зашагали вперёд.

Шум реки поглотил все остальные звуки. Кажется, мама что-то говорила, но Артём её не слышал. Только чувствовал её руку в своей руке. Им повезло выйти на прибрежную отмель, а теперь предстояло идти настоящим бродом.

Переход через реку тянулся бесконечно долго. Артём удивлялся, как их с мамой не снесло течением. Почувствовав, что валуны опять сменились галькой, оживился.

Выбрались на берег. Бежать не смогли. Не хватило сил. Неспешно побрели.

Шум реки отдалился.

Идти приходилось на подъём, не разбирая направления.

«Бесполезно. У них лошади. У них следопыт. Они найдут нас. И тогда уже не будут церемониться».

Фёдора Кузьмича опять обманули. Теперь обманул Артём, лично. Не хотелось бы после этого встречаться с ним. Лучше уж броситься вниз с обрыва. Артём вздрогнул от таких мыслей.

Дедушка как-то сказал:

– Человек может говорить совершенно правильные вещи и всё же ошибаться. Так бывает. Слушаешь человека, понимаешь, что он говорит, признаёшь его аргументы, но не соглашаешься с ним. Потому что в чувствах больше правды, чем во всех аргументах вместе взятых. И это нормально. Кивни, согласись, но не бойся остаться при своём мнении, вопреки голосам вокруг.

Артём подумал, что так же получилось и с егерем. Фёдора Кузьмича трижды обманули: дедушка, папа, теперь сам Артём. Наверное, это дало ему право обманывать в ответ и отчасти мириться со злобой своих сыновей, но Артём чувствовал, что больше всех тут виноват именно Фёдор Кузьмич. Объяснить это не мог, да и не хотел.

Мама и Артём терзались, не зная, что происходит в покинутом ими лагере. Остановились под скальным останцóм. Упали на землю. Теперь нужно было ждать. Слушать, не прозвучит ли поблизости голос папы или Джамбула.

– Ждите здесь, – прошептал кто-то за спиной.

Невидимая в ночи, Солонго отделилась от останца, будто сама только что была камнем. Артём не успел ни о чём спросить – монголка исчезла.

Повторились долгие минуты ожидания.

Наконец послышались шорохи, голоса.

К останцу вышел Джамбул. Затем – папа. Мама бросилась обнимать его.

– Где Сол? – спросил у Джамбула Артём.

– Отдыхаем, потом идём, – ответил монгол.

– Где Баир?

Папа, присев на землю, сняв и отжав мокрую штормовку, коротко рассказал о том, что случилось.

По его словам, Солонго знала, что егерь отошлёт следопыта в горы искать следующую примету, поэтому не торопилась. Очир ушёл далеко за полночь, рассчитывая к рассвету подняться на одну из скал. Позволив ему ускакать как можно дальше, Сол разбудила Артёма. Видела, что в палатке горит свет, но понадеялась, что Артём сам справится с побегом. Всем помочь она бы не сумела. Затем подала сигнал отцу – дважды хрипло проухала горлицей.

– Я думал, наш Джамбул сошёл с ума, – улыбнулся папа. – Смотрит на меня таким безумным взглядом, глазами ворочает. Честно, я не понимал, чего он хочет.

Между тем Солонго подкралась к их палатке. Проделала уже знакомый фокус – тихо распорола стенку, но в этот раз не стала забираться внутрь, а только просунула нож отцу и сразу побежала к лошадям. Они стояли без присмотра. Нагибины решили, что ночью с ними ничего не случится. И ошиблись.

Монголка отвязала лошадей и напугала их – как в тот раз, когда заставила коня под Артёмом свечить. Лошади ломанулись в сторону от лагеря. В это самое время Артём устроил свалку с Чагдаром.

Когда в лагере поднялась паника, выбежавший из палатки Тензин не знал, что делать, куда бросаться. С одной стороны шумели убегавшие лошади, с другой орал запутавшийся в палатке Чагдар, с третьей, из кустов, о чём-то кричал Слава. Юра Нагибин тоже растерялся. Если бы не егерь, они бы ещё долго стояли на месте. Фёдор Кузьмич сразу скомандовал сыну бежать за лошадьми, а Тензину – возвращаться к пленникам. Сам егерь поспешил к палатке Артёма.

Джамбул и папа разрéзали верёвки, передали нож Баиру и выскользнули наружу. Ждали, что он полезет следом, но погонщик медлил. Монгол насильно поволок папу прочь от лагеря.

– Джамбул меня практически нёс, – нервно посмеивался папа. – От такого гиганта не уйдёшь. Потом я и сам понял, что к чему.

Баир погасил светильник и затаился с ножом. Надеялся, что в палатку придёт Юра. Но пришёл Тензин. Что там было дальше, папа не знал. Слышал только вопль охотника.

– Похоже, Баир не промахнулся. А потом раздались выстрелы… Думаю, он остался там навсегда.

– А где же профессор? – неожиданно спросил Артём.

Про Тюрина успели забыть. Папа и Джамбул переглянулись. Монгол, не говоря ни слова, поднялся. Вгляделся в темноту, будто мог там что-то различить, а в следующее мгновение исчез – несмотря на внушительные размеры, проделал это совсем как дочь, умевшая растворяться в ночном мраке.

Тюрин крепко спал, когда Солонго ткнула его в ногу и куда-то убежала. Профессор, зевнув, повернулся на другой бок и захрапел с удвоенной силой. Монголке пришлось навестить его повторно. Тюрина не могли разбудить ни тычки, ни щипки, ни даже пощёчины. Наконец Солонго зажала ему нос и рот ладонями. Со сдавленным криком он проснулся. Увидев монголку, испугался и схватил жилетку, будто Солонго только и помышляла её украсть.

В лагере уже поднялась паника, когда Тюрин сообразил, что нужно бежать. Предпочёл бы лечь обратно в спальник, но заподозрил, что приметы ушли из лагеря вместе с непоседливым мальчишкой.

– Вот ведь не спится кому-то, – проворчал он и направился к реке вслед за Солонго.

Тюрин успел надеть лишь ботинки, бежал в разношенных кальсонах, то и дело цепляясь штрипками за корни. К майке прижимал жилетку и штаны. Профессор был растерянный, заспанный. Это и спасло его, когда он столкнулся с егерем. Фёдор Кузьмич даже не посмотрел на Тюрина – пошёл напрямик к палатке, где барахтался Чагдар.

Тюрин заплутал в кустах и чуть не вернулся назад, к лагерю. Он бы так и не нашёл берега, но в последний момент его схватил за шиворот Джамбул.

– Я ничего не знаю! – завопил профессор, повиснув на руках монгола.

Джамбул отвёл его к реке, помог перебраться на другой берег, а потом оставил в покое, рассчитывая, что дальше Тюрин пойдёт самостоятельно. Но тот опять заблудился. Когда монгол спустился за ним, профессор уже оделся и теперь проверял кармашки жилетки. Джамбулу пришлось опять схватить его за шиворот и вести вверх по склону.

Все тепло поприветствовали Тюрина. Мама даже обняла его. Профессор в ответ проворчал что-то о бессмысленном побеге, о том, что вместе искать приметы Дёмина было бы сподручнее, и принялся, хмурясь, выворачивать кармашки – выбрасывал из них всё безнадёжно промокшее: блокнотики, бумажные салфетки, какие-то брошюрки, пакетики с чаем, упаковку бульонных кубиков. Хотел даже выложить кожаный футляр с губкой, баллончиком и щёткой для обуви, но, подумав, хорошенько отряхнул его, обтёр и положил на место.

К рассвету тучи рассеялись. По небу растянулись светло-розовые бреши.

Появилась Солонго. Она принесла два ружья, коробку с патронами и топор. Спрашивать, как ей удалось выкрасть их из лагеря, не было времени. Джамбула ловкость дочери не удивила.

– Я-то думал, ты нам и лошадей раздобудешь, – улыбнулся папа.

Монголка даже не посмотрела на него. Нужно было выдвигаться в путь. Все понимали, что погони не миновать.

– Мне просто интересно: где ты этому научилась? – не отставал папа.

Солонго опять не ответила. О чём-то тихо переговорила с отцом, показала ему в сторону ближних скал и заторопилась назад.

– Ты куда? – удивилась мама.

– Идём дальше, – спокойно сказал Джамбул.

Артём на ходу всматривался в скалы, которые привлекли монголку. В рассветной мгле не заметил ничего интересного, а потом увидел, как один из камней вдруг развернулся и медленно удалился. Артём всё понял. Это был следопыт Очир.

– Дело дрянь, – прошептал Артём.

Долго шли на подъём. Потом свернули на обсыпанный камнями гребень. Спустились в узкий распадок и опять стали подниматься.

– Постой! – папа схватил Артёма за руку. – Где фотоаппарат?

– Я его выбросил.

– То есть как? – Папа остановился.

– Идём, – поторопил их Джамбул.

– Нужно было отвлечь Славу. Иначе мы бы не убежали.

– Ты хоть понимаешь, что натворил! – крикнул папа. – Как же приметы?!

– Нагибиным они не достанутся. Карта памяти у меня.

– А головным…

– Да, головным мозгом я подумал. – Артём отнял у папы руку.

– Зачем нам карта памяти без фотоаппарата?!

– Все приметы тут. – Мама показала свёрток с листками, который прятала под курткой. – И перестань кричать на сына. Он мне жизнь спас, а ты со своей статьёй.

– Марин, при чём тут статья…

– Это был наш план, – промолвил Артём. – Мама срисовала все приметы. Нагибины остались в дураках.

– Да, – кивнула мама. – Если бы ты был чуть более внимательным, обратил бы внимание, что я на удивление долго рисовала для них четвёртую примету.

Артём заметил, до чего пристально, почти злобно монгол посмотрел на рисунки в маминых руках. Злоба в его взгляде быстро сменилась безразличием.

– Нельзя останавливаться. – Джамбул зашагал вперёд.

Все последовали за ним.

– Ты молодец, – папа сдержанно потрепал Артёма по голове. – Что же сразу не сказал?

Артём пожал плечами.

– Ладно тебе, не дуйся. Ты правда молодец. Мы должны найти золото Дёмина. Ради твоего дедушки. Ради твоей мамы. Нельзя же после всего возвращаться с пустыми руками, так и не узнав, что там раскопал наш Корчагин. План хороший… Просто надо было предупредить. Ты спас приметы. Я спас записи Корчагина. Вот, – папа показал замотанные в пакет листки из дедушкиного сейфа. – Правда, дневник остался у Нагибиных, ну так в нём ничего важного.

Папа хотел сказать что-то ещё, но тут их нагнала Солонго. Она повела Джамбула по каменному хребту, остальные поторопились за ними.

Небо, по-прежнему затянутое облаками, всё же утратило чёрную тяжесть. Справа от хребта начинался спуск к реке, через которую этой ночью бежали пленники, а слева стыло настоящее море тумана. Его берег начинался у самых ног Артёма. Туман был молочно-белым и настолько густым, что не удавалось заглянуть в него даже на несколько шагов вперёд.

Солонго о чём-то спорила с отцом. Джамбул явно не соглашался с тем, что она говорила.

– О чём они? – спросил папа.

– Не знаю, – пожал плечами Тюрин.

– Ты ж у нас знаток монгольского!

– Они говорят не по-монгольски. – Профессор на ходу пощипывал щетину, пучками проросшую у него на подбородке.

– На бурятском, что ли?

– Нет, не на бурятском.

– На каком же?

– Не знаю, – как-то уж чересчур самодовольно покривился Тюрин. – Но это интересный язык. Красивый…

– Ну тебя, – папа махнул рукой и добавил, что профессор окончательно спятил.

Ветер донёс до беглецов обрывки слов и цокот копыт. Погоня уже прошла бродом. Значит, Нагибины поймали коней и взяли след.

– Туда! – неожиданно по-русски скомандовала Солонго, указав на туман.

Джамбул что-то строго сказал ей.

– Иначе нас схватят!

Когда цокот копыт и грубые окрики усилились, Джамбул кивнул:

– Идём.

Он первый вошёл в туман и сразу утонул в нём по щиколотку, затем – по колено, наконец скрылся целиком. По эту сторону хребта тоже начинался спуск. Остальные последовали за монголом. Старались идти поближе друг к другу, чтобы не потеряться.

Сумеречная мгла. Ни гор, ни утреннего солнца. Только влажный туман. Всё стало воздушным, лишённым граней и точек опоры. Вечная свобода, в которой нет жизни – ей тут не за что зацепиться. В таком мире невозможно даже пари´ть. Здесь можно лишь падать. «Но о падении скоро забудешь, ведь никогда не упадёшь, не разобьёшься. Навсегда зависнешь в тумане, сам станешь туманом, – подумал Артём. – Там, где нет граней, нет и человека. Такая марь пугает больше, чем замкнутый вид гор. Лучше видеть стены тюрьмы, в которую угодил, чем тонуть в мутной лживой свободе. Интересно, что бы дедушка сказал в ответ на такие мысли?»

Поначалу шли медленно. Привыкали ко мгле. Артём держался за полы папиной куртки, папа не выпускал маминой руки. Мама же шла за Джамбулом и Тюриным. Где пропадала Солонго, никто не знал. В следующее мгновение все замерли. Спереди, из глубин тумана, донёсся резкий, пронзительный крик.

– Что это? – со страхом прошептал Артём.

Ему никто не ответил.

Идти в тумане было утомительно. Иногда он оседал холодным бусом 26, и тогда открывался вид метров на двадцать-тридцать, но затем туман густел, ограничивая обзор метров до десяти – всё, что находилось дальше, терялось в непроглядной дымке. Под ботинками скрипели камни, ломались сухие корни. Начались останцы. Первые из них появились в тумане тёмными высокими глыбами – одинокими колоннами древних руин. Когда-то они стояли гордо, осанисто, а теперь осы´пались пыльной дресвой, расселись кряжистыми уродцами.

– Откуда они здесь? – прошептал Артём.

– Тут лежало базальтовое поле. Потом выветрилось, промылось, – так же тихо ответила мама.

Одиночный останец можно было обогнуть с любой стороны, поэтому Джамбул вёл туда, где просматривалось меньше завалов. Всё это напоминало передвижение по шахматной доске: нужно огибать чёрные клетки, и с какой стороны ни пойдёшь, обязательно упрёшься в новый останец и примешься опять искать обход слева или справа.

В ясную погоду идти тут было бы несравнимо проще – поднимайся каждые полчаса на ближайшую скалу, изучай открывшийся вид, выбирай наименее извилистый путь, – но в тумане со скалы различить что-либо было невозможно. Приходилось идти вслепую. Порой Джамбул в упор не замечал, что, свернув направо, направляется к завалу, в то время как слева можно пройти по ровному откосу.

Чем дольше Артём вглядывался в туман, тем больше его пугался. Ему чудились мохнатые карлики, скачущие и неожиданно пропадающие, ныряющие в землю, как пловцы в воду.

Когда повторился крик, Артём замер. Прислушался, пытаясь понять, откуда тот донёсся, и спросил:

– Что это?

– Ты чего? – отозвался папа.

– Слышал крики?

– Да. Зверь какой-нибудь… Давай, не отставай.

Джамбул остановился. К нему из белёсой мглы вышла громадина тупика – ребристый останец, горизонтально пересекавший путь беглецов. Он мог тянуться несколько километров, а потом и вовсе упереться в непроходимый гребень. Джамбул старался разглядеть обход, но и слева, и справа видел лишь тёмный силуэт стены. Выбрал путь наугад.

Порой лучшим вариантом казалось карабкаться наверх – перевалить прямиком через расселину в невысокой стене и спокойно идти дальше, – но в тумане не удалось бы подгадать удачный подъём. Дважды монгол заводил беглецов на пыльную осыпь. Одолев сотню метров трудного перевала, упирался в вертикальный откос и вынужденно вёл всех назад.

– Теперь понятно, почему Джамбул не хотел идти этим путём, – запыхавшись, сказал папа.

– Если бы пошли вдоль реки, нас бы давно поймали, – ответила мама.

– Что правда, то правда, – пробурчал Тюрин. – Поймали бы, напоили чаем и дали наконец поспать в тёплых спальниках.

– Очень смешно.

Ветер усилился, но остался почти бесшумным. В нём выкручивались липкие клубы тумана. Становилось холодно. Вымокшие на переправе беглецы начали зябнуть, несмотря на постоянное движение.

– На лошадях тут было бы проще, – вздохнул Артём.

– Лучше на оленях, – над самым ухом отозвалась Солонго.

Артём и не заметил, как она появилась.

– На оленях? – удивился профессор. – Странно слышать это от монголки. Тебе не кажется?

– На оленях тут действительно проще ходить, – вмешался Джамбул. – И в тайге на оленях проще. У них есть рога.

– И что?

– Они их берегут и выбирают путь, где ветки не растут слишком низко. А лошадь может так пробежать, что всадника ветками из седла сдёрнет, – она думает о копытах и смотрит вниз. Олень же смотрит вверх. И вязнет не так сильно, и бежит ровнее. Только тренироваться надо. У оленей кожа подвижная, легко свалиться со спины.

Тюрин пожал плечами, явно не удовлетворённый ответом. Артём не понимал его придирчивости и с восторгом поглядывал на Солонго – до того мягко она шла по камням, поднималась на валуны, по-звериному легко и быстро взбегала по осыпи. Несмотря на долгие дни одиноких блужданий по тайге, Солонго выглядела бодрой. Заметив внимание Артёма, она чуть улыбнулась и опять исчезла – в тумане сделать это было так же просто, как и в ночном мраке. Артём нарочно прислушался, но не различил шагов монголки. Хотел позвать её, но, вздрогнув, охнул от испуга – недавний крик повторился совсем близко.

Артём на корточках подкрался к ближайшему валуну и замер под ним.

– Страшно? – кто-то хихикнул над его головой.

Артём увидел, что на валуне сидит Солонго.

– Ничего не страшно. Просто не знаю, что это.

– Это тарбаган.

Монголка рассмеялась, привстала и опять растворилась в тумане.

– Да перестань ты исчезать! – не выдержал Артём.

– Я только спустилась, не переживай. – Солонго оказалась сзади. – Хочешь, покажу? – Она шептала ему в самое ухо, как тогда, в палатке.

– Что?

– Тарбагана.

– Они опасные?

– Боишься?

– Нет.

– Тогда иди за мной.

Артём с трудом поспевал за Солонго – вглядывался в туман, коротко улавливал движение её спины.

– А как же остальные? Как мы их потом найдём?

Солонго не ответила.

Они петляли, будто выслеживали кого-то. Артём подумал, что монголка поступает глупо, но вернуться назад один не мог. «Надо было хоть маму предупредить». В какой-то момент его обожгло подозрение. Он решил, что монголка нарочно заведёт его подальше и там бросит.

– Сол!

– Тихо ты! – Она оказалась совсем близко. – Иди сюда. Вон там, видишь?

Артём встал рядом с ней на колени и пригляделся.

– Ничего…

– Смотри!

Ветер ненадолго распахнул перед Артёмом поляну, и он увидел. Метрах в пяти на покатом сером валуне сидели три существа. Толстые, пушистые, должно быть, очень мягкие. Чёрный приглаженный берет на голове, оттопыренные ушки. Большой выпученный нос. Губы белые, будто неумело, по-детски обмазанные губной помадой. В высоту существа были не меньше полуметра.

– Кто это?

– Тарбаганы, – повторила Солонго. – Сурки.

– Ничего себе сурки!

– Красивые?

Артём решил подойти к тарбаганам поближе.

Двое сурков, увидев человека, сразу спрятались за валун. Третий, сидевший на вершине, замер вполоборота. Ждал. Ещё несколько шагов. Ещё один шаг. И произошло то, чего Артём уж никак не ожидал: тарбаган – дородный, укутанный в богатые меха зверёк – раскрыл пасть и закричал тем самым пронзительным взвизгом, затем, ловко поворачивая грузные бока, юркнул за сородичами.

– Истеричка! – бросил ему вдогонку Артём.

Сзади послышался тихий смех Солонго.

Вход в нору обнаружился под валуном. Это объясняло смелость черношапочных сурков, так близко подпустивших к себе людей. Из норки неприятно пахло влажной шерстью.

Нужно было возвращаться к родителям. Артём поторапливал Солонго. Догадывался, что мама, разволновавшись, отправится на его поиски. Он не понимал, как можно ориентироваться в тумане, но после всего, что произошло ночью, доверял монголке. Солонго шла слишком быстро, отрывалась, приходилось её подзывать. Наконец она сняла с пояса плеть, предложила Артёму держаться за самый кончик.

– Я что, собака, чтоб меня вести на поводке?

Монголка пожала плечами. Вернула плеть на место и протянула Артёму руку. Он с благодарностью взял её маленькую ладонь и уже не отставал.

Впереди показалась спина папы. Артём хотел его окликнуть, но заметил, что тот идёт с ружьём наизготовку.

– Тихо, – предупредила Солонго.

Они крадучись пошли за папой. Приблизились. Теперь можно было позвать его шёпотом, но монголка отчего-то крепко сдавила ладонь Артёма. Он не сразу понял, что случилось. Солонго настойчиво увлекла его в сторону. Они спрятались за скальным выступом, и только сейчас Артём разглядел, что встретил не папу, а Славу Нагибина.

Следом показался Чагдар.

Они со Славой насторожённо всматривались в туман. Сблизились. О чём-то коротко переговорили и опять разошлись.

– Бежим! – Солонго дёрнула Артёма в другую сторону.

Ветер усилился, чаще разрывал туман – высвобождал чистые, не меньше двадцати метров поляны.

Артём и Солонго дважды замечали чьи-то спины. Перебежками от валуна к валуну продвигались вниз по спуску – в ту сторону, куда должны были уйти родители и профессор Тюрин.

Всё чаще кричали тарбаганы. Криком они указывали на близость человека. Преследователи разбрелись повсюду – и по бокам, и сзади. Несколько раз сурки истеричным воплем выдавали положение беглецов, тогда Солонго торопилась скорее уйти на другое место.

Артём был уверен, что они давно потерялись. Если и выйдут из этого лабиринта, то родителей уж точно не отыщут и, несомненно, попадутся в руки Нагибиным. Что случится дальше, Артём не хотел и представлять. Больше всего боялся встречи с Фёдором Кузьмичом. Даже больше, чем с Юрой или Чагдаром.

– Жди здесь. – Солонго остановилась возле очередного валуна.

– Ты куда?!

Ответа не последовало.

– Не бросай меня, – прошептал Артём – так, чтобы монголка его не услышала.

Выглянул из-за валуна. Увидел, как Солонго неспешно скользит в сторону останца. Ветер спрятал монголку в тумане, но обнажил поляну поблизости. Там стоял Очир. Держал ружьё и целился в Солонго. Артём онемел. Сразу потянулся к камню – хотел отвлечь внимание охотника. Сообразил, что этим выдаст своё укрытие. Ноги ослабели. Всё замедлилось. Сейчас прогремит выстрел и будет поздно. Артём стиснул челюсти. До крови ущипнул себя ногтями, и – всё разом ускорилось. Он крикнул, схватил камень и швырнул его в охотника. Попал тому в ногу. Очир резко обернулся, но порыв ветра обнёс его туманом. Опять ничего не видно.

Артём рухнул на землю. Задыхался. Чувствовал, как рвётся сердце. Не знал, что делать. Бежать? Но куда? Так и застыл под валуном. Надеялся, что мгла уведёт охотника прочь.

Тянулись секунды. Артём вслушивался в тишину. Ждал. Потом вскочил. Вдруг догадался, до чего глупо поступил в надежде спрятаться. Но было поздно. Очир уже стоял рядом. Артём видел его силуэт. Бросился в сторону. Неважно куда, главное – бежать.

Шершавый треск выстрела взбаламутил всё вокруг. Разом закричали тарбаганы. Их вопли разнеслись по долине.

Артём, уверенный, что стреляли в него, споткнулся. Больно упал на камни и затих. Закрыл глаза, будто так мог оказаться невидимым. Опять понадеялся на туман и опять отругал себя за глупость. Привстал и с ужасом осознал, что лежит посреди чистой поляны. Ветер предательски овевал лицо.

– Одоол ши баригдабаш. – Сзади к нему шёл хмельной Чагдар. Оскаленный, с бордовым лицом. – На такую падаль патрона жалко. – Чагдар закинул ружьё за спину и достал нож.

Артём засучил ногами. Не вставал. Только отталкивался от земли. Молил, чтобы туман его опять спрятал.

Чагдар был совсем близко, когда ветер переменился. Мгла вернулась, но уже не укрыла Артёма.

– Нашему подсвинку стало страшно?

Охотник мог бы сразу его схватить, сделать с ним что угодно, однако он не торопился, наслаждался страхом загнанного противника.

– Только попробуй! – крикнул Артём. Страх переродился в отчаяние, потом сменился злобой. – Тварь! Гнида!

Артём не смог бы объяснить, откуда и зачем из него полилась ругань, но злоба в груди окрепла, стала горячей.

Охотник ненадолго оторопел, но затем процедил:

– Посмотрим, как ты сейчас запоёшь.

Чагдар поднял нож, но тут его запястье хлёстко обвило плетью. Охотник от неожиданности выронил нож и отступил, не понимая, кто на него напал. Увидев стоявшую поблизости Солонго, опять оскалился. В это мгновение Артём вскочил и с ловкостью, какой сам от себя не ждал, бросился на Чагдара. В один миг запрыгнул ему на плечи. Вцепился пальцами в лицо. Чагдар взвыл. Принялся лупить Артёма кулаками. Послышались голоса. Сюда кто-то бежал. Артём спрыгнул с охотника уже не так ловко. Упал на бок. Поляну плотно затянуло туманом.

Минутой позже Артём и Солонго мчались друг за другом. Остановившись отдышаться, обменялись взглядами. Монголка смотрела с благодарностью и теплом. Артём не сдержал улыбки – звериной, радостной. Он будто не верил в то, что остался жив, что улизнул из-под самого носа Чагдара – охотника, не раз убивавшего куда более опасных противников.

– Бежим!

Артём научился различать тарбаганов. Даже в тумане угадывал их тёмные силуэты. Коричневая кухлянка полностью сливалась с валунами. Сурки стояли навытяжку, будто провожая беглецов. Прощались с ними истеричным взвизгом и, сминая свои мягкие бока, тут же ныряли в норы.

Артём и Солонго вновь петляли между останцами, лезли по сыпучим увалам, карабкались на расколотые глыбы. Под ногами сменялись глинистые полосы, галька, заросшие мхом базальтовые пластины. Всюду виднелись опасные провалы, щели, ямы. Пришлось замедлить спуск.

Гигантский безжизненный склон. Артём с восторгом подумал о бесконечной цепочке тоннелей, оставшихся здесь под почвой. Не удивительно, что их заняли сурки. Настоящий тарбаганий городок.

Останцы наконец помельчали – преграждали путь лишь низкой грудой камней. Туман рассеивался, становился слабее. Артём обнаружил медвежьи следы и несколько разрытых нор.

– Глупая затея, – промолвила Солонго. – Тарбаганы живут глубоко. Росомахе в жизни не докопаться.

Артём прежде не замечал, какой у монголки мягкий, чистый голос. Она говорила со странным певучим акцентом, чуть растягивая гласные.

– Я думал, это медведь.

– Нет. У медведя другие следы.

Провалы под ногами встречались всё реже, и Солонго опять побежала. Артём запыхался. Вспомнил бессонную ночь, переполох в лагере, долгий переход до гребня и как-то враз осунулся. Хотел попросить о передышке, но в следующую минуту вышел из тумана. Влажная перистая стена осталась позади. Перед Артёмом расстелилась троговая долина, окружённая высокими скалами гор и гольцов, посередине рассечённая рекой и почти лишённая высокой растительности – ничего, кроме стланика, кустов и разнотравья. Над долиной крепло предгрозовое небо.

В первые минуты было непривычно видеть простор, не ограниченный ни мглой, ни сыпучими спинами останцов.

– Мама! – шёпотом воскликнул Артём, увидев, как она машет ему снизу.

Спустились к небольшому оврагу, где уже собрались беглецы. Родители отчитали Артёма за исчезновение. Он поморщился в ответ и торопливо, сбивчиво пересказал всё, что с ним случилось. Заметив, как Солонго возвращается к туману, испугался:

– Ты куда?

– Назад.

– Зачем?!

– Уведу их в сторону. А вы идите к реке.

– Ещё не хватало! Сол, это самоубийство! Останься!

Артём, услышав себя, смутился. Заметил, что его слова всех удивили. Один только Тюрин не проявил к разговору интереса – лёг на дно оврага и, кажется, успел задремать. Раскрасневшееся лицо профессора лоснилось от пота.

– Пойдём, – Джамбул указал на реку.

Все молча послушались его.

– Будь осторожна, – прошептал Артём.

Солонго не ответила. Отвернулась и побежала наверх. Джамбул строго, задумчиво проводил её взглядом, и Артём не понимал, ругает ли он дочь за своеволие или за неожиданную дружбу с ним, Артёмом.

– Вставай, Мишань, рассвет уже полощется! – Папа с трудом растолкал Тюрина.

– И что, меня ждёт вчерашняя молочница? – пробурчал профессор.

– Нет, – рассмеялся папа. – Только злые буряты с мультуками седлают коней.

Для беглецов продолжился спуск в низину троговой долины – к реке, на месте которой некогда лежали древние ледники. Джамбул шёл наискось, надеясь как можно быстрее укрыться за скальными выступами.

– Если Нагибины сейчас выйдут из тумана, мы будем как на ладони, – громко сказал папа. – Так что правильно, Джамбул, идём к скалам.

Артём качнул головой. Папа опять начал командовать, пусть даже так – невзначай одобряя уже принятое кем-то решение.

– Видела раскопанные норы? – Папа приблизился к маме.

– Видела.

– Это медведь хотел поймать тех истеричных сусликов.

– Это были сурки, пап, – отозвался Артём.

О том, что следы принадлежали росомахе, он не сказал.

– Ну да, сурки. И неудивительно.

– Что? – спросила мама.

– То, что медведи полезли копать норы.

– И почему?

– Медведи не переносят женские голоса…

– Если уж говорить точно, – вмешался Тюрин, – они не любят любые высокие звуки. Не обязательно женские.

– Ну хоть так. Главное, сурки сведут с ума любого медведя.

– Они и меня-то чуть с ума не свели, – улыбнулась мама.

Зайдя под первый скальный выступ, беглецы остановились. Дождались Солонго. Дальше шли вместе.

Джамбул не хотел спускаться к реке и предложил углубиться в горный откос, чтобы там заночевать.

Начался дождь. Поначалу моросящий, потом грубый, шелестящий по камням и земле. Усилился ветер. Долина скрылась в тёмных разводах. Сумерки опять пришли задолго до заката.

Загремел гром. В его звуках, то резких, то растянутых, слышалось, как рвутся сотни крепких волокон. В небе трещали продавленные доски, падали надпиленные гигантские деревья. Беглецы прятались под козырьком широкой базальтовой плиты. С боков задувало капли дождя, но Джамбулу всё же удалось собрать костёр. На помощь пришла жилетка профессора Тюрина – в одном из её кармашков отыскались завёрнутые в ткань и залитые парафином спички. Для костровища вырыли яму, так что отблески огня не выдавали положения беглецов, но огонь получился слабым. Согреться и уж тем более просушить одежду было невозможно. Артём с родителями лежали в обнимку. Тюрин полусидел, облокотившись на земляной бугор. Сол спала на коленях у отца. И только Джамбул бодрствовал. Казалось, никакие препятствия не сломят этого гиганта.

– Нужно уходить, – промолвил он.

– Что такое? – спросонья спросил папа.

– Если гроза стихнет, утром нас найдут. В ясную погоду нам не укрыться от погони. У них лошади. Можно уйти выше в горы, но женщина не пойдёт. – Джамбул указал на маму, потом, подумав, кивнул и в сторону профессора.

– Что ты предлагаешь? – Папа прикрыл глаза.

– Нужно уходить.

– Куда?

– Через реку.

– Назад?! Там же Нагибины…

– Через другую. Через ту, что под нами, в долине.

Прошло несколько секунд, прежде чем папа понял значение этих слов.

– Что? – он привстал, разбудив жену и сына.

– Река сейчас мелкая. Её можно перейти вброд. С таким дождём через пару часов брод закроется. Погони не будет.

– Господи, какой ещё брод? – чуть не плача, выдавила мама.

– Решайтесь. – Монгол разбудил дочь.

Солонго открыла глаза, будто и не спала вовсе, и посмотрела прямиком на Артёма.

– Тут, конечно, есть логика…

– Решайтесь, – повторил монгол.

– Ты уже был на этой реке?

– Нет.

– То есть не знаешь её глубину?

– Нет. Но летом такие реки мельчают. С высоты я видел ширину её русла.

Папа мотнул головой. Прогонял дрёму, пытаясь оценить предложение Джамбула.

– Значит… Что нам известно…

– Утром нас поймают, – отозвался монгол.

– Далее.

– Нагибины сейчас спят. Не поверят, что мы ночью полезем через реку.

– Далее.

– Это наш последний шанс.

– Допустим, что так… Ну что ж. – Папа встал. – В результате могу сказать только одно. Нужно идти.

Сложнее всего было разбудить Тюрина. Он по очереди обругал всех и простонал, что готов сейчас же сдаться Нагибиным и даже чёрту, лишь бы его оставили в покое. Спор прекратил Джамбул. Он поднял профессора за ворот. Тряхнул его так, что у Тюрина слетели и панама, и очки.

– Уходим.

Спуск оказался несложным. Нужно было только поспевать за монголом и его дочерью. Время от времени кто-нибудь попадал ногой в яму и падал, но тут же вставал и шёл дальше, а профессор Тюрин после каждого падения начинал причитать, ждал, что ему помогут, сам подниматься отказывался.

Грозовой купол накрыл долину. Тучи покрылись густой сетью вен, по которым струилось электричество. Молнии появлялись в разных формах: переплетённые алюминиевые шнурки, загнутые клюшки для гольфа, зигзаги. Временами они ложились параллельно горизонту или вытягивались дугой опрокинутого месяца.

Артём подумал, что если за рекой следят Нагибины, то при вспышке зарниц они могли давно заприметить тёмные фигуры людей. Эта мысль не пугала. На страх уже не осталось сил.

«А что ты предлагаешь? – спросил себя Артём. – Ничего? Вот и помолчи».

На берегу остановились. Джамбул и Солонго разбежались в разные стороны, надеясь отыскать отмель.

– Сюда! – позвал монгол.

Беглецы, держась друг за друга, тесной цепочкой вошли в реку. Над щиколотками сразу забурлила вода.

– Не вставайте лицом к течению! – прогремел Джамбул.

Никогда прежде Артём не слышал, чтобы монгол кричал столь сильным голосом, пробивающим даже шум реки.

На дне – скользкие, шаткие камни. Очередной валун казался устойчивым, Артём сильнее давил на него, чтобы увериться в его надёжности, но тут понимал, что своей проверкой только расшатал валун и теперь он раскачивался, а под напором реки вовсе откатывался в сторону. Артём глох от шума. Вода была повсюду. Под ногами, над головой, по бокам. Дождь льдистой заметью колол лицо. Ступни, замёрзнув, срослись с ботинками, потяжелели – ноги оканчивались тупыми обрубками, приходилось настойчиво передвигать их вперёд. Ощупывать дно становилось сложнее.

Ничего не видно. Беснующаяся мгла, лишь изредка вспыхивавшая при свете молний. Лица папы, мамы и профессора исказились, исковеркались, будто нарисованные неумелой рукой. Рукой Дёмина. Беглого каторжника, так же спасавшегося здесь от преследователей.

Под коленями пузырилась чёрная пена. Артём вгляделся в неё. От холода ноги полностью онемели, а поясница болела так, что к горлу поднялась лёгкая тошнота. Артёму показалось, что он падает ничком. В спину упёрлось что-то твёрдое. Это был папа. Он поддержал сына, когда тот в кратком головокружении стал заваливаться в реку.

С каждым шагом напор воды усиливался. Она обхватывала широкими лентами, тянула за собой. Одно неловкое движение – и Артёма унесёт по стремнине. Никто не успеет ему помочь. А там – верная смерть на порогах.

Сзади кто-то вскрикнул. Это упал Тюрин. Ему помогли подняться.

Папа ругал Джамбула, проклинал его глупую идею, говорил, что тот нарочно решил всех погубить на переправе, но Джамбул едва ли слышал папу. Монгол был впереди. На плечах у него сидела Солонго.

Неожиданно идти стало проще. Брод заканчивался.

Последние метры беглецы пробежали под радостные крики. Обнимались на берегу, понимая, что на переправе рисковали жизнью. Даже папа забыл ругань, которую недавно обрушил на монгола.

– Как мы их, а? Где теперь Нагибины?! Отличный план, согласись?

– Да, – кивнула мама и присела на бревно.

Радость быстро прошла. Усталость и холод дали о себе знать.

Артём огляделся. Заметил, что этот берег отчего-то весь завален буреломом. Поблизости – ни одного живого деревца, только отшлифованные серые плавуны. Ни Джамбула, ни Солонго поблизости тоже не оказалось.

– Куда они опять запропастились?! – спросил папа.

На Тюрина было жалко смотреть. Профессор повалился на влажную землю, тяжело дышал и с беспокойством ощупывал жилетку, опасаясь, что кармашки открылись и река вымыла из них остатки его запасов. Если бы не дрожь, кажется, Тюрин мгновенно уснул бы.

– Что-нибудь нашёл? – заметив Джамбула, крикнул папа.

– Там тоже вода.

– Тут везде вода!

– Там река.

– В каком смысле?

– Мы не перешли на другой берег, – сказал монгол.

– Не понимаю… Говори яснее!

– Мы на острове.

– Что значит… на острове? – Мама с ужасом посмотрела на Джамбула.

– Это не берег. Это речной островок.

– Значит… – протянул Сергей Николаевич.

– …мы в ловушке, – закончила за него мама.

– Мы в ловушке, – охнув, повторила мама.

Беглецы оказались на хабаркé, выставленном солнцу в межень, но в паводки часто погружавшемся в воду. Это объясняло отсутствие высоких деревьев и большое количество плавуна – стволы, упавшие в реку выше по течению, застревали здесь, на островке, вытянутом вдоль речных берегов. Сейчас, летом, он едва ли весь спрячется под водой; взлобье 27, на котором очутились беглецы, покроется множеством мелких проток, но останется на поверхности. Тут можно развести костёр, построить небольшой шалаш, чтобы укрыться от ливней, ждать, пока сойдёт непогода, а с ней угомонится река, но это будет означать одно – сидеть на виду у преследователей.

– Куда же ты смотрел! – в отчаянии крикнул папа. – Куда?! Неужели не видел?!

– Не видел.

– Что же нам делать? – едва не плача, спросила мама.

Вернулась Солонго.

– Остров длинный. Дальним концом почти достаёт до другого берега, – отчиталась монголка.

Приглядевшись, Артём увидел, что она дрожит. Со злостью посмотрел на Джамбула, заставившего дочь бегать по бурелому после всего, что ей пришлось пережить.

– Выйти на берег можно? – спросил монгол.

– Можно. Там почти такой же брод. – Солонго кивнула. Помолчав, добавила: – Но река прибывает.

Джамбул, подбоченившись, стоял в полный рост. Хмуро поглядывал на лежавших рядом беглецов.

«Неужели он нас бросит? – подумал Артём. – А что… Это было бы логично. Мы для него обуза».

– Уходите, – шепнул Артём, когда Солонго оказалась рядом.

– Куда? – удивилась монголка.

– Спасайте себя. Вместе мы погибнем.

– А ты? Ты пойдёшь с нами?

– Я не оставлю родителей.

– Вот и мы их не оставим.

Артём заметил, до чего внимательно на них смотрит Джамбул.

– Что же нам делать? – повторила свой вопрос мама.

– Куда вы пойдёте дальше? – Джамбул по-прежнему смотрел на Артёма.

– Что значит дальше? – не понял папа.

– После того как мы оторвёмся от Нагибиных.

– Ты бы придумал, как нам сбежать из ловушки, а потом уже…

– Куда вы пойдёте дальше? – Монгол говорил тихо, но твёрдо, почти жёстко.

Артём не переставал удивляться переменам в его поведении и голосе. Джамбул сейчас не был похож на того тихого проводника, каким он предстал в дедушкином доме.

– Пойдём по следу Виктора Каюмовича, – помедлив, ответил папа.

– О нет… Какой кошмар… – отозвалась мама. – Тебе всё мало?

– И ты, Джамбул, нам в этом поможешь. В память о старике Корчагине.

– Твоя настойчивость поражает.

– Они сделали выбор, – произнесла Солонго, встав перед отцом и загородив от него Артёма.

Джамбул и Солонго заспорили на своём грубовато-певучем языке. Джамбул говорил тихо, отрывисто. Дочь отвечала громко и долго. Артём не представлял, о чём они говорят, но чувствовал, что сейчас решается что-то важное. Важное для всех собравшихся здесь людей. Но что? Если бы только уцелел дедушкин дневник, если бы можно было прочитать, что же на самом деле случилось между ними – между Джамбулом и Виктором Каюмовичем! Почему дедушка не захотел брать монгола в повторную экспедицию? Почему не доверил ему последние приметы и оставил ждать у реки? Артём тихо простонал. У него начинала болеть голова.

– Ну? – недовольно спросил папа.

– Хорошо, – Джамбул кивнул дочери. – Они сделали свой выбор. Ты сделала свой. Но ты знаешь, чем это закончится.

– Этого не знает никто.

Последние слова прозвучали по-русски. Артём подумал, что они предназначались ему. Это было предостережение. Последний призыв одуматься.

– О чём ты?

– Уходите на тот берег, – сказал Джамбул.

– О нет… – вновь простонала мама.

– Уходите сейчас. Пока ещё можно пересечь реку. А мы тут разведём костры.

– Костры?

– Нагибины точно выставили дозор, – объяснил Джамбул. – При свете молний они могли нас увидеть.

– А ты говорил, никто не увидит, всё будет хорошо, тайком убежим… – проворчал папа.

– Если разведём костры, дозорные заметят. Нагибины подумают, что мы перешли через реку, почувствовали себя в безопасности или просто упали без сил.

– И развели костры, чтобы согреться. – Артём понял задумку монгола.

– У них-то остались палатки, – отозвался Тюрин.

– И спальники, и котелки, и еда… – добавила мама.

– Нагибины знают, что утром река будет полной. Если ливни затянутся, всю пойму затопит, – продолжил Джамбул. – Тогда её не перейти, не переплыть. Они захотят рискнуть. Бросятся на переправу. Окинские лошади маленькие, но справятся. Рек они не боятся. Нагибины придут по нашему следу.

– И сами окажутся в ловушке, – кивнул Артём.

– Да, если повезёт.

– Зачем весь этот цирк? – поморщился папа.

– Если заманить их на остров, они тут просидят не меньше двух дней. Вода ещё долго не сойдёт. А если они останутся на своём берегу, завтра найдут другую переправу. Перебросят мост через скальные щёки 28 ниже по течению или отыщут широкий разлив, где даже в паводок слабое течение.

– Ох, не нравится мне это, – прошептала мама.

– Уходите. Сол покажет путь.

– Идём, Артём, – позвал папа.

– Артём поможет мне с кострами. Один я не успею.

Слова Джамбула удивили всех, кроме Солонго.

Папа согласился, решив, что с гигантом-монголом его сыну всё равно безопаснее.

Артём молча принял свою участь. Опасался, что в такую погоду развести большой костёр сложно, но Джамбул брался за худые сосенки – из тех, что посвежее и не успели обкататься водой, – разрубал их единственным топором на поленца, затем рубил на чурки. Внутри древесина оказывалась сухой. Через полчаса Джамбулу и Артёму удалось сложить метровое костровище. Они бережно раздували костёр, подкладывали сухие щепки, и вскоре огонь замерцал так, что Нагибины углядели бы его с любой возвышенности, – поблизости не нашлось ни скал, ни деревьев, способных укрыть пламя.

– Уходим? – заторопился Артём.

– Рано.

– А чего ждать?

– Поддержим костёр. Чтобы уж наверняка.

– Хорошо.

Артём по-своему обрадовался задержке. Сел возле огня и подставил ему окоченевшие руки и ноги.

Вернулась Солонго. Сказала, что все перебрались на другой берег.

Артём с удивлением почувствовал, что ему уютно с этими странными людьми. Рядом со спокойным, уверенным в своих действиях монголом. Бок о бок с его смелой и по-звериному ловкой дочерью. Они сидели без слов, не поторапливая себя в ожидании. Папа давно бы начал о чём-то говорить, мама стала бы причитать, обещая Артёму скорую простуду. Профессор, конечно, задумал бы умничать, рассказывая очередную байку. Артём впервые встретил людей, с которыми приятно молчать.

Гроза уходила за горы, потом возвращалась и продолжала выплясывать над чёрным куполом долины. Тучи загустели, и молнии сейчас были неразличимы. Вспыхивая, они освещали бледно-мраморным заревом всё небо, в одно мгновение успевали моргнуть три, четыре, а то и восемь раз. Глаз едва улавливал их мерцание. Постепенно гром отдалился, зарницы погасли. Гроза затянулась монотонным колючим ливнем.

– Тебе страшно? – неожиданно спросил Джамбул.

– Да, – признался Артём. – Но дедушка говорил, нужно сражаться до последних сил, до полного изнеможения и быть готовым принять любой исход. Любой, кроме смерти.

– Интересно. Ты боишься умереть?

– Не знаю. Не думал об этом.

– И любишь своих родителей?

Если бы монгол задал этот вопрос ещё день назад, Артём пожал бы плечами и не стал бы ничего говорить, а сейчас ему отчего-то показалось важным ответить – честно, без утайки. Артём не понимал, откуда взялось это чувство.

– Люблю. У нас не всё так просто. Папа – он… Не знаю… Дедушка говорил, что жизнь терпит противоречия. Можно любить кого-то и сторониться одновременно.

– У тебя был мудрый дед, – кивнул Джамбул.

– Не все узлы нужно развязывать, – продолжил Артём. – А то всю жизнь только и будешь возиться с узлами. Как те друзья Баира – с оленьими рогами.

– Это тоже сказал Виктор Каюмович?

– Да. Ну, без рогов, конечно.

– А ты?

– Я сказал, что не понимаю. Что, наверное, пойму, когда подрасту. Мама мне всегда так говорит.

– А дедушка?

– Дедушка сказал, что это глупости. Что я и так всё понимаю, только по-своему. А когда подрасту, это уже буду не я. Это уже будет кто-то другой. А зачем сейчас думать о проблемах другого человека – того, кем я стану? Нужно думать о своих проблемах. Они мне ближе.

Солонго, притаившись, смотрела на Артёма. Её глаза наполнялись тяжёлой синевой. Чёрная косичка змеиным кольцом пряталась в капюшоне мокрого балахона. В карминовых отсветах костра округлое лицо монголки казалось неестественно красивым, будто отлитым из пластика. Узкие полосы губ, сжатые в полуулыбке. Тонкие пальцы, которыми она поправляла выбившиеся на лоб прядки. По-звериному уютная, нежная Солонго. Артём вспомнил, как она прижималась к нему в спальнике – в ту ночь, когда они только задумали побег, – и ему стало просторно, словно он шагнул из душной городской квартиры в предрассветную тайгу.

– Наверное, так же и со смертью. Живу сейчас я. А умирать будет кто-то другой.

– Значит, и бояться нечего?

– Наверное. Послушайте… – Артём помедлил. – Зачем вам статуэтка?

– Эта? – Джамбул достал из-за пазухи нефритового кубулгата.

– Она моя.

– Твоя?

– Да. Осталась мне от дедушки. На память.

– Ты прав. Она твоя.

Артём взял протянутого ему кубулгата. Хотел спросить, что в нём особенного, что означают узоры на его голове и лапах, но при очередной вспышке зарева вскочил – на переправе чёрными изваяниями стояли всадники.

Нагибины!

– Бежим!

Река с другой стороны островка поднялась так высоко, что самостоятельно ни Артём, ни Солонго через неё не перебрались бы. Может, и монгола, несмотря на его силу, смыло бы течением, но Артём и Солонго забрались ему на плечи, сели вполоборота, обнялись и так сделали Джамбула ещё тяжелее. Опираясь на шест из тонкой сосенки, выставляя его против течения, Джамбул добрался до берега и повалился на колени. Солонго и Артём кубарем покатились по лужам. Смеясь, побежали к сидевшим неподалёку родителям Артёма и Тюрину.

Два зверёныша – взъерошенные, мокрые, шальные, – они, забыв усталость, в порыве озорства принялись бегать друг за другом, саля в плечо, толкаясь, со смехом перебрасываясь комками грязи. Артём норовил поймать Солонго, покрепче обхватить её, прижать к себе, чтобы вновь ощутить близость её худого тела, но монголка всякий раз увёртывалась, раззадоривала Артёма, кривляясь и показывая ему язык. Артём запыхался и должен был присесть. Только сейчас заметил, с каким удивлением на него смотрят родители. Им такие забавы казались здесь неуместными. Танцевать на краю пропасти. Веселиться у порога смерти.

Монгол едва уговорил беглецов спуститься по берегу на несколько километров, чтобы отыскать укрытие. Уставшие от преследования, они шли медленно, а когда Джамбул объявил ночёвку, вздохнули с облегчением.

Всюду был холод. Артём лежал на спине и чувствовал, как от земли к пояснице тянет ледяным сквозняком. Закладывал под себя руки, но это не помогало. По телу, будто по воде, расходилась мелкая рябь. Дрожали руки, ноги, живот. Всё сошлось в единую, не прекращающуюся даже во сне дрожь. Артём и не знал, что может так долго и мелко дрожать.

Ночью ветер выкручивал дождь, как пачку тонких, разрезанных на полосы простыней. Сёк наискось, ударял то сверху, то сбоку. Полыхнула зарница, и опять вернулся гром. Горы вокруг осыпáлись скальными обломками. Они гулко скрежетали под небом, до низины докатывались уже медленными глухими отзвуками. Невпопад хлестали матовые вспышки. В затишье после грома вызревало шипение дождя. Казалось, что река вышла из берегов и подмывает стоянку.

Артём и не заметил, как подполз к маме, прижался к ней. Теперь и к нему кто-то прильнул сзади. Так было теплее. Падая в промозглый сон и выныривая из него, Артём увидел, как от валуна, возле которого они остановились, протянулся навес из переплетённых тальником сосенок, как рядом появился костёр из брёвен. Об этом позаботился Джамбул. Монгол и сам улёгся на землю. Тело успокоилось и больше не дрожало. Артём окончательно погрузился в вязкую трясину сна.

Ему снилось, что он идёт по коридору поликлиники. Коридор был школьным, но Артём отчего-то знал, что находится именно в поликлинике. На скамейках в ожидании своей очереди сидели дедушка, братья Нагибины, Фёдор Кузьмич, погонщик Баир, Солонго и другие люди, чьих лиц он не успел разобрать. У Артёма из живота текла кровь. Он зажимал рану ладонями. Никто этого не замечал. Артём стонал, просил о помощи. Ему в ответ смеялись, рассказывали что-то о весёлых тарбаганах. Громче всех смеялся Слава Нагибин. Артём умирал, а всем казалось, что он просто кривляется. Под ногами вытягивались нити крови – упругие, будто разбухшие.

«Смерть – худшее из того, что может с тобой приключиться», – улыбаясь, говорил ему дедушка. И Артём боялся умереть. Сильнее сдавливал рану на животе, заходил то в один кабинет, то в другой. Не находил врачей. Везде сидели пациенты. Плакали, смеялись. На Артёма никто не смотрел. В животе что-то начало ворочаться, закручиваться. По рукам обильнее потекла кровь. От живота по всему телу разошлась пульсация. Сдавило голову. Наконец открылась дверь. Из неё вышли люди в белых халатах. О чём-то беззвучно переговариваясь, они скользнули мимо Артёма. Он хотел им крикнуть, но не сумел. Призывно поднял руки. Из живота хлынул тёплый мрак. Чувства пропали. Осталось только зрение. Артём увидел, как, изогнувшись, упал – без тяжести. Ударился головой о лавку – боли не почувствовал. Увидел, как вокруг забегали пациенты. Люди в белых халатах ринулись к нему, стали трогать его, о чём-то спрашивать. Артёма уже не было. Ему сделалось спокойно. Ни боли, ни страха. Осталось только зрение. Пространство вокруг заполнилось глубоким электрическим дребезжанием. Люди в халатах суетились, кричали – это было видно по их искажённым ртам. Теперь тело Артёма – их проблема. Нужно его уносить. Отмывать пол от крови. Как мерзко… Электрическое дребезжание усилилось. В нём вибрировало всё сущее. Артём проснулся и сразу ощутил запах зажаренного мяса.

– Ну ты даёшь! – хохотнул папа. – Так дёргался, я уж думал тебя связать, а то убежишь к речке!

– Вот, – мама протянула Артёму горячую полоску приготовленной на костре зайчатины. – Без соли, без приправ, но вкусно.

– Откуда это?

Мама показала на Джамбула. Монгол держал в руках кусок сырого мяса: совал его краешком в огонь, держал, чудом не обжигая пальцы, затем прикусывал поджаренную кромку, лихо срезал её лезвием топора и старательно пережёвывал, прежде чем вновь сунуть сырое мясо в огонь. Выглядело это одновременно нелепо и ужасающе. В такой манере угадывалось что-то дикое, почти звериное. Наверное, так ели первобытные люди.

– Хотя у них, конечно, не было топоров.

– Ты о чём? – удивился папа.

Артём смутился, не сразу сообразив, что про топоры сказал вслух.

Небо высветилось, но по-прежнему шёл дождь. Речную долину затянул лёгкий туман. Беглецы сидели перед костром, завтракали подстреленными монголом зайцами.

– Когда он успел? – прошептал Артём.

– Не знаю, – пожала плечами мама.

Джамбул догадался, что разговор идёт об охоте, и кивнул, призывая Артёма не отвлекаться от еды.

– Ешь. Силы понадобятся. Идти далеко.

Артём с родителями и Солонго ели спокойно, отрезая от мяса по кусочку и жаря его на палочке. И только профессор Тюрин норовил зажарить зайца целиком, обжигался кипящим жиром, шикал, но жадно вгрызался в ещё сыроватую мякоть. Если Джамбул повадкой напоминал медведя, то профессор – шакала, а может, и красного волка, встречу с которым он обещал в начале экспедиции.

– Сюда бы гончака, – промолвил папа. – Сходили бы потрогать фазанов.

– Тут не бывает фазанов, – отозвался Тюрин, рукавом рубашки размазывая жир по щекам.

– Ну тогда филинов.

– Филинов тоже нет.

– Да что ты докопался! Кто-то же здесь водится?!

– Куропатки, глухари, рябчики, – ответил профессор.

– Ну, значит, глухарей.

– Ты хоть отличишь глухаря от фазана? – усмехнулась мама.

– На вкус?

– На цвет!

Все рассмеялись. Настроение после вчерашней круговерти улучшилось.

– А ещё тут должен встречаться чёрный козёл. Та ещё громадина, – добавил профессор, с сожалением осматривая свои перепачканные ботинки. – Но охотиться на него сложно. Только патроны сгадишь.

– Да, с зайцем проще. – Папа, покончив с мясом, теперь жадно облизывал пальцы. – Его можно и самотопом поднять, никакой собаки не надо. Главное, целиться хорошо.

Мама, не сдержавшись, рассмеялась.

– Ты чего? – удивился папа.

– Охотнички сидят тут, болтают. А сами и стрелять-то толком не умеют.

– Во-первых, умеют. Во-вторых, в охоте разбираются. Не знаю, как Мишаня, а я с отцом на тяге вальдшнепов стрелял.

– Помню-помню. Стрелять стрелял, а домой вместо птицы принёс статью.

– Это уже детали.

– Так сказать, придирки, – уточнил Тюрин.

– И статья хорошая получилась.

– Главное, что сытная, – мама опять рассмеялась.

– Где Нагибины? – коротко спросил Артём.

Его вопрос сразу сбил общую весёлость.

– Сидят на острове, – ответила мама.

– Двое, – уточнила Солонго.

Артём понял, что монголка опять ходила в разведку.

– Один – Слава, другой – Чагдар.

– Остальные?

– Не знаю. Не видела.

– Может, утонули?

– Вряд ли, – вздохнул папа. – Такое не тонет.

– Это точно, – кивнула мама.

– Сутки у нас есть, – заметил Джамбул. – Достаточно, чтобы оторваться и запутать следы. Если повезёт, двое суток.

После завтрака вышли в путь. Идти, несмотря на боль в ногах, было приятно. Всех ободрило то, что Нагибины попались в ловушку. Папа сказал, что непременно опишет ловушку в статье. Помолчав, посетовал, что под рукой нет ни видеокамеры, ни фотоаппарата, и покосился на Артёма.

До полудня шли по руслу реки, а к вечеру стали подниматься на перевал, который тут был единственным доступным выходом из долины. Все понимали, что искать приметы будет сложно, но пока что не хотели это обсуждать. О том, чтобы повернуть назад в надежде выбраться на знакомую тропу и постепенно выйти к Шаснуру, никто не заговаривал.

На ночь остановились в лесистом распадке. Джамбулу удалось подстрелить дикого кабана. Грохот выстрела далеко разлетелся по долине, но его эхо разорвалось на множество глухих отзвуков, разнеслось по всем направлениям, перепуталось, искажённым вернулось назад и затихло где-то в вышине.

Наутро погода стояла туманная. Солнце поднялось маслянистое, крепкое. О недавнем ливне напоминали только разбухшая река и располневшие пошворы 29 в низине.

Экспедиция, теперь состоявшая из шести человек, выдвинулась к седловине 30 перевала и вскоре поднялась в низко висящее облако – светлое, лёгкое, совсем не похожее на туман в тарбаганьем городке. Вверх по подъёму просматривались метров десять-пятнадцать. Остальное пространство затянуло дымкой. Иногда сверху проглядывал уступ. Казалось, что он и есть желанная седловина, но, забравшись на него, беглецы быстро понимали, что это лишь очередная гигантская ступень горной лестницы. До вершин было далеко.

Тихо. Ни ветра, ни живности. Всё меньше травы. Твёрдая земля и камни.

Когда подъём становился слишком крутым, Джамбул вёл экспедицию серпантином. Следом за проводником шли Артём с папой и мама с Тюриным. Сзади их подгоняла Солонго.

Когда вышли из облака, слева проглянула высвеченная солнцем гора. Стало жарко. Артём снял куртку, но уже через несколько минут вновь надел – почувствовал, как мёрзнет влажная спина. Его оглушали собственные шаги. Разговаривать на подъёме было сложно. Приходилось всё важное говорить в конце фразы. Поначалу папа или Джамбул слышали сам факт того, что Артём говорит, останавливались, прислушивались и как раз узнавали, что он хотел сказать. Если же Артём начинал фразу с главного, то приходилось повторять. Поднимаясь на перевал, он выводил для себя идеальную формулу разговора в таких условиях, и это отвлекало его от усталости.

Вскарабкались на очередной уступ. Теперь река виднелась далеко внизу, тоненькая, спокойная. Не верилось, что она могла стать для кого-то непреодолимым препятствием. Остров вовсе пропал, его давно загородили скалы. Вокруг клубился туман, однако он не мешал, сторонился беглецов. Подул холодный ветер, пришлось застегнуть молнию до подбородка.

Седловина лежала близко, но теперь путь засы´пало камнями. Даже самый крепкий валун пошатывался под Артёмом, и он шагал насторожённо, боясь упасть. Гора слева играла в прятки. То скрывалась в облаке, то выглядывала. Ветер задувал в лицо. Ноги проваливались в мелкую гальку. Артём будто шёл по размолотой в крошку пемзе. Часто останавливался перевести дух. На зубах скрипел песок.

Оглянувшись, Артём увидел, что родители и профессор отстали. Они теперь сидели, отдыхали. Солонго стояла рядом с ними, не отходила ни на шаг. Артём не хотел их ждать. Зашагал вверх, вслед за монголом.

Приятно было почувствовать силу, выносливость собственного тела. «Весь мир принадлежит мне: от снежной вершины Эвереста до тёмных глубин Марианской впадины». Счастливый, Артём прикрыл глаза и увидел земной шар, весь раскрашенный яркими цветами. На нём не нашлось ни серых, ни чёрных пятен. Даже Сирия с Угандой посветлели до жёлтых оттенков. «Настоящее счастье – это когда твой мир тебе принадлежит», – подумал Артём и смутился, не зная, услышал ли это от дедушки или сформулировал сам.

Наконец поднялись на седловину. Не меньше часа ждали отставших. Потом ещё полчаса отдыхали с ними.

– Нужно идти, – промолвил Джамбул. – Опять вниз, только теперь на другую сторону горы.

Остальные покорно кивнули. Даже взмыленный, раскрасневшийся Тюрин не взялся спорить и выпрашивать дополнительные минуты привала.

Спуск был долгим. Иногда приходилось передвигаться ползком. Артём с опаской наступал на осыпáвшиеся глыбы. Они шатались, ломались. А по мелкой гальке шагать было приятно. Артём скользил через неё, как через песок, спускался быстро и шумно.

Ветер холодил шею. Артём набросил капюшон, но ветер всё равно задувал в него, гудел так, будто рядом работала лесопилка или заводили трактор.

Артём обнаружил, что у него отекли кисти рук. Распухли пальцы.

– Это от высоты, – сказала мама, теперь не отстававшая от сына.

Спуск закончился задолго до заката. Экспедиция оказалась на краю очередной долины – просторной, лишь с двух сторон отграниченной высокими горами, а в остальном стеснённой лишь лысыми макушками гольцов.

– Смотри! – Мама схватила папу за руку.

– Что там?

– Да смотри, – она указала куда-то вперёд, в сторону одной из гор. – Ну конечно, ты же не видел! – Она поспешно достала из кармана целлофановый свёрток, в котором прятала рисунки.

Артём уже понял, что именно привлекло внимание мамы. Гора с двумя волнистыми вершинами, глубокой, будто клином выбитой седловиной и заросшее лесом плато. Перед горой, словно ступени, выточенные для атлантов, спускались уступы скал. Пятая примета Дёмина.

– Значит… – не веря рисунку, проговорил папа.

– Ну конечно! – Мама, забыв об усталости, подпрыгнула и хлопнула в ладоши. – Мы обошли сразу две приметы и вышли напрямик к пятой.

– Но как такое возможно…

– Странно… – прошептал Тюрин. – Какое совпадение.

– Да что вы все нахмурились-то! – обиделась мама.

– Значит, до тайны Корчагина осталась какая-то одна вшивая примета? – оживился папа.

– Ну конечно! Мы уже близко!

– Ничего удивительного, – заключил профессор. – Перевал, по которому мы шли, – единственный в той долине. Дёмин, как и мы, выбрал оптимальный путь.

– Значит, и Нагибины выберут его.

– Это да…

Радость от неожиданной близости последней, шестой приметы, а затем и страх перед преследователями отвлекли всех от старых сомнений. И только Артём с подозрением покосился на Джамбула. Увидел, что монгол ничуть не удивлён тем, что они так быстро выбрались именно сюда, на площадку, откуда открылся зарисованный Дёминым вид.

– Значит, осталась одна примета?

– Одна.

– Дай-ка посмотрю, что тут у нас.

Папа взял в руки последний рисунок.

– Какое-то озеро.

– Необычное озеро, – добавила мама.

Озеро в самом деле было необычное. В форме почти ровного овала, оно лежало, будто проткнутое посередине острым конусом скалы. На вершине скалы виднелась небольшая площадка. На площадке стояли два округлых валуна, из расщелины между ними вытягивалась берёза. Её ствол рос не прямо, а с небольшим отклонением, и пышная крона нависала над озером.

– Всё хорошо, – выковыривая из зубов остатки мяса, промолвил папа. – Но как мы это озеро найдём?

– Ну-ка, – профессор перетянул рисунок себе. – Да уж… Каких-то особых знаков нет. Это не трёхглавая гора.

– Тут вообще нет высоких гор, – промолвил Артём, взглянув на рисунок из-за спины Тюрина.

– Отсюда мы делаем вывод… – протянул папа.

– …что идти нужно на северо-запад, – закончил за него Артём. – На востоке и юге тут везде горы. А на северо-западе…

– …одни гольцы, – кивнул профессор. – Логично. Озеро в окружении сопок. Интересно.

– Что?

– Интересно, что мы там найдём.

– Ясно что! – воскликнул папа и выхватил у Тюрина рисунок. – Золото, вот что! И поэтому – в путь!

Джамбул на общем собрании лишь изредка кивал, соглашаясь с услышанным. Идею свернуть на северо-запад он принял спокойно.

– А ты´ что скажешь? – не удержавшись, спросила мама у монгола.

– Увидим.

Что именно Джамбул хотел этим сказать, никто не понял, но переспрашивать и уточнять мама не стала. Экспедиция покинула стоянку.

Неподалёку угадывалось тёмное углубление – место, где не так давно лежал теперь уже сошедший снежник 31. Подтаяв, он сполз по склону и оставил после себя широкую рытвину. На высвободившейся из-под него земле теперь выросли светло-жёлтые кошкары с основанием из плотных щербатых листьев. Громоздкие бутоны собирались из пяти мятых парусиновых лепестков и протянутых из центра завитушек, похожих на молодые ростки папоротника.

– Красивые, – улыбнулась мама. – Нам ещё повезло.

– В чём? – не понял Артём.

– В Тунке они отцвели, а тут только начали. Сейчас у них запоздалая весна.

– Это как?

– Пока лежал снежник, для них продолжалась зима. В горах всё цветёт невпопад.

Артём кивнул, в очередной раз признав, до чего интересны мамины замечания. Она как биолог многое знала о природе, и даже простой поход с ней, без перестрелок, мог быть увлекательным. Артём надеялся, что потом, когда всё закончится, мама согласится пройти с ним по берегу Байкала или даже сбегать до Чёртова озера на Хамар-Дабане.

Экспедиция спустилась в речную долину, но к берегу, отгороженному ольховым стлаником, пробираться не стала. Артём обрадовался – хорошо помнил, как в погоне за Солонго застрял в ольховнике. Взглянув на монголку, решил рассказать о своей не самой удачной вылазке по её следам. Видя, как Солонго улыбается, постарался придать своим действиям побольше неуклюжести и отчаяния. Закончил тем, что вверх тормашками застрял в густом сплетении ольховых верхушек, долго не мог высвободиться, потом выскользнул из штанов и ещё долго прыгал, чтобы отцепить их от прокля´тых веток, – не хотел возвращаться в лагерь без воришки, без примет и ещё без термобелья.

– Врёшь ты всё, – монголка беззвучно рассмеялась.

– Это почему? – обиделся Артём.

– Я тебя видела. – Солонго перестала смеяться. – И ты не висел вверх тормашками. Ты рвался вперёд. Не умел, не знал, как ходить, но шёл.

Артём растерялся. Не понимал, отчего больше краснеет – от того, что разоблачены его глупые фантазии, или от того, что Солонго его похвалила.

– А ты всегда за мной следишь?

– Всегда.

– Это шутка, надеюсь?

– Надейся.

– Ну тебя… – нахмурился Артём.

Монголка ткнула его в бок и тут же отскочила.

– Эй!

Артём кинулся за Солонго, надеясь поймать её и наказать ответным тычком. В школе его считали одним из лучших бегунов. На областных соревнованиях он пришёл восемнадцатым из шестидесяти – хороший результат. Но здесь Артём не пробежал и десяти метров, а монголка уже умчалась далеко вперёд.

– Да… – Артём с завистью проследил за тем, как ловко она двигается.

– Не отвлекайся! – окрикнул его папа.

Всё чаще попадались заросли тальника. В колтунах травы наметился кочкарник. Между кочками стыли мелкие оконца воды. Не хотелось опять мочить ботинки, приходилось внимательно следить за каждым шагом.

Дважды экспедиция выходила к бочагам 32 мутной зеленоватой воды. Слышались кряхтящие отрыжки лягушек. Джамбул опасался, что в низине начнётся карёк 33, и повернул на подъём, надеялся обойти болотистые места, при этом не поднимаясь слишком уж высоко.

Шли по сухому кочкарнику, перемежавшемуся ровными глиняными площадками и полянами, по которым стелилась брусника – из-под овальных листиков выглядывали бледные твёрдые ягодки. Кочки утомляли. Между ними прятались небольшие углубления. Артём не знал, как идти: ставить ноги на кочку или наступать в углубление – в любом случае стопа изгибалась то в одну, то в другую сторону. Профессор Тюрин и мама опять отстали. Теперь их подгонял Джамбул, а Солонго шагала впереди – Артём старался догнать её, несмотря на боль в ногах.

Постепенно кочкарник сменился степной долиной, и под ногами легла ровная земля, идти по которой показалось наслаждением. В зелёном разнотравье встречались редкие глыбы осы´павшихся камней. Чаще попадались красные и фиолетовые бутоны. Среди осоки и колосняка особенно много было нителистника. Жёлтые бусины его соцветий просматривались даже издалека. Артём подумал, что нарисовать нителистник можно брызгами – окропить серо-зелёную поляну каплями жёлтой краски, разлетающимися с расчёски, как учили в младших классах.

– Что будем делать с золотом? – спросил Тюрин, поравнявшись с Сергеем Николаевичем.

– Как что? Делить!

– Это да… А как?

– Что – как?

– Как делить? – Тюрин рукавом протёр запотевшие очки. – На три части?

– Какие три части?

– Ну, по одной на каждую семью. Одна часть – вам. Другая – нашим монголам.

– А третья – тебе?

– Ну да.

– Хорошо придумал! – безрадостно усмехнулся Сергей Николаевич. – Значит, ты у нас третья семья?

– У меня жена и двое детей.

– Хорошо, что напомнил. Только я их тут не вижу. Может, ты их по карманам жилетки попрятал? Хотя постой. На твою Надю не хватило бы и целого рюкзака.

– Ну, знаешь…

– Ладно, прости, – Сергей Николаевич отмахнулся от Тюрина. – Но пошутил ты неудачно.

– Я не шутил.

– Здрасьте, приехали. Почему это мы должны делить золото, учитывая твою Надю? Если что, тебя вообще в экспедицию не приглашали. Сам напросился. Я тебе предлагал только написать комментарий для статьи.

– Ну, знаешь! – захлебнувшись, повторил Тюрин. Он в отчаянии схватился за один из своих кармашков, будто в нём лежал какой-то особенно веский аргумент, о котором профессор успел позабыть. В действительности там был лишь носовой платок, и профессор принялся тереть им вспотевшую под панамой лысину.

– А что? Я попросил тебя помочь. А ты убежал, даже не попрощавшись. Да и толку от тебя в экспедиции? Только плетёшься… и ноешь.

– От меня тоже толку нет? – спросила нагнавшая их Марина.

Она с сочувствием положила руку на плечо Тюрину.

– При чём тут ты? – Сергей Николаевич закатил глаза.

– Действительно, при чём? Только мешаюсь и плетусь.

– Марин, перестань. Ты вон кашу варила. Брюки мне зашивала…

– Вот, значит, кто я. Кухарка и швея? Твоя личная обслуга?

– Оригинально, правда? – прошептал Тюрин.

– Ты знаешь, я не это имел в виду, – огрызнулся Сергей Николаевич.

– Тебя послушать, так в экспедиции все тебе только мешают…

– Я этого не говорил.

– …а ты и без нас обошёлся бы. Вот и шёл бы один. Со своим чудесным егерем в обнимку.

– Марин…

– Кошмар какой-то. – Марина остановилась.

Дрожа от негодования, она попыталась сказать что-то ещё, но расплакалась. Слёзы потекли по её щекам. Взгляд притупился. Марина стояла на месте и чуть покачивалась. Тюрин, не ожидавший такой реакции, заторопился вперёд. Сергей Николаевич задержался утешить жену.

– Ну перестань. Прости. Это от усталости. Просто мы все устали. Без коней идти сложно. Да и… Перестань.

– Думать надо, – прошептала Марина.

– Да, думать надо головным мозгом. А я дурак.

– Ты не дурак, – всхлипывая, отозвалась Марина. – Ты хороший. Но иногда говоришь не подумав.

Степная долина сменилась смешанным лесом. Первые километры идти по нему было приятно, но потом между деревьями появился подлесок. Теперь беглецов терзали колючие плети шиповника. Их тоненькие иголочки впивались в кожу, царапались даже через куртку и штаны. Грязное, потное, а теперь ещё ошпаренное шиповником тело начинало зудеть. Чесалось всё, даже голова. Артём долго сдерживался, знал, что будет только хуже, но в конце концов срывался, чесался и тут уж выскрёбывал себя до крови и жмурился от обманчивого скоротечного наслаждения.

– Вот. – На дневном привале мама сплюнула на ладонь зелёную кашицу.

– Что это?

– Тысячелистник. Смажь, где расчесал.

– Спасибо.

Артём без всякой брезгливости принялся смазывать ранки.

– Интересно, Нагибины идут по нашему следу? – вздохнула мама.

– Не знаю. Может, идут.

– Тебя это не пугает?

– А чего тут бояться?

– То есть как – чего? – Мама заподозрила, что Артём не совсем понимает опасность их положения.

– Помнишь, на дне рождения у бабушки пели одну частушку? «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем».

– Да, дедушке эта частушка нравилась…

– Так и тут. Когда придёт время, будем умирать, а сейчас об этом лучше забыть.

– А если смерть придёт уже сегодня?

– Вряд ли. Фёдор Кузьмич умный. Догадался, что мы идём по приметам, и не станет нам мешать. Может, Нагибины видят нас, стерегут с какой-нибудь скалы. Только они не нападут. Подождут, пока мы отыщем последнюю примету.

Мама посмотрела на видневшиеся вдали скалы, будто могла разглядеть там кого-то из преследователей.

– Фёдор Кузьмич понимает: если нападёт, рискует всего лишиться. Лучше выждать.

– А ты изменился.

– Скорее заново родился, – усмехнулся Артём.

– Это как?

– Тот, кем я был до экспедиции, умер. Ещё там, в Кырене, когда ночью подслушивал Джамбула. Ну или когда убили Ринчиму – умер вместе с ней. А теперь родился я, у которого с тем мальчиком мало общего.

– Я и не знала, что дедушка так сильно на тебя повлиял. Все эти разговоры…

– Ты многого не знала о том мальчике. – Слова Артёма прозвучали без укора. – Зато теперь можешь узнать меня´.

– Ну, знаешь, сколько бы вас тут, Артёмов Сергеевичей, ни развелось, сын у меня один. И ещё.

– Что?

– У той частушки было окончание. Помнишь?

– Нет.

– Мне конец больше нравится. Мама пела: «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем». А подруги ей хором отвечали: «А смерть пришла, меня не нашла – мы гулять ушли с милым до зари».

Пока беглецы отдыхали, Джамбул отлучился на охоту. Сказал, что выстрелит в последний раз, – осталось не так много сухих патронов, да и Нагибины могли ошиваться поблизости, не стоило лишний раз указывать им своё положение.

Родители и Тюрин лежали на траве. Папа обсуждал с профессором, сколько процентов они получат от золота, если сдадут его властям, сколько вообще может стоить сокровищница Дёмина и как её выносить из Саян. Мама дремала, и Артём решил прогуляться – надеялся где-нибудь поблизости встретить Солонго.

Через редкий ельник он вышел на заваленную выворотнями площадку. Почва здесь была неглубокой, и сильный ветер опрокидывал самые тяжёлые, прогонистые деревья. Чуть дальше начинался каменистый подъём. Артём не захотел к нему приближаться, зная, что в подобных местах встречаются змеи, и отправился назад, дугой возвращаясь к биваку.

В лесу кричали птицы. Попадались и такие, кто действительно пел. Серая варакушка с оранжевой грудкой и вздёрнутым хвостом громко выдавала своё «уа-та-та-таица» – пискливое, будто нацарапанное кончиком иглы. Вслед ей жёлтая лощёная иволга мягким голосом тянула «фи-ту-фи-виу» – тёплый, приятный звук, словно извлечённый из большой глиняной свистульки. Хуже всех пели сверчки – невзрачные птички с бледным клювом, серым брюшком и тёмными крыльями. Они кричали на два голоса: один напоминал дребезжание высоковольтных проводов, натужное, каким оно бывает в сильный туман, а другой напоминал шум офисного вентилятора, который начинается, если просунуть к лопастям карандаш.

Артём прислушивался к таёжному гомону с особенным интересом. Вчера мама сказала ему, что для животных звуки – как для людей мимика. Голосом животные выражают эмоции. Артём теперь пытался понять значение каждого из голосов, старался угадать, где иволга жалуется на строптивость гусениц, а где варакушка причитает об излишней переменчивости погоды.

Раздавшийся неподалёку выстрел отвлёк Артёма от птиц. Наверное, Джамбул нашёл добычу. Нужно было возвращаться.

На серых камнях небрежными мазками лежал шершавый оранжевый лишайник. Между валунами росла сухая трава, из которой высокими перископами поднимались колокольчики – бурые, словно обгоревшие тростинки оканчивались фиолетовым рупором. Чуть в стороне светлела прогалина, поросшая сизыми помпонами скабиозы, а на закрайках прогалины сидела Солонго.

Артём её сразу заприметил. Монголка и не пряталась. Артём задумал её напугать, отчего шёл крадучись. Мягкая земля бережно скрадывала его шаги. Приблизившись, остановился. Понял, что Солонго, обхватив ноги, прижав лицо к коленкам, плачет. Артём меньше всего ожидал увидеть такую картину, поэтому растерялся, почувствовал себя неловко. Не знал, утешить ли Солонго или постараться так же тихо уйти.

Она подняла голову, но посмотрела не на Артёма, а куда-то за его спину. Артём обернулся и увидел гиганта-монгола. Тот стоял метрах в десяти. С ружьём на плече. С топором на поясе. Артём отступил на шаг.

Джамбул застыл каменным изваянием, не шевелился. Только на шее у него пульсировала большая, толщиной с палец вена. Артём повернул голову к Солонго, но она исчезла. Должно быть, убежала в лес. Когда Артём опять посмотрел на Джамбула, тот уже неторопливо шёл в сторону лагеря. Наклонившись, на ходу подобрал тушу кабарги – крепкой хваткой сдавил ей шею и поволок по траве.

Солонго так и не вернулась. Пришлось идти к родителям – по оставленному монголом кровавому следу. Артём старался не вспоминать слёзы Солонго. Понимал, что многого не знает о Джамбуле и его дочери. У них явно были свои тайны, которые, подозревал Артём, ещё могли сказаться на успехе экспедиции.

После обеда выдвинулись в путь.

Лес поредел. Среди елей встречались останцы – они торчали, будто рахитичные клыки огромных животных, источенные, окружённые рыхлой десной осыпи. Слева над лесом всё выше поднималась гора – не такая высокая, как горы на юге, но крепкая, покрытая желваками валунов. Тысячелетний великан, кожа которого растрескалась курумами 34, покрылась старческими пятнами лишайников.

Артём заметил, что Солонго положила к одному из останцов маленький короб из берёсты, который сама же только что сплела. Хотел тайком осмотреть его, но так и не решился. Приблизился к монголке. Не успел ни о чём спросить, она сама ответила:

– Тут живут злые духи. Очень старые и очень злые. Я оставила им подношение. Чтобы они забыли о вашем приходе. Чтобы никогда не вспоминали ваших лиц.

– Ваших? О себе ты не беспокоишься?

– Нет.

Артём подождал, надеясь, что монголка как-то объяснит свой ответ. Но она молчала.

– А что духи сделают? – спросил Артём.

– Отнимут вас у меня.

– Как?

– Если с тобой может случиться какая-то беда, они сделают так, чтобы эта беда случилась. И твоё назначение изменится.

– Понятно, – буркнул Артём, показывая, что на самом деле ничего не понял.

Как бы там ни было, здешний лес действительно показался Артёму болезненным, затаённым. Идти было несложно, но все молчали, чувствуя древнюю утомляющую тяжесть. Вдыхали её с воздухом, глотали с водой лесных ручейков. Хотелось скорее выбраться отсюда – куда угодно, хоть назад, на болотистую низменность.

Начался подъём, поначалу пологий, затем резкий. На крутых участках беглецы подтягивались от одной берёзы к другой, хватались за корни и кусты, на коленях карабкались по голым обсевкам. Взобравшись на несколько шагов, останавливались, отдыхали. Постепенно подъём сгладился, перелесок закончился, и березняк теперь встречался лишь редкими островками.

Из чёрной гальки торчали цветущие уродцы – горноколосники. Будто вытянутые бородавки со множеством волосков и наростов. Их зеленоватый, почти неразличимый стержень был покрыт розовыми волдырями бутончиков. Раскрываясь в пять лепестков, они показывали гниловатую сердцевину и слабенькие ресницы. Когда исчез последний горноколосник, начался горный луг разноцветья, и тягучее, томительное чувство отступило.

Все разом заговорили, стали что-то обсуждать, шутить. Ни Артём с родителями, ни Тюрин не смогли бы как-то объяснить испытанную тяжесть. Разве что профессор сказал бы что-то о магнитных полях и рудных залежах под землёй.

Долина сузилась. Её теснее обступили скальные щёки. Экспедиция пошла вдоль русла горной речушки – мелкой, но шумной, задорно плескавшейся на порогах. Заночевали на её берегу, а с утра продолжили путь.

Лощина углубилась, перешла в узкий извитый каньон. Беглецы понимали, что, застряв между прижимами 35, окажутся в тупике и вынужденно вернутся к луговой долине, чтобы оттуда штурмовать очередной перевал, не такой высокий, но весь заваленный курумами и уводящий в горные лабиринты гольцов. Артём чаще поглядывал на вершины скальных щёк. Наверху, у сáмого обрыва виднелись деревья. Там шумела тайга: качались кроны, цвели колокольчики и борщевик, гнулись тяжёлые от ягод ветки смородины, ветки дикой жимолости, в безлюдье пробегали животные. Здесь же, в расщелине, всё было мертвенным. На обрыве, зацепившись ветками за кусты и упёршись в каменные террасы, висели сушины, будто нарочно сброшенные сюда на погребение. Между камнями береговой полосы всё было усыпано снулым мусором таёжной жизни: кусками коры, пожухлым валежником, берёстой, комками дёрна.

Каньон до того стеснился, что тут не нашлось бы даже нормального места для бивака. Пахло древесной прелью, раскисшими грибами и старыми листьями. Солнце заглядывало сюда лишь в полуденные часы, так что в ущелье ничто не просыхало – медленно гнило. Только сама речка журчала весело, по-летнему радостно гомонила на порогах, обещала, что вскоре теснина закончится, выведет в прежнее раздолье. Речному грохоту было не подняться до таёжных просторов наверху, и он весь бился тут, на дне, от одной стены к другой, усиливал себя своим эхом.

Папа поглядывал на Джамбула. Наверное, ждал, что проводник в любой момент остановит экспедицию, предложит возвратиться по каньону в поисках другого пути, и готовился высказать ему своё возмущение тем, что монгол первым делом не послал в разведку собственную дочь, но скалы неожиданно расступились. Каньон расширился. Его стены помельчали, осели земляными насыпями, потом вовсе перешли в невысокие яры. К вечеру экспедиция оказалась в глухом хвойном лесу.

Прошли давно остывший курунг 36 и выбрались на галечное плато, чуть возвышавшееся над тайгой и позволявшее оглядеть стоявшие невдалеке сопки – совсем как те, что изобразил Дёмин.

Артём и Солонго приостановились возле назёма 37.

– Это чей?

– Лосиный, – промолвила монголка и пошла дальше в поисках ручья.

Нужно было для ужина зачерпнуть воду в берёстовые котелки.

Витиеватые полосы стланика делили плато на множество мелких, посыпанных галькой прогалин. Под ботинками хрустел сухой валежник. Здесь действительно жили сейчас отлучившиеся лоси. Кедровый лабиринт образовал множество отдельных комнат, залов, коридоров. Артём заглядывал в смежные закутки, где неизменно попадались лежанки и свалы назёма: чёрным лежал свежий, а выцветшим и коричневым – старый.

Никого из здешних жителей беглецы не увидели. Лишь бурундуки, выставляя полосатые спины, пробегали по осиновым колодам. И всё же Джамбул увёл всех обратно в лес, не желая сталкиваться с лосями, если те задумают вернуться ночью.

Костёр развели в глубокой яме, смастерили для него навес из лапника. Возле потайного огня греться было неудобно, но никто не спорил: все понимали, что безопасность важнее любых удобств.

Папа, лёжа на спине, закинув руки за голову, в тишине заговорил:

Артём с удивлением посмотрел на папу. Наверное, дедушка был прав, когда говорил, что человек проявляет себя настоящего, когда устал:

– Не в опасности, не в радости – это сказки. Никогда человек в опасности не бывает настоящим. Что там настоящего? Всё искажено страхом. Тут нужны опыт, выносливость, твёрдость мысли и дела. При чём тут истинное лицо человека? Никогда этого не понимал. Была у меня знакомая, геолог. Жила с мужем лет пятнадцать. И вот впервые сходила с ним в поход. Ну, встретили медведя. Муж запаниковал, побросал всё и на дерево полез. И что? Она на развод подала. Говорит: «Не могу с ним больше жить. Увидела, какой он на самом деле…» Глупости какие. Он, значит, должен был броситься на медведя, чтобы её спасти. То есть пятнадцать лет счастливой жизни – это так, не в счёт, а минутный страх – великая трагедия? Не-ет, человек показывает настоящее лицо, когда устал от долгого дела. Вот тут он одним только словом, взглядом может выразить себя всего, какой он под одеждами своей красоты, учёности, своего страха или самомнения.

«Может, и папа на самом деле такой? – улыбнулся Артём. – Смотрящий в вечернее небо и читающий стихи?»

Весь следующий день ходили в разведку. Из долины открывалось множество ходов, и какой из них выбрать, никто не знал. В лагере оставался только профессор Тюрин, заявивший, что от него будет больше толку, если он как следует отдохнёт и выспится. Глядя на его осунувшееся лицо, никто не стал возражать.

Вечером Солонго сказала, что с одной из сопок вдалеке просматривается озеро со скалой в центре. Скала едва ли напоминала ту, что нарисовал Дёмин, однако с такого расстояния деталей было не разглядеть.

Утром сходили на сопку все вместе, предварительно утоптав, забросав валежником стоянку, словно могли обмануть следопыта Очира. Озера разглядеть не удалось, его заволокло туманом, но Джамбул доверял дочери и повёл экспедицию в указанном ею направлении.

Пришлось больше суток блуждать, опускаться в расщелины, подниматься по сыпучим ярам, продираться через заросшие дедовником 38 поля и даже плутать по лабиринтам ольховника, прежде чем беглецы наконец приблизились к озеру и убедились: Дёмин нарисовал именно его. Вот и ровная полоса берега, вот и скала. Только на ней не красовалось ни валунов, ни берёзы. Впрочем, за полтора века дерево могло изгнить, а валуны – обвалиться в воду. Чудо, что сама скала не рассыпалась, что озеро не ушло под землю, что сохранился овальный контур его берега.

Ликование было сдержанным. Мама обняла Артёма. Потом, помедлив, обняла и Солонго. Монголка явно не ожидала этого и ласку приняла неуклюже, даже смутилась. Все слишком устали, чтобы полноценно отпраздновать находку. К тому же вчера съели последние кусочки мяса и целый день питались ягодами, грибами, корнями рогоза.

– Что теперь? – Папа, заложив руки за спину, расхаживал по берегу озера, которое беглецы для себя назвали озером Корчагина.

– То есть как? – Мама пальцами расчёсывала слежавшиеся волосы.

Расчёски у неё не было с тех пор, как беглецы вырвались из лагеря Нагибиных.

– Что теперь?! – настойчиво повторил папа. – Вот она, примета. Мы её нашли. И? Где тут золото, где тут великое геологическое открытие? Для чего мы сюда притащились?!

Экспедиция действительно зашла в тупик. Последняя примета была найдена, но никаких следов человека поблизости не обнаружилось. Только дикая тайга, только заросшие стлаником сопки и поднимавшаяся над озером скальная круча.

– Неужели это всё – какая-то ошибка? Предсмертная шутка твоего отца? Он ради смеха отправил нас в самые дебри Восточного Саяна? – Папа бросил гладкий камешек в озеро. Тот, подпрыгнув по воде три раза, звонко булькнул и ушёл на хорошо просматривавшееся дно. – Ради расчудесного вида, будь он проклят!

Ответить ему никто не смог.

– Значит, егерь был прав? – нахмурился Тюрин, разглядывая бурую кашицу, которою ему на берёсте передала мама. Завтрак выглядел не очень аппетитно. – Нужна ещё одна примета.

– Получается, что так, – кивнул Артём, пробуя на вкус получившееся варево. – Ну и гадость…

– Первый рисунок – подсказка о том, как читать приметы. И ещё пять рисунков, то есть пять примет вместо шести, – вновь и вновь повторял папа. Он спокойно ел кашу, даже не задумываясь, из чего она приготовлена. – Или ты неправильно нарисовала озеро?

– Ты о чём? – Мама старалась заглатывать кашу большими комочками.

– Ну, может, там было что-то подписано. Или какая-нибудь стрелочка указывала, мол, дальше идти туда-то.

– Не было там ничего. – Артём не хотел есть руками и пытался подцепить липкую кашу двумя палочками.

– Может, просто не заметили. Торопились, не разглядели.

– Серёж, мы рисунки тысячу раз просмотрели ещё в Кырене. Ты сам их фотографировал.

– И от последнего рисунка был оторван клочок, – напомнил Артём.

– Да… – кивнул папа. – Но там вряд ли было что-то важное. Какой-то узор. Или подпись Дёмина.

– Или указание, куда идти.

– Чудесно. Вопрос, кто этот клочок оторвал.

– Думаешь, дедушка?

– Откуда я знаю…

– Но зачем дедушке обрывать важное указание? Наверное, рисунок ему сразу таким достался.

– Значит, отец справился и без подписи, если она там вообще была, – сказала мама.

– Логично, – согласился папа. – А может, там вся суть в бумаге?

– Это как?

– А вот. Нужно просветить её на солнце или подогреть над огнём, и проступят какие-нибудь символы?

– Ну да, – усмехнулся Тюрин. – Ещё скажи, Дёмин водные знаки оставил и продумал две степени защиты.

– И всё-таки я бы предпочёл держать в руках оригиналы, а не копии, тем более нарисованные на скорую руку.

– Все вопросы – к нашему повару. – Тюрин посмотрел на сидевшую в отдалении Солонго.

Та о чём-то говорила с Джамбулом.

– До сих пор не понимаю, зачем она сожгла рисунки.

– Пап, она же сказала.

– Что?

– Не хотела, чтобы они достались Нагибиным.

– Ну да, да. Не хотела, чтобы они нашли великую тайну Корчагина, которого она так любила. А что это вообще такое? – Папа только сейчас обратил внимание на непривычную кашу.

Завтрак готовила Солонго. Первым делом набрала голубики, смородины и ещё красноватой морошки – ягоды, похожей на малину с разбухшими косточками. В глубине леса нашла моховики. Грибной суп с печёным корневищем рогоза отложила на ужин, а на обед напотрошила берёзовую заболонь 39 и наковыряла древесных личинок – сразу обрéзала с них тёмные головы и попки. Нарвала щавеля и черемши. Хотела добавить муравьиные яйца или самих муравьёв, но поблизости не встретила ни одного муравейника. Уже на стоянке возле озера измельчила всё, что удалось собрать, перемяла с ягодами, полила водой и закинула в котелок из берёсты. Затем повесила котелок над костром. Тюрин заинтересовался таким приспособлением. Посчитал, что кора не выдержит огня и загорится, но каша уже начала кипеть, а берёста только потемнела и обуглилась по краям. Готовое варево Солонго отжала – так, чтобы сошла лишняя влага, – и положила каждому по небольшой порции. Обед получился скромным, однако вполне сытным.

Джамбул пообещал расставить силки. Для этого сейчас вышелушивал из крапивных стеблей тонкие ниточки, собирался плести верёвку.

– Разворачиваешь из фольги мясо, – медленно, с поволокой в глазах протянула мама. – Там, конечно, натекло соуса. Нужно слить соус на картошку. Перекладываешь мясо на доску. Удерживаешь его вилкой и режешь на кусочки, сантиметра три толщиной. Нож выдёргивает из мяса чеснок – остаётся ямка. Отрезанный кусок падает на доску. Перекладываешь его на тарелку. Не забываешь доложить пропечённый чеснок. Не торопишься. Нужно ещё добавить картошку и горошек.

– Не надо, Марин, перестань. – Папа, недовольный, сглатывал слюну. – Какая картошка, какой чеснок? Ты не понимаешь, что мы тут застряли?

– Просто хотела поднять настроение…

Беглецы несколько часов лазали по округе, но ничего не нашли. В стороне шумел небольшой водопад. За сопкой было ещё три крохотных озера, соединённых узкими протоками. На востоке, в проходе между гольцами, просматривалась окоёмная зелёная долина. Там горные гряды заканчивались. Папа жалел, что у него теперь нет ни карт, ни навигатора, которые могли бы подсказать, в какую часть Саян занесло экспедицию.

– Что делаешь? – Солонго бесшумно спрыгнула с валуна на землю и напугала Артёма.

Он отдыхал у каменистого спуска, в стороне от озера Корчагина, и рассматривал бумажного утаргалжина – того, что сорвал в дедушкином кабинете. Птица-оригами измялась, успела несколько раз промокнуть, высохнуть и снова промокнуть.

– Думаю.

– О чём? – Солонго села рядом – так, что Артём почувствовал её тепло.

– О Ринчиме. О Баире.

– Жалко их.

– Да. Вспоминаю песню, которую пел Баир… Дедушка был прав, нет ничего хуже смерти. Хотя, если следовать его логике, смерти не существует. Есть только жизнь и отсутствие жизни. Мы не умираем, мы перестаём жить. Хотя это, наверное, одно и то же.

– Нет, – отозвалась Солонго, – не одно и то же. – Помолчав, она добавила: – А в смерти самое страшное – заблудиться. Если умираешь в страхе, то не видишь пути, который перед тобой открывается. Ведь это и не смерть, а рождение, только настоящее, вечное. Если найдёшь путь, он уведёт тебя в глубь ночи, и ты станешь звездой. И будешь светить своим потомкам, сиять, даже когда последний из людей покинет леса и когда сами леса умрут и умрёт последнее живое существо. А в твоём свете будет жить память о тех, кого ты любил. Главное – побороть страх.

– Это тебе отец сказал?

– Да. Когда боишься или злишься, ничего не видишь. Даже яркого пути к звёздам. Умирать нужно свободным. Иначе останешься на земле злым напуганным духом.

Артём не нашёл что сказать в ответ. Несколько минут молчали, потом Солонго спросила:

– Что это?

– Это? Утаргалжин. Птица одиноких странников. Слышала о такой?

– Нет.

– Мне дедушка рассказывал. Утаргалжин помогает заблудшим путникам. Выводит из чащобы, а на прощание оставляет подарок. Ты сам выбираешь: перо или клюв. Перо лучше любого оберега. Пока держишь его при себе, утаргалжин следит за тобой и появляется в минуту самого тёмного отчаяния, когда совсем не видно дороги. Не даёт одиночеству съесть тебя. А клюв… Клюв приносит в дом благополучие. «У тебя всегда будет жирная сметана, свежее молоко, и твой скот не будет знать болезней», – Артём процитировал дедушку и усмехнулся. – Странный выбор, правда?

– В твоём амулете – перо?

Артём кивнул.

– Тебе дедушка подарил?

– Да. Поэтому и пропал. Если бы оставил перо себе, то утаргалжин помог бы ему.

– Не вини себя.

– Почему?

– Там, где оказался твой дедушка, ничто и никто не поможет. Даже сильнейшие духи. Даже утаргалжин его не выведет. Там вечный мрак и вечное одиночество. Там заканчивается всё, что когда-либо начиналось. – Солонго говорила с явным волнением.

– Что это значит? – вскочил Артём. – Ты что-то знаешь?

Монголка не спеша встала.

– Ты знаешь, что случилось с дедушкой?

Солонго опустила взгляд. Стояла рядом – слабая, беззащитная.

– Говори же!

– Никто не должен туда ходить. Никогда!

– О чём ты?! – Артём схватил её за руку, но Солонго вывернулась. Отскочила на несколько шагов и бросилась вниз по камням.

– Сол! – Артём подбежал к обрыву, но уже не увидел её.

Только пыль ещё держалась над осыпью, где она пронеслась.

Артём отругал себя за порывистость, за то, что сделал монголке больно. Вернулся к озеру и узнал, что Солонго с Джамбулом, захватив одно из двух ружей, отправились на разведку.

– Джамбул поставил силки, – объяснила мама. – Показал их Серёже, а сам ушёл. Сказал, что нужно хорошенько осмотреться, понять, куда идти дальше.

– Если Корчагин скрыл последнюю примету, – добавил папа, – значит, мы её сами найдём.

– То есть Джамбул найдёт, – поправила его мама.

– Мы тут тоже не сидим сложа руки!

Артём погрустнел. Подумал, что больше не увидит Солонго, что спугнул её и она уговорила отца сбежать назад, в Тунку, а их бросить тут.

– И когда они вернутся? – спросил Артём.

– Не раньше завтрашнего вечера. Им предстоит облазить немало сопок.

– Понятно…

В последующие часы папа одного за другим принёс трёх зайцев, угодивших в силки. Показал их с таким ликованием, будто добыл самостоятельно, голыми руками. Приплясывал, делал вид, будто грызёт пазанки 40. Затем падал на колени, возносил хвалу духам, охранявшим озеро Корчагина, обещал в благодарность отдать им косточки.

– Вот только хорошо обглодаю – и сразу отдам.

Мама и Артём следили за представлением без улыбки. Папа, увидев их уставшие лица, только рассмеялся и бросил зайцев маме:

– Ладно, чего тут. Нужно подкрепиться. От ягод уже рот сводит.

Разделать зайцев оказалось непросто. Пока родители пытались их освежевать, Артём выпросил у папы дедушкины записи, чтобы вновь изучить их в надежде найти какую-то подсказку. Профессор сел рядом. Он знал записи наизусть, не испытывал к ним никакого интереса, но решил посмотреть, что с ними сделает Артём.

Ничего нового на вырванных из блокнота страницах не встретилось. Ни единого намёка на то, где искать седьмую примету, или объяснения, почему её не было среди рисунков Дёмина. Наконец Артём остановил внимание на листке, где Виктор Каюмович сделал последние, торопливые записи.

«Но золото тут не главное. То, что я нашёл, важнее. Лишь бы всё удалось, тогда бы оправдались мои поиски…»

«Венец моей научной карьеры. Без доказательств я в институт не пойду. Меня засмеют. Я бы и сам засмеял любого…»

– Золото тут не главное, – прошептал Артём. – Что это значит? Какой-то намёк? Загадка? Шарада?

Приписка на обороте: «Ни в коем случае не идите по моим следам! Это опаснее, чем я думал. Не ищите меня!»

– Опаснее, чем я думал…

И больше ничего. Только витиеватые узоры по краям – будто дедушка хотел что-то нарисовать, но не успел.

– Да уж…

Послание маме было написано поверх таблицы с подробным планом дневного рациона экспедиции, координат, названий местности и геологических пород. Артём перечитал их несколько раз. Координаты папа проверил ещё в Кырене – они указывали разные точки на маршруте, который не выходил за рамки гришавинской карты. Артём предположил, что их нужно как-то разделить или перемножить. Палочкой на земле выписал цифры координат. Вычёркивал одинаковые цифры, потом выносил отдельно. Складывал, делил, умножал. Делал всё, что в школе помогало решать логические и математические задачки, но оставался ни с чем. Получил ещё с десяток самых разных чисел, но даже если тут и спряталось верное решение, без навигатора и карт его не удалось бы проверить.

Профессор первое время наблюдал за тем, что пишет Артём, а потом достал из кармашка набор для обуви и принялся чистить ботинки: кожа на них растрескалась и покрылась белёсыми пятнами, которые никак не удавалось замазать кремом.

Артём стёр свои вычисления. Вспомнив о папиных словах, посмотрел через листок на солнце.

– Ерунда какая-то.

– Не забудь нагреть на огне, – подсказал профессор. – Вдруг твой дедушка там что-то вывел молоком.

Артём проигнорировал издёвку. Заметил небольшую надпись, которую раньше считал частью таблицы: «07.июл». Она была сделана торопливым почерком, а значит, относилась к посланию маме, а не к изначальной таблице.

– Хорошо. Но что это даёт?.. Ничего.

– О чём ты? – полюбопытствовал Тюрин.

Артём показал ему дату. Увидев, как поскучнел профессор, отложил листок. На всякий случай просветил остальные страницы – ничего не нашёл и опять взялся за последнюю.

«Ни в коем случае не идите по моим следам!»

– Интересно, почему дедушка так написал? Не хотел, чтобы мы шли за ним, ни слова не сказал о седьмой примете и всё же оставил нам документы. А мог избавиться от фотографии потайной комнаты, и никто бы никогда не нашёл ни карт, ни рисунков Дёмина!

Застонав, Артём растёр лицо ладонями. Чуть взбодрился. Опять взялся за листок с последней записью. Вспомнил, как мама смяла его от волнения. Кажется, он изначально был исполосован изгибами – только он, в отличие от других листков из сейфа. Это сейчас они успели помяться.

– А что, если…

Артём стал наугад складывать листок по ещё заметным изгибам. Это ни к чему не привело.

– Ну-ну. – Тюрин откинулся на спину. Потянулся, захрустев суставами, и, кажется, приготовился спать.

– Проклятие какое-то…

– Ну, как успехи? – подошла мама.

Родители наконец управились с зайцами, и папа готовился зажарить тушки.

– Пока ничего. Только вот дата…

– Странно, – заметила мама.

– Что?

– То письмо. Ну, с ключами. Отец отправил его в конце мая. Это я помню по конверту.

– Точно?

– Точно.

– Если он ушёл в повторную экспедицию сразу после того, как отправил письмо, то…

– …к седьмому июля уже забрался далеко от дома.

– Но зачем подписывать письмо неправильной датой?

– Не знаю.

Обед был невкусным. Папа пережарил мясо, пришлось с натугой рвать его зубами, закусывать печёным рогозом, который оставила Солонго, и запивать озёрной водой.

Артём вспомнил случай с французским сыщиком Видоком, который так нравился дедушке и который помог найти приметы Дёмина. «Спрятать на самом видном месте…»

– Артём!

Мама что-то говорила ему. Артём не слушал. Ему казалось, что он вот-вот нащупает правильное решение. Чувствовал, что все части разгадки – у него в руках, нужно только правильно собрать их в единое целое. Пазл. Но пазл простой, без квадратных корней и чисел Фибоначчи.

– Артём! – опять позвала мама.

– Подожди!

– Ты чего? – возмутился папа.

– Не сейчас, не сейчас! – Артём вскочил. Стал ходить вдоль озера. – Не отвлекайте.

Артём настойчиво ловил витающие перед ним кусочки пазла. Прикладывал один к другому, потом в раздражении отбрасывал.

– Если и первый рисунок считать приметой, получается семь примет. Оторванный клочок от рисунка. Семь примет. Седьмое июля. Июль – седьмой месяц, – вслух шептал Артём. – Что это даёт?

– Чего ты там бубнишь?

Артём не обратил на папу внимания.

– Решение должно быть на виду. Как золотые часы Видока. Не в стене, не в полу, а на столе, прикрытые газеткой. Дедушкин кабинет…

Артём в отчаянии пнул гальку под ногами. Предчувствие ушло. Теперь ему опять казалось, что он бесконечно далёк от разгадки. Если она и промелькнула рядом, то он её не увидел.

После обеда папа вновь обвинил маму в том, что она плохо перерисовала последний рисунок, что на оригинале наверняка были какие-то дополнительные указания, которые он в Кырене просто не заметил, так как слишком увлёкся подготовкой к экспедиции.

– Может, в кабинете осталось что-то ещё? – обиженно спросила мама.

– Я всё обшарил. Стол, книги, сейф… – Папа неожиданно замолчал. – А ведь там ещё были эти… ну, как их… оригами. Помнишь?

– Ну да. Журавлики. – Мама встала. Увидела, с каким отчаянием на неё смотрит папа.

– Плохо.

– Что? – не понял Тюрин.

– А то! – раздражённо ответил папа. – Старик Корчагин мог сложить из последнего рисунка журавля! И повесить его над столом, у всех на виду.

– Как Видок, – прошептал Артём.

– Проклятие! Как же… Ведь там, в этих драных журавлях могли быть ещё какие-то записи, как я сразу…

Артём достал из-за пазухи мятого утаргалжина.

– Что это? – потрясённо спросил папа.

– Я взял одного. На память.

Минутная тишина. Все с трепетом всматривалась в птичку-оригами.

– Что же ты молчал?

Папа бережно взял утаргалжина. Положил на землю. Присел рядом. Аккуратно, боясь порвать ветхий листок, принялся его раскладывать. Один разворот за другим. Тюрин и мама встали над ним.

– Не загораживайте свет, – тихонько попросил папа, будто громкий звук мог испепелить слабую птичку.

– Ещё чуть-чуть.

– Давай же…

Папа разложил на земле мятый листок.

Ничего.

Ни единой надписи. Даже чёрточки не было. Чистый листок. Тупик. Ещё одно неверное решение.

Папа, весь вспотевший, едва сдерживавший дрожь, не торопился отчаиваться. Просветил листок на солнце. Поднёс к углям, нагрел.

Ничего.

– Чёртова птица! Будь ты проклят, Корчагин! – заорал папа.

Взбесившись, изорвал в клочья бумажку, бросил её в сторону озера так, будто бросал булыжник, но обрывки только разлетелись вялым салютом, осели на его голову и плечи.

Артём не смотрел на папу. Сдавливал в кулаке дедушкин амулет и думал. Недавнее предчувствие близкой разгадки вернулось.

«Семь примет. Седьмое июля. Июль – седьмой месяц. Решение – на виду. Утаргалжин – птица, помогающая путнику, когда тот заблудился, когда оказался в тупике и не знает, куда идти дальше. Птица прилетает и указывает путь».

– Ну конечно! – вскрикнул Артём.

– Что? – с безумием и надеждой в глазах спросил папа.

– Разгадка – у всех на виду. У всех под рукой.

– Что? Что?! Ну, говори!

– Седьмое июля – не дата. Это номер. Семь из семи. Седьмая примета! Ну конечно! Дедушкина запись – это и есть седьмая примета.

– Бесполезно, – вздохнул папа. – Там ничего нет. Я проверял координаты…

– Нет. Там проще. Никаких координат.

Артём схватил мятый листок с «07.июл». Положил его на землю. Начал складывать.

– Ты уже пытался, – заметил профессор.

– Я не то пытался. Всё гораздо проще.

Артём складывал из страницы утаргалжина. Так, как учил дедушка.

Уголок – к центру.

Загнуть край.

Отогнуть половинку.

Расправить уголок, чтобы получился ромб.

Почувствовав, как легко идут изгибы, Артём уже не сдерживал радость.

Родители и Тюрин стояли рядом.

Птица стала обретать очертания. Уже угадывались клюв, большое брюхо. Артём загнул первое крыло и замер. Дальше складывать не было смысла. Обе волнистые линии на оборотной стороне послания – те самые, что он принял за начало какого-то рисунка, – сошлись. Простые дуги, которые мама посчитала изгибами Иркута, протекавшего неподалёку от дедушкиного дома, соединились. И получилось слово. Одно-единственное слово.

Теперь все поняли, что именно было там, на клочке, оторванном от приметы. Никаких координат, никаких узоров. Слово.

– Водопад, – прочитал папа.

Беглецы раскрыли тайну седьмой приметы, но ликования не было. Все слишком устали. Только улыбка и тихий смех выдавали их искреннюю радость.

Все помнили про водопад, обнаруженный во время утренней разведки, но не торопились к нему. Хотели насладиться моментом. Не сговариваясь, легли на берегу озера. Смотрели на высокое синее небо. По западному горизонту лежал мелкий песочек облаков – его будто нарочно большим веником выметали после недавних гроз, но упустили в отдалённых уголках.

Над озером медленно скользила птица.

– Канюк, – прошептала мама.

Артём заметил, как на камень рядом с ним села шашечница. Улыбнулся ей. Бабочка напомнила ему о городском уюте, о квартире на Лисихе, в доме возле трамвайных путей. Если открыть окна, можно услышать, как позвякивает колокольчик проезжающего трамвая. Сейчас и трамвай, и улица 30‐й Дивизии, да и сам Иркутск казались ненастоящими, выдуманными. Их никогда не существовало. Артём всегда, все четырнадцать лет своей жизни лежал тут – у спокойных вод озера, названного по имени его дедушки. Ни тайн, ни разгадок, ни смертельных выстрелов, ни погони, ни блужданий по саянской тайге. Только покой озёрной глади. И канюк, летящий по небу. Его тёмное брюшко, светло-коричневая шейка и неподвижные чёрные крылья. И жаркое солнце над вершинами сопок.

Артём слушал своё дыхание. Хотел объять необъятное – весь принадлежавший ему мир разом. Приятное чувство наполненности. А он только лежал на траве. Не было выраженных мыслей. Не хотелось ничего делать. Просто лежать в просторном покое.

– Ну как? – позвал папа. – Хватит валяться. Осталось недолго.

К водопаду шли молча, будто слова могли отпугнуть удачу. Даже Тюрин не тревожил догадками и сомнениями. Спустились в редкий перелесок. Деревья шумели на ветру, и казалось, что пришёл дождь. Артём подставлял небу ладонь. Знал, что это дышит тайга, но с улыбкой ждал, что к нему прикоснётся прохлада дождевых капель. Под ногами тянулись заросли бадана. Продолговатые листья росли напрямик из земли. Зелёные, красные. Под ними – чёрные. Артёму поначалу даже представилось, что это звериный помёт. Идти по мягкому бадану было удобно. Заметив на ветке мелкую птичку с чёрно-коричневой грудкой, Артём промолвил:

– Воробей.

Ещё одно напоминание о городе.

– Это дубровка, – поправила мама. – Воробьёв тут нет.

– Всё равно хороший.

Из перелеска вышли на поле, усыпанное фиолетовыми катышками васильковой серпухи, затем углубились в лиственничный бор. Здесь было много моховиков. Их медовые вспученные шляпки хорошо прятались под ветками и насыпью жёлтых иголок. Артём срезал один из них. Провёл пальцем по свежей слизи, представил, до чего жирным был бы такой гриб на сковородке. С картошкой и луком.

– Разламываешь картофелину вилкой и по слому кладёшь ломтик масла – он тает, – подражая маминому голосу, протянул Артём.

– И берёшь курочку, – кивнула мама. – Держишь ножку, стягиваешь с неё липкую кожицу. Обжигаешь пальцы, и тут же зажимаешь их губами, чтобы остудить, и чувствуешь маслянистый жареный вкус.

– Нет, лучше яичницу, – отозвался Тюрин. – Первым делом жаришь перец и помидоры. От помидоров столько влаги, что ничего не подгорит, можно даже масло не наливать. Только нужно заранее снять шкурку, от неё бывает кисло. Потом кладёшь кабачки, забрасываешь кругляшки сосисок. Накрываешь крышкой. Ждёшь. Томишь на медленном огне. И под конец разбиваешь несколько яиц.

– Пока всё это готовится, – подхватила мама, – можно съесть оставшуюся помидорину. Впиваешься в её крепкий холодный бок и высасываешь весь сок. Потом нужно присолить прокус и уже доесть целиком.

– Да чтоб вас! – не выдержал папа. – Сговорились, что ли?

Все тихо рассмеялись.

В экспедиции Артём впервые узнал чувство настоящего голода. Во рту скапливалось много слюны, и она казалась шершавой, а желудок сейчас был тяжёлым, перетянутым стальной проволокой, будто Артём сел, наклонился к ногам и сдавил себе живот.

Спустившись к водопаду, беглецы сделали привал.

Водопад, невысокий, метра три, вырывался из скалы, каскадом падал по каменным уступам и с шумом вливался в продолговатое озерцо. Озерцо оканчивалось гранитной глыбой – утюжком, делившим воду на два русла. Справа от водораздела по склону текла широкая спокойная река, терявшаяся в лесу, слева – бойкая, извитая речка, пропадавшая под завалами глыб.

Скала, из которой хлестал водопад, вздымалась огромными, почти гладкими плитами. Ещё выше начинались заросшие лишайником кручи. Они дважды прерывались сыпучими террасами и наконец уходили в неприступную высь, к вершине единственной в этих местах горы.

– И всё-таки это сделал Корчагин, – усмехнулся папа.

– Ты о чём? – удивилась мама.

– Шестой рисунок. Старик нарочно оборвал с него надпись. Я уверен. Одного не понимаю: зачем усложнять нам путь?

– Отец не хотел, чтобы его тайна попала в чужие руки. Не хотел ни с кем делиться. Решил, что если уж кто-то и доберётся до золота, то его родные. Я ведь тоже умею складывать утаргалжина. Карты, приметы и подсказки он оставил для меня.

– Да…

– Только я бы всё равно сама не справилась.

– Теперь нужно понять, что делать дальше.

– Ищем. – Артём зашагал к водопаду.

– Ищем, – согласился папа. Потом тише добавил: – Общее собрание объявляю закрытым.

Тюрин остался возле водораздела, а остальные разбрелись по сторонам, надеясь найти хоть какой-то ориентир. Изучили обе речки, поднялись на соседнюю сопку, обошли кругом озерцо, спустились в заросший кедровым стлаником распадок. Несмотря на мамино недовольство, Артём даже взобрался на каменную осыпь, ведущую в обход скальных глыб, к первой террасе. Впрочем, не сумел пройти и десятой части пути, слишком уж сложного и опасного.

Не найдя ничего интересного, все опять собрались у водораздела. Молча обменялись усталыми недовольными взглядами.

– Ну как? – ехидно спросил Тюрин.

– Походил бы – увидел, – огрызнулся папа.

– А я не ходил, – осклабился профессор.

– Мы заметили.

– Не ходил, но кое-что нашёл.

Папа с подозрением посмотрел на Тюрина.

– Ну? Говори, не томи.

– Посмотрите на водопад. Ничего не замечаете?

– Слушай, давай без загадок! Нам хватает и корчагинских головоломок.

– Поток ослаб.

Артём покосился на водопад. Тот действительно притих. Вода вырывалась из скалы не с таким напором, как ещё два часа тому назад.

– Любопытно, правда? – хихикнул профессор.

– И что это значит? – спросил папа.

– Значит, сидим и ждём.

– Чего ждём?

– Узнаем, когда дождёмся. Неспроста же ваш Дёмин указал на водопад.

– А если Джамбул вернётся? – вспомнил Артём. – А нас нет.

– Плохо, – согласился папа. – Надо пойти к озеру Корчагина. Написать на земле большими буквами, что мы нашли седьмую примету, что она ведёт к водопаду.

Выполнять это поручение пришлось Артёму. Опасаясь пропустить что-то интересное, он поторопился и вскоре вновь стоял у водораздела. Водопад за это время ничуть не изменил напора.

– Долго ждать-то? – сквозь зевоту поинтересовался папа.

– Спроси у Корчагина. – Тюрин лежал с закрытыми глазами.

– Очень смешно, Миша, – мама толкнула его в плечо.

– Прости, не подумал.

Каждая минута неопределённости казалась бесконечной. Не выдержав, Артём отправился на прогулку – решил ещё раз осмотреть окрестности. Он уже поглядывал на осыпь, гадая, удастся ли по ней забраться повыше, когда от водораздела грохнул выстрел. Артём, спотыкаясь о камни, ринулся назад, уверенный, что в его отсутствие случилось несчастье. Выскочил на поляну у реки.

Похолодевшее сердце разбивало грудь гулкими ударами. Артём на ходу достал нож. Готовился кинуться на выручку родителям. Ждал, что увидит Нагибиных, но у водораздела чужих людей не было. Только мама ругалась с папой, а Тюрин испуганно смотрел на них.

Выяснилось, что выстрелил папа – в воздух, надеясь привлечь внимание монгола. – Ну что, что непонятно?! Он услышит выстрел и примчится нам помогать.

– О Нагибиных ты забыл?

– Не забыл. Но долго мы тут не протянем. С голоду перемрём.

– О, твой любимый егерь нас покормит, не беспокойся. Так покормит, что мало не покажется.

– Мы даже не знаем, где они! Может, давно заблудились. Дождь смыл следы. Сидят себе за двадцать километров отсюда. Ну услышат эхо выстрела. И что? Куда он их приведёт?

– А если они рядом? Если ищут нас… – Мама замерла.

– В общем, не паникуй, всё будет… – Теперь и папа замер. – Слышала?

– Да…

Артём не сразу понял, о чём говорят родители. Подумал, что они уловили голоса в лесу, что Нагибины в самом деле рядом. Но потом повернулся к водопаду – там в скале что-то гулко щёлкнуло.

– Опять, – прошептал папа.

– Да, – кивнула мама.

Тюрин привстал:

– Что…

– Тихо ты!

Ещё минуту стояли неподвижно. Потом вздрогнули – глубинный, глухой удар сотряс скалу. Удар был такой силы, что, казалось, мог бы проломить её плиты, но звуки прекратились.

– Водопад! – вскрикнул профессор.

Поток резко выдохся. Теперь каскад струился слабым ручейком, почти беззвучно впадавшим в озерцо. Беглецы зачарованно смотрели на него, ждали, что случится дальше. Но больше ничего не происходило. Водопад просто пересох. Сейчас хорошо проглядывал зев, из которого не так давно бил мощный поток. Широкий, не меньше полутора метров в диаметре, он вёл наискось вверх, будто штольня.

– Может, это вход? – предположил Артём.

– Вход куда? – не поняла мама.

– Не знаю… Туда, где Дёмин нашёл золото. Туда, где дедушка нашёл своё открытие.

– Не говори ерунду, – поморщился папа.

– Тогда что всё это значит? – спросил Тюрин.

– Откуда я знаю?! Ты у нас главный специалист по водопадам. Вот сам и думай.

– Артём! – крикнула мама.

Артём, не обращая внимания на окрики, обошёл озерцо по каменной кромке и стал подниматься по скользким ступенькам каскада.

– Прекрати! Сейчас же вернись!

Артём вскарабкался до зева. Заглянул внутрь. На него пахнуло сложным запахом горной прохлады.

– Что там? – спросил профессор.

– Ступеньки.

– Какие ещё ступеньки? – теперь заинтересовался и папа.

– Не знаю. Просто ступеньки.

– Естественные? – уточнил Тюрин.

– То есть как?

– Ну… их сделал человек или водой проточило?

– Не знаю.

Артём упёрся руками в нёбо отверстия и сделал шаг внутрь. На ступеньках в зеве, пусть мокрых и покатых, но при этом покрытых глубокими трещинами, было не так скользко, как на каскаде.

– Тут можно подняться!

– Немедленно спускайся! – Мама сама пошла в обход озерца, надеясь добраться до сына, пока тот не ушёл вглубь. – Помоги же! – в отчаянии она позвала папу, однако он, заворожённый, молча смотрел, как Артём уходит в пещеру, откуда только что хлестал водопад.

– Постой! – крикнул Тюрин. – Мы не знаем, когда вода польётся опять. Для начала нужно посчитать, сколько у нас времени!

Слова профессора подействовали на Артёма. Он нехотя остановился. Ещё раз посмотрел в темноту, надеясь разглядеть в ней хоть что-то, и вернулся.

Прошло не меньше двух часов, прежде чем ручеёк усилился. Опять в скале что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. Ручей разбух, но пока что даже отдалённо не напоминал изначальный водопад. Артём приблизился к каскаду. Мама попросила его держаться подальше и не ошиблась. На этот раз не было глухого удара. Внутри скалы что-то протяжно, приглушённо застонало. Звук продолжался несколько секунд. Будто там, скованный цепями, мучился громадный медведь. Потом звук оборвался – и водопад хлынул во всю мощь. Артём едва успел отскочить.

По озерцу разошлись волны. Основание каскада вспенилось. Водораздел, успевший до половины оголиться, вновь нахохлился бурным течением.

– Три часа, – Тюрин покосился на заходящее солнце. – Вполне достаточно, чтобы обследовать пещеру.

– Сам в неё и отправляйся, – проворчала мама, понимая, что профессор надеется на помощь Артёма. – Никто из нас туда не полезет. Есть там ступеньки или нет. Природные они или выдолбленные Дёминым…

– Никакой Дёмин не мог сделать ступеней, – перебил её папа. – И для этого у нас есть проводники. Дождёмся их.

– Ну конечно, – возмутился Артём. – Отправишь туда Солонго. Если погибнет – не страшно, сама виновата, никто её не заставлял. Если выживет – ты напишешь в газете, какой ты смелый и как в одиночку полез в пещеру. Остальные дрожали от страха и с замиранием сердца смотрели, как в темноте исчезает твоя величественная фигура.

– Неплохо, – усмехнулся папа. – У тебя, кажется, скрытые таланты. Красиво формулируешь. Пойдёшь на журфак.

– Скорее удавлюсь.

Артём развернулся и зашагал прочь, к водоразделу.

– Стой, – скомандовал папа.

Артём не обернулся.

– Кому сказано, стой!

– Оставь его, – Марина Викторовна примирительно положила руку на плечо мужа.

– Нет, ну ты видела? Видела, как он себя ведёт?

– Вы оба неправы.

– Что значит я неправ? Ты не слышала…

– Я сказала, что вы оба неправы.

– Замечательно! – Сергей сердито зашагал на другую сторону поляны. Сел там у каменных завалов.

– Плохо, что солнце заходит, – вздохнул Тюрин.

– Боишься темноты? – без улыбки спросила Марина Викторовна.

– Не смогу посчитать, сколько часов пройдёт, пока водопад опять иссякнет.

– Как такое вообще… Думаешь, это Дёмин придумал?

– Нет, конечно, – рассмеялся профессор. – Даже если бы сюда свезли всех каторжников Александровского централа, собрать подобный механизм им было бы не под силу.

– Тогда кто?

– Тот, кто сильнее любых каторжников. Сильнее, древнее и умнее.

– О ком ты?

– Ну тебе ли, Марина, не понять? – Тюрин взялся протирать очки. – Природа. Я говорю о природе. Ступеньки, которые нашёл Артём, конечно, проточила вода. Как и каскад. Тут ничего удивительного. И саму пещеру тоже проточила вода.

– Но почему она иссякает, а потом возобновляется?

– Не знаю. Может, там внутри после какого-нибудь землетрясения откололась глыба и, как пробка, загородила слив. Вода стала подтачивать её. Глыба превратилась в чашу – глубокую, но кривую, со смещённым центром тяжести. В какой-то момент воды в ней накопилось столько, что глыба отклонилась назад – в углубление, из которого выпала. Водопад зашумел с прежней силой. Но чаша со временем опустела и вернулась в прежнее положение – опять перекрыла поток. Так и пошло. Думаю, раньше, во времена Дёмина, эти процессы занимали по несколько дней, если не месяцев. Глыба с тех пор наверняка уменьшилась, обтесалась от постоянных перепадов. Наверное, Дёмин и не знал этой особенности.

– Ну ты даёшь, – Марина Викторовна покачала головой.

– Не я, природа. Впрочем, это только предположение. Может, там всё гораздо сложнее. Или проще… Может, такая уникальная система и есть открытие Виктора Каюмовича?

– Не знаю.

– Вот и я. Ответ найдём, когда заберёмся внутрь.

Ночевать остались у водораздела. Ни Джамбул, ни Солонго не появились. На рассвете беглецы обнаружили, что напор воды опять ослабел. Когда солнце утвердилось над восточными хребтами, от водопада остался лишь слабый ручей. Повторились уже знакомые внутрискальные звуки. Гулкие щелчки сменились глухим ударом, и теперь каскад бежал едва приметной струйкой.

– Прошло часов девять, – заметил Тюрин.

– Я полезу, – уверенно заявил Артём.

– Нет, – примирительно сказал папа. – Не надо.

– Хочешь, чтобы рискнул кто-то другой?

– Не хочу вообще рисковать. Мы не знаем, всегда ли промежутки одинаковые. Что, если утром водопад замолкает на полчаса?

– Оно как бы факт, – согласился Тюрин.

– Что же делать? – в отчаянии Артём сжал кулаки.

– Ждать. Оставим Мишаню считать минуты.

– Часы, если уж говорить точно.

– Неважно, – отмахнулся папа. – А мы пока соберём грибы и ягоды. Нужно поесть. Я попробую поставить силки. Насторожить их несложно, главное – найти заячью тропу. До завтрашнего дня будем наблюдать и считать. Там, глядишь, Джамбул подтянется. Посоветуемся с ним. – Папа говорил до того монотонно, устало, что Артём приуныл.

Пока они разбирались с силками – крапивная верёвка за ночь затвердела, растрескалась и, кажется, могла лопнуть от малейшего натяжения, – мама спустилась от водораздела к берегу тихой речки, чтобы ополоснуться и промыть волосы, а теперь, на ходу застёгивая брюки, бежала назад, к лагерю.

– Ты чего? – крикнул ей папа.

– Тихо! Тихо! – донеслось до Артёма.

Он ещё не понял, что происходит, когда прогремел выстрел. Метрах в пяти от мамы взвились пыль и осколки камней.

Эхо оглушило.

– Нагибины… – выдохнул папа и, не сходя с места, стал растерянно оглядываться, будто мог увидеть их поблизости.

– Ложись! – крикнул Тюрин, сам уже повалившийся на живот и неловко барахтавшийся на земле в поисках укрытия.

Ещё один выстрел.

Мама, споткнувшись, упала.

– Марина, – словно во сне пробормотал папа.

Артём прыгнул на папу, опрокинул его.

– Марина… – папа не понимал, что происходит, никак не мог выйти из оцепенения.

Мама в кровь рассекла локти. Опять встала и на полусогнутых ногах, закрывая руками голову, побежала.

Ещё выстрел.

Стреляли издалека, с одной из соседних сопок.

– Мы в ловушке, – простонал профессор.

Прятаться было негде. По каменной осыпи далеко не уйдёшь – только подставишься под ружьё того, кто сейчас выцеливал их с востока.

– Бежим! – Артём вскочил.

– Куда? – спросил папа изменившимся высоким голосом.

– В пещеру!

– Нет! – Мама ухватила Артёма за брюки.

– Другого шанса не будет.

Выстрел. Земля взбугрилась совсем рядом.

– Ну же!

– Нельзя-нельзя-нельзя, – затараторил Тюрин. – Уже часа два прошло! Нельзя!

– Мы должны рискнуть. Или нас тут всех поубивают!

– Тёма прав, – неожиданно промолвил папа.

Мутная пелена растерянности сошла с его глаз. Папа, чуть покачиваясь, привстал. По его сжатым челюстям было видно, что он старается взять себя в руки, вылупляется из самого себя, выколупывается, выщербляется, только бы вернуть ясность мыслям.

– Бежим, – в последний раз сказал Артём. И в самом деле побежал.

Выстрелов больше не было. Вероятно, скальные выступы прикрыли беглецов. Или стрелявший понял, что с такого расстояния только растратит патроны.

Артём пронёсся по каменной кромке озерца. Запрыгнул на первый уровень каскада и чуть не поскользнулся. Дальше двигался медленнее. Все бежали за ним. Впереди – папа. За ним – Тюрин. Последней – мама.

Артём поднялся до проёма. Опять почувствовал этот странный свежий запах. Будто заглянул в пасть скального гиганта и ощутил его влажное дыхание. Упёрся руками в нёбо отверстия. Оглянулся и увидел, что на дальнем конце поляны, у водораздела стоит Фёдор Кузьмич. Стоит неподвижно. Смотрит. Коричневая энцефалитка. Нашлёпка чёрной матерчатой шапки на бритой макушке.

Рядом с егерем появился Юра – заметил Артёма и тут же вскинул ружьё. Фёдор Кузьмич не позволил ему выстрелить, уверенным движением руки опустил ствол.

– Ну, что там? – снизу крикнул папа.

Артём уверенными рывками полез вперёд. Наугад выхватывал щербатые уступы, ставил на них ноги. Темнота крепла с каждым шагом. Артём испугался, что пещера изменит направление, круто пойдёт вверх. И он сорвётся. С криком полетит вниз, попутно сбивая папу, профессора, маму. Все они вылетят назад, к озерцу. Разобьются о выступы каскада. И напоследок увидят разочарованную ухмылку Фёдора Кузьмича. Но подъём оставался пологим. На ступеньках всё чаще встречались глубокие щели с окатанными краями – цепляться за них можно было, не опасаясь поранить руку.

Оглянувшись в очередной раз, Артём уже не различил внизу света. В гулкой тишине холодного мрака слышалось, как сопит от волнения папа, как пыхтит Тюрин, как плачет и постанывает мама. И как где-то высоко над головой угрожающе гудит перекрытый напор воды.

– Знаешь, Артём, тут не бывает плохих или хороших людей и тех, кто может или не может, хочет или не хочет. Здесь люди становятся проще и делятся на тех, кто делает, и тех, кто не делает.

– Знаю, дедушка.

– В Саянах у тебя лишь два варианта. Идти дальше. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Или лечь и умереть.

– Нет, дедушка. В городе всё так же, но об этом успеваешь позабыть. Там те же горы, только поднимаешься в них очень долго, всю жизнь. Да и не всегда понятно, нужно ли вообще карабкаться на свою вершину.

– Что за вопрос? Ведь мы для того и родились, чтобы идти наверх, цепляться за выступы скал, падать, подниматься и снова идти. Сквозь туман, ничего не различая вокруг. Только смутно улавливая лица людей, которые идут рядом с тобой.

– И что же потом?

– Ты заберёшься на вершину. Или умрёшь.

– А дальше?

– Будешь спускаться.

– И всё равно умрёшь.

– Да. Но будешь счастлив.

– Разве в лабиринте страха и боли можно быть счастливым?

– Счастлив тот, кто шёл к своей вершине – самой высокой, самой могучей из тех, что он видел. Счастлив тот, кто достиг вершины и оставшиеся годы с неё спускался.

– «Шёл», «видел», «спускался» – это и есть счастье?

– Да, счастье – это память. Воспоминание о вершине, которую ты когда-то покорил. А истинное счастье, всеобъемлющее, растворяющее тебя, окончательное, – это тот последний миг, когда ты оборачиваешься, чтобы взглянуть назад. Не видишь ни плохого, ни хорошего. Не помнишь ни того, что хотел, ни того, что мог.

– Видишь и помнишь только то, что сделал или не сделал.

– Именно! Отдай жизнь своей единственной, главной горе. Ради последнего великого счастья.

– Так я и сделаю… – простонал Артём, поднимаясь по ступенькам расщелины.

По лицу стекали холодные щекотные слёзы. Артём чувствовал, как дрожат руки. Не от усталости – подъём был несложным. От страха. Его пугали непроглядная тьма и полная неизвестность. Гул воды, запертой где-то там, наверху, усиливался. Ручеёк набухал. Начал плескаться по ступенькам и уже вымочил ботинки. Артём понимал: в такой ситуации главное – вовремя принять верное решение. Хватался за эту мысль. Удивлялся странному чувству – будто отстранился от своего тела. Видел, как оно барахлит, но не паниковал, а только сосредоточенно ждал возможности привести его в порядок.

Артём продолжал немой диалог с дедушкой, а потом вдруг ладонью провалился в стену. От неожиданности поскользнулся. Судорожно вцепился в кромку открывшегося проёма и ударился о него щекой. Во рту сгустился солоноватый привкус крови.

– Что там? – сдавленно спросил папа.

Артём провёл рукой в пространстве, убедился, что стена уходит глубоко. Поднялся в найденную каверну. Понадеялся, что тут можно спрятаться от водопада. Сделал несколько шагов. Почувствовал, как проход расширяется.

– Сюда!

Вслед за Артёмом выбрался папа. Затем Тюрин. Едва оказавшись на ровной поверхности, профессор зашуршал по кармашкам жилетки. Мгновением позже вспыхнул свет.

– Ого, – хохотнул профессор.

Тоннель разнёс его смешок, усилил, исказил. Вскоре вернулось многократное эхо – будто ему в ответ проухал десяток сов. Артём, щурясь, разглядел в руках у Тюрина карманный фонарик на два светодиода. Выхватил его и посветил вниз по спуску. Ослепил маму. Артём лишь на мгновение увидел её большие, до краёв наполненные ужасом и словно застывшие глаза.

– Прости, – Артём отвёл луч света.

Хотел посветить наверх, но не решился.

Мама поднималась очень медленно. Помочь ей было некому. В такой расщелине вдвоём не разместиться.

– Давай, давай, мам! – поторапливал Артём.

– Да… Я могу…

– Нет, мама. Ты не можешь, ты делаешь!

– Кто-то… слишком часто… общался с дедушкой… – Мама подтянулась к кромке проёма.

– Вот так. Давай руку. Пап!

Где-то над головой глухо щёлкнуло. Дрогнули стены. Артём и мама замерли, будто своими движениями могли обвалить скалу. Ручеёк расширился.

– Ну, чего там? – сзади прошептал папа.

Артём и мама не шевелились. Вслушивались в темноту над головой.

– Давай уже! – папа схватил Артёма за плечо.

Тот дрогнул и вытянул маму в тоннель.

Опять щёлкнуло. Гудение воды усилилось.

– Уходим! – скомандовал папа.

Артём не торопился. Стиснув зубы, выглянул в расщелину. Быстро посветил наверх. Ничего. Никаких углублений. Посветил вниз и обмер. В двух метрах, расставив руки и ноги, будто паук, висел Чагдар. Ослеплённый фонариком, он зажмурился. Оскалился и попробовал лезть дальше, но едва удержался – вода сплошным потоком подмывала его ботинки.

Злой, сильный Чагдар. Теперь он был беспомощен. Застрял в двух метрах от спасения. Сейчас бордовая шея охотника казалась чёрной. Артём разом вспомнил, как Чагдар бросился на маму после ночного прихода Солонго, как шёл на него с ножом в тарбаганьем городке. Вспомнил его хмельное дыхание. И всё же подумал, что охотнику нужно помочь. «Но как? Если я потянусь к нему, он меня убьёт».

– Уходим! – папа увлёк Артёма за собой и отнял фонарик.

Скала наверху застонала. Гул воды сменился грохотом прорвавшегося потока.

Артём старался не думать о Чагдаре. Могло вообще показаться, что охотник только привиделся ему в расщелине, что в действительности там никого не было.

Услышав влажные шлепки под ногами, Артём наклонился. Потрогал рукой бугристую поверхность камня. Вода прибывала. Нужно было торопиться.

Беглецы выбежали на дно неглубокого колодца. Оттуда по твёрдым уступам поднялись в холодную просторную пещеру.

Обернулись и, тяжело дыша, посмотрели в скальный проём, из которого только что выбрались. Вода остановилась за полметра до верхних уступов колодца. Теперь это был простой прудок. Так и не скажешь, что под ним таится глубокий проход.

Фонарик здесь светил слабо, не мог выхватить ни стен, ни свода. Папа выключил его, и, когда глаза привыкли к темноте, все различили высоко над головой десяток сквозных щелей, пропускавших солнечный свет, а в дальней стене – темнеющий проём тоннеля.

– Где же золото? – Папа заглядывал в трещины под ногами, ничего не находил и шагал дальше.

– Тут его точно нет, – отозвался Тюрин.

Профессор по-прежнему сидел у колодца. Артём несколько раз подходил к прудку в страхе увидеть в нём Чагдара, но вскоре смирился с тем, что охотника смыло наружу, на твёрдые ступени каскада.

– Неприятная участь. – Артём рассказал всем о гибели Чагдара.

– Да уж, – вздрогнула мама.

– Туда ему и дорога, – пожал плечами папа.

Обошли пещеру. Заглянули даже в самые тесные складки пород. Ни золота, ни следов человека. Наконец отправились к единственному тоннелю.

– Если не найдём выход, придётся держать здесь оборону, – твёрдо сказал папа.

– Как ты это себе представляешь? – Тюрин шёл рядом с ним.

– Будем стоять у колодца и забрасывать камнями любого, кто оттуда высунется.

– У них ружья. И твой револьвер. А у нас ничего. Всё осталось внизу.

– Даже ружьё… А я вчера его почистил…

– И топор.

– И топор, – кивнул папа.

– Долго мы тут не продержимся, – подытожил Тюрин.

– Ну почему? Вода есть. От жажды не умрём. А без еды недельку-другую протянем. Будем ловить змей или пауков.

– Фу-у, – поморщилась мама.

– В итоге всё равно умрём или сдадимся, – настаивал Тюрин. – Нагибины могут караулить нас хоть до осени. У них-то с едой проблем нет.

– Значит, ждём Джамбула.

– Он один.

– Их двое, – поправил Артём.

– Неважно.

– А Нагибиных осталось четверо. Шансы чуточку уравнялись.

– Да… Уже два племянника Бэлигмы погибли.

– Туда им и дорога, – повторил папа и сплюнул на камни.

Тоннель сузился. Свод опустился, и теперь можно было рассмотреть его короткие сталактиты. Папа по-прежнему осматривал стены, надеясь встретить хоть какое-то ответвление или указание на близость золота, но ничего не находил.

Тоннель оканчивался проломом, через который светило солнце. Поначалу он выглядел слишком узким, чтобы через него пролезть, но, приблизившись, беглецы увидели, что пролом не меньше трёх метров в ширину и только весь заслонён густым переплетением ветвей.

Папа заторопился вперёд. Следом пошёл Тюрин. Потом – мама. Артём в последний раз оглянулся. Вздохнув, подумал о Солонго.

– Артём! – тихо позвала мама.

Встрепенувшись, он кинулся наружу. С такой скоростью вырвался из кустов, что чуть не полетел вниз, под откос. Папа и Тюрин едва успели обхватить его руками.

Экспедиция, отправившаяся по следам Корчагина, теперь стояла на скальном уступе. Отгораживаясь от солнца рукой, Артём посмотрел вперёд.

– Не может быть, – прошептал он.

Перед беглецами открылась зелёная долина – огромный, многокилометровый котлован с бугристым заросшим дном, огороженный кручами высоких, будто белоснежных гор. Тысячи лет назад тут был кратер вулкана, который давно потух, расселся и превратился в просторную кальдеру 41. Кипящие лавовые озёра успокоились, затвердели. Их занесло землёй, а потом затянуло лесом.

Овальное дно кальдеры так заросло деревьями, что не удавалось разглядеть там ни одной прогалины. Почти в самом её центре стоял единственный, окутанный туманом великан-останец. Вокруг дна шло чуть приподнятое кольцо холмов, где уже виднелись коричневые и зелёные проплешины. Между холмами блестели продолговатые озёра.

Следующее кольцо было прерывистым. Оно сужалось голыми полянами, расширялось высокими перелесками. От него по невысоким обрывам к первому кольцу стекали речки. Наконец, третье, верхнее кольцо было самым широким. В нём перемешались леса, каменные осыпи, глыбы останцов, мелкие, соединённые протоками озёра. Окраина третьего кольца захватывала основание гор – там кусты и деревья росли среди курумов. Дальше поднимались кручи, лишь местами испачканные зелёными оазисами глубоких террас, а в целом – выкрашенные в белое.

В горах напротив того места, где вышли беглецы, вздымалась глубокая седловина. В других местах кальдеру окружали непроходимые хребты. Укромный, спрятанный в Саянах мирок. Скалами защищённый от случайных посетителей. Дикий и первозданный.

Но беглецов сейчас интересовали совсем не красота открывшейся долины, не удивительные контрастность и разнообразие её внутренних колец, не диковинный белый окрас отрогов. Их внимание сосредоточилось на окраине второго кольца, на вершине одного из холмов. Оттуда поднималась струйка дыма – серая, почти прозрачная. Взгляд то и дело терял её, приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть её вновь. Поначалу Артём даже сомневался, видит ли эту струйку на самом деле или только обманывается из-за слепящего солнца. Но вскоре не осталось никаких сомнений. Это был дым от костра.

«Дедушка!» – взволнованно подумал Артём.

– Нашёл о чём думать.

– А что? Мысли галдят себе, и пусть, кушать не просят.

– Им только дай волю – всего тебя сожрут без остатка.

– Дослушай!

– Ну.

– Законченного алкаша ругать много ума не нужно. Лежит в грязи, кряхтит, тут всё понятно. А с другим сложнее. И мужик хороший. И дело у него идёт. Дом стоит, машина есть. Детей, жену почти не бьёт. Но выпивает. Ну квасит себе. Приползёт домой, проспится – и опять нормальный. С чего бы такого мужика ругать? У нас, считай, таких берут за лучших.

– Будешь совсем трезвый, жена тебя первая не поймёт.

– Вот! Ей ведь тоже хочется власть показать: поругать тебя, а потом простить.

– Есть такое.

– Ну да я не об этом. Суть вот в чём. Жить вечно не будешь, всех денег не заработаешь. Значит, дело не в богатстве. Зачем вкалывать, суетиться с утра до ночи, если разница в итоге небольшая? Ну надстроишь третий этаж, ну купишь пятую машину. И ради этого убиваться? Нет. Раз уж нет ни старта, ни финиша, то и гнать некуда. Был бы там такой финиш, где подсчитывают очки и потом выдают счастье на вес, так я бы первый побежал, последние силы отдал бы.

– Как в картах. Последней хвалью набрал штуку – и сразу счастье.

– Ну да! Вот. Ну а если явной цели нет, значит, нужно брать удовольствие от процесса. Сделал себе комфортно, чтобы покушать, поспать, а там не торопись. Расслабься, побалагурь.

– Ну и?

– Что?

– Чего спорим-то? Я не против.

– В том-то и суть: я´ так не могу! Думать-то думаю и соглашаюсь с собой, а не могу. Человек так не должен. Я ведь не животное. Вот кабарга. Ходит себе по лесу, траву щиплет, под солнцем греет спину. У неё счастье – под ногами, сейчас, в эту секунду. А человеку нужен результат. Нужно к чему-то стремиться. Понимаешь? У всего есть своя конкретная, вполне понятная цель, а тут вдруг – иди, наслаждайся процессом.

– Ладно, Слав, надоел уже. – Юра от досады ковырнул землю ботинком. – Я думал, что-то путное скажешь, а ты опять.

– Да я же так, размышляю.

– Размышлять не всегда полезно. Если мысли кривые, лучше семечки щёлкать, спокойнее будет. И тебе, и другим.

Слава пожал плечами и поправил отросшую за последние недели чёлку. Ему казалось, что удастся сформулировать что-то важное, объяснить это брату и понять самому, но он вновь остался ни с чем.

Фёдор Кузьмич разговора сыновей не слышал – поглядывал в сторону, куда ушёл Очир. Следопыта не было уже три часа.

Очир брёл в обход старого курунга. Знал, что нужно возвращаться. Договорились о краткой разведке. Но остановиться он не мог. Увидел человеческие следы и решил во что бы то ни стало выяснить, куда они ведут.

Это были следы от ботинок со странной подошвой – широкой, гладкой. Они петляли среди елей, спускались в овраги, пересекали речки, а теперь ушли под бурелом. Тут когда-то горела тайга. Всё опало, осыпалось углями. Поверх гари вырос свежий лес, но корни новых деревьев держались слабо и при сильном урагане выворачивались наружу. Так собралась непролазная чаща. Её обвило ивняком, черёмухой. Валежины и выворотни преградили путь, сложились массивными крестами, шлагбаумами. Подлесок протянулся между ними витками колючей проволоки. В такую кутерьму даже медведь не сунется. Но странные следы ушли именно в бурелом и там затерялись. Очира вело любопытство. Ему не нравилось это место. Заросшая тайгой кальдера томила его дурным предчувствием, и неожиданная загадка для следопыта была удобной возможностью отвлечься.

– Смотри какая! – Слава, дождавшись брата, указал ему на птицу.

Небольшой упитанный рябчик носился возле кустов. Приближался к Славе, показывал светлую спинку, потом вдруг припадал к земле и как-то неловко, медленно ковылял в сторону.

– Рядом птенцы, – лениво промолвил Юра.

– Ну да, – согласился Слава, со свистом посмеиваясь в приплюснутый нос.

Рябчик выставлял пятнистые бока. Весь краповый, с серыми и коричневыми полосами, он и в траве терялся, а на гальке со мхом вовсе пропал бы. Только брови были широко и неестественно подведены красным.

– Актриса, – хохотнул Слава.

Рябчик всеми силами изображал подранка 42. Надеялся, что люди прельстятся лёгкой добычей и побегут за ним. Хотел увести от птенцов – минуту назад они беззаботно бегали по лужайке, пищали, а теперь попрятались по кустам.

Юра, заскучав, отошёл к пологому спуску. Он, как и отец, всё чаще поглядывал в чащобу, куда на разведку отправился Очир. Прошло уже четыре часа, а новостей от него не было.

Нагибины ждали на границе, отделявшей первое холмистое кольцо от густо заросшего дна кальдеры. Вчера днём, выйдя из пещеры, они заметили дым костра. Беглецы явно жгли сухие дрова, надеясь, что Нагибины их не заметят. Напрасно. Дымок слабый, почти прозрачный, но для зоркого глаза различимый за много километров.

Нужно было скорее нагнать Переваловых. Погоня начинала утомлять. Смерть двоюродных братьев, Тензина и Чагдара, не расстроила Юру, однако он понимал, что поймать беглецов теперь будет сложнее. К тому же неизвестно, куда подевался монгол со своей девчонкой. Очир заверил, что у водопада их следов нет. Да и адресованная Джамбулу надпись на берегу озера – свежая. Значит, монгол бродил где-то по тайге и в любой момент мог прийти со спины. При этом Слава ночью божился, что видел в зарослях силуэт монгола. Ему никто не поверил.

– В темноте от страха всякое покажется, – сказал тогда Фёдор Кузьмич. – И мать родную увидишь, и деда мёртвого разглядишь.

Юра согласился с отцом, однако почувствовал, что и тот озадачен происходящим. Нагибины верили, что беглецы выведут их напрямик к золоту. Поднимаясь по расщелине водопада, ждали последнего сражения. Готовились забрать всё, что принадлежало им по праву. А тут – ни пещеры, ни золота. Какая-то долина, в которую, кажется, и люди-то никогда толком не попадали.

Уйти просто так Нагибины не могли. Мать не поняла бы их. Нужно было смыть кровь. Поймать беглецов, выпытать всё, что им известно. Пусть даже не найти сокровищ, но отомстить и спокойно вернуться домой.

Юра сплюнул. Считал, что нужно было сразу пытать мальчишку. Схватить его мать. Припугнуть. Они бы всё рассказали. А эти игры разума ни к чему хорошему не привели. Ведь Фёдор Кузьмич знал про девчонку. Очир ему рассказал. О том, как она приходила в первый раз, когда разрéзала палатку. О том, как приходила второй и третий – что-то вынюхивала. Было очевидно, что монголка готовит побег. Один выстрел решил бы все вопросы. Но Фёдор Кузьмич сказал, что беглецов нужно отпустить.

– Они догадываются, что у золота решится их жизнь. Обещай им что хочешь – они не поверят. Слишком дорожат своей шкурой, будто она у них особенная. Значит, нарочно запутают и нас, и себя. Ведь мы многого не знаем. Но если их отпустить, они сделают всю работу. А мы будем только следить. И чуть что – вмешаемся.

– Они назад пойдут, домой, – сказал тогда Юра.

– Э, нет. Ты не прочувствовал Перевалова. Он не даст свернуть. От страха, от жадности, нам с тобой назло пойдёт искать своё золото. Столько денег своей газеты потратил, а вернётся без сенсации? Нет. И жену отдаст, и сына, только бы прославиться. Я таких насквозь вижу.

Юра не спорил. Верил отцу. Верил его чутью.

– Гляди какой. – Слава, оборвав мысли брата, поднял из кустов птенца.

Покрытый зеленоватым пухом, тот отчаянно пищал, ворочал крыльями.

Рябчик тем временем уже не притворялся раненым. Ошалело носился по краю поляны, крутился на месте, вытягивал шею – делал всё возможное, только бы привлечь внимание человека, обещая ему обед куда более сытный, чем из этого тощего цыплёнка.

– Положи! – гаркнул Юра.

– Хорошенький. – Слава погладил птенца по мягкой головке.

Из соседнего куста пискнул другой птенец – не утерпел и так выдал своё положение.

– Положи, говорят!

– Подожди. Красивый, правда?

Юра перехватил с плеча ружьё. Вскинул. Навёл на брата.

– Дурак, что ли? – опешил Слава.

– Положи где взял.

– Мозги лечить надо. – Слава, побледнев, бросил птенца на землю.

Тот, неловко растопырив крылышки, закрутился в воздухе. Упал. Оклемался и короткими кривыми перебежками, надрываясь от писка, устремился под куст.

– Вот так. Молодец. А теперь отойди. – Юра видел, что брат готов от досады раздавить птенца.

Слава молча отошёл.

– И не глупи. – Юра опустил ружьё.

Сейчас брат был ему неприятен. Со своей неизменной простоватостью, с этим обиженным полноватым лицом, с дурацкой чёлкой, которую он носил с первого класса. С вечными проблемами в семье, где жена не стеснялась на виду у соседей бить Славу кулаком в грудь, причитать о его прожорстве и затянувшейся бездетности.

– Может, объяснишь?.. – медленно выдавил Слава. На его щеках и шее проступили красные пятна.

Юра скривился. Хотел ответить грубо, но сдержался. Всё-таки это был его младший брат, и он его по-своему любил.

– Нельзя птенцов трогать. Для них твои руки – хуже лосиного зада. Ты их потрогал и передал им свой запах. Они к матери под крыло побегут, а она их – клювом в лоб. Потому что не признает. Убьёт или бросит помирать от голода.

– Это я и без тебя знаю. Можешь не рассказывать. Я о другом. С каких пор ты стал таким нежным, что рябчика жалко?

– Не жалко. Если надо, сам первый сверну ему шею. И всем птенцам. Но сейчас незачем. Еды у нас достаточно. Пусть живут.

– До тех пор, пока не понадобятся? – не сдержал усмешки Слава.

– Ну да.

– А ты тот ещё засранец. – Слава мгновенно забыл злость и сдавленно засмеялся. Красные пятна на его коже пропали.

Юра весёлости брата не понял и только качнул головой. Очир по-прежнему не объявлялся.

Следопыт глубже заходил в лес на дне кальдеры. Догадывался, что спускается напрямик к останцу, стоявшему в самом центре, но каменного великана отсюда не было видно, его загораживали кроны деревьев.

Человеческие следы больше не попадались. Тайга густела с каждым шагом. Тут даже в полуденный час стояли затхлые сумерки. Помимо привычных запахов появился странный, прежде не знакомый Очиру запах – не то прогорклого масла, не то пихты. Следопыт вышел к ручью. По его извитому берегу идти было легче. Понюхал воду и поморщился. В итоге отпил из висевшего на поясе бурдюка.

Вскрикивали птицы. Они держались высоко, под кронами, а к земле спускаться не хотели. Лишь один раз Очир заметил дятла – тот выдалбливал ель. Сам чёрный, неприметный, а шапка на голове горит красным. Изредка по стволу перебегали белки: спустившись от верхушки, вышлёпывали пузом по комлю 43, глухо стучали коготками, перебежками пробирались к вздыбленным корням, рыскали по ним, а потом, испуганные появлением человека, быстро взбегали наверх и замирали среди ветвей.

Земля стала влажной, заболотилась. Появились комары. Какие-то странные – чёрные с коричневыми полосками. Очир прежде таких не встречал. Они жадно пищали над ухом, набивались в глаза, на вдохе залетали в нос и горло, приходилось отсмаркиваться, отхаркиваться. Следопыт срéзал от ели махровую лапу и теперь обмахивал себя. Идти старался как можно тише.

Очир опускался на дно кальдеры, и ему это не нравилось. С каждым шагом затаённость леса пугала всё больше. Утонув в сумерках бездыханной чащобы, охотник чувствовал, что попал в далёкий, ему неведомый мир. Не верилось, что всё происходит в сердце Саян. Подняв голову, Очир старался поглубже вдохнуть. Воздух оставался тяжёлым, густым. Никак не удавалось надышаться. Деревья складывали друг к другу свои гнутые мохнатые крылья, и под такой полог солнечный свет проникал скупо. Седой лишайник был разбросан по веткам, будто клочья изодранных париков. Без ветра всё стыло в бездвижности. Только тихо покачивались кроны лиственниц.

Не встречалось больше ни дятлов, ни белок, даже комары пропали. В тишине шаги казались особенно громкими, и следопыт старался идти ещё медленнее. Ускорялся, лишь оказавшись на пересыпанных жёлтыми иголками мшаных полянах – они скрадывали любой, даже быстрый шаг.

Вместо человеческих следов на грязевых проплешинах стали попадаться свежие следы медведя. Очир склонился к одному из них. Потрогал. Убедился, что вода ещё не налилась в отпечаток.

– Минут пятнадцать, – прошептал следопыт, но, понюхав пальцы, не уловил медвежьего запаха. Это было странно.

Очир пошёл по медвежьему следу. Тот терялся в траве. Появлялся плохо пропечатанным, слабым. Лишь изредка – на земляной зализине 44 – ложился целиком, с острыми ямками от когтей. Очир никак не мог высчитать возраст зверя. По размеру стопы – взрослый, не меньше десяти лет. По длине шага – совсем юный. Да и шёл он как-то странно: с медвежьей раскосостью, но при этом ровно, почти как человек. Звери так не ходят: петляют, идут там, где человеку пройти неудобно, – через кусты, под низко растущими ветками. Ни разу не встретились все четыре отпечатка сразу, они бы многое рассказали о медведе.

Звериная тропка выводила Очира к лежанкам, устроенным в овраге или под зарослями тальника. Трава здесь была свежепримятой. Следопыт шёл за зверем буквально по пятам, готовился увидеть его за любым из деревьев, но, склонившись над очередной лежанкой, опять насторожился. На сломах трава была зелёной, даже не начала покрываться плёнкой. Её сок не загустел. Лежанка свежая, никаких сомнений. Но она совсем не пахла! Когда медведь поваляется на траве, от неё ещё долго тянет крепким запахом зверинца. А тут – ни намёка.

Очир нашёл клочок шерсти. Медвежья. Но шерсть, как и следы, как и лежанка, ничем не пахла. Очир мотнул головой. Прислушался. Вокруг томилась тишина. Ни единого скрипа или свиста. Ни птиц, ни зверей. Следопыт подумал, что где-то здесь спрятался зловонный источник, придавший воздуху горечь, распугавший зверьё, а теперь обманувший обоняние Очира.

Нужно было возвращаться. Следопыт обещал себе, что пройдёт ещё не больше ста метров и направится назад. Обошёл несколько деревьев. Замер. Остановился на полушаге. И медленно, стараясь не шуметь, взял ружьё наизготовку. В груди спокойно, но как-то уж слишком гулко билось сердце. Очир затаил дыхание. Напряг глаза, боясь, что горький воздух отравил не только его обоняние, но и зрение.

– Не согласен, – зевнул Юра.

– Ну смотри… – оживился Слава.

– Слушай, хватит уже.

– Вот как ты отличишь малодушие от умения вовремя затормозить? – Слава отказывался замечать поскучневшее лицо брата. – Вот идёшь по бурелому. И вдруг говоришь себе, что пора уже встать ночёвкой, что лучшего места не найти, а если пораньше ляжешь, то и выйдешь до рассвета. Чего тянуть? А? Как тебе ситуация? Можно ли себе верить? Вдруг в тебе говорит не мозг, а уставшее тело? Тело-то близорукое, просчитывает на один шаг. Пойди разберись. Тут тебе протаранить ещё километр – и найдёшь полянку, нормально поставишь палатку и выспишься. А ты подумаешь, что не малодушничаешь, не ленишься, а только…

– Тихо, – буркнул Фёдор Кузьмич.

Слава замолчал. Насторожился. Ничего не услышал в округе. Только птицы кричали. Но Слава знал, что отцу лучше не перечить, и отошёл в сторону. Решил пройтись по лесу.

– Сядь, – тихо, но отчётливо сказал Фёдор Кузьмич.

Слава послушно сел на траву. Нахмурился, не зная, чем себя занять.

– Что делать, если он до темноты не вернётся? – спросил Юра.

– Там видно будет.

– Можно выйти в обход. Посмотреть, что тут.

– Там видно будет, – повторил егерь и отчего-то приложил к земле ладонь. Долго держал её, прежде чем отнять.

– Что говорит земля? – улыбаясь, спросил Слава.

– Что болтливые умирают первыми. – Егерь даже не посмотрел на младшего сына.

Улыбка Славы поблёкла. Он не любил, когда отец так ему отвечал. На всякий случай тоже опустил ладонь на землю. Затем и вовсе встал на четвереньки – приложил к ней ухо. Ничего не услышал и не почувствовал.

У Очира онемели ноги. Он по-прежнему не шевелился. Боялся выдать своё присутствие. Впереди, в двадцати шагах от него, стоял плетень 45. Самый настоящий плетень из ивняка. Ничего не огораживая, он тянулся от одной лиственницы к другой. Очир не понимал, кто и зачем поставил тут изгородь, но знал одно: здесь есть люди. И это точно не Переваловы, не Тюрин и не монгол. Едва ли они, оказавшись в поганом лесу, вдруг задумали срочно сплести забор.

Прошло с десять тихих минут. Очир позволил себе сделать осторожный шаг. Под ногами предательски хрустнула ветка. Очир выждал ещё минуту, потом приблизился к плетню. Старый, высохший. Простоял тут не меньше года.

Тишина утомляла. Очиру было сложнее прислушиваться к лесу. К тому же начали слезиться глаза. Шея взмокла. Следопыт расчёсывал её, проклиная комаров – от их укусов зудела кожа. Обошёл изгородь. Ещё раз внимательно осмотрел её и двинулся дальше.

Вновь замер, увидев поблизости второй плетень. Этот был замкнут в кольцо. Напоминал беседку, только без крыши и без скамеек.

– Ямар муухай юумэн бэ, – выругался Очир.

Изгородей становилось больше. И все они стояли как-то невпопад, без видимой причины. Встретилась и настоящая хижина – со стенами, укрытыми берёстой, обложенными лапником, но опять без крыши. Очир зашёл внутрь. Увидел глиняные, будто наспех слепленные тарелки и чашки. Склонился над ними. Провёл по дну пальцем. Посуда чистая. Нет даже осадка от дождей. Значит, за ней присматривают. Но что за глупость – мыть чашки, а потом расставлять их в беспорядке на земле?

Впрочем, Очира больше беспокоил другой вопрос. Он увидел свежие изгороди, украшенные черепами сусликов и сурков. Увидел большую яму со стенками из обожжённой глины – котёл или засыпную печь. Увидел даже аккуратную, привязанную к стволу поленницу. Кто бы всё это ни сделал, он должен был тут появляться и хорошенько наследить. Земля здесь, открытая, без травы, часто оголялась глиняными пятнами. Но Очир за последний час не заметил ни одного человечьего следа. Ни одного! Его следы тут были единственными, а из звериных – лишь отпечатки медвежьих лап.

Дальше он встретил путаную сеть неглубоких, клинообразно выбитых в земле каналов. Они складывались в малопонятные символы, приводили к глиняным печам, которые теперь встречались особенно часто. Но и там следов не нашлось.

Очир вышел к прогалине. Покрытая жухлой травой, она вся была исчерчена каналами. Теперь из них не складывалось никаких узоров, они просто вели к центру прогалины – туда, где на небольшом возвышении лежала округлая базальтовая плита. Следопыт, не опуская ружья, приблизился к плите. Провёл рукой по её шершавой поверхности. Плиту окаймляло кольцо из обожжённой глины, а в глину были вделаны большие светло-зелёные минералы. Нефрит! Очир жадно ощупал его отшлифованную выпуклость.

– Не золото, конечно, но…

Очир достал нож, надеясь выковырять себе парочку самых крупных экземпляров, но услышал впереди шорох и понял, что занял не лучшую – открытую со всех сторон – позицию. Если поблизости окажутся беглецы, они без затруднений его убьют. У водопада осталось лишь одно ружьё. Второе вполне могло быть у Переваловых.

Следопыт быстрыми перебежками ушёл с прогалины. Боялся, что в него выстрелят, поэтому нагибался, распрямлялся, менял направление. Оказавшись под деревом, остановился. Внимательно оглядел прогалину. Никого. Ещё долго не решался пойти дальше. Не отводил взгляда от базальтовой плиты. От её украшенного нефритом кольца. Решил запомнить это место и никому о нём не рассказывать. Если Нагибины не найдут сокровище Дёмина, он вернётся сюда без лишних свидетелей. Очир поёжился, представив, как опять будет блуждать тут в полном одиночестве.

– Ничего. Оно того стоит.

Очира отвлёк глухой звук. Будто кто-то наступил на ветку. Подняв ружьё, следопыт направился дальше.

– Смотри, какой шустрый.

По колену Славы полз продолговатый жук с чёрными пятнышками, высоко поднятыми усиками и кривыми заострёнными лапками. Яркий, гладкий, будто кусок пластмассы.

– Это клоп, – уныло отозвался Юра.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

Слава, выругавшись, взвился на месте. Отыскал упавшего в траву клопа и принялся топтать его ногой.

– Ненавижу! Ещё странный такой.

– Ничего странного. Всё село в этих клопах.

– А я не видел.

– Видел. Все видели.

– Может, и видел, но не знал, что клоп.

– Тихо. Отец идёт.

Фёдор Кузьмич возвратился из краткой разведки.

– Ну что? – спросил Юра.

– Уходим.

– Что-то случилось?

Братья Нагибины встали с земли.

– Пока что нет. Но скоро случится.

Фёдор Кузьмич не стал пояснять свои слова. Быстро зашагал вдоль границы между первым кольцом и дном кальдеры. Братья, переглянувшись, схватили рюкзаки и последовали за отцом.

Лес быстро редел, и плетни пропали. Очир шёл по медвежьему следу. Его подгоняла неожиданная догадка. Он хотел как можно скорее развеять последние сомнения.

Лиственницы теперь стояли не ближе чем на пять-десять метров друг от друга. Они росли тонкие, со слабыми, не ко времени пожелтевшими ветками. Подлесок давно закончился. Травы почти не осталось – только влажная глиняная земля и вкрапления базальтовой россыпи. Запах горьких эфирных масел стал ещё более выраженным. Очир уже не задумывался об источниках зловония. Понимал, что лес тут оскудел и осы´пался не просто так. У следопыта першило в горле, слезились глаза. Пощипывало вспотевшую кожу. Зуд начинался по всему телу. Но Очир не мог повернуть назад. Не сейчас. Нужно было непременно нагнать странного зверя и потом возвращаться. Следопыт не имел права упустить его; если догадка оправдается, эта добыча приведёт к золоту.

С каждым шагом становилось жарче. Очиру доводилось бегать по десять километров через таёжный ветролом, а потом верно стрелять по движущемуся соболю, а тут, не пробежав по ровной земле и двух километров, он уже запыхался. Вдыхал всей грудью, но не мог надышаться. Пришлось сбавить темп. Смочил платок водой из бурдюка и комком сунул себе в рот, старался дышать через него.

Лес оборвался. Мелькнули вялые заросли последних кустов, и началась гладкая, будто выжженная площадка из глины и базальтовых плит. Очир бережно промыл глаза. Не помогло. Они по-прежнему горели. Прищурившись, огляделся.

Зловонный туман здесь сгустился, и небо, не загороженное кронами деревьев, едва синело над головой. Впереди из липкой серой дымки встал чёрный гигант останца. Следопыт почти дошёл до центра впадины и увидел, что на дне кальдеры было ещё одно, внутреннее кольцо диаметром не больше полукилометра – настоящее озеро из тумана. Значит, источник зловония был там, в основании скалы, напоминавшей башню. Оттуда, будто водоросли, поднимались странные тёмно-зелёные растения. Приглядевшись, Очир подумал, что это пихта или карликовая ель. Оставалось загадкой, как она выжила в подобных условиях. Но следопыта это волновало меньше всего. Он увидел медведя.

Тот стоял на кромке внутреннего кольца. Надеялся, что преследователь оставит его в покое, не погонит дальше, в глубину.

– Так и знал, – оскалился Очир.

Последние сомнения ушли. Его догадка оправдалась сполна. Осталось сделать удачный выстрел.

– Смотри-ка, арбузы. – Слава наклонился к аккуратно разграниченным росткам, сорвал бледно-зелёную ягоду, раздавил её и понюхал пальцы: – Точно, арбузы!

Нагибины стояли на окраине небольшой бахчи. Юра с недоверием поглядывал на вершину ближнего холма. Там, наверху, тянулась плетёная ограда. Увидев её в первый раз, он не поверил своим глазам, но теперь, когда они вышли к настоящей бахче, можно было ничему не удивляться.

Фёдор Кузьмич, задумавшись, почёсывал щетину.

– Кто-то играет с нами в игры, – процедил Юра.

– Да. И мы знаем кто.

– Думаешь, это Переваловы? Жертва становится преследователем?

– Иные думают, что они ставят метку, а сами уже давно отмечены, – промолвил егерь.

– Что? – не понял Юра.

– Теперь игра будет интереснее. Нет ничего любопытнее загнанной в угол жертвы. Только в отчаянии человек показывает себя настоящего. Вот и посмотрим, какая у них кость, у наших друзей.

– Там, на холме…

– Я видел.

– Откуда это здесь? Арбузы, изгородь?

– Неважно. Потом разберёмся. Кто бы это ни был, угрозы он не представляет.

– Почему?

– Ты видел хоть один след? Кроме звериного?

– Нет.

– И что это значит?

– Тот, кто здесь живёт… – Юра пожал плечами, – осторожно ходит. Прячет следы.

– Потому что сам боится. Здесь его дом. Если в твоём доме нет твоих следов, значит, тебя окружают страхи. Значит, ты сам жертва.

– И чего же он боится?

– Увидим. Главный вопрос в другом: стоит ли нам самим бояться этого?

– У нас есть ружья, – весело отозвался Слава.

– Страх сильнее ружей. Неизвестное пугает больше пули. Держишь мысль?

– Значит, сделаем так, чтобы неизвестное стало известным. И лишим их главного козыря, – предложил Юра.

– Именно. Если бы нас хотели и могли убить, давно убили бы. Мы тут чужаки и постоянно открыты.

– И что нам делать?

– То, чего от нас ожидают меньше всего.

– И это?..

– Сделаем вид, что ничего не замечаем. Обустроим лагерь. И тот, кто хочет нас запугать, усилит напор. Увидит, что его приёмы не работают. Начнёт активнее проявлять себя.

– А у нас заряжены ружья.

– Именно так.

– А как же тот дымок? – удивился Слава. – Мы не пойдём к нему?

– Там никого нет, – качнул головой Фёдор Кузьмич.

– Мы просто будем сидеть и ждать?

– Нет. Так мы ничего не добьёмся.

– Тогда не понимаю… – Слава нахмурился.

– Страх – это всегда туман. Ты сам усиливаешь его своей фантазией. А как победить несуществующего зверя?

– Несуществующей пулей, – кивнул Юра.

– Вы все чего-то поняли, это я вижу… – протянул Слава. – А теперь, пожалуйста, для таких, как я. Что мы собираемся делать?

– Увидишь, – прошептал Фёдор Кузьмич.

Слава пожал плечами. Знал, что большего от отца не добьётся, а уточнять у брата не хотел.

– Думаешь, Очира убили? – спросил Юра.

– Вряд ли. Но о нём лучше забыть.

Следопыт улыбался. Даже с такого расстояния он мог точно сказать, что выслеживал не дикого зверя, а человека, переодетого в шкуру медведя. Это, конечно, был кто-то из беглецов. Решил напугать Очира. Пришил к подошвам ботинок настоящие медвежьи лапы – откуда он их только взял? – и вышагивал путаными тропками. Правда, вышагивал умело, словно многие годы общался с медведями, наблюдал за их поведением.

Очир не успел прицелиться. Медведь понял, что больше не вызывает страха, и сам испугался. Скользнул вниз по склону, отделявшему дно кальдеры от внутреннего кольца.

– Ну, теперь не уйдёшь, – прошипел Очир и бросился следом.

Он рассудил, что охотится на Сергея Николаевича. По росту это точно были не мальчишка, не девчонка. Марина Викторовна, изнеженная городом, давно бы спряталась под валежину и, плача, ждала бы своей участи. Толстый профессор ни за что бы не сунулся в здешний бурелом. Монгол был значительно выше. Оставался Сергей Николаевич. Он никогда не нравился следопыту.

Очир подбежал к кромке внутреннего кольца. На мгновение засомневался, слишком уж густым оказался туман. Не верилось, что там вообще можно дышать. И деревья там росли диковинные – тёмно-зелёные, почти чёрные.

Очир оглянулся. Не увидел за спиной леса. Его скрыла дымка. Перекрестился и стал сбивчиво, давясь влажным платком, бормотать защитную мантру:

– Ом таре тутаре туре соха.

Развернуться сейчас, уйти из долины. Подняться назад, к пещере. Дождаться, пока схлынет водопад. Спуститься по расщелине. Оседлать одного из коней и скакать без остановки до первой темноты. Потом упасть на землю. И смотреть в глубину ночного неба – прохладного, просторного. Развести костёр, лечь возле него спать. Прогоревшая ветка откроет красную жаровню – из неё приятно пахнёт теплом. Очир уснёт и не заметит, что жаровня обветшала пеплом, затянулась углями. Проснётся утром рядом с кострищем. Наскоро умоется студёной водой из ручейка – и дальше, через горы и тайгу, в Кырен, к жене и детям…

Очир опустил взгляд. Увидел в ногах сложенные пирамидкой камушки. Испугавшись, отступил. Пригляделся. Обó тут шли вдоль всей кромки каждые два-три метра. Они предостерегали. Если бы здесь были Тензин или Чагдар, они бы испугались, уговорили бы Очира бежать из этих мест, но следопыт не тревожил себя суевериями. В озлоблении, будто именно каменная пирамидка вызвала в нём воспоминания о семье, Очир раскидал её ботинком. Братья мертвы. И, мёртвые, они не поймут его трусости.

Очир приободрился. Гоняться за диким зверем – дело опасное. Преследовать человека проще. Если уж Сергей Николаевич спустился в туман, то Очиру и подавно не стоило мешкать. И всё же что-то удерживало его, не давало ему совершить последний шаг. Будто тонкое прозрачное стекло отделяло его от внутреннего кольца, не позволяло зайти внутрь.

Очир выругался, рванул вперёд и поскользнулся на спуске. Опрокинулся на спину. Сдавив в руках ружьё, обмазываясь тёплой грязью, покатился вниз.

Вскоре Очир нашёл медвежьи следы и теперь не отводил от них взгляда. Шёл, наугад отмахиваясь от веток, готовился выстрелить сразу, как заприметит Сергея Николаевича. Фёдор Кузьмич не одобрит, скажет, что нужно было взять Перевалова в плен и допрашивать, но егеря сейчас не существовало. Весь мир пропал. Дочь, сын, жена, друзья, всё, что удалось за тридцать шесть лет жизни собрать, купить, построить, – всё исчезло, осталось там, за границей внутреннего кольца, вместе с ворохом неразрешённых сомнений и проблем. Теперь существовали только Очир и его запуганная жертва.

Дышать в густом тумане было трудно. Чуть что, начиналась одышка – обжигало гортань, будто сухими пальцами изнутри скребло грудь. Остановившись, Очир огляделся. Он уже глубоко зашёл в чащу странных деревьев. Впрочем, это были вовсе не деревья. Какие-то зонтичные растения, похожие на борщевик. В три-четыре метра высотой, с распушёнными зонтиками чёрных цветков, с толстым тёмно-зелёным стеблем. Армада зловонных уродцев. Только такие и могли появиться тут, в гибельной яме на дне проклятой кальдеры.

Очир закрыл глаза. Дрожащими ладонями надавил на веки. Запретил себе сдаваться. Сергей Николаевич наверняка ослаб не меньше. Ползёт из последних сил. Ищет укрытия, не заботится о том, чтобы скрыть следы. Значит, далеко не уйдёт, нужно только отдохнуть, перевести дух.

Открыть глаза было трудно. Они успели покрыться маслянистым налётом, слиплись. Пришлось оттирать их рукавом. Очир снял с ремня бурдюк. Встряхнул его. Улыбнулся приветливому, звонкому бульканью внутри. Надо было вытащить изо рта платок. Взял его пальцами. Потянул. С ужасом увидел, что тот – чёрный. Пропитался слизью. Очир не чувствовал зубов. Пытался клацать ими, но не слышал звука. Стал пальцами вытягивать изо рта тёмные плёнки.

«Что же это… Что за дрянь? Хараал шэнгээhэн муу газар».

Сделал два глотка. Вода на мгновение охладила грудь, но тут же выступила пóтом на липком лбу.

Выбросил платок.

Руки дрожали всё сильнее. С такой дрожью из ружья промахнёшься. Значит, нужно подойти близко.

Очир ещё раз посмотрел на стволы-стебли растений. Разглядел, как по ним медленно течёт масло и мельтешат тёмные точки. Муравьи! Да, чёрные муравьи. Очир протянул руку. Пальцем коснулся стебля, надеясь понять, какой пакостью он покрыт, но отдёрнул руку – его обожгло. На кончике пальца проступил волдырь. Что бы это ни было, борщевик или что-то другое, от него следовало держаться подальше. В таких плотных зарослях сделать это было непросто.

Очир вернулся к медвежьему следу. Тот успел отчасти затянуться. Слишком быстро. Очир встал на колени. Через брюки почувствовал жар почвы. Прислонил к ней ладонь. Прислушался. Земля тут была распаренной, но твёрдой. Под ней чувствовалась слабая вибрация. Очир не знал, как её объяснить. Заставил себя встать. Понял, что во внутреннем кольце нельзя оставаться долго.

– Там! – прошептал Слава и встал на ноги.

– Сядь, дебила кусок! – прохрипел Юра. – Сядь!

– Я что-то видел, – взволнованно ответил ему брат.

– Сядь и сиди.

– Там был человек.

– Да.

– И что? Просто сидеть?

– Не слышал, что сказано? Сиди. Делай вид, что ничего не замечаешь, что тебе плевать. Если бы не твои коровьи глаза, ты бы заметил, что это уже в третий раз.

– В четвёртый, – отозвался Фёдор Кузьмич.

Кто-то ходил вокруг прогалины, на которой остановились Нагибины. Иногда приближался, позволял уловить свой силуэт и тут же исчезал.

– Пугают нас? – успокоился Слава.

– Это всё, что они могут, – кивнул Юра. – Ешь свою гречку и не дёргайся. А лучше расскажи что-нибудь весёлое. Я даже посмеюсь. Пользуйся моментом.

– А если…

– Прежде чем ты успеешь по-настоящему испугаться, я поприветствую любого, кто к нам приблизится. – Фёдор Кузьмич через ткань рубашки погладил рукоятку револьвера – того, что когда-то принадлежал Сергею Николаевичу. – Хорошая штука. Пристрелянная.

– Да уж…

– Ну так давай, – кивнул Юра. – Ты же у нас главный байковед.

Слава растерянно молчал. Не знал, о чём заговорить, но быстро нашёлся. Стал пересказывать слухи о странном поведении участкового в Кырене – поначалу тихо, сбиваясь, а потом всё больше входя во вкус и уже громко посмеиваясь своим привычным смехом.

Юра не слушал брата. Пытался понять, хорошо ли поступает отец. Впрочем, решив, что тот неправ, никогда бы не осмелился высказать это вслух. Отец всегда просчитывал ситуацию на много шагов вперёд и редко ошибался. Даже тогда, в речной долине. Фёдор Кузьмич сразу сказал, что зажжённый костёр – ловушка, что беглецы наверняка оказались на острове, решили заманить туда преследователей, а сами, конечно, уже плывут на другой берег.

«Если бы мы просто дали им сбежать, они бы боялись каждого шороха и продвигались вперёд медленно. Или вообще ушли бы с маршрута. Решили бы вернуться домой, взять подмогу и тогда уж прийти с новой экспедицией, – рассуждал сейчас Юра. Поглядывал на отца. Неспешно раскладывал по мискам гречку. Старался подцепить для Фёдора Кузьмича побольше тушёнки. – А так мы наступали им на пятки. Всякий раз позволяли уйти. Дали им обхитрить нас в тумане, там, где орали чокнутые сурки. И они поверили в себя. Приободрились. Почувствовали силу и неуязвимость. Удача вдохновила их двигаться дальше, к золоту. Каждый из них решил, что сможет стащить сокровище Дёмина и проскользнуть у нас под носом. Отец был прав».

Разгадав ловушку, он тогда скомандовал сыновьям и племянникам спускаться к реке, идти бродом.

– Только медленно. Вы не должны их догнать. Дайте им уйти. – Неожиданно схватив Юру за ворот, Фёдор Кузьмич прошептал: – А тебе отдельное поручение. Смотри, чтобы никто не утонул. Понимаешь, о чём я? Если их там смоет, ты из кожи вон лезь, но спаси каждого. Прежде всего мальчишку и его мать. От мёртвых толку нет.

– Ты уверен, что у них остались приметы? Камера…

– К чёрту камеру! – Фёдор Кузьмич отстранился от сына. Говорил громко, перекрикивая грозу. – Сколько минут Перевалова рисовала третью примету, знаешь?

Юра не ответил. Отец учил его никогда не признавать свою слабость и свои промахи.

– А я знаю. – Фёдор Кузьмич правильно расценил молчание сына. – Суть – в деталях, не забывай. Двадцать две минуты. А сколько она рисовала четвёртую примету?

Юра промолчал.

– Полтора часа. Держишь мысль? То-то и оно.

– Значит, ты уже тогда знал, что они собираются бежать.

– Ещё раньше, сын. Раньше, чем они сами до этого додумались.

И всё же старик допускал ошибки. После первой погиб Тензин. Фёдор Кузьмич не верил, что у погонщика Баира найдутся силы и воля мстить. Хотя в последний момент Фёдор Кузьмич отстранил Юру и отправил в палатку именно Тензина. Значит, что-то подозревал. Вторую ошибку он допустил, когда послал в погоню Чагдара. Приказал убить всех, кроме мальчишки и его матери. Думал, что уже добрался до золота, что осталось лишь протянуть к нему руку. Сегодня он, кажется, совершил третью ошибку. Она стоила жизни Очиру. Впрочем, тот ещё мог вернуться. Не было ни криков, ни выстрелов.

Очир теперь шёл сгорбившись, короткими шагами. Он ослаб. Дышал открытым ртом. Не обращал внимания на то, что слюна сгустилась и тёмной жижей свисала с нижней губы, липла к подбородку. Чёрный великан останца был совсем близко. Гигантская башня, вытащенная из глубин земли.

Следопыт, жмурясь, потёр лоб. Левый глаз почти закрылся. Очир смотрел правым. Наклонившись под стебель чёрного растения, увидел, что там лежит глиняная пиала. В ней тлели чёрные семена. Дым поднимался к зонтикам, смешивался с туманом, усиливал его.

Следопыт опрокинул пиалу. Увидел под ней сухую трещину. Из трещины посыпали муравьи. Они извитыми полосками начали подниматься по стеблю. Липкий сок им не мешал. Очир испуганно отошёл. Стал ощупывать лицо. Оно всё было маслянистым. Губы затвердели. Язык разбух, отяжелел. Короткие волосы пропитались слизью. Заметив это, следопыт стал отчаянно сгребать слизь пальцами, стряхивать её на землю. С ужасом оглядел потемневшие руки. Обожжённый палец пульсировал болью.

Очир вернулся к медвежьим следам.

Пиал с тлеющими семенами становилось больше.

На мгновение Очиру показалось, что его тело покрыто муравьями. Вздрогнул. Стал правым глазом осматривать руки. Ничего не увидел. Принялся ногтями выскребать черноту с нёба. Не мог с ней управиться. Боялся её проглотить. Простонав, закричал. Принялся с остервенением шаркать ногтями по языку. Разодрал его в кровь. Хотелось глубже пропихнуть в себя пальцы. Достать до гортани, расчесать её, потом ещё глубже – изнутри выскоблить себе грудь. Вывернуться наизнанку. Содрать всю зудящую кожу. В отчаянии Очир побежал. Запыхался. Взахлёб пытался надышаться. На выдохе хрипло стонал. Проклинал себя и Сергея Николаевича.

Подняв голову, увидел, что заросли закончились. Лес из жутких растений остался позади. Следопыт стоял на гладком чёрном суходоле, будто покрытом плёнкой затвердевшего битума. По нему витиеватыми узорами шли трещины. Они устремлялись к останцу – тот был так близко, что, несмотря на клубящуюся дымку, удалось рассмотреть его узкие продолговатые рёбра, глубокие впадины, скальные отвесы. Скала вздымалась из озера. Там клокотал кипяток. И на берегу озера стоял медведь.

Человек в медвежьей шкуре… Теперь он сбросил капюшон – звериную голову. Очир понял, что это не Сергей Николаевич. Какой-то старик с растрёпанной длинной бородой. Его лицо было вымазано плотным слоем сажи или грязи. Чёрное, пустое лицо.

Незнакомец стоял прямо. Его обдавали раскалённые пары озера. Одна из береговых трещин проходила возле его ног. Ни ядовитый туман, ни горячие пары не беспокоили старика.

– Посмотрим, как тебе на вкус свинец, – проговорил следопыт, чувствуя, что между губами тянутся липкие нити.

Очир собрал всю волю, до боли стиснул челюсти. Едва поймав в прицел незнакомца, потянул спусковой крючок. Ничего не произошло. Это даже не осечка. Ружьё просто не отреагировало. Растерянно покачиваясь, Очир не знал, что делать. Медленно осмотрел ружьё. Оно покрылось чёрной жижей. Следопыт поднял взгляд. Медведь пропал.

Ружьё беззвучно упало в ноги. Очир долго, настойчиво вдыхал. Горло со свистящим, шипящим стоном принимало туман. Очира передёрнуло. Он понял, что проиграл. Повалился на колени и стал откашливаться. Видел, как изо рта вылетают сгустки чёрной крови. Не мог остановиться. Отхаркивался, захлёбывался всем телом – так натужно, что на какое-то время приоткрылся левый глаз. Едва успокоил себя. Заставил дышать короткими глотками. Покачиваясь, встал.

Не было времени думать, проклинать незнакомца и собственную глупость. Нужно было из последних сил идти – прочь от гиблого места.

Очир в последний раз взглянул на останец. Туман ненадолго расступился, и следопыт увидел, что через кипящее озеро наведён деревянный мостик. Он вёл к пещере в сáмом основании останца. На верёвочных перилах висели медвежьи черепа. У входа в пещеру стоял старик. Он распахнул полы своего одеяния. Кажется, он был нагим. И будто приглашал в пещеру, показывая, что там уже ничто не потревожит, там не достанут ни туман, ни испарения чёрных растений. Очир качнул головой. Это была ловушка. Последняя уловка, чтобы окончательно его погубить. Нет. Он знал путь к спасению. Развернулся и побрёл по собственным следам назад, к зловонным зарослям.

– Где Слава? – спросил Фёдор Кузьмич.

– Ему приспичило. – Юра и сам переживал из-за долгого отсутствия брата.

– Я же сказал далеко не ходить.

В молчании ждали ещё минут десять. Слава по-прежнему не возвращался.

– Или у твоего братца запор… – процедил Фёдор Кузьмич.

– …или кто-то перешёл к активным действиям, – закончил за него Юра.

– Странно.

– Значит, твой план не сработал.

Егерь не ответил. Если сын ему дерзит, значит, напуган. Какой смысл его отчитывать? Фёдор Кузьмич и сам начинал сомневаться в своём плане. Он рассчитывал дождаться темноты и тогда выйти на охоту. Без ружья, которое беглецы бросили у водопада, они могли пугать Нагибиных сколько им вздумается – второе ружьё наверняка прихватил монгол. Нужно было только сыграть против их правил. Заставить проявлять себя всё активнее, а ночью дать им отпор. Ночью у охотников было больше шансов.

Егерь просчитался, но только не знал, в чём именно. Не могли беглецы так поверить в себя и превратиться в хищников, способных подстеречь жертву в кустах. Не верилось, что Сергей Николаевич или Марина Викторовна научились беззвучно подкрадываться со спины и убивать ударом ножа в лёгкое – так, чтобы жертва не успела даже вскрикнуть. Значит, егерь недооценил безумца-отшельника, жившего в этих горах. Это он выращивал тут арбузы, ставил плетёные изгороди. Он мог быть не один. Но большая группа людей оставляет следы. Вместе они бы чувствовали себя в безопасности и уж точно не придумали бы заметать за собой каждую тропку.

«Значит, тут два отшельника», – предположил Фёдор Кузьмич.

– Что делать? – спросил Юра.

– Ищем следы.

– Какие?

– Кровь.

– Кровь?

– Если они его убили, осталась кровь.

– И что дальше? – Юра поднял ружьё.

– Дальше… Начнём охоту на тех, кто охотится на нас. Игра становится интересной.

Юра со злобой посмотрел на отца.

– Для тебя смерть сына – просто интересная игра?

– А ты собрался жить вечно? Не нравится – ложись и жди своей участи. А я пошёл.

Первым делом прочесали ближайшие кусты. Ничего не нашли. Юра иногда поглядывал назад, на поляну, где горел костёр. Надеялся, что брат вернётся. Слава вполне мог заинтересоваться шорохами, опять уловить чьё-то движение и, вопреки словам отца, попытаться выследить Переваловых самостоятельно. Но далеко он бы не решился уйти.

– След.

Фёдор Кузьмич склонился к земле. На оголённом участке хорошо виднелся отпечаток ботинка.

– Слава, – прошептал Фёдор Кузьмич.

– Что делаем?

– Стреляй только наверняка. Целься в ноги. Идём вперёд. Обходим те заросли с двух сторон. И смотри, куда наступаешь. Тут могут быть ловушки.

– Очир сейчас пригодился бы.

– Ему сейчас не до нас, – тяжело ответил Фёдор Кузьмич.

Очир упал во второй раз. Ноги совсем раскисли. Он их почти не чувствовал. Уткнувшись лицом в землю, лежал и не шевелился. Видел, как чёрные муравьи торопятся взобраться на него, но не сопротивлялся. Нужно было беречь силы. Муравьи карабкались по его лбу, поднимались в нос, даже забегали в приоткрытый рот и там вязли в густой слюне. Кажется, всё тело покрылось муравьями. Они покусывали кожу, но не причиняли боль. Онемевшее тело ничего не чувствовало. Обожжённый палец потемнел. Ноготь на нём ссохся, расслоился. Сильный яд. Не то плача, не то посмеиваясь, Очир удивлялся своей глупости. Теперь казалось невероятным, что он вообще по собственной воле спустился в гиблую низину.

– Подъём, – прохрипел Очир. Поднялся на дрожащих ногах. На землю, словно песок, посыпались муравьи. – Ублюдочные твари. Рано. Обед ещё не подан.

Очир зашагал неуверенным шагом. Раскачивался на ходу. Раскидывал руки в поисках опоры. Схватился за стебель чёрного растения и, вскрикнув, отпрянул. Оно ошпарило так, что возвратилась боль, а с ней – осознанность. Ладонь пульсировала. Очир воспользовался секундной ясностью и заторопился вперёд. Он уже не знал, идёт ли по своим следам или давно заблудился в зарослях внутреннего кольца. Сейчас это было неважно. Он надеялся на своё умение ориентироваться, держать направление даже в глухой чащобе.

В штурмовые дни следопыт проходил по пятьдесят километров через дикую тайгу неторными тропами. А теперь умирал, не зная, как преодолеть несчастные пятьсот метров.

«Ещё чуть-чуть». Он не знал, произнёс ли эти слова вслух или озвучил только в мыслях. Увидел впереди пригорок. Нужно вскарабкаться по нему – и оказаться на дне кальдеры. Скорее!

Близость освобождения приободрила. Подволакивая ноги, оступаясь, едва удерживая равновесие, Очир шёл вперёд. Чаще хватался обожжёнными руками за ядовитые стебли. Боль давно оглушила до полного онемения, контузила, но всякий раз Очир вздрагивал.

«Я ещё живой».

Лицо стянуло тёплой жижей. Левый глаз окончательно заплыл. Осталась только щёлочка правого. Очир карабкался на пригорок, впиваясь в землю непослушными пальцами. Невысокий подъём, чуть больше двух метров, сейчас был для него круче и выше любой из покорённых им гор.

Оказавшись наверху, Очир вдохнул чуть свободнее. Тут клубился туман, но после внутреннего кольца следопыт дышал так, будто вышел на омытую ветрами вершину Мунку-Сардыка.

Сделал несколько шагов.

По коже разошёлся жар. С каждой секундой он усиливался.

Очир понимал, что нужно перетерпеть боль. Но она лишь нарастала. Пронзила всё тело, стала невыносимой. Его будто заживо погрузили в котёл с кипящей водой, обложили кусками огненной лавы. Из груди прорвался крик – изодранный, булькающий, вскипающий кровью.

Очир взвился. Он и не знал, что его тело ещё способно на такую подвижность. В дикой пляске закрутился на месте. Попятился, поскользнулся и кубарем полетел вниз, на окраину внутреннего кольца.

Там ему неожиданно полегчало. Жар на коже утих. И только колотилось сердце.

Очир не понимал, что с ним происходит. Догадывался, что не выживет. Признавал это тихо, без сопротивления.

– Юра?! – Фёдор Кузьмич позвал шёпотом.

Сына нигде не было.

Егерь уже дважды обошёл заросли.

Он остался один.

Заподозрил, что это глупая шутка. Что сыновья сговорились разыграть отца, проверить его настоящим страхом. От злости прикусил губу. Подумал, что победит, если сыграет против их правил. Они хотели напугать его – значит, он должен напугать их. Только не знал, как это сделать. И не понимал, как им удалось так ловко спрятаться.

Следы Юры обрывались под кустами. Братья могли сидеть в зарослях. Ждали, что Фёдор Кузьмич пойдёт внутрь. И тогда выскочат. «Нет», – егерь мотнул головой. Не верил своим мыслям. Сыновья не осмелились бы на подобную глупость.

«Ну, терять нечего. Попробуем так». Навёл ружьё на кусты. «Сами напросились».

Грохнул выстрел.

В ответ – тишина. Если бы в кустах кто-то прятался, он бы давно выскочил от страха. Значит… Что-то мелькнуло в ветвях.

Фёдор Кузьмич пригнулся. Весь напружинился, готовый к броску.

Угроза подстерегала сверху! Это многое объясняло.

Егерь знал, что сейчас решается его жизнь. Улыбнулся. Наслаждался своим страхом. Видел и чувствовал как никогда ясно, отчётливо. Сердце отсчитывало ровный, строгий ритм.

Опять хруст ветки. «Пора!» Фёдор Кузьмич вздёрнул ружьё, выстрелил вверх и, не поднимая головы, понёсся прочь.

Разом зашумела листва в кронах, громче заскрипели ветки.

Фёдор Кузьмич широкими шагами перепрыгивал через ямы и валежины. Не оборачиваясь, мчался между деревьями. С тупым упругим звуком в лиственницу вонзилась стрела, пущенная ему вслед. Фёдор Кузьмич не разбирал направления, ни о чём не думал. Только бежал.

Очир вновь попробовал выбраться наружу, но боль опять загнала его вниз. Он теперь покорно лежал на земле. Смотрел туда, наверх, на границу дна и внутреннего кольца. Туда, где было его спасение. Где была жизнь.

«Одна последняя попытка. Одна. И всё. С меня хватит».

Очир решил на этот раз продираться до упора. Ломиться вперёд, не обращая внимания на боль. Только бы добраться до одной из виденных им речек. Упасть в неё. Вода смоет ядовитый сок. Ведь это из-за него так обжигало тело, едва следопыт покидал укрытие густого тумана и выставлял себя солнцу.

«В темноте было бы проще… Но до ночи я не доживу».

«Да и мало ли что тут творится по ночам…»

«Последняя попытка. Сейчас…»

Надо было набраться сил, вздремнуть.

Очередной муравей остановился на веке. Теперь и правый глаз закрылся.

Очир в отчаянии просипел.

Только бы набраться сил… Ещё пару минут…

– Очнись! Эй!

Кто-то бил Юру по щекам.

– Давай уже, просыпайся!

– Зажми ему нос.

– И что это даст?

– Ну тогда обмакни его.

– Фу! Это мерзко.

– Знаешь, Марин, мерзко помогать ему.

– Дай сюда.

Теперь по щекам били сильнее. Каждый удар отдавался болью в темени. Юра пришёл в себя, но не хотел это показывать. Понял, что оказался в плену у Переваловых. Узнал их голоса.

– Он уже очнулся.

По голосу – Слава. Он тоже здесь.

– С чего ты взял? – спросил Сергей Николаевич.

– По дыханию.

– А чего он глаза не открывает?

– Думает.

– Это как?

– Думает, что предпринять. Не хочет выдавать себя.

– Вот оно как, – рассмеялся Сергей Николаевич. – Ну так бросай его! Или он скорее утонет, чем рассекретится?

Слава выругался в ответ.

– Эй, тебя трудно держать.

Юра открыл глаза, уверенный, что вместе с братом находится в какой-то затопленной землянке, что связан, а Переваловы говорят с ними из-за решётки.

Всё оказалось несколько иным.

– Привет, – вяло улыбнулся Сергей Николаевич.

Они вместе были заточены в одну клетку. Переваловы, профессор Тюрин и Юра со Славой. Не хватало только отца, Очира и монгола с дочерью.

– Ну что ж, тут последние члены экспедиции. Очень приятно. – Сергей Николаевич едва сдерживал зевоту. – Остальные, надо думать, мертвы. Иначе сидели бы с нами.

– Ты как? – Слава держал брата за плечи.

Юра грубо отмахнулся.

Солнце шло на закат. Кальдера погружалась в темноту. В свете последних лучей Юра успел оглядеться. Их заточили в просторную клетку, собранную из толстых брёвен и притопленную в болоте – пленники стояли по пояс в воде и тине. Скорее даже не в болоте, а в озере, давно заросшем и превратившемся в зыбун. Овальное, не меньше двадцати метров в узкой части, оно пахло гнилью и сероводородом, будто пленников бросили в яму с тухлыми яйцами. Пол клетки был выложен редкими брёвнами, и нога, соскользнув в проём между ними, не находила ни ила, ни земли.

Сама клетка, обтянутая ржавыми цепями и по углам усиленная гладкими кокорами 46, метра на два высовывалась из болота. Вокруг неё тянулись узкие дощатые мостки. От них к берегу вёл дощатый перешеек, поставленный на деревянные столбы-опоры. На перешеек из клетки можно было выйти через дверцу, висевшую на петлях из цепей и сейчас закрытую на амбарный замок.

Берег болота пустовал. Ни людей, ни построек. Только дикое разнотравье и начинающийся невдалеке перелесок. Будто тюрьма здесь оказалась по какой-то ошибке или глупой шутке.

Юра, увязший в липкой тине, заметался у стенки. Стал дёргать её, пытался развести брёвна.

– Бесполезно, – сказал Сергей Николаевич. – Пробовали. Тут всё крепко. Да и какой смысл тратить силы, пока мы на виду? За нами следят. Дождёмся ночи.

– Думаешь, тут не нашлось никого умнее? – Юра резко обернулся. – Сейчас мы на виду. Правильно. Так почему не показать свою слабость?

Юра замер. Осознал, что не понимает, кто и зачем заманил их в ловушку. Переваловы сидели вместе с ним, значит, и они тут жертвы. Тогда кто хищник? Или это уловка? Переваловы поймали их, а теперь притворяются, сидят с ними, чтобы… Что? Юра мотнул головой. Совсем запутался в мыслях. Болело темя. Его неплохо расшибло.

– Предлагаешь показать, что мы в отчаянии? – оживился Сергей Николаевич. – Дёргать клетку, но не вкладывать всю силу? В этом есть соль. Увидят нашу немощь и будут не так внимательно сторожить ночью. Ну, давай, чего ждём?

Сергей Николаевич начал вполсилы трясти стенку.

– Ну? – позвал он остальных.

Откликнулись только Артём и Слава.

Марина Викторовна молча следила за Юрой. Тот растерянно смотрел в пустоту. Его голову осаждали сотни мыслей, ни одну из которых он не признавал годной. Ни одна из них не объясняла их положение.

– Да успокойся ты, – Юра отдёрнул Славу от бревён. Тот ухнул в болото, раскидав тину по клетке. – Хватит! – Юра хотел отдёрнуть и Сергея Николаевича, но тот увернулся.

– Полегче! Мы теперь в одной лодке. Дружная экспедиция в поисках сокровищ Дёмина и великого открытия доктора Корчагина.

Марина Викторовна, обняв толстый прут клетки, повисла на нём. Её лицо опухло от слёз. Артём стоял возле мамы и с подозрением поглядывал на Юру. Только профессор Тюрин, всё это время державшийся в углу, выглядел довольным. Его довольство отдавало безумием. За грязными стёклами очков беспокойно бегали глаза. Тюрин что-то бормотал, тихо посмеивался. Иногда хватался за один из кармашков своей вымокшей жилетки, будто надеялся найти там что-то важное.

Пленников беспокоил гнус. Комары жадно летели в клетку, надеясь на лёгкую добычу. Приходилось постоянно отмахиваться, шлёпать себя по голове и рукам, а потом в раздражении окунаться в зловонную воду зыбуна, обмазывать себя тиной – и гнус на время отступал.

– Кто это сделал? – наконец выдавил Юра.

– Как? – делано удивился Сергей Николаевич. – Наш мудрый капитан ещё не понял?

– Отвечай.

– Тебя терзает страх неизвестности?

– Отвечай! – гаркнул Юра. Кинулся было с кулаками на Сергея Николаевича, но сам себя успокоил: – Ты правильно сказал, мы в одной лодке. Не надо её раскачивать. Лучше думать, как безопасно причалить к берегу.

– Такой подход мне нравится.

– Пусть всё будет как раньше. Как в старые добрые времена, – оскалился Юра. – Сейчас глупо что-то утаивать. Поделись тем, что тебе известно. И мы вместе прикинем, что с этим делать.

– Говоришь как отец, – усмехнулся Слава.

– Ну, известно не так уж много… – признался Сергей Николаевич. – Нас самих сюда привели пару часов назад. Правда, нас хоть по голове не лупили. Доставили мирно, почти вежливо.

– Кто?

– Ещё не догадался?

– Нет.

– Это всё открытие нашего любимого Виктора Каюмовича. О котором он не удосужился упомянуть в записях. А мог бы хоть словечком обмолвиться. – Сергей Николаевич посмотрел на жену, будто она была виновата во всём случившемся.

– Говори ясней, – поторопил Юра.

– Ты лучше у профессора спроси. Он тебе объяснит в подробностях. Только это не поможет. Ну, давай, Мишаня, не стесняйся. Кажется, у тебя появился благодарный слушатель. Вы тут развлекайтесь, трепитесь, а я пока подумаю, как нам выбраться.

Юра почувствовал, что Сергей Николаевич, как бы он ни хорохорился, сам перепуган до дрожи. Чужой страх успокаивал.

Пришлось растолкать Тюрина, прежде чем тот понял, что к нему обращаются. Покусывая нижнюю губу, профессор прошептал:

– Что это?

– Загадка. Старая тофаларская загадка. Ничего особенного, правда?

– И какая тут отгадка?

В ответ Тюрин засмеялся. Даже прослезился – до того уморительным ему показался стишок. Протерев пальцами глаза, он заговорил, и из его слов стало понятно следующее.

В те годы, когда Восточный Саян не знал инородных завоевателей, здесь жило древнее племя карагасов. Их современных потомков принято называть тофами. Они и сейчас живут в северных пределах горной Тофаларии. Настоящих тофов осталось не больше пары сотен. Да и эти люди едва напоминают своих прадедов.

Среди карагасов было несколько племён. Мирные кочевники, торговцы пушниной. Они изредка воевали с хакасами, но без особой крови. Почти все карагасы покорились сначала китайцам, а потом русским, согласились выплачивать им дань. Так началось их увядание. Завоеватели считали карагасов дикарями, ведь они не знали ни скотоводства, ни земледелия, жили охотой и дарами леса, а ясак 47 русскому царю выплачивали соболиными шкурками, другого спроса с них не было.

К восемнадцатому веку карагасы жили на пять главных улусов: Сарыккаш, Хаш-Тар, Кара-Чогду, Чептей и Чогду. Перечисляя их, Тюрин поочерёдно загибал пальцы левой руки и заговорщицки смотрел на Юру.

О шестом племени не знали даже самые дотошные шуленги 48. Забыли. А ведь некогда его почитали наиболее сильным и развитым из всех карагасских племён. Наследники рода Чёрных медведей. Урух-Далх. Они ушли из пределов Тофаларии задолго до того, как в тысяча шестьсот сорок восьмом году на месте современного Нижнеудинска появился Покровский острог. Наследники рода Чёрных медведей догадались, что с завоевателями им не совладать, и предпочли спрятаться.

С царской властью в Тофаларию пришла натуральная оспа, и к середине девятнадцатого века от карагасов осталось только пятьсот душ. Потомки Чёрных медведей ушли не зря. Их бы постигла та же участь.

О том, какими были люди из племени Урух-Далх, почти ничего не известно. Только в китайских источниках остались скупые и малоинтересные описания. Гладкие чёрные волосы, карие глаза, круглое смуглое лицо, необычайная лёгкость всего тела из-за тонких и ломких костей. Жили в юртах, которые покрывали берёстой и лосиной кожей. Носили серебряные серьги, ожерелья из бисера. В пищу употребляли оленье мясо и совсем не ловили рыбу. Ели хлеб из сараны, пили травяной чай с жиром и солью. Ничего исключительного. То же можно было сказать почти про всех карагасов. Единственной их особенностью считалось наличие письменности. Впрочем, в китайском источнике о ней упоминалось мало. Там приводилась лишь одна урухская запись – легенда о том, как медведь перевоплотился в человека.

Урух-Далх называли себя хранителями Книги судеб. Той самой, о которой так много написано в тюрко-монгольском эпосе. По легенде, они получили её от одной из увядающих ветвей тувинцев-тоджинцев. А те, в свою очередь, нашли Книгу «на самой глубине Небесного дна».

– Понимаешь? – воскликнул Тюрин. – Сибирские народы считали, что наше небо – это опрокинутая богами чаша. Она покрывает нас, словно купол. Любопытно, да? То есть «на самой глубине Небесного дна» может означать только одно – высоко в горах. Я ведь тогда благодаря этой записи и заинтересовался урухами. И в Монголии, и в Туве, и в Китае Книга судеб всегда определялась как магический свиток, в котором можно прочитать о своём будущем. Герои эпосов хранили её в голове, в голени, в печени, даже в пятке, а когда требовалось – доставали, читали предсказания и пользовались ими. А тут – совсем другая картина.

Тюрин приблизился к Юре. Вцепился в его предплечье. Юра хотел оттолкнуть профессора, но, помедлив, смирился.

– Да, Чёрные медведи называли себя хранителями Книги судеб, но говорили, что в ней рассказывается о далёком прошлом, которое повлияет на ещё более далёкое будущее. Чувствуешь разницу? Интересно, правда? И книга эта была записана на выделанных медвежьих шкурах. Большая книга. Такую в голень или в печёнку не запихнёшь. Она состояла из множества отдельных глав. Каждая глава – огромный том. Томов было так много, что для их хранения построили целый посёлок. Своеобразная библиотека, спрятанная где-то в горах. Любопытно, да?

Тюрин отпустил Юру. Задумавшись о чём-то, замолчал. Вернулся в свой угол и продолжил совсем тихо – Юре приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его слова:

– Они охраняли Книгу от чужих людей. Когда стало ясно, что Тофалария падёт, они ушли в горы. Оставили свои посёлки. Китайцы видели пустые дома, брошенную утварь. Урухов искали, но не нашли. Китайцы решили, что те все до одного погибли в Саянах. Чушь! – неожиданно крикнул профессор. – Как же! Никто лучше урухов не знал эти горы, а тут вдруг взяли и погибли. Нет, китайцы просто поленились искать странных людей, которые долго шли по перевалам и долинам, оставляли за собой следы, а потом исчезли. А может, побоялись… Я всегда верил, что урухи укрылись у подножия святой горы Ыдык-Таг, отдались на волю её хранителю Даг-Ээзы. Встали последним рубежом, охраняя Книгу судеб. И с тех пор не покидали своё село-хранилище.

Ходила легенда, что они ушли по берегу священной реки Кастармы и затерялись в Белогорье. Про Кастарму ничего интересного я не нашёл. А вот Белогорье было названием странным. Только я, дурак, неправильно его понял.

Тюрин опять захихикал, но тут же весь обмяк, чуть с головой не ушёл в болото. Сергей Николаевич едва успел поддержать его. Профессор кивком поблагодарил друга и утомлённо, без улыбки продолжил:

– Китайцы всё это записали со слов шамана из рода Чептей. Эта кость – самая близкая к роду Урух-Далх. Когда-то они были братьями. Чептей и Урух-Далх – младшие роды карагасов, предки которых переселились из Монголии, в отличие от тех же Чогду, которые своё рождение вели от мест у реки Обуге – на костях их прадедов русские построили Удинский форпост. А я их искал… Урухов. Провёл две экспедиции. Верил, что не могло такое сильное и богатое племя пропасть без следа. Говорил, что они наверняка оставили хоть петроглифы на скалах, хоть что-то. Первая экспедиция поднялась в Саяны с тувинской стороны. Вторая – с монгольской. Мы искали Белогорье, искали Небесное дно. Я думал, что это вершины, круглый год спрятанные под снегом. А оно вон как, – Тюрин махнул рукой. – Белые не от снега, а оттого, что густо покрыты белым лишайником… Урух-Далх – дети гор из рода Чёрных медведей…

Слава покрутил пальцем у виска, показывая, что профессор тронулся умом. Юра не обратил на брата внимания.

В опустившихся сумерках пленники почти не видели друг друга. И только молча слушали сбивчивую речь Тюрина. Пробубнив что-то о хозяине гор и водке, которой в последние века увлеклись карагасы, он вдруг опять повеселел.

– А ведь с золотом тут ничего странного. Да. Оно как бы факт. Первые месторождения в Саянах открыли именно карагасы. И Бирюсинское месторождение они сами показали русским. Только сейчас об этом не вспоминают… Неудивительно, да… Это был их дом, они тут многое знали. Гораздо больше, чем нам кажется. А Дёмин… да, теперь я верю в его историю. Одному Богу известно, как он сюда забрёл. И он… увидел золото, которое сами урухи и собрали. Украл самородки и сбежал отсюда. Насмотрелся всякого, вот и перепугался. Тут вопросов нет… Если бы только и мне это увидеть! Не сидеть в клетке, а спуститься к их святилищам. Войти в их библиотеки…

– Думаешь, нас схватили твои урухи? – спросил Юра.

– Уверен! Никаких сомнений. Я ещё тогда, в Кырене, заподозрил странное. Увидел у Артёма статуэтку с узорами. Такие узоры карагасы раньше вышивали на праздничных одеждах. Современные тофы их уже не помнят. Сами одежду не ткут. А фигурка-то новенькая. Вот я и подумал…

– Что же ты, дурья башка, сразу не сказал? – вздохнул Сергей Николаевич.

– Ну… я не был до конца уверен. Нужно было съездить в Иркутск. Заглянуть ещё раз в архивы, чтобы убедиться. Узоры-то всякие встречаются…

– А потом?

– Что?

– Потом не мог сказать?

– Нет. Ты бы раструбил об этом в своей газетке.

– Ещё один… Корчагин не хотел делиться своим открытием. Потом ты. Вот и погляди, к чему это привело.

– Что они сделают? – спокойно спросил Юра. – Твои урухи.

– Не знаю, – ответил Тюрин.

– А ты подумай.

– На берегу болота стояли пиалы. Видели?

– Нас сюда несли без сознания, – по-прежнему спокойно сказал Юра.

– Ну да…

– Так что с пиалами?

– В них дымил можжевельник. Если я ничего не путаю, это артыш – подношение Священной горе.

– И?

– Значит, готовится большое жертвоприношение великому хранителю Даг-Ээзы.

– То есть нас поведут на убой?! – вскрикнул Сергей Николаевич.

– Не знаю. Карагасы людей в жертву не приносили. Барашка, оленя – куда ни шло, но…

– …но твои урухи совсем не похожи на старых карагасов, – закончил за профессора Юра.

– Да.

– Вот и славно. – Сергей Николаевич от бессилия ударил по тине.

– Что же нам делать? – жалобно спросила Марина Викторовна.

Ей никто не ответил. В клетке, окончательно утонувшей в ночной темноте, стало тихо. Только покачивалась вода, когда кто-то из пленников перетаптывался на месте.

Тихим, сбивающимся на дрожь голосом Марина Викторовна проговорила строки из песни, которую назвала любимой походной песней своего отца:

Помедлив, она продолжила – запела и с каждой строчкой пела всё громче и увереннее.

– Идиотство, – выдавил Юра и принялся с ожесточением дёргать прутья клетки.

Они не поддавались. Только чуть позвякивали цепи.

– Зачем они держат нас в болоте? – спросил Артём.

– Маринуют, – отозвался Сергей Николаевич, – чтоб их богам было проще нас съесть.

– Бог у них один, если уж говорить точно, – поправил Тюрин.

– Неважно. Зубки у него, видать, слабые, так что надо нас хорошенько потомить, чтобы жевалось мягче. Просидим денёк. Пиявки пососут нашу кровь…

– Тут есть пиявки? – Марина Викторовна шлёпнула руками по воде.

– Вы хоть понимаете, что это значит?! – спросил Тюрин.

– Что? – разом откликнулись Артём и Сергей Николаевич.

– Ведь это самые настоящие урухи! Урухи! Дети гор из рода Чёрных медведей! Тут, рядом с нами!

– Заткнись! – рявкнул Юра. – Или я сам тебя заткну.

– Не подходи к нему. – Артём метнулся к профессору и загородил его.

– Ещё ты тут поскули.

– Никто в мире не знает об их существовании, а мы тут наблюдаем, как они готовятся к празднику! По древним обычаям! Удивительно!

– Отойди, – бросил сыну Сергей Николаевич. – Пусть Юра ему лицо разобьёт. Может, это его отрезвит. Мишаня действительно тронулся. Радуется, что не просто увидит древний обычай, а ещё и примет в нём участие. Как романтично!

– А что! – вдруг закричал Тюрин. – Что ты хочешь? Чтобы я тут ныл и скулил? Что я могу сделать?! Дай хоть насладиться, если всё равно тут с вами помирать!

– Ого… – отозвался Юра.

Никто не ожидал такой вспышки от профессора. После его слов всем стало не по себе.

Молчание затягивалось. Потом, не сговариваясь, все начали дёргать прутья клетки. Поначалу – вразнобой. Потом – стараясь поймать амплитуду. Услышали, как чуть поскрипывают брёвна.

– У тебя же был нож! – Сергей Николаевич обратился к Артёму.

– И что? Пилить им цепи? Или рубить брёвна?

– Зараза.

– Сейчас бы пригодилось всё, что мы взяли для обмена, – усмехнулся Слава.

– Ты о чём? – не понял Юра.

– Ну там верёвки, удочки, сгущёнка… Они лежат в схроне. Говорят, с дикарями это работает.

– Что? Обменять удочки на нашу свободу?

– Почему бы и нет.

– Ну да, конечно. Им только удочек не хватает…

– Смотрите! – вскрикнул Артём.

На берегу показались огни факелов. Они стройным рядом выходили из перелеска, тянулись к дощатому мосту-перешейку. Факелов было семь, но людей шло больше – их тёмные силуэты двигались медленно, беззвучно.

– Урухи, – прошептал Тюрин.

Артём вспомнил, как днём их окружили на открытой поляне. Беглецы сделали привал, устав от долгого перехода, так и не отыскав костёр, дым которого заметили со скалы. Сидели на земле, тихо переговаривались, удивлялись красоте и затаённости долины, куда их привели дедушкины карты, гадали, жив ли сам Виктор Каюмович и что он делал тут целый год. А потом увидели, как из леса дугой вышли они, урухи. В доспехах из оленьих шкур, с луками и копьями. Беглецы, поражённые происходящим, не сопротивлялись. Возможно, это спасло им жизни. Артёму связывали руки, а он, онемев, смотрел на одного из урухов, обвешанного черепами животных, украшенного нефритовыми и золотыми пластинками, с высокой вздыбленной причёской, которую удерживали массивные заколки из оленьего рога. В руках у него был посох со странными не то стеклянными, не то хрустальными вставками – в них томилось что-то жидкое, чёрное. Больше ничего рассмотреть не удалось. Беглецам завязали глаза. Следующее, что они увидели, были берег болота и стоящая в нём клетка.

– Что происходит? – Мама вцепилась в Тюрина.

Два факела остановились на кромке берега, а пять перешли на мост и теперь продвигались к пленникам.

– Начинается? – с дрожью спросил папа.

– Не знаю, – признался профессор.

– Ну уж нет, – процедил Юра. – Так просто я не дамся. Сопротивляемся! Слышите? Все вместе.

– Бесполезно, – отозвался Слава.

– Заткнись!

– Они убили отца.

– Кто тебе сказал?

– Если б не убили, он бы сейчас торчал тут с нами. Или пришёл бы нас спасти.

– Ну да, жди…

Урухи приблизились. Разошлись по мосткам. Беглецы, окружённые, столпились в центре клетки. Толкались, проваливались в пол. Нагибины локтями отпихивали папу, маму, Артёма. И только Тюрин бесстрашно уставился на урухов. Даже приблизился к одному, надеясь в деталях разглядеть его облачение.

Все пять факелов держали дети. Кажется, девочки. Совсем маленькие, лет шести. Как и сопровождавшие их взрослые, они были укутаны в наряд из оленьей кожи. Раскрашенные жёлтой краской лица. Гладкие, будто вымазанные в глине волосы. На берегу остался лишь один человек. Женщина, обмотанная верёвками по голому телу, с широким стоячим воротом, больше похожим на ошейник, от которого опускались два тканых лоскута – они прикрывали грудь. На её тяжёлой, неестественно большой голове возвышался плотный гребень из тёмно-жёлтых волос. На ногах – обувь с высоким голенищем, будто и не обувь вовсе, а сплетённые из коры прямоугольные коробы.

На мгновение Артёму показалось, что верёвки на женщине шевелятся. Он замер, всматриваясь в это странное одеяние, но тут женщина подняла руку – и факелы, с берега и с мостков, уткнулись в воду. Зашипев, они погасли.

В тяжёлом зловонном мраке воцарилась тишина. Ни звука. Клетка и урухи пропали. Осталось только сопение стоящих близко друг к другу пленников.

Лязгнула цепь. Щёлкнул замок.

Артём понял, что урухи открыли дверцу и заходят внутрь. В страхе отшатнулся. Наступил кому-то на ногу. Едва не соскользнул в проём между брёвнами.

– Серёжа… – позвала мама.

– Они тут, – жалобно прошептал Слава.

– Твари! – отозвался Юра. – Вот вам подарочек.

Прежде чем Артём понял значение этих слов, Юра толкнул его вперёд, к дверце. Артём повалился в воду, ушёл в неё с головой. Кто-то придавил его сверху.

Артём цеплялся, рвался, старался вынырнуть. Кто-то наступил на него. Схватил за шею. Стал не то топить, не то вытягивать наружу. Отпустил.

Гулкое бурление воды.

Вынырнул. Со стоном жадно вдохнул воздух. Болотная тина полезла в рот. Оглушили крики. Толкотня, темнота. Ругается Юра. Просит о помощи мама. Артём метнулся на голос мамы, но опять провалился.

Вновь глухой шум воды. Ничего не видно. Головой ударился обо что-то.

Артём в отчаянии кричал под водой, пускал пузыри воздуха.

Вынырнул в суматоху хриплых голосов. Получил удар по щеке, но устоял. В ушах протянулся металлический стон.

Артём наугад водил руками, хватал кого-то за одежду. Его били, толкали.

На мгновение голоса стихли.

Во мраке слышались только возня и плеск воды.

«Нож!»

Артём потянулся к ножнам. Нога неприятно подвернулась. Рядом вскрикнула мама. Упала на него. Они вместе скрылись под водой.

Когда Артём вынырнул в третий раз, возня стихла.

Лязгнула цепь. Дверца закрылась.

В тишине было слышно, как урухи уходят по мосту. Вместе с ними отдалялись сдавленные проклятия.

«Они кого-то схватили!»

– Мам? – прошептал Артём одновременно с папой, который чуть громче позвал:

– Марин?

– Я тут, тут.

Они стали судорожно ощупывать друг друга, не веря, что это безумие для них закончилось без последствий.

– Мишань? – чуть позже спросил папа.

– Тут, – слабо ответил профессор.

Не было только Нагибиных.

– Куда их повели? – Мама без сил повисла на пруте клетки.

Ей никто не ответил.

– Почему нас оставили?

Ответа опять не прозвучало.

– Они ведь всё равно придут за нами?

Пленники молча вслушивались в ночь, опасаясь различить в ней предсмертный вой Нагибиных. Артём понимал, что вскоре его так же выволокут из клетки. Понесут куда-то. Свяжут. И, если прав Тюрин, принесут в жертву.

– Что? – проворчал Сергей Николаевич.

Кто-то схватил его за предплечье.

– Ну что? Что надо?

Отмахнулся. В темноте так и не разобрал, кто это был.

Вновь чьё-то прикосновение.

– Да что… – Сергей Николаевич осёкся.

Понял, что рука протянулась к нему снаружи. Кто-то стоял за клеткой, на мостках.

Испугавшись, Сергей Николаевич отскочил. Столкнулся с Тюриным.

– Ты чего?

– Тут кто-то есть!

– Где?

– У клетки, снаружи! Кто здесь? Что тебе нужно?

– Он ушёл, – промолвил Артём.

– Что?.. Кто это был?

– Не знаю. Он мне что-то передал.

– Что?!

– Тут… верёвка. И какая-то бумага.

– Записка?

– Не знаю.

– И что теперь? – не успокаивался Сергей Николаевич.

– Если это записка, нужно её прочитать, – отозвалась Марина.

– Значит, дождёмся утра, – покорно ответил Артём.

– Ну уж нет! – возмутился Сергей Николаевич. – Дай сюда! Неужели ни у кого не осталось спичек?! Миш! У тебя же был фонарик!

– Промок. Я уже пробовал. Не работает.

– Зараза…

– Подожди.

– Что?

– Спички тоже промокли. Даже через целлофан. Но…

– Что?!

– Я всегда держу в подкладке запас ниток и две охотничьи спички с чиркашом 49.

– Может, у тебя там и ружьё завалялось?

Послышался короткий звук разрываемой ткани. Потом шорохи. Тюрин пытался зажечь спичку.

– Чиркаш не подмок?

– Я его залил воском. Сейчас. Вот!

Зашипев, спичка вспыхнула. Ослепила Сергея Николаевича. Через боль в глазах он торопился прочитать послание.

– Прикройте огонь, – прошептала Марина.

Артём снял штормовку и заслонил горевшую спичку.

– «На расвете все уйдут к жертвеному камню…» «Я памагу…» Что это, не понимаю. А! «До полдня будет время…»

Спичка погасла.

– Ещё! – простонал Сергей Николаевич.

– Последняя.

– Давай! Тут немного.

В этот раз Тюрин чиркал ещё дольше. Наконец вспыхнул огонёк.

– «Мы даговоримся. Это и мой шанс. Буте готовы на расвете. Отдохните. В листьях – запечоная сарана».

Тюрин выронил спичку, когда она обожгла ему пальцы.

– Всё? – поинтересовалась Марина.

– Написано с ошибками.

– Какими?

– Орфографическими.

– Серёж, при чём тут…

– А вот и сарана. – Артём протянул каждому по несколько твёрдых, будто чёрствый хлеб, комочков.

– Почему сразу не сказал? – усмехнулась Марина.

– Хотел, чтобы всем досталось поровну.

– Это камень в чей огород? – спросил Сергей Николаевич.

– Никаких камней. Просто не хотел суеты. А зачем нам верёвка?

– Удавиться. – Сергей Николаевич торопливо жевал скудный ужин. Глотал, не успев даже почувствовать вкус.

– Очень смешно, – вздохнула Марина. – И всё же, правда, зачем?

– Чтобы выспаться! – догадался Артём. – Привяжем себя к брёвнам, и голова не будет падать в воду.

– Комары съедят.

– Обмажемся тиной.

– Пакость какая…

– И так уже вымазались. Чего уж теперь.

– Но кто это был? Кто вдруг решил нам помочь? – спросил Тюрин. Судя по чмокающим звукам, он старался есть маленькими кусочками – долго мусолил их, не глотал, ждал, пока они размягчатся и сами кашицей сойдут в горло.

– Завтра узнаем, – ответил Артём.

Ночь была тревожной. Верёвка больно перетягивала плечи. Проснувшись, Артём не понимал, где оказался. Начинал барахтаться, словно рыба, угодившая в сеть. В темноте дотрагивался рукой до брёвен. Пугался этого прикосновения. Взволнованный, тихо звал маму. Насторожённо вслушивался и не замечал, как вновь погружался в сон.

Проснувшись в очередной раз, Артём уже точно знал, что заперт в клетке, пленён горным племенем Урух-Далх, однако не мог вспомнить, сколько дней здесь провёл. Дыхание было слабым, поверхностным. Веки и губы высохли. В груди слева кололо – там будто ковыряли ржавым крюком. Боли не было. Только противно. Словно под анестезией хотят что-то выцепить, выволочить наружу. Так было, когда Артём в детстве наступил на иголку, а потом хирург заморозил ему стопу, разрéзал её и засовывал внутрь пинцет.

Трудно глотать. Слюна копилась за правой щекой, там густела. Шея вздулась тяжёлыми желваками и не поворачивалась. Простонав, Артём опять провалился в забытьё, и ему приснилось, что он лежит на поляне – той самой, где их схватили урухи. Рядом была Солонго. Она склонилась над его лицом. По щекам скользнули её распущенные волосы. Сол улыбалась. Артём различал её запах. Запах летнего разнотравья, багульника. Монголка что-то шептала ему. Он не разбирал слов, но чувствовал тепло её интонаций. Вокруг поляны каменными изваяниями стояли воины в оленьих шкурах. Они неподвижно наблюдали за Артёмом. Он знал, что придёт время и урухи схватят его, но сейчас не хотелось об этом думать. «Смерть придёт – помирать будем», – послышался отголосок далёкой частушки. Солонго наклонилась к самому уху Артёма. Он почувствовал холодное прикосновение её губ. «Бежим, – прошептала монголка. – Бежим». Земля затряслась. Каменные воины рассы´пались чёрной галькой. «Бежим», – громче позвала Солонго и всё так же спокойно улыбнулась. Её лицо покрылось чёрными трещинами. Артём испугался. Хотел отстраниться, но не смог. Лицо монголки исказилось. Из трещин стала вытекать чёрная жижа. Артём понял, что и сам покрыт чем-то липким, маслянистым. Глазам стало больно. Их жгло изнутри. Солонго раскрыла рот в немом крике. Из её рта растянулись плёнки вязкой паутины. В них копошились муравьи. Артём закричал из последних сил и проснулся.

– Бежим! – мама трясла его за плечо.

В слабой предрассветной дымке Артём увидел, что дверца в клетку раскрыта. На мостках стоял воин-урух. Плотно замотанный в оленьи кожи, в деревянной маске, с воротом из заострённых рогов – они держались на плечах и короткими пиками смотрели вперёд. Его волосы были перекручены верёвками, вымазаны в светлой глине и торчали высоким пучком, который стягивали костяные кольца.

– Это ты? – с подозрением спросил папа.

Незнакомец только махнул рукой, призывая поторапливаться.

– Как тебя зовут? – не успокаивался папа.

– Толжанай, – ответил урух. – Уходим!

Он говорил с мягким напевным акцентом, напоминавшим не то монгольский, не то бурятский.

– Толжанай, – заворожённо повторил профессор. Он не сводил глаз с незнакомца.

Первым вышел папа. За ним – мама. Артём и Тюрин выбрались последними. Артём с сожалением посмотрел на своё неуклюжее верёвочное ложе. Образ Солонго, угрожающий и нежный одновременно, до сих пор не покидал его.

– Почему ты нам помогаешь? – шёпотом спросил папа, когда они ступили на твёрдую землю.

– Не отставайте.

Толжанай повёл головой, будто принюхиваясь, и заторопился вперёд. Он бежал, сильно сгибая колени, и напоминал дикого зверя, готового в любой момент прыгнуть – высоко, во всю затаённую силу и ловкость.

– Нас никто не охраняет?

– Все ушли, – отозвался Толжанай. – Ваши друзья опустились в Небесную чашу. Все смотрят, как Аза заберёт их кровь.

– Вы им поможете? – спросил Артём.

– Им никто не поможет. Аза никого не пощадит. Ночью он уже принял кровь. Она пробудила его аппетит.

Артём помедлил. «Ночью уже принял кровь? Что это значит? Если Нагибины мертвы, то кого они убивают сейчас?» Артём не понимал, о каких именно друзьях упомянул незнакомец. Это могли быть Очир и Фёдор Кузьмич. Но это могли быть и Джамбул с Солонго.

– Кто они? – Артём нагнал Толжаная. – Сколько их?

Незнакомец остановился. В узкие прорези деревянной маски Артём увидел карие глаза с яркими белками. Одеяние уруха пахло горькими эфирными маслами.

– Их никто не спасёт. И ты погибнешь с ними.

– Идём! – папа поторопил Артёма.

– Умоляю, не надо! – позвала мама.

Артём сдался. Они вновь побежали, и тогда Толжанай коротко ответил:

– Их двое.

Артёма передёрнуло.

«Джамбул и Солонго могли найти наши следы. Проникли в кальдеру и тоже угодили в ловушку. Но почему их не посадили в одну клетку с нами?»

«Надо было расспросить Славу об Очире и Фёдоре Кузьмиче. Что с ними случилось? Их схватили? Убили? Если б знать наверняка…»

Мама и профессор быстро запыхались.

– Далеко ещё?

– Тут близко. Если бежать.

– А если идти?

– Идём. – Урух видел, в каком состоянии пленники, и не требовал от них невозможного.

Они шли через заросшую кустами поляну. С травы градом опадала роса. На ветках тальника стрекотали кузнечики. Их было немного, но в общей тишине скребущий треск разносился далеко. Впереди Артём увидел скальные кручи. Догадался, что его с родителями всё это время держали в третьем, самом широком кольце – вчера, спускаясь из пещеры, они разглядели тут небольшие озёра, каменные осыпи и разрезанные речками перелески. Если бы клетка располагалась на дне кальдеры или даже в первом холмистом кольце, у них не осталось бы шансов на спасение. Они бы просто не осилили такой подъём.

Артём вспомнил дедушкин рисунок, на котором была изображена клетка в болоте. Значит, дедушка всё это видел. «Неужели во второй раз он тоже угодил в плен? И погиб в Небесной чаше урухов?» Артём представил, как дедушка, распростёртый, лежит на каком-нибудь жертвенном алтаре, как рядом выплясывают воины в оленьих шкурах. Как над ним медленно поднимается нефритовый нож шамана. Как кальдеру оглушает его предсмертный крик.

– Солонго… – опять прошептал Артём и остановился.

– Что такое? – спросил папа.

– Если там Солонго…

– Что? С чего ты… Там сейчас Нагибины, понятно?

– Непонятно.

Артём в общих словах пересказал свои подозрения.

– Чушь какую-то придумал! – поморщился папа.

– Я не могу… Я должен…

– Если ты туда сунешься, мама пойдёт за тобой, – папа едва сдерживал раздражение. – Она тебя не бросит. И я пойду за вами. И мы погибнем. В Иркутск приползёт один Мишаня. Ему важнее спастись и раструбить об открытии Корчагина. Он бы тут всю родню оставил и глазом бы не моргнул.

Тюрин смолчал.

– А ты? Твоя монголка дороже матери?

Артём растерянно пожал плечами. Внутри всё рвалось. Он понимал, что не простит себе, если не узнает участь Солонго. Там, во сне, она просила о помощи. Звала его.

– Идём! – Папа тряхнул Артёма за плечо.

– Идём, – кивнул Артём.

Он принял решение. Единственное верное решение. Нужно было скорее выбраться из кальдеры. Когда родители окажутся в безопасности, он вернётся. Толжанай сказал, что в Небесной чаше всё решится к полудню. Пусть так. Артём не знал, успеет ли отыскать Чашу, да и хватит ли ему смелости в последний момент встать под стрелы дикарей, но сейчас это было неважно. Он успокоил себя своим решением и теперь без лишних мыслей следовал за урухом.

Шли через заросшие кустами овраги. Артём видел перед собой папины ботинки. Всё внимание сосредоточил на них. Чёрное голенище, усиленное кожаной накладкой. В трещинки забились земля и трава. Артём изредка прислушивался к тому, как сзади идут мама и Тюрин, а потом опять концентрировался на папиных ногах.

Небо обмело сухими раскрошенными облаками. Яркое неподвижное солнце опустило на долину жар и духоту. Ветра не было. Ботинки Артёма, вымокшие в болоте, уже не хлюпали, но по язычку выдавливалась чёрная пена. Заныли старые мозоли.

– Кто-то может нас преследовать? – спросил папа.

– Может, – кивнул Толжанай.

Он уверенно прокладывал путь через высокую траву.

– И что тогда?

– Вас поймают.

– А ты?

– Я успею уйти.

– Это как же?

– Вам не укрыться. Даже если побегут те из вас, кто идёт быстрее.

– И что нам делать?

– Идти вперёд.

– Ясно… – Папа больше не задавал вопросов.

Из зарослей вышли на небольшую, зажатую между кряжистыми останцами поляну. Артём подумал, что Толжанай, опасаясь задерживаться на открытом месте, попросит их поторопиться, но Толжанай промолчал.

– Любопытно, да? – Тюрин, поравнявшись с Артёмом, указал ему на голову уруха.

– Что?

– Маска! Она на обе стороны. Сзади тоже лицо.

В самом деле, маска Толжаная состояла из двух частей, соединённых кожаными ремешками. Лицевую сторону украшали узоры, совсем как на нефритовой фигурке кубулгата, а на её тыльной стороне были вырезаны широко раскрытые глаза и чуть приоткрытый рот.

– Зачем это?

– Не знаю. Туземцы Амазонки надевали на затылок маску, чтобы дикие звери не напали на них сзади. Вроде как увидят маску и подумают, что жертва смотрит прямиком на них. Испугаются. Постараются обойти. А там – настоящее лицо. Может, и тут нечто подобное.

– Надо у него спросить, – предложил Артём.

– Спрошу, – Тюрин произнёс это с таким придыханием, что даже мама, шедшая рядом, горько усмехнулась.

Мама осунулась, шла из последних сил. Артём боялся, что на обратном пути через горы придётся нести её на носилках. Надеялся, что Толжанай раздобудет им лошадей. Нагибины наверняка оставили их снаружи.

Что-то длинное, упругое стремительно скользнуло в траве.

– Змея! – вскрикнул Тюрин.

По его описанию мама угадала щитомордника.

– Я же говорю, жёлтый… Кажется, с коричневым.

– Да, щитомордник.

– Не смертельно, но неприятно, – отозвался папа. – Сам не кинется, но смотреть под ноги нужно.

– Если следующий будет тоненьким и чёрным, ты не пугайся. – Мама хотела успокоить Тюрина.

– Не надо мне следующего! И я знаю, как выглядит уж! – отмахнулся профессор.

– А вообще вы, дядя Миш, напрасно идёте третьим, – заметил Артём.

– Это почему?

– Дедушка рассказывал, что змея всегда нападает на третьего. Первый её будит. Второй раздражает. Ну а третьему достаётся.

Тюрин хихикнул как-то нервно, невесело. Показал, что его подобные истории не пугают, но остановился перевязать шнурки и пропустил папу. Подождал, пока пройдёт мама, лишь тогда пошёл следом. Не заметил, как все над ним посмеиваются.

Беглецы вышли к берегу каменистой реки. Здесь её шум был единственным выраженным звуком. Остальное звучало мимолётно: вскрикивала птица, скрипела на ветру лиственница, в траве суетливо шелестел бурундук, от опушки взвизгивала евражка. На камнях мелькали ушастые полёвки: выскочит, замрёт, пискнет, покрутится, опять пискнет и нырнёт в сторону, подальше от чужаков.

– Вон там. – Толжанай остановился возле обомшелого валуна. – Там сквозная пещера. Видите?

– Да, – кивнул папа. – Уже близко. Так чего мы ждём?

– Должны уйти охранители.

– Проход охраняют?

– Нет. Это старый проход. Им не пользуются. Его давно завалило. И это было хорошо. Старейшины решили его не открывать.

– И зачем мы туда идём? – не понял папа.

– Я его откопал. Теперь можно пройти. Никто не знает.

– А охранители? Ты говорил, что сейчас все в Небесной чаше.

– Все воины, кроме охранителей.

– Ясно. Но… Я никого не вижу.

– Конечно, – урух кивнул.

Тюрин сел поближе к Толжанаю и внимательно осматривал его одеяние – с таким вожделением, что мама опять развеселилась. Артёму было приятно видеть её улыбку.

– Зачем ты нам помогаешь? – спросил папа.

– Всё заканчивается.

Толжанай говорил тихо, не поворачивая головы, – следил за подступами к пещере.

– Олохой давно сказал, что это случится. И оно случилось.

– Олохой? – с дрожью в голосе повторил Тюрин.

– Мудрейший. Он предвидел. А я был готов. Я не хочу уходить со всеми.

– Послушай, – папа мотнул головой, – я ничего не понимаю…

– Откуда ты знаешь русский? – спросил Тюрин.

– Меня научили.

– Зачем?

– Я дорго.

– Что это значит?

– Я хожу через горы в посёлки и города. Меняю золото на деньги. Покупаю сахар, соль, спички, чай. Я сын дорго, внук дорго и правнук. Мужчины в моей семье всегда ходили, но я буду последним.

– И много… много других урухов выходят отсюда? – поинтересовался Тюрин.

– Мало. Есть дорго. Это кабарга. Я несу к Ыдык-Таг подношения большого мира. Есть гускун. Это ворон, который живёт в русских и бурятских сёлах. Он сторожит нашу тайну. Смотрит, не узнал ли кто-то об Ыдык-Таг и не хочет ли осквернить её своим приходом.

– И много таких… воронов?

– Один в Кырене.

– В Кырене?!

– Один в Алыгджере. Но есть и другие. Я их не встречал. Не знаю, сколько их. Знает только мудрейший.

– Кто ещё выходит отсюда?

– Есть бюрэ. Волки охотятся в горах, чтобы приносить мясо. Сейчас они вернулись. Олохой почувствовал беду. Ещё не знает, но почувствовал. Великий ол. Последний из рода Чёрных медведей.

Тюрин весь задрожал.

– Есть саян-мерген, – продолжил Толжанай.

– Саянский охотник.

– Да. Он следит, чтобы никто из чужаков не приблизился к долине Ыдык-Таг.

– Священная гора – это та, что тут в сáмой низине?

– Да.

– И там… там хранится Книга судеб?

– Что это?

– Книга, написанная на медвежьих шкурах. Книга, в которой…

– Нет! – резко ответил урух. – Не спрашивай. – Потом опять заговорил спокойно: – Всё заканчивается.

– А почему саянский охотник пропустил нас? – сменил тему профессор.

– Вы были его надеждой. И его ошибкой. Уже второй ошибкой. Он навлёк на нас беду. Но это его путь. Путь, начертанный Аза.

– Почему ты нам это говоришь? – не удержался папа.

Тюрин замахал на него руками, весь скривился, будто разжевал что-то кислое.

– Потому что хочу жить, – ответил Толжанай.

– Не понимаю.

– Олохой говорит, у каждого свой путь. Нужно только почувствовать его. Узнать, как утка знает, где вить гнездо, а где умирать. Как олень чует, где показался первый мох, где ждёт добрая важенка 50, а где таится чехба – злая и коварная росомаха. Я почувствовал, что мой путь – остаться.

– Но куда все уходят? – спросил Артём.

– Назад.

– Назад – это куда?

– Вам не понять.

– Ну хорошо…

– В городе узнали о нас. Газета напечатала карту и рисунки, по которым нас можно найти. Саян-мерген не сдержал слова. Теперь убежище небезопасно.

– Газета?! – мама охнула и с негодованием посмотрела на папу.

– Я должен был. – Папа примирительно поднял руки. – Я не мог… Ведь это залог, иначе экспедиция не состоялась бы. Но я не знал, что они всё опубликуют. Мы договаривались, что они дождутся…

– Я вернулся из города с подношениями большого мира, – перебил его урух. – Но про газету Олохою не сказал. Понял, что нужно уходить. У меня мало времени. Скоро гускуны принесут последнюю весть. Покинут города и сёла. Им больше не нужно терпеть разлуку с Матерью.

– Как же так… – Тюрин сжал кулаки. Должно быть, почувствовал, что великое открытие уплывает из рук, но потом приободрился – сообразил, что первооткрывателем таинственного племени его запишут наравне с дедушкой.

– Карту и рисунки газете отдал ты, – Толжанай по-прежнему не поворачивал головы, но все поняли, что его слова обращены к папе. – Саян-мерген многое знает. Я говорил с ним. Он тоже предчувствует, но ещё не уверен. Я тебя не виню, чужак. Так начертано. Олохой говорил. А я его услышал.

– Чего же ты от нас хочешь? – удивился папа.

– Я знаю ваш мир. И готов в нём жить. Я не могу уйти к Матери.

– Почему?

– У дорго не должно быть детей.

– Ты же говорил, тебе всё осталось от отца, а тому – от твоего деда…

– У дорго не должно быть детей по крови. Только дети по знанию – дети, отмеченные Олохоем. Дети, узнавшие Мать. У дорго нет семьи. Но у Толжаная может быть жена, может быть дочь.

– Не понимаю…

– У тебя там, в нашем мире, появилась женщина? – догадался Тюрин.

– Моей дочери два года. Мать не пустит дорго к себе. Она всё видит. Я не сказал Олохою. Никто не знает. Даже гускун. Урух-Далх уйдут, а я останусь.

– Что значит уйдут? – спросила мама.

– Мы знали, что это случится. Много веков мы охраняли свой дом. В последние годы становилось трудно. Всё больше людей шли в горы. И саян-мерген ошибся дважды. Но нам не страшно. Пусть люди думают, что загнали нас. Но мы только живём на пороге нашего дома. Он и далеко, и близко одновременно. Исход будет кратким.

– А ты?

– А я пойду с вами. Проведу вас через горы. И стану жить с дочерью и с женщиной из вашего мира. Она меня ждёт. Но мне нужны деньги.

– У тебя есть золото, – заметил папа. – Ты мог бы забрать…

– Оно принадлежит Матери, как и всё в долине. Я не прикоснусь к нему для себя. Но вы поможете мне. Я знаю, вам нужны истории. Вы заплáтите, а я расскажу.

– И про Книгу судеб? – вкрадчиво спросил Тюрин.

– Всё расскажу. И приведу сюда людей. Мне заплатят, а я заговорю.

– Ты не хочешь брать золото, но готов открыть тайны своего племени? – папа проигнорировал Тюрина, отчаянно делавшего ему знаки замолчать.

– Когда Урух-Далх уйдут, это уже будет неважно. Всё станет словами. А слова – как песок. Их разносит ветер. Олохой уведёт детей к Матери. У меня – только слова. Их я готов продать, как раньше продавал золотые камни. Для нас слова ничего не стоят, но в вашем мире они ценятся больше всего.

– Что же тут останется?

– Когда я приведу сюда людей, не останется ни Олохоя, ни Урух-Далх, ни Священной горы Ыдык-Таг. Будут просто горы. И следы ушедших Чёрных медведей. Горы опустеют, но ваши люди удовлетворятся. Они пока не станут искать путь домой.

– И много тут урухов? – спросил папа.

– Много.

– Где же они прячутся?

– Мы не прячемся. Мы живём.

– Я не видел ни хижин, ни землянок…

– Долина священна, урухи тут не селятся. Мы живём в пещерах. В больших глубоких пещерах. В долине мы говорим с Матерью. А в лесах вокруг Ыдык-Таг даже не смеем прикоснуться к земле. Там урухи поднимаются на деревья. И лишь тот, кто умирает, опускается в Священную рощу, чтобы почувствовать дыхание предков.

– Невероятно… – Тюрин принялся рыскать по кармашкам жилетки. Наверное, хотел записать услышанное, однако ни блокнота, ни ручки у него не сохранилось.

– Урух-Далх унесут последнюю тайну Древней земли. Но люди не опечалятся. Они давно забыли о ней. Наш мир начнёт последнюю жизнь. А Мать в великом одиночестве вспомнит, каким он был прежде.

– Это что, конец света? – улыбнулся папа.

– Мир не изменится, – ответил Толжанай. – Но люди останутся одни. И Мать найдёт того, кто должен пробудиться, пока он не заблудился в собственных снах. Эпоха закончится.

– Ничего не понимаю…

Тюрин посмотрел на папу с презрением. Артём подумал, что профессор и сам ничего не понимает, но ему, как сказал Толжанай, было достаточно слов. Тюрин получил свою историю, а то, что это шелуха от давно созревшего и недоступного плода, его не волновало.

Урух неожиданно повернулся к Артёму. Долго и настойчиво смотрел на него через узкие прорези глазниц. Наконец промолвил:

– Пора идти.

– Они ушли? – Папа с опаской высунулся из-за валуна.

– Нет.

– То есть как?

– Они остались на месте, – спокойно ответил Толжанай. – Но больше ждать нельзя. Предстоит большой путь. Саян-мерген не спит. Он ещё не знает, что Исход близок, что Великая охотница выходит на охоту, и он сделает всё, чтобы вас остановить.

– И ты нам поможешь?

– Помогу.

Мама приблизилась к уруху.

– Простите нас.

– Марин, ты чего? – вмешался папа.

– Вы не виноваты, – ответил Толжанай. – Так должно было случиться. Если бы не вы, нашлись бы другие.

– Марин…

– Молчи, Серёжа. Ради своей статьи ты продал нас всех. И меня, и моего отца. И это племя.

Папа вновь возразил, что экспедиция не состоялась бы, если бы он не передал документы редактору, что ни о какой преждевременной публикации они не договаривались, а потом вдруг замялся и замолчал, словно усомнился в своих же словах.

– Постойте, – Артём поднял руку. – А дедушка? Вы знаете, что случилось с моим дедушкой? Виктор Каюмович Корчагин! Это он привёл нас сюда. Точнее, его записи…

– Нужно идти. Время, – только и ответил Толжанай.

Урух короткими перебежками направился в сторону скального подъёма с пещерой. Беглецы последовали за ним, петляя, огибая курумы и заросли ольховника. Оставалось пройти четыре короткие гряды, подобные морским шхерам 51 среди зелёных вод ольхи – их соединяли неглубокие, заросшие разнотравьем перешейки, – и беглецы шли по грядам, как по мостикам через заросли стланика. Сухие камни крошились под ногами, осколки летели вниз, к оврагам. Встречались лужайки песка. На них лежали невысокие земляные кочки, из которых высовывались метёлки ковыля, ёршики осоки. Песок пересекали тонкие гирлянды звериных следов.

Артём боялся трудного подъёма, но с облегчением разглядел, что к пещере ведёт узкая тропка из выдолбленных ступеней.

В основании тропки Толжанай передал папе старый алюминиевый фонарь, пальцем указал ему наверх, а сам остался внизу. Прислушался к округе, вгляделся куда-то в сторону Священной горы.

Беглецы насилу карабкались, руками цеплялись за выщерблины, осыпáли друг на друга камни и дресву. Ступени были старыми, истёртыми, местами обваленными.

Поднявшись, папа, мама и Тюрин заскочили в пещеру. Артём нарочно пропустил их вперёд и теперь поджидал уруха снаружи.

– Послушайте, – сказал он Толжанаю, когда тот взлетел по ступеням, почти не осыпав за собой пыли. Даже маленький камушек не сорвался от его поступи.

– Уходим.

– Постойте.

Артём чувствовал, как дрожит. Хотел бы сейчас смириться, последовать за родителями. Но не мог. Ещё помнил холодное прикосновение Солонго – там, во сне.

– Я не оставлю друзей. Я пойду с вами, а потом вернусь. Я должен. Уведите моих родителей. Они…

– Ты не вернёшься. – Толжанай сказал это тихо и спокойно, будто уже видел, что должно случиться, и ничуть не сомневался в том, что всё произойдёт именно так. – Ты будешь жить. А твои друзья погибнут.

– Я так не могу. Я должен… Солонго – она бы меня не бросила…

В ответ Толжанай издал странный свистящий звук и рывком кинулся на Артёма. От неожиданности тот вскрикнул. Урух обхватил его руками. Острый рог на вороте Толжаная упёрся Артёму в плечо, проткнул кожу до крови. Они опрокинулись за порог пещеры.

Артём слышал натужное дыхание Толжаная. Не понимал, что происходит, пробовал дотянуться до ножен, выхватить нож.

– Артём! – позвал папа.

– Что это? – Мама была где-то близко.

Артём барахтался, словно кролик, угодивший в силки. Бился о камни. Ещё больше ранил себя острым рогом. Толжанай не выпускал его. Не пытался задушить или ударить. Просто держал крепкой хваткой.

– Бегите, – сипло прошептал Толжанай.

На лицо Артёму что-то капнуло. Кровь. С каждым словом изо рта уруха падали капли крови.

– Не останавливайтесь. Это ваш последний шанс.

Артём наконец вывернулся из-под Толжаная. Засеменил ногами, подняв облако пыли. Уткнулся в острую глыбу. И только сейчас увидел, что из спины уруха торчит стрела.

Он был мёртв. Не шевелился. От его головы растекалась тёмная, будто чёрная лужица крови.

– Уходим! – Папа, подскочив, дёрнул Артёма за плечо.

Артём отмахнулся. На четвереньках подбежал к уруху. Перевернул его на бок. Тело Толжаная казалось лёгким, будто полым.

– Как же так, – взор Артёма затуманился слезами.

– Уходим! – опять позвал папа. – Скорее! Ты слышал, это наш последний шанс!

– А как же он?

– Он мёртв!

– Мы тут все умрём, – всхлипнула мама.

– Ну уж нет! – возмутился папа. Оттащил Артёма от убитого уруха. Увлёк его за собой, в глубь пещеры.

Тюрин задержался. Хотел напоследок сорвать с Толжаная маску, но никак не мог справиться с кожаными ремешками. Дёргал маску на себя, пыхтел. Вцепился в ремешки зубами. Пытался перегрызть их, но едва не сломал зуб. Опять стал дёргать. Тело убитого покорно вздрагивало. Тюрин упёрся ногой ему в грудь. Застонал от отчаяния, увидев, как убегают Переваловы. Проклял их, заскулил, умоляя подождать. Зашептал об удивительном артефакте, о том, что в городе маска была бы лучшим доказательством существования урухов. Наконец сдался. В отчаянии ударил по маске кулаком. Быстро осмотрел уруха. Сорвал у него с предплечья расписанную узорами повязку и, довольный добычей, бросился вслед за Мариной Викторовной – её спина ещё виднелась впереди.

Дно в тоннеле стелилось ломаное, со множеством рёбер. Из стен выпирали камни, будто сложенные из тонких пластин. Всюду – трещины, провалы, щербатые борозды. Здесь не было даже полуметра ровной поверхности. Всё скособоченное, вывернутое. Беглецы продвигались медленно. С опаской делали каждый шаг. Старались не отставать друг от друга. Папа светил себе в ноги, потом беспокойно шарил лучом по стенам, боясь пропустить нужный поворот.

Артём не знал, куда идти. Подозревал, что без проводника тут легко заблудиться. Единственной зацепкой оставались последние слова Толжаная и то, что проход должен быть небольшим, не так давно проделанным в каменном обвале.

Темнота с каждым шагом становилась более плотной. Фонарь светил всё ярче. Артём оглянулся. Вход в пещеру отсюда выглядел корявой пастью мифического зверя. «Жаль, что я не умею рисовать, как дедушка. Получилась бы хорошая картина. Вид изнутри. В нависающих зубьях, в торчащих по бокам скулах передать напряжение, ожидание того, что пасть закроется, стены сойдутся, раздавят нас до костей, опустят на дно своих скальных колодцев, чтобы там переварить». Артём поёжился от такой мысли, но вскоре тоннель расширился, вырос в просторный зал.

Стоя на кромке зала, папа суетливо высвечивал его фонарём. В центре возвышался ледяной горб – покатый купол мутного льда. За ним виднелись два выхода. Слева – коридор, уводящий в необозримую глубину. Справа – малый ход под самым сводом, к нему нужно было карабкаться по ледяному накату. В пещере, холодной и влажной, пахло известняковой сыростью. Мама обхватила себя руками и чуть приплясывала на месте.

– Идём уже.

– Сейчас, – ответил ей папа.

– Почему за нами никто не бежит? – спросил Артём.

– А тебе что, стало скучно?

– Просто интересно.

– Они же не знают, что тут есть проход, – предположила мама. – А их старейшины на церемонии. Так что решили подождать нас снаружи. Думают, что мы всё равно никуда не денемся.

– Денемся-денемся, – буркнул папа и шагнул вперёд.

Он шёл медленно, выверяя каждый шаг. Торопился разогнать темноту фонарём, отчего светил дёргано, перебегая лучом с одного места на другое.

Здесь стояли гладкие ледяные надолбы, высились известняковые сталагмиты – уродливо изогнутые, будто сплетённые из нескольких отдельных кусков. Из расщелин высокого, не меньше десяти метров, свода свисали тяжёлые кургузые сталактиты. На стенах серым мхом проросли комочки льда, собранные из множества острых кристалликов.

Папа приблизился к ледяному горбу в центре зала. Провёл по его шершавой поверхности пальцем и замер.

– Это ещё что?

– Господи, кошмар какой! – воскликнула мама.

Краткое торопливое эхо повторило её слова и тут же стихло.

– Мишань, что это?

В ледяном горбе были выбиты углубления, на дне которых лежали продолговатые белоснежные мешочки. Они выглядели неприятно, напоминали внутренности большого животного.

– Удивительно, – с восторгом прошептал профессор. – Молочные колбасы.

– Что?

– Запас оленьего молока. Его залили в очищенные оленьи кишки и заморозили. Для урухов тут морозильник. Тайник на случай голодной зимы. Артём?

– Да?

– Кажется, у тебя был нож.

– Зачем тебе? – удивился папа.

– Я думаю, когда надо, урухи отрезают кусочек молочной колбасы. Считай, получается отдельный пакет молока. Ровно столько, сколько нужно.

– И?

– Хочу отрезать кусочек.

– Ты точно спятил! Оно же испортится. Домой привезёшь литр скисшего молока.

– А я не собираюсь ничего брать с собой. Хочу выпить сейчас.

– Это безумие! – воскликнула мама.

– А что? – улыбнулся папа. – Я бы не отказался перекусить. Пусть даже оленьим молоком. Оно должно быть жирным.

– Оно могло пролежать тут несколько веков, – заметил Артём.

– Тем более, – захихикал Тюрин. – Почувствуем вкус истории.

Профессор торопливо наковырял несколько небольших осколков. Каждый взял себе по одному, подтопил его в ладонях и положил в рот.

– Ну хорошо, – папа языком гонял кусочек льда по рту, – что у нас ещё в меню на обед?

В древнем морозильнике урухов нашлись куски мяса, запасы странной рыбы – плоской и продолговатой, никто из беглецов никогда прежде такую не видел. Кроме того, в оленьих кишках была заморожена зеленоватая кашица – будто кто-то старательно пережевал какие-то растения, сплюнул их, добавил муки и перемешал. Тюрин подумал, что в кашице хранится слюна древнего шамана. Такое предположение развеселило маму.

– Идём, любитель шаманской слюны, – позвал папа.

– За этим морозильником явно ухаживают, – заметил Артём. – Счищают наросты. Иначе тут бы всё заросло льдом.

– Чудесно… – отозвался папа.

После слов Артёма весёлость беглецов пропала. Встряхнувшись, они вспомнили, где оказались и какая опасность им грозит. Папа опять заскользил фонарём по стенам пещеры, будто ждал, что возле них стоят хранители ледяного горба и уже натягивают луки, готовые сразить тех, кто осмелился притронуться к драгоценным запасам.

– Идём, – папа повёл всех к правому проходу.

Осмотрели накат и поняли, что наверх не подняться. Лёд здесь был такой же мутный, как и лёд морозильника, но при этом гладкий. Первые шаги сделать просто, только упрись в торчащие из наката каменные кубы, а дальше без ледорубов и кошек не управиться.

– Нет, точно не сюда.

Внимательно осмотрели зал. Проверили, нет ли тут завала с разобранным лазом. Ничего не отыскали и устремились в проход, видневшийся в левой части пещеры.

Вышли в очередной тоннель. Идти по нему было проще. Стены по-прежнему поднимались нагромождением сдавленного камнелома, но дно выстелилось почти гладкой поверхностью с крохотными зазубринами, каёмками и низкими, не выше полуметра, сталагмитами.

Коридор расширился и разделился на два ответвления. Левое – совсем узкое, правое – просторное.

– Направо? – с надеждой спросила мама.

– Подожди, нужно проверить.

Папа поманил всех налево. Шагал медленно, старался не шуметь. Светил на стены и низко опустившийся свод. В одной из трещин заметил серый «кокон».

– Летучая мышь, – прошептал Тюрин.

Мышь висела неподвижно. Напоминала не то гигантскую распухшую почку вербы, не то старый запылённый шомпол. Тельце сливалось с камнем. От него по обе стороны торчали чёрные куски обугленной пластмассы – крылья. Мордочкой мышь упёрлась в свод, виднелись только чёрные листочки ушей.

– Дрянь какая… – выдавила мама. – Может, вернёмся?

– Подожди.

Теперь почти в каждой щели было по две-три летучих мыши. Большинство висели мертвенно. Некоторые оживали на свету, начинали вытягивать свои чёрные крылышки, высовывать будто накапанную из жжёной резины мордочку. Если бы не серый пушок, она бы смотрелась совсем сплющенной.

Одна из мышей, распластавшись, висела на стене. Когда папа окружил её пятном света, она вся потянулась. Чуть переползла в сторону и вдруг с тонким, всколупывающим писком, похожим на пунктирное дребезжание мембраны, спорхнула вниз, улетела вперёд и там уцепилась за свод. Впереди показался тупик, и все с облегчением вздохнули.

Возвратились в тоннель и теперь без сомнений выбрали правый поворот, поначалу такой же широкий, как и сам тоннель. Вскоре его стены стали сходиться, свод – опускаться. Артём с подозрением поглядывал вверх, опасаясь вновь увидеть летучих мышей. Воздух стал сухим, пыльным.

Беглецы нашли обвал, о котором рассказывал Толжанай, – не меньше трёх метров в высоту. На его верхушке виднелся лаз.

– Да уж. Наш урух давно готовил этот побег, – сказал папа. – Такие валуны одному выгребать радости мало.

– Мы тут пройдём? – спросила мама.

– Должны.

Поднявшись на обвал, беглецы встали на четвереньки. Лаз, вопреки опасениям, был достаточно просторным, и вскоре уже папа спустился по другой стороне обвала. Там тоннель продолжился.

Какое-то время шли молча.

Тоннель расширялся.

– Выключи фонарь, – прошептала мама.

– Зачем?

– Выключи.

Папа щёлкнул выключателем. Из-за спины нахлынула темнота – жадная, раззадоренная тем, что её долго удерживал купол света. Показалось даже, что вместе с ней задул прохладный ветерок.

– Там!

Впереди темноту разбавило слабое свечение. Беглецы ободрились. Решили, что выход близко, и пошли чуть быстрее. Не думали ни про летучих мышей, ни про острые камни под ногами. И тоннель окончился, массивным пандусом вывел в просторный зал.

В центре зала виднелась каменная площадка. В потолке высокого свода образовалась щель, выводившая наружу, сквозь толщину всей горы, и через неё разлинованными полосами опускался свет. Сам зал оставался в тусклой дымке, пограничной между сумраком и тьмой, а вверху, возле щели, было по-дневному светло.

– Смотрите! – Артём взял у папы фонарь.

Включил его и посветил на пол, усыпанный мелкими красно-чёрными камушками. Артём присел, чтобы лучше их разглядеть, и понял, что это божьи коровки. Сотни, тысячи божьих коровок, лежавших по всем углублениям. Самые разные: чёрные с жёлтыми пятнами, красные с чёрными пятнами, с крупными пятнами и пятнами, похожими на след от иголки. Среди божьих коровок тёмными островками возвышались чернотелки.

– Невероятно, – прошептал Тюрин.

– Да. Откуда их здесь столько?

– Да нет же, – профессор выхватил у Артёма фонарь и, неловко спотыкаясь, побежал в сторону.

Артём только сейчас разглядел, что стены пещеры украшены. Когда Тюрин навёл на них фонарь, все увидели гигантское полотно охристых, вырезанных в камне рисунков. Они покрывали стены от пола до свода.

– Грандиозно! Просто грандиозно! – воскликнул профессор. – Сколько деталей! Какая восхитительная архаика!

– Да, сюда бы с фотоаппаратом. – Папа с осуждением посмотрел на Артёма. – И флаг здесь повесить. «Пайплайн ВостСибСервис». Митрохин одобрил бы.

– Мишань, нам нельзя задерживаться, – позвала мама. – Нужно идти.

– Подожди, подожди, – затараторил профессор. Не мог оторваться от открывшейся ему картины. – Ты даже не представляешь, насколько эти петроглифы древние! Наверное, их вы´резали ещё в расцвет глазковской культуры. Но это невозможно…

Папа петроглифами не заинтересовался. Ему было важнее обойти зал в поисках выхода. Выходов оказалось сразу пять, не считая тоннеля, из которого пришли беглецы. Куда идти дальше – непонятно. Папа оставил всех в зале, а сам отправился осмотреть начало каждого из выходов.

– Видишь? – Тюрин указывал на разные части стены, впрочем, больше говорил для себя, чем для Артёма. – Сотворение мира. Как необычно… Вечный народ, путешествующий на зайцах.

– Звучит глупо, – признался Артём.

– Нет, что ты! Это восхитительно. Они пришли из бездны тьмы. Тут ведь вся их космогония! Никогда ещё не видел столь продуманной и сложной системы!

– Вечный народ, путешествующий на зайцах, – это продуманная система?

– Прекрати! Ничего ты не понимаешь! – неожиданно зло, почти отчаянно крикнул Тюрин и тут же притих, с дрожью восторга осматривая древние картины.

Артём больше ни о чём не спрашивал профессора, хотел помочь папе в поисках выхода, но задержался, когда Тюрин вновь начал говорить вслух.

– Феноменально… Вот Уш майгак, Три маралухи. Созвездие, которое мы называем Поясом Ориона. Вот Семь великих кровей, пролитых Вечным народом. Чеди-ган. Мы называем их Большой Медведицей. Какая точность! Расписано всё Небесное дно. Вот только странно…

– Что?

– Земля. Она тут нарисована пружиной… Нет, если уж говорить точно, в виде спирали. А в основании – Ыдык-Таг.

– Священная гора? – Артём вспомнил рассказ Толжаная.

– Да… Как странно. Смотри. Тут не одна Земля, а целых четыре! Или… Да нет же, Земля одна, а это её история. Первая земная эпоха, вторая… Но ещё до всех эпох Великий странник покинул обитель вечного народа. Отправился в глубь темноты. И создал планеты и звёзды. Создал спиралевидную Землю, где поселился сам. Так началась первая земная эпоха. У Земли – три Луны. А Странник… Не знаю, что это значит. Ворон на глыбе, перевитой плющом. Умер? Уснул? Не понимаю. Вот вторая эпоха. А вот и третья. Земля ещё завита в спираль, но Лун уже две. Среди людей родилась Мать урухов. Как интересно. Они почитают не Создателя, а его любимое порождение… Третья эпоха заканчивается, когда Мать разбивает камень, на котором сидит ворон, что бы это ни значило… Четвёртая эпоха. Наши дни. Земля стала обычной планетой, а Создатель готовится её покинуть. И Мать… Как там говорил Толжанай? «Исход близок. Великая охотница выходит на охоту». Интересно, на кого она будет охотиться в нашем мире? И опять чёрный плющ. Что же он символизирует? И плющ растёт из корней Священной горы. Удивительно! Ты понимаешь, что это значит?

– Если честно, не очень.

– Это значит, что Урух-Далх когда-то были великим царством! Простое племя не могло создать онтологию подобной сложности. И они занимались астрономией, знали о соседних планетах! Те урухи, что бежали от завоевателей, – только слабый отблеск их прежнего древнего величия. Но ведь мы ничего не знаем об их царстве! Никогда о нём не слышали… Смотри!

Тюрин перевёл луч фонаря. Наверное, боялся, что папа в любой момент поведёт всех дальше, и спешил увидеть как можно больше.

Краска наиболее древних изображений давно высохла, раскрошилась, и в пустых бороздках обнажилась серая скальная порода, а изображения более свежие переливались всеми оттенками охры.

– Дети Создателя прибыли на Землю в образе Чёрных медведей. Великий Бурхан, хозяин Земли, не позволил им остаться такими. Он стал счищать с них мех. Брал их пальцами за голову, а тело скоблил нефритовым ножом. Тело будущих людей очистилось, и только голова, за которую держался Бурхан, осталась покрытой длинными волосами. Потомки Чёрных медведей расселились по миру, унося предания своих предков. Их изначальным домом был, кажется, Тибет. Тут сложно сказать. Может, Внутренняя Монголия. Урухи поднялись на север. Какое-то время жили в пещерах на северном берегу Хуб-Сугула. А потом оказались в Саянах.

Вот они помогают Бурхану отвоевать Луну. Злая ведьма Чель-пага скрывает Луну затмением, а они стреляют в неё стрелами из нефрита и побеждают… Вот сражение Жёлтого змея и Чёрного змея. Они оба погибли, из их загустевшей крови появилось золото. Вот… Интересно, тут рисунки поновее. Про годы, когда урухи остались жить у подножья Ыдык-Таг под покровительством Даг-Ээзы, хранителя Священной горы и главного из Стражей. Хм, любопытно. Получается, что урухи в последние века похищали женщин. Заставляли их рожать, а потом оставляли в Священной роще. Наверное, приносили в жертву… Иногда крали детей из внешних сёл. Но чаще всё-таки похищали женщин, да. Любопытно. Впрочем, довольно предсказуемо. Иначе они бы тут давно… А это что?

– Где?

Тюрин замер и настойчиво рассматривал какое-то путаное изображение.

– Тут указано, если я правильно понимаю… Да, это как бы факт, по-другому не может…

– Что? – Артём поторапливал Тюрина, видя, что к ним возвращается папа.

– Тут сказано, что Бурхан завещал урухам охранять какую-то пещеру. В ней, кажется, что-то лежит. Какой-то гигантский венок из чёрного плюща или… Интересно. Явно какая-то аллегория. Колыбель, восход солнца и огонь, пожирающий тайгу. Начало и конец мира? Не понимаю. Господи, разве можно так сразу всё понять! – Тюрин в отчаянии хлопнул себя ладонью по лбу. – Здесь работы на долгие годы! Но тут ясно указано, что Урух-Далх – великое племя Стражей. Они стерегут порог. Вон, видишь, значок хижины? И на входе стоят два воина в доспехах. Они – Стражи. Но что же они охраняют? И как странно они стоят. Спиной к нам. Будто защищают не хижину. Будто защищают остальной мир от того, что в ней заперто. Но там, судя по всему, лежит… Венок из плюща может символизировать их божество. Создателя. Ничего не понимаю… Почему они стоят спиной? Логично было бы, если бы они охраняли своё божество от чужаков, от тех, кто способен на него покуситься. А тут получается, что они охраняют людей от своего божества. Хотя как странно оно изображено! Венок… Или это омут? Провал? Портал? Не понимаю… И смотри, рисунки рядом. Плачущие дети, обвитые плющом. Спираль мощёной дороги. Город в скале. Остров в озере или что это?

– Надо идти, – позвал папа. Он какое-то время стоял возле Тюрина и прислушивался к его бормотанию. – Там несколько выходов. Какой из них правильный – непонятно. Придётся обследовать их по очереди.

– Подожди-подожди, – запричитал профессор, поправляя очки.

– Нет времени для твоих «подожди»! Ты, кажется, не понимаешь, где оказался. Это тебе не музей, не библиотека, где можно…

– Библиотека! – вскрикнул Тюрин. – Книга судеб! Здесь должно быть что-то написано о Книге судеб!

– Потом, – папа попытался отнять фонарь у Тюрина.

Профессор отмахнулся и в отблеске скользнувшего по соседней стене луча увидел другие рисунки.

– Карта!

– Успеешь ты со своими картами! Вернёмся сюда с новой экспедицией, будешь тут…

– Да нет же! Там карта пещер!

– Ты уверен?

– Подожди.

Тюрин подбежал к стене. Успел восхититься очередными сценами из древних преданий урухов, но, понукаемый папой, направил фонарь на карту.

– Да, это пещеры. Вот здесь, видишь? Ледяная глыба у входа. Вот тянутся тоннели. А вот зал, где мы стоим. Невероятно…

– Что?

– Раньше тут было хранилище свитков. Что-то вроде библиотеки! Вон нарисован и шаман, который разрисовал стены.

– Это прекрасно. Где выход?

– Сейчас, подожди. Тут не всё так просто. Нужно подумать.

– Думай скорее!

– А ты не поторапливай!

– Серёж, не надо, – подошла мама. – Дай ему разобраться.

– Хорошо, – буркнул папа. – Ну?

– Сейчас-сейчас…

Профессор уже нашёл выход из кальдеры. Увидел, как к нему пройти. Четыре поворота. Мост через расщелину. Ещё два поворота. Толжанай был прав, приказав следовать по главному тоннелю и никуда не сворачивать. А спусков во внутренние залы тут много. От моста начнётся переход в глубинные пещеры – настоящий улей, проходами соединённый даже с пещерой под останцом в центре кальдеры. Но всё это сейчас не интересовало профессора. Он настойчиво смотрел лишь на один тоннель, который открывался совсем близко – в зале, где находились беглецы. Длинной сужающейся дугой он вёл в глубь скалы и оканчивался чёрным пятном. Поправив очки, Тюрин пригляделся к рисункам вокруг пятна и почувствовал, как у него похолодела, стянулась кожа на затылке.

– Ну? – настойчиво повторил папа.

– Вижу… – тихо, с дрожью в голосе протянул профессор.

– Что? Мишань, говори громче!

– Я нашёл выход. Вот он, смотри.

Тюрин объяснил путь, который беглецам предстояло проделать через пещеры.

– Главное, не уткнуться в завалы, – приободрилась мама.

– Не уткнёмся, – ответил Артём. – Толжанай бы прочистил их.

– Странно только, что эти пещеры заброшены.

– Они не заброшены, – отозвался Тюрин. – Здесь их главное святилище. Там есть спуск к жилищам.

– Почему же тут никого нет?

Тюрин не успел ответить. Из прохода, откуда пришли беглецы, донёсся звук упавшего камня. Все насторожились.

– Погаси фонарь! – шикнул папа.

Профессор послушался.

В глубокой сухой тишине Артём уже решил, что падение камня ему причудилось, но звук повторился. Кто-то явно полз по лазу через обвал. Кто-то едва уместившийся в него и поэтому не сумевший двигаться беззвучно.

– Бежим! – отчаянно прошептал папа.

Глаза успели привыкнуть к полумраку пещеры, и папа повёл всех напрямик к тоннелю, положение которого Тюрин определил по карте. Оставалось надеяться, что планировка тут за последние века не изменилась.

Профессор вцепился в Артёма.

– Что?

– Идём! Идём со мной! – Тюрин сдавил Артёму руку, прижал к себе.

Артём почувствовал его кислое дыхание, тяжёлый запах его вспотевшего тела.

– Да что такое? Куда?

– Ты мечтал о приключениях? Вот они. Твои родители думают о спасении. Пусть уходят! А мы должны пойти вглубь. Увидеть главную тайну урухов.

– Я не могу…

– Можешь! Твой дед послушал бы меня. Идём, и мы вместе обессмертим его имя!

– Артём! – жалобно позвала мама.

Артём медлил.

– Я покажу тебе, куда идут только самые смелые, – настаивал профессор. – Твои родители не понимают… Мы зашли так далеко. Нельзя, нельзя сворачивать, когда вот оно, самое важное! То, ради чего твой дед отдал жизнь, ради чего он все эти годы терпел одиночество… Ты нужен мне. Ты нужен ему!

– Артём! – с отчаянием в голосе повторила мама.

– Не могу. – Артём оттолкнул профессора и побежал к родителям. – Уходим! Ещё будет время. Не отставайте.

– Да-да, конечно. Ещё будет, – Тюрин передразнил Артёма.

Сделал вид, что торопится за ним, потом вернулся назад. Сел под стеной и зажал выключенный фонарь. Прислушался к тому, как удаляются Переваловы.

Несколько минут сидел в тишине. Ждал.

Преследователи приблизились. Шаркнули мягкие шаги.

Тюрин задыхался от волнения. Дышал ртом, но слишком громко. Прикрыл его ладонью. Потом дёрнулся. Стал отчаянно шарить рукой по сторонам. Нащупал камень. Встал. Размахнулся и, тихо простонав, бросил камень к тоннелю, куда убежали Переваловы.

– Простите, но так надо, – прошептал профессор. – Это важно… Это очень важно.

Камень пролетел через весь зал и гулко стукнулся о валун – подсказал преследователям направление. При скудном свете Тюрин узнал их, но сейчас думать о них не было ни времени, ни сил.

Тюрин дождался, пока шаги стихнут. Встал, отряхнул брюки. Глубоко вдохнул, чтобы успокоить дрожь. Нервно захихикал. Пришлось опять сдавить рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос.

Успокоившись, но всё ещё похихикивая, Тюрин отправился к другому тоннелю. Тому, который на карте оканчивался чёрным пятном. Фонарь норовил выскользнуть из влажных трясущихся рук. Профессор крепко прижимал его к груди и пока не осмеливался включить. Шёл медленно, неуверенно. В сумраке разглядел нужный поворот. Задержался перед ним, прислушиваясь к тишине впереди.

«Как всё совпало, – подумал Тюрин. – Любопытно. Их шаман будет доволен. Они больше века готовились к Великому исходу. А тут их разоблачили. Узнали об их укрытии. И скоро узнают об их главной тайне… И я первый. Первый. Увижу и потом расскажу. Феноменально… Какая архаика! Конечно, теперь Стражи думают, что лишились силы. Они уже никого не защитят. Теперь и стоять тут нет смысла. Конечно… Как всё совпало. Что бы они только делали без меня?»

Тюрин крепче сдавил рот и уже в голос, сбиваясь на стоны, рассмеялся в ладонь. Упал на колени. Смеялся до слёз. Пальцами впивался себе в лицо. В кровь расцарапал щёки. Боль отрезвила.

«Нужно идти. Они вернутся. Последнее приношение могло закончиться. Если я правильно понял… Невероятно, я это увижу первый. Сами урухи не решались… Великие потомки Чёрных медведей».

Тюрин плакал. Тело лишь изредка подрагивало мелкой дрожью, но слёзы текли безостановочно.

Наконец Тюрин поднялся на ноги. Сделал несколько шагов. Затем зашагал быстрее.

Изредка включал фонарь, чтобы высветить путь. Видел, что и здесь, в тоннеле, стены разрисованы и все рисунки посвящены Великому исходу. Понимал, что идёт к главному открытию жизни. К открытию, которое обессмертит его имя. Можно будет забыть годы унижения, насмешки, которые он выслушал после провальных экспедиций в поисках Белогорья. Забыть и простить. Все эти люди недостойны того, чтобы держать на них зло. «Только бы хватило сил».

Тоннель, по которому бежали Артём с родителями, сужался, разбивался ответвлениями. Папа строго следовал маршруту, указанному Тюриным. Проскочили просторный зал с очередным ледником. Артёму показалось, что во льду лежат человеческие тела. Он отвёл взгляд, не желая проверять свою догадку.

Несколько раз пробежали через участки полного мрака, ориентируясь на видневшиеся вдали просветы. Свет, опускавшийся из щелей, то слабел, то усиливался. Папа на ходу, не оглядываясь, шептал Тюрину, чтобы тот включил фонарь. Ворчал, что профессор не слушается.

Очередной поворот вывел на освещённый скальный перешеек – природный мост, ведущий через пропасть. Артём задержался на его краю. С восторгом увидел, что глубоко внизу, на самом дне пропасти течёт извитая река, а по её берегам горят костры. Там были люди. Десятки пёстро разодетых урухов. Они ходили по улочкам, поднимались по ступеням к открытым пещерам – наверняка там были их жилища. Дети прыгали в воду со скалы и сажёнками плыли к деревянному причалу.

Подземное селение делилось на несколько уровней. Выдолбленные в камне улочки продолжались навесными мостиками. Виднелись и дощатые домики, подвешенные на верёвках – будто угодившие в паутину гигантского паука. Сеть дорожек, наверное, на сотни метров проникала в недра гор. У дальнего конца реки освещение было особенно сильным. Казалось, там что-то сияет насыщенным голубым светом из-под воды.

Артём не мог отвести взгляда. Заметил, что от перешейка, на котором он стоял, начиналась старая, местами обвалившаяся и очень узкая лестница с высокими покатыми ступенями. Она устремлялась вниз, к селению урухов.

– Идём! – Мама, не желая всматриваться в заполненную людьми пропасть, вышла с перешейка в новый тоннель и увлекла за собой Артёма.

– Да где же он? – В тоннеле папа наконец заметил исчезновение Тюрина.

– Отстал, – сквозь одышку прошептала мама.

– Как же! Застрял там на мосту. Разглядывает своих урухов. Дурья башка!

Сергей Николаевич с отчаянием посмотрел назад.

Малейшее промедление грозило гибелью. Ещё чуть-чуть – и воины Урух-Далх нагонят, схватят. Убьют или потащат к своей Горе и принесут там в жертву своим бессмысленным богам.

Сергей Николаевич не успел даже удивиться тому, с какой лёгкостью принял решение. Схватил Артёма. До боли сжал ему руку.

– Ждите здесь. Если что, выведи маму. Ты знаешь, куда идти.

– А ты?

Не ответив, Сергей Николаевич помчался назад в надежде спасти Тюрина. Выбежал на перешеек. Не остановился и почувствовал, как ветерок холодит глаза. Понял, что плачет. Знал, что может наткнуться на преследователей. Ноги стали предательски слабыми. Сергей Николаевич ругал себя, проклинал. Ударил ладонями по щекам. «Нельзя думать».

Тюрина нигде не было. Ни на мосту, ни далее в тоннеле.

Сергей Николаевич почти добрался до зала с вплавленными в лёд человеческими телами, когда на его пути в полумраке встал чей-то силуэт. И это явно был не профессор.

Сердце колотилось глухо и медленно. Страх пропал. Слёзы высохли. Тюрина, конечно, давно схватили. Сергей Николаевич понял, что живым из пещеры не выберется, что от преследователей не укрыться.

– Твари…

Сергей Николаевич знал главное: он даст жене и сыну последний шанс. Задержит урухов. Впрочем, надежда на спасение в действительности умерла ещё там, на входе в пещеру, вместе с Толжанаем.

– Бегите! Спасайтесь! – сдавленно прокричал Сергей Николаевич, молясь, чтобы Артём его услышал.

Крикнуть громче не хватило сил.

Нет времени высчитывать шансы, что-то оценивать, готовить план. Нужно просто действовать. Довериться себе настоящему. Хоть в последние мгновения избавиться от мерзкого привкуса недовольства, сопровождавшего всю жизнь, каждый поступок. Уж если умирать, то наслаждаясь собой. Как прадед, который погиб под Кяхтой, спрятав семью в подполе и уведя мародёров почти до Чикоя, встретив их лицом к лицу.

«Давай!» – хотел прокричать Сергей Николаевич, но голос опять подвёл.

Вместо крика вырвался стон.

«Задержать». «Задержать любой ценой».

Сергей Николаевич сделал ещё несколько шагов и замер метрах в десяти от преследователя.

Молчание. Долгое молчание и звуки собственной одышки.

«Не может быть».

– Артём! – задохнулся Сергей Николаевич. – Марина! Скорее! Скорее сюда!

Он рассмеялся. Дрожащей рукой провёл по лбу.

– Джамбул!

«Мы спасены!»

Напротив него и в самом деле стоял Джамбул. Лицо монгола терялось в полумраке, но это точно был он. «Такого ни с кем не перепутаешь». С ружьём в руках, в своей неизменной одежде.

– Спасены! – прошептал Сергей Николаевич. – Мы спасены…

Ещё шире улыбнулся, заметив, как вдоль стены беззвучно скользнула тень. Солонго.

Хотелось прыгать, плясать, кувыркаться. Только не стоять на месте. Сделать что угодно, лишь бы ослабить напряжение, забыть испытанную готовность умереть. Разрядить этот настрой, снять внутренний курок с боевого взвода.

– Сюда! – Сергей Николаевич услышал за спиной шаги Артёма и Марины. – Теперь точно спасены…

Фёдор Кузьмич насторожился. Взвёл курок на револьвере. Медленно провёл языком по сухим губам. Прислонился к влажной глыбе, чтобы спрятаться в темноте, и убрал фонарик в карман брюк. Затаившись, прислушался. Ему могло показаться. Нет. Там точно кто-то шёл. Или бежал. И делал это громко, не таясь. Дикари так не бегали. Но если здесь шумели не дикари, то кто? Можно было воспользоваться моментом и выйти им в спину, но Фёдор Кузьмич не хотел рисковать. Решил подождать.

Шум затих. Послышались голоса. Слишком тихо, чтобы разобрать. Потом тишину прорезал вымученный крик. И опять тишина.

Егерь стал медленно продвигаться вперёд. Старался действовать спокойно. Если бы только не зудела рука. «Проклятие…» Ожог потемнел, растрескался. Из трещин сочилась липкая сукровица.

«Газовая гангрена? Но как?! Чёртова инфекция… Так быстро не должно, не может…» Ничего, работая фельдшером в геологических партиях, Фёдор Кузьмич навидался всякого. Он был уверен, что ему не помешает даже гангрена. Главное, не медлить.

Ещё несколько осторожных шагов. Опять голоса – теперь громкие, отчётливые. Егерь улыбнулся. Он узнал говоривших. Удача сама пришла к нему.

– Ты что? – Сергей Николаевич попятился.

Монгол по-прежнему стоял на месте. Держал ружьё наизготовку. По стене, изредка попадая в рассеянный свет, скользила тень. Солонго изменилась. Кажется, вымазала лицо в саже. Вместо старой одежды на ней красовались лоскуты оленьей кожи, но на поясе привычно висела скрученная плеть с коротким деревянным кнутовищем. Сергей Николаевич подумал, что девочку готовили к жертвоприношению. Успели покрыть жертвенными символами или что тут урухи делали, прежде чем убить человека, но в последний момент ей на выручку пришёл отец.

– Послушай, мы даже не знали, где вы… Не знали… Вы попали в плен? – Сергей Николаевич подумал, что монгол винит его в случившемся с Солонго. – Да скажи хоть что-нибудь! Джамбул!

– Это не Джамбул, – промолвил Артём.

Он теперь стоял рядом с Сергеем Николаевичем.

– Что значит не Джамбул?

– Твой сын прав, – глухо ответил монгол. – Я не Джамбул.

– Да вы тут спятили, что ли? – Сергей Николаевич выругался. – Давайте без спектаклей. Нам нужно бежать.

– Меня зовут Чартымай.

– Что это значит?

– Это значит, папа, – пояснил Артём, – что твой проводник – урух.

– Но… Постой…

– Более того, он и есть тот саянский охотник, о котором говорил Толжанай.

Сергей Николаевич мотнул головой. Не хотел верить тому, что слышит.

– Саян-мерген, – кивнул Чартымай.

– Но… как? – с горечью прошептала Марина.

Она пряталась за сыном, держалась за его плечи. Измученная, едва стояла на дрожащих коленях.

– Почему ты пустил нас? – насторожённо спросил Артём.

Он не знал, насколько опасен монгол, и хотел разобраться в происходящем.

– Я много раз предлагал вам уйти. Вы сами выбрали свой путь.

– Ты мог нас убить. Но не сделал этого. Почему? – настаивал Артём.

Солонго обогнула беглецов. Словно хищник, кружащий вокруг жертвы, готовящийся к броску.

– Сол, объясни, – не оборачиваясь, попросил Артём. – Что бы ни случилось дальше, мне кажется, мы заслужили объяснения.

В ответ была тишина. Слышалось лишь громкое, беспокойное дыхание папы.

– Мы в вашей власти, – продолжил Артём. – У нас нет оружия, и нам всё равно не уйти. Так хоть объясните.

– Что ты хочешь знать? – промолвил Чартымай.

– Почему? Почему ты не убил нас раньше?

– Саян-мерген ошибся… – тихо, шипя, протянула Солонго.

Артём осторожно приблизился к ней. Мама, лишившись опоры, вздохнула, какое-то время ещё постояла на месте и опустилась на камни.

– Саян-мерген должен искупить ошибку, – всё так же тихо сказала Солонго.

Артём боялся пошевелиться, словно этим мог отпугнуть монголку.

– Когда Чартымая посвятили в Стражи, злой Эрге, сын Олохоя, предрёк ему много страданий. Сказал, что он станет последним. Что других саян-мерген не появится. Эрге давно ушёл в Священную рощу, туда, где ходит только Олохой. Ушёл к Матери. Но его предсказание всегда висело над Чартымаем.

– Он не твой отец? – прошептал Артём. – Тебя украли?

– Моя мать стала женой Чартымая.

Артём кивнул, показав, что понимает эти слова.

– Должен был родиться ол, но родилась кэс. Кэс не могла стать Стражем. Её следовало убить. Чартымай не позволил. Сказал, что других у него не будет. Олохой простил. Чартымай доказал остальным свою силу. Но ошибся. Чужак приблизился к Священной роще. В месяц айкыслай, когда цветёт сарана, он принёс смерть.

– Дедушка… – Артём насторожился. – Ты говоришь про моего дедушку?

– Ворон узнал его планы. Увидел его карты. И сказал Чартымаю.

– Кто… что… О чём ты? Какой ворон? – рассеянно прошептал папа.

– Ворон не ошибся. Знал, что не все следы развеяло. Знал, что придут другие. И пришли вы.

– Ворон… Гускун из Кырена… Участковый! – догадался Артём, вспомнив разговор, подслушанный ночью во дворе дедушкиного дома.

– Да, – Чартымай кивнул. – Он уже ходил по вашим комнатам, искал карту. Но не нашёл. А потом появились вы, и кто-то устроил в доме погром. Кто-то искал, значит, было что искать.

– Дедушка! Что случилось с дедушкой?!

– Виктор Каюмович догадался, что я без всяких карт и рисунков хорошо знаю путь. Сбежал. Сумел запутать следы. Я решил, что он испугался и вернулся в Кырен. Я отправился в село, торопился перехватить карту. Сжечь её вместе с рисунками. Тогда не пришлось бы никого убивать. Эрге говорил, что меня погубит моё сердце. Когда я понял, что твой дедушка меня обманул, было слишком поздно. Я не успел его остановить. Он увидел Священную рощу. Увидел воинов Урух-Далх. Он взял золото. Взял то, что принадлежало Матери.

– Что с ним случилось?! – сжав кулаки, повторил Артём.

– Он ничего не боялся. Пошёл во второй раз. Я ждал. Мы встретились на берегу озера. На берегу Ишхэн-Ехе-Нура. Он почувствовал, что я близко, что я пришёл за ним. Виктор Каюмович разрезал тент. Попытался убежать.

– И ты? Ты его убил?

– Олохой его принял. Как раньше принимал других. Я саян-мерген. Никто не должен знать пути к Священной роще. Но мой прадед ошибся, не заметил беглого преступника.

– Дёмина?..

– И это было началом наших тревог.

– Ну что ж, вашим тревогам пришёл конец! – крикнул папа. – Теперь все знают, как найти вашу Священную рощу!

– Ты можешь жить, – прошептала Солонго в самое ухо Артёму.

– Что?

– Чартымай привёл вас сюда, чтобы оставить тебя. Ты должен стать одним из Урух-Далх.

– Ерунда какая-то… – качнул головой Артём.

– Всё закончилось, Джамбул! – продолжил папа. – Карта и рисунки опубликованы в моей газете. О нашей экспедиции знает весь Иркутск. Что бы с нами ни случилось, сюда придут другие. И даже тысячи таких, как ты, не смогут защитить это место.

– Ты говоришь неправду, – спокойно ответил Чартымай.

– Ошибаешься. Толжанай знал. Поэтому и решил бежать с нами. Сообразил, что лучше жить с нормальной женой и нормальным ребёнком, чем загибаться тут в пещерах. Вот его слова. Он сказал, что начинается Исход и всё, что здесь происходит, все ваши дикие обряды, от которых он отрёкся, уже никому не нужны.

– Серёжа… – прошептала мама.

– И всех вас с вашим великим шаманом посадят в клетку и повезут по городам показывать как любопытный экспонат. Живыми или мёртвыми – зрителям неважно. А тут сделают заповедник. И будут на вертолётах возить сюда туристов. Понимаешь? Всё кончено! Опусти ружьё!

– Останься! – Артём почувствовал дыхание Солонго. – Вас бы давно убили, но не сделали этого. Саян-мерген должен искупить вину. И он привёл Урух-Далх новую кровь. Тебя.

– А мои родители?

– Они сами выбрали свой путь. Ты не должен идти за ними.

– Я так не могу.

– Олохой уже согласился. Мы с тобой принесём нового Стража. Мальчика. Он продолжит наш род. И предсказание Эрге забудется.

– Безумие… Сол, это безумие! Послушай, что говорит мой папа. Он говорит правду. Я не знаю, что означает ваш Исход. Но догадываюсь, что ничего хорошего. Ты должна уйти с нами. Вы оба ещё можете спастись. Неужели ты не понимаешь?

– Это ты´ не понимаешь, – с грустью ответила Солонго. – Мы стоим на пороге нашего дома. Что бы ни случилось, мы в безопасности. Он здесь. Рядом с нами. И нигде нам не будет так спокойно, как в его стенах. А там, куда ты меня зовёшь, – последняя смерть. Там всё обман.

– Тысяча восемьсот пятнадцатый год, – неожиданно в голос заговорил Артём.

– Что? – папа с подозрением покосился на него.

– Битва за Новый Орлеан. Последнее сражение Англо-американской войны.

– О чём ты? – быстро прошептала Солонго.

– Кровавое сражение, в котором погибли сотни людей, – не унимался Артём. – Они бились за своих правителей. Бросались друг на друга. Стреляли, резали, кололи. И не подозревали, что уже несколько недель как подписан мирный договор. Не знали, что война закончилась. Тогда ещё не изобрели ни телефон, ни телеграф, и… Солдаты сражались, хотя сражаться уже было не за что. Это факт. И то же самое делаешь ты, Чартымай. И втягиваешь Сол. Всё кончено.

– Даже если вы говорите правду, – отозвался саян-мерген, – это ничего не меняет. Исход – не конец. Это начало. Начало новой жизни, куда мы войдём очищенными. Ты, Артём, поможешь нам очиститься.

– И что? Что теперь?! – крикнул папа.

– Твой сын останется с нами. А ты умрёшь. И твоя жена умрёт. Если захочет – не сразу, а после рождения ребёнка.

– Что… Какого ребёнка? О чём ты? Постой… Что вы сделали с Тюриным?

Чартымай посмотрел на дочь – Солонго качнула головой. Артём понял, что они ничего не знают об участи профессора.

Тюрин всё глубже уходил в темноту. Не решался включать фонарь. Иногда наклонялся, чтобы ощупать поверхность пола. Прислонялся к стенам. Шёл дальше. Всё ещё тихо посмеивался. Противоречивые мысли и чувства смешались в единый пульсирующий комок. Нужно было идти вперёд. Несмотря ни на что. Профессор боялся, что ему помешают. Урухи могли уже расправиться с Переваловыми, увидеть, что четвёртый беглец пропал, и отправиться на его поиски.

– Как мило, – улыбаясь, Фёдор Кузьмич вышел из-за валуна.

Обожжённой левой рукой он придерживал на спине увесистый свёрток из перетянутой ремнём куртки. В правой руке у него был револьвер. Тельняшка на егере висела рваная, грязная. На голове по-прежнему лежала нашлёпка матерчатой шапки. Шрам на взмокшем лбу казался глубоким, словно раскол в каменной глыбе.

– Экспедиция в поисках Корчагина опять в сборе. Ну, почти. Брось! – крикнул егерь, заметив, как Джамбул отводит ружьё в его сторону. – Брось, как бы там тебя ни звали. Одно неверное движение, и ты отправишься к своим поганым праотцам. Это я тебе гарантирую. Держишь мысль? Вот, молодец.

Чартымай опустил ружьё на пол.

Солонго исчезла. Только что стояла возле Артёма, а тут в два коротких прыжка оказалась под стеной. Опять стала тенью. И тихо скользила вперёд. Егерь её не замечал.

– Надо сказать, вы мне облегчили задачу. Я уж ломал голову…

– Что у тебя? – спокойно спросил Чартымай.

– Ну, тебе ли не знать? – Фёдор Кузьмич тряхнул свёртком. – Золото я не нашёл. А вот десяток красивых статуй отыскал.

– Белое сокровище.

– Именно. Но ты не беспокойся, твои друзья-дикари не обеднеют. Там куда больше, чем вы сможете потратить за всю свою никчёмную жизнь. Я взял совсем чуть-чуть.

– О чём ты? – спросил папа.

– Любопытство сильнее страха? – подмигнул ему Фёдор Кузьмич. – Или ты до сих пор мечтаешь написать свою статейку? Сколько же ты готов отдать ради сенсации? Жену, сына? Собственную жизнь?

Тюрин стал изредка включать фонарь. Заметил, что тоннель сужается. Мелькнули последние сталагнаты, затем начался сухой душный коридор. Стены и свод в нём были выровнены, отшлифованы человеческой рукой. Вскоре профессор увидел первые рисунки. Охристые петроглифы, только не такие древние, не такие точные. Тюрин знал, что важнее пройти тоннель до конца, хотел оставить петроглифы на обратный путь, однако несколько изображений его заинтересовали, и он с сомнением осмотрел их. Прошёл пару метров в темноте. Включил фонарь и опять взглянул на петроглифы.

– Любопытно…

Не просто зарисовки из прошлого, а целые рассказы, переложенные в образах. Тут потребовалось бы изучить всю стену, чтобы понять, о чём идёт речь, но Тюрину показалось, что он улавливает значение деталей. Профессор остановился перед одним из рисунков. Долго всматривался в него. Простонав, опять засмеялся. Почувствовал, что теряет рассудок. Выключал фонарь и вновь включал. Отчётливо видел на стене изображение своего лица.

– Любопытно… Оно как бы факт. Это я. Но как? – Тюрин поправил очки, сползавшие по влажному носу. – А тут… да. Получается, что он жив? И сейчас они стоят там вместе? Они ещё не знают, чем закончится… Я не успею, да и… Безумие.

Тюрин с силой тряхнул головой и заторопился дальше. Хотел вернуться к только что обнаруженным рисункам, убедиться, что это лишь краткое помутнение ума, но настойчиво шёл вперёд. В очередной раз включив фонарь, понял, что тоннель заканчивается. Впереди виднелся тёмный проём. Всё как указывала карта. Там должна быть червоточина, а за ней – спуск, долгий, петляющий, уводящий в самые глубины горы.

У проёма по обе стороны возвышались отлитые из золота Стражи. Они, как и ожидал Тюрин, стояли к нему спиной.

– Кубулгаты, – прошептал профессор.

Оборотни. Копии фигурки, которую Тюрин ещё в Кырене увидел у Артёма. Медведи с головой старика. С путаными узорами на голове и лапах. Теперь профессор знал, что это не узоры, а карта. Она в точности повторяла изгибы спуска, начинавшегося за проёмом.

Кубулгаты были на две головы выше и в три раза шире профессора. Размерами они превосходили даже гиганта Джамбула. Сложно представить, как таких громадин сюда вообще принесли. Впрочем, Тюрина больше занимала облицовка червоточины. Во всю трёхметровую глубину она была выложена нефритовыми пластинами. Настоящий белый нефрит! Насыщенный, с гладкой матовой поверхностью, без примесей, будто окаменевший горный туман.

– Невероятно! Вот оно, подлинное сокровище урухов.

Тюрин миновал молчаливых кубулгатов, охраняемый ими проём и медленно шёл под белоснежным сводом червоточины. Мог бы отковырять парочку пластин и забыть бедность. Редкого нефрита и уже выведанных тайн хватило бы, чтобы разбогатеть, прославиться. Тюрин написал бы книгу об истории Урух-Далх. Открыл бы посвящённый им музей. Возил бы экспозицию золотых кубулгатов по другим странам, давал бы интервью. Нужно было только остановиться. Но профессор прошёл червоточину и сразу позабыл об увиденном богатстве. Его интересовал лишь спуск, ведущий к таинственному чёрному пятну.

– Белый нефрит? – удивился Сергей Николаевич.

– Да, – кивнул егерь. – Чистый как снег. Не ожидал?

Фёдор Кузьмич краем глаза заметил движение у тёмной стены. Догадался, что там крадётся Солонго.

– Если бы ты сразу сказал правду, – продолжил егерь, – мы бы разделили это сокровище. Да что уж там. Вынесли бы побольше. В куртку поместилось немного. Никто бы не ушёл обиженный! Но ты меня обманул. И твоя ложь к тебе вернулась. Всё возвращается.

– Ещё не поздно, – Сергей Николаевич примирительно протянул руку.

– Что?

– Забыть то, что было. Уйти вместе.

– Вот как? Мальчику не повезло с отцом, который скулит даже перед смертью. Правда?

Солонго прыгнула от стены. Взмахнула подготовленной плетью. Кожаная струна рассекла воздух. Чартымай сразу потянулся к ружью. Артём бросился к егерю, но вынужденно отпрянул. Фёдор Кузьмич ждал удара – едва плеть намоталась на его запястье, перехватил её свободной рукой и дёрнул. Ожог отозвался глубоким электрическим разрядом, но егерь, прохрипев, вытерпел боль. Солонго упала ничком. Фёдор Кузьмич подскочил к ней. Схватил её за волосы. Поднял. Прижал к себе.

– Брось ружьё! – прокричал он. Обожжённая рука пульсировала, и егерь повторил с ещё большей злобой: – Брось!

Чартымай опять послушался.

Егерь крепко держал Солонго. Дуло револьвера упиралось ей в висок, но Солонго беспокоило совсем другое. Она с ужасом смотрела на кисть Фёдора Кузьмича – ту самую, что сжимала ей плечо. Видела, как из покрытых коростой трещин активнее засочилась липкая чернота.

Солонго в отчаянии прошептала Артёму:

– Он отмечен. Берегись!

– Вот так! – егерь неправильно понял её волнение и усмехнулся. – Не ожидала, правда? Старик ещё что-то может? Ну да. Может. Тебе следовало бежать от меня как от чумы. Прятаться в самой глубокой яме, а ты сама кинулась ко мне. Ну хорошо, значит, играем по моим правилам.

– Отпусти её. – Артём сделал шаг.

– Не надо, – егерь качнул головой. – Всё по-честному. Она хотела меня убить, так? Её отец хотел меня убить. Так?! Твой отец меня обманул. Ты меня обманул… Значит, я поступаю честно. Плачу вам вашей монетой. Всё возвращается. Но тебя, Артём, я не виню. Ты мне нравишься. Это правда. Старик Кузьмич не врёт, в отличие от вас. Я говорю чистую правду. И, когда готовлюсь мстить, предупреждаю заранее. В спину не стреляю. Разве не так? Все вы сами торопились сделать мне зло, а теперь удивляетесь. Но ты, Артём, ты можешь пойти со мной.

– Что ты несёшь?! – крикнул папа.

– Молчи, погань! Я не с тобой разговариваю. Артём. Даю тебе шанс. И повторять не буду. Пойдём со мной. Я честно разделю с тобой то, что мы вынесем из пещеры. Я дам тебе новую семью. Дам новую жизнь. Ты получишь то, о чём всегда мечтал. Настоящую свободу. Подумай.

– Нет, – твёрдо ответил Артём.

– Не хочешь даже выслушать меня?

– Нет.

– Жаль. Мне правда жаль. У нас бы получилось. Ты бы стал моим сыном. Но я сказал, что дважды предлагать не буду. Кстати, о сыновьях. Никто не знает, куда подевались Юра и Слава? Вот… А я знаю. Я видел, куда их понесли. Неприятное зрелище, что тут скажешь. У каждого из нас, конечно, свои тараканы, но такое…

Фёдор Кузьмич весь взмок. После рывка больная рука совсем онемела. Из трещин теперь безостановочно струился тёмный гной. Он лип к меховой одежде Солонго, вытягивался густыми каплями. Егеря знобило. Он понимал, что слабеет. Знал, что должен быстрее сделать задуманное.

«Жар. У меня жар. Точно. Значит, гангрена. Ничего, разберёмся. И никакой крепитации, значит, не газовая. Но как? Сейчас неважно. Разберёмся».

– А теперь слушайте, как всё будет. Ты, – он кивнул в сторону Чартымая. – Ты любишь свою дочь?

Саян-мерген промолчал.

– Отвечай, гнида, когда тебя спрашивают!

Саян-мерген кивнул.

– Вот. Этим и воспользуемся. Видишь, Артём, я всё делаю в открытую. Всё честно. Никаких уловок. Честная игра. Ты, Чартымай… – Голос егеря дрожал. Он чувствовал, что хватка левой руки ослабла, что девчонка может вырваться, поэтому сильнее давил ей в висок дулом, твёрже держал палец на спусковом крючке. – Ты вернёшься к своим братьям-дикарям и заберёшь моих сыновей. Приведёшь их сюда. Живыми. Учти, тварь, это твой единственный шанс спасти дочь. Понял? Ты меня понял?!

– Твоих сыновей не вернуть, – ответил Чартымай.

– А это уже твоя забота. Твою дочурку я заберу. Я так понимаю, тут рядом выход. До водопада отсюда километров пять. Правильно? А?

– Четыре.

– Вот и славно. Я подожду там. Мне, знаешь, нужно добраться до аптечки. А твоя дочурка перевяжет мне руку. Вот и всё. Ты приведёшь мне сыновей, и мы мирно расстанемся. Даю слово. Мне всё равно, что там с ними. Просто приведи. Я в Нижнеилимске людей по кусочкам собирал. Ты только приведи.

– Тебе нужны не сыновья. Тебе нужен белый нефрит. Добравшись до коней, ты убежишь.

– Обижаешь. Впрочем, плевать, веришь ты мне или нет. Одно неверное движение – и… Бах!

Фёдор Кузьмич с такой силой надавил на висок Солонго, что она застонала.

– А вы, друзья, – егерь посмотрел на Переваловых, – вы получите по заслугам. Однако я опять буду честен. Вы меня обманули, но оставили мне надежду. А я подарю вам шанс. Можете уходить. Я вас не держу. Да-да, серьёзно, уходите. Только вот тебé, Сергей, придётся потерпеть. Я прострелю тебе ногу. В наказание. Уравняю наши шансы. Да. Кажется, ты побледнел? Или это такое освещение? – Фёдор Кузьмич хохотнул. – Очень прошу, не дёргайся. Будет неприятно, больно, но ничего. Зато я тебя отпущу.

Сергей Николаевич растерянно посмотрел на Чартымая.

– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – заорал егерь и, вытянув руку, прицелился.

Тюрин с опаской попробовал первую из ступеней. Спуск сузился. Стены и свод, бугристые, с глубокими трещинами, были покрыты холодной слизью. Как и подозревал профессор, ступени, явно выдолбленные тут не одну сотню лет назад, также затянулись слизью. Опереться было не на что, а трогать стены Тюрин не хотел и боялся поскользнуться. Остановился, пытаясь высветить каменную лестницу. Ничего не увидел. Свет быстро слабел, рассеивался, будто ниже начиналась дымка.

– Любопытно… – протянул Тюрин.

Оглянулся назад, к червоточине, облицованной белым нефритом, и охнул. Там стоял один из урухов, совсем не похожий на воинов, которых раньше видел профессор. Вместо доспехов из оленьей кожи на нём висела цельная медвежья шкура. Голова медведя капюшоном покрывала макушку. Лицо было вымазано сажей, Тюрин не видел даже глаз.

– Сын Чёрных медведей, – прошептал профессор.

Подумал, что видит Олохоя. Толжанай упоминал о нём. Мудрейший. Великий ол.

Шаман, может, и мудрейший, однако стоял на месте, боялся подойти к спуску.

– Суеверный дурак, – усмехнулся Тюрин. – Нашим легче.

Профессор понял, что преследовать его никто не собирается.

Всматриваясь в ступени, он шагнул вперёд. Туман вокруг сгустился. Фонарь едва выхватывал пространство в два-три метра. Нефритовая червоточина отдалилась, сделалась едва различимой. Стоявший в ней шаман теперь казался обыкновенным истуканом.

– Ну и хорошо, – прошептал Тюрин, надеясь ободрить себя звуком собственного голоса.

К его удивлению, ступень оказалась нескользкой. Слизь упруго приняла ботинок профессора.

Сзади послышалось бормотание. Прислушавшись, Тюрин различил малопонятные слова:

– Гуар адир адор. Аваа Гуир.

– Какая чудесная архаика. – Профессор решил, что шаман насылает на него заклятие – надеется остановить чужака, осмелившегося проникнуть в главное святилище урухов. Такое предположение польстило Тюрину. Он подумал, что с этого эпизода начнёт книгу об Урух-Далх. Тут было что-то печальное и аллегоричное.

«Пустые звуки, отголоски древних традиций не могли остановить дыхание современности», – формулировал Тюрин и неспешно спускался ступень за ступенью.

«Ритуальные знаки, прежде одним своим видом подчинявшие сознание людей, заставлявшие их теряться в экзистенциальной агонии, теперь были не властны остановить представителя более развитой цивилизации».

«Шаман-урух, искренне веривший в могущество своих виршей, не догадывался, что современный человек готовится обессмертить его имя, вписать его историю в общий каталог человеческой истории, а значит – возвеличить, сделать предметом всеобщего внимания и восхищения. Ведь любые отголоски дикости, из которой мы вышли, достойны пристального изучения и подробной каталогизации».

«Видя, какой путь проделал человек из племенной дикости к вершинам познания, не перестаёшь удивляться его настойчивости и выносливости».

Проговаривая всё это, профессор посмеивался. С такими мыслями спускаться было спокойнее. Не пугал даже окрепший туман, от которого слизь теперь оседала на одежде самого Тюрина.

Фёдор Кузьмич забыл про Марину Викторовну. Не заметил, как она в последние минуты, прячась в полумраке, кралась в его сторону. Будто раненая, загнанная в угол волчица, собирала последние силы. Не видела ничего, кроме руки, сжимавшей револьвер. Не слышала ничего, кроме угроз её мужу. Боялась лишь нечаянным звуком привлечь к себе внимание.

– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – прокричал егерь, готовясь выстрелить в Сергея.

Марина Викторовна бросилась вперёд. Она не владела телом. Не знала, что делают руки и ноги. Не понимала, как ей удалось подпрыгнуть так высоко. Тело, утомлённое, разбитое, действовало само. Для Марины Викторовны только мелькали тёмные картинки.

Она схватила егеря. Невольно задела локтем Солонго. Вцепилась пальцами егерю в лицо. Увидела, как ногти расцарапывают ему брови, нос. Грохнул выстрел. Удар по голове оглушил, но Марина Викторовна не ослабила напор. Наугад выбрасывала руки в стороны. Почувствовав близость грязной грубой кожи, всей силой вцепилась в неё зубами. Ещё один удар лишил её чувств.

Солонго вырвалась. Затаилась поблизости. Нащупала лежавшую на камнях плеть.

Егерь весь сжался. Взвыл, прижимая к животу почерневшую руку. Шапка упала. Обнажила щетину рыжих волос и шрамы на макушке.

Рассвирепев, давясь проклятиями, Фёдор Кузьмич направил револьвер на лежавшую без чувств маму Артёма. Сергей Николаевич и Чартымай разом сорвались с места. Но они стояли слишком далеко. Сухой свист кожаной струны – плеть. Правую руку егерь прикрывал телом, и Солонго не могла выбить револьвер, но ударила по другой, обожжённой руке.

Истошный, усиленный многократным эхом крик Фёдора Кузьмича. Плеть рассекла его прогнившее чернотой предплечье. Из-под густого гноя показалась белоснежная кость. Крови не было.

Артём, подоспев раньше остальных, запрыгнул Фёдору Кузьмичу на плечи. Вцепился ему в уши. Коленями сдавил шею. Егерь закрутился на месте, попытался сбросить Артёма. Размахивая револьвером, стрелял, пока в барабане не закончились патроны, но и потом щёлкал курком впустую. Попробовал стряхнуть с себя Артёма, не удержал равновесие и вместе с ним повалился на пол.

Артём стукнулся лбом о камень. На глаза брызнула кровь. Но это только раззадорило его. Он выхватил нож. Замахнувшись, ударил. Понял, что промазал. Лезвие с искрами скользнуло по камням. Фёдор Кузьмич продолжал извиваться. Видел, что приближаются папа и Чартымай. Зарычал, но его рык оборвался. Второй удар Артёма был точным. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. С клеймом коня, вставшего на дыбы. Всё возвращается.

Артём через рукоятку прислушался к последним ударам сердца Фёдора Кузьмича. Егерь пробовал что-то сказать, но только хрипел. Из его рта пузырями выходила кровь. Фёдор Кузьмич вздрогнул последней дрожью и замер. Вместе с ним замер и Артём.

Он ещё долго не мог отпустить рукоятку ножа, ослабить хватку ног, которыми обвил грудь и спину егеря. Наконец обмяк. Встал и, пошатываясь, отошёл к стене. Упёрся в неё и только тогда заметил, что все смотрят не на поверженного Фёдора Кузьмича, а куда-то в сторону. Потерянный, поникший папа. Опустившийся на колени Чартымай. Очнувшаяся после падения мама. Они смотрели на Солонго, лежавшую среди камней.

– Нет… – прошептал Артём.

Профессор почувствовал, что стены, свод и ступени опять стали гладкими, отшлифованными. Он приближался к цели. Туман так сгустился, что фонарь не пробивался через него и на полметра, только удерживал вокруг Тюрина вязкий световой кокон.

Спуск закончился.

Перед профессором открылся новый проём, не защищённый Стражами, в отличие от того, что выводил в нефритовую червоточину, но затянутый чёрными растениями.

– Плющ? – приглядевшись, растерянно прошептал профессор.

Он протянул руку. Хотел коснуться чёрного листочка. В последний момент отдёрнул руку. Решил не рисковать.

Заглянуть в проём не удавалось. Свет фонаря не проходил через него.

Тюрин прислушался. Ему показалось, что бормотание шамана продолжается и настигает его даже здесь, в недрах горы. Нервно хохотнув, Тюрин провёл языком по нижней губе и тут же сплюнул – губы обметала горькая слизь. Густая слюна повисла на подбородке. Профессор стал брезгливо тереть его рукавом и перепачкался ещё больше.

Увидел, что под ногами суетятся чёрные муравьи. Они выбегали из-под зарослей плюща.

– Нет на вас дихлофоса, – хихикнул профессор.

Пока не осмеливаясь идти в заросли плюща, Тюрин приблизил фонарь вплотную к стене сбоку. Увидел, что она покрыта узорами, совсем не похожими на те, что профессор видел раньше. Другая, более насыщенная, строгая манера. Их явно сделали не урухи.

– Ворон… Большой ворон. Змей. Он… кажется, обвил мощёную дорогу. И дерево. Большое дерево жизни? Что это значит?

В надежде первым из цивилизованных людей нагрянуть в таинственное святилище урухов Тюрин наконец вошёл в проём. Протиснулся через чёрные заросли плюща и сразу ослеп. Фонарь погас. Голову заполнил давящий гул.

Профессор обернулся и позади не увидел проёма. Только мрак. Испугавшись, дёрнулся, выронил фонарь. Тот упал беззвучно, словно канув в бездонную пропасть. Ноги, неожиданно слабые, подвели. Тюрин пошатнулся и заскользил под откос. Раскидывал руки, хватался за что-то липкое. Темнота становилась всё более тёплой и тяжёлой. В какой-то момент все звуки, а с ними и гул в голове прекратились. Профессор замер. В его глазах отразился огонёк далёкого света.

– Не может быть…

Тюрин больше не падал, не скользил. Не чувствовал ни ног, ни рук. Утонул или просто лежал на камнях. Тело пропало. И только тихий огонёк играл в его глазах.

– Не может быть…

Не слышал дыхания. Не слышал своего сердца. Перестал существовать. Лишь далёким эхом угадывал собственный смех – слабый, забытый, оставленный где-то позади.

Чартымай склонился над дочерью.

– Атам, – одними губами прошептала Солонго.

В приступе боли стиснула зубы, побледнела.

– Атам…

Солонго ладонями давила на простреленный живот. Сквозь её пальцы набухала кровь.

– Папа…

– Да, кэс…

Чартымай стоял на коленях. Весь обмяк. Смотрел пусто и уныло.

– Папа. Можно я поплачу?

Чартымай кивнул.

Солонго улыбнулась. Её взгляд смягчился. Из уголков глаз потекли слёзы. Они заструились по запылённым щекам, оставляя светлые извитые полосы.

– Сол, – прошептал Артём, удерживая голову подруги.

– Мне страшно…

Она дрожала. Жизнь, пульсируя, покидала её худенькое тело.

Последние слёзы высохли. Мягкость во взгляде сменилась растерянностью.

– Всё, папа. Я больше не буду. Теперь никаких слёз.

Чартымай не ответил. Он и сам плакал.

Артём чувствовал, как чернота стягивается вокруг Солонго, пропитывает её мир, отравляет всё, что она знала и любила. Осы´пались пеплом далёкие хребты, озёра и даже тайга Восточного Саяна. Померкли белоснежные склоны кальдеры. Осталась лишь пещера, но и здесь с каждой секундой крепли тени – они разливались по стенам густыми пятнами, протягивались к Солонго тонкими щупальцами, обволакивали её.

– Сол… – Артём в отчаянии кусал губы.

Кровь из рассечённого лба ещё сочилась, собиралась на веках липкими каплями.

– Мне страшно, ир, – повторила Солонго, глядя на друга.

– Послушай…

– Я ведь знала…

– Послушай. – Артём приподнял ей голову. Коснулся губами её уха и прошептал: – Я не сказал главного.

– Что?

– В последний раз утаргалжин прилетает к тебе, когда ты умираешь. Когда ты одиноким странником уходишь в холодные пустыни смерти. Птица умирает вместе с тобой, чтобы сопровождать тебя и дальше. Летит рядом. Следит, чтобы ты не заблудилась в последнем путешествии. Помогает найти приют. Там, среди звёзд. И если ты забудешь, кем была, забудешь мир, который однажды видела, и подумаешь, что вокруг ничего нет, только бесконечная тьма, – посмотри на утаргалжина, и вспомнишь, что однажды испытала великое чудо – жизнь. Увидишь всех, кого любила. Почувствуешь тепло человеческого прикосновения. Лёгкий весенний ветер. Услышишь шум дождя. Вспомнишь свой первый солнечный день. И первую грозу. Вся твоя память, всё, что делает тебя живой, – это утаргалжин.

– Но я так и не встретила его…

– Встретила. Просто не сразу поняла. Да и он, кажется, только сейчас догадался, что принадлежит тебе.

Артём вложил в дрожащую руку Солонго дедушкин амулет с пером утаргалжина.

– Он будет тебя ждать. Теперь тебе нечего бояться.

Олохой стоял у проёма, между двумя золотыми Стражами, между своими далёкими прадедами. Смотрел, как темнеют, зарастают чёрным плющом камни белого нефрита. Знал, что время кубулгатов подошло к концу. Давно знал. Задолго до того, как мудрейшие урухи почувствовали изменения. Задолго до того, как заговорила Священная роща. Дети Чёрных медведей должны вернуться. Многие века они сторожили порог своего дома. Теперь нужно сделать последний шаг. Олохой предвидел, что однажды за ними последуют другие. Только печалился, что они сделают это в страхе. Слепые и напуганные. Они даже не поймут, что уходят домой. И не почувствуют, как останавливается их мир. Мир, покинутый Создателем.

Олохой ждал и, когда пришёл Чартымай, повернулся к нему. Окунул палец в пиалу. Провёл красную полосу по лицу Чартымая, положил руку на голову бездыханной Солонго.

– Маир удор наар гор туи, – прошептал Олохой. – Ногро’мо ату-ила. Таи а Наи-Укулус дор. Ногро та анна.

Чартымай закрыл глаза. Прижав к груди дочь, вошёл в темноту проёма. Олохой проводил его взглядом. Когда силуэт саян-мергена исчез, медленно зашагал назад. Золотые Стражи остались в одиночестве. Чёрный плющ уже цеплялся за их основание.

– Мам, – Артём приобнял маму.

Они стояли на краю обрыва. Видели тропу из выбитых в скале ступеней, по которым должны были спуститься вниз, к открывшейся таёжной долине.

– Я теперь понял.

– Что? – Мама с грустью посмотрела на Артёма.

– Понял, почему дедушка оставил такие путаные указания. Он боялся, но не того, что кто-то украдёт его открытие. Нет. Он боялся за тебя. До последнего мгновения боролся с собой. И победил себя. Он любил тебя больше своего открытия и не хотел, чтобы ты шла по его следам. Надеялся, что его приключение останется в тайне.

Мама промолчала в ответ.

– Идём! – позвал папа. – Тут хороший спуск! Только, Марин, спускайся боком, чтобы не упасть. Держись за выступы.

Артём в последний раз обернулся. Взглянул в темноту покинутой пещеры.

– Прощай, – прошептал он и пошёл вслед за родителями.