ВТОРОЙ ТОМ

1

Рим выглядит увядшим. Несмотря на то, что прошло почти девять месяцев после ухода оккупационной армии и большая часть горожан вернулась в свои дома, упадок виден во всем, начиная от неубранных и пустых улиц и заканчивая отсутствием улыбок на лицах людей, даже рыночных торговцев. Из Вечного города вынули душу. Он превратился в зомби, который бродит, ест, испражняется, спит, но ничего не понимает и не чувствует. Климент, Папа Римский, вернулся в Бельведерский дворец, но прежнего уважения ни к его сану, ни к нему лично уже нет. Разграбление города считается карой именно за его грехи — глупость, вранье, беспринципность, предательство… Это неуважение проецировалось и на других священнослужителей, порой незаслуженно. Лютеране теперь не кажутся еретиками, как раньше. Более того, в воздухе прямо таки висит вопрос: «Может, они правы?»

Мой дом был в целости и сохранности. Никто не посягал, не требовал вернуть. Он двухэтажный с галереей с круглыми тонкими колоннами из каррарского мрамора на первом перед главным входом. На нее выходят с торцов еще две двери: слева из кабинета, справа из кухни. На первом этаже, кроме кухни, справа столовая и комнаты для прислуги, налево анфиладой две гостиные и из дальней второй вход в кабинет. Напротив главного деревянная лестница на второй этаж, где по две комнаты анфиладой в обе стороны. Окна гильотинного типа с деревянными жалюзи. На первом этаже высокие и узкие, пролезет только ребенок, на втором небольшие квадратные. Под домом винный погреб и склад. Двор, вымощенный каменными плитами, справа огораживают конюшня с сеновалом, каретный и дровяной сараи и прачечная, в центре напротив ворот клумба, а слева глухая стена высотой метра три с половиной, вдоль которой и каменного забора, продолжения ее, отделявшего от улицы, растут кусты олеандра. По другую сторону дома выложенная каменными плитками дорожка, вдоль которой клумбы с цветами, ведет от двери к небольшому беломраморному фонтану — девушка, присев, выливает воду из кувшина — и дальше к каменной снизу и деревянной сверху шестигранной беседке, обвитой белым столовым виноградом сорта треббьяно. Он кисловатый, но, перезрев, как сейчас, становится сладким. По обе стороны за клумбами растут вперемешку груша, грецкий орех, сладкий миндаль, две яблони, два лимона и три апельсина. Не зря я культивировал цитрусовые в этих краях.

Я нанял строителей, чтобы сделали ремонт дома внутри и снаружи. Рабочих рук сейчас много, а заказов мало, поэтому на меня трудились сразу четыре бригады. Поменял окна на двойные и открываемые внутрь. На втором этаже они подросли в высоту, став прямоугольными. На кухне сложили печь с горизонтальной чугунной плитой, у которой четыре конфорки, закрываемые кольцами разного диаметра. Внутри закреплена труба-петля для нагрева воды для ванны и душа. Бак установлен на втором этаже. У печи две каменные трубы: летняя короткая и зимняя длинная. Через вторую дым выходит так, чтобы обогревал правую половину дома, а в левую добавили два камина. Зимы сейчас холодные. Минус пятнадцать-двадцать в январе в Риме не редкость.

Параллельно шло изготовление новой мебели. То, что в предыдущую эпоху казалось диковинкой не только в Новгороде, но и в Любеке, Праге, теперь обыденность. Хотя я сумел удивить мастеров, заказав сервант с дверцами из стекла и письменный стол с выдвижными ящичками. В кабинете вмуровали в каменную стену железный ящик с толстой дверцей, в которой между двумя пластинами был залит бетон. В результате получился огнестойкий сейф с пятисувальдным внутренним замком. Я такой открою за минуту, но не думаю, что в Риме найдутся медвежатники моего уровня, которые полезут именно ко мне. Есть места более злачные. Дверца сейфа будет спрятана под картиной «Женщина за туалетом», на которой рыжеватая пухлая тетка прихорашивается перед зеркалом. Купил за двенадцать флоринов. Кто автор, неизвестно. Скорее всего, копия работы какого-то известного художника, потому что видел несколько похожих.

Пока шел ремонт, я жил в деревне у своего арендатора Джузеппе Мопа. У него в сарае хранятся шесть фальконетов, ядра и порох, за что получает небольшие деньги взаимозачетом. Я не решился везти их в город. Впустить-то впустят, а вот выехать могут не дать, особенно, если узнают, что нанимаюсь на службу к их врагам. В этой же деревне, купив в ней дома и виноградники и взяв в жены местных девушек, поселились два моих артиллериста, которые помогают присматривать за фальконетами. Уж они-то заинтересованы в сохранности пушек, как никто другой. Арендатор как раз занимался изготовлением вина из винограда этого года. Очень удивился, убедившись, что я разбираюсь в виноделии, как он считает, не хуже. Я изготовил белой мальвазии для себя из отборного винограда первого, легкого отжима, сам осветлил, отфильтровал после брожения и залил в дубовую бочку на выдержку.

Наезжая в город, иногда встречал своих бывших клиентов, с которых во время грабежа Рима поимел за эвакуацию, выкуп заложников, охрану. Конфликтов не было. Не скажу, что люди, на чьей беде я заработал, питали ко мне нежные чувства. Скорее, относились, как к деловому человеку, который воспользовался моментом и сделку провел честно. Каждый зарабатывает, как умеет. Они бы на моем месте поступили точно так же.

9

Город Эмполи расположен западнее Флоренции на реке Арно на пути в морской порт Ливорно. Через него везут по воде и суше товары в обе стороны, в том числе провиант и боеприпасы для осажденной столицы республики. Пятнадцатого мая Черная банда в составе экспедиционного корпуса численностью около четырех тысяч бойцов под командованием Альфонсо ди Авалоса начала осаду города. Это было первое боевое задание, полученное нами после заключения кондотты двадцать девятого апреля.

У меня ушло почти два месяца на то, чтобы набрать нужное количество ландскнехтов. К тому времени многие уже были в отрядах других кондотьеров, нанятых фюрстом Оранжа. Кое-кто перебежал ко мне, узнав, что имею деньги на оплату первых двух месяцев. Как обычно, в имперской армии была многомесячная задержка жалованья. С трофеями тоже не складывалось. Инициатива была на стороне флорентийцев, которые сделали несколько удачных вылазок и знатно потрепали осаждавших. К этому надо добавить дизентерию, выводившую из строя сотни воинов. Ситуация стала похожа на осаду Неаполя, только теперь выгребали имперцы.

Шестнадцатого мая начались осадные работы. Северо-восточнее и западнее города делали редуты для двух батарей бомбард по семь орудий разного калибра в каждой. Пока они не были готовы, ночью открыли огонь по плотине, направлявшей воду из реки Арно в ров, защищавший Эмполи. Стреляли ядрами весом от двадцати до пятидесяти пяти фунтов. Наверное, были уверены, что справятся быстро. Результат был несоизмерим с производимым грохотом. Плотина была усилена земляным валом, и многие ядра застревали в нем, не нанося ущерба. Только через неделю пробили первую брешь, а дальше река сама доделала.

Через три дня бомбарды перетащили на заждавшиеся редуты и ночью начали обстреливать городские стены. Во-первых, не так жарко, как днем, люди устают меньше и орудия остывают быстрее. Во-вторых, зрелище красивее для осаждавших и более жуткое для горожан. Языки пламени вспыхивали в темноте, грохот распарывал тишину, невидимое ядро с характерным звуком летело к цели. Поди угадай, куда оно попадет⁈

Черная банда могла наблюдать работу обеих батарей, потому что разместилась напротив южной городской стены. Мы оборудовали флешь, направленную острым углом в ее сторону, установили на ней шесть фальконетов. За укреплением находился лагерь из шалашей и навесов, в котором бездельничали свободные от службы ландскнехты. Ничего не делаем, а деньги капают. Совершать вылазки гарнизон не отваживался. По сведениям перебежчиков, в нем всего-то шестьсот наемников, которые погибать не хотят, но надеются, что подойдет подмога. Плюс ополченцы, тоже не рвущиеся в бой.

Обычно утром обстрел заканчивали, но на этот раз северная батарея молотила до полудня. По лагерю разлетелся слух, что проломили стены. После сиесты в атаку там пошли испанцы. Мы изображали нападение на южную стену, оттягивая на себя часть сил. Аркебузиры подошли к куртинам постреляли почти безрезультатно по защитникам города. Те ответили несколько раз, пока я не застрелил троих самых резвых. Остальные попрятались. Подумал, что можно было бы перебраться через высохший ров и взобраться на стену, если бы были лестницы. Их нет, потому что нам платят поденно, а не за результат. В итоге простояли на жаре часа три, пока возле северо-восточной стены не затихло, и вернулись в лагерь, где все сразу попрятались в тень. Сняв доспехи и оставив оружие, я пошел к реке, чтобы охладиться и заодно помыться.

Вечером мне передали приказ Альфонсо ди Авалоса приготовиться к генеральному штурму на рассвете. Я приказал подчиненным изготовить лестницы. В лесу неподалеку застучали топоры, а несколько всадников поскакали в ближние деревни, чтобы разжиться там брусьями и досками.

Приготовления оказались напрасными. После захода солнца из города вышли парламентеры, направились к шатру командующего корпусом, довольно просторному и желтовато-белого, маркого цвета. Туда подтянулись ландскнехты из всех подразделений. Как мне сказали, испанцы во время дневного штурма понесли большие потери. Никому не хотелось повторить их судьбу. Видимо, Альфонсо ди Авалос знал о не самом высоком боевом духе своих подчиненных, поэтому переговоры закончились быстро. Город сдавался в обмен на пропуск гарнизона с оружием в сторону Флоренции и ненападение на горожан.

Первый пункт был выполнен сразу. Как только парламентеры вернулись в город, открылись двое ворот в восточной части. Две неполные роты с личным оружием и вещами пошли по дороге в сторону столицы республики. Проходили через лагерь германцев, которые в штурме не участвовали, поэтому обошлось без эксцессов. Да и не до них было. К открытым воротам сразу потянулись ландскнехты якобы занять их, чтобы горожане не выкинули какой-нибудь фортель.

Уверенный, что наша миссия закончилась, что завтра запасемся продуктами и пойдем осаждать Флоренцию, я лег спать под двускатным навесом, сооруженным для меня подчиненными. Под ним был толстый слой ячменной соломы, накрытый одеялами, конфискованными в деревнях по соседству. Разбудили меня так быстро, что даже присниться ничего не успело.

— Наши грабят город! — с нотками восторга и легкой обиды, что мы не при делах, сообщил мне Георг Бирхалс.

Я не сразу врубился, спросил:

— Альфонсо ди Авалос приказал?

— Наверно, не знаю, — ответил мой заместитель. — Там уже все!

Значит, приказа не было, но и запрета тоже нет, а в большой семье клювом не щелкают.

— Поднимай отряд, заходим, — скомандовал я, вставая и надевая портупею с саблей и кинжалом.

Доспехи и винтовку решил оставить в лагере. Уверен, что в Эмполи больше некому сражаться.

— Уже пошли, — проинформировал Георг Бирхалс.

У него привычка сперва сделать, а потом спросить разрешение.

Ворота с южной стороны были закрыты, когда я ложился спать. Теперь они нараспашку. Мои подчиненные уже оккупировали ближние улицы и выставили патрули. Каждый развел костер посреди улицы, чтобы их было видно издали. Мол, парни, шагайте дальше, а это наше. Со всех сторон слышались женские крики и плач. Обычные рабочие звуки при захвате города. Я прошел по улице, освещенной яркой полной луной, до перекрестка, где стоял еще один патруль, приказал продвинуться в сторону центра города до следующего. Пришедшие со мной ландскнехты отделялись группами, врываясь в дома слева и справа.

Я выбрал трехэтажный с узкими стрельчатыми окнами. Ганс Леммель, пришедший со мной, лупанул несколько раз ногой по массивной дубовой двери с бронзовой мордой льва, державшего в зубах кольцо.

— Открывайте или вышибу дверь! — грозным голосом на скверном итальянском прокричал мой слуга.

Вскоре послышались торопливые шаркающие шаги. В верхней части двери открылось маленькое зарешеченное окошко, через которое стало видно морщинистое женское лицо, подсвеченное масляной лампой.

— Что вам надо? Здесь нет военных! — продребезжал старческий голос.

— Открывай быстро! Грабители пришли! — проинформировал Ганс Леммель.

Порой он бывает крут.

Щелкнули два засова, дверь отворилась. Мой слуга вошел первым, забрал керамическую утку-лампу у старухи в белом чепце и длинной белой рубахе. На первом этаже были гостиная, кухня и столовая. В последней у стены стояли шкаф и высокий сундук с посудой: серебряной, бронзовой, стеклянной, керамической.

— Забирай серебро, — приказал я слуге и пошел к лестнице на второй этаж.

Там были три комнаты анфиладой. В самой дальней горела масляная лампа на деревянном поставце. Это была спальня с широкой и высокой кроватью с балдахином из плотной темно-красной ткани у дальней стены. Шторы раздвинуты. Возле порожка в три ступеньки стояла женщина лет двадцати пяти с длинными, черными, распущенными, вьющимися волосами и тонким, холеным лицом, которому страх придавал сексуальность. На ней белая шелковая рубаха длиной до середины голени и с короткими рукавами. Крой свободный, но при этом четко просматриваются высокая грудь и стройное тело. Умеют некоторые женщины раздеться, одевшись. Голова опущена, на меня не смотрит, но уверен, что четко отслеживает мои движения и чувства, и при этом прямо таки излучает свои — испуг и желание быть грубо изнасилованной неистовым варваром, извоженной в грязи, опущенной ниже некуда.

Я поддался ее желанию. Расстегнув портупею, скинул ее с оружием на мраморный пол. Женщину схватил за волосы, намотав их на кулак, и, развернув к кровати, бесцеремонно затолкал под балдахин. Не разуваясь, забрался на кровать и сам. Шелковую, скользкую рубаху задрал на голову, обнажив белое, ухоженное тело нерожавшей женщины с темными сосками, набухшими, длинными, и густой черной кудрявой порослью в низу живота. Вошел резко, напористо. К моему удивлению, влагалище было узким, тугим и при этом полное смазки, точно после получасовой прелюдии. Женщина тихо вскрикнула, напрягшись всем телом, а потом расслабилась. Дальше слышал только ее учащенное дыхание, доносящееся из-под подола рубахи, закрывавшего ее голову. От ткани шел возбуждающий запах течной суки. Чем жестче я действовал, тем ярче он становился. Кончил я бурно, яростно, как подросток, дорвавшийся в первый раз, и почувствовал на спине маленькие теплые руки, которые удерживали меня, не давали отлипнуть от горячего женского тела, которое то ли вросло в мое, то ли впитало его.

14

На Апеннинском полуострове много красивых мест. Одно из них — Беттона и окрестности. Городок расположен неподалеку от Перуджи на вершине длинного холма. Эдакий красно-коричневый нарост на южном конце его, видимый издали. По нижней части городка генеральным курсом запад-восток петляла грунтовая дорога. Слева и справа стороны от нее, там, где была удобная площадка, находились небольшие оливковые сады и виноградники. Мы с Гансом Леммелем на скромных верховых лошадях заехали с востока.

День был солнечный, теплый, совсем не зимний. Два дня назад выпал снег, но уже растаял. Только влага на камнях, стволах деревьев и не опавших, желтых и красных листьях напоминала о нем. Справа от дороги на пологом склоне рос оливковый сад. Деревья были очень старые, словно бы слепленные из нескольких тонких стволов, образовывавших один толстый. Оливы живут несколько тысяч лет. Может быть, этот сад был посажен еще умбрами, или покорившими их этрусками, или древними римлянами, или лангобардами. Менялись племена, народы, а деревья продолжали расти, снисходительно наблюдая за суетой подле своих корней.

Старый крестьянин, под стать саду, возился с каменной оградой, отделявшей от дороги. Обтесав обушком на короткой рукоятке кусок известняка весом килограмм десять, вставил на сухую в образовавшийся пролом в верхней части. Тот прилег неплотно. Крестьянин, кряхтя, вынул его и собрался было стесать неровность, но заметил нас и замер, глядя неотрывно и не мигая. В глазах не было ни страха, ни удивления. Чисто контроль за движущимся объектом. На мое приветствие ответил коротко и без эмоций.

— Проеду так на Перуджу? — спросил я.

— Можно и так, но там, — показал он западнее, — было бы короче.

— Да захотел вина выпить, отдохнуть. Смотрю, городок симпатичный, дай, думаю, заеду, — соврал я.

— У Бруно хорошее красное вино, — произнес крестьянин, не уточнив, кто это такой и как его найти.

Видимо, Бруно должны знать все. Скорее всего, местный трактирщик.

— Обязательно попробую, — пообещал я и задал следующий вопрос: — Чья это синьория?

— Графа Бальони, — коротко ответил он.

— Ему не нужны ландскнехты? — поинтересовался я.

— Кто его знает, — пожал плечами крестьянин.

— А где его найти? — продолжил я доставать.

— В Перудже сейчас. Завтра приедет. Всегда отмечает у нас Рождество, — выдал старик таким тоном, словно говорить о своем синьоре ему тяжелей, чем поднимать кусок известняка.

Я узнал всё, что требовалось, поэтому поблагодарил и поехал дальше, еще минут пять чувствуя спиной неотрывный взгляд крестьянина. Само собой, искать Бруно и пить вино не стал. У нас есть с собой полный бурдюк своего, получше. Спустившись по противоположному склону холма, проехали в сторону Перуджи до реки, через которую сновал по толстому канату паром, рассчитанный на арбу, запряженную парой волов. Я собирался переправиться на противоположный берег, но увидел перекресток — влево вдоль реки уходила лесная дорога. Мы проехали по ней метров триста, после чего углубились в чащу, расположились на ночевку на лужайке с зеленой травой, выросшей благодаря осенним дождям.

Солнце уже зашло. Ганс Леммель наломал веток, сложил их двумя кучками под широкой кроной каменного дуба. После чего достал наши спальные мешки на завязках, сшитые по моей инструкции еще в первую зимовку в Венеции. Они из слоя кожи, просмоленной снаружи, и двух слоев грубой ткани, между которыми вата. Дешево и сердито. Свертываются плохо и места занимают много, зато в дождь не промокают и в здешние морозы не задубеешь, если залезешь одетым и обутым. Мы перекусили хлебом с копченым окороком, запивая красным вином. Ганс Леммель повел лошадей к реке, чтобы напоить, а я сразу залез в спальный мешок. Лежал и думал, зачем я сюда поперся? Явно не из-за тысячи дукатов. И с кардиналом Алессандро Фарнезе у меня и так хорошие отношения, выслуживаться не надо. Для римского бизнесмена их бы хватило с лихвой. Оставалась скука. Впрочем, не исключаю и желание блеснуть перед трусливыми святошами.

Утро выдалось серым, хмурым, вот-вот задождит или снег повалит. Мы сытно позавтракали, уравновешивая плохую погоду. Слуга упаковал спальные мешки и повел лошадей к реке. Я показал ему место, где должен будет ждать меня. Сам отправился к переправе. Лодка уже везла на наш берег большую группу крестьян. Они плотной толпой пошагали в сторону Беттоны. На ту сторону пассажиров, видимо, в ближайшее время не предвиделось, поэтому паром отправился туда порожнем. Оба паромщика сразу пошли к большому шалашу у дороги, перед которым горел костерок. Над пламенем висел черный, закопченный котелок. Тот, что постарше, помешал в нем большой деревянной ложкой, снял пробу. Что-то его не устроило, потому что тряхнул ложкой, освобождая от остатков пищи, и зашел в шалаш.

Я выбрал место метрах в ста от берега реки и десяти-двенадцати вглубь леса. Расчистил сектор обстрела и устроился возле молодого деревца, нижняя ветка которого служила опорой для ствола винтовки при стрельбе с колена. Мне хорошо был виден весь участок реки, по которому двигался паром, и то место, где он приставал к берегу.

Ждать пришлось часа два. За это время паром перевез еще одну группу крестьян на мой берег и четыре арбы на противоположный. Малатеста Бальони прискакал на сивом жеребце в сопровождении свиты из не менее сотни всадников и трех нагруженных с горкой телег, запряженных парами лошадей. Я видел его несколько раз во Флоренции после сдачи города. Отличим издали, потому что, несмотря на возраст всего под сорок, уже имеет наполовину седую бороду, причем черные волосы растут по бокам и посередине, а светлые идут двумя широкими полосами от подбородка. Такое впечатление, что пил молоко из кринки взахлеб, и из уголков рта потекло, испачкав. На нем была черная шапка, напоминающая пухлый блин с узенькими полями по ободу и тремя небольшими широкими белыми перьями над правым ухом, и вороненый латный доспех. На берегу реки он слез с коня, отдав повод побежавшему слуге, и сразу взошел на паром. Вместе с ним набилось еще человек двадцать благородных, которые закрыли его от меня. Убить во время переправы было бы самое то. Слуги тем временем расседлывали лошадей, чтобы переправить их вплавь.

Добравшись до противоположного берега, Малатеста Бальони резво спрыгнул на берег и сразу направился к кусту, росшему на ближней ко мне обочине. Я не сразу понял, зачем, пока не увидел, что запускает руку в гульфик. Встав лицом ко мне и отклонившись назад, чтобы задрался низ панциря, начал мощно отливать, направляя струю влево-вправо. Опрыскиватель, мать твою! Я собирался выстрелить ему в спину, что для рыцаря как бы обвинение в трусости, бегстве с поля боя, но появилась более интересная возможность опозорить. Пуля попала ему в пах. Жертва дернулась то ли от звука выстрела, то ли от боли, и резко присела, прижав обе ладони к хозяйству, как обычно делают, получив ногой по яйцам. Я решил не рисковать, не добивать вторым выстрелом. Пора уносить ноги, потому что свита уже пыталась определить, где находится стрелок. Если Малатеста Бальони выживет, приеду еще раз и влеплю пулю в лоб чуть выше переносицы.

Я, стараясь шуметь поменьше, побежал к тому месту, где ждал Ганс Леммель с лошадьми. Погони, вроде бы, не было. Мы неспешно поскакали по дороге вдоль реки на запад, а за поворотом подогнали лошадей и примерно через полчаса выехали на старую римскую Америниеву дорогу, ведущую из Вечного города в Перуджу. Во время ночевки на постоялом дворе в городе Тоди нас догнало известие, что какой-то ревнивый муж, которого усиленно ищут, но пока не нашли, отстрелил из аркебузы Малатесте Бальони все первичные половые признаки, и бедолага от горя и позора умер на следующий день. Я знал, что пуля попала выше, но решил не разрушать эту красивую версию, которая, уверен, понравится и кардиналу Алессандро Фарнезе, и Клименту, Папе Римскому, и всем рогоносцам в Перудже и не только.

15

Остаток зимы я провел спокойно. Делал слаще жизнь римлянам. К весне выпуском мармелада занималась целая кондитерская фабрика с тремя цехами, в каждом из которых делали свой сорт. Использовал свои фрукты и закупал на стороне. Количество продукции выросло в разы, а спрос не уменьшался. Весть о необычном десерте расползалась по Апеннинскому полуострову. Приезжали купцы из Венеции и даже Сицилии. Я собирался завести собственную сеть магазинчиков в Риме, но вовремя одумался. Слишком много мороки. Оставил только первую лавку, чтобы точно знать, что идет лучше, что хуже, и по какой цене готовы покупать. Появилось много подражателей, которые каким-то образом что-то узнали у моих рабочих. Обеспечить качество никто так и не смог. Для этого нужен был хороший желатин, а где его взять⁈

В марте, как только сошел снег и подсохла земля, посеяли на поле горох. Культура холодостойкая, поэтому взошла без проблем. Когда зацветет, поставлю рядом с полем ульи. За зиму сделал еще тридцать штук. Собираюсь довести до пары сотен. Кондитерская фабрика потребляет меда немерено. Покупаю и у местных бортников, но их возле Рима мало. Приходится заменять сахаром, который дороже и не такой вкусный и полезный.

В апреле пришла новость, что Флорентийской республике пришел конец. Теперь это герцогство в составе Священной Римской империи. Первым главой его стал Алессандро ди Медичи, до этого исполнявший роль гонфалоньера справедливости (командира ополчения), то есть неофициального правителя. По слухам, он внебрачный сын Климента, папы Римского, от служанки-негритянки. То, что он мулат, было видно сразу: смуглокожий, волосы черные курчавые, глаза карие, губы пухлые. Только длинным широким носом пошел в отца. С детства имел погоняло Мавр. Опять же по слухам, сексуальный разбойник, склонный к извращениям и садизму, но это не он по версии Шекспира сделал свое дело и смог уйти.

Второй новостью, затронувшей и меня, был поход султана Сулеймана на Вену. По всей Священной Римской империи пронесся призыв ландскнехтов под знамена императора Карла. Правда, об оплате ничего не сообщалось. Наоборот, все только и говорили о том, что денег в казне нет. Мне пришла весточка из Сиены от Георга Бирхалса с вопросом, собираюсь ли в поход? Ответил английской поговоркой «Нет денег — нет меда».

Оказалось, что они есть у другого заинтересованного лица — Климента, Папы Римского. Добившись титула герцога Флоренции для своего сына Алессандро ди Медичи, он теперь оказался в долгу у императора Карла. Вдобавок шли разговоры, что герцогиней может стать, когда подрастет, внебрачная дочь правителя Священной Римской империи. Да и вторжение мусульман грозило уменьшением паствы и, как следствие, доходов. Видимо, в Ватикане, почесав репы, решили вложиться в защиту христианского мира — выставить пять тысяч ландскнехтов. Из них две тысячи аркебузиров при двенадцати фальконетах (еще шесть возьму у римского гарнизона) предложили собрать мне. Оплата стандартная. Отсчет двухмесячной кондотты начнется по прибытию в Вену. Там я смогу обналичить вексель в местном отделении банка Киджи. По пути туда нас будут снабжать провиантом монастыри, список которых мне передали. Типа весь христианский мир поможет отразить нашествие сарацин.

Занимался организацией этого мероприятия кардинал Алессандро Фарнезе, который в последнее время набирал все больше силы в Папском государстве. Это предполагало, что со мной обязательно расплатятся, даже в ущерб другим, поэтому я согласился без раздумий. Огорчало только то, что опять не смогу проконтролировать заселение ульев. Видимо, в этой эпохе мне следует выбрать другие промыслы для личного обогащения.

Второй причиной для беспокойства была кондитерская фабрика. Я изготовил желатина на полгода вперед, но мог ведь и задержаться. Выдавать секрет кому-либо не хотел, даже Адалине. На следующий день его будет знать весь Рим, а через неделю — вся Западная Европа. Да и работа с хлором — та еще разновидность суицида. Зато, как менеджеры, жена и теща были вполне себе толковые. Им не хватало стратегического мышления, но на тактическом уровне справлялись неплохо. Поставив обеим конкретные цели, я был уверен, что все выполнят, пусть и не в те сроки, которые указал. Жена и теща плохо дружат со временем. Оно постоянно сбегает от них

Я разослал сообщение о сборе Черной банды во все города, где обитали мои подчиненные. Те, кто жил южнее, севернее или восточнее, прибыли в Рим к пятнадцатому мая, а остальные присоединятся по пути. В этот день, в воскресенье, состоялась торжественная месса, которую провел сам Папа Римский, все еще носивший траур по разграбленному Риму, в базилике святого Иоанна на Латеранском холме. Сейчас это главный кафедральный собор Папского государства и — скромняги! — всей нынешней ойкумены. Между порталами так и написано на латыни: «Святейшая Латеранская церковь, мать и глава всех церквей города и мира». Собор святого Петра все еще возводят. Руководят работами лучшие архитекторы, но конца и края не видно. Злые языки утверждают, что строительство никогда не закончится, потому что средства разворовывают. Я знаю, что они клевещут, что храм будет сооружен за какие-то несчастные сто двадцать лет. Сущий пустяк по историческим меркам.

Папа Римский, сильно сдавший, с трудом провел службу, благословив новых крестоносцев, которые отправлялись защищать и распространять католическую веру с помощью аркебуз. Иначе у нее получалось очень плохо. При этом многие члены Черной банды были скрытыми или явными лютеранами. Как бы там ни было, служба им понравилась, как и римским зевакам, у которых в Вечном городе вечные проблемы с хлебом и зрелищами.

20

До Рима добрались четырнадцатого ноября. Моя семья уже перебралась в городской дом. Жена не любит жить в латифундии. Удерживает ее там только мои слова, что богатым пристало в жару жить за городом в своей вилле, а у нас целая латифундия. Пусть беднота завидует.

На следующий день я проверил, как вел дела нанятый перед отъездом управляющий Готлиб Модров. Он бывший ландскнехт. Во время разграбления Рима женился на итальянке и остался в нем жить. Я нанял его, вспомнив русскую дворянскую традицию, что управляющим должен быть немец, а гувернером — француз. Главное — не перепутать. Готлиб Модров не подвел, то есть воровал в меру. Кондитерская фабрика работала без сбоев, делая меня богаче. Арендаторы домов вносили свою посильную лепту.

Убедившись в этом, отправился в латифундию. Там меня тоже порадовали. Все новые ульи оказались заселенными. Так понимаю, в окрестностях Рима даже у пчел остро стоит квартирный вопрос. Последняя откачка уже была сделана, ульи приготовлены к зиме. За лето собрали с каждого в среднем около пятидесяти килограмм. Для стационарных это хороший результат. Малая часть меда пошла на питание моей семьи, а большую потратили на изготовления мармелада высшего качества, который продавался дороже, чем изготовленный из сахара.

На поле собрали большой урожай гороха, заодно подкормив его. Осенью посадили озимый ячмень, который уже взошел. Листья темно-зеленые с легкой синевой, упругие. Значит, азота хватает, подкормлены хорошо. Если ничего не случится, урожай должен быть хорошим. В Риме несколько немецких пивоварен, которые закупают ячмень по достойной цене. Итальянцы считают пиво презренным напитком для ландскнехтов. Тех, кто его любит, именно так и обзывают.

Летом распродали вино прошлогоднего урожая, оставив немного себе. В этом году урожай винограда собрали средний. Вино, скорее всего, получится тоже среднее. Залили его на выдержку в дубовые бочки, окуренные серой. Получаемый при горении диоксид серы послужит хорошим консервантом, подавит уксуснокислые бактерии и дикие дрожжи, поможет стабилизировать вкус и сохранить чистый цвет вина. Покупатели уже отметили, что мои вина дольше хранятся и вкуснее.

Порадовали меня цитрусовые сады. Ранней весной под моим руководством была сделана правильная обрезка. Это дало результат. Плодов стало меньше, зато они были намного крупнее. Кондитерской фабрике надолго хватит сырья.

Разобравшись со своими делами, я наведался к кардиналу Алессандро Фарнезе, который принял меня сразу же. Наверное, догадывался, что приду не с пустыми руками. Увидев в моей руке корзиночку, плотоядно заулыбался. Я представил, как он глотает мармелад, не пережевывая.

— Нам сообщили, что твоя Черная банда хорошо проявила себя в войне с сарацинами, что вы разгромили большой отряд и помогли отбить захваченный город. Папа Климент доволен тобой. Твои действия помогли ему улучшить отношения с императором, — сообщил кардинал.

— Уверен, что благодарность его будет безмерна! — иронично произнес я.

Алессандро Фарнезе улыбнулся и сказал:

— Что поделаешь, такой он человек. Но если твое имя будет упоминаться часто, он сделает правильный вывод.

— Говорят, Климент болеет? — задал я вопрос.

— Да, чувствует себя неважно, — подтвердил он.

— Кто заменит его? — поинтересовался я.

— На кого укажет бог, — ответил кардинал, перекрестившись и потупив глаза.

— На бога надейся, да сам не плошай, — подсказал я. — Если кто-нибудь из членов конклава не сразу определится с правильным выбором, есть люди, которые мягко, но убедительно, подскажут, за кого надо проголосовать.

Алессандро Фарнезе посмотрел мне в глаза, опять потупился, затем покосился на своего секретаря Марчелло Червини, который, сидя за маленьким столиком для письма, старательно выводил гусиным пером черные буквы на белом листе плотной, дорогой бумаги при свете масляной лампы и делал вид, что не подслушивает, и произнес тихо:

— Ты делаешь очень вкусное лакомство. Никогда раньше не пробовал такое.

27

Большая часть гарнизона и жителей Ла Гулета ушла в город Тунис, пройдя часть пути по соленому озеру Бахира. Оказывается, оно мелкое во многих местах. Проход отметили вешками. Замыкающие выдергивали их, чтобы оторваться от кинувшихся в погоню испанцев. В городе захватили около трех сотен пушек разного калибра. Среди них были сорок двойных и обычных картаун с клеймом три лилии и девизом «Согреваю и уничтожаю». Это символика французского короля Франциска: цветы с герба, а саламандра в огне и эта фраза — его личная эмблема. Лилии были и на чугунных ядрах. В общем, подсобил союзнику, чем смог. За что был тут же объявлен вероотступником и проклят.

Утром двадцатого июля наша армия, отдохнув и разделив добычу, пошла к Тунису. Надо было преодолеть двенадцать римских миль (восемнадцать километров). Черная банда вместе с ландскнехтами-пикинерами двигалась в авангарде. Мы для имперцев расходный материал. Часа через три пути были колодцы, возле которых нас ждала вражеская армия, довольно внушительная. Хайр ад-Дин Барбарус не терял время зря, созвав всех пиратов и правоверных для защиты Туниса. Кто-то говорил, что врагов в три раза больше, чем нас, кто-то, что в четыре. У страха глаза велики. Только вот на две трети она состояла из легкой конницы, вооруженной луками и короткими копьями.

Имперская армия выстроилась к бою. Ландскнехтов поставили на левом фланге, куда обычно наносят главный удар. За нашими спинами расположился резерв из испанских новобранцев. Их опытные соплеменники стояли в центре. За ними — тяжелая конница. На правом фланге были рыцари-госпитальеры и легкая конница из албанцев и испанских хинетов. Вперед выдвинули фальконеты, которые и начали сражение, обстреляв врага ядрами с дальней дистанции. Горячим африканским парням очень не понравилось погибать, не отвечая. Не знаю, по команде или нет, они дружно поскакали в атаку, поднимая клубы светло-коричневой пыли.

Наши фальконеты тоже отправили подарки вражеской коннице. Успели перезарядиться и влупить залпом с дистанции метров триста картечью. Вражеская конница резко затормозила, потеряв много лошадей, людей и боевой импульс. Образовалась свалка из уцелевших, раненых и мертвых, которая издавала довольно громкие звуки, самые разные. Расчеты фальконетов сразу умотали за спины аркебузиров. Черная банда построена в шесть шеренг по пятьсот человек в каждой. Между рядами проход для караколирования. Я решил использовать эту тактику в сражении со сравнительно слабым, неорганизованным противником. Отряд у меня плохо обучен. Все и так умные и опытные.

Я стою в первой шеренге аркебузиров. За мной командир первой роты Георг Бирхалс, а за ним лейтенанты второй-пятой. Выйдя в первую шеренгу, они должны будут дать команду выстрелить залпом. Когда одновременно стреляют пятьсот стволов, психологический эффект намного мощнее. Я чувствую нервное напряжение стоявших рядом со мной ландскнехтов. Одно дело, когда за спиной пикинеры, за которых можно спрятаться, а другое, когда атакует конница, а у тебя только аркебуза и легкий доспех. Они бы благоразумно отступили под защиту баталии, но я, их командир, стою в первой шеренге и удирать не собираюсь. Им приходится делать то же, иначе будут объявлены трусами и изгнаны из Черной банды. Сейчас информация распространяется медленно, зато ее мало, запоминают всё. Клеймо труса останется с тобой на всю жизнь. Даже если поменяешь имя, и наниматель не будет знать о твоем прошлом, обязательно найдется кто-нибудь, кто подскажет ему, потому что хочет, чтобы в бою рядом с ним был надежный воин. Это вопрос выживания. Больше ни один кондотьер не возьмет в отряд. Иди в крестьяне или ремесленники. Там смелость не нужна. Конная лава справляется с шоком, преодолевает завал из трупов, движется в нашу сторону, медленно набирая скорость.

Я жду, когда дистанция сократится метров до ста, командую:

— Залпом, пли!

Сам стреляю во всадника в остроконечном шлеме с кольчужной бармицей, обмотанном светлой чалмой, и хауберке, скорее всего, трофейном, поверх которого развивающийся на скаку бурнус. Попадаю в усато-бородатое лицо левее широкого носа. Тут же разворачиваюсь и ухожу в тыл, по пути отмечая, как на шаг передвигаются вперед шеренги. Заняв место в хвосте, быстро перезаряжаю винтовку, делая шаг вперед после каждого залпа аркебуз. Это не очень удобно, сбивает, но успеваю закончить до того, как оказываюсь в первой шеренге. К тому времени перед Черной бандой остались только бесхозные лошади, раненые и невредимые, которые скакали подальше от грохота, и на светло-коричневой земле, голой, ни травинки, валялись человеческие тела. Вражеская конница, собиравшаяся смять левый фланг и зайти в тыл нашей армии, теперь наступала в обратном направлении.

— Расчеты к фальконетам! Зарядить ядрами! — приказываю я.

Между рядами протискиваются артиллеристы, бегут к орудиям. Враг отступает, так что можно погеройствовать. Они заряжают фальконеты, наводятся на удирающую конницу, посылают вдогонку по ядру, придав ей дополнительное ускорение.

Я отправляю аркебузиров из первой шеренги в помощь артиллеристам и приказываю перекатывать фальконеты вперед. За ними рывками, догоняя, движутся остальные стрелки, ландскнехты-пикинеры и испанские новобранцы. После продолжительной паузы, наверное, согласовывали с королем, начинают медленное движение центр и правый фланг в сторону вражеской армии, в которой осталась только пехота. Поравнявшись с нами, больше не отстают.

Когда до первой вражеской шеренги остается метров семьсот, я приказываю артиллеристам остановиться и сделать четыре залпа ядрами. Вскоре подключаются орудия, которые находятся перед центром нашей армии. После первого их залпа и четвертого нашего, пираты разбегаются. Они сильны в коротком ближнем бою с обленившимися охранниками купеческих судов, а против дисциплинированной регулярной армии, оснащенной пушками, ломаного гроша не стоят.

33

Удача решила быть благосклонной к обеим сторонам конфликта и на этот раз помогла осажденным французам, наслав на осаждавших дизентерию. Я говорил своим подчиненным, чтобы пили воду только из чистых родников, или кипятили, или смешивали с вином. Последний вариант им нравился. Проблема была в отсутствии вина. Из окрестностей Марселя все было вывезено и выпито до нас. В итоге несколько десятков воинов ходило без штанов, чтобы не снимать их по много раз за день, или не вылезали из кустов, где соорудили стульчаки, на которых сидели с короткими перерывами на сон.

Заразился и Антонио ди Лейва. Его ослабленный подагрой организм не справился с болезнью. Узнав о смерти испанского полководца, я собрал Черную банду и объявил, что деньги за последние почти два месяца службы нам больше не светят. Не стал показывать пальцем, кто в этом виноват. Все и так знали. Перспектив захватить Марсель и знатно поживиться я тоже не наблюдал. Так что торчать здесь и болеть не видел смысла.

— Утром я уезжаю домой. Кто хочет, может присоединиться, кто не хочет, переходите к другому кондотьеру. Может быть, вам заплатят и за отслуженное ранее, — закончил я выступление.

Весь остаток дня и первую треть ночи наш лагерь бурлил. Ландскнехты собирались группами и обсасывали варианты. Оба были плохие. Оставалось опередить, какой хуже. Я был уверен, что останутся только больные. Куда им ехать, если каждые четверть часа, а то и чаще, надо посидеть орлом⁈ Оказалось, что именно они хотят уехать больше остальных. Уверены, что болеют потому, что место проклятое. Остались больше тысячи здоровых, которым жалко было терять почти десять золотых дукатов. Я отдал их командиру Георгу Бирхалсу кондотту, подписанную с покойным Антонио ди Лейвой, для получения денег, если вдруг случится невероятное и император вдруг расщедрится.

Уведомив утром Педро ди Веру, чтобы известил своего правителя, что Черная банда уходит из-за неуплаты жалованья, я с двумя тысячами конных аркебузиров покинул осадный лагерь. Поскакали сразу на Ниццу. От нее вдоль берега моря доберемся до Генуи и дальше до Рима или кому куда надо. Несмотря на жару, двигались быстро, преодолевая за день километров сорок и даже больше. Во второй половине десятого увидели городские башни и купола.

Миль за десять до Генуи я обратил внимание, что деревни на нашем пути были пусты. Крестьяне прятались в лесах. Собирались купить у них еду и вино. Не хотят продавать, заберем бесплатно, что найдем. Городские ворота тоже оказались запертыми, и на башнях и сторожевом ходе стояли воины, несмотря на то, что французской армии или какой-либо другой рядом не наблюдалось. Можно было бы предположить, что ждут нападение с моря, но в гавани у причалов и на рейде много торговых судов, которые в подобных ситуациях разбегаются заранее. Чтобы не нарваться на неприятности, предназначенные не нам, я приказал остановиться на лугу в полумиле от города, а сам поехал туда с охраной из десятка воинов. Надо было узнать, что тут случилось, и договориться с купцами. В деревенских домах мы находили мало съестного, на всю Черную банду не хватало.

На нижней площадке надвратной башни стояло человек восемь. Все в доспехах, несмотря на жару и отсутствие врагов. Обычно так наряжаются гражданские, желающие хотя бы изредка выглядеть крутыми. Конечно, можно и нас считать врагами, но ехали мы без огнестрельного оружия и явно не атаковать запертые ворота через ров, широченный, метров пять, и глубиной не меньше четырех.

Я остановился на краю рва, поздоровался, представился, проинформировал:

— Мы возвращаемся из-под Марселя. У императора Карла закончились деньги, задолжал нам за два месяца, так что дальше пусть воюет без нас. Хотели бы купить у вас хлеб, мясо, рыбу, вино. Организуйте как-нибудь в порядке исключения подвоз еды на две тысячи человек. Можем через корзину, спускаемую от вас, но потребуется несколько и займет много времени, — и задал вопрос: — А с кем вы воюете?

— Галеото Пико, граф Конкордский, и кондотьеры Гвидо Рангони и его зять Чезаре Фрегозо, позор нашего города, сговорившись с сарацинскими пиратами решили захватить Геную. Мы приняли вас за один из их отрядов, — ответил стоявший на нижней площадке, мужчина лет пятидесяти пяти с почти полностью седой бородой средней длины, облаченный в новенькие, муха не топталась, вороненые доспехи.

— Гвидо Рангони знаю. Несколько лет назад выиграл у него в Венеции сотню дукатов. Он считал себя лучшим фехтовальщиком в мире, — сообщил я.

— Так это был ты⁈ — воскликнул седобородый мужчина таким тоном, словно наконец-то нашел человека, который спас его много лет назад.

— Да, утер ему нос, — подтвердил я.

— Открывайте ворота и опускайте мост! — скомандовал он кому-то из стоявших позади и попросил меня: — Задержись. Надо поговорить с тобой.

Встретил он меня по ту сторону ворот уже без доспеха. На нем была шапка с красным верхом и белым околышем, на котором вышиты желтые зубья, из-за чего напоминали корону. Это повседневный головной убор дожа Генуи. Есть еще парадный с ободом и зубьями из золота. Избирается дож из представителей знатных семей раз в два года в начале января и только на один срок. Нынешнего звали Кристофоро Россо.

— Я правильно понял, что Черная банда сейчас без кондотты? — первым делом спросил он.

— Да, едем по домам. Задержались на службе у императора из-за Антонио ди Лейвы, который всегда со мной рассчитывался. Он умер, а император Карл слово держать не умеет, — подтвердил я.

— Царство ему небесное! — перекрестившись, пожелал дож и задал следующий вопрос: — Мы можем вас нанять?

— Если есть деньги, запросто! — произнес я. — Но только не в долг. Предоплата за два месяца — и мы служим весь этот срок, день в день. Заплатите еще, прослужим дольше.

— Генуя нанимает вас! — торжественно произнес дож Кристофоро Россо. — Утром получите плату за два месяца, а сейчас заезжайте в город, располагайтесь в осадной казарме. Прикажу, чтобы вам доставили туда продовольствие.

Мы искали в одном месте, а нашли, где не ждали.

40

Перуджа — небольшой город, который как бы стиснули со всех сторон, из-за чего полез вверх, и улицы стали напоминать узкие горные ущелья, в которых не разминутся два осла, даже двуногие. По количеству родовых башен может переплюнуть весь Северный Кавказ. Сперва за власть в городе сражались семьи Бальони и Одди. Победили первые и продолжили воевать друг с другом. Наверное, на узких городских улицах плодятся бациллы воинственности и заражают всех подряд. Прогулялся по ним, надышался — и отправился наматывать на нож чьи-нибудь кишки.

Главнокомандующий осадной армией обитал в большом желтовато-белом шатре, установленном возле берега реки Тибр. Пьеро Фарнезе, внебрачному сыну Папы Римского, тридцать семь лет. Высок ростом, среднего сложения. В глаза бросаются густейшая темно-каштановая борода средней длины и густые брови такой ширины, словно их утроили, налепив дополнительные. Он уже гонфалоньер (главнокомандующий армией Папского государства), герцог Кастро и маркграф Наваро. Последний титул получил от императора Карла в благодарность за помощь отца в заключении мирного договора между имперцами и французами два года назад. Меня встретил насупленным. Или мне так показалось из-за широченных бровей.

— Отец написал мне о тебе, — проинформировал он. — Какая помощь тебе нужна от меня?

— Плотники и лес для сооружения защитной галереи к крепостной стене, землекопы, которые быстро вырубят в указанном месте камеру для закладки мины, и двадцать брент пороха, — ответил я.

— Утром пришлю людей и доски и бревна, а порох получишь, когда камера будет готова, — пообещал он.

Место я выбрал быстро — обрывистый склон холма, по краю которого шла крепостная стена высотой всего метра четыре. Видимо, предполагалось, что там нападать уж точно не будут, потому что сперва надо одолеть склон, а потом еще и стену. Мы и не собирались карабкаться наверх. К склону подвели галерею, в которую запустили рабочих с кирками, ломами и лопатами. Я показал им, где начать и куда двигаться — внутрь холма под углом вверх, чтобы обломки сами выкатывались наружу. Как углубятся метров на десять, повернуть налево и вырубить камеру на двадцать брент пороха. Работа не сложная, потому что холм известняковый, и не опасная, если не считать подход и отход по галерее.

Начиная со следующего дня, наведывался утром и вечером, проверял, что сделали, раздавал ценные указания, которые никто не выполнял. Остальное время проводил на охоте, рыбалке или купался и загорал. Река Тибр в районе города еще не так широка, как возле Рима, и вода показалась мне чище и холоднее. На пятый день меня, возвращавшегося с охоты, как бы случайно встретил Пьеро Фарнезе. У него пунктик, присущий большинству бастардов, что к нему относятся без должного уважения. Видимо, решил, что я тоже забиваю на него, потому что не прихожу каждый день с докладами.

— Когда будет заложена мина? Сколько еще ждать? — спросил он, стараясь не показать раздражение, но широченные брови несколько раз подпрыгнули.

— Примерно неделю. Точнее не могу сказать. Зависит от грунта. Наткнулись на твердый, обходим его. Когда будет готово, доложу, — ответил я и добавил шутливо: — Никто не пропустит. Даже в соседних городах услышат.

Уложились на день раньше. Утром интендант выдал двадцать брент пороха, которые отнесли в вырубленную камеру. Самое забавное, что за нашими действиями с одинаковым интересом наблюдали и осаждавшие, и осажденные. Пока что закладка мин под стены в диковинку. Я выпроводил всех из штольни и галереи, после чего добрался до камеры, закопал в порох в крайней бренте бруски динамита, придавив ими конец огнепроводного шнура. На этот раз он был длиннее штольни, и я сложил выступающую часть двумя шлагами у входа. Пусть горит подольше, добавляет ожиданию драматизма.

Пьеро Фарнезе ждал меня метрах в двухстах от галереи, причем добрался пешком. Увидев, что я иду спокойно, неторопливо, решил, видать, что что-то пошло не так, и нахмурил широченные черные брови, усиленно стараясь казаться спокойным.

— Надо отойти подальше. Сюда могут долететь обломки, — предупредил я, не останавливаясь. — А еще лучше пойдем к твоему шатру, выпьем вина. Оттуда тоже будет видно хорошо.

Я недооценил огнепроводный шнур. Рвануло, когда мы были на полпути до шатра. От неожиданности я вздрогнул и втянул голову в шею. Остальные проделали то же самое, а кое-кто еще пригнулся или присел. Облако из коричневатой пыли поднялось выше фамильных башен и главной колокольни, на которой пару раз звякнул колокол. Или на какой-то другой. Папский бастард и вся его свита начали неистово креститься и бормотать молитвы, пока не осела пыль и не увидели, что крутой склон стал удивительно пологим, благодаря куче обломков, и исчезла не только крепостная стена, но и часть домов за ней превратилась в руины. Не знаю, как в бога, а в дьявола после такого взрыва поверить легко. Наверное, с этой мыслью и посмотрели они все на меня.

45

Как я догадался, сперва Альфонсо ди Авалос пожалел, что позвал на службу Черную банду. Пока мы добирались до Милана, имперская армия на севере начала наступление, и король Франциск перекинул туда из Ломбардии большую часть войск. Теперь французы сидели в крепостях и больше не думали наступать. Затем миланский градоначальник изменил свое мнение, потому что получил известие, что в городе Мирандола, который в последние годы превратился в биржу труда для ландскнехтов, собирает армию Пьетро Строцци, битый мной родственник рода Медичи по матери и жене, который мечтает стать герцогом Флоренции с помощью французов. По данным разведки, навербовал уже тысяч десять, что процентов на тридцать больше, чем имел Альфонсо. Так что Черная банда оказалась кстати.

В Милане к ней присоединились те, кто раньше состоял в других отрядах, как бывшие ее члены, так и толковые новички, которым шепнули, что командир я фартовый и выбивать деньги умею. К моменту подписания кондотты под моим командованием было с учетом артиллеристов без малого тысяча сто ландскнехтов. Само собой, денег в казне не было, но мои подчиненные знали, что нам уже заплатили за первые два месяца. Только не ведали, кто именно. Грешили на Козимо ди Медичи, герцога Флоренции. Не зря же я ночевал у него во дворце.

Поскольку новички составляли почти четверть отряда, провел с Черной бандой занятия, отработал разные маневры, как в обороне и наступлении, так и отступлении. Нынешнее состояние имперской армии не внушало мне доверия. Альфонсо ди Авалос побеждал примерно так же часто, как платил. Не чета Антонио ди Лейве. Хотя плюс у нынешнего главнокомандующего был: снабжение налажено четко, ландскнехты не голодают и потому почти не грабят местных жителей. Разве что вино отбирают. Так крестьяне могли бы и сами угостить.

Двадцать восьмого мая тысяча пятьсот сорок четвертого года мы срочно выступили в поход, чтобы перехватить армию под командованием Пьетро Строцци, которая шла из Мирандолы в Турин. Двигались настолько быстро, насколько позволял большой обоз, нагруженный провиантом. Как это сейчас бывает частенько, обе армии имели довольно смутное представление, где находится другая. На наше счастье второго июня испанский передовой конный отряд под командованием Ферранте ди Арагона наткнулся на вражескую колонну возле городка Серравалле, где та собиралась переправиться через реку Скривия, правый приток По.

Сражение началось на следующее утро. Враги вышли из лагеря на берегу реки, который защищали поставленные полукругом телеги и арбы. Я уж подумал, что воспользуются опытом таборитов. Нет, решили столкнуться грудью в грудь на покатом склоне, плавно спускавшемся к реке. Видать, уверены, что задавят количеством. Черной банде приказали встать на правом фланге перед тысячей пикинеров-германцев. Нас было мало, поэтому, чтобы сделать фронт шире, построил аркебузиров в четыре шеренги. Так будут делать паузу после каждого четвертого выстрела, потому что не успеют перезарядиться, но другого решения не было. Левый фланг, атакоопасный, заняли две с половиной тысячи испанцев. В центре разместили около трех тысяч германо-итальянских ландскнехтов, а за ними в резерве была испанская конница, по большей части легкая, всего сотен пять. Впереди стояли пушки разных калибров: самые крупные на левом фланге, средние в центре и шесть моих фальконетов на правом. Врагов было больше, но у них артиллерии меньше и в основном малые калибры и отсутствовала конница, если не считать старших офицеров и их немногочисленные свиты.

Первыми вступили в бой артиллеристы. Перестрелка продолжалась часа два. Впервые такое видел. Это было сражение нового типа, в котором огнестрельному оружию отводилась ведущая роль. Мои фальконеты тоже постреляли малость. Первым делом разогнали коллег-врагов. Вдруг сдуру попадут⁈ Напротив нас стояла батарея их четырех фальконетов калибром пять-шесть фунтов. Первые чугунные ядра, выпущенные ими, пролетали над нашими головами с характерным «шелестом», который ни с чем не перепутаешь. Враги успели сделать всего по два выстрела и только со второй попытки поразили несколько пикинеров в задних рядах. Там раньше становились самые что ни есть отважные. Следующий залп наверняка попал бы в первую их шеренгу или даже в аркебузиров. Мы помешали. Я сам наводил фальконеты. Да и стреляли мы почти в два раза быстрее. Вражеские артиллеристы прочищали пушечные стволы после выстрела на сухую. Уксус с водой еще не переняли у меня. Видимо, срабатывала уверенность, что влага останется в стволе и порох намокнет. После четвертого нашего залпа в живых остались всего два вражеских артиллериста, которые не стали изображать героев, удрали в тыл. Затем мы занялись пехотой, выпустив по ней восемнадцать ядер и поразив с полсотни человек. Поняв, что на атаку их не спровоцируем, приказал прекратить стрельбу. Незачем тратить порох на ерундовый результат. Пусть подойдут поближе. Тогда и встретим картечью.

Зато наши соседи слева продолжали стрелять вразнобой. Калибр у них был больше. Из-за этого постоянно грохотало и не успевали рассеяться клубы дыма. Я сразу вспомнил восемнадцатый век и начало девятнадцатого. Прямо-таки перемещение во времени. Израсходовав все боеприпасы, соседи-артиллеристы умотали в тыл. Еще пару раз бабахнуло на левом фланге — и наступила тишина, показавшаяся необычной.

После продолжительной паузы, во время которой наши враги сообразили, что больше стрелять по ним из картаун не будут, что выстояли, они пошли в атаку сразу все. Разделенные на баталии, шагали не спеша. Впереди россыпью аркебузиры, которых заметно меньше, чем у нас. Три баталии численностью около тысячи человек в каждой наступали на правый фланг. В их движении чувствовалась грозная, непреодолимая сила. Я знал, что это чувство ложное, что наши ответные удары разобщат их, что каждый останется один на один со своим страхом и болью, и победит тот, кто быстрее справится с тем и другим. Пики сперва несли на плече, а по мере приближения к нам опускали, из-за чего становились похожи на полысевшего дикобраза.

Именно на этой дистанции я скомандовал расчетам фальконетов, наведенных парами каждая на ближнюю баталию:

— Нечетные, огонь!

Три орудия рявкнули глухо, выплюнув дым, пламя и картечь. Последняя здорово прошлась по первым шеренгам, повалив несколько десятков человек и застопорив движение баталий.

Выждав с полминуты, я отдал второй приказ:

— Четные, огонь!

Еще три заряда картечи добили уцелевших аркебузиров и здорово проредили первые шеренги, в которых почти не осталось воинов в доспехах. Остальные притормозили, несмотря на приказы командиров, скакавших на лошадях позади баталий. Как ни странно, ни одному из них не досталось картечин. Справившись со страхом, вражеские баталии продолжили движение.

Перезарядившись, нечетные фальконеты выдали еще по порции свинца. Их поддержали четные — и все три баталии, наступавшие на правый фланг, встали. Не помогала даже ругань командиров. Я пристрелил из винтовки того, что ехал за средней баталией. Собирался и остальных перещелкать, но нечетные фальконеты сделали это вместо меня. Следом поддали жару четные — и все три баталии, оставшиеся без командиров, ломанулись, бросая пики, в обратном направлении. Впрочем, некоторые волочили их по земле за собой. Все-таки денег стоят. Для бедняка — немалых.

Я приказал крайней слева паре подвернуться и всыпать во фланг ближней баталии, наступавшей на наших соседей. Что и было сделано. Ближний к нам фланг баталии резко сместился влево от нас. Радостные крики соседей заменили аплодисменты.

Собрался уже перестраивать аркебузиров, но увидел, что три удравшие баталии остановил какой-то старший командир, прискакавший со свитой. Не знаю, но представляю, что и в каких выражениях он сказал. Баталии развернулись, построились и опять пошли на нас. Только вот грозной силой больше не казались. Впереди каждого пикинера медленно шагал его страх, не давал обогнать. Мы попустили их метров на двести, до верного, после чего отработали с коротким промежутком нечетные и четные фальконеты. Этого хватило, чтобы пикинеры опять рванули в тыл, огибая по дуге конных офицеров, двое из которых, испробовав картечи, свалились с лошадей. Остальные поскакали трусцой за удирающей пехотой. Чтобы подбодрить их, я застрелил того, у которого был красивый каурый жеребец. Уцелевшие сразу пришпорили лошадей, обогнав подчиненных. Только каурый остался на поле боя, побрел к краю его, щипая затоптанную, сухую траву. В таких ситуациях у лошадей унылый вид и на высоком лбу написано: «Мне бы ваши проблемы!».

— Перестроиться справа от меня в шесть шеренг! — приказал я аркебузирам, вытянув вбок правую руку и став лицом к флангу баталии, которая сцепилась с нашими соседями.

Маневр этот отрабатывал с ними много раз на учениях. Все равно суеты, как в первый раз на бабе. Единственный плюс — теперь понимают, что не зря гонял их. Впрочем, могу переоценивать своих подчиненных.

Мы оказались перед флангом крайней вражеской баталии, ощетинившейся пиками, не подойдешь. Она сцепилась с другой такой же, в которой германцев было не меньше. Бой шел накоротке. Длинные пики уже не в деле. Обычно их хватают за древко те, кто в задних рядах, и не дают работать, устраивают тяни-толкай. Рубятся алебардисты и мечники, выдвинувшиеся вперед. Атаки с фланга не ожидают. Первый залп моих аркебузиров, сильно проредивший крайний ряд, стал для них неприятным сюрпризом. Последовавшие через короткие промежутки времени второй, третий, четвертый, пятый, шестой выкосили несколько рядов. Баталия начала смещаться подальше от нас, однако пули догоняли их, убивая десятками. В какой-то момент страх оказался сильнее всех остальных чувств, продолжая раздуваться после каждого залпа. Первыми дрогнули слабые из задних шеренг, побежали, бросив пики, оголив тыл.

Я залез на фальконет, чтобы был заметнее, и жестами показал командиру пикинеров, стоявших в начале сражения за нами, чтобы заходили в тыл врагу. Он и сам, видимо, уже допёр, что пора вступать в дело, поэтому зашагали бодро. Командиру конного отряда пришлось махать дольше. Может быть, из-за того, что был намного дальше, и я еще отвлекался, отдавая команды аркебузирам, а может, из-за сложной обстановки на нашем левом фланге, где испанцев здорово потеснили. В конце концов, меня поняли или заметили, что в центре враг побежал, а первое дело конницы — догонять и безнаказанно убивать тех, кто, обезумев от страха, не оказывает сопротивления.

Баталия, которую мы расстреливали, начала пятиться, посыпалась. Наша двинулась вперед, и я приказал прекратить стрельбу. Дальше пусть потрудятся другие. Мы свое дело сделали, может заняться главным — сбором трофеев. Я спрыгнул с фальконета, направился к каурому жеребцу, который забрел на склон холма, где был недавно отцветший виноградник. Лошади с удовольствием едят спелые ягоды, но им нельзя давать много, иначе живот раздуется. Оказалось, что каурого заинтересовала трава в рядах между лозами. Она была затенена виноградными листьями, поэтому кое-где осталась зеленой. Ко мне конь отнесся спокойно. Наверное, к предыдущему хозяину не успел привыкнуть. Я сел на него, поехал к своим подчиненным, которые с азартом и шутками-прибаутками собирали трофеи, пусть и дешевые, зато много.

В это время наша конница и пикинеры загнали врага в лагерь на берегу реки. Напротив дуги из телег и арб начала выстраиваться вторая из наших воинов. Теперь небольшой количественный перевес был на нашей стороне. К нему надо добавить эмоциональный. Мы победили, когда их было больше, а теперь уж точно добьем уцелевших.

— Цепляйте фальконеты, переезжаем к вражескому лагерю, — приказал я артиллеристам, а аркебузирам: — Первая рота останется собирать трофеи, а остальные за мной!

Батарею фальконетов расположил напротив дальней точки дуги. Наши пикинеры благодушно расступились, дав нам место. В центре вражеского лагеря стоял желтовато-белый шатер. Наверное, принадлежит Пьетро Строцци. Именно по нему сделали пристрелочный выстрел ядром. Пролетело выше и запрыгало по воде, добравшись почти до противоположного берега, откуда за нами наблюдали переплывшие, около сотни человек. Не знаю, чего они ждали. Скорее всего, надеялись на чудо. Оно не случилось. Второе пристрелочное ядро завалило шатер. Пальнуть залпом нам не дали. Пока мои артиллеристы наводились, к телегам вышел воин со знаменем Строцци — желтым полем с горизонтальной красной полосой по центру, на которой в ряд три серебряных молодых полумесяца — и прокричал несколько раз, что они сдаются.

50

Следующие два года я провел тихо и мирно. Вместо меня путешествовал мой сын Джованни, который стал опытным командиром галеаса и купцом, способным прокормить свою семью, в которой уже двое сыновей. Он на хорошем счету у герцога Флоренции, у которого гостит по несколько дней перед началом навигации и после нее. Козимо ди Медичи оказался толковым администратором, сумевшим вытянуть свои владения из глубокой задницы, сделать процветающими, богатыми. Он додумался разрешить продажу вина в розницу не только в питейных заведениях, но и прямо из любого жилого дома. Торговля этим товаром сразу ожила. Местные виноделы, избавившись от дополнительной налоговой нагрузки, вытеснили конкурентов из соседних регионов. Как рассказал мне сын, теперь во многих домах состоятельных флорентийцев появились на высоте с метр от тротуара маленькие окошки высотой с фут и шириной с две трети него, через которые слуга продает вино на разлив. Приходишь со своей тарой, платишь и выпиваешь на месте или уносишь домой.

Десятого ноября тысяча пятьсот сорок девятого года умер Павел, Папа Римский. Во время избрания предполагали, что протянет недолго, а он продержался целых шестнадцать лет. Для меня его правление было благоприятным. Теперь грядут изменения, которые вряд ли будут к лучшему. Конклав заседал до седьмого февраля, когда был избран Джованни ди Монте, принявший имя Юлий. Я с ним раньше не пересекался, так что понятия не имел, чего от него ждать. На случай, если вдруг отберет пребенду, данную предшественником, я купил еще один апельсиновый сад на две с половиной тысячи деревьев. В любом случае пригодится, потому что кондитерская фабрика разрастается, не успеваю делать желатин.

В середине апреля прискакал гонец от Козимо ди Медичи, которому, как вассалу императора Карла, предложили поучаствовать в нападении на сарацинских пиратов, обнаглевших в последнее время. Под командованием известного пирата реиса (морского капитана) Тургута они прошлым летом разграбили побережье Валенсии, осенью добрались до окрестностей Неаполя, а зимой захватили порт Махдия, который принадлежал союзнику империи, тунисскому султану Абу аль-Аббасу Ахмаду. Кстати, этот пират десять лет назад попал в плен на Корсике и провел гребцом на галере почти четыре года, пока не был выкуплен в обмен на три с половиной тысячи дукатов и снятие осады с Генуи. Теперь генуэзцы жалеют, что согласились. Пираты были угрозой и для герцога Флоренции, поэтому предложение принял, пообещав отправить в поход пять галеасов с морской пехотой. Корабли были его, а оплатить наем двух тысяч десантников согласился Папа Римский. Мне предлагалось набрать ландскнехтов на все корабли и прибыть с ними в Ливорно, где и будет подписана кондотта. Я согласился, потому что заскучал. Пока в море, хочу домой, и наоборот.

Добрать морских пехотинцев к уже имеющимся для четырех галеасов и полный состав для пятого не составило особого труда. Шестого июня Черная банда, сильно пополнившаяся новичками, прибыла в Ливорно. Я взял под свое командование, сделав флагманом, новый галеас, названный «Сан Себастьян». Он был копией предыдущих. Местные корабелы просто не умели изготавливать другие. Спасибо, что хоть сразу внесли доработки, которые в свое время я потребовал сделать на первых четырех. Через день мы отправились в Неаполь, где собирался флот вторжения. На наше счастье, императора Карла на этот раз не было. Галерами и галеасами в предстоящей операции командовал генуэзский адмирал Андреа Дориа, а каракками и галионами — испанский Бернардино ди Мендоса. Десантники подчинялись Хуану ди Веге, вице-королю Сицилии, и Клоду де ла Сенглу, Великому магистру ордена госпитальеров, уже получившего название Мальтийский.

Двадцать четвертого июня флот с попутным северо-восточным ветром отправился к порту Махдия, расположенному южнее Туниса на выступающем в море полуострове. Погода стояла пляжная. Сейчас бы тормознуться на Сицилии, мимо которой проходили, покупаться в море, поваляться на пляже. Нет, нынешние люди рождены не для этого. Их жизнь — борьба. Если нет врага по соседству, отправимся в поход.

Добрались до Махдии утром четвертого дня и начали высадку в паре милях севернее. Как мне рассказали, несколько месяцев назад реис Тургут захватил этот город ночью, не потеряв ни одного человека. Я бы мог повторить, но командовавшие походом не захотели общаться с вшивым командиром пяти галеасов и двух тысяч ландскнехтов. Решил больше не навязываться, выбрав роль военного туриста, которому платят очень даже неплохо. Чем дольше будет осада, тем больше заработаем.

Первыми высадились испанцы с каракк и галеонов и с ходу сшибли пиратов с холма на подступах к городу. На их плечах попытались заскочить в город, но не успели. Говорили, что ворота захлопнули буквально перед их носом. Как бы там ни было, началась планомерная осада. На холм затащили двойные картауны, которые могли обстреливать город. Между холмом и крепостными стенами начали рыть окопы и делать редуты для обычных картаун и полукартаун. Орудия меньше калибра, включая мою батарею фальконетов, разместили по периметру так, чтобы отбивать атаки с двух сторон, если вдруг осажденным подоспеет подмога. Реиса Тургута в Махдии нет. Командует осажденным городом его племянник Хесар. Черной банде, как вспомогательному подразделению, достался участок на севере с милю протяженностью. Я приказал вырыть ров и насыпать вал, а примерно посередине сделать на невысоком плоском холме квадратный редут. Оттуда можно вести огонь на все триста шестьдесят градусов, только успевай поворачивать фальконеты. Неподалеку от берега стояли на якорях галеасы, готовые поддержать нас артиллерией.

Дальше потекли нудные осадные будни. Наша крупнокалиберная артиллерия била по крепостным стенам, потихоньку разламывая их. Осажденные, как умели, заделывали проломы, строили за ними дополнительные укрепления и по ночам делали вылазки. Только заснешь — и вдруг в испанском лагере среди ночи крики и стрельба. Мы тут же занимаем места на позициях, ждем, как будут развиваться события дальше. Где-то через час шум затихает, опять ложимся спать.

Так продолжалось без малого месяц. Ночь на двадцать пятое июля выдалась намного веселее. Кроме часовых, наш лагерь охраняли еще и две собаки, одна моя, вторая сына, которые состояли в таком же родстве. Обычно они спали под навесом рядом с нами, но частенько убегали к часовым, чтобы полаять на диких животных, подходивших с севера к нашему лагерю. В той стороне находятся оливковые рощи и абрикосовые, инжирные, гранатовые, апельсиновые сады. Днем мои подчиненные ходят туда за ранними фруктами. Приятное дополнение к нашему однообразному рациону, основными блюдами в котором солонина и рыба, вяленая, вареная и печеная. Этой ночью кане-корсо разлаялись не на шутку.

Прихватив винтовку и патроны, я поднялся на вал. Луна была молодая, света давала мало, поэтому не было видно, кто так раздражает собак. Явно человек. Членов Черной банды они отличают, не знаю, как, от тех же испанцев, которых могли облаять, особенно ночью.

— Идут в нашу сторону, их много, — сказал один из часовых шепотом.

Я тоже заметил движение в ближней оливковой роще. Казалось, что между деревьями что-то покачивается из стороны в сторону. Маленькая группа людей не могла создавать такую иллюзию.

— Тревога! Расчеты к орудиям! Заряд — картечь! — скомандовал я.

Меня услышали не только подчиненные, но и те, кто шел через рощу. Они заорали на разных языках и побежали в нашу сторону. Аркебузиры, проснувшись, устремились к валу. Я метнулся к редуту, где расчеты, ночевавшие у фальконетов, уже заряжали их. Стволы были направлены на север — в сторону предполагаемого нападения и наведены заранее на стрельбу картечью по площадям перед нами, чтобы «засеять» большую часть.

По мере приближения к нам, враги становились все заметнее. Темная плотная масса начала распадаться на отдельных людей, чему помогали светлые чалмы. Было пиратов много и атаковали широким фронтом. Когда выбежали на дистанцию картечного выстрела, по моей команде выстрелила залпом вся батарея. Яркие красные вспышки осветили орудия и расчеты и наступавших врагов, которые словно бы налетели на невидимые препятствия и упали, притормозив бегущих следом. Может, из-за гула в ушах, мне показалось, что атакующие заткнулись. Слышны были только стоны раненых. Продолжалось это несколько секунд. Потом кто-то скомандовал на берберском языке продолжить атаку — и опять заорали сотни или даже тысячи глоток, заглушавших топот ног.

Я начал дырявить головы ниже светлых головных уборов в той стороне, где был командир пиратов. Наверное, попал, потому что после следующего залпа фальконетов никто больше не отдавал приказы. Впрочем, враги после короткой заминки продолжили бежать вперед и без понуканий. Перед рвом их встретили залпы аркебузиров и окончательно погасили порыв. Те, кто уцелел, рванули в обратную сторону молча и намного резвее. Вдогонку им прогремел еще один залп фальконетов. Перед нашей позицией стало удивительно тихо. Зато у нас в тылу между холмом и городом продолжалась стрельба из картаун и аркебуз, а у соседей слева дошло до рукопашной.

Я перешел на наш левый фланг, снял там половину аркебузиров с вала и повел на помощь соседям. Когда приблизились, сражение уже затихало. Испанцы сильны в рукопашной. У них хорошая школа, даже у рядовых, и умение работать сообща. Несколько сотен светлых головных уборов начали быстро смещаться в сторону оливковой рощи. Мы дали залп вдогонку. Я точно завалил одного, потому что белая чалма спикировала к земле.

— Еще помощь нужна? — спросил я соседей на испанском языке.

— Не надо, сами справимся! — уверенно крикнули мне в ответ.

Я вернул пришедших со мной аркебузиров на их прежние позиции, прошелся к редуту. Там весело обсуждали ночной налет и гадали, как много будет трофеев. Не стал их разочаровывать. Судя по отсутствию огнестрельного оружия у нападавших, это были бедные кочевники, которых реис Тургут сумел набрать по-быстрому. Единственное ценное у них — это лошади. Если бы приехали сюда на них, то атаковали бы верхом. Значит, привезены на кораблях под обещание богатой добычи, не предупредив, что нас в разы больше. Предполагаю, что кочевников использовали, как пушечное мясо, что удар с этой стороны был отвлекающим. Таким вот незамысловатым способом сокращают количество идиотов на планете.

55

Никто не считал, сколько мы перебили врагов, но не меньше половины их армии точно. Трофеев набрали много, пусть и дешевых. Захваченные сиенцами городки тут же перешли на нашу сторону. После чего наша армия вернулась к Сиене, в которую убежали остатки уцелевшей вражеской армии. Многие их ландскнехты передумали сидеть в осаде, разбежались в разные стороны, грабя деревни. Наши конные отряды перебили несколько таких банд. На этот раз город обложили плотно, чтобы мышь не проскочила. Горожанам в очередной раз предложили сдаться, получив очередной категоричный отказ. Герцог Флоренции приказал взять Сиену измором. Деньги на содержание осадной армии у него имелись, хотя предполагаю, что он не ожидал такого упорства горожан, надеялся уложиться в более короткий срок. Потекли унылые осадные будни. От безделья ландскнехты маялись дурью. Наверное, давно бы разбежались, если бы не получали почти вовремя жалованье.

Когда похолодало, я перебрался в шатер, в котором соорудили что-то типа небольшого очага из кирпичей с железной трубой, выходящей наружу. В месте соприкосновения ее с полотнищем сделали глиняно-деревянную вставку, но меня все равно не покидало чувство, что однажды шатер загорится. Вот и в ту ночь мне снился пожар, и, когда разбудили, решил, что именно из-за этого. Оказалось, что из города выгнали очередную партию лишних едоков — женщин и детей, которые вышли к нашим позициям.

— Не знаешь, что приказано с ними делать⁈ — возмущенно спросил я Георга Бирхалса, который разбудил меня.

— Среди них мои соседи, в гости друг к другу часто ходили, — признался он.

— Тогда незаметно проводи за пределы лагеря — и пусть катятся, куда хотят, — произнес я. — Если что, скажешь, что выполнил мой приказ.

— Вот я и хотел предупредить тебя. Если вдруг узнают, с тебя спросят, — признался он.

Как догадываюсь, на самом деле он был уверен, что я прикажу вернуть их к крепостным стенам, и хотел перекинуть вину на меня. Плохо, когда знакомые становятся твоими врагами не по своей вине, а в силу чрезвычайных обстоятельств. Оказываешься в глупом положении, которое я называю «Казнить нельзя помиловать». Где ни поставь запятую, все равно будешь виновен.

— Проводи их за последнюю линию наших патрулей и прикажи до рассвета идти без остановок, если не хотят снова оказаться под стенами города, — посоветовал я.

Приказ он выполнил правильно. По крайней мере, никто не упрекнул меня, что воины Черной банды кого-то пропустили. Удачная попытка одних подтолкнула других, которые вышли на лагерь испанцев. Там им отрезали кому нос, кому уши и вернули на нейтральную полосу, предупредив, что следующих повесят. Больше никого не выгоняли из города. Может, пытались, но никто не соглашался.

Голод сделал свое дело. Семнадцатого апреля были согласованы условия с представителем императора Карла о переходе республики под его покровительство. Так теперь называют мягко вассалитет. Горожанам пообещали, что цитадели в Сиене не будет, но имперский гарнизон разместят. Через четыре дня город покинул французский гарнизон. Вместе с ним ушли и многие богачи, у которых было на что начать на новом месте, любом. Отправились в город Монтальчино, объявив его новой столицей Сиены. К их заявлению отнеслись с иронией: чем бы неудачник ни тешился, лишь бы не вешался.

Как только последний переселенец покинул Сиену, в нее вошел отряд под командованием самого Медичино, который ехал впереди на вороном коне. Сейчас считают, что, после красного, именно черный цвет к лицу победителю. По моему мнению, красный конь пошел бы Медичино больше. Я заехал вслед за отрядом, посетил знакомые места. Город казался вымершим. Я не встретил на улицах ни одного живого существа, если не считать наших солдат, которые шныряли по домам, несмотря на то, что грабежи запретили под угрозой смерти.

Черная банда задержалась в Сиене на четыре дня, пока не прискакал гонец с векселем от Козимо ди Медичи с долгом по зарплате ландскнехтам и приказом морским пехотинцам срочно прибыть в Ливорно на галеасы, чтобы сопроводить купеческий караван в Барселону и обратно. Так понимаю, на войну ушло слишком много денег, надо срочно пополнить казну. Мой сын поехал со мной в Рим, передав командование галеасом своему заместителю. Он уже накомандовался и навоевался, запасся байками на всю оставшуюся жизнь, которую, судя по его словам, собирается провести в своем доме у камина или, на худой конец, в загородном, когда тот перейдет в его собственность. Он не догадывается, что ждать этого недолго.