Я просыпаюсь… Сквозь полузакрытые веки, еще не в реальности, но уже и не во сне, я вижу, как утренний свет сочится сквозь белесые жалюзи, наполняет собой комнату, и в нем плавают одинокие предметы, как обломки кораблекрушения в океане. Потом из этого тумана постепенно проступают знакомые очертания – в детстве мы с отцом так проявляли фотографии в ванной при красном свете. Кругом тишина и свет, он струится сквозь тишину, и мне хочется про все забыть и вечно плыть в безмолвии, и тогда я вспоминаю только что виденный сон, пока его еще можно успеть вспомнить. Мы с отцом молча идем по мелкой протоке вдоль волжского плеса, мне шестнадцать лет и отец еще молод, в сетке бьется только что пойманная рыба, и рассветное солнце отбрасывает наши длинные тени. Никого нет, только солнце, низкий песчаный берег, в протоке сильное течение, вода струится вокруг моих ног, и мы молча идем с отцом все дальше и дальше, и в эту тишину вдруг врывается мелодия телефонного звонка – я машинально потягиваю руку и беру телефон.

– Андрюша, здравствуй, не разбудила? – Я слышу голос мамы.

– Нет, мама, – говорю я и понимаю, что голос звучит предательски сонно. – Наоборот, мне давно уже пора вставать, хоть и воскресенье.

– Я тебе звоню вот почему… Ты помнишь, что сегодня годовщина со дня смерти папы?

– Помню, – отвечаю. Сейчас опять начнется: почему же ты тогда не приехал, а он всегда так тебя любил. Собираюсь с силами, чтобы делать вид, что слушаю.

– Я так странно себя чувствую, – продолжает мама. – Знаешь, мне недавно снился сон, будто ты маленький и я тебя качаю, убаюкиваю, а на стене висит коврик, красный такой, и на нем черный волк. А в открытом окне два фонаря освещают огромный портрет Сталина на доме напротив. Тут я поняла, что это моя комната, из моего детства, мы тогда жили на Обводном канале и окна выходили на Варшавский вокзал. Мне давно уже не снилось детство… Так странно, вот я и решила тебе позвонить.

Я молча слушаю все это, потом отвечаю:

– Ну хорошо. Ты правильно сделала, что позвонила. Послушай, мам, мне надо будет уехать. Из Москвы и из страны, возможно. Это ненадолго, все успокоится, и я вернусь. Ты только не волнуйся, я буду в порядке и о тебе обязательно позабочусь.

На той стороне молчание, но недолгое.

– Я понимаю, – наконец говорит мама. – Это из-за завода, да?

– Из-за разных обстоятельств. Все будет хорошо, но сейчас мне лучше не быть в Москве.

– Ты только обязательно давай о себе знать, – вздыхает мама, как будто я уезжаю в турпоездку со школой.

– Да, мама, – успокаиваю я. – Конечно. Куда же я денусь. – И заканчиваю разговор.

Я стою во вполне предсказуемой пробке на Тверской, перед выездом на Пушкинскую площадь, только ее длина сегодня оказалась непредсказуемой, поток машин – от самого Охотного Ряда. Странно, учитывая то, что сегодня воскресенье и середина майских праздников. Наверное, пропускают какую-нибудь важную персону. Я ненавижу этих персон, этот город, эту улицу, вначале, во время первых моих приездов, похожую на главный проезд на ярмарке с киосками и назойливо кричащей рекламой, а после реконструкции последних лет напоминающую мемориальное кладбище. Вся Москва стала напоминать теперь мемориальное кладбище – чистое и неживое, быть главным проездом на ярмарке шло Тверской гораздо больше, хоть естественность какая-то была. Убогий город, убогая страна. Я в жизни совершил две ошибки: родился в России и вернулся сюда снова – зачем?! Не будет здесь ничего – никогда и ни у кого не будет, только тюрьма или бедность, а скорее всего, и то и другое вместе – бедность, подыхающая в тюрьме. Народ, который знает только силу и палку, который порождает только страх и ненависть, мне их совершенно не жалко, это быдло само все заслужило, а мне нужно отсюда только валить поскорей.

Ловлю себя на том, что взгляд лихорадочно высматривает что-то в зеркале заднего вида. Да, так и есть – два черных «Форда-Мондео» по бокам и чуть позади, любимая машина этих уродов из Следственного комитета или ФСБ. Может, это и совпадение, а если нет? Это так просто – на Пушкинской площади всегда наряд полиции торчит, перекроют движение, «Форды-Мондео» включат мигалки, и мой побег закончится, не успев начаться. Еще какую-нибудь статью напечатают: «Фигурант громкого дела пытался бежать, несмотря на подписку о невыезде». И подзаголовок типа «нечего миндальничать с коррупционерами», теперь такое в тренде. Володю жалко – если мой побег удастся, ему тоже достанется – за нас обоих. Ладно, неважно, сейчас не о нем надо думать.

Какое сегодня небо – ясное и глубокое весеннее небо, без единого облачка, расстилается впереди над Тверской. Наверное, впервые над Москвой такое небо, или я не видел его раньше, сидя дома взаперти, или просто не смотрел вверх. И первые запахи весны – даже на забитой машинами улице чувствуется ошеломляющая свежесть весенних запахов. Обидно будет, если все мои начинания бесславно закончатся в такой замечательный день. Похожее небо было в Нью-Йорке 11 сентября, и тогда тоже все говорили: какой погожий день! От этой мысли холодок пробегает по спине. Что за чертовщина, говорю себе, не нужно отвлекаться, так любая мелочь может помешать.

Поток начинает двигаться вперед на подъем, видимо там загорелся зеленым невидимый светофор. Я жму на газ, и «мерседес» срывается с места, я обхожу одну машину, другую, это, по-моему, называется «игра в шашечки», Californian style driving[2], запрещено, а плевать, как говорили раньше – повесить могут только один раз. Вылетаю на Пушкинскую площадь, патруль полиции в самом деле есть, но очень занят проверкой документов какого-то грузовичка и не обращает на меня внимания, передо мной пустая Тверская, и я выжимаю «тапку в пол», чтобы оторваться от этих «фордов-мондео», и сбрасываю газ, только когда оказываюсь далеко впереди. Проносится отель «Интерконтиненталь», когда-то известный как гостиница «Минск», «Марриотт», нелепо переделанная Триумфальная площадь с громоздкими качелями, строящийся «Фэрмонт», как хорошо, что уже очень скоро я не увижу этой безвкусицы, одна волна зеленого сменяет другую, «мерседес» мчится, не останавливаясь, по пустой Тверской, вон из города, в аэропорт, на перекрестке с площадью Тверской Заставы тоже горит зеленый, и я подбавляю газу, только что это – улицу переходит группа школьников, здесь же нельзя – им красный свет, и вообще есть подземный переход, откуда они вообще, черт возьми, взялись, и я понимаю, что не успеваю затормозить, но все уже перебежали, а последняя девочка, что же она зазевалась? Ее лицо заполняет пространство, оно такое огромное, я могу рассмотреть каждую деталь – копна светлых волос, веснушки на щеках, раскрытые от ужаса серые глаза, она стоит и не может двинуться прямо передо мной, и все происходит как в замедленной съемке – визжат тормоза, я выворачиваю руль, и «мерседес» въезжает в рекламный стенд.

Удар не такой уж и сильный, но подушки безопасности срабатывают и отбрасывают меня назад. Я ничего не вижу, рука находит застежку ремня, я его отстегиваю, другой рукой нащупываю ручку и открываю дверь. Школьников уже нет, убежали, да и вообще были ли они, но лицо девочки продолжает стоять у меня перед глазами – значит, да, были. Только аварии мне сейчас и не хватало, чтобы полиция, свидетели… Конечно, уже начали собираться любопытные, не каждый день на Тверской среди бела дня «мерседесы» в рекламные стенды въезжают. «Вам помочь? – говорит кто-то. – Вам больно?» – «Нет, – говорю громко, даже почти кричу, – я в порядке, отойдите, пожалуйста!» Багажник срабатывает со второго раза, я достаю оттуда сумку на колесиках, закрываю его, он не закрывается, черт с ним, так и оставляю открытым, ныряю в подземный переход и бегу к Белорусскому вокзалу. Жаль, конечно, «мерседес», но он все равно бы мне не понадобился, с вещами нужно расставаться легко, если все получится, я смогу купить себе сорок «мерседесов». Выбежав из подземного перехода, бросаю взгляд на другую сторону Тверской. Люди стоят около машины, но больше никого – ни полиции, ни «фордов-мондео», может мне показалось тогда, в пробке? Бегу через площадь к вокзалу – еще одно мемориальное кладбище с постоянно пустым трамваем и памятником «пролетарскому писателю», но скоро все это останется в прошлом. Снова вспоминаются огромные серые глаза той девочки и веснушки на лице, и я мотаю головой, чтобы избавиться от наваждения.

Пытаюсь купить билет на аэроэкспресс в автомате, меня трясет всего, как будто бы озноб, кругом ходят охранники и бросают на меня внимательные взгляды. Я вставляю кредитную карточку, карточка не вставляется, потому что дрожат руки, и ПИН-код тоже не набрать, я стараюсь успокоиться и ровно дышать. Наконец – ура, есть билет, выхватываю его из автомата, пробегаю сквозь турникеты, кричу «извините, на самолет опаздываю», впрыгиваю в поезд – и через минуту он отходит. «Неужели получилось? – думаю я, тяжело дыша. – Первый этап, конечно, но ведь получился же». За окнами медленно проплывает Белорусский вокзал, потом Савеловский, и аэроэкспресс набирает скорость.

Запыхавшись, вбегаю в здание терминала. Разгар майских праздников и очереди нет, все или уже уехали, или еще не приехали, я проскакиваю под рамку металлоискателя… Сколько раз я проходил сквозь эти двери и не думал, что придется так… эвакуироваться. Можно было, конечно, купить билет заранее через интернет, но эти уроды тут же все засекли бы, они отслеживают любую трансакцию, нет, нельзя оставлять никаких следов, поэтому придется импровизировать. Первое, что я вижу, – это огромное табло. Посмотрим. Ну вот на букву М – Майами, звучит как ловушка, конечно, вся ФСБ аэропорта там-то меня и будет ждать, зная про жену. Что еще? Минск. А вот это неплохой вариант. Я направляюсь к кассе, перед кассой тоже никого, кассирша с русой косой, похожая на сибирячку, таких раньше снимали в фильмах про деревню, лениво глядя в монитор, и говорит с простецким выговором: «В Минск на сегодня нет билетов, мужчина. На завтра брать будете?» Я оборачиваюсь и снова затравленно смотрю на табло, что там еще есть? А вот, Мурманск – тоже неплохо, там меня точно никто искать не станет, поживу месяца три, как раз скоро лето, а Норвегия рядом, да и здесь, может быть, все забудется. «Скажите, а в Мурманск еще есть билеты?» – спрашиваю ее. «Билеты есть, но регистрация закончилась, – отвечает кассирша. – Раньше надо было приезжать», – и меня снова передергивает от того, как она растягивает слова. «Быстрее, быстрее, быстрее», – пульсирует в голове. На табло меняется картинка и выскакивает строчка – Милан. Идеальное место, никто там меня искать не будет, Швейцария рядом, как я раньше об этом не подумал, есть риск, что задержат на границе, но оно того стоит. «В Милан», – говорю ей и достаю американский паспорт. Здесь-то он поможет, а на паспортном контроле придется рискнуть.

Я тащусь к паспортному контролю на чужих ватных ногах. В голове пустота, и в пустоте слышатся удары пульса, по ним можно камертон настраивать. Как я ненавижу этот момент прохода пограничного контроля в России, всегда сидел подспудный страх, что меня остановят, не пустят, какое-то необъяснимое экзистенциальное давление на мою свободу. Когда-то, в начале девяностых, меня обыскивали на таможне перед отправкой парома в Хельсинки, и я помню, как это было унизительно и неприятно, плюс ужас, что тебя не выпустят. Тогда у меня нашли и отобрали сто незадекларированных финских марок, и все, но страх остался, превратился в фобию, даже и сейчас эта фобия имеет все основания материализоваться. Я подхожу к окошку, молча протягиваю паспорт. Пограничник – молоденькая девушка восточной внешности с обгрызенными ногтями – кладет его на сканер, вот сейчас-то все и закончится, весна закончится, пустота забивает мне уши, и я не слышу, что она мне говорит. «Что?» – переспрашиваю. «Цель поездки, – говорит девушка, – деловая или туризм?», а я все не могу оторвать взгляда от ее пальцев с обгрызенными ногтями, которыми она держит мой паспорт. «Деловая», – отвечаю глухим, не своим голосом, и вижу, как она пролистывает страницы паспорта и ставит долгожданный штамп. Неужели получилось? Я иду дальше по коридору, сам не веря своей удаче, – неужели это все, я на свободе и Москва скоро останется в прошлом, как ночной кошмар? Надо же, как это у них системы друг с другом не синхронизированы – или меня не внесли еще? Все равно – какая удача, какая неслыханная удача!

Я не иду в бизнес-зал, чем меньше обо мне будут знать, тем лучше, просто стою в широком коридоре и смотрю в окно на самолеты, они движутся по летному полю, как символы свободы, свобода так близко, я вижу, как она подруливает к трапу, нужно сделать последний шаг. На недавно безупречно ясном небе набухает грозовая туча с темными рваными краями и, похоже, движется прямо на нас. Милан, почему именно Милан? Я там не был много лет. Надо бы хоть Франческо написать. Вспоминается, как мы идем с Мариной и Франческо по ночному Милану во время нашего свадебного путешествия, темно, мы обходим припаркованные машины, лужи, и Франческо, с которым я за полгода до этого познакомился в университете по обмену, аккуратно и педантично предупреждает: «Attenzione – l’acqua»[3]. Вытаскиваю телефон, чтобы написать сообщение Франческо, и вижу среди входящих сообщение от Карена: «Funds are in place. EOM»[4]. И в самом деле, больше никакого содержания, да и не нужно.

Вот и все, думаю я, закрылась глава. По-видимому, я теперь богат. Наконец-то я использовал свой шанс. Двадцать лет – да какое, почти тридцать – я безуспешно пытался схватить удачу, а она все ускользала и ускользала, думал, все уже, это и в самом деле был мой последний шанс. Все, не будет больше этих поездок в Нижний, этих застолий с чинушами, ожидания, что за тобой придут. Я богат и скоро буду в цивилизованном мире, и там все начнется по-новому. Володю жалко, слабо стучится бессознательная мысль, но затухает, как неверно взятая нота. Я смотрю на самолеты и пытаюсь осознать, что это значит, что я богат, и снова наваливается пустота, и в этой пустоте приходит воспоминание из детства, очень далекого, мне лет шесть, что ли… Было лето, мы с мамой пошли в кафе, мама купила мне бутерброд с красной икрой, а я его уронил. «Пойдем, – сказала мама. – У меня больше нет денег». И я видел, как в ее красивых чуть припухших глазах стояли слезинки. У меня всегда будут деньги, решил я для себя тогда. И вот сейчас их в самом деле много, столько, что я даже не понимаю, что это такое. Знаю только, что начинается новая глава, и для того, чтобы она началась, старая должна закрыться.

И снова эта девочка, школьница из сегодняшнего утра, светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, огромные серые глаза, смотрящие со смесью удивления и ужаса, веснушки, сколько ей лет… десять, одиннадцать максимум. У меня могла бы быть такая дочка, приходит мысль, – мама говорила, у меня в детстве были светлые волосы и веснушки, она еще и подшучивала: «Андрюшка, смой свои веснушки». Надеюсь, у девочки все хорошо, она дома. Конечно же, она ничего не расскажет родителям, но никогда больше не будет переходить Тверскую на красный свет. И любую другую улицу. Я пытаюсь представить эту девочку своей дочкой, не складывается, образ ломается и не собирается снова. Наверное, чтобы представить ее дочкой, я должен иметь собственную дочку, иначе как это – представлять то, чего не знаешь? Нужно позвонить Марине, почему-то проскакивает мысль. Когда я ей звонил в последний раз? Два, нет, три года назад. Смотрю на часы, ну нет, у них глубокая ночь, потом как-нибудь, да и что я ей скажу?

Очень хочется выпить, жутко хочется выпить и забыться до самого Милана, чтобы быстрее все закончилось. По-видимому, то же желание испытывает страус, пряча голову в песок. Я подхожу к единственному питейному заведению – пивному бару, спрашиваю барменшу, такую тупенькую блондиночку с челкой, как меня бесят эти тупые взгляды, за последнее время, мне кажется, вся страна отупела, и спрашиваю: «Можно бокал вина?» – «Это пивной бар, – говорит тупая барменша, и я понимаю, что так же мне мог бы ответить робот, только дружелюбнее, – здесь не наливают вино, где это вы такое видели?» – «Во всем мире видел», – зло говорю я, разворачиваюсь и выхожу.

Наконец объявляют посадку, я прохожу одним из первых этот последний рубеж контроля, показываю американский паспорт, и здесь все проходит гладко, как странно – хваленая система ФСБ и так ошибается? Радоваться будем, когда взлетим, думаю я и прохожу в бизнес-класс. «Два просекко, – говорю стюардессе, не оборачиваясь. – И еще белое вино, пожалуйста». Выпиваю, но облегчения не наступает, только свинцовая усталость начинает давить на глаза. Прошу еще вина. В иллюминатор видно, как грозовая туча, еще недавно двигавшаяся в сторону аэропорта, изменила траекторию и висит теперь на западе, в стороне Зеленограда, по направлению взлета – наверное, там гроза. Самолет заводит двигатели и начинает медленно катиться по дорожке. Неужели действительно все?..

Вино делает свое дело, пружина отпускает, я где-то читал, что опьянение прежде всего снимает страх, я и в самом деле перестаю бояться, и сквозь уже тронувшую сознание пелену начинает звучать музыка, я узнаю ее, когда-то мы с Мариной танцевали под нее на свадьбе одни в доме Державина, и дом напоминал пароход, он взламывал очертания набережной и плыл по Фонтанке вниз, в вечность под звон колоколов Никольского собора, все дальше и дальше, палубу качало, или это я качался от счастья, но зачем она вспомнилась здесь, зачем она мне сейчас…

Самолет выруливает на взлетную полосу, начинает разбег, двигатели ревут перед взлетом… быстро проносятся мимо соседние самолеты, внезапно ставшее игрушечным здание аэропорта – и мы взлетаем. Мне всегда нравился момент взлета: сверху увеличивается угол зрения, и ты можешь видеть будущее – события, которые для наблюдателя на земле еще не наступили. Вот, например, под нами садится самолет, но как-то криво, подпрыгивает неуклюже, как сломанная заводная игрушка, потом снова падает, скользит по полосе и загорается огненной вспышкой в районе хвоста. Я сплю, думается мне, я уже сплю, и это какой-то ужасный сон, а наш самолет гудит и стремится вверх, в безоблачное небо, и скоро внизу уже ничего не различимо. Я проваливаюсь в ночь.

Damn it![7] Я просыпаюсь, словно от удара электрошокером, и первое, что вижу, – это электронный будильник. На часах 4:30 утра. Here we go again[8] – сон без снов, шок и 4:30 на часах. Словно у меня внутри внутренний будильник, и странный часовщик настроил пружину исключительно на это время. В комнате темно, за окном темно, над океаном темно, во всем мире темным-темно и очень одиноко, я вжимаюсь в кровать, но темнота не отпускает. Река темноты выходит из берегов ночи, тащит меня за собой, и мне совершенно не за что ухватиться, хоть кричи. Потом она отступает. В темной спальне чуть слышно жужжит кондиционер, и кажется, что время закончилось – однородность пространства останавливает время. Иногда мне и вправду хочется, чтобы оно закончилось. Проходят дни, года, кто-то, может быть, и переживает по этому поводу, а я, наоборот – радуюсь каждому прошедшему дню, в их убыстряющейся мелодии я вижу красоту танца, наверное, можно было бы поставить какой-нибудь балет в этом роде, но не с американскими же коровами! Ну я ладно, я несправедлива, есть хорошие девочки, но в Академии в Ленинграде они были гораздо лучше.

Я нащупываю рукой пульт и включаю телевизор, огромный, в полстены, раньше в Ленинграде такими были картины в профессорских квартирах, они висели в золоченых рамах и внушали благоговение. У моей подружки Маруси была в доме такая картина – голубая вода в лагуне, корабли перед заполненной народом площадью, белые купола церквей с двух сторон. «Что это?» – спросила я в первый раз, когда пришла к Марусе домой на улицу Халтурина[9]. «Как? Ты не знаешь? – удивленно, даже возмущаясь моему невежеству, спросила Маруся – это Венеция. А художника зовут Каналетто». – «Да нет, же, Марусенька, – поправил ее дедушка-профессор, – Каналетто был бы давно реквизирован советской властью, это другой художник, наш, советский, но он рисует в стиле Каналетто…» А вот как звали художника, я и не запомнила.

Телевизор включается на моей любимой программе ТСМ[10], где показывают старые, часто даже черно-белые фильмы и шоу, а иногда балет, я люблю их смотреть – мне кажется, я окунаюсь в параллельный поток времени, текущий на другой скорости по сравнению с настоящим, и уже неважно, куда и как несутся дни. Матьё и Азнавур поют в старом шоу, где на заднем плане возвышается искусственная арка, а над ней цифры «1981», новогодний концерт, что-то типа «Голубого огонька», по-видимому:

Где-то я это уже слышала, у меня профессиональная память на мелодии, сейчас для этого используют приложение в телефоне, а я все и так помню. Ну конечно, под эту музыку мы танцевали с Андреем на свадьбе в доме Державина на Фонтанке, играл оркестр, и кто-то крикнул: «А теперь пусть молодые танцуют одни», и мы танцевали в полумраке, бальный зал дома Державина напоминал театральную сцену, мы танцевали одни на этой сцене, и я была так счастлива, так счастлива…

Я не хочу ничего вспоминать, но эта мелодия… она невольно отматывает ленту все дальше и дальше к началу, where do I begin[11]? Я вспоминаю коммунальную квартиру, в которой родилась и прожила все детство, казалось, закрою глаза – и смогу описать нашу комнату до мельчайших деталей, например: какие были цвета корешков у книг на полках, выщербленные ступеньки лестницы в парадном, рисунок проводов, сползающих вниз по стене к выключателю. Окна выходили на железнодорожные пути Московского вокзала, я с детства привыкла к стуку колес, поезда шли на малой скорости, потом, переехав через мост у Обводного канала, набирали темп, словно адажио переходило в анданте. Зимой музыка колес слышалась особенно четко, мороз усиливал звуки, и это была целая симфония: поезд неуверенно нащупывал фарами пространство, как зверь, сделавший из клетки первые шаги и еще не привыкший к воле, отблески фар плясали на потолке удивительными сполохами света и теней и стук колес нарастал crescendo… На озаренный потолок – Ложились тени – Скрещенья рук, скрещенья ног – Судьбы скрещенья… От поездов веяло дорогой, странствиями, городами у синего моря в стране Дельфинии, как в сказке, вместо серого Ленинграда, надеждами на новую жизнь и новое счастье, анданте колес нарастало, потом затухало за мостом через Обводный канал, и на этом фоне я не чувствовала убогости нашего дома и коммунальной квартиры. Иногда мне казалось, что музыка проходит сквозь дом, сквозь меня, и все тело покрывалось мурашками, и сердце начинало биться чаще, и я придумывала танец… мне было лет пять, шесть может быть, танец захлестывал меня, и я чуть не плакала от счастья.

А потом я первый раз попала на балет, мне было уже лет семь или восемь. Папе на работе дали два билета в Кировский театр, они должны были идти с мамой, но мама задержалась на работе, и папа взял меня. Конечно же, я помню, что это был за балет – это было «Лебединое озеро». Я сидела и думала – это для меня, там должна быть я, и танцевала на обратном пути перед папой в пустом садике за оградой у Никольского собора, пока мы шли на троллейбус. А еще в антракте мы зашли в сувенирный магазин, и там продавались маленькие балеринки. «Папа, купи мне пожалуйста, – стала упрашивать я. – Вот эта – такая красивая! Или эта?» – «Нет, – сказал папа, – ты что? Она стоит два рубля, мы не можем себе этого позволить». Я так умоляла, я так выпрашивала, и что мне больше никаких других игрушек не надо, и что я могу в школе не сдавать по рублю в неделю на завтраки, а брать бутерброды из дома, и целовала папу, и гладила его небритые щеки – он купил, конечно, и мрачно сказал: «Мама нас убьет». Эта балеринка в белой пачке, в первой позиции, я таскала ее всю жизнь, она и сейчас со мной, в комоде, под зеркалом, мой талисман.

Я просто заболела балетом и упросила маму отдать меня в студию при Дворце пионеров на Фонтанке. Меня попросили раздеться, долго осматривали, «как лошадь на базаре», неудачно пошутил папа, потом суровая преподавательница сказала маме, а я услышала: «У нее физические данные вроде есть, но вы, гражданка, опоздали – ей уже восемь лет, какой там балет, поздно уже. В четыре года надо начинать было, в Академию она никогда не поступит». – «В какую Академию?» – спросила я маму. «Ну есть такая – Академия имени Вагановой, там готовят балерин для Кировского театра». – «Я хочу туда, – сказала я. – Я никуда больше не хочу, только туда». – «Ну хорошо, – сказала мама. – Если хочешь, то надо попробовать. У тебя есть целый год, готовься, может и получится поступить».

Ну и началась подготовка, я ходила в школу… и все равно что не ходила, школьное время проносилось в параллельном мире, оно заканчивалось, и тогда начинался мир настоящий. Я ехала в троллейбусе по Невскому, и в голове проносились все движения, я как бы проживала их еще до зала. Мама упросила преподавательницу давать мне частные уроки, и когда все девочки уходили, мы оставались одни в зале, под потолком горели лампы и освещали зеркала, и мы были вдвоем, а точнее втроем – еще с нами был балет. Потом снова троллейбус, где я, полуживая, дремала, пытаясь не проспать свою остановку «Площадь Восстания», потом к половине десятого я приходила домой и принималась за уроки, но ненадолго, глаза слипались, мама отводила меня, полусонную, к кровати и заводила будильник на пять утра, чтобы я утром все доделала. Папа вздыхал и отсчитывал полтора рубля за дополнительное занятие. Так прошел год. И вот весной, в конце мая, мы пошли на экзамен в Академию. Я помню, что светило яркое солнце, весна сменялась на лето, папа надел костюм и галстук, но родителей все равно дальше входа не пустили. Я тут же влюбилась в это здание на улице Зодчего Росси, мне казалось, оно чрезвычайно гармонично подходит Академии балета, вся улица была так классически правильно построена, как продуманная партия. Потом нас снова куда-то отвели с другими девочками, снова попросили раздеться до трусиков, у меня даже щеки сводило от страха, а потом все закончилось. Женщина за столом, вся в черном и с заколотыми в пучок волосами, похожая на грациозную паучиху, погладила меня по голове и сказала: «Очень жаль, милочка, но без шансов. С твоими-то физическими данными… Тебя просто поздно отдали в балет. Плохой шаг, выворотность недостаточная». Через пять минут я снова стояла у крыльца. Двери открылись и закрылись, но я уже успела полюбить Академию – уже запомнила запах старого дерева в ее коридорах, и он манил меня, мне снова хотелось туда, туда, туда! «Я буду поступать еще раз, – сказала я маме. – А потом еще раз, пока не поступлю!»

Год и три месяца спустя я стояла в «первом зале низ» Академии на празднике Первого сентября и рассказывала стихи, которые специально сочинил папа, он же был профессиональным поэтом в конце концов. Они начинались так: «Балет, история, рассказанная в танце…», а дальше я не помню, надо было записать. И в сборнике не найдешь, его почти не печатали, только переводы. Да и неважно, уже столько лет прошло, а я по-прежнему считаю, что балет – это способ рассказывать красивые истории. Мы живем и нашей жизнью рассказываем истории, только в балете они получаются красивее. Балет берет все безобразие, весь ужас мира и выплескивает его на сцену в красивом танце, и тогда жизнь не кажется такой ущербной и напрасной. Наверное, в этом-то и состоит предназначение искусства. Кто так говорил? Вольтер? Le secret des arts est de corriger la nature[12].

Потом потянулись занятия. Первая зима выдалась мерзлой, и в коридорах и в залах Академии было ужасно холодно. Я-то еще приходила из дома, а девочки, которые жили в общежитии, рассказывали, что по утрам в кружках замерзает вода. Многие болели, а долго болеть было нельзя, иначе отчисление, все приходили с температурой и заражали других, эта зима плыла мутным маревом из сменяющих друг друга жара и озноба. Из старых подруг только Маруся не бросила, забегала из школы иногда, но страшно было не это, а то, что новые подруги не появлялись – Академия оказалась не сильно щедрой на дружеские чувства, наоборот, кругом все друг другу завидовали, делали мелкие гадости, у меня постоянно воровали бутерброды, которые мне давали с собой родители, а я им не могла об этом сказать и ложилась спать голодной, ужина было мало. Постоянно хотелось есть, тело вытягивалось в струнку и наполнялось воздухом, но не пело, или пело не так, как надо. В этом-то и была проблема – я начинала ненавидеть свое тело, настолько оно было несовершенно: в сердце играла музыка, в голове мне рисовался совершенный танец, одно движение, потом плие, потом проход, battement tendu, temps levé sauté, pas assemblé[13], и голову выше, а тело все смазывало, было как плохо пошитое платье, не слушалось, сковывало, все выходило не так, и я плакала по ночам, не от болезни, не от голода, а от того, что никак не могла укротить свое тело. По утрам я ехала на троллейбусе по темному Невскому и думала – ну вот сейчас, ну вот сегодня я смогу, я буду как Уланова или даже лучше, а потом вбегала в балетный зал и снова, снова все выходило не так. У нас была одна преподавательница, Зинаида Альбертовна, молодая еще, все девочки ее очень любили, и я в том числе, она как-то посмотрела на мои потуги, а мне так хотелось, чтобы именно перед ней у меня все получилось, я так старалась и все равно все было неверно, тело не позволяло, оно было как сковавший меня кокон. Зинаида Альбертовна посмотрела на меня, погладила по голове и сказала: «Не волнуйся, милочка. Это марафон, а не спринт. У тебя обязательно все получится». И правда, в третьем классе я поняла, что могу подчинить себе тело, это я командовала им, а не наоборот, я контролировала то, что и как оно делает, а чего не делает, и тогда наконец-то пришла уверенность.

В четвертом классе я попрощалась с комнатой на углу Транспортного переулка и Днепропетровской улицы. Папа все писал в Литфонд и в Союз писателей об улучшении жилищных условий, ему постоянно предлагали квартиры в новостройках, и он так же постоянно гордо от них отказывался. «Я петербуржец в третьем поколении, – говорил он, – и в новостройках жить не буду!» Мама вздыхала, качала головой и молчала, а я тоже не хотела в новостройки, – как бы я тогда ездила в Академию?.. Наконец ему предложили квартиру на Красной[14] улице – это был первый этаж, с видом во двор, по-видимому кусок бывшей дворницкой господского дома, но это была настоящая двухкомнатная квартира и вся – наша. Стоял конец сентября, уже вовсю падали листья и пахло холодом, грузчики выносили мебель и заталкивали в огромную фуру, матерясь и сморкаясь, а я прошла мимо них к путям железной дороги. У меня не было ни грусти, ни сожаления, я уже выросла и привыкла и к сполохам фар на потолке, и к crescendo, к тому же я все время жутко уставала и засыпала, едва коснувшись подушки, я просто хотела сказать им «до свидания». Так же, как и пассажиры в поезде, я ехала на новое место, туда, за счастьем. Я прошла через дырку в заборе и перебралась через пути, на которых стоял брошенный товарный вагон. Пахло характерным железистым запахом рельсов. От платформы Московского вокзала отчаливал пассажирский: ленто, потом набирающее силу адажио. Он шел прямо передо мной, на вагонах было написано «Ленинград – Адлер», мне было уже пятнадцать лет, и я прекрасно знала, где Адлер – там, где зеленое море и страна Дельфиния. За занавесками можно было различить лица пассажиров, только-только распрощавшихся с провожающими и по инерции прилипших к окнам. И почему-то я невольно подняла руку и замахала им, поезд ехал медленно, я махала долго-долго, и некоторые пассажиры тоже махали мне в ответ, мы прощались друг с другом и с комнатой в коммуналке на углу Транспортного и Днепропетровской, и с той полосой жизни, которая называется детством. Потом поезд вильнул последним вагоном и начал набирать скорость за Обводным каналом.

Как-то воскресным летним утром, я помню – в воскресенье, потому что в Академии не было занятий и я спала до двенадцати, выйдя к завтраку, я увидела за столом молодого человека, который с удовольствием поедал мамин пирог и запивал его, прихлебывая, чаем, а рядом суетились мама и папа, подкладывая ему еще куски пирога. Мне бросились в глаза его спортивные, как у артистов балета, плечи, жилистая фигура, узкое лицо со слегка выступающими монгольскими скулами и ежиком подстриженные волосы. «Что это за красавчик?» – подумала я. – «Привет, сестренка! – дружелюбно сказал он, взглянув на меня глазами, в которых светились веселые и прятались шаловливые искорки. – Я твой брат. Да не боись, троюродный. Приехал из Тамбова поступать в ваш Финэк. Перекантуюсь тут у вас, пока на абитуре комната не освободится».

Так в моей жизни появился Сева. Он в самом деле пробыл у нас только два дня, потом забрал свой чемоданчик и переехал в общежитие, где жили абитуриенты. Сева был вроде медалистом, так что сдавать ему нужно было всего один экзамен, что он и проделал блестяще. Мы редко потом встречались, у него была своя жизнь, у меня своя, я заканчивала последние курсы Академии и мечтала о распределении в Кировский театр, сначала он часто приходил в гости на всякие праздники, потом все реже и реже. И может потому, что видела Севу нечасто, я не могла не удивляться происходящим с ним переменам. Сева приобретал столичный лоск: куда-то ушли простонародные словечки и прихлебывание, появилась осанка, веселые глаза по-прежнему стреляли шаловливыми искорками, но без тени провинциального смущения, а самое главное – кузен одевался модно, лучше многих знакомых мне ленинградцев, курил сигареты Marlboro и Camel, в то время как папа жаловался, что уже и банальные болгарские «Родопи» достать нельзя. «Откуда, Всеволод?» – спросил как-то папа, после того как Сева подарил ему очередную пачку Marlboro, вытащив из нее для себя одну сигарету, и сам стушевался от свей бестактности, но Сева невозмутимо сверкнул веселыми глазами и сказал: «Ну что вы, Александр Викторович, ни в чем себе не отказывайте! У меня еще много». И всем очень захотелось Севе поверить, а еще – сделать для него что-нибудь хорошее.

Потом время стало нестись очень быстро. Страна поменяла имя, город поменял имя и, главное, театр тоже поменял имя, стал называться Мариинским. Да, как-то так получилось, что я уже там танцевала в кордебалете. От Красной, а теперь Галерной улицы до театра ходила пешком, город был очень грязный, стены домов словно готовы были обрушиться под собственной тяжестью, а на площади Труда ветер тащил пыль и бумагу, какие-то листовки или рекламные объявления, и вокруг было много, ну очень много нищих. Это смотрелось ужасным диссонансом – высокое искусство, которым я занималась, которым дышала в театре, и дорога от театра до дома, напичканная внезапно появившимися и потому еще более гротескными уродствами жизни. Ко всему прочему, у нас стало очень плохо с деньгами, папины переводы оказались больше не нужны, а его собственные стихи никуда не брали, «не было бренда», как папа говорил, стараясь звучать современно, маме же постоянно задерживали зарплату и фактически мы жили только на то, что мне платили в театре. Я старалась быть максимально in demand, в смысле задействованной во всех спектаклях, это ведь были деньги, и на эти деньги могла существовать семья. Папа, конечно, отнекивался, не брал, но потом говорил: «Ну в какие бизнесмены я пойду в шестьдесят лет!» (я была поздним ребенком) и, смущаясь, клал деньги в стол. А на площади Труда летом ветер все кружил вихри из пыли и бумаги, а зимой чавкала грязь, было очень много грязи, снег не чистил никто, и голубей в те годы почему-то тоже было много, как и нищих. Вечерами в свете фонарей фасады дворцов казались покрытыми пылью и их хотелось почистить щеткой.

Стояла весна 1993 года, в преддверии Восьмого марта к нам, как ни странно, заглянул Сева – поздравить маму. Мне кажется, он до этого год не объявлялся. На нем было длиннополое пальто из светло-бежевой верблюжьей шерсти с отворотами и черные широкие брюки, прикрывающие модные ботинки, я такой наряд только в фильмах про гангстеров видела. Он подарил маме букет мимозы, потом оглядел нашу обстановку, вытащил из внутреннего кармана пальто толстую пачку денег и, не считая, отдал папе. «Возьмите, Александр Викторович, – сказал он. – Потом отдадите, я не обеднею. А ты, – и он сверкнул в мою сторону веселыми глазами, – погнали с нами Восьмое марта справлять? Спектакля сегодня ведь нет небось? Я тебя с друзьями познакомлю, у нас веселая компания». Зная Севу, в этом я не сомневалась… и спектакля в самом деле не было. «Иди, Мариночка, – сказал папа, – хоть отвлечешься от своего театра».

Через двор, на Галерной, стоял спортивный «опель». Сева открыл пассажирскую дверь и пригласил меня садиться. «Твой, что ли?» – недоверчиво сказала я. «Мой, – улыбнулся Сева, – неделю назад из Германии пригнал. – Зверь просто! Смотри, сейчас как рванем». Мы понеслись по Конногвардейскому теперь уже бульвару и выехали на набережную Невы около Медного Всадника. Движение было совсем свободное, и Севин «опель» несся, опережая поток и обдавая другие автомобили мартовской грязью из-под колес. «Классная машина, – говорил Сева. – Представляешь себе, что ты будто по Майами-Бич мчишься, на Оушен драйв, мимо пальм». – «А это где?» – спросила я. «Ну и глупенькая же у меня сестренка, – весело покачал головой Сева. – Это в Штатах, во Флориде, самый классный город на земле. У меня мечта туда попасть». Затем мы свернули с набережной на Халтурина, теперь Миллионную, я вспомнила Марусю, мы уже так давно с ней не общались, и выехали на набережную Мойки, почти напротив Дома-музея Пушкина.

– Знаешь, кто в этом доме живет? – спросил Сева, махнув на сероватое раннесталинское здание через Зимнюю Канавку, и, не дождавшись ответа, сказал: – Собчак[15]. А здесь, – и он махнул на старинный трехэтажный зеленоватый особняк, – я живу!

– Твоя квартира здесь? – удивилась я.

– Ну не моя еще, – сказал он. – Снимаю. Но надеюсь когда-нибудь купить.

Севина квартира очень напоминала профессорскую квартиру Марусиного дедушки – такие же огромные потолки, такой же запах старины вокруг, только если квартира Марусиного дедушки была завалена книгами, квартира Севы была абсолютно пуста. Было еще одно отличие – квартира Севы состояла из одной комнаты, фактически огромной залы, в дальнем углу которой притулилось нечто вроде кухни и стоящих рядом с ней стола и дивана, где сидела Севина компания. «Ну да, – сказал Сева, подводя меня к столу, – здесь когда-то был бальный зал, а потом из него сделали квартиру. Сто двадцать метров, представляешь? Знакомьтесь, – сказал он наконец, представляя меня, – моя сестренка. А это Андрей, мой друг по институту, а вот Наташа и Володя».

Так и я и познакомилась с Андреем. Он выделялся в этой компании, не остроумием, нет, здесь Севе не было равных, он был как бы из другого мира, где нет нищих и голубей, на нем был, теперь уже трудно вспомнить, серый в рисунок свитер, заправленный по тогдашней моде в брюки, не карикатурно широкие, как у Севы, а более элегантные, что ли, и от всего его облика, от светлых, прядями спадающих на лоб волос, от крупных черт лица, как у римского философа из учебника истории, веяло загадочностью и породой. «Такие раньше были принцы», – почему-то подумала я. Третий парень, Володя, выглядел более низким и плотным, похожим на гриб-боровик, а девушка Наташа, насколько я поняла, была Севиной подругой, но я ее внешность совсем не запомнила. Володя играл на гитаре, все пели незнакомые мне песни, а потом переключились с песен на стихи, и Андрей читал Бродского:

Стихи звучали в пустом бальном зале и плыли под потолком, как удары колокола в пустом храме – мерно и раскатисто, и мне казалось, это и есть гармония – как будто танцуешь испанский танец из «Дон Кихота» и у тебя все получается, твое тело трансформирует музыку и рассказывает историю. И все-таки что-то надломленное ощущалось в Андрее, ну не был он идеальным принцем, я понимала, какая-то расстроенная струна вибрировала не в такт и приближала его к настоящему, и из-за этого он мне показался особенно близок. За мной, конечно, ухаживали молодые люди, но они были все из балета, я знала балетный мир, и они мне скоро становились неинтересны, а тут я смотрела на Андрея во все глаза и видела мир надломленных принцев, он меня одновременно пугал и завораживал. Ребята пили коньяк, а мы с Наташей – Amaretto di Saronno, в то время самый популярный у девушек напиток. Время было уже глубоко за полночь, папа беспокоился, наверное, и я сказала, что пойду. Сева геройски встал, сказал «я отвезу», потом качнулся и осел на диван, ну и тут Андрей, конечно, сказал: «Пойдем, я тебя провожу. Я живу недалеко от Галерной».

Я не смогу, наверное, описать, как мы шли, can’t find any words[16]. Скажу только – все было безумно красиво, исключительно, щемяще красиво, как никогда в жизни. Мы перешли Дворцовую площадь мимо Александровской колонны, мимо одной из первых реклам банка «Менатеп» на углу Невского и Адмиралтейского проспектов, вдоль Александровского сада, мимо Исаакия и Манежа и дальше по Конногвардейскому бульвару. С Невы задувал холодный пронизывающий ветер, сверкающий в ночи Зимний дворец был похож на ошеломительной красоты остров, и его барочное буйство еще больше подчеркивало классическую строгость окружающего пространства, в котором Александровская колонна и шпиль Адмиралтейства поддерживали низкое небо, и не было видно ни ангела, ни кораблика. Бесчисленные голуби долбили клювами ледяной наст в Александровском саду, и я рассказывала Андрею про балет и про театр, а Андрей рассказывал про себя – что учился в Финэке вместе с Севой, закончил его на отлично, был несколько лет назад комсоргом курса, но одним из первых сдал комсомольский билет и увлекся учебой и языками, сейчас учит одновременно английский и итальянский. «Почему итальянский?» – спросила я, подумав о том, что я вообще даже английского не знаю, нам его чуть-чуть преподавали в Академии, но, конечно, никто на язык упор не делал, и через три года все успешно забылось, только французский остался, да и то – в виде балетной терминологии. «Не знаю, – сказал Андрей. – Страна нравится. И язык – базовый для романской группы. На его основе я и другие выучу. К нам по обмену итальянцы приезжали, и я познакомился с одним парнем, его Франческо зовут, классный парень, на типичного итальянца совершенно не похож, я на своем кривом итальянском с ним как-то заговорил, мы подружились, и он пригласил меня в Милан, представляешь!» Мы шли все дальше и дальше по пустому Конногвардейскому бульвару мимо погруженных в темноту роскошных особняков, и весь Петербург – да что там, весь мир принадлежал нам, мы были одни в этом холодном, пасмурном и безумно прекрасном мире, и с каждой минутой я чувствовала, как Андрей становится мне все роднее и роднее, будто это уже не он, а вторая я. Мы останавливались, он дышал мне на замерзшие руки и уже за площадью Труда наконец-то поцеловал меня, и это было так невообразимо сладко. «Почитай мне еще стихи», – сказала я. Я не помню, что он читал, за исключением только вот этих строк из Блока:

Я слушала эти строки и вспоминала свою квартиру на углу Транспортного и Днепропетровской, проходящие поезда и пассажиров, спешащих за счастьем…

«Я пойду, – сказал Андрей, когда мы подошли к моей парадной. – Родители тебя уже наварное заждались. Мне недалеко, я тут близко живу, – и махнул рукой куда-то. – Увидимся через неделю, ладно?» Я что-то сказала, у меня слезы стояли в горле, от холода стыли пальцы рук, и мне было так хорошо, что долго потом не хотелось засыпать, и я думала: «Неужели вот это и называется счастьем?»

Потом выяснилось, что Андрей жил вовсе не близко, а на проспекте Наставников в новостройке под названием «Ржевка-Пороховые», которое он и произнести-то стеснялся, и, конечно, в середине ночи мог домой попасть только на такси. Поэтому он просто вернулся обратно к Севе, долго звонил и ждал, когда заспанный Сева откроет дверь, перейдя по диагонали свой огромный бальный зал, и сказал ему: «Сестра доставлена. Дай я у тебя где-нибудь посплю».

Все произошло очень стремительно, в ту пору время вообще неслось стремительно, а может так казалось, просто потому что была молодость. Пришла теплая весна, в воздухе головокружительно пахло рекой и сиренью, в театре меня перевели из кордебалета и дали партию в крестьянском па-де-де в «Жизели» – моем любимом балете, я очень хотела станцевать Жизель, но радовалась как сумасшедшая и крестьянскому па-де-де тоже, ведь это, конечно, был и дополнительный заработок, у родителей с доходами становилось совсем плохо… Андрей встречал меня после театра, и мы гуляли в прозрачных сумерках приближающихся белых ночей мимо набережных каналов со стоячей водой, в которых отражались дома и облака, и все вокруг было наполнено глубоким светом, и мне было так хорошо, и мое сердце плакало и пело. Мы возвращались далеко за полночь, Андрей провожал меня и уезжал: иногда к Севе, а иногда к себе на такси, пока не начали разводить мосты, я знала, что это очень дорого, но он вроде мог себе это позволить. «А чем ты занимаешься?» – как-то спросила я. «Ты знаешь, я не смогу тебе объяснить, – сказал он. – Я и сам не знаю, как это называется. Мы с профессором пишем работы, но на самом деле занимаемся совсем другим, просто пока этому слово никто не придумал, наверное, придумают скоро».

А потом умер папа, его не стало в один день, или даже ночь, обширный инфаркт не оставил ему никаких шансов, и он умер во сне, наверное, это хорошо, ведь он почти не мучился. Он очень переживал свою ненужность в последние месяцы, «не вписался», говорил он, не сочинял больше стихов, все равно не печатали, и все курил свои «Родопи» одну за другой. Ему было всего-то чуть за шестьдесят, и я была к этому не готова, как же, вот он еще только недавно водил меня на мой первый балет, на «Лебединое озеро», вот я кружилась перед ним на заснеженном тротуаре и говорила, что буду лучше Улановой, а он смеялся и целовал меня, и носил меня на плечах, вот я читала его стихи: «Балет – история, рассказанная в танце…», а дальше не помню, и вот его не стало. Я даже не смогла с ним толком попрощаться. После похорон я неделю проплакала у себя в комнате, взяла больничный в театре, лежала и плакала в подушку, сжимая в кулаке его балеринку, ту самую, что он купил мне первый раз в театре, – я никогда не думала, что так его любила, вечно он был какой-то нескладный и делал все невпопад, а оказывается, я его любила. Ценность чего-то начинаешь ощущать только при его отсутствии, пустота заполняла отсутствие папы, как темнота заполняет отсутствие света. Как-то раз была уже поздняя ночь или, скорее, раннее утро, за выходящим в двор окном брезжили рассветные сумерки белых ночей, и я поняла – мне очень нужен Андрей. Мне физически он был нужен. На проспекте Наставников он жил без телефона, но я подумала, что, может, он где-то у друзей, позвонила Севе, трубку никто не брал, и это оживило мои надежды, может, они и в самом деле где-то втроем. Следующий в списке был Володя, он жил на Васильевском, почти через Неву, и, конечно же, вся компания собралась у него. «Приезжай, – сказала я Андрею, когда Володя позвал его к телефону. – Пожалуйста, приезжай, мне без тебя очень плохо». – «Сейчас приеду, – сказал Андрей глухо. – Жди, я буду как можно скорее». И я стала ждать. Я знала про открытые мосты через Неву, и что их сведут только часа через три, но все равно ждала, ведь он сказал «сейчас приеду», значит, найдет способ. Время шло, сумерки сменились ясным утренним светом, я задремала, а проснулась от звонка в дверь. Было утро, солнечный свет резал глаза, и на пороге стоял Андрей. «Извини, – сказал он. – Я не смог раньше. Мы с Володей попытались переплыть Неву, и нас забрали в милицию». У него был такой виноватый вид, что я рассмеялась, я смеялась как сумасшедшая и тащила его к себе, и это была наша первая ночь или первое утро, кому как хочется сказать.

«Ты знаешь, – сказал он потом, – я все время думал, что не подхожу тебе. Ты балерина, у тебя большое будущее, а у меня ведь совсем ничего нет, кроме желания заработать большие деньги, моя семья всегда жила очень скромно. Знаешь, – продолжал он, – когда я был маленький, мама как-то отвела меня в кафе и спросила: “Что ты хочешь?” А я очень любил красную икру, и там как раз был бутерброд с красной икрой, вот я его и попросил. Мама порылась в кошельке, купила мне его, а я был неловкий и, пока нес тарелку, бутерброд случайно соскользнул с нее и упал икрой на пол. “Пойдем, – сказала мама, и я увидел в ее глазах слезы, и тогда мне тоже захотелось заплакать. – Пойдем, у меня больше нет денег”. Как это нет денег, думал я, это же так… стыдно, когда нет денег. Когда я вырасту, у меня всегда будут деньги. И они будут, обязательно будут, их будет много очень скоро, я сделаю тебя богатой и счастливой». – «Глупый, – сказала я. – Я люблю тебя».

А потом время закружилось еще быстрее, такая была эпоха. Осенью была свадьба, Андрей через своего профессора договорился о том, что ее можно будет справить в доме Державина – особняке, выходящем на Фонтанку недалеко от Измайловского проспекта, пришли мои подруги из театра, Сева с очередной девушкой, Володя и другие друзья Андрея, которых я не знала, родители Андрея – они были гораздо младше моих, папе Андрея, похоже, не было еще и пятидесяти, и я снова вспомнила моего папу. Пришел и профессор, его звали Юрий Петрович – выше среднего роста, подтянутый, даже спортивный, с характерным орлиным носом и в роговых очках, в нем кипела энергия, казалось он весь как шаровая молния, готовящаяся случайным образом обрушиться на собеседника. Энергичный и импозантный – вот так я его запомнила, такие однозначно нравятся женщинам. «Молодец! – ободряюще сказал Юрий Петрович, поздравляя Андрея. – В наше время мужчине необходим крепкий тыл», – и меня передернуло, я не хотела быть крепким тылом, я хотела быть балериной и танцевать партию Жизели. Я помню, как мы вальсировали с Андреем одни в полутемном мраке бального зала, такого огромного, что Севин и рядом не стоял, под эту самую музыку Une vie d’amour, и зал был похож на сцену, это был наш танец, наш дуэт на сцене, как в Мариинском, только без прожекторов, я была в белом подвенечном платье, и мне слышались рукоплескания и скрипки…

Картинки продолжают нестись, как в калейдоскопе. Свадебное путешествие, подарок Юрия Петровича, Милан, Франческо, в самом деле не похожий на итальянца, а больше всего на умного кролика в очках из мультфильма про Винни Пуха. Милан поразил меня своей архитектурой, правильностью линий, узкими каменными мостовыми, в нем тоже было много голубей, но совсем не было нищих; поразил запахом кофе и свежих булочек по утрам, мне стоит закрыть глаза, и я как сейчас вспоминаю этот запах, разносимый легким ветром, я ощущаю его в теплом тропическом воздухе Майами, эту смесь кофе и теплых булочек, бриошь, говорил Франческо. Мне их много нельзя было, иначе прощай балетная форма, а всегда так хотелось! Шли дожди, ветер ворошил опавшие листья, мы возвращались из ресторана, обходя лужи, и Франческо так смешно говорил: «Attenzione, l’acqua»[17].

Дизайнерские магазины на виа Мандзони и в районе Брера, который Франческо очень нравился и куда он нас все время таскал, – я вижу перед собой эту лаконичность, и она мне напоминает танец, простой и совершенный. И конечно, Ла Скала – массивное светло-бежевое здание с арочным портиком, совершенно не похожее на наш Мариинский. «Потерпи, дорогая, – сказал Андрей, когда мы обошли вокруг, и я словно собака принюхивалась к его запахам, так мне хотелось попасть внутрь. – Потерпи, сюда билет стоит больше моей месячной зарплаты, но мы вернемся в Ла Скала, когда у нас будут деньги, обещаю! И может, ты еще здесь будешь танцевать». Да, думала я, надо верить и хотеть, мы обязательно вернемся. Прошло столько лет, а я с тех пор никогда не была в Милане, недостаточно хотела, значит…

На востоке над водой розовеет небо – скоро взойдет солнце, и в сторону океана задует бриз. Мне нравится этот утренний ветерок, он сдувает песок на пляже, ворошит тенты ресторанов на набережной, а по воде бежит рябь, вдаль, чуть ли не до самого горизонта. «Сегодня будет хороший день, – думаю я, – жаркий солнечный день, а впрочем, здесь почти все дни солнечные. И скоро лето».

Наверное, это и был расцвет моей карьеры, тогда, в Мариинском. Меня уже постоянно ставили во вторые и третьи партии: в «Жизели» я танцевала Мирту, в «Спящей Красавице» – фею Сирени, и даже в гремевшем тогда балете «Каменный цветок» я успела выступить, я все ждала приглашения на приму, и казалось, вот оно, не за горами. Я дружила с Сашей Колтун, которая в «Каменном цветке» как раз и исполняла главную роль, она уже собиралась в Америку и все шутила: «Давай, мое место займешь». И вдруг однажды я почувствовала, что-то не то. Тело тяжелело. Оно перестало быть стрункой, которую я могла настроить на любой лад, оно снова переставало повиноваться, как в детские годы, и у меня опять возник полузабытый страх кокона, сковывающего движения. Стояло лето, и на одной репетиции в зале мне вдруг стало очень душно, не хватало воздуха, и я почувствовала, что падаю в обморок. Я выбежала в коридор к открытому настежь окну, и это окно вернуло меня к жизни. «Тест-то делала?» – спросила девчонка из кордебалета, не помню уже как ее звали. «Какой тест? – сказала я. – Нет, вы что, такого и быть не может!» Тест, конечно, показал две полоски – яркие-яркие, смысла пересдавать никакого не было. Визит в клинику Отта все подтвердил – срок восемь недель.

– Что же мне теперь делать? – спросила я у врача – уставшей толстой дамы с руками, как у мясника, и с бородавкой над губой. В ее кабинете не было кондиционера, и она заметно потела.

– Как что? – сказала врачиха. – Готовьтесь рожать, а чего тут делать. Или не рожать – такое тоже возможно, выбор за вами, девочка.

Я не помню, как доковыляла до нашей первой съемной квартиры – на углу канала Грибоедова и Вознесенского. Как прошла во двор, поднялась по кривой лестнице на второй этаж и села на табуретку на кухне. Несмотря на летнюю жару, меня бил озноб. «Нет, – думала я, – я не могу, если я сейчас выпаду из балета, меня никто не вспомнит, а это мои самые лучшие годы, я скоро стану примой, ну нет же!» А с другой стороны… не знаю, мне все-таки хотелось быть мамой, обнимать дочку, я была уверена, что будет дочка, хотелось смотреть, как она растет, слушать, как она делится со мной своими девчачьими секретами. В таком состоянии озноба и отупения я и встретила приехавшего с работы Андрея.

– Тест, – сказала я, и каждое слово давалось мне с трудом. – Положительный. И у врача я была.

– Какой тест? Ох ты… – Андрей сразу все понял. – Какой срок?

– Восемь недель… Почему-то я не замечала, у меня и раньше были задержки из-за тренировок.

– Ну, восемь недель – не страшно, – задумчиво сказал Андрей.

– Какой тут специалист нашелся! – чуть не заплакала я. – Не страшно для чего?

– Лапочка, – он присел ко мне и погладил меня. – Дорогая… Ну ты же сама знаешь и все понимаешь. Нам с тобой не время сейчас рожать ребенка. У тебя карьера только налаживается, тебя скоро сделают примой, я тоже в ближайшее время заработаю много денег. Если ребенок сейчас родится, нам не на что будет его содержать, куда мы даже его денем в съемной однокомнатной квартире?!

– С нами будет спать, – сказала я. – Я все детство провела с родителями в комнате в коммуналке и очень даже ее любила.

– Это безумие, – Андрей сцепил руки так, что хрустнули костяшки, и мне вдруг показалось, он хочет меня ударить. – Это чистейшей воды безумие, и ты сама это знаешь!

Он еще что-то говорил, приводил еще аргументы, но я уже не помню. Да, я знала, я кивала и знала, слезы стояли у меня перед глазами, и из-за комка в горле я не могла говорить. Андрей то нервно ходил по комнате, то присаживался рядом и гладил меня, утешал, говорил, что мы еще молодые, у нас еще будет много детей, что срок маленький, это такая ерунда и все кругом так делают. Я хотела позвонить маме на Галерную, но он жестко сказал – не надо. Мы приняли решение, и ты сама знаешь, что так лучше.

Я не спала всю ночь. Пыталась придумать дочке имя, но поняв, какую глупость делаю, пыталась от этого имени избавиться, и не получилось. Так и осталось в голове имя – Кристина, и теперь, когда я слышу его, я невольно вздрагиваю, и мне кажется, как будто кто-то меня берет рукой за плечо. Уснула уже после рассвета, как тогда, год назад, когда ждала Андрея… Все повторяется, думала я, засыпая.

Мы сели в такси и поехали в клинику Отта на Васильевском. Андрей держал меня за руку и молчал, я тоже молчала, все было как в тумане, как не со мной, а в голове крутилось – Кристина, Кристина, Кристина. Я механически подписала кучу каких-то документов, потом мне дали белый халат и отвели в операционную. Дальше ничего не помню, операция была под наркозом, но, когда я отошла от наркоза, я была очень слаба, постоянно шла кровь, я лежала и оттирала кровь марлей, и мне было так стыдно, так неудобно. Наконец кровь почти остановилась, и тут вошла медсестра, а следом – врачиха с бородавкой.

– Ну что, девочка, – сказал врачиха. – Хорошая новость, это то, что операция прошла успешно. – Есть и плохая новость, – вздохнула она, продолжая. – Операция была очень тяжелая, у тебя там все узенькое, ты же из балетных, правда? В общем, произошла перфорация, повредилась стенка матки, внутренний слой. Насколько – не знаю. Может, заживет, и тогда все нормально, но шансов, честно скажу, немного.

– А если нет? – спросила я, холодея.

– А если нет, то ты не сможешь больше рожать, девочка, – вздохнула она еще раз. – Мы ничего не смогли сделать, так у вас, балетных, бывает.

Я вышла на негнущихся ногах в коридор, прошла, не говоря ни слова, мимо Андрея и спустилась вниз, где он меня догнал. Глаза были сухие, я даже плакать не могла, а руки вдруг показались такими тяжелыми, как будто к ним приделали гири, тяжестью налились кулаки и их невозможно было поднять. Я пошла пешком к Неве. Андрей шел рядом, брал за руку, что-то ласково говорил, я ничего не помню, в голове крутилось только имя – Кристина, Кристина, Кристина. И еще – слово «грех». Безумный, ужасный грех, где-то я читала, что женщин, сделавших аборт, не пускали в церковь. Так я дошла до набережной возле Кунсткамеры. Было душно и не хотелось жить.

– Я не хочу жить, – так и сказала я Андрею. – Жить тяжелее, чем не жить.

– Брось, – сказал он, и я ощутила свою холодную руку в его руке. – Я не знаю, что там произошло… хотя догадываюсь. Неважно. Важно то, что, что бы ни случилось, дорогая, я тебя всегда буду любить, понимаешь? И все будет хорошо – обязательно будет хорошо. Знаешь, я где-то прочитал, что Оскар Уайльд писал: «It’s all going to be fine at the end. If it’s not fine, it’s not the end then»[18].

Я не умерла, я пришла в себя, не помню как, говорят, в самом деле, время все лечит. Иногда я думаю про Кристину: сколько лет ей было бы сейчас – двадцать три, она могла бы уже выйти замуж, даже, может быть, иметь детей. Помню, как в школу привел дочку молодой папа колумбиец, я думаю ему самому лет двадцать пять было, ну может чуть больше. Он чем-то напомнил мне Севу, только вместо верблюжьего пальто на нем были футболка и шорты. Он постоянно смеялся и играл с дочкой, а дочка тоже хохотала, визжала и смотрела на папу маслеными влюбленными глазами. «A ella le gusta bailar»[19], – сказал мне он и широко приветливо улыбнулся, и дочка засмеялась, а я подумала о Кристине и обо всех неродившихся детях – где их души? Блуждают, одинокие и отвергнутые всеми, матерями и Богом, между небом и землей, кочующие караваны в пространстве брошенных светил… Какой же все-таки это ужасный грех. Иногда мне снятся сны про Кристину, просто nightmare[20], она такая хорошенькая, светловолосая девочка с веснушками, похожа на Андрея, вот она бегает, смеется, вот я учу ее играть на фортепьяно, вот мы вместе купаемся в море и ветер треплет ее роскошные светлые волосы, а потом – тьма, ее поглощает тьма и кровь – реки крови текут вокруг, и я кричу в одиночестве: «Кристина! Кристина!» – но она не возвращается, реки крови уносят ее от меня, и тогда я просыпаюсь в 4:30 и не могу заснуть до утра, как сегодня. Говорят, we are just here to be the memory of our kids. Apparently, if there are no kids, the entire memory is wiped out[21].

Я все-таки очень люблю своих учениц. Студенток, как их тут называют. Мне нравится смотреть, как они растут, как взрослеют, как отчетливее делаются движения и ритмичнее танец. В Академии Вагановой мы первый год только у станка стояли, чтобы движения отточить, но я думаю, что дети могут больше. Я даю им задания, смотрю на тех, кто делает хорошо, и понемногу усложняю. Задания следующей степени – это то, что заставляет их расти. И в жизни ведь так же – растешь только тогда, когда делаешь над собой усилие. Грейс и Николь наиболее талантливые, такие разные… Грейс – светлая блондинка, словно вчера прибыла на Mayflower, ей бы лирическую героиню играть – Одетту например, а Николь – жгучая латиноамериканка из Венесуэлы, ну вылитая Кармен, так зажигательно танцует, как будто у нее маленьких моторчик! Интересно, какими они будут, когда вырастут, – кто знает, дети – это как затонувшие айсберги, мы видим только то, что возвышается над поверхностью воды. Нам говорили, что в балетном классе должна быть хотя бы одна хорошая ученица, а тут их целых две. Хорошо бы им потом в Нью-Йорк поступить.

Нью-Йорк… мне там не нравилось до конца, хотя квартира была очень хорошая, и район замечательный, самый мой, наверное, любимый в Нью-Йорке – около Кристофер-стрит в Вест-Виллидж. У Андрея не получалось на работе, меня никуда не брали осенью после 11 сентября… Кругом все было тягостно и печально. Ньюйоркцы и так казались мне очень необщительными, особенно после Итаки, а тогда вообще избегали разговаривать, тем более с иностранцами. На Хеллоуин мы пошли по домам с друзьями из университета, как же их звали, ах да, Дэйв и Хизер, в одном доме нам открыла женщина необъятных размеров, и я, смеясь, сказала: «Тrick or treat?» – «You have such a funny accent, – сказала женщина, – where are you from?»[22] – «From Russia, – ответила я и мне сразу стало неудобно, как будто я только что призналась, что я другого сорта. – I’m taking accent reduction classes»[23], – сказала я, будто оправдываясь, и от этого мне стало еще более неприятно – с какой стати я, балерина Мариинского, должна оправдываться перед этой женщиной? «Good, – сказала она, – to be successful in America you must speak proper English»[24]. Мне так обидно было тогда – я хотела жить в Америке, хотела быть как американцы, избавиться от своего дурацкого акцента, а все было не так: и акцент мешал, и преподавала я, оказывается, не так, здесь принято говорить студенткам, какие они особенные, special, даже если они просто жирные коровы. Не знаю… Мне было очень трудно той осенью, гнет, тяжесть, воспоминания о горящих башнях, чья рассыпающаяся пыль заполняла всю Седьмую авеню, а погода стояла теплая и красивая, листья переливались всеми оттенками желтого и красного, такое только в Нью-Йорке можно увидеть. А потом я привыкла, или акцент стал менее тяжелым, или я стала покупать, а не только продавать, – когда ты покупаешь, то люди смиряются со всем, даже с акцентом.

Той осенью мы впервые поехали на Кейп-Код. Яркие краски осени сменились застывшим безмолвием белесых дюн и глубокой синевой океана, мерно дышавшего под неярким осенним солнцем. Волны накатывались на берег, и я думала о том, что они возникли на другом краю земли – где-то у берегов Франции или Португалии, а может ветер их гнал даже от самого Финского залива. Кейп-Код и вправду напоминал Финский залив, те же дюны, только более крутые, чем у нас, ветер, играющий песком и тростинками, и океан другой, конечно – мощный, тяжелый и синий-синий, в отличие от серого Финского залива. Мы долго гуляли по дюнам, на берегу местные умельцы лепили фигуру из песка, островерхие новоанглийские домики прорезали крышами сгустившиеся кучевые облака предвечернего неба, и во всем были разлиты такое спокойствие и гармония, что Нью-Йорк, казалось, находится на другом континенте. Здесь все было умиротворенным, хотелось жить, не зарабатывать, а жить – долго и счастливо, и непременно умереть в один день. «Мне здесь очень нравится, – сказала я Андрею. – Обязательно хочу сюда вернуться. И жить здесь». И опять, как с Ла Скала, пока не получилось – уже тринадцать лет, как я редко выбираюсь из Флориды.

Где теперь Андрей, интересно? Loin de la maison j’ai pensée à toi[25]. Формально мы не разошлись, но мы так давно не виделись, да что там, даже не говорили. Я даже не знаю, есть ли у него кто-то или нет. Если бы мы были вместе, у нас были бы общие воспоминания, а так – они общие до какого-то момента, потом разные. Мне не с кем вспоминать. Почти двенадцать лет вместе и тринадцать порознь… у нас могла бы быть уже серебряная свадьба. Я просыпаюсь по утрам, лежу вот так в темноте и вспоминаю прошлое – это единственное место, где я могу встретить ушедших: маму, папу, Андрея, Севу, Марусю. Там по-прежнему я танцую перед папой на пустом зимнем тротуаре и декламирую его стихи. Там мы счастливы с Андреем, мы танцуем с ним в доме Державина, одни на пустой сцене, и жизнь расстилается перед нами – удивительно радостная и красивая. «И всем казалось, что радость будет…» Настоящее бессмысленно в убыстряющейся мелодии мелькающих дней, будущее иллюзорно, а в прошлом я остаюсь наедине с собой и милыми мне людьми, и порхаю на сцене Мариинского, и вот я почти Жизель.

Жизелью я так и не стала. Были многочисленные Мирты, королевы из «Спящей Красавицы», а неприступная Жизель так и не становилась моей. Но все равно – это было замечательное время. На мои спектакли специально приходили, поклонники дарили мне цветы, мне и платить стали гораздо больше… и больше, чем Андрею, его это сильно беспокоило. Он приходил с работы все более и более раздраженным, и выходные мы тоже редко проводили вместе – днем он уезжал на работу, говорил, что постоянно много работы, Юрий Петрович развел кипучую деятельность, создавал множество запутанных структур с различными партнерами, и Андрей не успевал все отрабатывать, а вечером у меня были спектакли, он встречал меня после них, и мы шли пешком до нашей квартиры на канале Грибоедова. Мы молчали, у меня в голове затухали, таяли последние такты музыки, последние движения танца, и я проживала балет про себя снова и снова, я была еще на сцене, не с Андреем, и его это злило. В эти минуты мы становились чужими. Как-то раз я вышла из служебного входа, кругом стояли поклонники, а Андрея не было. Мне надарили цветов, я пошла дальше и увидела его – он стоял чуть поодаль, у трамвайной остановки. Он посмотрел на меня как на чужую, даже не помог с тяжелыми цветами, просто повернулся и пошел в сторону дома.

– Что случилось? – спросила я. – Что с тобой?

Он ничего не ответил, а только молча шел и играл ключами в кармане – я слышала, как они бряцают.

– Подожди! – наконец крикнула я. – Я не могу так больше! Или ты мне говоришь, что случилось, или я разворачиваюсь и иду в другую сторону.

– Да ничего, – сказал Андрей сквозь зубы. – Ничего. В том-то и дело, что ничего не происходит. Ладно, давай цветы, пойдем, ты же устала.

Я понимала, о чем он. О том, что я жила балетом и уже зарабатывала ощутимо больше него, мы даже начали присматривать квартиру в центре недалеко от Галерной, рядом с мамой, и о том, что его когда-то высокая зарплата перестала расти, многие наши друзья, да и просто окружавшие нас люди внезапно становились богаче и покупали машины и квартиры, а он по-прежнему ездил на подержанном «форде».

– Глупый, – сказала я, – карьера балерины не вечна. У тебя тоже обязательно все будет хорошо, помнишь, ты меня учил: it’s all going to be fine at the end?

– Ладно, – сказал тогда Андрей. – Я обязательно что-нибудь придумаю.

– Только осторожно, – и я поцеловала его. – Давай не как Сева.

Я мало знала о том, что случилось с Севой, мы давно уже не встречались, а Андрей рассказывал очень скупо, по-моему он сам всей истории не знал, скорее со слов Володи. Сева всегда занимался какими-то махинациями, и его дела непрерывно шли в гору – он даже выкупил свою квартиру с бальным залом. А потом он исчез, никто о нем ничего не слышал. Еще через некоторое время Володя выяснил, что Сева занялся каким-то очень рискованным бизнесом, торговлей оружием, что ли, и его застрелили конкуренты. Да-да, такое было время, сейчас мурашки пробирают, когда об этом думаешь, а тогда это было, что называется, в порядке вещей. Бедный Сева, я вспоминаю, как он появился у нас на кухне, как вез меня на своем «опеле» и воображал, что он в Майами-Бич. Как иронично распоряжается судьба – Сева так и не увидел Майами-Бич, а я вот живу здесь уже тринадцать лет. В бальный зал на набережной Мойки тут же вселились Севины родственники из Тамбова, – интересно, как они там разместились? Они к маме тоже приезжали на Галерную, мама вскользь упомянула и больше никогда о них не заговаривала.

С Володей мы тоже виделись реже и реже – казалось, жизнь безжалостно разбрасывает университетский круг друзей Андрея. Он постоянно ездил по командировкам, от Нижнего Новгорода до Сибири, я не помню теперь уже названия городов, у него там где-то появилась девушка, чуть ли не жена, и его все меньше и меньше тянуло в Петербург. Закончились их встречи, песни под гитару и стихи – жизнь брала свое. У меня, как ни странно для моей профессии, появились подруги – моложе меня лет на пять, совсем еще девочки, я помню их фамилии: Захарова и Вишнева, мне была очень приятна эта дружба, я вспоминала, как сама была такой еще совсем недавно, у Андрея тоже были ну если не друзья, то коллеги, хотя такой теплоты, что была когда-то с Володей, между ними не случилось, я даже не помню их лиц, не говоря уже о фамилиях. Да и не надо – нам так хорошо было вместе, что чем меньше оставалось вокруг друзей, тем ближе мы становились, и мне это было так приятно.

Как-то раз Андрей позвонил мне и сказал: не смогу тебя встретить сегодня после концерта, у меня ужин с важными людьми. Я пришла домой одна, долго ждала, наконец он появился, от него сильно пахло водкой, был неожиданно весел, как никогда за последние дни, и сказал: «Меня назначат директором Инновационного фонда. Готовься покупать новую машину!» Я видела, что он рад, но меня не покидало ощущение, что что-то с ним не так, и я спросила: «Это ты с Юрием Петровичем ужинал?» – «При чем здесь Юрий Петрович! – чуть не заорал на меня Андрей, и его радость испарилась. – Это гораздо более серьезные люди!» Я ничего не сказала, и вправду, Андрей скоро стал директором фонда или кем-то в этом роде, я не уточняла. Он приносил пачки долларов, они хранились у нас в коробке из-под обуви, на дне, под слоем географических карт – его старого увлечения. Машину мы тоже купили – красный «Джип-Чероки», Андрею понравился его брутальный дизайн, да и я не возражала. А имя Юрия Петровича начало потихоньку исчезать из обихода, я не спрашивала почему и где-то была даже этому рада, он мне изначально не понравился, – просто это было разительное изменение. У Андрея появился новый офис – выше по Вознесенскому, где находилось какое-то учреждение мэрии[26], и мы стали искать квартиру неподалеку, фактически там же, где и жили.

Рассвет уже полновластно вступил в свои права, бриз с побережья усиливается, и океан ощетинивается рябью. Над водой ни облачка, восходящее солнце висит в пустом лазурном небе, как на картинах грузинских художников – без теней. Ко всему привыкаешь – и к этому климату, и к отсутствию времен года, и к тому, что время весело убыстряет дни, переходя от анданте к престо, и я просто с любопытством жду, когда это все закончится. Я не хочу думать, был ли смысл в моей маленькой жизни – я отдала себя балету, и все тут – надеюсь, это не забудется. А забудется, ну что же – страница моей жизни перелистнется под скуку окружающих, не важно.

Жизель вот только хотелось бы станцевать. Она так и осталась мечтой, закончившейся внезапно, в один день. На репетиции «Спящей Красавицы» я порвала связки. Мой партнер, один из четырех принцев, гулял всю ночь, пришел на репетицию, у него задрожали руки, когда он делал поддержку, и я упала, пыталась встать и не могла, боль пронзала ногу, и я плакала, не от боли, нет, я сразу поняла, что все кончено. Травматологи ничего сделать не смогли – я лежала на кровати лицом к стене и понимала, что моя карьера завершилась, шесть лет я танцевала в Мариинском, и вот все, вообще все. «Жить тяжелее, чем не жить» – снова свербела единственная мысль, как после Кристины. Жизнь была кончена – я осталась без балета, без детей, вообще без будущего. Мне было все равно. Я что-то ела, что-то говорила, но это была не я, а какой-то другой человек, я смотрела на него словно из параллельного мира. Я вела себя нормально, адекватно, как теперь говорят: кругом жил своей жизнью город, люди, машины, приходил Андрей и долго гладил меня, говорил: «Вставай, дорогая», – и я вставала и что-то делала, как будто по инерции, некогда заведенный моторчик докручивал последние обороты, и я не знала, да меня и не интересовало, на сколько этих оборотов хватит.

Тогда-то Андрей и отвез меня в Константиновскую усадьбу. Это сейчас нынешние российские власти устроили там помпезный Дворец конгрессов, чтобы иностранцам пыль в глаза пустить, как в России всегда и делалось, а тогда это был красивый заброшенный парк с еле заметными тропинками, на перекрестках которых еще встречались огромные греческие вазы с отколотыми ручками. Пройдя по тропинке, которую, похоже, знал только Андрей, мы вышли к полуразрушенному дворцу, его ступени были засыпаны листьями, а в помещениях гулял ветер. От дворца к низкому берегу залива вел канал, как в Петергофе, но со временем превратившийся в канаву, и только прямая и изящная форма говорила о былых временах. В воздухе стоял густой запах преющих листьев, разложения и упадка.

– Откуда ты знаешь это место? – спросила я Андрея.

– Я родился здесь неподалеку, – сказал Андрей. – В Стрельне. До переезда на Наставников мы жили там. Я тебе об этом не рассказывал, потому что там было еще хуже, чем на Наставников, я вообще не люблю рассказывать о детстве. Но парк этот я помню, парк был мой. Он и тогда был такой, только с годами пришел в еще большее запустение, как все в Совке.

– Мне здесь нравится, – тихо ответила я. – Здесь все очень правдиво. Мне кажется, эти тропинки наполнены голосами тех, кто здесь жил когда-то, это как музыка, нужно только прислушаться…

Мы молча ехали обратно в машине, и я улыбалась. Параллельные пластины миров сдвинулись с места и медленно начали движение навстречу друг другу. С тех пор мы стали ездить туда каждое воскресенье.

А потом наступил 1998 год и грянул кризис. У Андрея просто закончилась работа, он раздал офисную мебель и компьютеры сотрудникам, что-то перевез к нам и закрыл офис. Но уже тогда он готовился к экзаменам в университет: ему кто-то сказал, что нужно в Америке получить степень МВА – и тогда с карьерой все будет прекрасно. Вот так мы и сидели, жили на отложенные на квартиру деньги, ни у него, ни у меня заработка не было никакого. Он готовился к экзаменам буквально днем и ночью, ложился спать в начале четвертого, а вставал в десять утра и снова садился за свои учебники, я читала, учила английский, иногда встречалась с подругами: Вишневой и Захаровой, по отдельности конечно, друг друга они уже не переносили, а мне было все равно. Ни у одного из нас не было в то время ни капли уныния, наоборот, снаружи – внезапно резко обедневший Петербург, а нас внутренне переполняло предвкушение встречи с новым миром, восхищение и надежда, что скоро все будет по-новому, обязательно лучше. Я думаю, что такие же мысли переполняли пассажиров поезда «Ленинград – Адлер», да и всех тех, кто едет в новые края. «И всем казалось, что радость будет…» И еще у нас был восхитительный секс. Такого секса, как в то время, никогда не было, ни до, ни после. Мы могли заниматься сексом постоянно, никогда не уставая, и нам хотелось еще. Наступила весна 99-го, в воздухе снова головокружительно пахло свежестью, как шесть лет назад, и мы любили друг друга… дома, в машине, в темных парках по ночам, нам было совершенно плевать, что о нас подумают… «It’s all going to be fine at the end. If it’s not fine, it’s not the end then», – говорили мы друг другу – и вновь занимались любовью. А потом Андрея приняли в университет Корнелл, и мы уехали в город Итака, штат Нью-Йорк.

Те времена уже не вернутся, ну и ладно. Как обидно – мы с таким воодушевлением ждали будущего, а нужно было радоваться настоящему. Химера это все – будущее. Иллюзии. Я как-то справляюсь, у меня есть партнер по балетной школе, бельгиец, известный балетмейстер, честный партнер и в принципе хороший любовник – мы занимаемся с ним сексом нерегулярно, время от времени, когда, скорее, я захочу, а он честно пытается доставить мне удовольствие, потому что ко мне хорошо относится, но все же он гей. Или бисексуал, как теперь правильно? Я же чувствую это. Ну и что – мне достаточно. На пороге старости и одиночества, постукивающих в дверь, мне и этого хватает, а скоро будет вообще все безразлично. Останется только веселая музыка дней, переходящая в крещендо поездов, набирающих скорость за мостом через Обводный канал и несущихся все дальше и дальше в самом совершенном танце, который еще не поставлен.

Бриз стихает, и рябь проходит, солнце уже достаточно высоко. Я выключаю телевизор, шоу давно закончилось. Говорят, для стариков, которые по ночам не могут заснуть, существуют специальные каналы, надо бы ознакомиться заранее. Сейчас нужно подготовиться к воскресным занятиям в школе: put on my best smile[27], как меня учили в начале американской жизни в Нью-Йорке, зачесать волосы в пучок, безукоризненно, как учили когда-то в Академии, и готовиться переброситься small talk с родителями и преподавателями. Я должна быть позитивной и уверенной в себе – попросту говоря, воплощать успех, и тогда, как учили, успех придет. Success comes to those, who are already «there»[28]. Интересно только, почему, если мы все знаем эти уроки, в этой стране так много несчастных. И все-таки я так давно не вспоминала Андрея, что-то странное нашло на меня сегодня утром. Какой сегодня день, кстати? Пятое мая… день рождения Карла Маркса, подсказывает пионерская память. Ничего особенного. Я беру ключи от машины, солнечные очки, айфон и, спускаясь на парковку, начинаю машинально просматривать новости, мои глаза останавливаются на заметке – и в голове начинает темнеть: Another Russian oligarch bites the dust – Top 10 Russian chemical company declared bankrupt. May 5, (Vedomosti) – On May 3 the Moscow Arbitration Court declared bankruptcy procedures for Orgneftekhim Group, formerly one of the leading Russian private chemical companies owned by Vladimir Perelman and his partners. Mr. Perelman has been put under arrest since March 2019 for illegal financial transactions that resulted in a massive capital outflow outside of Russia and will serve the next 7 years in prison[29].

Тусклый свет льется из зарешеченного окна, мутный, если его потрогать рукой, то рука растворится в нем. За окном громоздится рыхлый мартовский снег, ограждающая зону бетонная стена с колючей проволокой уходит к горизонту набухшего тучами неба и сливается с посеревшим снегом, так что кажется, что зоне нет конца. Под окном два охранника методично и бессмысленно долбят мерзлый лед. Мерзлая погода, мерзлый лед, мерзлая душа у меня, она, как и небо, готова была бы заплакать, но разучилась, слезы застревают в ней и превращаются в воспоминания.

Я химик, я всю жизнь работал по специальности. В детстве как-то утром папа разбудил меня и сказал: «Мне повысили зарплату, хочу сделать тебе подарок». Был такой же мартовский день, мы шли по мосткам в ленинградских новостройках, лавируя между котлованами и кучами черной земли, дошли до магазина и купили набор «Юный химик». Набор бы очень дорогой, я нес коробку как сокровище, а придя домой, немедленно распаковал и приступил к опытам. Химия была завораживающим занятием… Мне нравилось смотреть, как вещества меняют цвет, как они превращаются из одного в другое, даже как мутнеют пробирки – во всем этом, казалось, есть что-то такое чудодейственное, как будто ты можешь управлять природой вещей.

Я поступил в Технологический институт – самый лучший вуз, где готовили химиков. Стояло смутное время, разваливалась страна, но я учился как сумасшедший и после института остался на кафедре – это было унылое место, туда приходили плохо одетые люди, кипятили воду кипятильником и пили невкусный чай. Там я познакомился с завкафедрой Мстиславом Филипповичем. Как-то раз он пригласил меня к себе в кабинет, включил кипятильник, посмотрел на меня внимательно и сказал: «У меня… есть наработки… технологии… их можно коммерциализировать, сейчас время такое… сами знаете, я долго к вам присматривался и думаю – мы сработаемся». Не хочу об этом дальше – вспоминается другой разговор – у меня в офисе на Невском через пару лет. «Мстислав Филиппович, – говорил я, стараясь звучать твердо, но тон срывался вверх, как у школьника. – Ваши технологии – они уже не ваши. Они мои. Все патенты зарегистрированы на меня. Я обеспечу вам достойную старость, но… вам придется отойти». Мстислав Филиппович с каждым моим обертоном становился все ниже и будто слабел на глазах, старчески вздрагивая при каждом слове. Я не ищу оправданий, нет, просто не люблю про это вспоминать. В общем, так я стал владельцем научно-производственного кооператива.

В то время в бизнесе не было живых денег – платили бартером. За технологию по очистке теплообменника на Киршнефтеоргсинтезе мне предложили заплатить коллекцией мужской одежды альтернативных модельеров с миланского показа мод. Я пробовал протестовать, но в кабинет вошли молодые люди спортивного телосложения с бритыми затылками и молча встали у двери – пришлось согласиться, это было лучше, чем ничего. Коллекция в самом деле оказалась… сильно альтернативная – фантазии у миланских модельеров было хоть отбавляй. Я бы на себя такое ни за что не надел. И как все это было продавать? У меня был небольшой офис из трех комнаток, одну пришлось отдать под склад одежды. Но ведь офис – не магазин, пришлось кинуть клич по друзьям и друзьям друзей.

Через эту коллекцию я познакомился с массой интересных людей. Были и просто бандиты или косящие под них полубандиты, такие брали нарасхват футболки в крупную клетку и черные облегающие лосины, как-то потом в Англии я видел такие наряды на гей-параде, но в Петербурге начала девяностых они считались особенным шиком среди криминальной братвы. Были и люди искусства, рок-музыканты например, они покупали широкие костюмы с длинными, скрывающими руки рукавами и черные рубашки, похожие на наши косоворотки. Один парень, его звали Серега, ну да, Серега Шнур, купил у меня целый гардероб – и очень элегантно получилось, у него уже тогда было отменное чувство стиля, я далек от всего этого, но мне понравилось, мы потом с ним еще долго общались, он даже на какие-то концерты меня водил. И еще я с одним парнем познакомился, моим ровесником, только что закончил Финэк, его звали Севой. У него была хорошо сложенная жилистая фигура, узкое обаятельное лицо с чуть приподнятыми монгольскими скулами, а слегка прищуренные глаза светились и сразу располагали к себе. Он пришел вечером, я уже уходить собирался, мы долго болтали, и я уже забыл про то, что торопился, потом приступили к осмотру коллекции. Севе понравилось пальто из светло-бежевой верблюжьей шерсти и с широкими отворотами, как у бруклинского гангстера, а еще черные дутые пузырями брюки – Сева сделал в этом наряде пару танцевальных движений в стиле Боба Марли, и я улыбнулся – так он к себе располагал. Потом начался торг. Сева торговался красиво и нещадно, после того как цена опустилась на сорок процентов, я сказал – хватит. «Принимается, – сказал Сева, – только вот у меня, к сожалению, не вся сумма с собой». Выяснилось, что у Севы с собой от силы треть. «Я заплачу, – убедительно говорил Сева, и мне хотелось ему верить. – Треть через месяц и остаток – на следующий месяц. Прикинь, как пальто классно сидит, ну кто у тебя еще его купит?» Пальто и в самом деле сидело на Севе очень органично – как на гангстере или на Бобе Марли, и я плюнул и согласился. Деньги он отдал точно в срок, в общем, мы подружились.

Сева приехал в Ленинград откуда-то из провинции, из Тамбова, что ли; он был кристально честен, и я не встречал людей, у которых был бы такой низкий барьер к риску. Эти два качества в нем прекрасно уживались. Сева верил в свою удачу, ему доверяли, он не подводил и пускался в самые рискованные предприятия. На тот момент Сева торговал импортной одеждой и японской электроникой у Апраксина двора (на «Апрашке», как тогда говорили), но грезил более масштабными комбинациями, которые заканчивались для Севы неизменно: «…и потом махну в Майами-Бич!»

Я все чаще и чаще стал встречаться с Севиной компанией. Своей такой у меня к тому времени не было – друзья по Техноложке кто остался на кафедре, кто пошел работать в ГИПХ, но мне было с ними неинтересно уже – они тянули свою лямку на службе, а я был предпринимателем. Каждый день рисковал и растил свой бизнес. У Севы друзья были гораздо интереснее, Финэк оказался лучше подготовленным к переменам в обществе. Особенно выделялся один – Андрей, серьезный такой светловолосый парень, молчаливый, когда надо, вообще не люблю людей, которые без толку болтают, а так, чувствовалось, очень образованный и эрудированный. На дворе бушевали девяностые, каждый крутился, как только мог, а Андрей смотрел на все это как будто свысока, немного отстраненно, словно ему не нужно было зарабатывать каждый день. Я потом встречал таких людей, обычно они были из богатых московских семей, заканчивали МГИМО и потихоньку обустраивались в жизни, пользуясь правильными контактами. У Андрея ничего такого не было, он не любил говорить о своей семье, но насколько я понимал, богатством она не отличалась. И занимался он какой-то фигней со своим профессором – что-то связанное то ли с инновационным, то ли с инвестиционным развитием, кто за эту ерунду платить будет? В то время в Петербурге можно было вбить в землю столб – и люди начинали к этому столбу нести деньги, так лихо разбогатеть и разориться в одночасье. Я как-то раз сказал об этом Андрею, но он отмахнулся. «Знаешь, – сказал он, – я думаю, к вопросу зарабатывания денег нужно подходить системно. Если хочешь миллион, нужно замахиваться на миллиард. Ты вот тоже ведь не всем попало занимаешься, а бизнес строишь». Я потом вспоминал его слова, когда всякая ерунда отвлекала от главного, а тогда не придал значения, то была эпоха, как теперь любят говорить, «первоначального накопления капитала», и как именно этот капитал копился, никого особенно не волновало, брали, что плохо лежало.

В компании Севы и Андрея было интересно, а главное – там легко можно было быть самим собой. У нас у всех был разный бизнес, мне нечего было с ними делить. Иногда собирались на квартире у Севы, никогда не забуду эту огромную бальную залу в старом особняке на Мойке, я вспомнил, что умею играть на гитаре, и мы под гитару о чем-то спорили, пели песни, читали стихи. Тогда это нормально было, я думаю, если сейчас моя дочка в своей компании прочитает стихи, ее, мягко говоря, не поймут. Миллениалы… Сева всегда был окружен девушками, они просто шли за ним, как крысы за дудочкой крысолова из известной сказки, Андрей тоже появлялся с девушкой – блондинкой со вздернутым носиком и кудряшками, иногда… не всегда… они производили странное впечатление, ухаживали друг за другом, но словно бы обоим было в тягость, будто их кто-то заставляет. «Дочка ректора», – сказал как-то Сева многозначительно, и я все понял, но ничего говорить не стал, впрочем, блондинка скоро исчезла. У меня с девушками никак ничего не клеилось. Севины подруги, казалось, были увлечены только Севой, а больше я ни с кем не пересекался, на работе было не до этого, а попытку материнских ухаживаний главной бухгалтерши я пресек на корню. «Мы с вами здесь работаем, – сказал я, когда она попыталась накормить меня какими-то пирогами, многозначительно вздыхая, – и больше ничего».

А потом у Андрея появилась Марина. Я помню, как Сева привез ее, она приходилась ему дальней родственницей, был какой-то праздник, то ли 23 Февраля, то ли 8 Марта. Она еще так странно шла, пересекала Севину бальную залу – вроде летуче, порхая, но ее стопы были неестественно вывернуты наружу. А потом все выяснилось – Марина оказалась балериной Мариинского театра – тоненькая и гибкая, с собранными в пучок волосами мышиного цвета, как девочка на шаре у Пикассо, – почему-то мгновенно вспомнилось, хотя я и не большой знаток живописи. Андрей тут же ей начал оказывать знаки внимания, читал стихи – я никогда его таким не видел. Мы пили коньяк, много коньяка, и на фоне опьянения, песен и стихов я понял, что мне очень понравилась Марина, но соперничество с Андреем заранее было обречено на неудачу, и он, и Сева были высокие красавцы, а я по поводу своей внешности иллюзий как не питал, так и до сих пор не питаю. Так что я пил тогда гораздо больше коньяка, чем обычно.

Через пару месяцев я закрыл сделку, мы с партнерами пошли в ресторан «Старая таможня», единственный в то время приличный ресторан в городе, а потом двинулись ко мне домой, я тогда жил там же, на Васильевском, на Десятой линии, неподалеку от моста Лейтенанта Шмидта[30]. Андрей с Севой тоже туда подъехали, мы долго не могли разойтись, говорили обо всем, от стоимости ваучеров до Конституции, которую планировалось принять зимой, и тут раздался телефонный звонок. Я даже сразу не понял, что это Марина. Я подозвал Андрея, он о чем-то с ней говорил, потом повесил трубку и глухо сказал: «Я пойду, у Марины несчастье, она просит приехать». – «Сейчас же ночь, – начали отговаривать все, хотя был пик белых ночей и уже брезжил рассвет. – Мосты ведь разведены!» – «Ничего страшного, – сказал Андрей. – Придумаю что-нибудь». – «Погоди, – сказал я. – Я пойду с тобой. Ребята подождут». Мы молча вышли на набережную около памятника Крузенштерну. Было раннее утро, еще почти ночь, северное солнце освещало гордо разведенные пролеты моста Лейтенанта Шмидта, и Петербург в его свете казался затонувшей Атлантидой. «Пойдем, – сказал Андрей, направляясь к спуску возле моста, – здесь Нева не широкая, переплывем». – «Ты что, свихнулся?» – выпалил я, но потом резанула азартная мысль, что через Неву я никогда не плавал, и вообще – это прикольная идея. Мы разделись, взяли одежду одной рукой над собой и пошли в воду под одобрительные возгласы начавшейся собираться толпы. Вода была холодная, но терпимо, мы даже проплыли метров пятнадцать, держа одной рукой одежду над собой, как Чапаев винтовку в советском фильме, пока свистки и громкоговорители подъехавшей милиции не заставили нас повернуть назад. Потом, уже после отделения милиции, мы шли по проснувшемуся Васильевскому острову, и поливальные машины обдавали нас водой. Я чувствовал, и, мне кажется, Андрей тоже чувствовал, что нас с этой минуты что-то слишком важное связывает, и мы теперь друг друга никогда не предадим.

Той же осенью они и поженились. Я не помню, где справляли свадьбу, в каком-то дворце на Фонтанке, по-моему, у нас их много, и в ту пору все они стояли покинутыми и пустыми. Марина в белом платье была такая красивая, у меня даже на секунду все заныло в душе, и я пожалел, что сейчас не на месте Андрея, но быстро подавил в себе эту мысль, – мужик я или нет, в конце концов. Я в первый раз там увидел Юрия Петровича – профессора, у которого Андрей работал, и он мне не понравился. Он вроде был подтянут и энергичен, да, я понимаю, девушкам такие нравятся, а с другой стороны, я вообще не понял, про что он, даже переспросил: «Так а чем конкретно вы занимаетесь?» И он снова мне начал объяснять что-то про инновации или инвестиции, и я опять ничего не понимал, хотя я себя идиотом не считаю. «Скользкий тип, – подумал я, – и фигней всякой занимается. Я бы с ним дело иметь не стал». А так было весело. Все много танцевали, потом выключили свет, и Андрей с Мариной вальсировали одни под французскую музыку, это было так трогательно, фигурка Марины в белом платье, их танец под песню о любви, а о чем же еще. Я всегда считал себя, мягко говоря, не очень романтичным человеком, больше прагматиком, но мне эта сцена запомнилась: пустой темный зал и Андрей с Мариной. А потом снова все поехало: много пили и танцевали, Сева сидел в окружении трех девушек и смешил их. Я подошел, включился в разговор, одна девушка мне показалась особенно красивой, худенькая такая, похожая на Марину, и я что-то рассказывал ей, заводил беседы на все темы, которые мог, а потом она сказала: «Мне нужно в туалет» – и ушла, а когда вернулась, я увидел ее вновь сидящей в окружении Севы. Я не обиделся, с Севой было невозможно конкурировать, допил коньяк и поехал домой, а рано утром – на самолет в Нижний Новгород. Там начинался новый многообещающий проект в химическом кластере, и технологии Мстислава Филипповича оказались там очень востребованными.

В принципе, они оказались много где востребованными, теплообменники на НПЗ по всей России нуждались в чистке – бизнес рос как на дрожжах, и я даже иногда боялся этой скорости, угнетала необходимость все контролировать, толковой команды не было, меня перестало на все хватать. Я мотался по всем НПЗ и химическим предприятиям от Нижнего до Омска, от Ярославля аж до Ангарска. Россия того времени была угрюмой и опасной страной, последние годы советской империи окончательно вымыли долго формировавшийся культурный слой, и страна быстро и ловко сползла в пучину мракобесия, так что казалось, это ее естественное состояние. В Петербурге горело мало огней и здания ветшали на глазах, а в провинции все было еще гораздо хуже. Наверное, так всегда бывает, когда гибнет империя. В Нижнем Новгороде на центральной площади перед Кремлем радостно зазывала вывеска «Токио. Китайский ресторан», и в самом деле там можно было вкусно поесть китайской еды, а заодно еще и борщ с пампушками. Из таких кулинарных казусов мне особенно запомнилось единственное заведение в Орске под названием «Ресторан колониальной кухни “Тамерлан” при отеле “Фортеция-Степь”», в меню которого гордо значилось «Салат ниссуаз с сайрой». Но одновременно с этим повсеместным хаосом – бизнес-то рос! Я поэтому и работал как сумасшедший, как в дни учебы в Технологическом институте, я все время был в дороге и через год мог уже просчитать сценарий каждого визита: сидение в залах ожидания аэропортов или вокзалов, вагоны, в которых дежурила милиция, так как очень часто пассажиров просто грабили, плохие холодные гостиницы, где в номере стояло по два телевизора и часто не работал ни один, обеды в заводских столовых, где все сильно было полито майонезом, чтобы не чувствовалось лишних запахов испорченных продуктов, пьянки с «красными директорами» в псевдорусских ресторанах с медведями или прямо в их кабинетах в десять утра. В такой большой стране почти не было никаких региональных различий – от Ярославля до Ангарска всюду происходил один и тот же сценарий, ну может в Сибири чуть больше времени требовалось, там народ неповоротливый. Мне стоило войти, оценить ситуацию, человека передо мной, и я прекрасно понимал, что говорить, а чего не говорить, ждать ли чего-то в ответ, как все пойдет и чем все закончится. Я расширил свой офис – стал занимать два этажа в особняке на Невском, рядом с кинотеатром «Колизей», но бывал там очень редко, все время занимала дорога.

В то время, казалось, вообще весь мир двинулся в путь – переселения всегда сопровождали гибель империй. Русские ехали из Средней Азии в Россию, немцы из Казахстана – в Германию, евреи из Москвы и Петербурга – в Израиль. Эта этническая масса заполняла вокзалы и аэропорты, а в дополнение к ним появлялись китайцы, европейцы из программ технической помощи, невинный взгляд которых было видно издалека, да и обычных бандитов хватало. Все эти люди куда-то ехали, жили в холодных гостиницах, и от ощущения движения появлялась надежда. «Если едем, то куда-нибудь приедем», – как сказал когда-то мой отец. Ну не могла вся эта энергия пропасть зря, я ощущал ее и работал с утроенной силой. А может, просто был молод…

Еще в то время вопросы, связанные с властью, решались гораздо быстрее, чем сейчас, они чувствовали свою причастность к переменам, что ли, это сейчас они все забронзовели, а тогда они были гораздо доступнее. У меня был вопрос с Кстовским НПЗ, я уж и не помню какой, они являлись одним из контрагентов в длинной цепочке платежей, и на них платеж застрял по какой-то внешней причине – то ли таможня, то ли еще что-то. Я взял и позвонил в приемную губернатора, рассказал все помощнику, и меня пригласили прийти в Кремль. Думал, что буду встречаться с помощником и даже галстук не надел, мне сказали подождать полчаса, после чего явился вежливый помощник и препроводил в кабинет губернатора. Губернатор оказался похожим вблизи на румяного седовласого Деда Мороза с рождественской картинки, внимательно выслушал, наклонился вперед при словах «Кстовский НПЗ», я быстро очертил проблему и выгоды от ее решения для НПЗ, и губернатор сказал: «Не беспокойтесь, ваш вопрос будет решен». И все. И взамен никто ничего не попросил, а я уже подготовился и был как минимум удивлен.

Я не идеализирую те времена, всякое бывало. Многие не выдерживали груза внезапно свалившихся денег, а для меня деньги всегда были… ну как катализатор, который нужно добавить, чтобы реакция лучше пошла, – они просто помогали мне развиваться и развивать бизнес. Помню, как в один из редких приездов в Петербург я столкнулся в ресторане с Севой. Мне не понравилась эта встреча. Сева приобрел нервозность, его когда-то веселые искрящиеся энергией глаза нездорово сияли, как после приема наркотиков, он все еще был спортивным и подтянутым, но уже расползался, и даже когда Сева, как обычно, шутил, почему-то становилось не смешно, а неловко. Выяснилось, что торговля японской электроникой уже давно не приносила желанного дохода, и Сева переключился на торговлю оружием с места производства в Ижевске до места потребления в Грозном, не признавая никаких посредников и альтернативных каналов сбыта. Это было как раз в разгар чеченской войны. «Сумасшедшие деньги, – лихорадочно шептал Сева, – ну просто сумасшедшие!» Я вспомнил о том, что он всегда отличался чрезвычайно низким барьером к риску.

– Сев, а ты не думал, что тебе не нужно полностью контролировать всю цепочку? – спросил я. – Есть же наверняка специализированные каналы, зачем самому-то соваться?

– Никому не верю, – шептал Сева. – В этом бизнесе всегда всех обманут. А так – все деньги мои: от завода до клиента. Знаешь, какая у меня прибыль с поставки? Пятьдесят раз! Не процентов, а раз!

Дальнейший Севин рассказ свидетельствовал о материальных выгодах его бизнеса, в котором он ничего особенно опасного не видел. Сева выкупил квартиру с бальным залом на Мойке рядом с домом Собчака и обставил ее в своем вкусе. Например, одна из стен была разрисована под Майами-Бич со стороны пляжа – красное закатное солнце бросало отблески на отели и шикарные автомобили на берегу, от них на пляж ложились причудливые тени, а на переднем плане стоял столик с бокалом мартини. Стена напоминала Севе о желанной цели. В Севиной квартире всегда жили женщины, в том числе и в его отсутствие, всегда разные, а иногда и несколько одновременно, – у Севы была широкая душа и большое сердце. Спортивный «опель» уступил место спортивной же машине с орлиным профилем под названием «Chrysler Le Baron», Сева приучал себя к американскому стилю. «Таких во всем Петербурге две, – гордо сказал Сева. – У меня и у начальника таможни».

Во время этого рассказа Сева постоянно пил виски и подливал мне, и я вспомнил, как мы в компании с Андреем пили коньяк и пели песни под гитару, а Андрей читал стихи, – казалось, минуло всего несколько лет, а вот какими разными мы стали. Школьником я читал в учебнике моего знаменитого тезки[31] про центробежные силы, на рисунке маленькие человечки были рассыпанны по краям большого диска, и я подумал, что судьба раскидывает нас своей центробежной силой, и кто его знает, кого куда занесет. Выйдя из ресторана и нимало не смущаясь тем, что он не вполне твердо стоит на ногах, Сева сел за руль своего автомобиля с орлиным профилем, и мы поехали ко мне на Васильевский. «Ты знаешь, – шептал он, и слова вылетали из его рта с придыханием, как будто он рассказывал страшную тайну, – еще немного, ну вот всего пару ходок – и все, и вперед, в Майами-Бич». Мы проезжали по набережной Лейтенанта Шмидта рядом с памятником Крузенштерну, и я вспомнил, как мы с Андреем в этом месте переплывали Неву.

Увы, Севе довелось увидеть Майами-Бич только на стене своей квартиры. В одну из следующих «ходок» из Ижевска в Грозный более продвинутые конкуренты высадили его из поезда, забрали товар, отвели в овраг где-то около станции Верхняя Тыжма и там с ним и покончили. Никто даже не знал, где его похоронили, вроде на местном кладбище, а в квартире быстро прописалась Севина двоюродная сестра из Тамбова и ее многочисленное семейство. Наверное, им понравилась стена с Майами-Бич на закате.

В другой свой приезд в Петербург я снова вспомнил про маленьких человечков, рассыпавшихся по краю большого диска, и позвонил Андрею. Мы встретились в ресторане «Старая таможня», я рассказывал ему про свои поездки по стране, про трейдеров, «красных директоров» заводов и московских чиновников, про рестораны «Тамерлан» в Орске и «Токио» в Нижнем Новгороде, Андрей же сообщил про свой разрыв с Юрием Петровичем. «Ну и правильно, – говорил я, – скользкий он тип». Оркестр исполнял «Он уехал прочь на ночной электричке», было громко, пошло и невозможно разговаривать. «Поедем к нам, – сказал Андрей, – Марина будет рада тебя увидеть».

Марина показалась мне очень печальной и потому еще более красивой, чем раньше. Ее черты лица заострились, появились первые морщины, из нее как будто вытащили какую-то пружину жизни, и в глазах, и во всей фигуре чувствовалась скорбь. «Что-то случилось?» – спросил я Андрея, но тот лишь махнул рукой: «Она сама тебе расскажет, если захочет». Не захотела. Мы долго сидели втроем, я рассказал им про Севу, Марина уже знала, ну да, они же были родственниками, а потом Андрей отошел, и Марина на меня посмотрела, она долго смотрела своими странными зелеными глазами, ничего не говоря и не улыбаясь, и у меня снова, как у них на свадьбе, что-то заныло в душе, и я сказал: «Мне пора». Было поздно, и они меня не стали удерживать.

Еще одним фактором, ограничивающим мои приезды в Петербург, стала Нина. Нина была дочкой директора Кстовского НПЗ, но в наших отношениях это ни на что не влияло, просто у нас с ее отцом был совместный бизнес, и он пригласил меня как-то к ним в дом на высоком берегу Волги отпраздновать очередную сделку и познакомить с семьей. Нина мне сразу очень понравилась, она была скромной и домашней, другая бы при статусе ее отца давно рванула в Москву, а Нина добросовестно заканчивала Нижегородский пединститут. Мы много гуляли с ней по Покровке, по Кремлю и по набережной Волги, она рассказывала про Чкалова, про ярмарки, про разливы, про Макарьевский монастырь, куда мы собирались поехать, и мне так нравился ее окающий выговор, что как-то раз я поймал себя на мысли, что хочу вернуться из очередной поездки не в Петербург, а в Нижний. Через полгода мы поженились.

Вскоре после кризиса девяносто восьмого года я снова приехал в Петербург, перевозить маму в Нижний, тесть помог купить неплохой участок, тоже на берегу Волги, неподалеку от его дома, и я активно строился. Офис на Невском закрывался, он был мне больше не нужен, вся моя деятельность в Петербурге сворачивалась и тоже переводилась в Нижний Новгород, как раз под закрытие первой сделки с Газпромом. Тогда-то ко мне и пришел Андрей, объявить, что уезжает в Америку, поступил в университет. Мы сидели на коробках в моем пустом кабинете, мебель уже вынесли, и наши слова отзывались непривычным эхом.

– Что ты потом будешь делать? – спросил я. – Ну, как отучишься?

– Найду работу, – сказал Андрей. – Сейчас все, кто получают МВА, запросто работу находят, и вполне высокооплачиваемую. Не здесь же торчать.

«Почему же не здесь», – подумал я, поскольку у меня-то как раз на горизонте уже рисовалась еще одна сделка с Газпромом, и Лукойл подходил, – но промолчал.

– Классная идея, – сказал я вместо этого. – Хоть кто-то из нас станет нормальным специалистом! Потом еще поможешь мне с бизнесом.

– Однозначно, – кивнул Андрей, и мы оба подумали, что этого точно не произойдет.

– Марина тоже едет? – почему-то спросил я.

Андрей кивнул. Мы сидели на коробках в пустом кабинете, я снова вспоминал рисунок – как человечки рассыпаются по диску.

– Давай хоть созваниваться регулярно, что ли, – сказал я. – Раз в месяц, например. Имейлы всякие я не люблю, а поговорю с тобой с удовольствием. Расскажешь, чего там и как.

– Давай, конечно, – отозвался Андрей. – Говорят, там на тебя сразу валится очень много работы, задания всякие, но, конечно, я найду время тебе позвонить. Уж раз в месяц-то точно!

Он ушел, а я продолжал заниматься переездом. Жизнь ехала, поезда громыхали по шпалам, самолеты взмывали в небо, фуры пересекали границы стран. «Если едем, то куда-нибудь приедем», – вспомнились мне слова отца.

Туча заволакивает весь горизонт, набухает, кажется сейчас обязательно будет гроза. «Рано же, еще март», – думаю я и отхожу от окна. Лязганье ключа в замке прерывает поток воспоминаний. Входит опухший мордатый охранник и простуженно говорит: «Заключенный Перельман – на прогулку».

Автобус выныривает из Lincoln tunnel и взбирается по уходящей вверх спирали автовокзала, за окнами появляются и исчезают невысокие по нью-йоркским масштабам здания, автобус выезжает на финишную прямую, делает «пффф» и останавливается. Пассажиры начинают пробираться к выходу, говоря: «Спасибо, до свиданья». Я каждый раз немного вздрагиваю, когда автобус вот так останавливается на конечной станции автовокзала Port Authority Bus Terminal, неужели я в Нью-Йорке? Уже пятьдесят лет таким образом приезжают на работу жители города, надо же, всего год назад я и понятия не имел, что стану одним из них. Помню, как мы приехали сюда из университета на интервью с этим русским, как его звали, Андрей? Оставили машину в Нью-Джерси, сели на автобус и оказались здесь, на автовокзале. Я же до этого никогда в жизни не был в Нью-Йорке. Ну видел его, конечно, по телевизору, но, чтобы здесь побывать – даже не мог себе представить. А теперь я тут работаю! Невероятно! Никто из моей семьи никогда в Нью-Йорке не был, да и зачем им, они всегда больше интересовались квотами на улов трески. Я все детство провел на траулерах в Сухой Бэй около острова Кадьяк, даже поездка в Анкоридж воспринималась в нашей семье как приключение всей жизни, мой дядя так, по-моему, там ни разу и не был, а уж Нью-Йорк точно существовал где-то в другой Вселенной.

В тот первый раз Нью-Йорк меня оглушил: люди, звуки, запахи – все это навалилось на меня. Ночью, лежа в отеле, смотрел, как плывет море огней за окном, и думал – это мой город, я обязательно должен здесь жить. Здесь столько работы, в каждом окне какой-нибудь бизнес, неужели для меня ничего не найдется? Так и получилось – я выиграл джекпот, работаю в финансовой компании, у меня офис в самом известном здании Нью-Йорка – в Северной башне Всемирного торгового центра! До поступления в университет пределом мечтаний было вернуться в банк в Анкоридж или в Джуно, ну не директором филиала, но, может, заместителем, а тут – Большое Яблоко! Да, работать, конечно, приходится много, и поездка на автобусе тоже много времени отнимает, а потом еще и метро, но ведь и платят неплохо – месяц назад мы с Хизер сделали первый взнос по ипотеке за домик в Нью-Джерси, а когда в банке увидели мою форму W-2[32], так они такими любезными стали, сами предложили первый взнос снизить. Нет уж, а то я в банке не работал, именно так они и делают деньги. Моего sign-on[33] бонуса вполне хватит на первый взнос, да и вообще надо всю ипотеку быстрее выплачивать, урежем расходы на некоторое время, зато потом никому не будем должны. Мой отец так всегда делал и меня учил.

Я спускаюсь вниз по эскалатору, потом еще на один уровень, пробегаю мимо «Старбакса», нет, попью кофе в офисе и выхожу из здания терминала, смешиваясь с толпой на Восьмой авеню в тени Нью-Йорк-Таймс-билдинг. Мне нужно пройти один квартал и сесть в метро красной линии – прямая ветка в даунтаун. Какая замечательная сегодня погода – спала августовская жара, когда под белую рубашку необходимо было поддевать футболку, чтобы не было видно пота, начинается осень, на улице тепло, небо такое ясное и чистое, без облаков. Прекрасный день во всех смыслах!

Быстрым шагом прохожу мимо ресторана Wolfgang’s Steakhouse, так ходят в Нью-Йорке, где время – деньги, но взгляд немного задерживается на ресторане. Он, конечно же, закрыт ранним утром, но через окно видны современные хромированные столы, узкие стулья, барная стойка на возвышении, будто кокпит космического корабля из старых фильмов. Надо будет отвести сюда Хизер, как только выплатят полугодовой бонус, – ей нравится все современное, а мне нет, что может быть лучше хорошего бургера и порции крылышек где-нибудь в старом пабе, как в Итаке были… Но ничего не поделаешь – это Нью-Йорк, надо соответствовать.

Спускаюсь в метро и иду по переходу к платформе, когда слышу, как кто-то окликает меня по имени: «Дэйв, Дэйв», – или это мне кажется, голос тонет в шуме спускающейся в метро толпы. Нет, не кажется, меня хлопают по плечу, оборачиваюсь и вижу Андрея. Ничего себе! Ведь думал о нем пять буквально минут назад! Он тоже в синем костюме и белой рубашке с галстуком и это, конечно, непривычно, в университете все ходил в футболках и худи, и надо же, у Андрея короткая стрижка, куда делись его длинные светлые локоны? Welcome to corporate America[34].

– Я тебя еле узнал, – говорит Андрей. – Со спины вообще не узнать в толпе. Прекрасно выглядишь в костюме!

Я его почти не слышу в толпе, еще и этот русский акцент… Но я тоже очень рад его видеть.

– Как здорово встретиться! – почти кричу я. – В метро в Нью-Йорке! Кто бы мог подумать? Как ты?

– Прекрасно, – Андрей тоже пытается перекричать толпу, которая обтекает нас как река. – Я работаю здесь, рядом с Таймс-сквер. Ты тоже?

– Нет, – мотаю головой, чтобы лучше было понятно. – Даунтаун. Всемирный торговый центр.

– Круто, – кричит Андрей. – Слушай, давай пойдем наверх, здесь же совершенно невозможно разговаривать.

Я смотрю на часы, 8:10 утра, ну в принципе полно времени. Обычно я прихожу в офис в 8:30, но сегодня начальства нет, срочных дел тоже, никуда спешить не надо. Все равно задержусь допоздна.

Мы пробираемся через толпу в обратном направлении, выходим на поверхность и попадаем прямо на Таймс-сквер, угол Седьмой и Сорок второй. Кругом типичный Мидтаун – небоскребы, зашитые рекламными плакатами первые этажи, рекламируются телефоны «Нокиа» и что-то от «Морган Стэнли». Толпы народу, машины и светофоры.

– Спешишь? – спрашивает Андрей. – Может пройдемся, так давно не виделись?

– У меня есть полчаса, – говорю. – Или около того. Давай зайдем куда-нибудь.

Мы идем по Сорок второй, Андрей впереди, я чуть поодаль. Он здесь, понятно, все знает, а я никогда не был.

Какой же все-таки огромный город! Я смотрю на все широко открытыми глазами – вот рабочие долбят отбойным молотком тротуар и в этом месте собирается пробка из спешащих на работу пешеходов, вот на углу продают футболки «I Love NY» и каштаны, но туристов еще мало, так что торговцы латиноамериканского происхождения стоят без дела, так мы доходим до парка, посреди которого стоит старое величественное здание в классическом стиле, контрастирующем с окружающими его небоскребами.

– Это что? – спрашиваю я Андрея.

– Как ньюйоркец ньюйоркцу – это Публичная библиотека, – отвечает Андрей. – А парк называется Брайант-парк. Мы совсем рядом с моим офисом.

В парке расставляют лотки и скамьи – собирается импровизированный антикварный рынок. У нас на Кадьяке на таких лотках продавали рыбу и китовое мясо. А здесь это выглядит очень по-нью-йоркски – исполненные достоинства джентльмены выкладывают всякие интересные предметы, хочется постоять и посмотреть, но Андрей тянет меня.

– Пойдем, – говорит он. – Вот здесь хорошее кафе, только жаль, оно закрыто, открывается в девять.

Мы проходим сквозь парк и выходим на Сороковую улицу. Удача – здесь открыто кафе, называется Blue Bottle Coffee, внутри скромная барная стойка и минималистические столики, Хизер понравится, опять отмечаю я про себя. Мы заходим, Андрей заказывает себе европейский двойной эспрессо, а я обычный кофе.

– Ну как ты? – спрашивает Андрей. – Мы не виделись с выпускного, это ровно три месяца.

– Я – прекрасно, – отвечаю. – Как раз вспоминал тебя сегодня утром, как мы в первый раз в Нью-Йорк приехали. Так все здорово получилось! Я нашел работу в известной финансовой компании, у меня потрясающий офис во Всемирном торговом центре на семьдесят третьем этаже, оттуда такой красивый вид на Даунтаун и на Гудзон, работы много, но платят хорошо, ну это ведь у всех у нас так, мы с Хизер купили домик в Нью-Джерси, далеко, конечно, зато по средствам, вот выплатим ипотеку, там посмотрим. Так круто, что я в Нью-Йорке! Так круто встретить тебя! Это самое прекрасное время в моей жизни, в самом деле!

Андрей смотрит и не улыбается – все русские не улыбаются, их поэтому просто было отличить в университете. Он не снискал особенной популярности в студенческой среде – хорошо учился и считался умным, это все признавали, особенно по микроэкономике и финансам, однажды так легко объяснил мне модель реальных опционов – я сразу все понял. У всех русских хорошо с математикой, а мне было непросто. Но вне кампуса он ничем не выделялся, в вечеринках, конечно, участвовал, но душой компании не был никогда, казался скованным, да и еще этот тяжелый акцент. Его считали заносчивым – команды, в которых он участвовал, жаловались, что они обсуждают задание, до чего-то договариваются, а потом Андрей один делает все как сам считает нужным, сдает работу, и команда получает высший балл. Хорошо, конечно, но неприятно – что же он раньше молчал. Он долго не мог найти работу – первые раунды, где математика и техника, пролетал со свистом, а потом – бац! – и с каким-нибудь управляющим директором в последнем раунде химия не складывалась. Очень уж видно по нему было, что он не американец, несмотря на все попытки вести себя по-американски, одеваться так, вот эта его стрижка тоже… У него еще жена была – очень-очень красивая и тонкая как струнка, такой красоты я никогда не видел.

– Я в порядке, – отвечает Андрей. – Ты же помнишь, я нашел себе работу под самый конец обучения. Инвестиционный банк, ну не «Голдман Сакс», но тоже ничего. Я думаю, мне повезло, таким иностранцам, как я, нужна рабочая виза. Я уже в какой-то момент думал, что никогда не попаду в Нью-Йорк, но все изменилось в одночасье. Теперь я работаю здесь, на Таймс-сквер. Мы сняли квартиру в Вест-Виллидж. Ты был в Вест-Виллидж?

– Нет, – говорю. – Я еще нигде не был, кроме автовокзала и офиса.

– Ты обязательно должен там побывать, – говорит Андрей. – Мое любимое место в Нью-Йорке. Немного похоже на кампус Корнелла, кстати. Только гораздо живее. Вот обустроимся – пригласим вас в гости, учитывая, что мы теперь оба здесь оказались.

– Как твоя жена? – я пытаюсь мучительно вспомнить ее имя, но у меня не получается, вспоминается только удивительной красоты силуэт.

– Марина? – Андрей приходит мне на помощь. – Спасибо, она обживается. Пытается устроиться преподавать в балетной школе. В «Нью-Йорк сити балет» ее не взяли, конкуренция большая, уже много преподавателей из Европы и из Азии, особенно из Азии, и она сейчас пробует показываться в частных школах, но из-за визы ей многие отказывают.

– Все будет в порядке! – говорю я. – Она такая красивая – обязательно найдет себе самую лучшую работу!

– Посмотрим, – отвечает Андрей. – Разберемся. Это сейчас не самое важное. Мне нужно хорошо стартовать.

Мы молчим некоторое время.

– Я так этому до сих пор не верю, – вырывается у меня. – Уже и Корнелл был для меня пределом мечтаний, а тут – так повезло. В нашей семье мой отец – единственный, кто колледж закончил. Мы же из китобоев. У нас люди не то что двери в автомобилях не закрывают – ключи оставляют в замке.

– Я помню, ты рассказывал. Где-то на Аляске.

– Да, залив Сухой Бэй.

– Какой-какой Бэй? – удивленно переспрашивает Андрей.

– Sukhoi. Dry in Russian[35].

– Да ладно, – наконец-то улыбается Андрей. – Ну да, на Аляске такое возможно.

– Да-да. Иногда мне кажется, что все, что с нами произошло – это сон.

– Это не сон, – качает головой Андрей. – Это возможность, которой надо воспользоваться. Я так долго к ней шел. Ты знаешь, я мог бы и не учиться в Корнелле. У меня был выбор: Корнелл сейчас или Уортон через полгода, он, конечно, гораздо выше в рейтинге, но тогда бы я закончил через год. Я подумал – да ну его, этот Уортон, лучше быстрее закончить бизнес-школу чтобы не упустить возможность. Схватить ее как можно быстрее. И к тому же я вспомнил, что в Корнелле преподавал Набоков.

– Кто? – никогда не слышал этого имени.

– Набоков. Известный русско-американский писатель. «Лолиту» читал?

– Нет, – приходится признаться мне. – Чтение – не самая моя сильная сторона.

– Ну неважно. Известный писатель. И я подумал, если у него все вышло в Корнелле, то у меня тоже должно получиться. Все наши, кто чего-то хотел, все работу нашли.

Кафе понемногу заполняется людьми. Такие же, как мы, – в костюмах и с короткими стрижками; седой господин в блейзере и брюках хаки, дама с собачонкой на руках, две девчонки в топиках и облегающих лосинах для йоги, наверное, бегали неподалеку и после пробежки зашли выпить кофе.

– Это точно, – говорю, – хотя время для поиска работы не самое лучшее было. Кризис доткомов ведь еще продолжается.

– Черт с ним, с кризисом, – говорит Андрей. – С мозгами и желанием – кризис не проблема. Я вот, например, хотел работать в инвестиционном банке – и работаю в инвестиционном банке. Помнишь этого парня, украинца, Олега? Даже он нашел, хотя он был так, скажем, не самый умный. Но все время говорил: «Америка большая, где-нибудь и я работу найду». И нашел ведь. В Талса, Оклахома, но ведь в Америке же!

Я помню этого толстого Олега, всегда считал, что он русский, но Андрей говорит – украинец, наверное есть разница.

– Талса – это почти как Аляска, – говорю, и мы смеемся, нам весело, за окном ясное безоблачное небо и мы уверены, нас ждет такая же безоблачная жизнь. Все самое сложное уже позади.

В кафе включают музыку, и Led Zeppelin поет:

– Какое интересное выражение, – говорит Андрей задумчиво. – Stairway to Heaven. Лестница в небо. А ты знаешь, мы же вот как раз об этом только что говорили. Мне нравится эта идея – мы строим лестницу в небо.

– Ты о чем? – я не понимаю. – Что в этом такого? Просто песня, и все. И Led Zeppelin мне не очень нравится.

– Ну смотри, – пытается объяснить Андрей. – Мы закончили хороший университет, не самый лучший, конечно, но хороший, мы получили работу в столице мира, и нам нужно максимум выжать из этой возможности, чтобы добиться успеха. Я собираюсь достичь самых высот – самого неба, чего бы мне это не стоило.

– Неба… в каком смысле?

– Как в каком – в каком нас учили. Богатства, конечно. Денег. Надо получать возврат на инвестиции в образование. И дальше идти, дальше – к успеху.

– И успех – это богатство? – спрашиваю я.

– А что еще? Чем еще характеризовать бизнес, как понять, успешен он или нет? Акционерной стоимостью.

– Ну доля рынка, например.

– Доля рынка – она для чего-то нужна. Если доля рынка не транслируется в акционерную стоимость, то это доля ради доли, она не имеет смысла. Нас ведь учили, что окончательное мерило всего – это акционерная стоимость, богатство то есть.

– Ну хорошо, а люди вокруг?

– А что люди – если мы будем богаты, мы будем больше покупать, и людям тоже что-нибудь перепадет. Так ведь работает экономическая теория? Если ты богат – ты успешен, а все остальное не имеет значения. Бизнесы конкурируют, чтобы создать богатство и удержать, – это же фундаментальный принцип. И люди тоже. Создают себе ценность, а потом ее реализуют. А про тех, кто вокруг, пусть думают проигравшие.

Я думаю, что ответить, и мне вспоминается наш дом на острове Кадьяк. Крики чаек в бухте долгими летними вечерами, закат над океаном, траулеры у пристани и баркасы на песке, как выпотрошенные рыбы. Как все были рады, узнав, что я поступил в Корнелл, даже совершенно посторонние люди.

– Ну хорошо, – говорю я. – Только при чем здесь лестница в небо?

– Ну вот смотри, ты сколько хочешь зарабатывать через пять лет? – спрашивает Андрей.

Я думаю: восемьдесят сейчас… инфляция, средний рост зарплаты и бонусов…

– Сто – сто десять было бы хорошо, – говорю. – Плюс бонус, конечно.

– А я ориентируюсь на четыреста! – восклицает Андрей. – А через десять лет хочу иметь состояние в десять миллионов. Я так и придумал себе цель: десять за десять. Надо целиться в небо. Ты же играешь в гольф?

– Ну да. Каждый американец играет в гольф.

– Ну я-то не американец, – объясняет Андрей. – Мне надо было этому учиться, и в университете я брал уроки. И я помню, как тренер сказал: «Для того чтобы шарик полетел, нельзя целиться в шарик. Нужно целиться в воображаемую точку за шариком и проводить свинг. Тогда шарик полетит». Соответственно, чтобы достичь успеха, нужно целиться в небо, и тогда успех придет сам собой. И тогда уже я его никому не отдам.

Я думаю над его словами.

– Не знаю. Может быть. У меня как-то все проще. Я хочу выплатить ипотеку за дом, который мы купили, потом купим дом побольше, и не в Нью-Джерси, нет, мне Нью-Джерси очень нравится, но, возможно, лучше в Коннектикуте, да и откладывать надо начинать.

– Откладывать? На что?

– Ну на колледж для детей, например.

– Но у вас же нет детей.

– Мы планируем их завести. Девочку и мальчика. Или наоборот. Обучение постоянно дорожает, и лучше об этом подумать заранее. А вы сколько детей хотите?

Андрей ничего не отвечает, допивает свой эспрессо. Я мало что понимаю в людях, но мне кажется, что эта тема ему неприятна. Пытаюсь собраться с мыслями и что-нибудь еще сказать, чтобы разрушить молчание, но не успеваю, рядом что-то происходит. Люди вокруг срываются с мест и бегут к единственному телевизору, подвешенному около барной стойки. Передает CNN, 8:46 утра, клубы белого дыма над одной из башен Всемирного торгового центра, Breaking news: A hijacked plane crashed into the WTC north tower[36]. Что это? Что-то нереальное, так не бывает, не может быть, это же здесь, совсем рядом, но как бы и не здесь, в телевизоре.

– Господи, – шепчу я Андрею, – там же мой офис, я же там должен был быть сейчас!

Но Андрей не отвечает. В кафе тишина, все слушают диктора, потом люди начинают что-то говорить, каждый свое, растет уровень шума, и вдруг его прорезает вой сирены, потом еще один – слышно, как этот вой спускается вниз по Пятой авеню. И снова наступает тишина.

– О господи, – бормочу я. – О господи! Там же люди! Я же должен был быть там, на семьдесят третьем этаже!

Андрей снова ничего не отвечает, по телевизору показывают горящую башню и все, похоже им тоже нечего сказать, повторяют текст, который уже несколько раз сказали. «Такого не может быть, – свербит единственная мысль, – такого просто не может быть». У меня возникает ощущение, что этим все не закончится, и у всех остальных, по-видимому, тоже.

– Это война, – громко, на все кафе говорит седой господин в блейзере и брюках хаки. – Я знал, так и будет – это все русские!

Вопросительно смотрю на Андрея, но он просто качает головой в ответ, я понимаю – раскрывать рот и говорить с русским акцентом ему сейчас не стоит. Хотя седого господина никто не поддерживает.

Все беспомощно вглядываются в телевизор еще несколько минут, и потом видно, как летит еще один самолет со стороны Статен-Айленда и плавно-плавно врезается во вторую башню. Пламени нет, только столбы пыли. На часах 9:03. Пыль высыпается в идеально синее небо.

– Вот черт, – говорит бармен, выражая общую мысль, – как жаль, денек ведь такой погожий!

Надо позвонить Хизер, вдруг она смотрит все это и думает, что я в офисе. Я беспомощно озираюсь в поисках телефона, наконец нахожу его, а заодно очередь, которая к нему выстроилась. Никто не говорит чего-то определенного, только «О господи!», «Черт!» и снова «О господи!».

– У тебя нет сотового телефона? – спрашиваю я Андрея. – Мне на работе пока не выдали.

Андрей снимает с ремня брюк трубку телефона и вытаскивает антенну.

– Не работает, – говорит он. – Связи нет, смотри.

И в самом деле, полоски, показывающие силу сигнала, отсутствуют. Наверное, сотовую связь выключили.

– Пойдем, – говорит Андрей. – Вест-Виллидж, где мы живем, как раз на юге, я поеду домой, кто знает, что там может произойти.

Он вытаскивает из кошелька купюру в десять долларов и кладет ее на стол.

– Погоди, – говорю ему я, – давай возьмем такси на двоих, я дальше поеду, мне же в офис надо…

– Ты что! – Андрей крутит пальцем у виска. – Твоего офиса больше нет, ты же сам только что видел! Тебе нужно домой скорее, пока народ из города не повалил!

Мы выходим из кафе и идем обратно. Всюду чувствуется смятение, еще совсем недавно спокойное сентябрьское утро сменилось растерянностью, тревогой, кругом визжат полицейские сирены, мужчины, полчаса назад выкладывавшие товар на антикварном рынке, застыли в оцепенении – они еще не свернули свои лотки. Так же, по инерции, стоят продавцы каштанов и футболок I Love NY, а вот рабочие, которые долбили тротуар, уже куда-то исчезли, посреди тротуара зияет дыра и от нее идут трещины. Я думаю, что весь мир, каким я его знал, сейчас в таких трещинах. На углу Седьмой авеню мы прощаемся, «все будет хорошо», говорит Андрей и пытается поймать такси, но поехать на юг не так много желающих, и он мне так и врезается в память на всю жизнь – с поднятой рукой на Седьмой авеню, на фоне рекламы телефонов «Нокиа».

Спешно подходя к автовокзалу, я поднимаю голову и вижу, как по яркому синему небу тянется темный дымный шлейф, далеко разносится многократно усиленный эхом шум от падения Южной башни – как будто рокот далекой волны, и в осеннем воздухе разливается удушающая печаль.

Очень скоро настанет ночь и прибудет карета. Я чувствую черное дыхание лошадей, меня обдает холодом ветерка, который они несут с собою. Рядом никого нет, с кем можно было бы поделиться, мама, муж – все ушли. Наверное, они чувствовали то же самое перед уходом. Мама сказала за день до смерти: «Зачем ты купила мне туфли, они мне больше не понадобятся», – и через день ее не стало. Была бы собака, может быть не было бы так одиноко, но муж сказал: «Не покупай собаку. Что с ней будет, когда нас не станет?» – и я послушалась, не купила, ну и правильно сделала. Как бы я появилась с собакой в хосписе? Сын далеко, внуков нет, подруг тоже уже почти не осталось. Наверное, есть такие вещи, с которыми нужно встречаться в одиночестве, и смерть – одна из них. Собаки уходят умирать вдали от людей, и тому есть своя причина. В этом отношении хоспис – прекрасная декорация для смерти, здесь нет ничего лишнего, только грязно-белые стены, от одного вида которых начинает тошнить.

Скоро-скоро приедет черная карета, раскроет свою дверь мне одной, и тогда стихнет боль, мучающая меня вот уже пять лет даже во сне. Я из-за нее не могу думать, точнее могу думать только о боли, последнее время, когда бывают приступы, у меня от боли темнеет в глазах. Я не знаю, боюсь ли я смерти, скорее жду ее как избавления от боли. За жизнь я точно не цепляюсь, пропади она пропадом. Я видела людей, которые зубами хватались за жизнь, плакали, стонали, не хотели уходить, – почему-то у меня нет этого чувства. Даже удивительно. Мне нравится холод ветерка, летящего впереди перед каретой сквозь сумрак ночи. Даже становится любопытно, а что там? Хотя, впрочем, думаю, что ничего – чернота смерти подчеркивает бессмысленность жизни. Чернота в утробе – бессмысленно прожитая жизнь – чернота смерти. Круг замкнулся. Жизнь – это короткая пауза во тьме, случайный всплеск на фоне всеобщей энтропии, вот и все. Смерть – гораздо более естественное состояние.

Смерть – это первое, что я помню из детства. В блокаду кругом умирали люди. Отец тоже умер, я помню его тело, завернутое в плед, бледный лоб, выступающий вверх острый подбородок. Он лежит на диване в полутемной гостиной, глаза у мамы потонули в глазницах, она плачет беззвучно, мне ее так из-за этого жалко. И еще все время хочется есть, до воя, до визга. Мне мама потом рассказывала, что я ей предложила – давай съедим сестру Катюшу и наедимся, она вон какая большая, верно я не понимала, что сестры тогда не станет. Мама ничего не говорила, только ее глаза все глубже утопали в глазницах. Потом мы ехали на грузовике по льду, в сполохах света фар отсвечивал и искрился снег, кругом ухали бомбы, и нас все время трясло – так потерялся братишка, наверное выпал из машины на ухабе. Мама держала нас с Катюшей, оглянулась, а его уже не было. Искали, но долго искать не позволили, по льду озера все время шли машины, я забилась в угол грузовика и была уверена, что сейчас умру, – эту мысль я помню отчетливо. Потом была пересадка в Волхове, долгий поезд до Иркутска, в поезде нас подкармливали, но есть по-прежнему хотелось постоянно и вспоминался братишка. На вокзале в Иркутске мы с Катюшей пошли просить еды и чуть тоже не потерялись, зато нам дали горбушку хлеба. Мы нашли потом маму, она нас обняла, а Катюша дала ей хлеба. А потом снова был грузовик с закрытым брезентом кузовом, мы не знали, куда нас везут, и ожидание казалось долгим-долгим, потом грузовик остановился, солдат поднял полог брезента, и мы увидели деревенские домики и угрюмых людей, осматривающих грузовик и нас. Был день, и было много снега. «Мы есть хотим!» – вдруг крикнул кто-то, и тогда вообще все женщины и дети и мы с Катюшей закричали что есть мочи: «Есть хотим!» Потом брезентовый полог упал, снова стало темно. Так мы сидели в темноте, не помню сколько минут, плакать не было сил, я снова готовилась умереть. Потом полог поднялся снова, и я увидела, что угрюмые люди стоят у грузовика, и у каждого в руках какая-то еда: у кого хлеб, у кого картофелины, у кого ведерко каши. И вот тогда мы все и заплакали…

Как странно, смерть – это мое первое воспоминание о жизни, река, подхватившая меня и понесшая все дальше и дальше от острова, по большому кругу, с тем чтобы рано или поздно принести к нему снова, с другого берега, я вижу, как он появляется на горизонте, невысокие кустарники, топкие ивы у самой воды, шаткие мостки, ведущие к узкой тропинке, пропадающей в тумане. Легкое течение усиливается по мере приближения, но я еще не могу разглядеть деталей, туман скрывает их от меня. Скоро откроет.

Окна выходят на территорию хосписа, а за ней простирается пустырь, его когда-то хотели застроить, но оставили. Стоят белые ночи, на пустыре горланит гуляющая шпана, жжет костры и орет пьяные песни. А вдали голоса и гитары – Потерявшие сами себя[37] – приходит на ум строчка из полузабытого стихотворения. Так было всегда – в детстве это были дворы на Обводном, потом парки в Стрельне, куда приходили «помахаться» парни из соседних деревень, сейчас это пустырь у хосписа. Грязные отблески света петербуржских белых ночей ложатся на грязно-белые тени хосписа. Меняются места и окружение, главным остается одно – шпана горланит пьяные песни.

«Простите, что я еще не умерла, – хочется сказать иногда. – Простите, что живу, что доставляю вам неудобства своим существованием, тем, что за мной надо ухаживать, я знаю – мне давно пора. Я зажилась, в сущности давно надо было бы с этим покончить, но мне кажется необходимым вытерпеть все до конца, хотя я не верю и не верую. Не в религии дело, а в том… я просто хочу вытерпеть все, чтобы совесть была чиста. Хорошо еще, что я в своем уме, – могла бы кончить свои дни на Пряжке[38], как Ритка, или как Сонька, которая то приходила в себя, то отключалась, она была профессором по акушерству и ей казалось, что наверху сложные роды, она и бежала все время наверх роды принимать, пока как-то раз не добежала до крыши и не оступилась на ней. Может, это и благородно, последнее, о чем она думала – как выполнить свой врачебный долг, а не о том, отходит говно или нет».

Пытаюсь вспомнить что-нибудь хорошее – и не могу. Что же это? Вся жизнь – юдоль скорби, приоткрытая полоска света между двумя пластами темноты безо всякого смысла, когда живешь от несчастья к несчастью, а потом все заканчивается болью и смертью? Рассматриваемая издалека, моя жизнь представляется мне лишенной красоты и смысла, как салфетка, которой утерли нос и выкинули на помойку.

Я оглядываюсь назад: блокада и смерть отца как точка отсчета, потом детство и школа в деревне Усолье-Сибирское в Иркутской области, возвращение в Ленинград, институт, замужество, работа, сын, сын и работа, потом снова работа, измены мужа, длинно тянущиеся дни, болезнь и смерть мужа, вот и моя карета подходит, холодный ветерок весело резвится в ночном тумане. Я уже ничего не изменю. Вижу себя посреди безбрежного тумана и пытаюсь понять, как оно так произошло – я же еще существовала так недавно, у меня были будущее и надежда? Смерть наступит тогда, когда уйдет надежда. Я думаю: а если бы прожить жизнь заново? Что для меня было бы самым важным, от чего я никогда не отказалась бы, что я перенесла бы из этой жизни и сделала бы по-другому? Чего я хотела бы больше? Денег? Нет, у меня их толком никогда не было, и без них вполне можно жить, довольствуясь малым. Работа? Дети? Тоже нет. Я снимаю с себя пласты того, без чего я могла бы обойтись в новой жизни, как кожуру с луковицы. Комфорт? Да, особенно в хосписе… все кругом такая иллюзия. Любовь, наконец-то приходит ко мне осознание. Любовь – это то самое ценное, что у меня было в жизни, но ее всегда было так мало.

Я жалею, что меня так мало любили и я так мало любила, я могла бы это делать гораздо больше, и тогда, может быть, и меня бы любили больше, и, может быть, в мире было бы чуть больше любви. Я могла бы больше любить родителей, мужа, сына, да и вообще людей. Начинать и заканчивать каждый день словами и мыслями о любви. Любить подростков, которые горланят песни на пустыре. Тех санитаров хосписа, кто придет выносить мое тело, когда все закончится. Я подарю им деньги, которые откладывала себе на похороны. Мне уже ничего будет не надо, а у них, возможно, есть семьи и дети. Я всю жизнь много страдала и недостаточно любила. Там, где могла бы быть любовь, у меня было страдание, и если бы у меня была другая жизнь, я бы больше любила и меньше страдала.

Надо думать, что смерть – это просто продолжение жизни. Прибывает карета, шаткие мостки покачиваются под ногами, туман расступается, и тропинка ведет в гущу леса, переворачивается одна глава большой книги и начинается другая. Остается только любовь – след, связывающий нас с миром, которому мы больше не принадлежим. И еще истории. Истории – это записи в книге проживающих в заброшенной гостинице вдали от дорог. И я так хотела бы надеяться, что про нас расскажут истории или мы станем частью других историй, распадемся, как молекулы на атомы, и из атомов наших историй вырастет новая жизнь, и она будет наполнена другим, гораздо большим смыслом.

Черная карета будет ехать долго-долго, я утомлюсь и засну, а когда проснусь, мы въедем в сверкающий город – самый лучший город мира. Будет светить яркое солнце, у гранитных набережных большой реки я увижу самые красивые парусники с тремя, нет, четырьмя мачтами, роскошные дворцы ослепят белизной колонн и убранством фасадов, а в воздухе будет плыть колокольный звон сорока колоколов, отражаясь от начищенных куполов церквей и вибрируя в прозрачном воздухе. Там мы все будем молодые и радостные: мама, Катюша, муж, Ритка, Сонька – все те, кто уже покинул меня. Там я дам им ту любовь, которую недодала в жизни. «Ждите меня, мои дорогие, – говорю я им. – Ждите меня, милые, я скоро».

Я просыпаюсь от яркого солнечного света, такое ощущение, что кто-то специально направил луч мне в глаза, чтобы разбудить. В окне – безоблачное небо, подернутое легкой дымкой. Взгляд скользит по окружающему пространству и нащупывает стены, картины, панель телевизора над камином, но первые мгновения я все равно еще не понимаю, где я. Потом приходит осознание – я в своей квартире, в Милане. Рывком сбрасываю с себя простыню и подхожу к окну. Терраса, за ней красно-кирпичные крыши старых зданий перемежаются с бетонными параллелепипедами более современных домов на Корсо Венеция. Прохожу в гостиную, где окна выходят на пьяцца Сан-Бабила. Она в тени, дом отбрасывает тень на площадь и на фонтан. Солнце заливает стоящую поодаль конструкцию в виде срезанного конуса, на вершине которого стоит шар, и вывеску магазин H & M. Рекламное полотно безвольно повисло на стене дома напротив – как обычно, ни признака ветерка. По площади разгуливают голуби, они всегда там разгуливают, но утром, когда площадь безлюдна, они кажутся ее настоящими хозяевами. «Да, это Милан», – думаю я, но все равно меня не покидает ощущение чего-то ненастоящего, словно это декорации в продолжающемся сне, словно я наблюдаю чью-то чужую жизнь из другого пространства и времени.

Я быстро одеваюсь и спускаюсь вниз, в соседний бар Top Undici, несмотря на раннее время он уже открыт и в нем никого, даже туристов.

– Buongiorno, – приветственно машет мне бармен, молодой и веселый парень с бритой головой, в красной майке и белом переднике. – Come al solito?[39]

Я киваю и пытаюсь выговорить «buongiorno» хриплым со сна голосом. Парень выжимает апельсиновый сок, весело, словно жонглер, подкидывая апельсины, потом заваривает кофе у аппарата.

– Sarà una bella giornata, – говорит он, не отвлекаясь от аппарата. – Sarebbe il caso di andare al mare[40].

Я снова киваю. Да, сегодня суббота, все поехали на море, а распродажи еще не начались, поэтому в центре Милана пока еще мало народу. Пью сок и кофе и задумчиво рассматриваю стилизованную под пятидесятые годы рекламу кока-колы на стене над головой.

В самом деле, прошло уже больше месяца со дня моего приезда, а я все не могу отделаться от этого ощущения ирреальности, проживания чужой жизни. Сначала два дня я спал в гостинице Baglioni здесь за углом, на виа Сенато и не выходил из номера, заказывая себе еду через «рум-сервис», проверял сайт Интерпола, нет ли там моей скромной персоны, но вроде ничего не было, снова ложился и снова бесконечно спал. Проваливался в пустоту без снов. Компьютер включал раз в день, чтобы проверить почту, подключившись к вай-фаю гостиницы, телефон не трогал вообще. На третий день мне позвонили снизу и сказали, что меня желает видеть один синьор. «Синьором» оказался одетый по последней итальянской моде Карен – на нем была наполовину расстегнутая белая в красные и фиолетовые полоски рубашка со стоящим на три пуговицы воротником, из которой виднелась его волосатая грудь, картину довершали красные брюки и белые мокасины. Узкая рубашка обтягивала выступающий живот Карена так, что казалось, будто пуговицы вот-вот с треском отлетят, и в довершение всего он был по диагонали перепоясан ремнем сумки Gucci. «Как кондуктор», – подумал я. Весь облик Карена изучал жизнерадостность и оптимизм.

– Как ты меня нашел? – спросил я. – Я не включал телефон, боялся, что могут выследить.

– Это несложно, – усмехнулся Карен. – Зная твои пристрастия, я решил, что ты остановишься в самой лучшей гостинице. Их здесь всего пять. И начал звонить. Начал с гранд-отеля, кстати почему не гранд-отель? Ну не важно. На втором мне повезло. Собирайся, поедем в Лугано.

– В Лугано? – удивился я.

– Да. Давай быстрее, там банки до обеда работают, я тебе потом объясню.

По пути в белом «мерседесе», который Карен взял напрокат, выяснилось, что между Швейцарией и Италией, оказывается, невозможно переводить крупные суммы – закон о противодействии мафии или еще что-то в этом роде. «Ты, конечно, можешь открыть счет в Милане, – объяснял Карен, – но пользоваться швейцарскими деньгами не сможешь. Единственный способ – это оформить тебе доступ там».

Я смотрел на Карена, и ощущение нереальности отступало, Карена можно было даже потрогать. Мы были знакомы давно, лет пятнадцать, одно время как партнеры развивали бизнес-центр на Щелковской и сеть клиник, но потом разразился финансовый кризис, от наших денег ничего не осталось. Хорошо образованный, из интеллигентной семьи московских армян, Карен закончил МГИМО, потом работал в инвестиционных кругах, в «Тройке Диалог» у Варданяна, ну да, где же еще, вот тогда-то я с ним и познакомился. Помимо неплохой деловой репутации у Карена на тот момент была репутация завсегдатая московских клубов, тогда мы все были помоложе, клубы гремели, и Карена всегда окружали самые красивые девушки, как Севу когда-то. Я ходил пару раз с ним и его друзьями – вначале это было даже интересно, потом поднадоело, поскольку сценарий повторялся: один клуб, толпа девушек, пустые разговоры, потом другой, потом караоке еще с какими-то девушками, потом Карен напивался и пропадал, и я понимал, что погибло очередное воскресенье. Правда Карен и сам про клубы скоро забыл, после краха наших совместных проектов он принялся делать весьма успешную карьеру в управлении активами богатых людей, тоже, как ни странно, армян. После Крыма и очередного кризиса Карен уехал в Лондон учиться, но в более конкурентной лондонской среде его карьера замедлилась, или армян там было меньше, вот в Лос-Анджелесе он бы развернулся. Поэтому, когда я позвонил и попросил помочь купить швейцарского трейдера, Карен тут же согласился.

На швейцарской границе нас остановили. Я испугался, что будут проверять паспорта и, может быть, к этому времени меня уже объявили в розыск, но нет, просто Карена попросили заплатить сорок евро за пользование автодорогами. Карен на английском пытался объяснить, что мы туда и обратно в один день, но полицейский был непреклонен.

– Заплати и поехали, – сказал я. – Здесь так устроено. Виньетта называется.

– Грабеж, – бормотал про себя Карен. – Я сюда все время на самолете прилетал, первый раз такие правила вижу. У меня еще и наличных евро нет. А фунты они берут?

Фунты взяли и дали сдачу швейцарскими франками.

Лугано мне не понравился. Окна Banque Cantonale De Genève выходили на центральную площадь города и на парк напротив озера. Пока оформляли документы, я рассматривал гуляющих. Вроде все было как в Италии… и не как в Италии, слишком все стерильное, что ли, опять же ненастоящее, нереальное… Нереальность в квадрате, подумалось.

– Что будешь делать? – спросил Карен, когда мы вышли из банка. – Ты теперь богатый.

– Не знаю, – сказал я. – Я об этом пока не думал.

И в самом деле, меня снова охватило чувство пустоты и безразличия, как два дня назад в аэропорту. Я смотрел на открыточный пейзаж – прямо передо мной на озере, на фоне уходящей ввысь горы, разворачивался пароходик, отовсюду доносилась итальянская речь, мамы играли с детьми, неспешно прохаживались стильно одетые молодые люди, а я не понимал, что должен делать и вообще со мной ли это происходит. Снова промелькнуло воспоминание о Володе и погасло темным сполохом. Я не принадлежал этой идиллии, или это был не я. Хотелось вернуться в гостиницу, привычно зарыться в одеяло и снова окунуться в черноту.

– Придумай ты что-нибудь, – сказал я наконец. – Мне еще некоторое время будет не до этого. Оставь большую часть в кеш. Остальное понемногу – бонды, индексные фонды. Не рискуй. Рынки перегреты – все ждут большой коррекции, «черного лебедя» непонятно откуда. Ну в общем, ты сам понимаешь.

Карен кивнул, и мы молча двинулись к машине. На обратном пути на границе никто не останавливал, и Карен снова выругался по поводу потраченных сорока евро. Он рассказывал про семью, про жизнь в Лондоне, про футбольную карьеру Самвела – своего сына, я почти ничего не говорил, но внимательно слушал, ему приятно было рассказывать, а меня это хоть немного возвращало к жизни.

Он довез меня до гостиницы, и мы выпили в баре.

– Хочешь, оставайся на пару дней, – предложил я. Снимем тебе номер, Милан посмотришь. Скоро выходные, пусть твоя семья прилетает. Здесь и ночная жизнь есть, – неловко пошутил я, – не то, что в Москве. Про Just Cavalli слышал?

– Она и в Лондоне не то, что в Москве, – засмеялся Карен. – Спасибо, но я не смогу. У Самвела футбол каждый день, он его не может пропускать. Да и у меня дела. И тебе, по-моему, тоже лучше побыть одному после всего того, что ты пережил.

– Я не знаю, – честно сказал я. Мы выпили еще, и он все-таки уехал – я смотрел вслед его несуразной толстой фигуре в слишком узкой рубашке и слишком тесных красных штанах и думал о том, что он – одна из немногих ниточек, связывающих меня с прошлым, с его отъездом я остаюсь один на один с этой странной не своей жизнью.

Когда Карен уехал, я заказал себе еще выпить, включил телефон и позвонил Франческо.

– Ciao, sono Andrea[41], – сказал я. – Я в гостинице Baglioni. Долго говорить не могу, но буду рад тебя видеть.

Франческо приехал через двадцать минут, я еще не привык к тому, насколько Милан маленький город по сравнению с Москвой. Он постарел и погрузнел, ну все мы не молодеем, мы с ним не виделись больше десяти лет, а ведь когда-то встречались очень часто. После нашего свадебного путешествия Франческо начал работать в инвестиционном банке Mediobanca, а тогда казалось, что в России скоро наступит рай на земле, и его прислали в Москву открывать филиал. Конечно же, на роль директора филиала он, кроме меня, серьезно никого не рассматривал. Были интервью в Москве, в Милане, и я уже всерьез начал готовиться к такому повороту своей карьеры, когда разразился финансовый кризис 2008 года, так что Mediobanca приняла решение отложить открытие филиала до лучших времен. Но в принципе, московский вояж стал для Франческо плодотворным во всех смыслах, он увез из Москвы жену по имени Галина, которая в Милане тут же изменила свое имя на Гайя, чтобы избежать неприятных сравнений[42], и родила сына. Франческо больше не походил на кролика из мультфильма про Винни Пуха, скорее на гибрид кролика и медвежонка Винни, при этом я поймал себя на мысли, что, разговаривая со мной, Франческо все время смотрит куда-то вбок, и сам даже туда посмотрел.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Я смотрю на тебя. Это косоглазие из-за аварии.

Выяснилось, что Франческо ехал на мотоцикле по автостраде на море и попал в аварию – на высокой скорости его выбросило из седла, он приземлился в близлежащей канаве. Как он выжил и не стал инвалидом, не понимал никто, включая самого Франческо. Все, что осталось после аварии, – это косоглазие.

Франческо спрашивал, я односложно отвечал, помимо всего прочего итальянский не слушался, я забывал слова и выражения, они не приходили естественным образом после стольких лет невостребованности. Сложные фразы обрастали ошибками, простые казались недостаточно понятными.

– Извини за мой итальянский, – сказал я наконец. – Последний раз я говорил на нем с тобой в Москве одиннадцать лет назад.

– Не беда, – рассмеялся Франческо, глядя в соседнюю стенку. – Все вспомнишь. Ты звучишь как итальянец, который долгое время прожил за границей.

Я улыбнулся – наверное, это был комплимент.

– А почему ты без Марины? – спросил Франческо. – Где она?

– Она в Майами, – сказал я честно. – Мы давно уже не живем вместе, ты же помнишь – я и в Москве жил один. Мы не разошлись, нет, но продолжаем жить по отдельности. У нее балетная школа, я думаю, все хорошо.

– Честно говоря, я думал, что вы воссоединитесь, – сказал Франческо. – Сколько лет вы порознь? Двенадцать?

– Четырнадцать, – ответил я. – Я думаю, этого уже никогда не произойдет, да и не стоит об этом.

Мы помолчали, я чувствовал, как накатывают опьянение и усталость, снова хотелось занырнуть в свое черное логово.

– Пойдем пройдемся, – сказал Франческо, словно понял без слов мои раздумья. – Сделаем кружок и вернемся. В Милане вечером очень хорошо и прохладно.

Мы вышли и свернули направо. Дошли до угла с Корсо Венеция, на противоположной стороне которого стоял неоклассический дом, таких много у нас в Петербурге.

– Палаццо Сербеллони, – объяснил Франческо, – тут останавливался Наполеон с Жозефиной во время завоевания Милана.

Потом снова повернули направо и, пройдя мимо модных магазинов и еще более древнего палаццо, дошли до площади, перед которой, с левой стороны виднелась вросшая в землю старая красно-кирпичная церковь.

– Это что? – спросил я. – Это церковь Сан-Бабила, – пояснил Франческо. – Хочешь зайдем, если она сейчас открыта?

Церковь оказалась открыта, в ней почти не было народу, только две старушки сидели на деревянных скамьях впереди, ближе к алтарю. Как объяснил Франческо, она построена очень давно, в четвертом веке, сразу после миланского эдикта[43]. Может быть поэтому первое, что я почувствовал, была особенная теплота и уют, в ней не было холода поздних барочных церквей, казалось, она была построена тогда, когда человек и Бог были еще близки. За алтарем виднелась раннехристианская мозаика – Христос на золотом небе. В темноте горели свечи, колонны из цветного мрамора светились и наполняли церковь теплом, и от этого хотелось здесь долго оставаться, как у печи во время вьюги за окном, а может это я просто уже слишком много выпил. Зыбкая реальность начинала обретать контуры, они проступали из тумана в виде колонн и мозаики с Христом на золотом фоне.

– Это наша родовая церковь, – сказал Франческо. – Ну, родовая – сильно сказано, как ты знаешь, мои родители – эмигранты из Сицилии, так что родовые церкви у нас там, но отец эту церковь всегда выделял. Меня здесь крестили, и наша свадьба с Гайей тоже именно здесь была.

– Мне она тоже понравилась, – сказал я, выходя. – Мне вообще этот район очень нравится. Как думаешь, здесь возможно купить квартиру?

– Здесь в большинстве своем офисы, – подумав, ответил Франческо. – Или дворцы, которые сдаются под офисы. Зачем тебе это? Посмотри район Брера, мне там очень нравится, очень много галерей, как у вас на Патриках, или около Порта Гарибальди – суперсовременный район, как ваш Сити, может ты там захочешь, или Монти – там селится старая миланская аристократия.

– Я не старая аристократия, – поправил я. – Мне здесь нравится.

– О’кей, я тебе дам агента, – сказал Франческо. – Мы его используем для relocation иностранных специалистов, которые к нам приезжают. Он больше на аренде специализируется, но, я уверен, и с покупкой поможет. И тебе же нужен какой-то вид на жительство, ты же не сможешь туристом долго здесь жить? Вот он тебе с этим тоже пригодится.

Начались осмотры миланской недвижимости. Мне они даже нравились, я чувствовал, как город открывается передо мной с наизнанки. Милан предстал передо мной совсем другим, нежели Петербург, это не тот город, который выпячивает себя наружу, он с достоинством созерцает себя изнутри, в нем не улицы разграничивают дома, а пустоты между домами заполняются улицами. Уличные кварталы скрывают роскошные дворы и даже целые здания, которым нечего было выставлять себя на любование толпы. В этих дворах и прячется настоящий, невидимый взгляду туриста Милан, который открывался мне каждый раз еще более изысканным и стильным. Дома и квартиры были пропитаны богатством многих поколений, и мне вспоминался Петербург и Севина квартира из танцевальной залы, в которой от прошлого блеска оставались лишь голые стены.

Синьор Гандольфи, агент по relocation, всегда появлявшийся в безукоризненно приталенном костюме, каждый раз новом, знал свое дело, и квартира нашлась довольно быстро – в доме на площади Сан-Бабила, напротив церкви и по соседству с универмагом Zara. Она принадлежала богатой синьоре, которая после смерти мужа переехала на загородную виллу и выставила ее на продажу. Меня подкупила терраса, в центре Милана это было необычно, с нее открывался вид на черепичные крыши, а в особенно ясную погоду вдали можно было разглядеть контуры Альп, хотя это случалось нечасто, над Миланом все время висела легкая, смывающая контуры далеких объектов, дымка. Торг был недолгим, и уже через неделю я переехал сюда из гостиницы. Из мебели синьора оставила только кровать, письменный стол – бюро конца девятнадцатого века, а еще алебастровую скульптуру того же периода – две девочки, одна, уснувшая на скамейке, и другая, гладящая ее – то ли сестру, то ли подругу. Я помню первую ночь после переезда, в отсутствие мебели эхо усиливало звуки, я купил в соседней энотеке бутылку кьянти, сидел перед бюро и смотрел на алебастровых девочек, отпивая глоток за глотком, пока бутылка не закончилась. Хотелось еще, но было поздно, Милан это не Москва, энотека и супермаркеты уже были закрыты, я достал свой новый компьютер, по IP-адресу которого меня никто не смог бы определить, и отправил мейл Марине. Она уже писала мне, прочитав, по-видимому, новости, я ей ответил в телеграфном стиле, боясь, что меня засекут: «I am out of Russia – all good»[44], но это было уже десять дней назад. Меня словно прорвало в тот вечер, не хватало вина, я писал Марине о Милане, о его дворах, о квартире, террасе и церкви, о том, что Франческо стал похож на косоглазого Винни Пуха, и пальцы как бы сами собой напечатали: «It’s a way too big for me, maybe you would like to come over – you can stay as long as you want»[45]. Перечитал, удалил, снова написал – и отправил.

Дни потянулись в приятных хлопотах и разных заботах, я покупал мебель, таскался по антикварным рынкам, мне хотелось, чтобы в квартире были вещи, повествующие о ее прошлом. Привезли и установили над камином огромную плазму, я пощелкал каналами, убедился, что работает, и выключил. Смотреть не хотелось. Телевизор возвращал меня в мир, в который я плохо вписывался. Марина не отвечала… Сначала я ждал, потом перестал… Но ощущение, что она когда-нибудь ответит, не покидало.

По вечерам я стал захаживать в церковь. Долго стоял в углу или сидел на дальней скамейке, ожидая окончания службы и закрытия. Церковь притягивала меня, тепло, исходящее от колонн и от мозаики с Христом, напоминало мне о потрескивании поленьев в печи вьюжной зимней ночью – здесь находиться можно было вечно. Как-то раз я задремал в этом тепле уходящего вечера и проснулся оттого, что меня кто-то тряс. Открыв глаза, я увидел перед собой огромную фигуру в черной рясе, человек-гора с массивной бритой головой на широких плечах, похожий скорее на русского, а не на итальянца, вцепился мне в плечо сильными пальцами.

– Stiamo in chiusura, – сказал он. – La vedo spesso qui ultimamente. Chi è Lei?[46]

Никогда еще этот вопрос не ставил меня так сильно в тупик.

– Sono russo, – пробормотал я наконец. – Abito qui vicino[47].

– Ах, русский! – лицо священника расплылось в улыбке, и он стал похож на добродушного медведя. – Я три года жил в России, заведовал школой салезианцев Дона Боско. Это в Гатчине. Вы знаете, где Гатчина?

– Я из Петербурга, – кивнул я. – Конечно знаю.

– Падре Алессандро, – представился он. – Хотите, я покажу вам церковь?

Он долго водил меня по церкви, мы спускались в крипту, где под стеклом виднелись остатки фундамента четвертого века, потом прошли за алтарь и за хоры в прямоугольный обрамленный портиком сад. Закатное солнце отбрасывало длинные тени от колонн, и воздух был пропитан уютными наступающими сумерками и печалью.

Падре Алессандро рассказывал мне о своей службе в Гатчине. Он служил там в начале девяностых и не остался в стороне от вихря той смутной эпохи. Задуманная как миссия для детей из неблагополучных семей, школа оказалась сразу вовлечена в водоворот событий: ее призывали предать анафеме православные священники, не выделяли требуемой части финансирования местные власти, ее пытались ограбить мелкие бандиты, пыл которых при виде фигуры падре Алессандро сразу ослабевал (в молодости падре Алессандро был сильнее и задорнее), бандиты же покрупнее приезжали к нему на черных «мерседесах» креститься. Падре Алессандро сначала их увещевал, предлагал изучить все каноны религии, с тем чтобы это был осознанный выбор, пока один вор в законе не просипел ему прокуренным голосом: «Слышь, ты, падре или как там тебя? Ты мне феню-то не бодяжь. Моя жизнь такая: сегодня есть, завтра нет. Нет у меня времени на твои каноны. Или крестишь, или пургу не гони». Падре Алессандро вздохнул, вспомнил слова апостола Павла, что нет во Христе ни эллина, ни иудея, и Христа тоже вспомнил, как тот принимал «нищих духом» и прочий сброд, и совершил обряд крещения. Но такие случаи все-таки были исключением, школа салезианцев существовала как бельмо на глазу у делающейся все более православной страны, так что через три года ей окончательно обрезали финансирование, эксперимент признали неудачным, а падре Алессандро вернули в Милан.

– Я рад, что вам нравится наша церковь, – сказал он на прощанье. – Заходите к нам чаще.

В тот вечер я открыл компьютер и вздрогнул, увидев мейл от Марины. Некоторое время думал, открывать его или нет, потом открыл. Записка была короткой – Марина предлагала созвониться по WhatsApp. «Почему не по FaceTime? – написал я. – Посмотрели бы друг на друга». – «Я не люблю FaceTime, – объявила Марина в ответ. Вообще не люблю видеосвязь. Хочешь, можем по обычному телефону». Договорились на WhatsApp.

Я слушал мелодию ее звонкого голоса, и вспоминалась строчка полузабытого блоковского стихотворения нашей давней юности: «Так пел ее голос, летящий в купол». Я пытался представить ее и не мог. Какой она стала? Где она? Но голос был все тот же, тембр не изменился за те годы, что мы не разговаривали, я слушал его, и она мне снова представлялась начинающей балериной, нам опять было по двадцать с чем-то лет, мне так хотелось, чтобы она продолжала говорить – с ее голосом настоящее казалось не таким чужим. Марина рассказывала про школу, про учениц, которых она любит, Грейс и Николь, кажется, про погоду в Майами, я рассказывал ей про Милан и про Франческо, и все шло хорошо, пока она не спросила про Володю.

– А где Володя? – сказала она, и голос у нее посерьезнел.

– Пока там.

– А ты?

– Что я?

– Ну как – ты здесь, а он там?

– Послушай, – сказал я, – это по телефону не объяснишь так просто. Его взяли сразу, еще в марте, это все подложное дело, ты же знаешь, как это там устроено. Меня оставили в покое, взяли только подписку о невыезде, несколько раз пригласили на допрос – и все. Но я понимал, что это вопрос времени, всплывут чьи-нибудь новые показания, и тут-то я им и понадоблюсь. Что мне надо было делать – сидеть и ждать, когда за мной придут? Здесь у меня есть все-таки хоть какой-то шанс вытащить Володю, а если бы я загремел вслед за ним, то уж точно не смог бы. Пришлось нарушить эту дурацкую подписку, я до последнего не верил, что все получится.

– Ну хорошо, – сказала Марина протяжно, словно раздумывая. – Ты не забудь про Володю только.

– Не забуду, – ответил я и продолжил, удивляясь собственной смелости: – Послушай, может быть, тебе в самом деле имеет смысл сюда приехать? Было бы здорово встретиться. Квартира большая, я выделю тебе отдельную комнату, а не хочешь – сниму тебе лучшую гостиницу.

– Ты никак разбогател? – в голосе Марины чувствовалась усмешка.

– Я не беден, скажем так, – ответил я. – Давай, ведь летом балетные школы не работают и у тебя наверняка появится свободное время. Я оплачу тебе билет на самолет…

– Я сама в состоянии оплатить билет на самолет, – ответила Марина. – Нет, навряд ли, не думаю, что это возможно.

Внезапная тяжесть появилась у меня в груди.

– Если у тебя кто-то есть, то это не проблема, – выдохнул я. – Бери с собой и приезжайте вдвоем. Еще и веселее будет.

– Дело не в этом, – сказала Марина, но мне показалось, что именно в этом.

Мы еще поговорили о чем-то незначительном и попрощались. Я вытащил из недавно привезенного винного шкафа бутылку Brunello di Montalcino и пил, пока голова не стала тяжелой и пустой, как колокол. Выпил еще, и, не раздеваясь, лег на кровать.

Ночью мне приснился Юрий Петрович. Мы плыли вдвоем на пароходе по Неве, стояли белые ночи, мерцали, переливаясь в каплях брызг, причудливые огни за окном, орлиный профиль Юрия Петровича выделялся на фоне сумеречного неба, и Юрий Петрович будто бы говорил мне: «У тебя большущее будущее, Андрей. Я ни у кого такого будущего не вижу, как у тебя. Я в тебя верю, слышишь!» Наутро я проснулся поздно, и у меня болела голова.

Я не вспоминал о нем с тех самых пор, мне не хотелось вспоминать. Память – как поезд, можно выбрать, в какой вагон прыгнуть. Он был предприниматель от науки, в прошлом профессор и парторг Финэка, где я учился, там я с ним и познакомился. Он произвел на меня незабываемое впечатление в первый раз, как я его увидел: выше среднего роста, плотный, спортивного телосложения, с характерным орлиным носом и в роговых очках – он сильно отличался от типичной постсоветской профессуры. Он производил впечатление человека необычайно энергичного, мощного, как шаровая молния, и пространство словно бурлило и закипало вокруг него. Я в то время был застенчивым, даже робким, и меня к нему сразу потянуло. Юрий Петрович нравился коллегам, нравился женщинам, нравился другим молодым ребятам – выпускникам вроде меня, вокруг него быстро образовалось что-то вроде кружка, Центр творчества молодежи, как называли это тогда. Он умел просто говорить о сложных вещах, заводить отношения, убеждать людей, давал мне сложные задания «на вырост», как он сам их называл, и удовлетворенно наблюдал, как я, выполняя эти задания, развиваюсь и расту. Он привозил из Миннауки заказы на научно-исследовательские работы, которые давали всем неплохой по тем временам заработок, но Юрий Петрович смотрел дальше. «Мы создаем инфраструктуру инноваций», – говорил он. На дворе стоял девяносто третий год, в обнищавшей и полуголодной стране свирепствовал бандитский произвол, носители инноваций пачками отбывали в Израиль и в Америку. «Вам не инновации нужны, а элементарные продукты» – заметили ему как-то раз, но Юрий Петрович был неутомим. Его кипучая энергия действовала как наркотик и заражала других, солидные люди – бизнесмены, чиновники строились в ряд и преданно шли за Юрием Петровичем. Все те, кто сейчас у власти: Нарышкин, Сечин, Миллер, Фурсенко – все они были опоясаны путами незримого братства «инфраструктуры инноваций», и со всеми ними я был прекрасно знаком.

Так прошла пара лет. Мир менялся, а мы по-прежнему создавали «инфраструктуру инноваций» – Юрий Петрович плодил одну непонятную идею за другой, создавал запутанную сеть, каждый раз повышая ставки, регионального уровня ему теперь не хватало, и он замахивался на федеральный. При этом все оставалось как прежде, мы так и были перезрелым Центром творчества молодежи, у нас не росли ни количество сотрудников, ни зарплаты. За окном начиналось новое время, многие мои знакомые быстро богатели, иногда слишком быстро (и заканчивали печально, как Сева), иногда медленнее, но более продумано, как Володя и другие, у всех уже появились «мерседесы», а я все так же ездил на подержанном «форде». Я чувствовал, как они меня опережают, и мой сформировавшийся с университета комплекс отличника начал бунтовать – я нервничал сам, изводил Марину, мы почти перестали общаться с друзьями, которые, как мне казалось, были хоть в чем-то чуточку успешнее, чем мы. Поезд ускользающего успеха проносился в столпе огней и грохоте колес, и мне казалось, еще чуть-чуть, и я не успею заскочить в его последний вагон. Так, конечно, долго не могло продолжаться.

При этом массированное ковровое бомбометание Юрия Петровича, казалось, привело к первому успеху – Миннауки решило создать Фонд поддержки инноваций, и он должен был получить большое финансирование. Я уже полтора года занимался этим проектом, знал всех чиновников министерства, которые в это вовлечены, и… ну, в общем, был в Петербурге такой Бондаренко, его организация тоже называлась как-то вроде «Инновационный центр Санкт-Петербурга», поговаривали, что он ходил под тамбовскими. Мы пару раз встречались в мэрии на совещаниях по инновациям… У меня был его телефон, я ему позвонил и предложил встретиться. Бондаренко назначил ужин в отреставрированном гранд-отеле «Европа», где могли себе позволить пребывать только иностранцы и бандиты, причем последних было значительно больше. С ним был еще этот лопоухий зам, не помню, как его звали. Я коротко рассказал про Фонд, про то, что есть возможность убедить Миннауки создать его на другой базе, ну, например, Инновационного центра Бондаренко, и в принципе Бондаренко сам знает, что для этого нужно сделать, а взамен я хотел бы получить должность генерального директора Фонда. Бондаренко выслушал, кивнул, сказал: «Сиди спокойно, ничего делать не нужно», расплатился и вышел вместе с лопоухим замом. Через неделю вышел приказ о создании Фонда на базе Инновационного центра Санкт-Петербурга и о назначении меня его генеральным директором. Мне было двадцать четыре года.

Я не думал, что Юрий Петрович будет мстить, в то время и за меньшее убивали, глазом не моргнув, но он просто был не такой человек, что ли, – в отличие от совсем беспринципного Бондаренко Юрий Петрович все-таки был профессором. Он и не стал. Хотя встречи с ним мне избежать не удалось – пару лет спустя мы столкнулись на приеме в Смольном, где невозможно было притвориться, что мы не знакомы. Он посмотрел на меня как на пустое место, и мне стало нехорошо. «Я хотел бы объясниться перед вами за ту историю», – промямлил я. Он не ответил, потом снова посмотрел, как на какое-то неприятно донимающее насекомое, которого прихлопнуть достоинство не позволяет, положил себе в тарелку канапе и пошел к своей компании: Нарышкину, Сечину, Миллеру и Фурсенко. Потом, на полдороге, повернулся и сказал: «Разговор окончен. Навсегда». И это «навсегда» отпечаталось у меня в мозгу, как след сапога на рыхлом снегу.

Не то чтобы я очень следил за развитием карьеры Юрия Петровича, долетали какие-то отголоски, как невнятные звуки на сильном ветру. Несмотря на знакомство с этой компанией, в Москву они его не взяли. Говорили, Юрий Петрович названивал Сечину – сначала отвечала секретарша, а через неделю оказалось, что номер больше не существует. Взяли других, более молодых, исполнительных и преданных. Одно назначение меня сильно поразило – в представительстве ЕС работал помощником некий молодой человек, поражавший всех засаленностью костюма – казалось, он в нем спал – и прочей неопрятностью внешнего вида, выглядевший ну очень по-советски. Поскольку основной официальной обязанностью этого молодого человека было подавать чай и кофе (очевидно, были еще и неофициальные), никто большого внимания на него не обращал. Как же все удивились, когда при переезде в Москву его сделали заместителем финансового директора Газпрома. По-видимому, он или слишком хорошо исполнял неофициальные обязанности, или некоторые аспекты финансовой деятельности Газпрома не требовали значительных интеллектуальных способностей, а может, и то и другое. Как бы то ни было, в Москву поехали другие… Я о Юрии Петровиче давно уже и забыл – этот сон напомнил мне про него. Не знаю, может вся жизнь пошла бы иначе, сделай я тогда иной выбор? И как? И куда бы она привела? Я до полудня лежал в кровати с больной головой: мысли, обрывки воспоминаний кружились в какой-то ужасной пляске и не находили покоя. Мне было стыдно и горько. Наконец все прошло.

Я продолжал заглядывать в церковь, хоть на пару минут, но регулярно. Иногда в ней оказывался падре Алессандро и, если у него было время, приглашал меня в сад, где мы разговаривали перед закатом. Его интересовало все русское, я рассказывал ему про Москву, где он никогда не был, про чемпионат мира по футболу, про Сити, и про Нижний Новгород тоже. Про Петербург он не спрашивал, а мне не хотелось говорить. Как-то раз он меня спросил:

– А каким образом вы очутились в Милане? И что вы делаете тут?

– Это непросто рассказать, – сказал я, подбирая слова на итальянском, и мне почему-то очень захотелось поведать всю правду этому священнику в облике добродушного медведя. – Мне пришлось бежать из России. Нарушить закон и подписку о невыезде. Предать друга, которого я знал с университета. Погубить наш бизнес. Я хотел уехать туда, где меня не могли бы найти, и Милан показался подходящим местом.

Мы помолчали.

– Вы счастливы в Милане? – спросил снова падре Алессандро.

– Счастлив? Счастлив чем? – переспросил я.

– Жизнью.

– Да, мне здесь хорошо, – начал отвечать я. – Мне нравится город, нравится моя квартира, нравится ваша церковь…

– Это не ответ на мой вопрос, – добродушно, но жестко оборвал меня падре Алессандро.

– Я не знаю, – сказал я, задумавшись. – Я давно не размышлял в этих терминах. Когда я был молод, у меня была такая концепция: лестница в небо, la scala verso il cielo – ставишь себе высокую задачу, работаешь на износ, чтобы ее достичь, и в этом весь смысл. Даже цель была… десять миллионов за десять лет.

– И как? – спросил падре. – Получилось?

– Нет, – улыбнулся я. – Получилось двадцать за двадцать. Прогрессия.

– И теперь вы счастливы? – продолжал он.

– Я не знаю, – повторил я.

– Вы что, хотите, чтобы я это сказал? – С медведя слетало добродушие, и я подумал, что именно так выглядел падре Алессандро, когда разбирался с гатчинским ворьем. – Если бы вы были бы счастливы, вы бы не думали, а сказали бы мне это.

Я промолчал.

– Хотите – вы можете исповедоваться, – вдруг прервал молчание падре Алессандро, и его голос звучал гораздо мягче.

– Это невозможно, – покачал головой я. – Я не крещен.

– Эту проблему легко решить, – улыбнулся падре. – На ваших соотечественников я много времени не тратил.

– Не надо, – твердо сказал я. – Я сам определюсь в своих взаимоотношениях с Богом. Не поймите меня неправильно, но я еще не готов… не сейчас. Это не отказ, это отсрочка.

– Понимаю, – сказал падре. – Каждый должен прийти к Богу сам, так и Евангелие учит. Вы несчастливы, это видно, но не настолько несчастливы, чтобы принять Бога.

– Надеюсь, я приду к Богу по другим причинам, – попытался пошутить я.

– Я тоже надеюсь, – сказал падре и встал, направляясь к выходу, и мне пришлось последовать за ним. – Но у людей в вашем возрасте это случается редко.

И снова я задумался тогда, вот и сейчас опять думаю, сидя на пустой утренней пьяцца Сан-Бабила, о том, что живу чужой жизнью. Лестница достигла неба, а за ним оказалась пустота, а я продолжаю жить в этой пустоте словно по инерции, а на самом деле – не должен. Эта жизнь – как летняя дымка в Милане, красивая, но скрывает очертания гор. А что есть горы? Или истина? Бог? Принять Бога было бы просто – это как вступить в реку и отдаться ее течению, и пусть оно несет тебя неизвестно куда, ты же ему доверяешь. Имея двадцать миллионов, можно было себе это позволить. Но все-таки что-то мешало безоговорочно на это решиться, как-то очень просто это выглядело – входишь в реку, и она смывает с тебя весь груз всего того плохого, что ты делал всю жизнь, так не бывает, не должно быть. Нет, думал я, мне нужно научиться жить той жизнью, какая есть, не важно своя ли, чужая. Самому – без Бога.

Я понял, почему все кажется мне ненастоящим, искусственным, выдуманным не мной. Все дело в ветре, или, точнее, в его отсутствии. В Милане хронически нет ветра, без него город кажется мертвой декорацией, а жизнь – иллюзией.

На пустой площади около церкви становится заметным движение. Подъезжают дорогие машины, из них выходят разодетые миланцы – седовласые синьоры в безупречных костюмах, их жены в элегантных платьях с немногочисленными, но дорогими украшениями, веет запахом старых денег, и вспоминаются портреты нюренбергской знати кисти Дюрера. Скорее всего, это крещение ребенка, для венчания рановато. Одна девочка в белом платье переходит дорогу и направляется к бассейну фонтана, наверное, ей скучно стоять в толпе и захотелось отвлечься. Я смотрю, как она садится на гранитное ограждение, блики солнца играют в ее светлых, как солома, волосах и белое платье поет в луче, и вот уже девочка совсем одна на пустынной площади у неработающего фонтана. Она проводит рукой по воде, и брызги летят, рассыпаясь и тая в солнечном свете. Мне вспоминается та девочка, которую я чуть не задавил на Тверской. У меня могла бы быть такая же красавица дочка, и сердце сжимается под грузом тяжелой печали – еще одно преступление в бесконечной череде тех преступлений, которые я совершил за свою жизнь. Почему же жизнь, еще недавно представляющаяся ясной и понятной лестницей, вела меня к поступкам, после которых в ней теряются красота и смысл? Я встаю, кладу на стойку бара десять евро и иду домой. Жить все-таки тяжелее, чем не жить, думается мне.

В последнее время мне часто стал вспоминаться отец – по утрам я лежал часами в пограничье между сном и реальностью, и вот тогда он приходил ко мне. Постоянно снился один и тот же сон: мы с отцом молча идем по мелкой протоке вдоль волжского плеса, мне шестнадцать лет, отец еще молод, в сетке бьется только что пойманная рыба, рассветное солнце отбрасывает наши длинные тени. Никого нет, только солнце, низкий песчаный берег, сильное течение воды в протоке струится вокруг моих ног, и мы молча идем все дальше и дальше по мелкой воде. Мы никогда не были близки с ним, особенно в последнее время, за несколько лет перед его смертью. Отец сам не хотел общения со мной – на мои поздравления с днем рождения и с Новым годом отвечал с издевкой, словно выпячивая их формальность, а нужных слов у меня не находилось. Я всегда его стеснялся из-за бедности. Особенно в институте, забитом золотой ленинградской молодежью. Мне не хотелось, чтобы друзья знали о том, что мы живем в двухкомнатной квартире на Наставников, что брюки мне шила мама, потому что на нормальные джинсы денег нет. И потом, когда я уже жил один, короткие приезды в квартиру на Наставников были невыносимы. Там все хирело, ветшало и деградировало, причем не только квартира, но и двор, и люди вокруг – сравнительно однородный класс ленинградской интеллигенции сменился окружением смеси рабочей слободки и среднеазиатского базара – все, кто мог, оттуда уже уехали. В блочных домах виднелись плохо замазанные трещины, а скверики детских площадок зияли пустыми проплешинами и остатками развороченных каруселей. Наверное, я мог бы им купить квартиру получше, но в последние годы отец как будто самоустранился от всего, и я даже не заводил с ним этот разговор. Полтора года назад позвонила мама и сказал, что отец перестал вставать с постели. «Найми сиделку, – ответил я, – все эти проблемы решаются деньгами, я же пересылаю вам деньги». – «Ты не понимаешь, – сказала мама. – Он умирает. Ты бы приехал с ним попрощаться». В это время у нас как раз шла сделка по покупке швейцарского трейдера, и у меня уже были билеты в Лондон. В принципе все билеты сдаваемы, но… я подумал, что там будет только умирание, тягостное молчание среди, в общем-то, уже совсем чужих людей, которым нечего больше сказать друг другу, среди осколков детства, погребенных под слоями чужой жизни. «В Петербург? – спросил я зачем-то. – Мама, я не могу, я сейчас занят, мне нужно в Лондон, после Лондона обязательно заеду». Когда я был в Лондоне, позвонила мама и сказала, что отец умер. Мы с Кареном как раз возвращались с ужина – значит, в Петербурге была глубокая ночь. «Как это было?» – спросил я. «Ты хочешь знать, как это было? – сквозь мамины слова прорвались рыдания, как воды весеннего паводка прорывают ветхую плотину. – Ты хочешь знать, как это было? – повторила она. – Он плакал весь день вчера, может от боли, может нет, и говорил, что у него нет больше сына, потом затих и уснул, а во сне умер». Я повесил трубку, придя в гостиницу, перечислил ей сто тысяч на похороны – и все. Вернулся в Москву. Мы не разговаривали где-то полгода, потом она позвонила и сказала, что слабеет и что ей нужен постоянный уход. «Найди себе самый лучший хоспис, мама, – сказал я. – Я все оплачу».

Говорят, к родителям нужно относиться как к хорошим друзьям, которые очень скоро уедут в далекое путешествие. Пусть так. У меня не получилось. Отец и волжский рассвет посещали меня каждое утро, я поздно вставал и дни были наполнены тяжестью.

Еще я купил себе красную Tesla model S в новом комплексе UniCredit Tower на Порта Нуова. Просто зашел и купил. Потому что мог. Водить ее сначала казалось немного странным, потому что не было слышно шума двигателя, но потом я привык. Она пулей ускорялась и могла без подзарядки проехать километров четыреста пятьдесят, а мне больше и не надо было. Я заряжал ее в подземном гараже на Корсо Маттеоти, брал чуть ли не каждый день и колесил по окрестностям Милана, заезжал на озера, в винодельческие области Пьемонта, в Павию с ее сумрачными церквями, даже в горы Вальтеллины. Было познавательно, но и одиноко, поэтому я очень обрадовался, когда пару дней назад позвонил Франческо и сказал, почти как сегодняшний бармен: «Sarebbe il caso di andare al mare. Мы давно хотели пригласить тебя в наш дом в Санта-Маргерита. Давай в субботу?»

Дорога до моря оказалась для «теслы» удивительно быстрой. Я настроил контроль скорости и удержание полосы и в принципе мог вообще созерцать окрестности – как равнины Ломбардии понемногу сменяются невысокими холмами Пьемонта, и дорога начинает петлять в тоннелях. На особенно крутых поворотах я брал руль в руки, но скорее для подстраховки, машина хорошо справлялась сама. За выходом Genova Nervi дорога вынырнула из тоннеля, и с высоты я увидел море.

Мне всегда представлялся сакральным момент первой встречи с морем. Я помню, как увидел его первый раз в юности, на маминой работе давали путевки в Сочи для детей их отдела, и она уломала профком, чтобы ей выдали путевку для меня. Так я и поехал с детьми ее коллег. Мы долго тряслись в плацкартном вагоне, пересекая всю страну с севера на юг, и после второй ночи поезд повернул от Туапсе и выехал к морю – его отделяла только узкая полоска земли. Так я впервые увидел море – зеленые изумрудные валы мерно вздымались на его поверхности и обрушивались на галечный берег, а сквозь открытое окно доносился шум волн и перекатывающихся камешков. В воздухе пахло водорослями, дальними странствиями и романтикой новой любви. Открывшаяся изумрудная громада моря была совсем другой, чем коричневая лужа Финского залива, здесь чувствовалась мощь природных сил и великая тайна, манящая вдаль от берега. Позже такое ощущение мне доведется испытать лишь раз – на Кейп-Коде, громада Атлантики будет казаться еще мощнее, а тайна – еще сокровеннее.

Дом Франческо показывал, что в Италии водились не только старые деньги, но и новые, ну или, скажем, предпоследнего поколения. Его купили его родители, разбогатевшие на волне послевоенного роста иммигранты с Сицилии, но и Франческо в дом постоянно много вкладывал, например построил бассейн, в котором плескались Гайа/Галя и сын Паоло – Pascia, как сказал Франческо по-русски с итальянским акцентом. Наличие бассейна в доме высоко на холме с прекрасным видом на море и более чем получасовой дорогой, чтобы до моря добраться, казалось правильной инвестицией.

Под вечер все вчетвером мы отправились ужинать неподалеку в ресторан в Камольи. Солнце клонилось к закату, в привычно безветренном воздухе, море темнело зеркалом из синей, отливающей металлом, лазури до самого горизонта, устланного тонким слоем облаков. Казалось, это и не вода даже, а твердая субстанция, как ртуть, например, и ее можно резать ножом. Ресторан стоял на холме, где июльская жара чуть-чуть уступала свежести, и свежесть разносила запах пряных трав и только что выловленных морепродуктов, или эти два запаха соединялись в один и в ресторане им было пропитано все. Он щекотал нос и им хотелось наслаждаться вечно.

– Е il naufragar m’è dolce in questo mare[48], – процитировал я строчку из Леопарди.

– Браво, – восхитился Франческо, – не думал, что ты знаешь Леопарди.

– Выучил когда-то, – сказал я. – Когда учил итальянский, хватался за все подряд, и вот запомнил эти стихи. Моя память похожа на чердак, на котором свалены бесполезные вещи.

– Ну почему же бесполезные, – возразил Франческо, – сейчас цитата очень к месту. И в самом деле прекрасный вечер.

– Да, – согласился я.

– Знаешь, – сказал Франческо, – я раньше не ценил этого всего. В детстве каждый год наступал тот момент, когда родители говорили «andiamo al mare» и мы ехали на море, и я привык к тому, как здесь все устроено, и мне казалось, что по-другому и не может быть. Мне хотелось всего большего, хотелось самоутвердиться в этом мире, иметь свой дом, свое море. А потом произошел инцидент с мотоциклом, и я стал совершенно по-другому относиться к жизни. Я подумал, что есть какая-то причина в том, что Бог меня оставил на этом свете, я получил дар и чуть не потерял его, и вот сейчас мне было дано еще раз. Это как вторая жизнь. Мне показалось, Он будет рад, если я буду рад этому дару. И я стал ценить свою вторую жизнь, не думать о ней как о трамплине в счастливое будущее, а радоваться тому, что она есть. Я просто рад, что живу. И дом мне свой не нужен стал – вполне достаточно было улучшить родительский. А может, я просто стал старше, – продолжал Франческо. – Когда становишься старше, начинаешь больше ценить la gioia di vivere – радость жизни, ну ты знаешь. У нас в Италии это распространено… на юге больше, а я-то вырос на севере. Примитивно думать, что это просто еда и вино, хотя и они прекрасны, как, например, то, что сейчас нам принесут. Это именно радость каждой минуты жизни, почему-то только когда становишься старше или падаешь с мотоцикла, начинаешь считать, что жизнь – это дар. В России почему-то все считают, что она – конкурентный забег. Вы все хотите кого-то опередить, кому-то что-то доказать, ну наверное то, что вы – лучше всех, и потому у вас пропадает радость жизни. Вот скажи, ты рад, что живешь?

– Нет, – сказал я, на этот раз определенно, не так, как в церкви падре Алессандро. – Последнее время я считаю, что жить труднее, чем не жить.

– Ты не прав, – сказал Франческо, по-прежнему мягко, но настойчиво, я думал, он так же недавно уговаривал иранцев подписать очень выгодную для Mediobanca и очень невыгодную для Ирана из-за санкций сделку. – Ты просто не пробовал жить по-настоящему.

Что я мог сказать? Перед глазами пронеслось детство в Стрельне, где мои сверстники ходили «махаться на колах», обшарпанный, с трещинами на стенах, подъезд дома на проспекте Наставников, нищий Петербург, где бродяги рылись в урнах на фоне припорошенных пылью дворцов, притихший и печальный после 9/11 Нью-Йорк, далее Нижний Новгород, Москва. «Я не знаю, что значит по-настоящему», хотел сказать я, но промолчал.

Тем временем принесли закуски: устрицы, мидии, креветки, скампи и бутылку «Верментино». Красноватое солнце готовилось погрузиться в море на ночь. Шлейф запаха пряных трав и морепродуктов вился в воздухе почти материально, как тонкая шаль. Идиллия была совершенной. Я вспомнил, как в университете нам рассказывали про акционерную стоимость – единственное, что меряет успех, и опять ничего не сказал. Говорить что-то было глупо, тем более что Франческо в университете рассказывали то же самое. Вспомнился где-то вычитанный факт, что большинство самоубийств происходит весной и летом, отчаявшиеся люди не справляются с красотой окружающего их мира.

– Я всегда любил море, – продолжал Франческо. – Я думаю, хорошо бы взять яхту и пойти на ней отсюда на Капри. Ты был на Капри?

Я покачал головой – никогда не был нигде южнее Рима, да и в Риме пару раз по делам.

– Там очень красиво, – сказал Франческо. – Там бирюзовая прозрачная вода и гроты, совсем по-другому, чем здесь. Ты умеешь управлять яхтой?

– Нет, – снова покачал головой я. – Но я всегда хотел бы научиться.

– Это несложно, – сказал Франческо. – Не так сложно, как кажется. Уверен, у тебя получится.

Подали рыбу – выловленную утром глубоководную pezzonia, приготовленную all’acqua pazza. Ее свежее мясо пахло морем и йодом. Меня пронзила мысль, что красоту этого вечера необходимо с кем-то разделить, я просто не могу наслаждаться ею в одиночку. Есть разница между быть одиноким и быть одному, и здесь, с Франческо, именно одиночество впилось мне в горло и не отпускало. Я подумал о Володе, об отце и маме, обо всех других людях, с которыми сталкивала меня жизнь и кого больше в ней нет, и потом, конечно же, о Марине. Хотя бы Марина должна это увидеть, упорно свербело в голове, и я плохо помню дальнейшую нить разговора.

– Поехали? – спросил я, когда рыба была съедена, а вино допито. – Мне надо позвонить.

– Куда ты спешишь? – удивленно спросил Франческо. – А сладкое, а кофе? Ты же знаешь, что у нас так не делают.

Франческо был прав – пришлось еще остаться. Повар был неаполитанец, и в меню содержались некоторые неаполитанские блюда, такие как ромовая баба. Я вспомнил, что последний раз ел ромовую бабу сорок лет назад в Молочном кафе на проспекте Наставников, и не мог не попробовать. Она была вся облита настоящим ромом, свежая и очень вкусная, почти не уступала той, ей просто не хватало вкуса детства.

По возвращении в дом Франческо я устроился в отведенной мне спальне и позвонил Марине по WhatsApp. Марина тут же сняла трубку, я рассказывал ей про дом Франческо, про море, про ресторан, Капри и яхту, а она, не перебивая, слушала.

– Приезжай, – попросил я наконец. – Я не могу приехать к тебе – всплывут налоговые истории, я же, будучи в России, налогов не платил, а правительство США такие вещи прекрасно помнит и не прощает. Приезжай ты ко мне. Я не знаю, кто у тебя там есть, ну что поделаешь, приезжайте вместе. Здесь так хорошо, и я хочу, чтобы ты все это увидела. Я буду рад тебе, буду рад и твоему… другу, ну или кто он тебе.

– У меня никого нет, – сказала спокойно Марина. – Даже собаки.

– Ну тем более приезжай, – стараясь скрыть охватившую меня радость, ответил я. – Сейчас ведь лето, в балетной школе каникулы, погостишь – и в августе уедешь.

– Какой ты знаток, – казалось, я видел, как она качает головой. – Сейчас летняя школа идет. Но она заканчивается через две недели. Я подумаю.

Через две недели я встречал ее в аэропорту Мальпенса. Рейс из Нью-Йорка прилетал рано утром, я плохо спал и с утра еще заезжал за цветами. Я стоял среди встречающих и вспоминал, как ждал ее у выхода из Мариинского театра, она проходила сквозь группу поклонников, прощалась с коллегами, брала меня под руку, и мы шли к трамвайной остановке. Я даже не представлял, какой Марина будет после стольких лет, и, увидев, как она выходит, катя за собой маленький чемодан, подумал, что она совсем не изменилась, просто ее облик тронуло время. Она по-прежнему была похожа на повзрослевшую гимназистку, безупречный пучок стягивал волосы, черты лица немного заострились и морщинки бежали около уголков рта, глаз и на лбу. Солнцезащитные очки контрастно оттеняли ее бледную кожу.

– Что ты застыл? – улыбнулась Марина и коснулась моей щеки губами. – Давай цветы и бери чемодан, что ли.

Я и в самом деле стоял как истукан. Прикосновение ее губ, звонкий тембр голоса и полузабытые запахи обдавали меня волнами и словно переворачивали с ног на голову, как при сильном шторме. Ее движения были все те же, мимика, жесты – казалось, мы расстались совсем недавно. Я вез чемодан до парковки и думал, как же это я теперь поведу машину, мне казалось, я крепко пьян, в голове метались хаотичные отрывочные мысли, и ни одна не домысливалась до конца.

– «Тесла»? – не спросила, а скорее подтвердила Марина, увидев машину. – Здорово, у нас такие тоже популярны.

Эта реплика вернула меня в настоящее – Марина казалась теперь вполне реальной. И чужой, показалось мне. Неужели все потеряно навсегда, и я банально опоздал?

– Ты устала за перелет? – спросил я. – Я же говорил, надо было купить тебе билет бизнес-класса.

– Нет, – сказала она. – Я спала. И думала. Мне было чем заняться. Мы едем в Милан?

– Если хочешь, – сказал я. – А если нет – можем сразу на море, зачем тратить время.

– Хочу на море, – сказала Марина, и мы поехали.

Я привез ее в Санта-Маргериту, где предварительно заказал два номера в самой лучшей гостинице – Lido Palace, знаменитой тем, что в ней в конце сороковых годов останавливалась сама Эвита Перон. Похоже, с тех пор гостиница так и не ремонтировалась и казалась законсервированной во времени. Средний возраст персонала переваливал за семьдесят лет, их униформа сильно пахла нафталином. Посмотрев на тщетные попытки носильщика управиться с Марининым чемоданом, я сказал «Faccio io»[49] и донес сам. В номере Марины я не сразу обнаружил телевизор, он висел незаметно где-то под потолком, зато на том месте, где ему полагалось быть, оказалась огромная картина в золоченой раме – лошади мчались мимо дерева с раскинувшимися ветвями. «Надо же, – заметила Марина. – Давно мечтала, чтобы у меня дома висела такая картина вместо дурацкой плазмы».

Мы прошлись по набережной мимо узких разноцветных, словно опереточных домиков, зачем-то съездили на обед в Портофино, где не было ничего примечательного – по тропе, ведущей на скалу к замку, бродили толпы туристов, открывался вид на бухту, яхты и снова разноцветные домики, этот пейзаж казался слишком скученным и зажатым, смотреть в другую сторону, где разливалось море, было гораздо интереснее. Говорили о чем-то несущественном, больше молчали, и вдруг подул ветер. Я сначала не придал этому значения, а потом опомнился – неужели ветер? За все мое пребывание в Милане он подул первый раз, легко и беззаботно, на море возникла рябь, а пинии и трава зашуршали новыми звуками. Бриз перебирал Маринины волосы, и я подумал о том, как давно не вдыхал их запах на ветру.

«E come il vento odo stormir tra queste piante»[50] – всплыла другая строчка из Леопарди.

Я отвез ее в тот же ресторан в Камольи, но вечер получился совсем другой, чем в прошлый раз, с Франческо – ветер еще больше усилился, море больше не было плоским и мертвым, оно жило и дышало, по нему бежали барашки и его дыхание беззвучно обрушивалось брызгами на скалы внизу, ветер не доносил их грохот до вершины холма. Солнце садилось в густо подернутые багровым облака еще высоко над морем, и официанты прижимали трепетавшие на ветру скатерти камешками. Ветер выдувал запах пряных трав и морепродуктов, но он все равно чувствовался, словно въелся в стены ресторана… Я заказал то же, что и в прошлый раз: устрицы, креветки, скампи – и еще фасолари и тартюфи.

– Попробуй, – сказал я. – Таких у вас нет.

– Вкусно, – сказала Марина, попробовав. – И устрицы здесь другие, более пресные, что ли, но тоже очень вкусные. К нам устрицы привозят с Кейп-Кода. Там есть теперь несколько ресторанов, где устрицы подают с сашими, невероятно прекрасно. Ты помнишь, как мы были на Кейп-Коде?

– Помню, – сказал я и положил руку ей на руку. Она вздрогнула, но руки не убрала. – Я, как ни странно, все помню, воспоминания – это все, что у меня есть. И еще деньги. А больше ничего – ни друзей, ни родителей, ни семьи. В жизни было всего так много, а осталось так мало. И меня тоже в ней нет.

– Тебя? – спросила Марина. – Это как?

– Трудно объяснить, – сказал я. – Не чувствую себя, словно это кто-то другой живет или я живу не свою жизнь, а моя осталась где-то. Иногда больше, иногда меньше, иногда это проходит совсем, потом снова наплывает. Воспоминания в таком случае – это как якорь, держат меня на поверхности.

– У меня тоже есть воспоминания, – задумчиво сказала Марина. – Некоторых – лучше не было бы.

– Послушай, – сказал я. – Значительная часть наших воспоминаний – общие. Я хотел бы стареть вместе с нашими воспоминаниями… и вместе с тобой.

Марина молчала.

– Все это как-то backward looking[51], – произнесла она наконец, не отнимая руки. – Я тоже часто вспоминаю прошлое и радуюсь, наблюдая, как проходят дни, но мне хотелось бы, чтобы и будущее было тоже, и в нем была надежда. Тяжело жить без надежды.

– Пусть будет надежда, – сказал я. – Пусть будет общая надежда на общее будущее. Давай больше не расставаться.

Марина ничего не ответила, задумчиво взяла устрицу и облила ее лимонным соком и уксусом.

– Так устрицы в Америке едят, – улыбнулся я. – Так ты никогда не поймешь разницу между устрицами. Попробуй съесть, ничем не заправляя.

Марина вопросительно посмотрела на меня, потом взяла другую устрицу и несмело ее проглотила.

– Да, так в самом деле вкуснее, – сказала она. – Слушай, ты хочешь второе блюдо?

– Как хочешь. Я не голоден. А что?

– Я устала. Джетлаг дает о себе знать. Может, поедем уже в гостиницу?

Без Франческо можно было пренебречь итальянскими застольными обычаями. Я попросил у удивленного официанта счет, мы взяли начатую бутылку вина и вернулись в гостиницу. Перед дверью ее номера я остановился и вопросительно посмотрел на нее.

– Брось, – сказала она уверенно и просто. – Пойдем.

В номере пахло пылью. Я достал бокалы, вымыл их и разлил вино, а потом открыл настежь окно. В комнату ворвался свежий морской ветер, почти штормовой. Он трепал тенты под нами внизу, гнал по асфальту розовую страницу Gazzetta dello Sport, то поднимая ее, то снова пригибая к земле, наконец прибил ее к рекламной тумбе и оставил там трепыхаться, на ветру шуршали ветки пинии и пальмы на набережной. В беззвездном небе далеко вдали над морем плыли ультрамариновые облака. Жизнь обретала устойчивую реальность. Я был я. Мы пили вино, смотрели в окно на площадь, и я никогда еще не чувствовал себя настолько счастливым.

«Заключенный Перельман, лицом к стене», – командует мордатый охранник. Я устало поворачиваюсь, слышится лязг ключа в замке, и я возвращаюсь обратно в камеру. За время моего отсутствия ничего не изменилось – даже дождь не пошел. Набухшая туча так и висит, уже почти полнеба заволокла.

С недавних пор я ненавижу ожидание. Я помню, как мучился перед арестом – ходил по квартире, пил, чтобы уснуть, но быстро просыпался и снова ходил. Как говорится, сон алкоголика краток и тревожен. Иногда хотелось пойти к ним и сказать: ну вот, берите меня, чего ждете. Вот так же и сейчас – скорее бы пошел дождь, чего ждать.

Мы сначала старались регулярно созваниваться с Андреем – раз в месяц это было не так сложно. К электронной почте я на тот момент привыкнуть не мог, да и вообще у нас считалось, что телефон существует для того, чтобы назначить встречу. Потом наше общение стало редким – то у Андрея были какие-то встречи команды и подготовка к экзаменам, то я был в поездках – после дефолта бизнес рос сумасшедшими темпами, я был завален заказами на чистку теплообменников на месяцы вперед. Казалось, вместе с теплообменниками вся страна очищается от девяностых с нормальным молодым президентом, тем более из Петербурга, и дальше все будет еще более правильно и хорошо. Я знал, что, закончив университет, Андрей остался работать в Нью-Йорке, наверное это было то, чего он хотел, но наше общение неуклонно сходило на нет. Я спешно достраивал дом, потому что Нина должна была уже скоро рожать, много работал с заказами Газпрома, а океан, разделяющий нас с Андреем, становился все шире и шире. Я думаю, ему тоже было чем заняться. Один раз я позвонил ему после теракта 11 сентября. Мы поговорили немного, у них было все в порядке, мне только не понравился отсутствующий голос Андрея. «Нью-Йорк стал очень печальным городом», – говорил он отстраненно, как будто не мне. «Ну и ладно», – подумал я и перестал звонить.

Прошло несколько лет. Жизнь налаживалась – у нас родилась дочка Ариша, Нина была очень счастлива, и я тоже был очень счастлив, единственное, что угнетало – мои постоянные поездки, мне было так жаль этого времени, которое я бы с большей пользой и охотой проводил в семье. И я стал задумываться. Время показало, что лицензии Мстислава Филипповича по чистке теплообменников на НПЗ – отличная штука, у них только один минус – они не дают экономии масштаба. За восемь лет мы научились чистить теплообменники на десять процентов быстрее и на тринадцать дешевле. И все. Каждый следующий теплообменник требовал столько же ресурсов, сколько и предыдущий. Я начал все больше и больше думать, что для дальнейшего развития нужен масштаб, а значит – производственная база. Завод, другими словами.

У меня были разовые на тот момент партнеры – трейдеры из Нижнего Новгорода. Они продавали профильные для меня этаноламины, а еще не брезговали паркетной доской и селедкой в консервах. Я обмолвился им об этой идее, а через пару недель они мне перезвонили и сказали: «Надо встретиться с Ерохиным». – «Кто такой Ерохин?» – спросил я. «Наш, – ответили. – Нижегородец». В то время такой характеристики хватало.

Я помню эту судьбоносную встречу в ресторане «Бизон» на набережной. Ерохин оказался похожим на дореволюционного приказчика, Нижний Новгород для него был словно естественной средой обитания. Мой ровесник, он был гораздо более тучным, с глазами навыкате, как у выброшенной на берег глубоководной рыбы. Представился он так: «Я – Ерохин, эффективный менеджер». История Ерохина выяснилась в разговоре – он был и в самом деле из Нижнего Новгорода. Увлекшись в юности романтикой десантных войск, поступил в Рязанское военное училище. Его выпуск пришелся на девяносто второй год, хуже подобрать сложно – всю армию трясло от сокращений и вывода советских войск. Ерохин не унывал, его навыки пользовались спросом в то бурное время. Но в отличие от многих однокашников по училищу, которые там и остались, Ерохин двигался дальше и постиг ремесло кризисного управляющего. Эта работа тоже пользовалась спросом – кризисных предприятий было много, и Ерохин трудился на разных их владельцев по всей стране, от Оренбурга до Североморска.

– А в Орске вы, случайно, не бывали? – поинтересовался я.

– Как же, – важно сказал Ерохин. – Конечно бывал. Жил там целый месяц в этой гостинице… как ее…

– «Фортеция-Степь», – подсказал я. – Другой там нет.

– Точно! Там еще был ресторан колониальной кухни «Тамерлан», в меню которого значилось «Салат ниссуаз с сайрой». Надо же, а?

Я улыбнулся – Ерохин походил на человека, с которым можно иметь дело.

Бизнес-предложение у Ерохина было предельно конкретное – он продавал химический завод, производящий этаноламины, те самые, которые и я продавал. Некий нижегородский мини-олигарх решил удалиться от дел и нанял Ерохина реализовывать приватизированные когда-то активы – от химзавода до птицефабрики. Он был пожилым уважаемым в городе человеком, которому очень хотелось сберечь трудом нажитые капиталы и обеспечить себе достойную старость на недавно купленной вилле в Доминиканской Республике – среди закатов, креолок и рома. Ну а я был молод, и мне для развития не хватало производственной базы. Предложение меня заинтересовало.

Первый визит на завод оставил неизгладимое впечатление. Мини-олигарх, по-видимому, уже представлял себя в Доминикане и в завод не вкладывал ни копейки – ну как минимум последние лет десять. И еще лет десять, а то и двадцать до него тоже никто ничего не вкладывал. Покосившиеся заводские корпуса стояли, зияя впадинами выбитых окон, их стены прорезали трещины, проходящая между корпусами железная дорога давно поросла бурьяном, но вроде еще функционировала – весь пейзаж был очень похож на «зону» из фильма Тарковского «Сталкер». Средний возраст рабочих переваливал глубоко за пятьдесят, отвечая мне полушепотом, они упорно смотрели в пол, по-видимому, боясь ляпнуть что-то лишнее.

– Мне нужна финансовая отчетность по РСБУ, – сказал я Ерохину. – Управленческой у вас все равно нет, но хоть отчеты в налоговую вы сдаете?

– Конечно, – ответил Ерохин. – Но и управленческая тоже есть… в минимальном размере, конечно… Я все-таки два месяца заводом занимался.

Ерохин очень быстро прислал мне информацию по мейлу, но проку от нее было мало. Отчетность по РСБУ я отдал своему бухгалтеру, но вытащить что-то стоящее из нее не представлялось возможным. Мне нужен был кто-то компетентный, кому я доверял бы, кто мог бы посмотреть на управленческую отчетность свежим взглядом и дать свое мнение. И вот тут я вспомнил про Андрея.

«Посмотри, – писал я ему. – Готовится сделка, мне нужно твое мнение по этому активу». Два дня от Андрея ничего не было слышно, а на третий он позвонил.

– Привет, – сказал он, и голос его на этот раз звучал бодро и весело. – Я звоню из Петербурга. Завтра утром буду в Нижнем.

– Это как? – опешил я. – Ты же в Америке?

– Был в Америке еще вчера, – объяснил Андрей. – Сегодня утром прилетел. Я получил твое письмо, уволился из банка и решил развивать бизнес в России. Было бы здорово что-то сделать вместе!

– Ну ты даешь… – только и сказал я. – Ладно, приезжай, посмотрим.

Я встретил его зимним утром на вокзале. За почти шесть лет, что мы не виделись, Андрей стал другим. По всему было видно, что он иностранец – с открытого лица не сходила улыбка, и все остальное – во взгляде, в жестах, в одежде – подчеркивало, что он не отсюда. Он погрузнел, и без того крупные черты лица округлились, когда-то светлые волосы потемнели и были коротко подстрижены – раньше он так не носил.

Вспоминаю другую нашу судьбоносную встречу – в тот же день, в том же «Бизоне» после очередного осмотра завода. Нас было четверо – мы с Андреем и двое трейдеров. Я думал, осмотр приведет Андрея в уныние, но не тут-то было, наоборот, он был воодушевлен увиденным. «Вы сами не понимаете, какой актив идет к вам в руки, – говорил он пламенно. – Если завод в таком состоянии работает, то что с ним можно сделать, если им нормально управлять? Поймите, химический бизнес на подъеме во всем мире, Dow сейчас вырос до all time high[52] (при этих словах трейдеры сокрушенно переглянулись, для торговли селедкой им английский был не очень нужен), а у вас есть главное – доступ к конкурентоспособному по себестоимости сырью!» Это было правдой, окисью этилена снабжал соседний завод, с которым Ерохин договорился о низкой цене за взятку, но кто же тогда это знал? Андрей рассказывал, как мы разовьем этот бизнес, заокеанский блеск в его глазах разгорался с невиданной силой, он говорил о привлечении стратегического инвестора, которых он знал чуть ли не поименно, об IPO[53] через три года, как только наработаем отчетность, о том, что главное – иметь стратегическое видение и план. «Дорожная карта» – так он выразился. Трейдеры были потрясены открывающимися горизонтами. «Мы берем его в компаньоны», – сказал я, и трейдеры беззвучно кивнули.

Немного иначе повел себя Андрей при встрече с Ерохиным и мини-олигархом.

– Buenos dias, – сказал он, улыбаясь и глядя мини-олигарху прямо в глаза, не обращая внимания на Ерохина. – Encantado[54]. Я компаньон Владимира из Нью-Йорка. Вы знаете, я ознакомился с присланной вами информацией и должен заметить, что актив столько не стоит. Возьмите, например, plowback ratio – каждый доллар увеличения выручки требует пятьдесят центов оборотного капитала.

– У нас в рублях считают, – сумрачно заметил Ерохин, но Андрей продолжал:

– А коэффициент возврата на активы? Вот посмотрите значения этого коэффициента для ведущих химических производств, а вот ваше – видите, в десять раз меньше. А возврат на инвестированный капитал…

– Слышь, – просипел мини-олигарх, не сводя глаз с Андрея. – Ты чего за хер с горы такой? – И, переведя взгляд на меня, спросил: – Ты откуда взял это чучело? Хочешь договориться о цене – давай по-мужски договариваться. Пошли все на хер отсюда!

Последняя реплика, по-видимому, относилась ко всем, кроме меня. Мини-олигарх с трудом встал из-за стола, подошел к сейфу, не спеша открыл его – во всех движениях чувствовались продуманность и отсутствие суеты, достал оттуда графин водки и две рюмки, медленно и основательно наполнил стопки до краев.

– Ну валяй, – сказал он, поднеся стопку к губам. – Сколько дашь?

Через полчаса я вышел из его кабинета слегка пошатываясь, но сбив цену на треть. Завод был наш.

Сделку праздновали в ресторане «Бизон» – все, включая трейдеров и Ерохина. Мини-олигарх тоже был приглашен, но, сославшись на неотложные дела, отказался.

– А как мы назовем наше предприятие? – спросил кто-то.

Я уже размышлял об этом некоторое время. Сохранять прежнее название – Завод органического синтеза, доставшееся еще с советских времен, было неамбициозно, стоило показать, что мы замахиваемся на высшую лигу, а название моей компании, которая занималась чистым инжинирингом, явно не подходило.

– Какие будут варианты? – спросил я. Прозвучало несколько идей, Андрей, разумеется, придумал англоязычное «Nordchem», фантазия трейдеров так далеко не шла.

– Знаете что, – предложил я, – этот завод – только часть наших амбиций по построению растущего химического бизнеса. Стартовый актив. Давайте назовем наше предприятие «Группа Оргнефтехим». Со временем будем расширяться, и в Группу войдут новые активы, а основной профиль останется.

Так и поступили, на здании заводоуправления быстро поменяли вывеску, гордые буквы «Группа Оргнефтехим» теперь звали нас из еле дышащего завода под Нижним Новгородом в элиту российской и мировой химии.

Я отчетливо помню эти первые месяцы, когда из семи дней в неделю все семь я пропадал на заводе, иногда спал там, прямо в кабинете, на раскладушке, только на выходных позволяя себе ночевать дома. Сейчас бы уже так не смог, а тогда… ну это же был мой бизнес, я же всегда был химиком и наконец-то дорвался до работы по специальности, нас же этому и учили в Технологическом институте. Хотелось быть чаще с семьей, а вышло ровно наоборот. Но ничего, успокаивал себя я, это ненадолго. Вот поставлю на ноги завод – и все.

Проблемы же сыпались со всех сторон, как рвущиеся снаряды. Соседний завод поднял цены на окись этилена – выяснилась история со взяткой Ерохина. Нужно было закрывать неприбыльные цеха, отправлять людей на улицу, чистить верхний управленческий слой, который безудержно воровал, но заменить его было некем. Андрей взял на себя обязанности финансового директора, но в российской бухгалтерии он ничего не понимал, пришлось приставить к нему двух бухгалтеров. Зато он писал бизнес-планы, мы с этими планами ездили в Москву, и под них, а заодно и под гарантии Газпрома, которые я обеспечивал, банки давали кредиты по очень неплохим ставкам. Андрей говорил с ними о чем-то на своем птичьем языке, который нормальный человек понять не может, но выходил с подписанными договорами на кредитные линии. По крайней мере у нас с деньгами проблем не было.

Через полгода наметились первые успехи. Летом мы официально закрыли завод на модернизацию и перевооружение, а когда открыли – его было просто не узнать. На месте жалких советских коробок с выбитыми окнами, треть потребляемой энергии которых шла на их обогрев, выросли современные цеха, на складе стояли новые цистерны с логотипом «Группа Оргнефтехим», туалеты сияли чистотой и пахли дезинфекцией. Появились нормальный паропровод, новая холодильная станция и еще великое множество мелких улучшений. Я приезжал в заводоуправление раньше всех и долго ходил по нему, преисполненный гордости.

Подняв на ноги производство, мы очутились перед необходимостью подумать о рынках сбыта. Половина реализации уходила Газпрому, половину мы грузили за рубеж, но по спотовым ценам трейдерам, которые давали минимальную рентабельность, – мы этот канал вообще не контролировали, кто его знает, куда оно потом уходило. Я понимал, что нужно знакомиться с финальными потребителями за рубежом, но возникла проблема – посылать одного начальника отдела сбыта не хотелось, а я не знал языков – химикам они не нужны были. Поэтому поехали втроем: я, Андрей и сбытовик.

Помню, как в Дюссельдорфе после ужина с нашими клиентами из компании Bayer Crop Science мы вернулись в гостиницу Capella Breidenbacher Hof – Андрей любил селиться в самых роскошных гостиницах – и пошли в бар, спать еще не хотелось. Андрей заказал по односолодовому виски и сигаре, я еще ни разу не пробовал сигару, а он в Америке пристрастился. Мы сидели на улице, курили сигары и смотрели, как почтенные немецкие старые деньги разгуливают по Кёнигштрассе.

– Все замечательно движется, – сказал Андрей, затянувшись. – Помнишь, я обещал три года? Осталось полтора, и все будет в порядке. Лестница в небо будет наша!

– Какая лестница? – спросил я. – Это у меня концепция такая в университете сложилась, – пояснил Андрей. – Ставишь себе высокую цель, работаешь на нее и зарабатываешь по ходу дела. Максимизируешь акционерную стоимость – нас так учили. У меня даже ориентир был – десять на десять: десять миллионов за десять лет.

– Если все пойдет по плану – перевыполнишь, – сказал я. Мы затянулись. Я подумал об Андрее не как о деловом партнере, а как о давнем друге, и мне захотелось спросить что-нибудь личное.

– А почему Марина не приезжает?

– Понимаешь, я же очень быстро уехал, – сказал Андрей. – В Америке время шло, и у меня все ничего не складывалось, а когда ты написал, я подумал – вот он, шанс. А Марина преподавала балет в Нью-Йорке и не могла так быстро бросить работу.

– Но ведь прошло уже полтора года, – сказал я. – Ты прав, – сказал Андрей, помолчав и отхлебнул виски. – За эти полтора года ее пригласили в Майами руководить балетной школой, и она переехала туда. Поживем пока отдельно…

У меня снова, как у них на свадьбе, что-то заныло в душе, вспоминалась Марина, какая она была грустная и красивая в нашу последнюю встречу.

– Я так тебе завидую, – вдруг сказал Андрей.

– Мне? Почему?

– У тебя такая прекрасная семья – Нина, Ариша… Ариша уже, наверное, сильно выросла, сколько ей?

– Четыре года. Но у вас же тоже могут быть дети?

Андрей снова затянулся и отхлебнул виски.

– Нет, – сказал он. – У нас не может быть детей. Издержки профессии. У всех балерин так было – и у Улановой, и у Плисецкой.

Я промолчал. Тогдашняя, так врезавшаяся мне в память грусть Марины находила свое объяснение.

– И из-за этого вы расстались? – наконец спросил я. – Нет-нет, – сказал Андрей. – Не из-за этого и не расстались. Мы все еще надеемся встретиться, хотя надежда эта все призрачнее. Угол расхождения, сначала кажущийся небольшим, значительно вырастает со временем…

Не знаю, что он хотел сказать, но мне было очень жалко Марину. Вспомнились ее большие зеленые глаза и тонкие руки.

– Я спать, – сказал я и залпом допил виски. – Поздно уже.

Больше у нас таких разговоров не происходило, жизнь продолжалась. Там же, в Дюссельдорфе, нас познакомили с доктором Кальнером. Он совсем недавно вышел на пенсию, а до этого был крупнейшим специалистом BASF по производству этаноламинов. Он совсем не походил на чопорного немца, а наоборот – во всем казался своим парнем и был далеко не старым и очень активным, все время громко хохотал и выбивал дробь по столу сильными пальцами, которые скорее принадлежали хирургу, а не химику. «Приезжайте к нам на производство в Нижний Новгород», – пригласил я его напоследок из вежливости, а он взял и приехал, точнее прилетел на частном самолете. Мы арендовали «майбах», собрались везти его в ресторан «Бизон», но доктор Кальнер сказал: «Сначала производство!» – и громко захохотал, словно предвкушая радость от встречи с этаноламинами. Он долго осматривал цеха, оборудование, Андрей терпеливо переводил, а доктор Кальнер дружелюбно похохатывал. Наконец осмотр был закончен, и мы переместились в мой кабинет, где был накрыт стол с водкой и разносолами. Доктор Кальнер заправски налил себе из графина и залпом выпил, не закусывая, мне почему-то вспомнился при этом прежний владелец завода.

– Ну, как ваши впечатления? – вежливо спросил я, Андрей перевел.

– Хороший завод, – басом прогремел доктор Кальнер. – Хороший. Только нужно остановить производство этаноламинов и перепрофилировать цеха под производство алкилэтаноламинов.

Я даже не знал, что сказать, думал, это шутка, этаноламины составляли семьдесят процентов в нашем продуктовом портфеле, он же сам это видел!

– Переспроси его, он не шутит? – понизив голос, сказал я Андрею. – Или, может, ты не так перевел?

– Я сам в шоке, – отвечал Андрей, но, не дожидаясь вопроса, доктор Кальнер сам пояснил:

– Ваши мощности используются неоптимально. Этаноламины – зрелый и массовый продукт, его рынки сбыта стагнируют. А алкилэтаноламины – растущий нишевый продукт, гораздо более маржинальный. Тот факт, что вы производите два продукта, ведет к сложности производства. Избавьтесь от лишней сложности и сократите затраты.

Мы пообедали и отвезли его обратно в аэропорт. На прощание доктор Кальнер крепко пожал нам руки, захохотал и пригласил в Дюссельдорф. По дороге обратно я все думал о его рекомендации.

У меня не хватило управленческой воли так резко изменить курс, но доктора Кальнера я запомнил надолго. Я и сейчас думаю – если консультируешь, то возьми на себя смелость взглянуть на вещи кардинально, а так, по мелочи – можно и помолчать.

После того как мы модернизировали производство и стабилизировали продажи, Андрей все реже появлялся на заводе и все больше пропадал в Москве. Там у него были другие проекты, какой-то бизнес-центр и сеть поликлиник, которые он развивал вместе со своим другом Кареном, потом он готовился стать директором итальянского инвестиционного банка. Я видел, что мы снова отдаляемся, но не унывал – худо-бедно, но я научился управлять заводом и понимал, что Андрею нужны новые высоты. Но все закончилось вместе с финансовым кризисом. Поздней осенью мы встретились в Москве, и Андрей объявил: «Наш завод – теперь мой единственный актив. Все остальное не полетело». Я был даже рад, хотя, конечно, мне было жаль, что планам Андрея не суждено было сбыться, но в глубине души мне было радостно оттого, что мы снова будем вместе, как тогда, летним утром, после неудачной попытки переплыть Неву.

«Кризис – это возможность, – сказал Андрей тогда. – Нам нужно формализовать стратегию». Затеяли написание стратегии, в которой, как я сейчас понимаю, стратегического было мало, основной постулат гласил: «Делаем всё». Развиваем производство, выходим в даунстрим, развиваем поликарбоксилаты, для того чтобы закрепиться в строительной химии, полиуретаны, ведем активную работу по приобретениям. Рост ради роста, как я сейчас понимаю, теперь-то жизнь научила фокусироваться, но тогда мы все еще были молоды, кризис сменился отскоком и казалось – возможно вообще все. «Ты один не справишься, – заключил Андрей, просмотрев стратегию. – Необходимо обновление управленческой команды, то есть нас с тобой».

И тут я вспомнил про Ерохина. После продажи завода он работал на очередного олигарха где-то в Армавире, мне не составило большого труда уговорить его вернуться в родные края. С Ерохиным стало и легче, и тяжелее. Легче, поскольку он привел с собой команду, эта команда взяла на себя многие вопросы, у меня высвободилось время для того, чтобы заниматься развитием. Сложнее – потому что… как-то я не мог все отпустить, я не для того ночевал на заводе, чтобы здесь все развалилось, и вообще – я химик и владелец, а они – наемные менеджеры. Я продолжал вмешиваться в управление заводом, в переговоры с поставщиками и с клиентами, конечно же. Сформировался параллельный мир, в котором Ерохин вроде бы командовал, но по каждому более или менее серьезному вопросу решения принимал я. Мне казалось, что Ерохин нашел компромиссный способ существовать в этом мире и конфликта между нами не было, он всегда подобострастно смотрел на меня, выпучив глаза, и со всем соглашался. «Начинаем исполнять», – только и говорил он.

Больше всего от появления Ерохина и его команды выиграл Андрей – он снова вернулся в Москву, теперь мы встречались там. Меня это устраивало – я все равно ездил в Газпром как минимум раз в неделю. Как правило, наши встречи происходили в самых модных столичных ресторанах, на стиль жизни Андрей денег не жалел. Он знакомил меня со своими друзьями из инвестиционного бизнеса, особенно мне понравился Майкл Калви – когда-то простой парень из Оклахомы, сделавший в России миллионы, прекрасно говоривший по-русски, чутко во всем разбирающийся и понимающий любые нюансы бизнеса, как музыкант понимает ноты. Говорили, да он и сам не делал из этого секрета, что он вхож к Обаме, как глава американского фонда прямых инвестиций, работающего в России, но при этом в том, что и как он говорил или делал, напрочь отсутствовал пафос – у Майкла было тонкое чувство юмора, что особенно странно для иностранца, он мог быть здорово ироничным, в том числе над самим собой. В каком-то смысле мне даже кажется почетным, что нас настигла одинаковая тюремная судьба, равно как и еще минимум четырех людей из бизнеса, которых я знаю и очень уважаю. Такая судьба…

Так летело время, каждый последующий год пролетал стремительнее предыдущего. Мы пережили Крым и кризис 2014-го, дешевый рубль помог на экспортных рынках, а предпринятые Андреем через Карена, который на тот момент уже находился в Лондоне, действия помогли удержать экспортную выручку. Ерохин вроде справлялся неплохо, по крайней мере я все меньше и меньше лез в операционное управление производством, больше в сбыт и в новые проекты, которые, к сожалению, развивались с большим скрипом – где-то был не готов рынок (например, нам пришлось закрыть производство сульфоэтоксилатов), бытовая химия совсем не развивалась, где-то технологии, которые после крымских событий стали еще более недоступны, где-то я просто начал уставать – я все больше и больше чувствовал, как кончаются силы и теряется интерес.

Конкуренты тоже не дремали. Традиционно у нас был один конкурент в Татарстане, к нему все привыкли, и мы вполне делили рынок этаноламинов. Но при попытках развиваться в новых рынках мы сталкивались с крупными компаниями, гораздо больше нас, с их «административным ресурсом». Я пытался говорить с ними о партнерстве, но было рискованно, я вполне понимал, что для нас это будет партнерство неравных. Получалась «ловушка средней компании»: мы не могли развиваться из-за того, что все наши движения блокировались конкурентами, а не развиваясь, мы теряли в конкурентоспособности. Был бы я помоложе и не таким уставшим, я бы, может быть, что-нибудь и придумал, но стресс, недосып и ежедневные заботы – газпромовские тендеры, перебои с окисью этилена, запуск установки по производству интенсификаторов помола – выматывали меня полностью, так что, придя домой, я залпом выпивал две рюмки водки и валился спать, обещая себе, что подумаю об этом на выходных. Наступали выходные – и снова я занимался чем-то, откладывая неудобные мысли все дальше и дальше. Такое настроение в ту пору охватывало многих, я как-то говорил с генеральным директором крупного газпромовского холдинга, показывал ему, что, несмотря на рост выручки и прибыльности, их акционерная стоимость не растет, а он на меня весело посмотрел и сказал: «Вы абсолютно правы. В существующей парадигме бизнеса у нас кончились идеи. Но нам и не надо». Загоготал и хлопнул меня по плечу.

– С годовщиной тебя! – сказал я унылым мартовским днем 2016 года Андрею, когда тот приехал на завод на отчет менеджмента. За окном громоздился снег, серые плаксивые тучи закрывали горизонт – почти как сейчас.

– С чем? – недоуменно спросил Андрей.

– Сегодня десять лет, как мы владеем заводом. Можем выпить по этому поводу.

– Десять лет… – Андрей, казалось, не верил. – А ведь правда. Какими наивными мы тогда были. Нам хотелось стратегического инвестора, BASF того же, потом IPO[55] через три года, потом еще рост – все дальше и дальше… в самое небо, помнишь, как в Дюссельдорфе обсуждали? Я сам тебе все это обещал.

– Помню, – кивнул я. – Что тут сказать. Страна стала другой. Когда мы покупали завод, был рынок, были иностранцы, было действие, все росли, покупали и продавали, а сейчас ты же видишь, что кругом госкапитализм забронзовевший и сплошное болото.

– Вижу, – ответил Андрей. – И что мы с этим будем делать? Очень просто расти, когда все вокруг растет, а какая наша стратегия роста сейчас? У нас есть, в общем-то, эффективный актив, но никакого потенциала роста.

Я пожал плечами. Ну а что я мог сказать. Последнее время я чувствовал усталость от всех этих проектов, которые все тяжелее и тяжелее было реализовывать после Крыма, и Андрей был прав – отдачи от них мы пока не видели. Мы оба молчали.

– Ты пойми, – начал Андрей через некоторое время, повернувшись ко мне и оторвавшись от созерцания серого снега в окне. В большом пустом зале для совещаний были только мы вдвоем, его слова гулко разлетались по залу. – Я вовсе не в претензии к тебе, я понимаю, как много ты делаешь, чтобы завод продолжал давать отдачу. Или так же в претензии к тебе, как и к себе, к себе даже больше. Мы сейчас – это реализация наших мечт пятнадцатилетней давности, а где новые? Новых-то нет! Чем мы будем жить следующие пятнадцать лет? К чему стремиться?

– Заводом, – устало сказал я. – Чем плохо жить заводом? Здесь много чего еще можно сделать.

– Ты думаешь? За последние десять лет у нас не сильно получилось. Может, мы вложились не в тот актив или, что вернее, не в то время, – в теперешних условиях он непривлекателен.

Я понимал, что Андрей говорит цинично и правильно, это были все правильные вопросы, о которых я, конечно же, задумывался, но так прямо их себе ставить избегал.

– Что конкретно ты предлагаешь? – спросил я. – Я думал об этом некоторое время… – протянул Андрей. – Может, вместо очередной стратегии развития нам сделать программу подготовки к продаже? Продать его быстренько и вложиться в стартапы в Кремниевой долине? Там и химические есть. В этой стране про рост можно забыть.

– Так нас там и ждали! – возразил я. – Даже тебя с американским паспортом после стольких лет здесь. А меня? Какая Кремниевая долина, ты же знаешь, как я на английском говорю. И ты серьезно думаешь, что денег, полученных от продажи завода, хватит на инвестиции в что-то стоящее?

– Почему нет, – сказал Андрей. – Миллионов пятьдесят минимум мы за него выручим. Там можно будет еще кого-нибудь серьезного и в партнеры взять… Не трейдеров же твоих тащить.

Собрался менеджмент, наш разговор прервался и потом не возобновился. Сейчас я думаю, что тогда впервые прозвенел звоночек, еще такой не оформившийся, еле слышный. Я должен был обратить на него внимание еще тогда, но не стал – я слишком доверял Андрею.

Второй раз звоночек зазвенел через полгода – Андрей предложил купить швейцарского трейдера в Лугано. Эта идея была обернута в стратегическую оболочку под названием «Контроль над каналами сбыта», мы в самом деле давно об этом говорили. «Тебе делать ничего не надо, – сказал он, – Карен все сделает, он сейчас в Лондоне, ему будет удобно этим заняться, я попрошу. У тебя же все равно с английским еще не очень. Занимайся лучше новым контрактом с Газпромом». Я подумал, что Андрей прав, и снова возражать не стал. К тому же я устал от поездок. Он долго пропадал у Карена в Лондоне, в Лугано, по-моему, так и не удосужился съездить, но результата достиг – сделка по трейдеру была заключена.

А еще почти через год, в конце мая, был прием у губернатора, посвященный Дню химика. И вот тогда нарисовался этот генерал ФСБ. Он подошел, тучный и лысый, похожий на постаревшего Тараса Бульбу, и сказал:

– Я давно восхищаюсь вашим предприятием, Владимир Яковлевич! У «Группы Оргнефтехим» самые лучшие показатели по производительности по всей области! Не отведаете ли осетринки?

Я взял канапе с осетриной и откусил кусочек – она и в самом деле была отменная.

– У Валерия Павлиновича, – он кивнул в сторону губернатора, – осетрина всегда фирменная. Ее бы под водочку… Выпьем?

Я кивнул, от таких предложений отказаться – себе дороже.

– И в самом деле, очень вкусная осетрина, – заметил я. – Предлагаю тост, – громко сказал генерал. – За «Группу Оргнефтехим»! Пусть и далее радует область своими показателями.

Мы выпили, закусили осетриной, и он отошел к губернатору.

Через две недели мне позвонили – генерал был готов сделать предложение о покупке завода.

Пару дней, не больше я думал об этом предложении, прежде чем вынести его на всеобщее обсуждение. Когда-то давно отец рассказывал мне, что нашими предками были евреи с Западной Украины, которые держали шинок у дороги. Приходили австрийцы, русские, потом белые, поляки, красные, кто-то кого-то постоянно резал, а они все держали шинок, пока советская власть его окончательно не реквизировала. Во время войн шинок приносил им больше невзгод, чем пользы, но зачем-то ведь они его держали – видимо, не все в жизни измеряется рациональной акционерной стоимостью. Привыкли, наверное, а с другой стороны, как владелец шинка ты уважаемый человек, а без него – просто бедный еврей без цели и места в жизни. Я думал о том, что завод – это мой шинок, и если я его продам, то стану совсем ненужным. За все эти годы я буквально физически сроднился с заводом.

Я собрал всех компаньонов в зале для совещаний. Он был слишком большим для нас четверых, как год с небольшим назад был слишком большим для нас с Андреем, но обсуждаемая тема требовала торжественности. Совещание было недолгим.

– Завод не продается, – сказал я Андрею и трейдерам, объяснив суть предложения генерала ФСБ. – Ну как я могу его продать? Я двенадцать лет им занимаюсь, это четвертая часть моей жизни, что я буду делать, когда мы его продадим, я же химик – я всегда работал по специальности. Предлагаю ответить вежливым отказом.

Трейдеры согласно закивали.

– Я ничего не предлагаю, – сказал вдруг Андрей, – но давайте вместе подумаем. Завод – это всего-навсего актив в отрасли и в стране, в которой усиливается консолидация и давление на средних производителей, таких как мы. Эта тенденция началась давно и дальше будет только усиливаться. Отвергая предложение о покупке, каким бы оно ни было, просто потому, что оно нам не нравится, мы снижаем потенциальную ценность завода для всех нас – он будет банально дешеветь. Может быть, имеет смысл рассмотреть альтернативы вечному владению?

Недавно провернувшие хорошую сделку по продаже селедки в консервах для нужд контингента в Донбассе трейдеры сначала хлопали глазами, а потом спросили:

– А сколько предлагают? Будет хорошая цена – мы посмотрим.

– Такие люди или такие структуры не дают рыночной цены, – покачал головой я. – Можно, конечно, вступить с ними в переговоры, но это будет означать нашу потенциальную готовность рассмотреть их предложение, а эффекта не даст.

– Тогда не продаем, – решили трейдеры. – Мы на селедке больше сделаем.

– Подумай, – сказал Андрей в последний раз, глядя на меня словно укоряющим взглядом, и я почему-то вспомнил, как он нарисовался на вокзале Нижнего Новгорода двенадцать лет назад, какой он был тогда весь иностранный и как он потускнел теперь, что ли – оплыл и блеск в глазах потух. – Ты же сам устал заводом заниматься. Может быть, рассмотреть его предложение, поторговаться?

– Вопрос решен, – жестко сказал я. – Решен и закрыт. Не ставить же мне его на голосование?

Андрей покачал головой и в тот же вечер улетел в Москву. Я его провожать не поехал.

Неприятности начались сразу же – так одна химическая реакция рождает другую, и уже не установить, с чего все началось. Когда Газпром не подписал продление контракта, который аккуратно продлевался последние двенадцать лет, я поехал в Москву. «Почему? У меня же самый современный завод! Кто вам еще даст такую цену?» – протестовал я в кабинете начальника департамента. «Ваш завод токсичен, – сказал он устало. – Продайте его, и мы возобновим контракт с новым владельцем».

По возвращении в Нижний Новгород неприятность пришла, откуда я ее и не ждал. Пришел Ерохин и принес заявление об увольнении. Как всегда, преданно смотрел на меня своими слегка навыкате глазами и раскладывал заявление у меня на столе, бережно расправляя складочки листа.

– Куда? – спросил я.

– Туда, – так же односложно ответил Ерохин, и я все понял. Генерал ФСБ или кто там за ним стоял, по-видимому какой-то крупный конкурент, методично и аккуратно образовывал вокруг меня вакуум.

– Я у вас директор завода только на бумаге, вы же все равно всем самостоятельно управляете, а там – это будет мой бизнес, – сказал Ерохин, давая понять: мол, какие уж тут пояснения.

– Пока что это мой бизнес, – холодно сказал я, – и предательства я не прощаю.

– Вы уже ничего не сделаете, – вздохнул Ерохин. – Поздно. Признайтесь самому себе, что вы проиграли. И команда, между прочим, уходит со мной.

В эти дни я названивал всем – усталость отступила, как не бывало: от Газпрома до губернатора, и везде натыкался на стену, через секретарей было не достучаться, а мои звонки на мобильные оставались без ответа. Я словно перестал существовать, еще несколько дней назад я был кем-то, а сейчас во мне ничего не изменилось, почему же все себя вели так, как будто меня нет?.. Я чувствовал, как хорошо смазанная машина выталкивает меня, как чужеродное тело, из системы, которой я больше не принадлежу. Я жил, дышал, приезжал на завод, пытался проводить совещания и одновременно понимал, что это уже не я, что это только тень, а меня здесь больше нет ни для кого. Я подумал о том, чтобы позвонить тестю, все-таки у бывшего директора бывшего Кстовского НПЗ должны были остаться какие-то связи в регионе, но потом не стал беспокоить – все его связи давно ушли, да и сам он был не в лучшей форме и постоянно лежал в больнице.

В конце недели я поехал к Андрею в Москву. «Будем воевать», – горячился я, но Андрей охладил мой пыл. «С кем воевать? – спросил он. – У них есть все. Они помножат нас на ноль и не чихнут. Надо выводить деньги на нашего трейдера в Швейцарию и самим валить при возможности. Пусть им достанется пустая коробка». Так мы работали два месяца. Сбыт мне более или менее еще подчинялся – я дал команду отгружать только на экспорт и выставлять счета на трейдера в Лугано. Кредитной линии хватало для выплаты зарплат. Я сначала думал, что эти схемы уже прикрыли после 90-х, но все оказалось в самом деле очень просто. Однако недолго. Так мы вывели где-то двадцать миллионов долларов.

Начинался март 2019 года, который, я уже понимал, станет для «Группы Оргнефтехим» последним месяцем, – кредитная линия таяла на глазах. В начале марта ко мне в кабинет в заводоуправлении внезапно зашел приехавший без предупреждения из Москвы Андрей.

– С годовщиной, – без радости в голосе, а просто констатируя факт, сказал он. – Сегодня тринадцать лет, как мы владеем заводом.

– Ты специально приехал мне об этом сообщить? – спросил я. Меня неприятно удивило его неожиданное появление, в этом чувствовалось что-то нехорошее. Хотя в то время нехорошего было навалом на каждом шагу. – Я польщен.

– Не только, – сказал Андрей, и я подумал, каким чужим он стал, какая стена отделяла меня от него… от всех… словно прокаженного, и поймал себя на мысли, что я давно ничего не спрашивал про Марину и не рассказывал про Нину и Аришу. Мне вспомнился Дюссельдорф, когда мы в последний раз были откровенны друг с другом. «Что за сантименты еще?!» – рассердился я на себя.

– Поедем пообедаем куда-нибудь в нормальное место, – предложил он, и я молча кивнул.

Мой водитель вез нас по набережной Волги. Мы оба продолжали молчать. На том месте, где раньше находился ресторан «Бизон», теперь висела вывеска гриль-бара под названием Butch & Dutch – вполне в ногу со временем.

– Давно здесь не был, – сказал Андрей. – Давай сюда?

Ресторан сильно изменился. О «Бизоне» в нем ничего не напоминало, даже туалет зачем-то перенесли в другое место.

– Давай без предисловий, – прервав молчание, спокойно сказал Андрей. – Я на днях уеду из Москвы. Еще не решил куда. Концерт окончен.

– Погоди… А я?

– Ты, наверное, не можешь, – произнес Андрей так же спокойно, но его голос на мгновение запнулся, или это так показалось. – Мне сказали, дело уже заведено, и ты ведь глава предприятия, тебя не выпустят. А если выпустят, то… трейдер в Лугано зарегистрирован только на меня, там нет твоих денег. Другими словами, двадцать миллионов принадлежат мне. Для всех будет лучше, если ты останешься здесь. Я попробую как-нибудь решить вопрос и тебя вытащить.

Я молчал. В голове было пусто.

– Скажи, – спросил я наконец. – Это все твоя идея, с генералом ФСБ и так далее? Весь этот маскарад? Я знаю, что тебе завод не нужен, но для кого конкретно ты все это сделал?

Андрей смотрел в пол.

– Какая, в сущности, разница? – устало пробормотал он.

Я снова замолчал. Не говоря ни слова, я наблюдал, как он надевает пальто и выходит из ресторана, как распахивается и со стуком хлопает за ним дверь.

Я думал об Андрее, о нас с ним и понимал, что ниоткуда он меня не вытащит, что он, в принципе, хороший человек, но так вот сложилось, и вспоминал, как сам обещал Мстиславу Филипповичу достойную старость. Перед глазами пронеслось, как много лет назад мы шли по залитому северным солнцем Петербургу после неудавшегося переплывания Невы, и я физически ощущал, как мертвеет душа и от нее отваливается кусок за куском. Я представил себе свое будущее: арест, тюрьма, суд, снова тюрьма, а даже если как-то я заработаю условно-досрочное освобождение, то кто со мной будет иметь дело? Я вспомнил, как тринадцать лет назад мы здесь обсуждали название «Оргнефтехим». История ее заканчивалась на моих глазах прямо здесь и сейчас, иронично и безжалостно. И жизнь тоже заканчивалась и превращалась в судьбу. Я с горечью подумал о Нине и об Арише – что я им скажу? Арише пора было поступать в университет, с отцом, сидящим в тюрьме, ей будет трудно, очень трудно. А что будет делать Нина – она в жизни не работала никогда… Все наши сбережения уйдут на адвокатов. Как бессмысленно и несправедливо происходило все по отношению к ним – я работал всю жизнь как проклятый, не видя их, не бывая дома, чтобы вот так все разом закончилось? В сердце кололо, когда я думал про Нину и Аришу, его словно придавливало каменной плитой из-за гнетущей тяжести вины перед ними.

Шатаясь, я встал из-за стола и направился к выходу. Отпустил водителя и долго бесцельно бродил по набережной. Обдумывал разные варианты, но выхода, похоже, и в самом деле не было. Взял такси и поехал домой. Пил, спал, просыпался, снова пил, пока водка не перестала действовать. Через три дня за мной пришли.

За окном камеры уже полнеба залито лиловым, туча все растет, полнеет, засасывает в себя остатки мутного мартовского света, как черная дыра. Я сначала вижу, а потом слышу дождь, наблюдаю, как струи воды смывают слои грязного, рыхлого, обрушивающегося под собственной тяжестью снега, земля обнажается, подставляя свои раны струям несущегося потока, словно хочет смыть с себя всю накопившуюся за зиму мерзость. Слышу, как капли отскакивают от зарешеченного стекла, оставляя на нем похожие на слезы ручейки, и думаю, что, если бы у меня были слезы, они бы лились в унисон с этими ручейками.

И мне становится легче на душе, или на том, что от нее осталось, и хочется вернуться в начало – в то мартовское утро в ленинградских новостройках, когда мы с папой пошли в магазин и купили мне набор «Юный химик».

Сегодня – День святого Валентина, мне кажется символичным начинать вести дневник именно в эту дату. Мы гуляли по Corso Vittorio Emmanuele, так, по-моему, пишется на итальянском, и зашли в cartoleria[56]. «Странно, что эти магазины еще не исчезли в наше время, – сказал Андрей. – Как карты или атласы». В cartoleria было пусто, от блокнотов приятно пахло кожей и дорогой бумагой. «Хочешь, купим тебе что-нибудь, – сказал Андрей. – Ведь сегодня Happy Valentine[57]». – «Yes, Happy Valentine», – отозвалась я. Блокноты были толстые и массивные, они напоминали о прошлых временах, когда люди думали, прежде чем что-то написать, и казались совершенно неуместными в наше время.

– Posso essere d’aiuto?[58] – произнес над ухом продавец. Или владелец – навряд ли при нынешней конъюнктуре здесь можно себе позволить нанимать продавцов.

– Спроси, часто ли у него покупают, – попросила я Андрея на русском. Тот перевел.

Продавец (или владелец) начал отвечать, и я почти все поняла – не напрасно я уже полгода учу итальянский с частным преподавателем, которого нашел Франческо. Он говорил, что, конечно, времена сейчас не те, но тем не менее многие приходят и покупают – и туристы, и миланцы, в наше время часто возникает желание потрогать хорошие вещи вне виртуального пространства.

– Это он хорошо сказал, – сказала я Андрею задумчиво. – Я тоже люблю трогать хорошие вещи…

Я рассматривала блокноты, и мне понравился один – на обложке из желтой телячьей кожи было как будто бы написано письмо – старинным размашистым почерком с нелепыми завитушками, сейчас почему-то все пишут печатными буквами, тотальное упрощение всего. Некто писал 11 августа 1903 года, что прибыл в Рим, остановился в гостинице и шлет сердечный привет.

– Купи мне его, – сказала я. – Попробую вести дневник, что ли.

Я никогда не вела дневник. Мне не нравилась необходимость каждый день что-то придумывать, выжимать из себя какие-то искусственные мысли. Недавно я прочитала, что пять минут дневника в день – journaling – помогают настроиться и прожить день хорошо. Мне захотелось попробовать, но писать его каждый день… не знаю, буду писать, когда есть о чем.

А о чем? Everything is so fragile – все такое хрупкое… я так боюсь, чтобы не разбилось. Мы не жили вместе пятнадцать лет, это все равно что начинать жизнь заново, у него свои привычки, у меня свои, это нормально, когда тебе двадцать пять, а не пятьдесят. Я стараюсь, он старается, иногда это выглядит искусственно, ну что же, все придет chemin faisant, или, как тут говорят – strada facendo[59]. Я вижу, что он меня любит, он вообще изменился за эти пятнадцать лет, правда не понимаю, как конкретно, но разве это важно. Я думаю о себе – с ним мне хочется жить дальше, я замечаю, что перестала считать бессмысленно проходящие дни и торопить конец, как было в последние годы в Майами.

Воспоминание о Майами заставляет меня подумать о балете. Школу продать было просто, но вот теперь-то надо что-то делать, я понимаю, что могу не работать, но не представляю себе, как буду жить без балета. Без языка и связей школу в Милане я не открою, приходится искать работу, а я этого уже так давно не делала. С Ла Скала сначала все так хорошо начиналось, они как услышали, что signora è l-ex ballerina russa del teatro Mariinskiy[60], выбежали на меня посмотреть, как на диковинку, а с Нового года – вообще никакого прогресса. Отвечают в итальянском стиле – la contatteremo la settimana prossima[61], и снова ничего не происходит. Я ждала, было бы так замечательно найти работу в Милане, Андрей здесь как-то начал жить, я вижу, что ему здесь хорошо, не знаю, как он сможет привыкнуть к новому месту… ну, в общем, на прошлой неделе я написала в театр Сан-Карло, в Неаполь – балетные школы в Италии есть только в Милане и в Неаполе. Посмотрим, что оттуда ответят, – пока полная тишина.

Сегодня вечером ходили на праздничный ужин в Savini – старое миланское кафе в Галерее Vittorio Emmanuele. В Милане уже начинаются первые проблески весны, но многие синьоры пришли в шубах. Шубы висели на вешалках, и мех посверкивал под электрическим освещением. Удивительно, но миланские синьоры – олицетворение элегантности, после безвкусной Флориды мне хочется смотреть на них часами и учиться, учиться, как собирать комплект, как подбирать украшения, я думаю о том, что гармония безупречного образа сродни гармонии балета. На закуску были замечательно приготовленные улитки с кремом из кукурузы, а на первое очень вкусное ризотто по-милански. Я за полгода так привыкла к нормальной итальянской еде, то, что во Флориде называлось итальянской кухней вообще никакого отношения к настоящей итальянской кухне не имеет, не представляю себе, как смогу без нее жить. Мы запивали это все бутылкой Were Dreams от Jermann, оно немного вскружило голову, но было изумительно хорошо. Мы шли обратно домой по пустому Corso Vittorio Emmanuele, я, дурачась, показывала Андрею балетные па и вспомнила, как много лет назад так танцевала перед папой в пустом садике возле Никольского собора. Около церкви San Babila (буду все названия на итальянском писать, так хоть запомню), почти у дома, Андрей спросил:

– А ты не хотела бы обвенчаться?

– Обвенчаться? – удивилась я. – Но мы же некрещеные, ни ты, ни я. Да и зачем?

– Эта проблема легко решается, – сказал Андрей. – Помнишь, я знакомил тебя с падре Алессандро, он мне давно предлагал креститься, только не было повода. А если повод – венчание, то почему бы нет?

– Ну не знаю, – задумалась я. – Я так не могу принять чужую религию. А зачем тебе венчаться?

– Боюсь опять потерять тебя, – усмехаясь, сказал Андрей и дотронулся губами до моих волос. – И ветра снова нет.

При чем здесь ветер, подумала я, но Андрей был прав. Вот уже полгода, как я живу в Милане, и меня поражает отсутствие ветра, не то чтобы оно мне мешало, сначала казалось непривычным, потом я привыкла всегда смотреть на неподвижно висящие флаги и рекламные плакаты. Но оно странное – словно затишье перед бурей, которая вот-вот должна случиться.

Не получается писать в дневник каждую неделю – постоянно что-то отвлекает, и не хочется тратить время на пустые слова. Только на выходных выпадает возможность подумать и написать, надеюсь, что-то стоящее. Закрываюсь в спальне, сажусь за бюро конца XIX века и смотрю на алебастровую скульптуру того же времени: две девочки – одна, уснувшая на скамейке, и другая, гладящая, как будто бы успокаивающая то ли сестру, то ли подругу. Скульптура мне очень нравится – тела девочек воздушны и проникнуты глубокой печалью, Андрей мне объяснил, что она ему досталась от старой владелицы. Я смотрю на скульптуру, и она помогает мне сосредоточиться и писать.

Андрей тоже пишет. Закрывается у себя в кабинете и пишет книгу под названием «Опыт прямых инвестиций в России».

– Зачем ты это делаешь, – спросила я его позавчера. – В России тебя все равно не издадут, а в нормальных странах инвестиции в Россию, даже я слышала, не очень… популярны.

– Для себя, – ответил Андрей. – Мне хочется рассказать про время, что я провел в России, как все поменялось от почти цивилизованного рынка до высокодержавного госкапитализма, про людей, которых я знал и которые были в бизнесе, как они изменились… или не изменились. Это не беллетристика и не учебник, скорее мои воспоминания.

– Про Володю ты тоже пишешь? – не могла не спросить я. – Пока нет, – сказал Андрей задумчиво и глухо. – Я пытаюсь помочь Володе по-другому, чтобы его досрочно выпустили, а лучше вообще пересмотрели дело и оправдали. У меня же остались связи в этих замечательных ведомствах, деньги все решают, да и Карен хороших адвокатов нашел, дорогих, правда, но говорят, того стоят.

– И как ты думаешь, это реально? – с надеждой спросила я. – Я думаю, в конце концов время и деньги сделают свое дело, – ответил Андрей. – Но это ведь гонка со временем – хотелось бы поскорее.

В Милане вовсю наступает весна – воздух прогревается, и небо синеет, и дымка над горами рассеивается. Это моя первая весна после вечного флоридского лета, а недавно была первая осень и первая зима. Вчера ездили с Франческо и Галей на озера, в мое любимое Bellagio. В Лас-Вегасе есть отель с таким же названием, помню, возила туда девочек выступать на конкурсе – такой пошлости и безвкусицы я давно не видела. За большие, в общем, деньги ты получаешь фальшивую роскошь и машину по выманиванию из тебя еще больше денег. А здесь – такое слияние глади озера, контура гор на противоположном берегу, их отвесные стены поднимаются высоко в небо и касаются проплывающих облаков. Мыс вдается глубоко в озеро, разделяя его на два – Lago di Como и Lago di Lecco, и мне казалось, что в них даже вода разная. Дома сгрудились в низине, один достойнее другого, но все в похожем стиле fin de siècle, лодки вытащены на берег и зачехлены, в весеннем воздухе разливается спокойствие, уют и гармония. Гармония – вот о чем я постоянно здесь думаю. Как в балете, только выраженная по-другому. Мы поужинали очень вкусной озерной рыбой в местном ресторанчике на самом мысу, он так и назывался – La Punta, попрощались и поехали по домам. Обожаю «теслу» – как она идет бесшумно и быстро, прямо в самом деле хочется сказать – автомобиль будущего.

На обратном пути Андрей включил радио: «Тебе полезно для итальянского», – сказал он. Говорили про пробки на миланской кольцевой, а потом, оказывается, тот китайский вирус, про который уже все и думать забыли, обнаружили снова, и не где-то, а у нас, в Лоди, это километров пятьдесят от Милана на юго-восток. Оказывается, там закрыли все их мелкие города, и обсуждается вопрос, закрывать ли Fashion Week в Милане. Я посмотрела на Андрея, он на меня. «Это может быть гораздо серьезнее, чем мы думаем», – сказал он. «Да брось, – сказала я. – Этот вирус в Китае уже на нет сошел, почему у нас? И вообще, Лоди – это не Милан». Мы доехали до дома и легли спать, а утром, проснувшись, узнали, что закрыта Fashion Week и перенесен на неопределенное время домашний матч «Интера». Помимо этого, ничего не изменилось. В кафе так же полно народу, по площади San Babila прогуливаются толпы туристов, и весна робко и бережно расцветает в миланском воздухе. «Странно, – сказал Андрей ближе к концу дня. – Похоже, грядет шторм, а к нему никто не готовится. Обычно паруса сворачивают, проверяют, надежно ли закреплен такелаж, а у нас ничего». Потом позвонил Франческо и сказал, что все это несерьезно, что скоро матч «Юве» – «Интер», и вот уж его точно не перенесут, так не бывает.

Я пишу в страхе – как много изменилось за неделю. По телевизору постоянная истерика, кругом паника, люди отшатываются друг от друга, миланцы обычно такие приветливые, а тут мясник Витторио, у которого я ветчину уже почти восемь месяцев покупаю, наорал на меня, что слишком близко подошла и без маски. «Может, я преувеличиваю, – сказал на это Андрей, когда я ему пожаловалась, – но как мало нужно, чтобы сползти в мракобесие. Здесь, в Италии, веками формировались и отшлифовывались пласты культуры, и, выходит, нужен всего один толчок, чтобы все разрушилось». Думаю, он прав. Школы закрыты до 7 марта, игру «Юве» – «Интер» перенесли аж на май, и никто слова не сказал, включая Франческо. В провинции Милана уже более 500 заболевших. Говорят, он такой заразный, этот китайский вирус.

Вчера Андрей впервые сказал – давай уедем. Через красную зону нас не пустят, но еще можно выехать на юг, до Генуи, оттуда вдоль моря – Forte dei Marmi, облюбованный русскими, потом Ливорно, оттуда через Maremma до Monte Argentario – почти остров, соединенный с берегом узким перешейком, если там не понравится или будет холодно – то дальше на юг, в Рим и Неаполь заезжать не будем, а сразу в Сорренто и на Капри. Там мы найдем пристанище на это время и успокоимся. Франческо мне рассказывал, что на Капри очень красиво – там бирюзовая прозрачная вода и гроты. Помнишь, как в песне:

Я помнила эту песню – ее пел Паваротти, кто-то даже пытался балет по ней ставить. Но как раз вчера позвонили из Ла Скала. Театр закрыли на карантин, поэтому про меня и вспомнили, в среду на следующей неделе долгожданная встреча с директором, поэтому сейчас мы, конечно же, поехать не можем, но это все ведь скоро закончится и театр откроют.

Замечаю, что Андрей нервничает, но пытается быть спокойным. Долго говорил по телефону – с Кареном, что ли – акции падают, это показывают по всем телеканалам, вышел из своего кабинета и сказал: «Мы стали беднее, но ненамного… пока, у нас в акциях не так много было». Мне страшно, необъяснимый страх преследует меня повсюду. По утрам я долго лежу в постели, кровать притягивает к себе как магнит, мне хочется вжаться в нее, залезть, как медведь в берлогу, и там перетерпеть весь этот ужас, а очнуться – и все станет по-прежнему. Вспомнилась сказка про глупого мышонка из детства, мама читала мне ее под свет фар, скользивших по потолку, вся фабула сказки и весь ее эффект заключался в том, что я понимала опасность, с которой сталкивался мышонок, а он, глупенький, не понимал. Вот и сейчас я себя чувствую таким же глупым мышонком, судьба которого решается без него, где-то совершенно в другом месте, и мне страшно от своей беспомощности.

Написала и подумала, что сегодня Международный женский день. И еще – годовщина нашего знакомства с Андреем, как давно это было, двадцать семь лет назад, словно в другой жизни. Андрей заказал мне розы – доставка цветов, как ни странно, единственное, что еще работает. Он, наверное, хотел как лучше, а я обиделась и вслух ему это сказала – мне не понравились розы, слишком пурпурно-красные, слишком темные и слишком траурные. «Разве ты не помнишь, что мои любимые цветы – пионы? – спросила я обидчиво. – Розы мне никогда не нравились, а эти – как на похороны». И заплакала – не понимаю почему. Страх, скопившийся за весь уик-энд, наверное, довел. Андрей стоял, растерянно разглядывая цветы, – он совсем ничем не мог мне помочь.

А уик-энд был ужасным. Какие-то блогеры в соцсетях пустили слух, что в субботу закроют всю Северную Италию, и Милан двинулся в путь. Весь чопорный центр Милана качнулся, придя в движение, и уже не мог вернуться к точке равновесия. Все поспешили на вокзал или к своим машинам, паника охватила целый город, я и не думала, что это возможно. Под нашим домом на San Babila выстроилась очередь на такси, но такси хронически не хватало, в метро было не войти – там все тащили чемоданы и чемоданы падали на ступенях, около входа образовалась давка, хорошо видная из наших окон: полноводная и многоцветная река людей впадала в узкое горло метро, набухала возле него, бурлила и разливалась по площади. Я не была на войне или во время эвакуации, но мне казалось, происходит что-то похожее. «Что будем делать, – спросила я Андрея, отойдя от окна в гостиной. – Надо же что-то решать?» – «Мы же хотели ехать на Капри? – сказал Андрей. – Давай попробуем».

Это все из-за меня, конечно, Андрей ничего не сказал, но я все понимала, из-за этой дурацкой встречи в Ла Скала, так мы могли бы уехать неделю назад. Встреча прошла хорошо, директор предложил место преподавателя, как только театр откроется, как только… ну вы сами все понимаете, как же он выразился – «quando tutto rimarrà soltanto uno spiacevole ricordo»[63]. Потом я долго собирала вещи, раздумывала, что взять, не зная, насколько едем – сколько платьев, пальто или плащи, и вот – так затянула. Андрей ничего не говорил – терпеливо ждал, пока я определюсь… и я определилась только к субботнему утру, как раз когда начался этот исход.

Мы вышли из дома и попробовали пройти к гаражу на Corso Matteoti, оставив пробку у входа в метро позади. Таких, как мы, было мало, бо́льшая часть людей шла нам навстречу, в сторону метро. Все везли чемоданы на колесах, были наспех, совсем не по-милански одеты, лица мужчин были сосредоточенные и беспомощные. Две упитанные девушки-американки тащили за собой по-американски огромные чемоданы и переговаривались о последних новостях так громко, что их было слышно на всю улицу, или у меня натренированное ухо среагировало: «And then she said like: wow! And I said like: yeah, man!» Надо же, до какой примитивности может опуститься язык, подумала я мимоходом.

В это время со стороны Piazza Meda на проспект выехали четверо карабинеров на лошадях. «В 2020 году… – подумала я, – как элегантно…». Они в самом деле были красивы, гнедые лошади гарцевали под лучами яркого дневного света, а на них безмолвно высились всадники в черной форме, перевязанной белыми лентами, и в островерхих черных фуражках. «Как всадники Апокалипсиса», – подумалось мне, и, по-видимому, не одной мне. Толпа, раньше более или менее однородная, заволновалась, забурлила, вдруг кто-то крикнул: «Angeli della morte! Siamo intrappolati!»[64], и этого было достаточно – толпа загустела, все побежали в сторону метро, чуть не сбивая с ног нас с Андреем. Это было ужасно, Андрей держал меня за руку, мы пытались идти вперед, но это было невозможно, приходилось уворачиваться от людей, от чемоданов на колесиках, от детских колясок с плачущими детьми. Андрей попытался оттащить меня к тротуару в сторону площади и дальше, к фонтану. Толпа туда не доходила, и можно было передохнуть.

Там-то мы и увидели эту девочку в белом пальто. Мутная темная толпа как будто вытолкнула ее из себя, как что-то чужеродное, что ей не принадлежало, и она очутилась одна на площади. Рядом бурлила толпа, а девочка лет девяти-десяти стояла, испуганно озиралась и откидывала падающие на лоб соломенные волосы. Я видела, как Андрей закрыл руками глаза. «Что случилось?» – спросила я. «Это же уже было, – сказал Андрей то ли себе, то ли отвечая на мой вопрос. – Это же уже несколько раз было, наваждение какое-то!» – «Ей надо помочь, – сказала я. – Пойдем к ней, поможем». И только мы двинулись, как из толпы выскочила темноволосая женщина в легком черном пуховике, схватила девочку за руку и обняла ее, и девочка прижалась к ней. «Cristina! – пронзительно крикнула она, и я вздрогнула. – Ma che fine hai fatto? Mario, – она снова крикнула кому-то в толпу, – l’abbiamo ritrovata»[65]. И вместе с девочкой снова исчезла в людском водовороте.

Когда натиск толпы чуть уменьшился, мы молча двинулись вперед. Говорить не хотелось, да и невозможно было в этом гвалте. Путь, который обычно занимал пять минут, а то и три быстрым шагом, казался долгим, как вечность. Так морозной ночью или дождливым осенним утром прогулка от Галерной до Мариинского театра превращалась в долгое и тоскливое путешествие. Мы сели в «теслу», и Андрей вывел ее из гаража. Ехать направо по Corso Matteoti в сторону площади было невозможно, толпа, хоть и не такая буйная, совершенно не поредела и плотно забивала улицу. Оставался только один путь – налево, через Piazza Meda, мимо карбинеров и потом как-то выбираться через Via Manzoni. Мы переглянулись. «В конце концов, – сказал Андрей, – ну что они нам могут сделать». Они нам ничего и не сделали, вообще непонятно, зачем они там были, мы проехали мимо, и я взглянула на них, вблизи были видны иссиня-черные сапоги, вороного цвета мундиры, перевязанные белыми лентами, и лица, закрытые медицинскими масками. «Даже ангелы смерти нынче в масках», – подумалось мне.

На Via Manzoni было получше, может из-за того, что там и в обычное время движение в один ряд, поэтому наплыв машин ничего не изменил, а метро все-таки находилось в стороне. Мы еле-еле пробирались в потоке людей, бредущих прямо по проезжей части и не обращающих внимания на автомобиль, поскольку не слышали бесшумную «Теслу», а даже если бы она шумела, в жужжании толпы все равно мало что можно было бы уловить. «Тесла» казалась мне диким зверем, который сдерживает все звуки, прежде чем выбраться на волю. На Via Palestro людей стало чуть поменьше. Потом мы повернули на Corso Venezia и через боковые улочки выбрались на бульвары. По бульварам можно было ехать, почти как в обычный глухой час пик, хотя все происходило в субботу днем. Нервозность и страх висели в воздухе, все сигналили друг другу, подрезали, ругались, казалось, это не культурный Милан, а Петербург девяностых.

Так мы ехали примерно час, около Университета Bocconi студенты зачем-то устроили демонстрацию, вывесили красные флаги, и движение встало совсем. Я обратила внимание на странную темно-зеленую машину слева от нас и чуть впереди. «Это Lancia Kappa, – сказал Андрей. – Гордость итальянского автопрома двадцатипятилетней давности. Странно, что она еще едет». Наш ряд чуть двинулся, и мы приблизились к ней. Андрей с любопытством посмотрел в боковое окно, я машинально сделала то же, хотя с моего сиденья было видно хуже. Машина была в идеальном состоянии, ей управлял итальянец в черном костюме и белой рубашке, а на заднем сиденье разместился пассажир, которого мне разглядеть не удалось. Но Андрею, похоже, удалось, он отшатнулся от окна и, бледный, уставился на меня. «Этого не может быть, – сказал он. – Не может быть. Что он здесь делает?» Я постаралась рассмотреть получше, заднее стекло Lancia было чуть затемнено и скрывало детали. Я увидела седые волосы, орлиный профиль, массивные роговые очки, память начала вгрызаться в саму себя, пласт за пластом, все дальше и дальше, вспомнилась наша свадьба и обращенный к Андрею ободряющий голос: «Молодец! В наше время мужчине необходим крепкий тыл!» Мужчина обернулся и посмотрел на нас. Он не отводил глаз, мы тоже, было плохо видно, но я думаю, он нас узнал, его глаза не скользили бесцельно, а сосредоточенно смотрели на нас с Андреем. Ни он, ни мы не опускали стекол. Он оторвал взгляд первым, было видно, что он обращается к водителю, и потом отодвинулся в глубь салона. «Как ты думаешь, это он? – спросил Андрей. – Что он здесь забыл?» «Не знаю», – сказала я и взглянула еще раз. С теперешнего ракурса было неясно – Юрий Петрович это или кто-то другой, а он больше на нас не смотрел. Потом наш ряд медленно поехал, и допотопная Lancia осталась позади. Постепенно движение возобновилось, еще через полчаса мы доехали по первой станции оплаты проезда на автостраде и увидели, как бригады карабинеров в черных мундирах разворачивают автомобили – Милан закрывали.

«Не в этот раз», – сказал Андрей. Я была ему признательна, что он не упрекает меня. Про Юрия Петровича он тоже не вспоминал. Остановились около Autogrill выпить кофе. Autogrill был полупустой и люди шарахались друг от друга. «Давай посмотрим авиарейсы, – сказал Андрей. – Зачем возвращаться домой, поедем сразу в аэропорт». Он зашел в приложение Алиталии – за границу уже нельзя было улететь напрямую, но еще можно было через Рим. «Как странно, – сказал Андрей, – это же не имеет никакого смысла». Мы купили два билета до Лондона по 3000 евро в эконом-классе и направились в Мальпенсу. Tangenziale двигалась очень медленно – два потока: один из Милана и второй, повернутый обратно в Милан, встречались здесь и соединялись в одну большую пробку. Может, это и к лучшему – мы не успели далеко отъехать до того, как Андрею позвонили из Алиталии и сказали, что все рейсы из Милана отменены и что деньги за билеты будут возвращены. «Поехали домой, – сказал Андрей. – Давай останемся, значит не судьба».

В воскресенье Милан еще бурлил, но не так – люди скорее возвращались со своими чемоданами. А в понедельник наступила тишина – весь Север Италии объявили красной зоной. Как ни странно, все успокоились, никто никуда больше не стремился. Как будто всем нужен был катарсис, и постоянно нараставшее напряжение исчезло само собой. Истерия последних дней сошла на нет, люди в кафе и в очереди перед магазином снова стали вежливыми, их просто теперь было очень мало, а потом и вовсе исчезли. Ушла суета, все перестали спешить, потому что спешить стало некуда. Даже на телевидении истерия поутихла – всех просто призывают остаться дома – кругом одни и те же слова – #Iorestoacasa[66]. Площадь San Babila перед домом выглядит пустой и безлюдной: день, а на ней ни души, только фонтан – пирамида с чугунным шаром на вершине – по-прежнему работает. Наверное, так должны выглядеть покинутые города после атомной войны.

«Ладно, прости за розы, – сказала я, перестав плакать. – Давай ужинать». Мы открыли бутылку шампанского, а что ели – не помню.

Неделю назад закрыли всю Италию. Вся страна теперь красная зона. Вдвоем в машине нельзя, в магазин нельзя, в барах больше определенного количества не собираться. Все это приняли как должное и засели дома, никто сильно не сопротивлялся. Мы тоже сидим. Андрей пишет книжку, я просматриваю балеты – от «Жизели» в Ковент-Гардене до «Спартака» в Большом. Все, на что раньше нужно было лететь через океан и покупать билет втридорога, теперь доступно онлайн, смотри не хочу. В будущем, похоже, не нужны будут театры, ни Ла Скала, куда, может быть, меня возьмут на работу, ни Большой, ничего.

Мы встречаемся за ужином. Доставка еды работает с перебоями, заказывать надо далеко заранее, Андрей говорит, что это шок спроса-предложения, со временем все придет в равновесие, но от этого не легче. Холодильник обычно пустой, а выходить не хочется. Часто мы просто пьем вино, которого у нас много, едим сыр и смотрим на алебастровых девочек – одна сестра или подруга гладит и успокаивает другую, «все пройдет, – мне кажется, говорит она, – все в самом деле проходит». За ужином мы перебираем города, где были когда-то вместе, рассказываем друг другу о городах, в которых были по отдельности, – у меня список короткий, Майами и все, а Андрею есть что вспомнить, он рассказывает мне про европейские столицы: Лондон, Париж, Вена, Берлин, Прага, про диковинные восточные города: Дубай, Мумбаи, Пекин, Гонконг, Тайбэй. Мне интересно, но как-то отстраненно, почему-то возникает стойкое ощущение, что я туда никогда не попаду. Иногда приходят мысли о девочке в белом пальто и о нашей неродившейся дочке. Был бы ребенок – была бы надежда. Или наоборот – обуза, вдруг мы вдвоем в больницу попадем, кто тогда о ней будет заботиться? Франческо и его семья? Почему-то мне кажется, да нет, я на сто процентов уверена, что это была бы девочка.

Я учу итальянский, а что еще остается? Смотрю телевизор, слушаю простенькие поп-песни. Вот эта мне запомнилась и все время крутится в голове:

В самом деле, как хочется, чтобы настало «завтра» и этот кошмар прошел. Все стало бы лучше, и мы стали бы лучше. Если бы я верила в Бога, я поклялась бы, что стану лучше, только пусть все пройдет и мы не заболеем. А так и сказать некому, я просто шепчу, будто заучиваю «Perché sarà migliore e io sarò migliore».

По телевизору показывают пустые города. Они такие красивые, когда пустые, мы, люди, только портим их своим присутствием. Я хотела бы наслаждаться пустыми городами, когда слышишь, как эхо разносит стук каблуков твоих туфель о булыжную мостовую, и понимаешь, что во всем городе, кроме тебя, никого нет. Мы приносим в города грязь, смерть и разложение, городам лучше без нас. В одной передаче показывали каналы Венеции – они блестели бирюзой под солнцем, и в них, говорили, пришла рыба. Как быстро природа возвращает себе все то, что мы у нее отобрали. Мы ей не нужны. Учитывая нашу тягу к саморазрушению, мы просто язвы на теле планеты. Города будут стоять пустыми и величественными, но недолго – потом из асфальта прорастет трава, стены домов покроются трещинами и вокруг запахнет сладким воздухом разложения. Так уже было когда-то – после гибели Римской Империи. Просто прошла одна эпоха и началась другая.

В Милане по-прежнему нет ветра, и весна куда-то запропастилась. Льет нудный мелкий дождь, голуби сидят под крышами домов и почти не появляются на площади. Зато по ночам слышен лай бездомных собак, их, на мой взгляд, стало больше, или это мне так кажется?

Вчера разговаривала с мамой. В Мариинском 12-го давали «Баядерку», а потом 14-го «Спящую красавицу», и конечно, маме удалось достать билеты, она ходила два раза и восторженно мне все пересказывала. «Мама, ты что! – чуть не кричала я. – Это же эпидемия, нельзя в театр, особенно в твоем возрасте. Сиди дома и скажи какие продукты тебе заказывать, я закажу!» – «Эпидемия у вас, – отвечала мама, – а у нас Путин. Он ее не допустит». Я поняла, что она считает меня за сумасшедшую, и перевела разговор на другую тему.

Я разбирала вещи, которые осенью прибыли из Майами – надо же, только сейчас до некоторых коробок руки дошли, – и нашла балеринку, которую мне купил папа в наш первый поход в Кировский театр. Я вспомнила, какое волшебное, захватывающее это было зрелище – первый балет, как таинство, как что-то внеземное, и как я потом танцевала перед папой в садике у Никольского собора, а с неба падал снег и снежинки казались сладкими на вкус. Да помню я папины стихи, конечно, вот они:

Мне захотелось рассказать папе свою жизнь, с тех пор как мы расстались, я думаю, ему было бы интересно. Или написать – ему бы это понравилось, он бы мной гордился. Я долго плакала, уткнувшись в подушку, а сказка о глупом мышонке не выходила у меня из головы. Потом я встала и начала репетировать «Жизель». «Посвящаю папе», – говорила я самой себе. Тело не слушалось, я вспоминала, как боролась с его несовершенством, и вот оно снова дает о себе знать, суставы болят, ноги не гнутся, но я несколько часов заставляла его вспомнить забытые движения. Чтобы победить боль, приходилось прикусывать губу, я так делала и репетировала снова и снова. В таком состоянии меня застал Андрей. Он обнял меня, и я снова заплакала – теперь у него на груди. Он терпеливо ждал, а потом сказал: «Помнишь, как мы говорили в молодости, it’s all going to be fine at the end, if it’s not fine, it’s not the end then». Я улыбнулась. «Ну да, – сказала я. – День прошел, мы не заболели, никто из близких и друзей не заболел, и то хорошо».

Вчера Андрей целый час говорил с Кареном, я слышала из-за полуприкрытой двери. Речь шла о том, что обвал закончился, Карен советовал срочно скупать акции авиалиний, нефтесервисных и еще каких-то компаний, я не запомнила, а Андрей осторожничал, но потом, похоже, дал себя уговорить. Сегодня он вышел из кабинета и спокойно, даже как бы удивленно, сказал:

– Еще немного, и мы отыграем все то, что потеряли при падении. Я двадцать процентов от этого перевел госпиталю San Raffaele. И еще надо собачьим приютам перевести.

– Я не понимаю в процентах, – сказала я. – Сколько это в деньгах?

– Чуть меньше миллиона, – сказал Андрей по-прежнему ровным голосом. – Плюс эффект на налогооблагаемую базу.

– Ты с ума сошел! – воскликнула я. – Это же огромные деньги!

– Ну а какие они огромные? – сказал Андрей. – Мы не обеднеем, а кому-нибудь станет лучше. Этот кризис вообще много чего странного делает с людьми, хотя нет – ничего он не делает, он просто усиливает некоторые тенденции, которые и так зарождались раньше. Например, нас в университете учили, что акционерная стоимость – это единственное мерило успеха, что кроме нее ничего нет, что нужно безжалостно конкурировать, чтобы создать и не отдать свой кусок пирога, так мир устроен, есть даже научное название этому – value appropriation. Я уже давно думал о том, какая это чушь, а теперь точно понял. Каким хрупким стал мир, как быстро он может развалиться! Старая экономика была построена на масштабе и росте, а сейчас выигрывает не масштаб, а устойчивость и децентрализация риска. На больших самолетах никто не летает, большие заводы стоят недозагруженные, цепочки поставок из стран с самой дешевой себестоимостью разрушены, а гибкие и децентрализованные бизнесы, пусть и не самые дешевые, выживают. Помнишь cartoleria на Corso Vittorio Emmanuele? Я уверен, он обязательно выживет, мы купим там тебе что-нибудь в комплект к дневнику. А рост? Рост тоже, мне кажется, теперь важен не любой ценой. Зачем мне акционерная стоимость, если я хочу видеть рыбу в Венеции, чистое небо над Миланом и нормальный уход за людьми в госпиталях?.. Зачем мы инвестируем в блокчейн, если у нас нет способа бороться с эпидемией? Я сейчас инвестировал бы только в те бизнесы, которые создают долгосрочную ценность для общества.

Вообще, я думаю о том, какими мы выйдем из этой ситуации. Сплотимся ли мы вокруг решения проблемы того же изменения климата или каждый по-прежнему будет за себя? Я подозреваю, что это из сытой Европы хорошо так говорить. В России, боюсь, может возобладать другое мнение – при отсутствии денег, с санкциями, зато с дешевым углем и газом, они далеко пошлют всю экологию и будут жечь уголь, чтобы хоть как-то вернуть промышленный рост и не допустить безработицы. Да и Россия не одна такая, та же ситуация будет во всех странах, где нет денег, но есть ресурсы топлива – Индия, Индонезия, Африка. Мир станет все более фрагментарным и наконец расколется. Децентрализация риска означает и деглобализацию тоже – риск распределяется по странам. Интересное будущее нас ожидает.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила я. – Зачем мне эта политинформация? Ты же знаешь, что я в этом ничего не понимаю.

– Извини, – сказал Андрей. – Просто много думал об этом последнее время. Прости, если тебе неприятно, больше не буду об этом говорить.

Мы помолчали, затем Андрей посмотрел мимо меня и произнес:

– Как странно, казалось бы, мы проживаем жизнь, становимся частью других жизней, и, по идее, от нашего присутствия другие жизни должны становиться лучше. А у меня? С кем только ни сталкивала меня жизнь, всем становилось хуже оттого, что она столкнула их со мной. Юрий Петрович, Володя, родители. Родителей особенно жалко, ведь их уже не вернешь. Ты знаешь, отец мне снится часто, как мы с ним идем по волжскому плесу, в детстве мы каждый год ездили с ним в низовья Волги на рыбалку, и мне так тягостно… словами не сказать. Получается, им было бы лучше, если бы меня не было. Как поздно все это понимаешь, когда больше нечего сделать. Жизнь уходит на то, чтобы научиться жизни. Остается думать, что где-то существует непрожитая жизнь, где все будет совсем по-другому, и в ней мое существование будет, наконец, наполнено добром и смыслом.

Я ничего не ответила, что я могла сказать. Просто обняла его и поцеловала. Perché sarà migliore e io sarò migliore – вспомнилась строчка из песни.

Сегодня вечером перед сном включила телевизор – RAI 1, и выключила тут же. Заражения и смерти бьют все рекорды, куча эпидемиологов, откуда их столько стало, предупреждает, что будет еще хуже, до пика еще далеко. Горит вся Европа и Иран, в России и Америке, как ни странно, спокойно. Конте требует у Евросоюза выпуск евробондов, чтобы поддержать экономику, Евросоюз не дает. Разбирайтесь со своим коронавирусом сами. Невольно вспоминаются мысли Андрея.

Мы развлекаемся тем, что смотрим виллы на Капри на продажу – так на некоторое время забываешь про окружающий ужас. Мне очень нравится одна – вдалеке от туристических троп, на возвышении, вся из белого камня, парящая над морем, словно застывшая музыка, я даже знаю какая – скрипичный концерт Паганини. Тропинка спускается к небольшому пляжу, с него видно грот, вода в гроте становится бирюзовой и почти прозрачной, я не могу поверить, что такая красота существует. Я представляю нас там, как я расставляю тарелки на столе, мы пьем вино, глядя на закат, – и не получается. Почему-то не получается. И тогда я забиваюсь в кровать и вспоминаю сказку о глупом мышонке.

Сегодня стало совсем невмоготу, и мы решили пройтись. Если нас встретят полицейские, притворимся, что не знакомы, – договорились мы. Мы отошли от дома и пошли по Via Montenapoleone. Основная улица Quadrilaterale della Moda[68], где в дни распродаж ступить некуда, была абсолютно и совершенно пуста. Казалось бы, можно уже привыкнуть к тому, что все закрыто, но меня это не перестает удивлять. В витринах модных домов стояли покинутые манекены, но возникало впечатление, что все закрылось совсем недавно, будто бы на выходной. Мы дошли до Via Manzoni, где три недели назад пробирались сквозь толпу на «тесле», толпа сейчас казалась сюрреализмом, а пустота – естественным состоянием. Только бар в Grand Hotel et de Milan был открыт, и еще Nobu в Доме Армани, туда-то я и упросила Андрея зайти. Мне всегда нравился Nobu, там была такая свежая японская еда, и я просто соскучилась по бару или ресторану. Мы заказали два бокала шампанского, даже ничего не ели, нам их принес официант, почему-то без маски, он кашлял и извинялся, извинялся и снова кашлял. У нас, конечно, были маски, но мы же пили шампанское, поэтому их пришлось снять. Мы быстро его допили и по Via della Spiga вышли на Corso Venezia и обратно к дому. Настроение было испорчено.

По RAI 1 сегодня показывали Эрмитаж. Им нужно чем-то развлечь шестьдесят миллионов итальянцев, вот они и показывают балеты и музеи, но я, в принципе, очень за, когда бы я еще посмотрела Эрмитаж. Я в детстве три года туда ходила, пока не стало ясно, что балерина берет во мне верх над художницей. Было такое странное впечатление – я словно лечу за камерой или над камерой, вижу то, что она показывает, и вспоминаю то, что не попадает в кадр, но знаю, что оно здесь должно быть. Я понимаю, из какого зала мы выходим, куда будем переходить – я словно переношусь в то пространство, оно такое же, только стало меньше – в детстве залы казались огромными, а коридоры – длиннющими, а сейчас все иначе. Или это проблема ракурса фотокамеры, а может времени, того времени, когда «деревья были большие»? Я гляжу на коридоры Эрмитажа, а в памяти всплывает Константиновская усадьба, как мы там бродили по пустынному парку мимо полуразрушенного дворца и теплый запах прелой листвы и осеннего увядания не отпускает меня. Хотела бы я приехать в Петербург? Не знаю. Маму посетить было бы хорошо, но она прекрасно приезжала ко мне в Майами, а в Милан ей еще и ближе. А так – мы разошлись давным-давно, я изменилась, и город, где прошло мое детство и юность тоже изменился, я, пожалуй, не приду умирать на Васильевский остров. Я не хочу ходить по этому городу как американка и говорить «Wow, it’s so lovely»[69], понимая, что я здесь турист, я вообще не хочу унижать его своим присутствием. Иногда мне вспоминается Лиговский проспект и дом в Транспортном переулке, как свет от фар таинственными сполохами ощупывает потолок под анданте набирающих скорость поездов – и этого достаточно. Пусть мои воспоминания останутся со мной. Когда ты чувствуешь время, тебе не нужно пространство – Эйнштейн от такого заявления в гробу перевернулся бы.

И еще я думаю о том, как все будут рады, когда этот ужасный коронавирус закончится. Мы выйдем на улицы, мы поедем на Капри, купим виллу, будем на ней жить и смотреть на море перед гротом. Никуда я больше не полечу. Мы, конечно же, не будем целоваться с первыми встречными, ну по крайней мере не сразу, но и шарахаться тоже прекратим. Бары и рестораны снова наполнятся людьми, откроются магазины, и я куплю себе два новых летних платья, а может три, на лотках у рыбаков мы станем рассматривать и выбирать свежую рыбу, простые вещи будут возвращаться понемногу, и мы все будем радоваться этому возвращению. Говорят, скоро цифры заболеваемости изменятся. Господи, неужели это правда, неужели скоро?

Ну вот оно и случилось, я так и знала, что это произойдет, только думала – может, все-таки пронесет, но нет. Наверное, это из-за того выхода в Nobu. Я проснулась прошлой ночью из-за того, что кашлял Андрей, сухо так, будто лаял, и поняла, что у меня у самой жар и ломит суставы, а в груди как будто ершик для мытья посуды – трудно дышать. Я померила температуру Андрею, потом себе – да, ничего хорошего, у меня 37,9, а у него аж 39,2 и постоянный лающий кашель. Я из Америки привезла Tylenol, искала его полчаса, нашла, дала Андрею и сама приняла, мне вроде помогло, я поспала еще пару часов и снова проснулась от его кашля. Он полулежал в кровати, слипшиеся волосы падали на лоб, и черты лица как-то сразу заострились. Я позвонила в Pronto Soccorso[70]. Они приехали через полчаса, в защитных костюмах, как инопланетяне, и чуть ли не в противогазах, сделали тесты, засунув нам специальные палочки в нос, как будто и без тестов здесь что-то непонятно. Записали номера паспортов и телефонов. Больше ничего не сделали и уехали. Через пару часов позвонили, сказали – да, тест положительный, но вы сидите дома, больницы переполнены, и пейте больше воды. Это вся медицина двадцать первого века? Какие мы все… незащищенные…

Мне лучше, слава Богу, мне лучше. Уже вчера к вечеру стало лучше, а сегодня температура 37,1 и кашель не такой сильный, он утихает, ершик больше не дерет грудь, только изредка напоминает о себе. А вот Андрею становится все хуже и хуже, он почти ничего не говорит и не ест, только кашляет, температура держится на 39 и даже до 40 доходит к вечеру, и главное, – никакой Tylenol ему не помогает. Я подумала, что Tylenol все-таки американское лекарство, от американских вирусов, ему бы что-нибудь итальянское купить, но мы же выйти не можем, а аптека совсем рядом, на Corso Venezia, до нее рукой подать. Он очень сильно похудел за эти дни, кожа свешивается со щек, как у собаки – бульдога или шарпея. И кашель его просто разрывает. Господи, как же все это выдержать!

Сегодня Андрея забрали в больницу San Raffaele. Я пишу это, и мне трудно сдержать слезы, я пытаюсь думать позитивно – его там вылечат, он же столько денег подарил этой больнице, он должен там получить special treatment![71] Но эта мысль не остается со мной, она повисает в пустоте, и я понимаю, что сама уже не очень в это верю. Если бы я верила в Бога, я бы помолилась за него или пошла бы в церковь San Babila, всего-то дорогу перейти, он ее так любил, я нашла бы падре Алессандро и попросила бы его молиться за Андрея и покрестить меня, но ведь мне из дома выйти нельзя. Так и сижу одна в пустой квартире, тягостное предчувствие давит на сердце, хоть кричи. Я смотрю на скульптуру девочек и тяжесть проходит, но ненадолго.

Все началось сегодня ночью – он разбудил меня уже под утро, в сумерках брезжил рассвет, но было еще темно, пришлось включить ночник.

– Что-то случилось? – спросила я. – Тебе плохо?

– Пойдем, – сипло и еле слышно сказал он, звуки почти не вырывались из горла. Мы перешли в его кабинет, компьютер был включен.

– Смотри, – прошептал Андрей, – вот файл, к нему нужен пароль, запиши его, а лучше запомни. Здесь все пароли и ключи от моих… наших счетов.

– Что я с этим буду делать?! – закричала я. – Я же в этом ничего не понимаю!

– Разберешься, – тихо сказал он. – Ты у меня умница. Вот доверенность, – и он показал на листок бумаги, одиноко лежащий на углу бюро, на котором стояла его еле разборчивая подпись. – Надо было бы заверить у нотариуса, но это на всякий случай, по документам ты моя жена, даже если мы не успели обвенчаться.

Меня начал бить озноб, и я не могла выговорить ни слова.

– Позвони Карену, вот телефон, – продолжал еле слышно говорить Андрей. – Он все знает и тебе поможет, он порядочный человек. И еще… – Мне казалось, я угадываю слова, такими еле слышными, будто невесомыми, были звуки. – Будет возможность, найди Володю и попроси от меня прощения. Хотя нет… не надо… – И он затих и уставился в угол.

– Брось! – сказала я, собрав всю свою уверенность. – Ты выздоровеешь! Смотри, я же выкарабкалась, просто мужчинам требуется больше времени, я читала! Ты выздоровеешь, и мы поедем на Капри, купим виллу и никогда не расстанемся, я никогда никуда тебя больше не отпущу.

Я говорила и сама понимала всю глухую безнадежность этих искусственных слов.

Я заснула, не помню как, а проснулась оттого, что Андрей стоял рядом, одетый в джинсы, рубашку и свитер, и пристально смотрел на меня. Я не понимала, который час, но за окном было уже светло, ясный дневной свет разливался по комнате.

– Я вызвал Pronto Soccorso, – сипло сказал он и закашлялся этим лающим кашлем. – Они скоро приедут.

– Ты уверен? – зачем-то спросила я.

Он кивнул.

– Я хотел бы насмотреться на тебя, – еле слышно сказал он, и снова мне приходилось скорее угадывать звуки. – Я помню тебя в юности, а той, какая ты сейчас, не помню.

– Может, это и хорошо? – попыталась пошутить я. – В юности я явно была лучше.

– В последние дни я думал, что этот момент настанет и что я скажу тебе, – продолжал Андрей, никак не отреагировав. – Мне так жаль, дорогая, что я тебя недолюбил, потратил всю жизнь на свою дурацкую лестницу в небо, а на самом деле моя лестница в небо – это ты. Моя самая большая ошибка в том, что я тебя так мало любил.

И снова зашелся кашлем. Я поднялась и обняла его, он отшатнулся.

– Не надо меня обнимать, – тихо сказал он. – Я же заразный.

– У меня выработались антитела, – сказала я, снова обняла его и поцеловала в горячий лоб. – Меня ты точно не заразишь.

Мы помолчали. Он весь был в испарине.

– Мы никогда не будем больше расставаться, слышишь! – сказала я и взяла его за руку.

– Конечно, – сказал Андрей, я видела, как тяжело ему произносить каждое слово. – Почему-то мне кажется, что, что бы ни случилось, наше расставание – не навсегда. Мы еще увидимся с тобой в другой жизни. И в новой жизни не будет всей той дряни, которую мы наделали в нашей. В ней мы не будем расставаться, будем любить сильно-сильно и жить друг для друга.

Тут раздался звонок домофона. Я открыла, пока они поднимались по лестнице, я снова и снова целовала Андрея. Потом они вошли, все в таком же инопланетном обмундировании, заполнили какие-то бумаги, он подписал. Один из инопланетян втащил в квартиру носилки.

– Я пойду сам, – просипел Андрей. – Уж до машины я дойти смогу.

Он нетвердой рукой взял плащ, но не стал его надевать. Переступил порог, посмотрел на меня и пошел, не сказав ни слова. Я вышла из квартиры, он не оборачивался. Последнее, что я видела, это как он спускался по лестнице, качаясь и кашляя.

Как же мне выбить из головы эту строчку: «Ищет глупого мышонка, а мышонка не видать»!

Завтра католическая Пасха. Я думаю о том, как мы могли бы отправиться в церковь San Babila, смотреть там на витражи, на мозаику с Иисусом, чувствовать тепло, идущее от стен. На улице тоже уже тепло. Наверное, Андрею бы понравилось.

Я уже полностью выздоровела, но мне нельзя выходить, волонтеры приносят еду и оставляют у двери. Немного, но мне хватает. Я чувствую мое тело стало таким тонким, оно звенит как струна, как в детстве, когда я голодала в Академии. Мне все равно.

Андрея больше нет – пишу и сама не понимаю всю абсурдность, всю сюрреалистичность этих слов. Но приходится писать, для этого придумали дневники. Я постоянно звонила ему, он брал телефон первые два дня, потом перестал. Потом телефон ответил чужим усталым голосом – это был врач. «Stiamo combattendo, Dottoressa, – сказал он. – Non chiami più per favore, la chiamo io quando ritengo necessario»[72]. Я бродила по пустой квартире, не могла спасть, все ждала звонка, сидела на кровати и чувствовала, как тяжелеют руки, как свинцовыми, неподъемными становятся пудовые кулаки, как тогда, когда я потеряла Кристину. В памяти то и дело всплывало, как мы танцуем вдвоем в день свадьбы в полутемном зале дома Державина, и зала становится похожей на сцену, да нет, не на сцену, а на корабль, он разбивает набережную, скользит в Фонтанку и плывет вниз по течению, мимо огней домов, в ночь, Фонтанка впадает в Неву, корабль вырывается на простор и плывет все дальше и дальше, к заливу, к не построенному еще ЗСД[73], на морской простор. Усиливается ветер, волны накатывают на палубу, а мы танцуем, и я слышу эту музыку:

И я знаю – мы не расстанемся никогда.

Сегодня утром наконец-то раздался звонок. Почему-то я знала, что услышу, уже когда брала телефон. «Non c’è l’ha fatta, Dottoressa, – раздался в трубке усталый голос врача. Как метроном, подумалось мне. – È mancato purtroppo. Mi dispiace moltissimo. Lui ha fatto molto per il nostro ospedale»[74].

Я посмотрела вокруг. Квартира вдруг стала белая и просторная – в ней как будто освободилось пространство, словно одна душа, все еще томящаяся в ней, вдруг ее покинула. Тяжесть в руках исчезла, я подошла к окну и открыла его. В ясном небе виднелись шпили церквей и черепичные крыши, а дальше, на горизонте, просматривался силуэт Альп. Дымка исчезла. Мне казалось, я вижу, как его душа поднимается в это ясное весеннее небо, сливаясь с пространством, с временем, с небом, с Богом, и исчезает в нем постепенно.

Я не буду больше вести дневник.

Ночью все стихает. На город спускается прохлада позднего лета или ранней осени, когда воздух мутнеет после первых дождей, звуки становятся приглушенными, а движения прохожих торопливыми. Ночью по реке не ходят теплоходы, на набережной не рычат мотоциклы, только прошелестит шинами запоздалый автомобиль – и больше ни звука. Пустая Фрунзенская набережная, пустая река и темная громада Нескучного сада на том берегу. Ночью из жизни уходит мишура и обостряются зрение и память.

Память услужливо переносит в яркое летнее утро. Веранда дачи в Сестрорецке. Струйки света падают из занавешенных окон, столб света стоит посреди веранды, в нем плавают пыль и какие-то насекомые, пыль делает свет осязаемым и кажется, что его можно потрогать рукой. На столе ваза с цветами или засохшими травами. Дверь на чердак открыта, и оттуда пахнет старыми зонтиками, не знаю почему, но мне кажется, что так должны пахнуть именно старые зонтики. В кресле у стола сидит мой дедушка, в зубах у него папироса «Беломор», и он напевает:

Конечно же, дедушка не знал неаполитанского, то, что он пел, называлось «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая», но мне казалось, что эта песня откуда-то из другого мира, и я не удивился, когда узнал, что она на самом деле неаполитанская. Песня рождала во мне ностальгию по тому, чего я еще не знал, – предчувствию большого мира за окнами веранды.

Дедушка ни разу не был в Неаполе, а я был там много раз. Из всех итальянских городов Неаполь кажется мне наиболее созвучным Петербургу, не Венеция, как многие думают, а именно Неаполь. Там нет каналов, но есть порт в центре города. И ностальгия о былом величии. И красота увядания – почему-то она особенно трогательна в портовых городах: Неаполь, Лиссабон, Гавана. Эти города полны ностальгией, ветер ворошит в них время, если приглядеться, в барочных окнах неаполитанских palazzo можно разглядеть танцующие пары на балу, а на набережной Riviera di Chiaia встретить одетых по лучшей лондонской моде леди и джентльменов начала прошлого века. Il tempo che fu[75]. В Неаполе мертвых настолько больше, чем живых, что там сначала покупают место на кладбище, а потом квартиру. Он перенаселен душами. Неаполитанская ностальгия особенная, она веселая, и поэтому еще более пронзительная. Дедушке понравилось бы в Неаполе.

Переворачивается картинка, меняется страница, и я вижу себя стоящим на вышке для прыжков в воду. Подо мной простирается гладь озера, в нем отражаются вышка, небо с проплывающими по нему облаками и моя маленькая тень наверху. Я маленький, я катастрофически маленький на фоне неба, озера и вышки, но мне нужно прыгнуть, а иначе зачем я сюда залез, иначе меня засмеют здешние мальчишки. Здесь высоко и страшно, озеро раскинулось внизу, рядом с ним маленькие фигурки мальчишек, маленькие домики в поселке внизу, колокольня церкви с одиноким колоколом и далекие холмы у самого горизонта, и все это купается в солнечном свете. У меня захватывает дух, не столько от страха, сколько от красоты.

События в прошлом могут находиться одно в другом, как в коллаже. Они не разделены напластованием слоев времени, а существуют в памяти рядом. Более того, мне кажется, что в прошлом можно провалиться в другие «прошлые» вместе с нашими предками, которые не умирают, а их невидимые души остаются с нами. Я вижу маленького мальчика Изю, который в будущем станет моим дедушкой, он обходит лошадей в конюшне отца – ломового извозчика в маленьком городке за чертой оседлости. Лошади шумно жуют сено, из их ноздрей валит пар, в глинобитном доме мама готовит фаршированную рыбу, а над штетлом встает луна, и первые звезды обрамляют купол синагоги, будто пытаются рассказать тайну Вселенной. Изя проживет долгую и трудную жизнь, войну, блокадный Ленинград, блестящую карьеру и тюрьму, долгое расставание с эмигрировавшим в США старшим сыном и преждевременную смерть жены, но он ничего этого не знает, он гладит лошадей, смотрит на звезды, и у него в животе урчит от предвкушения вкуса фаршированной рыбы.

Можно провалиться еще дальше в глубь времен. Я вижу, как монах, устроившийся в пещерной келье под одиноким пламенем свечи, пишет на жестком пергаменте «В год 536 от Рождества Христова мир погрузился во мрак. Темнота застлала небо, и не было видно ни Солнца, ни звезд. Солнце почти весь год скудно источало свет, померкнув, словно луна, и происходившее напоминало долгое затмение. Урожай не взошел, голод и тьма обрушились на мир Божий. Воинство Антихриста пришло с юга, неся с собой хаос, смерть и разрушение, то четыре всадника Апокалипсиса появились друг за другом и нет от них избавления. Темные века грядут». Колышется пламя свечи, монах покрывает пергамент строчками, и ему кажется, что он остался последним во всем одиноком мире, он старательно записывает события, ведь ему больше некуда спешить.

Ностальгия – это не тоска по прошлому и не страх перед будущим, все это фантомы. Моя ностальгия – по идеальному состоянию мира, такая, наверное, была у Адама после изгнания из рая. И все истории, которые мы рассказываем своей жизнью, они про это, про неизбывную тоску о прекрасном. Кого-то они, может быть, развеселят на долгом пути, кто-то не обратит на них внимания. Тоже не страшно. Важно то, что красота историй – это тонкий мостик к гармонии мира, ностальгия по его так и не обретенному совершенству, по прошедшему лету и непрожитой жизни. Жизнь, жизнь…

«Эй, ты будешь прыгать или нет?» – кричат снизу мальчишки, а я стою, вцепившись в перила вышки, и холод, идущий от них, пробирает меня до самых ступней. Я еще не знаю, что для того, чтобы перестать бояться, надо прожить прыжок в уме, просчитать каждое движение, прикинуть траекторию полета – и тогда страх пройдет. Мне страшно. За много поколений у нас накопилось столько страха, что мы его невольно передаем детям, где-то это ведь должно остановиться, пусть на мне. Я еще не знаю, что потом дедушка мне скажет: «Нужно просто хорошо знать свое дело, тогда какой смысл бояться? Все, что ты делаешь, нужно делать со знанием и страстью, там, где есть знание и страсть, нет места страху». Я в жизни много встречал внешне успешных и богатых людей, знаю, глубоко внутри в них сидит неуверенность и страх, и я их не боюсь. Если жизнь меня чему-то и научила, то не бояться. Я гляжу им в глаза, вижу их историю и историю их предков, таких же бедных евреев из штетла или еще откуда-нибудь, и не боюсь.

Начинается дождь, его капли рассекают мутный сентябрьский воздух перед самым рассветом. Светлеет, серый свет разливается в сумрачном небе, и воздух наполнен призраками уходящего лета. А мне кажется, я стою на покрытой опавшей листвой опушке перед нашей дачей в Сестрорецке, давно проданным и уже чужим домом, где следы детства заметены пылью. На чердаке больше не пахнет старыми зонтиками, да и дедушки давно нет. Я подставляю голову под струи дождя, как под прошлое, и оно возникает снова, струи дождя становятся струями света на летней веранде, мир наполнен запахом летних трав, жужжанием цикад, стрекотанием кузнечиков в саду и каплями утренней росы, сквозь которые можно увидеть бесконечность.

Я обвожу глазами озеро, и поселок, и колокольню церкви с одиноким колоколом, и холмы на дальнем горизонте. Звуки далеко внизу стихают совсем, озеро погружается в тишину, и мне кажется, что по такому озеру вполне мог бы ходить Иисус. И в этой тишине я чувствую гармонию изначального влажного трепета мира. И понимаю – я не боюсь.

И делаю шаг.

Я вспоминаю эти строки Коэна, когда брожу по нашему дому ранним утром. Ощупываю его стены, мебель, словно пытаюсь запомнить, как он выглядит, наверное, так же пытаются запомнить черты любимого человека пред расставанием. Мы расстанемся, думаю я, мы здесь не встретим старость.

Раннее утро, но по бликам на жалюзи и пробивающимся сквозь них рассветным лучам я понимаю, что день будет ясным и жарким. Свет будто бы стучится в окна, просится, чтобы его впустили в дом. Не знаю, откуда у меня взялась привычка вставать в шесть утра. Может, это старость? Или оттого, что уже более десяти лет я живу на Кейп-Коде, заселенном потомками пуритан, – здесь рано встают, рано идут в церковь и рано ложатся спать. Сегодня мне опять неспокойно, я проснулся в пять тридцать от смятения, которое мучает меня последние дни, и теперь уже точно не смогу заснуть. Я не знаю, что это – тревога, смутный страх чего-то, что я не могу ни объяснить, ни даже назвать? Еще и этот сон, он был совсем не похож на те сны, что последнее время одолевают меня. Под утро приснилась темная комната с высокими потолками, освещенная только лишь массивной настольной лампой, тусклый свет падает на стену в желтых, с незатейливым узором, обоях, на ней красный коврик с черным волком. Волк разинул пасть, но он совсем не страшный, а добрый, почему-то я это знаю. Через треугольник занавесок на высоком полуарочном окне видна ночная площадь, навстречу друг другу едут два трамвая, искры из-под их дуг рассыпаются, как звезды на пустом и бездонном небе. Покачивающийся на ветру фонарь освещает огромное полотнище – портрет Сталина, и порывы ветра заставляют подниматься, а потом снова опускаться один ус, как будто он чему-то постоянно удивляется. В комнате усталая женщина в сером платье и со сбившейся челкой укачивает младенца, она видна мне в профиль, и я не знаю, кто это, пытаюсь разглядеть младенца, но она все время закрывает его рукой от меня и поет нескончаемую колыбельную. Я все хочу рассмотреть младенца, мне кажется, что, рассмотрев его лицо, я узнаю какую-то тайну, а она не дает мне этого сделать, и я просыпаюсь в бессилии и тревоге.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, наливаю себе большую чашку кофе, выхожу на «палубу» – нашу построенную на сваях и поэтому как бы парящую над землей и морем веранду – и окунаюсь в царство белого света, он слепит глаза – белое солнце отражается от белого песка и создает ощущение зыбкости, как дюны, как песок, как волны на океане. Я делаю глоток кофе и думаю о том, как все иллюзорно и зыбко. Мы купили этот дом с тем, чтобы встретить здесь старость, мы думали, что вот будет такое место на земле, куда нам всегда захочется вернуться. Где мы состаримся, взявшись за руки и глядя друг на друга, и умрем в один день, как в сказке. Я закрывал глаза, и мне все время виделось, как я собираю жухлые листья в саду. Пестрый ковер из красно-желто-оранжевых листьев покрывает траву, я аккуратно сметаю их граблями, а кругом пахнет прелой листвой и первыми холодами, которые несет низкое осеннее небо. Теперь я закрываю глаза и ничего этого не вижу. Только города под водой.

Я вспоминаю как мы покупали дом. Марина влюбилась в Кейп-Код и особенно в Уэлфлит сразу, еще в первую поездку в 2001-м, после 9/11, – здесь все было так спокойно после печального и так и не принявшего нас Нью-Йорка. Мы часто приезжали сюда и потом: и летом, и осенью, осенью здесь было особенно красиво из-за ярких красок, наверное, и из-за ностальгии. Уэлфлит казался улучшенной копией побережья Финского залива около Сестрорецкого курорта с его песчаными пляжами, сбегающими к мелкому заливу, прудиками и болотцами. На другой стороне бушевал океан – до него было рукой подать, и вместе с тем его стихия до нас не долетала. Мы брали напрокат велосипеды и гоняли по старой железной дороге, превращенной в дорожку для велосипедов, я чувствовал себя пассажиром в вагоне, пробирающемся сквозь курортные домики в Истхем где-то в позапрошлом веке. Можно было доехать почти до Провинстауна на севере Кейп-Кода, в дикий парк с дюнами и долго-долго колесить в пространстве белого света и песчаных холмов, где волны песка казались продолжением волн океана. Можно было пообедать в любимом ресторане Марины Mac’s Shack, где подавали ее любимые устрицы с сашими, а потом поехать на океан в Beachcomber, где варили горькое крафтовое пиво, а Марина пила или воду, или «маргариту». Казалось, от этой гармонии песка, света, ветра и океана невозможно устать – мы приезжали в Нью-Йорк и думали, когда вернемся сюда снова.

Как-то раз мы ехали на велосипедах в Уэлфлит и свернули слишком рано, еще до поворота в город. Нам даже стало интересно, мы никогда не были в этих краях, узкая дорога вела нас в другую сторону, от города, потом закручивалась, шла мимо болотца и выходила к заливу, на противоположном от города берегу. Качество домов улучшалось пропорционально удалению от дороги. Так мы доехали до сложенного из грубых камней волнолома, на котором расположились рыбаки, а на пути обратно увидели этот дом. Веранда, наша теперешняя «палуба», взлетала над холмами, белые стены казались расправленными под ветром парусами, и сквозь заросли к заливу от дома спускалась похожая на трап деревянная дорожка.

– Хочу здесь жить, – тихо и уверенно сказала Марина, слезая с велосипеда.

– Хоти, – сказал я. – Этот дом стоит минимум миллион. Нам пока не по карману. И к тому же такие дома не продаются. Переходят из поколения в поколение.

– Ты заработаешь много денег, и мы его купим, – улыбнулась она и коснулась моей руки. – Вот увидишь!

После того как мы продали «Оргнефтехим» и я окончательно вернулся к Марине, мы стали думать куда бы переехать. Я не мог находиться в Майами-Бич, мне все там казалось слишком искусственным, слишком fake[77], меня раздражали жара, влажность, отсутствие смены времен года, постоянные толпы праздношатающихся туристов. «Подумай, где ты хотел бы встретить старость», – как-то сказала Марина, и мы начали перебирать места. Нам обоим хотелось жить вдали от большого города, но я настоял, чтобы недалеко был большой аэропорт, чтобы мне летать на советы директоров. Мы перебирали места, но либо они не нравились кому-то из нас, либо это была совершенная глушь, и тут Марина сказала:

– Кейп-Код.

– Какой же тут аэропорт? – удивился я. – До Бостона два с половиной часа пилить.

– Это на машине напрямую, – ответила Марина. – А ты в курсе, что из Провинстауна ходят паромы? Как минимум летом. Полтора часа, и ты не просто в Бостоне, а в аэропорту.

– Ты же не предлагаешь поселиться в Провинстауне? – шутя сказал я. – Такая пара, как мы, там будет в меньшинстве[78].

– Уэлфлит? – вопросительно посмотрела на меня Марина.

– Ну ок, let’s check it out on Zillow[79], – сказал я. – Просто из спортивного интереса. Я зашел на Zillow, набрал Wellfleet, MA, поставил ограничение по минимальной цене в миллион, и мне вывалилось тринадцать домов. Я кликнул по первому… белые стены… веранда на сваях… Что-то смутное зашевелилось в памяти, и я посмотрел на Марину.

– Это тот дом, – без тени сомнения сказала она. – Я его помню, как будто мы там были вчера.

– Погоди, – сказал я. – Надо проверить на карте.

Я посмотрел, и вправду – дорога на волнолом между болотцами и лесом, лесенка, спускающаяся к заливу, как трап… адрес 205 Samoset Avenue – эта авеню по давним воспоминаниям была весьма узкой дорожкой…

– Ну что? – победно спросила Марина. – Мечты сбываются? Берем?

– Берем, – сказал я.

За много лет, как и предполагалось, дом подорожал и теперь стоил два с половиной миллиона. Другие мы даже не смотрели.

Дом превратился для Марины в настоящий проект, она занималась им все свободное от балета время. «Без компромиссов, – сказал я. – Будем встречать старость в доме, который сделан под нас». Предыдущие хозяева постарались придать дому черты яхты, возвели «палубу» на сваях, на которую мы и купились, белый и серо-синий цвета стен и пола напоминали о контрасте воды в заливе и местного неба, овальные зеркала казались похожими на иллюминаторы – по вечерам в них отражались отблески маяка в гавани Уэлфлит. Мы ничего этого трогать не стали, Марина только поменяла массивную кухню и кое-где оставшуюся старую мебель на обстановку в более современном строгом и графичном дизайне, а плетеные кресла и диваны прекрасно подходили этому дому. И еще купили мне на антикварном рынке в Барнстейбле огромный письменный стол начала девятнадцатого века, его сюда еле втащили пятеро грузчиков. Я часто сижу за ним ранними утрами и любовно глажу старое теплое дерево столешницы, оно проникает в меня, стол хочет рассказать мне свою историю, какие у него были владельцы, какие письма они на нем писали, какие контракты заключали. Мне будет жаль попрощаться со столом. Одну спальню мы оставили себе, одну переделали под гостевую, где сейчас спит Кристина, а в третьей оборудовали балетный зал: застелили пол специальным линолеумом, вдоль стен повесили зеркала и укрепили балетный станок. Марина, когда была помоложе, там тренировалась сама и теперь тренирует девочек, это удобно – особенно летом, когда балетная школа закрыта и не надо платить за аренду.

Мы готовились встречать старость. Я ездил на советы директоров компаний, своих и чужих, но в основном оставался дома. Я привыкал к дому, привыкал к созданному Мариной уюту. С мая по октябрь я пользовался паромом, мне особенно нравилось возвращаться на нем из своих поездок, я с нетерпением ждал на палубе, когда встающая из-за горизонта плоская коса Кейп-Кода радостно возвестит о приближении к дому. Казалось, так будет всегда. Наши сбережения, вложенные в акции, росли, но в конце 2019 года все ожидали великой коррекции, и по совету Карена я вышел в кеш.

Коррекция и в самом деле пришла, откуда ее совсем не ждали. Сначала был Covid, Массачусетс вместе с Нью-Йорком попал в самую первую волну, хотя на Кейп-Коде случаев заражения было мало, все-таки все случилось не в разгар туристического сезона. После Covid’а все научились работать удаленно, и я покидал наш дом все реже и реже, не испытывая по этому поводу сожаления. Мы поменяли мебель на «палубе» и вызвали мастера починить камин, который сломался при старых хозяевах. Из-за Covid’а мое привыкание к дому завершилось гораздо быстрее, он становился все роднее и роднее, я с удовольствием разгребал листья в саду, расчищал жухлую траву от красно-желто-оранжевых листьев, а вечерами мы топили камин и ужинали у камина вдвоем. Нам было не скучно, совсем не скучно, мы словно выговаривались за те годы, что я находился далеко от нее. Тогда-то мы и решили: что бы кругом ни происходило, мы будем дарить друг другу только позитивные эмоции и каждый день делать праздником.

Мир вокруг менялся стремительно и необратимо. Сначала можно было делать вид, что это нас не касается, потом это становилось все сложнее. После Covid’а стало особенно понятно, что планета умирает намного быстрее, чем предсказывали самые отчаянные пессимисты, и что этот процесс не остановить – изменение климата начало принимать все более экстремальные формы. Государства в спешке тратили огромные деньги, но ничего не помогало – равновесия было не вернуть, спираль изменений раскручивалась все быстрее, холод сменялся жарой, и наоборот. Несколько лет подряд у нас летом стояла жара за 110 °F[80], а на Среднем Западе и того больше, сельское хозяйство оказалось разорено, в Калифорнии погибли виноградники, и цены на вино выросли в пять раз. Майами стал первой жертвой – канализация вышла на поверхность и залила весь город. Затем в Европе начали уходить под воду города – первым пострадал Амстердам, затем во время холодов и зимнего шторма прорвало дамбу на Темзе, и вода залила Лондон, весь мир обошли кадры, как на Трафальгарской площади плавают машины и люди спасаются у колонны Нельсона, гроздьями висят на фонарях около Стрэнда и вокзала Чаринг-Кросс. Венеция и Петербург держались за счет своих дамб и не столь разрушительных (пока) штормов. У нас тоже все изменилось, если тайфуны раньше обрушивались на Флориду, то потепление расширило зону тропических температур воды на север, теперь ураганы формировались гораздо дальше, и под их ударами все чаще оказывались Нью-Джерси, Нью-Йорк, Коннектикут, даже до нас иногда доходило. Бесснежные осенние и зимние штормы становились особенно жестокими, ветер свистел над растревоженным океаном, массивные серые волны вгрызались в дюны. Казалось, ветер доносит рыдания из растревоженной глубины океана.

В какой-то момент у меня появилась привычка измерять береговую эрозию. Я приезжал на телеграфную станцию Маркони, где больше ста лет назад провели первый трансатлантический телеграф, и измерял шагами расстояние от границы моря до дюн. Не знаю, зачем мне это было надо, скорее это диктовалось привычкой «What you can measure, you can manage»[81], но результаты измерений очень скоро стали неутешительными. Океан поедал дюны, и чем дальше, тем скорее. Через год пятьдесят шагов превратились в сорок, а через два – уже в двадцать пять. Сначала писали, что могут быть сезонные, даже годовые колебания, а потом все вернется, но внезапно местные газеты и интернет-ресурсы стали бить тревогу о наступлении океана. Я не говорил об этом Марине, мы же дали друг другу обещание дарить только позитивные эмоции, и именно поэтому держать тревогу в себе становилось все сложнее и сложнее. Я стоял у станции Маркони, смотрел на разваливающиеся дюны и вглядывался в даль океана, как будто оттуда, из глубины должна была появиться неведомая опасность. Я так долго и напряженно всматривался в океан, что мне начинало казаться, как будто он взбухает вдали, дышит, и каждый его вздох становится глубже и прерывистее, как у больного лихорадкой, и скоро его прорвет хрипом. «Мы беззащитны перед стихией, – думал я, – со всеми нашими технологиями нам кажется, что мы сможем ее остановить, но она сметет наши технологии и не поморщится, и нас заодно – доведших планету до такого состояния». Именно тогда мне стали сниться сны: торчащие над водой небоскребы Нью-Йорка, голова статуи Свободы и ее высоко выступающий факел, превратившийся в остров, волны, гуляющие по улицам Манхэттена, соль, сырость, водоросли на фасадах зданий – и полное отсутствие людей. Я понимал, что это выглядело как дешевый фильм-катастрофа, но сны от этого сниться не переставали – я плыл на лодке по каналам, где когда-то были улицы Мидтауна, между шпилем Эмпайр-стейт-билдинг и Хадсон-Ярдс и что-то искал, постоянно что-то искал. Я был один – Марины не было рядом. И тогда мне стало казаться, что здесь мы не встретим старость.

Я слышу шаги в гостиной, но это не шаги Марины, более робкие, стеснительные.

– Привет, – говорю я Кристине, выходя в гостиную. – Сделать тебе сок и хлопья?

Кристина – милая воспитанная девочка одиннадцати лет из русско-американской семьи, ученица Марины из «Бостон балет», где Марина иногда дает мастер-классы. У нее светлые соломенные волосы, всегда уложенные в пучок, – за тридцать пять лет совместной жизни с Мариной я привык к такой прическе – большие, в пол-лица, выразительные зеленые глаза и веснушки, весело рассыпанные по щекам. Из рассказов Марины я понял, что Кристина делала большие успехи и уже переросла провинциальный «Бостон балет», родители хотели ее отдать в самую лучшую школу – «Нью-Йорк сити балет», но с первого раза ее туда не взяли. То ли они попросили Марину, то ли Марина сама предложила позаниматься с ней летом, но только вот уже полтора месяца Кристина живет у нас в доме и каждый день утром и вечером подолгу занимается с Мариной в балетном зале. В пятницу вечером за ней заезжает мама, усталая женщина лет пятидесяти, все забываю, как ее зовут, они пьют с Мариной чай, потом мама забирает Кристину, а в воскресенье вечером привозит обратно. Я смотрю на Марину – когда она с Кристиной, Марина словно сверкает изнутри, и я думаю: а если бы Кристина была нашей дочкой?.. И отгоняю от себя эту мысль, мы же договорились – только позитивные эмоции. Но я все равно на минуту это себе представляю, и мне так жаль, так чего-то очень сильно жаль, еще, может, и не свершившегося, но какая-то щемящая печаль на секунду впивается в сердце. Я боюсь спросить Марину, а что она думает, только вижу, как светлеет ее лицо и как она даже молодеет, когда с нами Кристина. И опять я отгоняю от себя другую мысль: а что же с нами будет, когда она поступит и уедет в Нью-Йорк?

– Да, спасибо, – говорит Кристина. Она готова к занятиям и ждет, когда проснется Марина.

А вот и она, входит в гостиную, уже одетая для урока – на ней черная футболка и черные лосины. Я целую ее в голову, вдыхая знакомый запах.

– Привет, дорогой! – говорит она. – Давно встал?

– Как обычно, – говорю. – Мне будильник не нужен.

– Сегодня будет хороший день, – Марина подходит к окну и потягивается, как кошка. – Может съездим на океан? Вода уже, наверное, достаточно прогрелась?

– Да, конец августа. Я две недели назад купался, уже было сносно, – отвечаю я. – А про акул ничего не пишут?

Еще одним последствием глобального потепления стала миграция тюленей. Их и раньше можно было увидеть в океане, а теперь их появляется гораздо больше, все к ним привыкли, дети уже не кричат на пляже как сумасшедшие: «Seal, seal[82]». Но за тюленями пришли акулы, в прошлом году было три случая нападения акул, в этом пока тихо, но вода еще холодная была.

– Кроме обычного «Shark Watch[83]», пока ничего.

– Вот и поехали тогда, – говорит Марина. – Можем к Beachcomber, хочешь – можем на Race Point Beach в Провинстауне. Кристина, ты куда хочешь? – поворачивается она к Кристине, не давая мне ответить.

– Куда вам удобнее, – отвечает Кристина.

– Поехали на Race Point, – говорю я. – Кристина там никогда не была. Там самые красивые дюны. Занимайтесь, а я соберу вещи и выведу iCar.

И еще я думаю, что надо будет найти время съездить на станцию Маркони – я целую неделю не делал измерений. Вроде день в самом деле хороший, интересно, увижу ли я что-то сегодня в океане?

Пока идет урок, я читаю мейлы и просматриваю биржевые индексы. Я ловлю себя на мысли, что боюсь открывать электронную почту – последние годы были эпохой уходов. Во время Covid’а заразилась и умерла мама Марины, и было так нелепо, что мы даже не смогли прилететь на похороны, Марина себе места не находила. Ушли родители Франческо один за другим, ушел Карен. Да, как ни странно, жизнелюбивый и абсолютно здоровый Карен умер во время футбольного матча, когда Самвел промахнулся с пенальти. Говорили, сердечный приступ, разрыв сердца. Вот так же утром пришел мейл от его жены и приглашение на похороны. Это было после Covid’а и до прорыва дамбы, в Лондон уже можно было летать, и мы слетали. Каким нелепым это все казалось – Карен, любитель красных брюк и московских клубов, мы только-только разговаривали с ним о том, что нужно бы инвестировать в авиалинии, и вот стоим перед его гробом в армянской церкви. Как все хрупко, думалось мне. Несколько лет назад пришло письмо от Пети, сына Юрия Петровича, и я уже понял – о том же самом.

Бедный Юрий Петрович, я видел его в последний раз на похоронах своего отца, он тогда уже болел и каждое движение давалось ему с трудом, он сильно похудел, кожа висела на нем, как одежда, которая не по размеру. Он обнял меня за плечи, посмотрел в глаза и тихо сказал: «Спасибо. Спасибо за все». – «Что вы, Юрий Петрович, – ответил я, – это вам спасибо огромное, что пришли». – «Я твоего отца мало знал, – продолжал он, – но думаю, он был хорошим человеком. Смог воспитать хорошего сына», – с этими словами он еще раз стиснул мои плечи и попрощался, я и не думал, что мы видимся в последний раз.

Я ведь был очень близок к тому, чтобы предать его, тогда, в Петербурге, – большое было искушение, но как я мог? Наутро после того ужина с Бондаренко, на котором все говорили полунамеками, я поехал к нему в офис и все рассказал. Он внимательно выслушал, пробормотал «да, так я и думал», потом посмотрел на меня внимательными глазами в роговых очках.

– Во всей этой истории мне важно одно, – сказал он. – Ну создастся фонд, потом развалится, не беда. Мне важно, на чьей ты стороне.

– На вашей, Юрий Петрович, конечно же, на вашей! – горячо сказал я, уже не испытывая ни тени сомнения.

Индексы вроде осторожно растут. Меня особенно интересуют акции компаний, занимающихся накопителями энергии, поскольку это поле деятельности моего стартапа. Да, они растут после того, как прошла новость, что Apple скупает технологии накопителей для нового поколения iCar, первые модели которого когда-то назывались «Тесла». Но мне нужно еще продолжать развивать стартап, выходить рано, нужны нормальные, а не пилотные контракты с производителями батарей, чтобы было что продемонстрировать потенциальным покупателям, и мультипликатор они тоже поднимают.

Недавно приезжал Володя, который как раз успешно вложился в стартапы. После продажи «Оргнефтехима» он уехал в Калифорнию, у его жены Нины там были родственники в сельскохозяйственном бизнесе. Совместно они сделали химический стартап, присадку, которая во много раз повышает урожайность, особенно в условиях засухи. И тут по Калифорнии прокатилось сразу несколько волн засухи. Monsanto и Bayer бились за Володин стартап, как на аукционе, а Володя улыбался и поднимал цену. Наконец Monsanto победил. После этого не только Володя, но и дети, и внуки Володи, которые у него как раз родились, могли бы не работать, но Володя не мог сидеть сложа руки и устроился читать лекции по органической химии в Стэнфорд.

Выяснилось, что Володя приехал сказать мне, что у него рак четвертой степени. Он сильно похудел, весь как бы съежился, гриб-боровик, с которым он у меня ассоциировался, усыхал. И глаза, мне казалось, тоже потухли.

– Надо бороться! – произнес я горячо. – Бороться и искать, найти и не сдаваться, как нас учили, помнишь? Теперь же чуть ли не на генном уровне все лечат.

– Буду бороться, – но в голосе Володи не чувствовалось уверенности. – Лучшие врачи Сан-Франциско колдуют с моими генами, а гены не слушаются пока… Знаешь, люди не хотят умирать. Чтобы они не говорили, на самом пороге смерти они не хотят умирать, на этом-то страховые компании и делают бизнес. И я очень не хочу…

Я что-то ему говорил, уговаривал не вешать носа, мы долго сидели на «палубе», пили за его здоровье, за то, что он уже выздоровел, Володя печально смотрел на Марину, а та на него, и я не знаю, о чем они оба думали. Я пил и не пьянел, мне было жалко Володю, и я понимал, что ничем не могу ему помочь.

– Пойдем пройдемся до волнолома, – вдруг предложил я. – На город посмотрим.

В сумеречном небе зажигались первые звезды, на другом берегу через залив вслед за звездами зажигались огни Уэлфлита, маяк, и ветер доносил голоса гуляющих по пирсу туристов. На волноломе никого не было – рыбаки уже собрали удочки и разошлись по домам.

– Как думаешь, – сказал вдруг Володя, – далеко до того берега?

– Метров пятьсот, – прикинул я. – А что?

– Я тоже так думаю, – сказал Володя. – А какая ширина Невы в районе моста Лейтенанта Шмидта, или как он там теперь называется – Благовещенский?

– Ты что задумал? – начало доходить до меня, но Володина идея мне понравилась. – Эта гораздо больше.

– Но не очень сильно больше, – возразил Володя. – Попробуем?

Нам снова не удалось осуществить задуманное. На этот раз нас остановила Марина, которая, видя, что мы не возвращаемся и что я не отвечаю на звонки, пошла нас искать. Мы отплыли не так далеко, чтобы притвориться, что мы не слышим ее голос.

– Мальчики, вы идиоты, – сказала она чуть не плача. – Здесь же Америка, не Россия. Я понимаю, что вы штрафов не боитесь, но вас же просто посадить могут. И сколько вам лет, черт побери!

Мы отшучивались, но я думал и, думаю, Володя тоже думал, о том, что лучшего друга у меня никогда не было. Мы выпили еще, и следующим утром я отвез его на паром.

– Знаешь, – сказал он мне прощаясь, и мы оба пытались вести себя так, что это не в последний раз, – я, конечно же, думаю – почему я? Почему жизнь дала так много всего, а потом решила, что достаточно? Делаем ли мы вообще в жизни выбор, или все это иллюзия выбора, а судьба ведет нас по жизни как сама считает нужным? Я так хотел бы еще одну жизнь, ты знаешь!

– Я тоже хотел бы, – честно сказал я, и снова что-то нехорошее промелькнуло перед глазами. Нью-Йорк под водой. Взбухающий на горизонте океан.

Я долго смотрел, как паром исчезает в океане и океан поглощает его.

От индексов взгляд скользит по строкам новостей. Ничего особенного, в августе все в отпусках. Какой-то вулкан в Исландии с непроизносимым названием проснулся и начал извергаться. Интересно, не тот ли это, что почти двадцать лет назад извергался, из-за которого над Европой закрыли воздушное пространство? Сейчас вроде никто ничего закрывать не собирается… Значит, опасности он не представляет.

Я оставляю телефон на барной стойке, делаю себе еще кофе и выхожу с ним на «палубу». В белесом небе над горизонтом видны распушенные хвосты перистых облаков, ветра почти нет, по глади залива бежит только легкая рябь, сегодня снова будет жарко, думаю я.

– Дорогой, – я слышу голос Марины, – мы уже почти готовы.

– Ок, – кричу я в ответ. – Выведу машину – ждите меня у ворот.

Я спускаюсь в гараж и отключаю iCar от зарядки. Это модель 2Х, достаточно большая и мощная для нас троих, осенью Apple должен выпустить модель 3, и можно будет сделать трейд-ин, хотя, на мой взгляд, и эта еще не старая. Я сажусь, вывожу ее из гаража и подъезжаю к главному входу. Марина с Кристиной спускаются по лестнице и выходят на крыльцо.

– Черт, – говорю я Марине. – Телефон забыл на кухне. Может, сходить?

– Да брось ты, – говорит Марина. – Ты с нами на океан или усядешься с телефоном? Кто тебе звонить будет? Даже если будет, потом перезвонишь.

– Без телефона как-то неуютно… – ворчу я, но понимаю, что она права. Телефон на пляже совершенно не нужен.

Мы едем на север, в сторону Провинстауна, но поворачиваем не налево, в город, а направо. Дорога бежит мимо живописных дюн, вдоль нее стоят столбы с повисшими проводами, переплетенье проводов, они тянутся и скрываются за ближайшим холмом. Проезжаем мимо аэропорта, я машинально отмечаю, что надо бы им наконец воспользоваться, потом вспоминаю, что отмечаю так уже десять лет и пока ни разу не воспользовался. Наконец дорога заканчивается парковкой, за ней дюны, белый песок и синева океана.

Народу немного, особенно для августа, но Марина не любит вообще никого рядом видеть, поэтому мы отходим чуть ли не на край пляжа. Да, отсюда до ближайшего соседа минимум метров двести, это – privacy, как говорит Марина. Я окунаюсь в океан, прохладная вода приятно освежает тело, потом ложусь на полотенце. Марина что-то объясняет Кристине про балет и рисует на песке, слышны французские слова: battement tendu, temps levé sauté, pas assemblé, я смотрю вверх в белесое небо. Белый свет слепит глаза – белое солнце отражается от белого песка. Зыбкий песок дюн, зыбкий океан, зыбкое время, мы здесь не встретим старость… и я засыпаю. Мне снова снится красный коврик с черным волком, странная женщина в сером платье с младенцем на руках, лица которого я не могу разглядеть. Мама – вдруг приходит из подсознания. Она когда-то мне рассказывала, что ее первое воспоминание в жизни – это такой красный коврик. Получается, это бабушка качает мою маму? Но почему она не показывает лицо?

С этой мыслью я просыпаюсь. Прошел примерно час. Марина и Кристина спят рядом, у обеих стопы развернуты в стороны по-балетному. Я чувствую, что что-то не так, но не понимаю что. Озираюсь вокруг себя – мы одни. На всем пляже мы одни! «Странно, – думаю я, – куда все делись?» Еще раз окунаюсь, чтобы смыть с себя остатки сна, – пора будить Марину.

– Просыпайся, дорогая, – говорю я ей. – Похоже, мы остались одни на пляже.

– Прекрасно, – бормочет она сквозь сон. – Моя мечта сбылась.

И продолжает спать.

Тем временем медленно просыпается Кристина.

– Представляешь, Кристина, – говорю я ей, – смотри, на пляже кроме нас никого нет.

– Ого… – И большие глаза Кристины становятся еще больше. – И что будем делать?

– Для начала будить Марину, – отвечаю я. Минут через пятнадцать Марина поддается уговорам и встает. Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы собраться. Мы идем к выходу с пляжа и никого не видим. Вообще. Даже спасателей нет. Никто не идет нам навстречу, никто не показывается на противоположной стороне пляжа.

– Идиллия, – говорит Марина. – А ты меня отсюда уводишь.

Но мне становится немного жутко. «Только позитивные эмоции», – твержу про себя.

На парковке наш красный iCar стоит в гордом одиночестве, других машин просто нет. Мы садимся и едем обратно к шоссе по пустой дороге. А вот на шоссе творится что-то странное – поток машин выезжает из Провинстауна и несется на юг, на проселочных дорожках к ним присоединяются еще автомобили и тоже едут на юг, на север вообще почти никто не едет. Кругом полно полиции, полицейские машины стоят через каждую милю, здесь, конечно, любят ловить за скорость, но кажется, они озабочены не этим. На этом участке светофоров нет, они начинаются дальше, в Истхеме, и поток движется с постоянной скоростью. «Как рыбы на нерест», – подумалось отчего-то. Мы проезжаем поворот на Уэлфлит и сворачиваем к нашему дому. Две минуты, и я паркую iCar в гараже, вставляю шнур в зарядку.

Марина с Кристиной уходят переодеться, а я поднимаюсь в гостиную и нахожу свой телефон там, где я его оставил. Открываю – и вижу десять пропущенных звонков, восемь от Володи и еще два с какого-то странного номера, типа 1-800. А вот, с него же и непрочитанные сообщения. Я открываю сообщения, и первое, что бросается мне в глаза, это написанное большими буквами слово «Evacuation».

«Всем резидентам Кейп-Кода и туристам надлежит в срочном порядке эвакуироваться на материк в ближайшие шесть часов и оставаться как можно дальше от береговой линии», – читаю я. Что за черт, это какая-то шутка, что ли?.. Шесть часов на весь Кейп-Код – это же так мало, да вообще невозможно. Особенно летом, когда население Кейп-Кода увеличивается в пять раз. «Произошло извержение вулкана в Исландии, и есть вероятность цунами. Объявлен красный уровень опасности».

– Представляешь, – говорит Марина, входя в гостиную, – взяла телефон, а там двенадцать пропущенных звонков от мамы Кристины. Что у нее, интересно, случилось?

– Это не у нее, – отвечаю я и показываю ей сообщение. – Это у нас.

– Oh my God[84], – только и вырывается у Марины. – Вот почему на пляже никого не было!

– Good catch[85], – говорю я и включаю телевизор. Везде – breaking news, eruption, earthquake, tsunami в разных формах и выражениях. Минут через пять я начинаю понимать, что этот вулкан в Исландии оказался не столь безобидным, он начал усиленно извергаться, выбрасывая столбы пепла, одновременно там же, или почти там же, в океане, произошло сильнейшее землетрясение с магнитудой около 8,3 баллов из 9 по шкале Рихтера. В результате землетрясения образовалась огромная волна – цунами, которая движется в нашу сторону, еще неизвестно точно, куда придется ее основной удар, но последствия будут разрушительные. Devastating, так и подчеркивает диктор.

– Может, до нас не дойдет? – в сомнении говорит Марина. – Мы же с другой стороны.

– Весь Кейп-Код должен срочно эвакуироваться, – словно отвечает ей диктор. – По предварительным данным, для жителей Аутер-кейпа цунами представляет наибольшую опасность. Высота волны здесь может достигнуть 130 футов[86].

«Это мы – проносится у меня в голове. – Вот она, опасность из океана… Да нет, такого не может быть…»

– Пять минут на сборы, – говорю я. – Нет, три. Только самое необходимое. Дорогая, помоги Кристине, я все соберу.

А что собирать? Беру сумку, выкладываю в нее из ящика стола паспорта, кладу компьютер с зарядкой, телефоны. Раньше взял бы банковские карточки, но они давно уже раритет – все в телефоне. Смотрю на полки с книгами… Может быть, взять какую-нибудь книгу, которая сильно дорога? Пушкина? А почему не Лермонтова? Лишний груз, думаю я, их даже покупать не нужно, все есть на iCloud. Неужели за всю жизнь у меня не накопилось ничего ценного, что нужно взять сейчас, покидая дом? Да нет, думаю. Часы на мне, а больше в самом деле ничего нет.

– Бери только самые любимые украшения, – кричу я в спальню Марине. – Остальное купим.

Как все иллюзорно, вновь бьется в голове мысль. Еще сегодня утром у меня были любимый дом, покой и уют, который мы с Мариной создавали десять лет, в нем мы хотели прожить долгую и счастливую жизнь и встретить старость, а придет волна – и от него в момент ничего не останется. То, что не разрушит волна, завершат мародеры, наверняка они появятся. Я закрываю на все замки дверь и ставлю на сигнализацию дом. Боже, думаю я, неужели мы сюда никогда не вернемся?

Я спускаюсь в холл, у Марины и Кристины в руках по небольшой сумке на колесиках. «That works»[87], – говорю я, осматривая их багаж и кладя сумки в iCar. Мы выезжаем. Если еще пятнадцать минут назад движение на шоссе номер 6 можно было охарактеризовать как плотное, то сейчас это сплошной поток на юг, куда не вклиниться. Вот уж точно, как рыбы на нерест. Я два раза пытаюсь выехать, сигналю, мне сигналят, на третий получается, и мы встраиваемся между таким же iCar, только черным, и старым траком, еще на бензине. Так мы молча едем до Истхема и, еще не доехав до него, упираемся в мертвую пробку.

– Приехали, – говорю я. – Думаю, это все.

– Оптимистично, – замечает Марина.

– Дорогая, – объясняю я ей, – ну ты же знаешь, как устроен Кейп-Код. Как согнутая в локте рука, мы – там, где кисть, и ехать нам до самого предплечья. А в конце мост Sagamore Bridge, у которого ограниченная пропускная способность. И чем дальше мы будем ехать, тем больше жителей окрестных городишек будут вливаться в наш поток.

– Високосный год, – говорит Марина, думая о чем-то своем. – Как когда Covid был, помнишь?

Где-то это уже было, смутно вспоминается мне. Был такой же исход, мы ехали на машине, только другой, были жуткие пробки, были люди в черных мундирах и с белыми перевязями, нас не пускали… пытаюсь вспомнить – и не могу. Может, это еще один полузабытый сон? Не отпускает ощущение того, что со мной это уже происходило, и откуда-то из темных глубин поднимается предчувствие… Короче, я знаю, что мы никуда не поедем.

– Кристина, не переживай, – я стараюсь говорить убедительно и позитивно. – Мы обязательно доставим тебя маме.

Я смотрю на Кристину и снова думаю: что, если бы она была нашей дочкой? Марина ловит мой взгляд, и я отвожу глаза. Говорить убедительно и позитивно тяжело и фальшиво.

– Я не переживаю, – уверенно говорит Кристина. – Я знаю, что с вами и с Мариной я всегда буду safe[88].

– Конечно, – почему-то мне кажется, что у Марины подрагивает голос. – Вот смотри, сейчас мы позвоним твоей маме…

В это время звонит телефон.

– О господи! – слышу я голос Володи. – Ну ты даешь! Я уже и не знал, где тебя искать!

– Сорри, – говорю. – Оставил телефон дома, а потом все это началось. Видел твои звонки, не успел перезвонить.

– Неважно, – говорит Володя. – Значит так, я зафрахтовал частный самолет с экипажем, он через полчаса будет тебя ждать в аэропорту Провинстауна.

Я открываю окно, мы по-прежнему стоим. Утренний бриз усилился, видно, как ветер качает верхушки деревьев, даже на шоссе чувствуются его порывы. Ветер…

– В самом деле, – говорит Марина. – Почему мы как бараны должны ехать вместе со всеми? Почему мы не можем вылететь из аэропорта Провинстауна?

– Дай на минуту телефон, – говорю я Марине, открываю новости и читаю: – As the wind blows southwestwards, a cloud of volcanic ash is rapidly progressing towards the US East Coast. All the air traffic is grounded[89]. Вот поэтому и не можем.

– Ну что ты задумался? – слышен в трубке голос Володи.

– Не надо, Володя, – говорю я. – Твой замечательный самолет у нас не посадят. Он даже не взлетит, где бы он ни был. Почитай новости, ветер несет пепел от вулкана в нашем направлении, и они закрывают небо. Так уже было лет двадцать назад в Европе, помнишь?

В трубке молчание.

– И что ты будешь делать? – спрашивает Володя.

– Я справлюсь, – говорю. – Обещаю тебе, я справлюсь. Не волнуйся. Буду держать телефон при себе и отвечать на твои звонки.

И нажимаю на «отбой».

– Что будем делать? – эхом спрашивает Марина.

– Сейчас… – говорю я, стараясь протиснуться в левый ряд по внезапно чуть поехавшему потоку. – Сейчас…

Меня пропускают, я вклиниваюсь в левый ряд и разворачиваюсь через двойную сплошную. Who cares now?[90]

– Ты что? – спрашивает Марина. – Куда мы едем?

– В Провинстаун, – отвечаю я ей односложно. – Паром.

На нас несется встречный поток: легковые, грузовые, даже байкеры, а по дороге в Провинстаун, кажется, едем мы одни. Я выжимаю из iCar максимальные сто миль в час, все равно вся полиция с другой стороны, слева остается поворот к нашему дому, и за пятнадцать минут мы долетаем до городка. Чем дальше мы продвигаемся к центру и к гавани, тем сильнее движение затрудняется. Люди и машины преграждают путь. У меня нет иллюзий, что они направляются туда же, куда и мы. На углу Конвелл и Харри-Кемп я нахожу парковку возле магазина Ace Conwell Home Center и сворачиваю туда.

– Выходим, – говорю я. – Дальше пойдем пешком.

Идти в толпе непросто, но толпа достаточно дружелюбна, кто-то даже пытается шутить. Я держу за руки Марину и Кристину и иду чуть впереди. Толпа поворачивает на Брэдфорд-стрит и распределяется по узким улочкам, ведущим к порту через старый квартал, где рестораны и сувенирные магазины. Все выглядит уже закрытым, но еще не покинутым. Улочки ведут к гавани, и вот уже в их просветах виден залив – усилившийся ветер гонит потемневшие волны с первыми барашками от берега, в сторону Бостона. На пирсе стоят два парома, и дружелюбие толпы теряется, как только все понимают, что паромы не смогут вместить всех желающих. Толпа становится похожей на зверя, который рычит, готовясь к прыжку, постоянно слышится какой-то глухой гул. И снова возникает ощущение, что где-то я все это уже видел: была площадь в старом европейском городе, на ней фонтан, огромная разношерстная толпа шла к метро, и все катили чемоданы на колесиках… Прямо наваждение какое-то.

– Только женщины и дети, – раздается усиленный динамиками голос. – Пожалуйста, проявите терпение. Только женщины и дети. Скоро придут еще два парома.

– Пойдемте, пойдемте, – говорю я Марине и Кристине. – Я вас не брошу.

– Я боюсь, – тихо говорит Кристина. – Здесь я не safe. Давайте позвоним маме?

– Кристиночка, – уверенно, по-преподавательски, говорит Марина, и я вдруг ловлю себя на мысли о том, как я люблю этот звонкий тембр ее голоса. Мы останавливаемся, несмотря на натиск толпы. Толпа огибает нас, как вода преграду, пихает, толкает, стучит по асфальту пирса колесиками чемоданов, глухой гул усиливается. – Не бойся, – продолжает Марина, – все будет хорошо! Мы сядем на паром, поплывем в Бостон, там нас встретит мама. Я ей обязательно позвоню с парома. А когда все кончится, мы с тобой поедем, нет, даже не в Нью-Йорк, мы поедем в самый лучший город мира – в Санкт-Петербург! Там ты поступишь в Академию Русского балета имени Вагановой, я так тебя подготовлю, что ты туда обязательно с первого раза поступишь, а если нет – я позвоню Коле[91] и по старой памяти попрошу его. Ты выучишься в Академии и станешь примой – у тебя огромный талант, я же знаю, что говорю!

Кристина молчит, и я вижу, как из ее больших глаз бегут слезы. Хочется обнять ее и прижать к себе, как дочку.

Толпа наседает сзади, но мы продвигаемся, мы ощутимо движемся вперед, наконец я вижу вход на паром и матроса в форме, который стоит у входа и беззвучно шевелит губами – считает пассажиров. За пять человек до нас подсчет заканчивается, и он поднимает трап.

«Так не может быть, – думаю я. – Так просто не может быть».

– Сэр, – кричу я ему. – Мне нужно срочно поговорить с капитаном.

Он качает головой и, не отвечая, продолжает убирать трап.

– Следующий паром, – наконец говорит он. – Ждите следующего парома.

У меня пропадает всякая надежда, даже если он пустит меня поговорить с капитаном, то что я ему скажу?! Мы даже не первые в очереди. И тут открывается дверь рубки и в нашу сторону движется капитан, я не разбираюсь в форме, но уверен, что это капитан.

– Эд! – кричит он матросу на входе. – Все на борту?

– Да, сэр, – отвечает тот.

Капитан, или кто он там, подходит чуть ближе, и мне кажется, что я его где-то видел, много лет назад, он был не таким полным и одутловатым, но глаза те же, и голос тоже, я уже где-то слышал этот отчетливый западный акцент. Было кафе, сейчас я вспомню название, ну конечно – Blue Bottle Coffee, и это незабываемое утро 9/11. Шум от падения Южной Башни, словно рокот океанской волны, и разлитая в осеннем воздухе печаль.

– Дэйв! – кричу я. – Дэйв, это я, Андрей. Корнелл, помнишь Корнелл? Нью-Йорк, 9/11?

Он поворачивается в мою сторону, да, сомнений быть не может, он не так уж сильно изменился. Набрал вес, отрастил бороду, лицо состарилось, но ведь это он! Я смотрю на выражение его глаз, сначала удивленное, потом радостное, и понимаю: да, он меня узнал.

– Эд, пропусти этих троих, – говорит он матросу.

Эд неохотно выставляет трап, и мы проходим на борт. Толпа начинает роптать, но Эд невозмутимо убирает трап снова.

– Следующий паром, – говорит он. – Ждите следующего парома.

– Дэйв, – говорю я, обнимая его. – Какая встреча! Вот не ожидал! Ты – капитан парома?

– Андрей, я так чертовски рад тебя видеть! – говорит Дэйв и широко улыбается. – Да, как видишь, я капитан парома.

– Но погоди? – спрашиваю я. – Каким же образом? Те же работал в финансовой компании в Нью-Йорке?

– Это все в прошлом, – объясняет Дэйв. – Финансовый кризис 2008 года по мне сильно проехался. Моя компания обанкротилась, я потерял работу и все накопления. И тогда я подумал – да ну его. Не для меня эта карьера, да и Нью-Йорк не для меня. Вернулся в Кадьяк, на Аляску, работал на траулерах в Сухой Бэй, а потом сын поступил в MIT, и мы с Хизер переехали ближе к нему, в Бостон. Капитанов теперь не хватает, да еще и с моим опытом.

– Да уж, – говорю я, обводя взглядом толпу. – Здесь не помешало бы побольше капитанов… Дэйв, ты же помнишь Марину, мою жену, – киваю я на Марину. – А это Кристина, наша дочка, будущая прима-балерина. – Марина и Кристина на меня удивленно смотрят, но я делаю знак – не встревайте. – Дэйв, очень важно, чтобы они попали в Бостон, пожалуйста!

– Да нет проблем, – ободряюще говорит Дэйв и снова улыбается своей широкой улыбкой, она не изменилась у него за все эти годы. – Ты же мне жизнь тогда спас в Нью-Йорке, если бы я тебя не встретил, погиб бы в своем офисе. К тому же грузоподъемность парома рассчитывается с запасом. С удовольствием возьму вас троих.

– Двоих, – говорю я, ловлю на себе удивленный взгляд Марины и отвожу глаза. – Двоих, – еще раз, пытаясь звучать как можно тверже, говорю я. – Я не смогу смотреть в глаза всем этим женщинам и детям. Возьми лучше кого-нибудь из очереди.

– Не геройствуй, пожалуйста, – говорит по-русски Марина. – Не тот случай. Ты же только что обещал, что нас не бросишь?

– Дорогая… Я не смогу с вами поехать. Береги Кристину, а мы увидимся в Бостоне.

– Как ты собрался добираться до Бостона? – спрашивает Марина. – Вплавь? Ты же понимаешь, что следующего парома не будет.

– Почти вплавь, – пытаюсь улыбнуться я. – У меня есть план. Ты же помнишь нашу яхту? Ветер попутный и становится еще сильнее. Надо, конечно, все просчитать, но, пока мы ехали, я в уме прикинул, вроде должно получиться.

– Ты сумасшедший! Ты же не ходил на яхте лет восемь, а то и больше?

– Old habits die hard[92], я уверен, что все помню. Все будет хорошо, и мы обязательно встретимся в Бостоне! Дэйв, позаботься о них, – кричу я. – И в Бостоне тоже!

Дэйв поднимает руку с выставленным вверх большим пальцем. Я начинаю пробираться к выходу, стараясь не смотреть на Марину с Кристиной. Эд безразлично выставляет трап, я схожу на пирс, а вместо меня по трапу поднимается толстая женщина в бесформенной футболке, на которой написано «Forgive me for all said when I was hungry»[93]. Теперь я и в самом деле обеспокоен за грузоподъемность парома, что бы там Дэйв ни говорил, думаю я. Путь в обратном направлении дается сравнительно легче. На улочках старого квартала слышится звон стекол и брань, черные ребята суетятся в сувенирном магазине с выбитыми стеклами и пытаются взломать кассу. Откуда здесь черные появились, думаю я, на всем Кейп-Коде их никогда не было, и ускоряю шаг. Начинает пахнуть горелым, и я вижу, как столбы черного дыма поднимаются в небо откуда-то очень близко к старому кварталу. Запах гари и еще чего-то удушливого неприятно щекочет ноздри, его интенсивность быстро растет, наконец понятно, что это горят нефтепродукты на складе у пирса, черный тягучий дым валит все сильнее, как будто страшный подземный демон извергает его, и заполняет небо. Нужно скорее бежать, думаю я. За углом слышен жуткий хруст и хриплые крики, я представляю себе, что там происходит. Я останавливаюсь и некоторое время думаю о том, чтобы пойти вмешаться, но потом говорю себе, что это будет напрасная трата времени и сил вместо более важной миссии – догнать Марину в Бостоне. За Брэдфорд-стрит улицы уже кажутся вымершими и опасными как в фильмах про катастрофы. Я ускоряю шаг, затем перехожу на бег и, запыхавшись, добегаю до машины. Бросаю сумку на пассажирское сиденье, и тут меня пронзает одна мысль. Открываю сумку: так и есть – паспорт Марины остался у меня, в суматохе я про него забыл, а паром, конечно, уже ушел! Тем более мне важно догнать ее, думаю я, как же она останется без паспорта.

Нужно побыстрее уносить ноги из города-призрака, в который за какие-то полчаса превратился Провинстаун. Я еду вверх по Конвелл, почти у самого перекрестка с шоссе номер 6 толпа черных парней – все-таки откуда взялось столько черных? – громит винный магазин и преграждает мне дорогу.

– Yo! Get out of your fucking car[94], – слышу я слова с характерным акцентом. Один красавец в футболке, надетой набекрень кепке Celtics, со здоровой золотой цепью на шее выливает виски прямо себе в горло, усевшись на капоте моего iCar.

– Hey, – продолжает он, целясь бутылкой мне в лобовое стекло. – Get the fuck out of your fucking car! Did you hear that, bitch?[95]

«Непременно», – думаю я и нажимаю на педаль. iCar мгновенно ускоряется и проезжает сквозь толпу. Парень в форме Celtics соскальзывает с капота. Я слышу удары тел и ругательства. Потом все стихает, и я поворачиваю на шоссе номер 6.

Дом стоит как ни в чем не бывало, табличка с адресом 205 Samoset Avenue освещена в сумерках, и «палуба» парит над землей и заливом на фоне окрашивающегося закатными красками и столбами черного дыма неба. Я даже не хочу проверять, уверен – до него пока не добрались, да мне туда и не надо. Закрываю гараж и иду в соседнее помещение, где хранится все для дома, в том числе и надувная лодка, чтобы доплыть до яхты. Вместе с домом предлагалась яхта, предыдущие хозяева переезжали в Техас, где она им точно не пригодилась бы. Почти новая Nordic 40 под названием «Sirocco» продавалась за две трети цены.

– Sounds like a bundle deal[96], – сказал я Марине.

– Но ты же не умеешь на ней плавать? – возразила она.

– На яхтах ходят, а не плавают – вот это я точно знаю, – улыбнулся я. – Где еще стать яхтсменом, как не на Кейп-Коде?

Так у меня появилось новое увлечение, я записался в яхтенную школу прямо у нас в Уэлфлите, окончил ее, получил шкиперские права. Название менять не стал, говорят, это плохая примета. Яхта занимала меня целиком, я чуть ли не ночевал на ней, читал книжки типа «Sailing A Serious Ocean», «Heavy Weather Sailing[97]7, мы обошли весь Кейп-Код и даже как-то раз сходили на Нантакет. Марина ревновала меня к Sirocco, а мне было так хорошо на ней в любую погоду – возникало чувство необъятной свободы, радости оттого, что я мог управлять сложным механизмом, и этот механизм мне повиновался. Жизнь словно показывала другую перспективу – с океана берег смотрелся по-другому, и океан был совсем иной, чем с берега, солнце садилось в океан, как большой шар, и ничто ему не мешало, да и я был другой – я с удивлением смотрел на себя и не узнавал: как я справляюсь с парусами, как готовлюсь к шторму, как делаю навигационные расчеты. А после Covid’а желание ходить почему-то поубавилось. Все меры предосторожности делали посещение других портов сложным, а просто ходить мне надоело – мой интерес к яхте охладел так же быстро, как и зажегся. Я по привычке в начале лета спускал ее на воду и убирал обратно в середине осени, но пользовался ей редко.

Я начинаю прикидывать – с тех пор, как мы уехали из дома, прошло два часа, не больше. Смотрю новости, да, так и есть, везде пишут, что эвакуация должна закончиться через четыре часа. До Бостона на яхте за это время я, конечно, не дойду, слишком далеко, но мне же в Бостон и не обязательно. Смотрю карту, прямо через залив находится город Плимут, здесь, конечно, каждый город назван в честь какого-нибудь города Южной Англии, с фантазией у первых поселенцев было сложно. До Плимута расстояние по прямой 22,5 морских мили, это значит, что, чтобы мне их пройти за четыре часа, а скорее всего четыре часа они дают с запасом, мне нужно идти со средней скоростью не меньше шести узлов. Я выхожу и смотрю на море – ветер шумит в верхушках сосен, громоздящиеся над горизонтом облака предвещают его дальнейшее усиление, но не до шторма, про шторм написали бы. Ветер попутный, или почти попутный, бакштаг – это еще и быстрее. Я когда-то выжимал из Sirocco восемь узлов, при таком ветре семь получится точно. Да, думаю я, должно получиться.

Спускаюсь по дорожке к заливу, таща на себе надувную лодку, и лодка с брызгами плюхается в воду. Несколько взмахов весел – и я уже у кормы яхты. Перелезаю через релинг, втаскиваю за собой лодку. На яхте все цело, нетронуто, она как будто давно истосковалась по дальнему походу. Переодеваюсь в непромокаемый костюм, проверяю такелаж, вспоминаю, как в яхтенной школе учили правилу 7P: Proper Planning and Preparation Prevent Pretty Poor Performance[98], нет, вроде все нормально. Мотор заводится, урча, я выбираю якорную цепь, ставлю рукоятку в положение «Вперед», и Sirocco послушно идет в предзакатное море, я вижу, как удаляется берег, наш дом с парящей «палубой» темнеет на фоне заходящего солнца и мрачнеющего в сумерках неба. С востока наступает темнота и цунами. Отойдя метров на двести, я глушу двигатель и начинаю поднимать грот. Узловатые пальцы не слушаются, сил, чтобы крутить лебедку, нет, возраст, что ли, берет свое? Наконец я понимаю, что застрял фал грота, освобождаю его, пытаюсь поднять еще раз, вот теперь он идет лучше и, ура, поднят. Грот хлопает на ветру, ветер свистит в штагах, и я снова чувствую себя молодым. Интересно, думаю я, если была бы возможность написать письмо обратно в молодость, в девяносто третий год, когда мы поженились с Мариной, то что бы я себе написал? Я написал бы, отвечаю я сам себе, что нельзя предавать друзей. Не надо расставаться с любимыми. Не надо бояться. Жить. Жить – лучше, чем не жить. И любить еще. Все проходит, дома рушатся под ударами цунами, деньги появляются и исчезают, а любовь остается. Я ничего не боюсь, меня больше не мучает картинка Нью-Йорка под водой, я люблю Марину… и Кристину… неважно, что она мне не дочка, и еще люблю Володю, и Дэйва, и всех тех, с кем свела меня судьба, я надеюсь, что моя жизнь делает их жизнь хоть чуточку лучше и тем самым имеет какой-то смысл. Stairway to Heaven, лестница в небо, вспоминается из прошлого. Глупость какая, смеюсь сам над собой, особенно сейчас, посреди штормового залива, на фоне надвигающегося цунами! Любовь – вот настоящая лестница в небо, и больше ничего.

Распутываю геную, укрепляю наветренный бакштаг, скованные руки опять не слушаются, да и черт с ними. Свежий ветер наполняет парус, яхта набирает скорость, одна в пустом заливе. Пять узлов, шесть, семь, восемь, уже восемь с половиной. В отличие от океана, в заливе волны невысокие, и яхта почти скользит по его поверхности. Взгляд падает внутрь каюты, где на диване стоит сумка с Марининым паспортом, и уверенность во мне крепнет. «It’s all going to be fine at the end, – как говорила Марина, или это я говорил, уже и не помню, какая разница. – If it’s not fine, it’s not the end then».

«Я знаю – смерти нет», – думаю я и беру курс на Плимут. Смерти нет, просто закрывается одна глава книги и начинается другая. И в этой главе будет новая, еще не прожитая жизнь, исполненная любви и смысла, и смерть над ней будет не властна.

На почерневшем небе высыпают первые звезды. Яхта скользит при попутном ветре среди невысоких волн залива, и ветер сдувает пену с их барашков. «Я знаю – смерти нет», – повторяю я и чувствую, что улыбаюсь.

Я просыпаюсь… Сквозь полузакрытые веки, еще не в реальности, но уже и не во сне, я вижу, как утренний свет сочится сквозь белесые жалюзи, наполняет собой комнату, и в нем плавают одинокие предметы, как обломки кораблекрушения в океане. Потом из этого тумана постепенно проступают знакомые очертания, в детстве мы с отцом так проявляли фотографии в ванной при красном свете. Я выныриваю из черной пустоты сна в залитое ярким солнечным светом пространство комнаты, я не хочу туда, там, где свет, мне хочется обратно – в черную пустоту, где не снятся даже сны, мне давно уже не снятся сны. Но настойчивый звонок телефона заставляет меня открыть глаза – это мама, вижу я, но не беру телефон. Потом ей перезвоню, когда все закончится. Когда я буду уже в безопасности и далеко от Москвы.

Я веду свой «мерседес» вверх по Тверской от Охотного Ряда. Пустая в майские праздники Москва залита ярким весенним солнцем, но от этого она лучше не становится. Ужасный, безликий город, после реконструкции превратившийся в мемориальное кладбище, олицетворение нынешней России. Помню, когда я в первый раз прилетел из Нью-Йорка, Тверская скорее была похожа на главный проезд на деревенской ярмарке с киосками и назойливо кричащей рекламой, и это ей шло больше. Да и страна тогда была другая – свободная и сумбурная, не то что теперешний госкапитализм, – ему в самом деле подходит такая закатанная в гранит и плитку столица. Ненавижу этот город и эту страну. Я в своей жизни совершил две ошибки: родился в России и снова вернулся сюда. Здесь только власть и тюрьма, всегда были, есть и будут.

При мысли о тюрьме я невольно смотрю в зеркало заднего вида и вижу странный черный «Форд-Мондео», мне кажется, я его видел еще на набережной, любимая машина этих уродов из Следственного комитета или ФСБ. Я притормаживаю на светофоре при выезде на Пушкинскую площадь, он тоже притормаживает, пристраиваясь за мной. Липкий ужас охватывает меня. Неужели на этом мой побег и закончится, сейчас оттуда выйдут два мордоворота и скажут: «Следуйте за нами». И впереди на Пушкинской площади тоже патруль полиции всегда стоит… Спокойно, главное не показывать им, что я нервничаю. Зажигается зеленый свет, и мы стартуем, я неспешно проезжаю мимо наряда полиции, слишком занятого проверкой документов какого-то таджика на «газели», чтобы обратить внимание на меня, «Форд-Мондео» еще маячит сзади, но между ним и мной уже несколько машин, и через некоторое время я вижу, как он поворачивает на Садовое кольцо. Ух, страх отступает и на душе становится радостно, как в детстве, словно ты не выучил урок, а тебя не спросили. «Неужели получилось?» – думаю я. Я еду по Тверской все дальше и дальше, как бы прощаясь с ней и с этим городом, где прошли последние пятнадцать лет жизни. Прощай, Москва, как я рад, что тебя больше никогда не увижу! Прощай, Триумфальная площадь, с твоими нелепыми качелями и гостиницей «Пекин», где мы с Кареном когда-то пели, или, точнее, орали ночью в караоке, прощай недостроенный «Фэрмонт», мне не жалко, что я не буду свидетелем твоего помпезного открытия, я скорее с удовольствием остановлюсь в твоем собрате где-нибудь в цивилизованном месте. Прощай, ресторан Luce, любимое место ужина инвестиционных банкиров, и «Кофемания» на Белорусской – любимое место их завтрака, и Белорусский вокзал с вульгарными, похожими на недоделанные минареты башенками, тоже прощай. Отсюда отходит «Аэроэкспресс» в аэропорт, но на «мерседесе» я домчу быстрее. За площадью Тверской Заставы расстилается широкий и пустой Ленинградский проспект, одна волна зеленого светофора сменяет другую, «мерседес» мчится не останавливаясь, вон из города, в аэропорт. Какое же ясное весеннее утро сегодня, на глубоком синем небе ни облачка, на что это похоже? На 9/11 в Нью-Йорке, услужливо подсказывает память, только тогда была ранняя осень, а сейчас – поздняя весна. Снова звонит телефон – снова мама, и я нажимаю отбой, у меня нет времени, потом, потом. Сердце стучит бодро и весело.

Въезжаю на парковку аэропорта и направляюсь сразу же в VIP-зону, где полчаса стоянки стоят сумасшедшие деньги, неважно. Все равно свой «мерседес» я больше не увижу, его заберут отсюда на штрафстоянку, потом будут меня искать, а потом… Я даже не хочу думать о том, что будет потом, что бы это ни было, оно произойдет без меня, а я уже буду далеко. Снимаю с заднего сиденья сумку и бросаю последний взгляд на «мерседес», жаль, конечно, я покупал его полностью под свой заказ, ему еще и двух лет не исполнилось. «Может, переставить его на нормальную стоянку?» – мелькает мысль, но какая разница, я только время потеряю. Я хлопаю дверью и, не оборачиваясь, иду к дверям аэропорта.

В аэропорту тоже чувствуется разгар майских праздников. Очереди нет, все или уже уехали, или еще не приехали, я проскакиваю под рамку металлоискателя… Сколько раз я проходил сквозь эти двери и не думал, что придется так… эвакуироваться. Можно, конечно, было купить билет заранее через интернет, но эти уроды тут же все засекли бы, они отслеживают любую трансакцию, нет, нельзя оставлять никаких следов, поэтому придется импровизировать. Первое, что я вижу, – это огромное табло, посмотрим, ну вот на букву М – Майами, звучит как ловушка, конечно, вся ФСБ аэропорта там-то меня и будет ждать, зная про жену. Что еще? Минск? А вот это неплохой вариант. Я направляюсь к кассе, перед кассой тоже никого, вот кассирша с русой косой, похожая на сибирячку, таких раньше снимали в фильмах про деревню, лениво глядя в монитор говорит с простецким выговором: «В Минск на сегодня нет билетов, мужчина. На завтра брать будете?» Я оборачиваюсь и снова затравленно смотрю на табло. Что там еще есть? А вот, Мурманск – тоже неплохо, там меня точно никто искать не станет, поживу месяца три, как раз скоро лето, а там Норвегия рядом, да и здесь, может быть, все забудется. «Скажите, а в Мурманск еще есть билеты?» – спрашиваю ее. Выясняется, что бизнес-класса уже нет, но до Мурманска можно и в экономе долететь. Я оборачиваюсь, на табло меняется картинка и выскакивает строчка – Милан. «Милан, – думаю я нерешительно… Милан… вылет через два с половиной часа только, слишком долго, могут успеть задержать, но ведь это Милан… Может, рискнуть…» Голова начинает болеть от того, что нужно принять решение, так Мурманск или Милан, Милан или Мурманск, хоть монетку кидай… Откуда-то издалека выплывает: «Делаем ли мы вообще в жизни выбор, или все это иллюзия выбора, а судьба ведет нас по жизни как сама считает нужным?» – и я мучительно пытаюсь вспомнить, где я эту фразу слышал и кто мне про это говорил. Destination[99] – горит на табло, и я ловлю себя на мысли о том, как это слово сходно со словом «судьба».

«Мужчина, не задерживайте, – я слышу голос кассирши, она растягивает гласные звуки. – Билет брать будете?» – «Да, – говорю. – До Мурманска, пожалуйста». Она долго колдует над билетом, потом протягивает мне бумажку. «Дату не забудьте проставить на квитанции, мужчина», – говорит кассирша. Да, сегодня пятое мая, почему-то знаю – это день рождения Карла Маркса, 5.05.2019.

Я иду к паспортному контролю. Все очень просто – подходит человек, сканируется посадочный талон, на экране загорается зеленый свет и открываются двери. Прекрасная работа для робота. Интересно, что будет, когда я приложу свой талон? Экран взорвется красным, завизжат сирены и со всех сторон побегут эфэсбешники? Я снова чувствую этот липкий страх, волна пустоты поднимается внутри, пустота в теле, пустота в ушах, пустота в голове, нужно сделать еще одно движение – и будь что будет, пусть уж скорее, я делаю шаг, обреченно подношу талон к сканеру, и… ничего не происходит. Загорается зеленый свет, открываются двери, уставший бесцветный человек, похожий на робота, ставит мне на посадочный талон штамп. Неужели все? Неужели получилось? Я иду дальше по коридору, сам не веря своей удаче – неужели это все, я на свободе, – и Москва, и ФСБ и вызовы в прокуратуру скоро останутся в прошлом, как ночной кошмар. Ну не могут они мне простить перевод тех двадцати миллионов на швейцарские счета, ну и черт с ними. Мы, мол, типа, так не договаривались. Это уже нерелевантно – кто как договаривался. Миллионы там, я тоже там буду скоро, вот отсижусь в Мурманске – и все. Мелькает мысль о Володе, но я гоню ее прочь, это все в прошлом и тоже нерелевантно.

В третий раз звонит телефон, на этот раз я отвечаю.

– Мама, – говорю, – я в аэропорту, лечу в Мурманск. По делу. Позвоню тебе оттуда.

– Сегодня ведь годовщина смерти па… – пытается успеть произнести мама, но я обрываю ее.

– Знаю. Мне надо идти. Я перезвоню позже.

И нажимаю отбой.

Что-то Карен не пишет. Удалось ему перевести деньги или нет? Хотя сегодня воскресенье, банки не работают. Ну ладно, по прилету в Мурманск теперь узнаю.

Я не иду в бизнес-зал, чем меньше обо мне будут знать, тем лучше, просто стою в широком коридоре и смотрю в окно на самолеты, они движутся по летному полю, как символ свободы по ту сторону окна, свобода так близко, нужно сделать последний шаг. На недавно безупречно ясном небе набухает грозовая туча с темными рваными краями и, похоже, движется прямо на нас. Странно, такой ясный день – и вдруг грозовая туча… Откуда она взялась?

Очень хочется выпить, жутко хочется выпить и забыться до самого Мурманска, чтобы быстрее все закончилось; по-видимому, то же желание испытывает страус, пряча голову в песок. Я подхожу к единственному питейному заведению – пивному бару, спрашиваю барменшу – такую тупенькую блондиночку с челкой, как же меня бесят эти тупые взгляды, за последнее время, мне кажется, вся страна отупела, и спрашиваю:

– Можно бокал вина?

– Вам какое: белое или красное, – отвечает она, рассматривая меня сусальными глазками.

– Белое какое у вас? – спрашиваю.

– Откуда я знаю какое, – раздраженно говорит она. – «Белое сухое» написано.

– Хорошо, – я пытаюсь быть спокойным. – Два бокала белого, пожалуйста.

Вино оказывается дешевым столовым испанским вариантом, но мне все равно. Я выпиваю два бокала чуть ли не залпом один за другим, и наступает облегчение.

Вот и все, думаю я, и меня снова охватывает та самая радость ученика, которого не спросили, как на перекрестке на Садовом кольце сегодняшним утром. Страх, парализующий меня все эти дни, да что там – все последние годы, растворяется, исчезает, и я пьянею не от вина, а от того, что сердце рвется ввысь и страх его больше не сковывает. Надо же, как удачно все получилось, ну совсем без задоринки все прошло! «Не слишком ли просто все?» – спрашивает во мне кто-то, но я оставляю этот вопрос без ответа и заказываю еще один бокал. В это время объявляют посадку на Мурманск, я опрокидываю в себя вино, выхожу из бара, иду к выходу на посадку как сомнамбула, хочется позвонить Марине, но там раннее утро, зачем ее будить, хочется кричать – я вырвался, я свободен наконец-то! Коридор аэропорта простирается впереди меня взлетной полосой, ведущей к свободе. «Начинается новая глава, и для того, чтобы она началась, старая глава должна закрыться», – думаю я. Вот и пройден последний рубеж – проверка перед посадкой в самолет. Я прохожу к своему месту в хвосте и устраиваюсь поудобнее около окна. Какой-то неправильный самолет, я привык летать на боингах или эйрбасах, а это явно не то, все здесь не так, ну да ладно. В иллюминатор видно, как тяжелая туча, еще недавно двигающаяся в сторону аэропорта, изменила траекторию и висит теперь на западе, в стороне Зеленограда прямо по направлению взлета самолета, наверное, там гроза. Похоже, что мы будем взлетать через грозу. Самолет заводит двигатели и отъезжает от трапа.

Дикая усталость внезапно наваливается мне на веки. Я закрываю глаза, и происходит что-то странное: передо мной запускается калейдоскоп картинок из далекого прошлого, – я вижу себя в детстве, играющего возле только что растаявшей лужи на мартовских каникулах, прыгающего через ступеньки лестницы в парадной по дороге в школу, я как будто бы впервые вижу Марину, ее тоненькую фигурку в огромной зале дома на Мойке и целую ее замерзшие руки мартовской петербуржской ночью. А потом в темноте выплывает из мрака портрет Юрия Петровича, он висит в отдалении, до него ни дотронуться, ни убрать, и напротив него выплывает портрет Володи, совсем свежий, краска не засохла еще. Володя и Юрий Петрович смотрят на меня без укора, без сожаления, мы втроем понимаем, что нам всем уже больше нечего друг другу сказать. Я пытаюсь открыть глаза, но веки как будто залиты свинцом, не поддаются, и я вынужден остаться наедине с этими портретами, и глаз не отвести, как ни хотелось бы. Наконец самолет выруливает на взлетную полосу, двигатели ревут перед взлетом, портреты наконец-то исчезают, картинки из прошлого тоже заканчиваются, а вместо них я вижу какие-то другие картинки, словно воспоминания о будущей жизни. Вижу город с красными черепичными крышами и шпилями церквей, я будто лечу над ним, над его готическим собором, над замком, зубья стен которого в виде ласточкиных хвостов напоминают зубцы стен Кремля, над парком и триумфальной аркой и дальше, туда, где простираются изумительной красоты озера и горы, я парю над снежными шапками гор. Потом картинка меняется, и я вижу яхточку – одну посреди бурного залива или океана, она целеустремленно несется по волнам на фоне темнеющего неба, мне даже кажется, я знаю, как она называется, по-моему – Sirocco. Сверху я вижу то, что недоступно яхточке – дальний берег, и что-то подсказывает мне, что она обязательно до него дойдет. Быстро проносятся мимо соседние самолеты, внезапно ставшее игрушечным здание аэропорта, и мы взлетаем, нос самолета отрывается от земли, он взмывает высоко, пробивая иссиня-черную тучу, и в этой туче прожитая жизнь и все непрожитые жизни соединяются в одну точку – самолет, несущийся в небе…

А потом звучит музыка:

Русская служба ВВС: «В воскресенье 5 мая 2019 года авиалайнер Sukhoi Superjet 100-95B авиакомпании “Аэрофлот – Российские авиалинии” выполнял рейс SU1492 по маршруту Москва – Мурманск, но через 27 минут после взлета был вынужден вернуться в аэропорт Шереметьево из-за технических неполадок на борту. Во время посадки лайнер получил повреждения, ставшие причиной возникновения пожара, в результате которого самолет частично сгорел. По данным российских СМИ, из находившихся на борту 78 человек 41 погибли, в основном в хвостовой части самолета».

Я уже которую ночь просыпаюсь на рассвете, пусть все говорят что угодно, я знаю, это старость, это увядание – и все тут. Сегодня вообще спать не могла, ворочалась всю ночь, чуть задремала перед рассветом, снилась какая-то ерунда – и снова проснулась. Я не могу находиться внутри квартиры, она давит на меня, мне тревожно и душно, мне нужно выйти на балкон. Ночной бриз шуршит сквозь пальмы на берегу Майами-Бич, а на востоке, над океаном, светлеет небо. Только как-то оно странно светлеет – над горизонтом громоздятся облака, и из-за них розовый цвет сменяется пурпурным, а потом кроваво-красным, словно это не рассвет, а закат, облака наливаются кровью, кровь заполняет горизонт, что-то тяжкое и гнетущее расползается в теплом воздухе, стихает бриз и наступает тишина, как в тропических морях перед тайфуном. И в этой тишине меня пронзает боль, в самое сердце, я не знаю, что это, я думаю о нем, я думаю о том, что жить тяжелее, чем не жить, и боль становится сильнее, я не знаю, куда от нее деться, я вообще ничего не знаю, не знаю, не знаю…

Я прежде всего благодарен своим друзьям Евгению Богданову, Борису Порецкому и Павлу Павловскому, без которых это начинание никогда бы не состоялось. Вы не только дали импульс работе над этой книгой, но еще и не позволяли ему затухнуть, постоянно поднимая планку своих ожиданий. Спасибо всем, кто был рядом, кто верил и ждал выхода книги.

Спасибо преподавателям Московской государственной академии хореографии за бесценные комментарии в отношении балетного искусства. Теперь я знаю о балете много больше, чем раньше. Спасибо Сергею Луговскому за погружение в специфику химической отрасли: как показала практика, химия и в самом деле вдохновляет. Спасибо Илье Городничеву – моему старшему сыну – за фотографию для обложки, удивительно и непреднамеренно перекликающуюся с образами книги. Спасибо Марии Кузнецовой и Наталии Ким.

Самая главная благодарность – моей жене Лене Порядиной, не только за веру, поддержку и энтузиазм на всем протяжении работы над этой книгой, но и за прекрасные идеи, которые нашли в ней свое отражение, и обостренное внимание к деталям, которые, будем надеяться, сделали ее чуть более правдивой.