Краснодар, 30 апреля 2016 года

Сестры бывают разные. Родные, двоюродные, троюродные. Старшие, младшие, средние. Сводные – причем как «полусестры» – half sisters, так и «недосестры» – step sisters. Есть английские «сестры в законе» – sisters-in-law, они же французские «красивые сестры» – belle sœurs, они же по-русски не так красиво – золовки и свояченицы. Есть сестры милосердия, сестры-евхаристки и даже сестры-хозяйки. Мне же досталась сестра Антонина.

Сестра Антонина на самом деле мне не сестра. Ни наполовину, никак: я единственный ребенок в семье. Мы познакомились девять месяцев назад, и то случайно. Зато все, что со мной произошло с тех пор, произошло из-за нее. Если бы не она, я бы сейчас жила себе спокойно в Москве, в Бутово, гладила кота, пиарила йогурты, пекла печенье и не думала ни о каких мужчинах. Вместо этого – встречаюсь с одним, люблю другого, в голове сумбур, на сердце рана, а сама я почему-то в Краснодаре!

Глаза у сестры Антонины ненормально синие, особенно в трех случаях: когда наденет что-нибудь подходящего цвета, когда выпьет и когда жалеет себя. А сегодня она сорвала ультрамариновый джекпот – заказала третье пино гриджио, половину предыдущего пролив на ярко-голубое платье в горошек, и упоенно страдает. В общем, сейчас у меня стойкое ощущение, что мы с ней и правда сестры: так сильно раздражать могут только близкие родственники.

– Вино жалко, – причитает Антонина. – Холодное было и сухое.

– А платье тебе не жалко? – интересуюсь я. – Холодное и мокрое.

– С ним как раз ничего не случится, это чудо-платье. Я его купила года два назад на свадьбу Германа, нашего легендарного второгодника. Он всех своих одноклассников позвал, все составы… Только внезапно выяснилось, что Гера теперь не второгодник, а мэр маленького, но настоящего городка, и на его свадьбу надо надевать что-нибудь солидное – и в пол, а не в горошек. К тому же при ближайшем рассмотрении горошек мой оказался мелкими зайчиками. В общем, свадьбу я в итоге пропустила, а платье в зайчиков зато теперь везде таскаю. Оно не мнется, не пачкается и помещается даже в клатч. Это были все хорошие новости к этому часу.

И сестра Антонина вздохнула – ознаменовав переход к плохим новостям:

– А вот клатча у меня нет! И в Ялту мы, похоже, не едем.

Интересная штука жизнь – особенно после трех бокалов гарначи, которую я пью вместо пино гриджио. Год назад мы с сестрой Антониной даже не были знакомы. А теперь вот вместе не едем в Ялту.

– Гоша звонил из сервиса. И сказал, что машину не починят ни сегодня, ни завтра, – говорит Антонина с обидой. – Там ремень сломался.

– Какой ремень?

– Не знаю, водительский, пассажирский? – качает она головой и делает очень большой глоток.

Плохо. Видимо, речь о ремне ГРМ. И если он порвался, то от пассажирских ремней в ближайшее время толку никакого.

– Боря предлагает теперь всем вместе ехать в Сочи, – горестно продолжает Антонина. – А мама с Владимиром Леонидовичем – наоборот, в Анапу. А Гоша…

Но я перестаю слушать, потому что меня отшвыривает словом «Боря» к противоположной стене. А пока я не слушаю сестру Антонину, продолжая в такт кивать и даже вставлять правильные реплики, расскажу, кто мы такие и как оказались в Краснодаре.

Мы все из Москвы. Там живем и оттуда сейчас едем. Родились, правда, в разных местах, но для настоящих убежденных москвичей это не важно. Здесь, в Краснодаре, у нас точка общего сбора. Планировалось, что завтра утром мы вместе позавтракаем и разъедемся кто куда. Антонина, ее бойфренд Гоша и я – в Ялту к друзьям. Антонинина мама и отчим с внуками – в Анапу. А Боря – в Сочи. Так мы хотели провести майские праздники.

Ну вот, теперь я сама сказала «Боря» – и меня отбросило уже даже не к стене, а вовсе в Воронеж.

В Воронеже я полюбила Борю. До этого полгода не могла полюбить, а там вот смогла.

Странно, конечно, что раньше не получалось. Борю любят все, кроме меня. Его бесчисленные друзья и бесчисленные девушки, а также кассиры, бизнесмены, таксисты, троцкисты, майнеры биткойнов, матери в декрете и отцы русского рока. И даже системные администраторы, что уж совсем невероятно.

Боря веселый, добрый и щедрый. Он весь контрастный, как стильная ч/б фотография. Черные волосы, черные глаза, черное пальто, черная машина – и белые рубашки, белые зубы, выразительные, будто гуманным шаржистом нарисованные, черты лица. Нос такой… заметный, ресницы, брови. И что-то всегда в руках – подарки, цветы, вино, а лучше шампанское, многообещающие на вид коробки и пакеты. Ну и роста в нем метра два. Мне как девушке высокой это важно почему-то.

Мы познакомились дома у Антонины в прошлом октябре. Боря приехал со своим лучшим другом Гошей в ее Нехорошую квартиру на Земляном Валу. Так мы все эту квартиру называем – а на самом деле она очень хорошая, там есть монументальный балкон, выходящий на Садовое, отдельный склеп для кастрюль и столько комнат, сколько нужно людям, случайно прибившимся к этому славному берегу. Боря влюбился в меня с порога Нехорошей квартиры. Я обычно не замечаю таких вещей, но он правда сходу остолбенел. А когда перед тобой столбенеет двухметровая статуя, это очень красиво и очень заметно. Боря отдал тогда Гоше миллион пакетов еды, Антонине – букет лиловых тюльпанов, моргнул, развернулся и исчез. Вернулся с новым букетом – кудрявых пепельных роз. А я люблю розы, особенно кудрявые, тем более пепельные.

Мы пошли на монументальный балкон – чтобы покурить и оставить Антонину с Гошей наедине, они тогда только-только начали встречаться. Я вообще-то не курю, но мы хотели быть вежливыми. Роняли пепел на Садовое, говорили о детстве, Боря закрывал меня от ветра – собой. После чего позвал в Большой театр. И я пошла. И еще раз пошла, и еще, в разные театры. Наряжалась каждый раз – для него хотелось наряжаться. Как-то мы приехали после спектакля в «Фоменко» ко мне домой, на Шаболовку и… Боря ничего особенного не делал – ну, чуть задержал руки на моих плечах, когда помог снять цепочку, душившую меня весь спектакль. Но в тот момент я оценила перспективы и поняла: надо либо остаться с ним навсегда, а особенно сегодня, либо не морочить человеку голову. Оставаться не хотела, потому что не была достаточно влюблена. А просто переспать – ну не знаю, не Борин это масштаб. В общем, я отказала ему тогда – мягко отвела его руки. Он расстроился, покачал головой, выкурил четыре сигареты. Но не ушел, съел испеченный мной для него пирог с рыбой, лег на столетнем диване в углу, вытянув ноги в сторону Донского монастыря, а утром повел меня завтракать в оладийную и потом продолжал со мной дружить что есть сил.

На Новый год Боря уехал в Израиль к родителям, а я утром 1 января проснулась в Нехорошей квартире на другом столетнем диване, и не одна – с бывшим парнем Антонины, Антоном. У них была долгая, сложная и вроде бы завершенная история, из-за него сестра чуть не рассталась с Гошей, но вовремя образумилась. Антон симпатичный парень, и умненький, и с ним можно часами лежать в постели и говорить о работе или книжках, а потом не видеться недели две: он корреспондент на ТВ, часто ездит в командировки. Мы стали встречаться как-то легко и вполсилы, но на всякий случай втайне от Антонины – оба боялись ей рассказывать. Теперь она уже знает о нас. Догадалась случайно, поначалу действительно устроила истерику, потом успокоилась. Пришла однажды, села рядом, насупилась и произнесла отрепетированное: «Прости, я странно отреагировала на вас с Антоном, давайте все уже дружить и обниматься».

Эх, сестра Антонина, знала бы ты, как «странно» отреагировал Боря!

– Серьезно? – заорал он, когда я рассказала ему об Антоне где-то в районе 8 Марта. – Этот Антон? Да что с вами такое, сестрички Козлюк? Обе, ну блин!.. Обязательный обряд инициации или генетическая травма?

– Генетической эта травма быть не может, – отвечала я, пока Боря курил сто сорок сигарет одну за другой. – Мы не настоящие сестры, хоть и обе определенно Козлюк.

Но Боря впервые меня не слушал и не внимал моим доводам, а только втянул кило никотина, потер нос и сказал:

– Ну ок, горько. Со мной ты, значит, не можешь, а с ним можешь.

Больше он не орал, не удивлялся и ни в чем меня не обвинял. Только девушку нашел в баре, Ксению.

Он быстро ввел ее в нашу компанию, и мы с сестрой Антониной честно пытались Ксению принять и полюбить. Но однажды она при мне – Боря этого не видел – резко отчитала пожилого дядечку-курьера, потому что тот назвал ее дочкой (сексизм и эйджизм) и попытался оправдаться и доказать, что у него заказ на 20:00, а не на 19:30 (газлайтинг и менсплейнинг). И я поняла: не полюблю ее никогда, это самодовольное благополучное дитя, взрощенное папой Инстаграмом[1] и мамой Популярной Психологией. «Я думаю, надо всегда выбирать себя», – серьезно заявляла она, хотя в жизни не стояла перед таким выбором, и добавляла: «Быть удобной не значит быть счастливой!»

– Мир так сложен и к тому же мне должен! – изобразила Ксению Инстаграмовну* сестра Антонина. – Вот я тоже против сексизма и газлайтинга, только настоящих, а не воображаемых.

– Ну да, Ксения целыми днями на одной ноте воет: «Волки!» И перерыв делает только на кофе без кофеина, который ей, конечно же, кто-нибудь обязан принести, иначе трагедия, – поддержала я сестру. Не любить кого-то неприятного лучше в компании, чем в одиночку.

Ксения должна была поехать в Сочи с Борей. Но в очередной раз на что-то страшно обиделась (то ли он обесценил ее чувства, то ли не лайкнул фоточку) и осталась в Москве. А я как раз продала машину и скучала по маленькому моему лысенькому опелю по имени Ося, и Антон еще уехал в командировку в Оман, так что сестра Антонина позвала меня присоединиться к их большому южному походу.

Моститься на заднем сиденье Гошиного мустанга мне было бы неудобно: я же не хомячок, а женщина ростом 176 см. В общем, демарш Ксении оказался кстати, и я поехала с Борей в его черном мерседесе, седане E 350 2012 года. Договорились, что я в Краснодаре обращусь в хомячка и пересяду к Антонине с Гошей, а Боря покатит себе спокойно в Сочи один. Все были согласны и довольны. Кто ж знал, что в Воронеже я его полюблю!

Воронеж был первым значимым пунктом нашего путешествия. А еще это родина Бори и Гоши – они жили в соседних подъездах и дружили с детского сада. Город мне понравился. Там, наверное, хорошо было расти: широкие улицы, много домов с башенками, несколько театров, люди спокойные и интеллигентные, весна относительно ранняя. Боря и Гоша ходили в инновационную школу, которые в 1990-е начали появляться по всему бывшему Союзу. Их классного руководителя звали Байрон, он вел английский язык.

Мы сидели в старой квартирке их друга и одноклассника – кажется, Петра или Павла, Боря с Гошей рассказывали о своем детстве, а я нашла за тахтой древнюю гитару в полустершихся наклейках и попыталась ее настроить. Тут оказалось, что у гитары не хватает одной струны. И что учитель Байрон недавно умер.

– А Байрон умер, – сказал Петропавел. – Скончался от онкологии в январе.

Вот тогда я посмотрела на Борю и влюбилась. Как будто потерянная гитарная струна вдруг нашлась и пронзила насквозь мое сердце. Может, у них традиция такая в городе Воронеже, не знаю.

– Ого, – произнес Боря речь на смерть Байрона, и я заметила, какой он красивый.

Возможно, тогда я впервые увидела его по-настоящему серьезным. Не веселым и жизнерадостным, как большую часть времени. Не расстроенным или злым, как когда я его расстраивала или злила, – а серьезным. Лицо его разгладилось и будто приняло задуманные природой очертания. Не такой уж у него большой нос – подумалось мне. А глаза какие невообразимо черные. И умные, господи. И как он голову наклоняет чуть вправо, когда сосредоточен, и как щетина легкой тенью лежит на щеках, и как кулак постукивает по хорошо очерченному подбородку. Да он идеальный человек.

А тут Боря еще и заговорил:

– Байрон был лучшим учителем. Он мог любого человека научить английскому, но не это в нем главное. Он всегда и со всеми был вежлив, называл нас на «вы», обращался как с равными, но без фальши, без популистских акций. Его безмерно уважали, к нему шли за советом, ему доверяли тайны. Он был добр, причем деятельно добр, и неравнодушен. Когда я пропустил полгода, он занимался со мной вечерами бесплатно, да еще и кормил: помню эту жареную курицу…

Он не повышал голоса, кажется, никогда, и я только один раз в жизни видел, как Байрон потерял терпение. Наша староста Вера Маслова, девица довольно вздорная, вдруг посреди урока начала выговаривать Байрону за то, что он полчаса рассказывал, как американцы празднуют Хеллоуин, День благодарения и Рождество, а не готовил нас к выпускному экзамену. Байрон осекся, покраснел и вышел из класса. Но через пять минут вернулся и спокойно продолжил урок…

Он действительно не готовил нас специально к экзаменам. Только вот мы их сдавали лучше всех в городе. А на уроках играли в «Государство», например. У каждого была своя должность: я был министром финансов, он вот (Боря кивнул на Гошу) – вообще президентом. Выпускали газеты и журналы. Даже вели телепередачи. У нас в школе была своя телестудия, обычно там директор выступал раз в год и зарядку по утрам показывали, а Байрон нам рассказывал, как снимают настоящие ток-шоу, и мы сделали несколько программ. Потом играли в книжный магазин – кто-то был продавцом, кто-то издателем, кто-то поставщиком бумаги, кто-то работал в типографии. Выводили магазин на самоокупаемость, попутно изучая, как устроена экономика малых предприятий. И все это, конечно, на английском языке. Какие там Бо́рис и Лина из советского учебника! Какая, к черту, семейка Стоговых, проживающая на «Револьютсии проспект-стрит»! У нас была настоящая жизнь, не то что у них. Это Байрон как-то оставил нас (снова кивок в сторону Гоши) после уроков и спросил, правда ли мы хотим поступать в пед, как почти весь класс. «Вы уверены, Боря, что педагогика – ваше призвание?» – так и слышу его голос. Мы тогда подумали-подумали и поехали в Москву, в ИСАА… Звонили ему после каждого экзамена: сначала ему, потом родителям. И он был так счастлив, когда мы поступили…

Боря замолчал и опустил голову, мы какое-то время сидели в полной тишине.

– Педагогика была его призванием, – продолжил он. – Он легко удерживал внимание тридцати подростков по шесть часов подряд. Мы же на инязе учились, английский был каждый день, кроме вторника, а в понедельник – сразу три пары. Мне кажется, Байрон мог бы стать руководителем любого уровня, народ за собой повести, революцию возглавить. Ну или хотя бы вести курс в университете. Но он был простым учителем, даже не завучем. И при нас, и еще много лет после нас. Он всегда был. А теперь его нет.

Вам знакомо желание немедленно оживить Байрона? А сказать другу, которого полгода старательно убеждала в своих исключительно дружеских намерениях, что теперь он самый красивый человек на земле? Сложное чувство, комплексное. Оно обрушилось на меня и не отпускало до самого Краснодара. Я говорила с Борей, слушала его, смотрела на него и думала об этом, пока он подпевал радио «Мелодия. Бобров» (мелодия бобров? что?).

По пути выяснилась пара любопытных деталей. Например, Боря, когда собирается ехать на машине задним ходом, не по зеркалам ориентируется, а кладет руку на спинку пассажирского сиденья и смотрит назад, как американцы. Раньше я этого не замечала. А теперь от этой его руки каждый раз шел нестерпимый жар. И казалось, что Боря хочет меня обнять, и приходилось сдерживаться, чтобы не броситься ему стремительно на шею через коробку передач.

Или вот еще: Боря может заснуть в любой момент в любом положении. Проспать пять минут и снова, бодрым и довольным, помчаться дальше. Он это отлично контролирует, и в дороге в том числе. Поэтому где-то в районе Каюковки он вдруг съехал аккуратно к обочине, сказал мне: «Прости, я немножко устал», откинул голову назад и уснул. Я хотела было предложить сменить его за рулем – все-таки у меня водительский стаж восемь лет и ни одной аварии, но он уже не слышал, спал. И спящим казался еще красивее, что странно: ведь у него удивительные глаза… Загадка! Через пять минут Боря уже несся по трассе, напевая: «Каюковка, Каюковка, мы встретились в Каюковке», а я только хвалила себя за то, что не стала будить его, например, поцелуем.

В общем, под Воронежем я была безнадежно влюблена. А в Ростове, где мы ночевали, вспомнила о существовании Ксении и немного Антона, устыдилась и наговорила сестре Антонине лишнего, безостановочно болтая о Боре за ужином. На следующий день, проезжая указатель на поселок Веселая Жизнь, загрустила: собственный поворот к радости я явно пропустила полгода назад.

В Краснодаре, куда мы с Борей приехали довольно рано, я решилась на важный разговор. Момент был удобным: мы обогнали всю процессию, заехали в кафе пообедать, громадине мерседесу нашлось роскошное место на парковке, а Боря заказал борщ и поэтому был в отличном настроении.

«Надо поговорить. Мне надо с тобой поговорить. Нам надо поговорить, потому что…» – репетировала я.

Принесли борщ.

И я спросила Борю:

– А кстати, какой у тебя рост?

Он улыбнулся – так, будто сейчас ответит: «Никакого», но сказал:

– Сто девяносто три.

– Тебе этот вопрос часто задают? – догадалась я.

– С детского сада, – снова улыбнулся он. – А что?

Ничего, это мой любимый рост. А нам надо поговорить.

– Я бы… Нам бы … – начала я хрипло, и тут у Бори зазвонил телефон.

Это был его лучший друг Гоша, который вместе с моей сестрой Антониной застрял в Краснодарском крае, потому что у них сломалась машина. Что иронично – у поселка Веселая Жизнь.

– Беда, – сказал Боря, отложил с сожалением ложку и встал во все свои 193. – Надо ехать.

– Доешь борщ! – строго приказала я.

Это было все, что я тогда имела право сказать.

Боря послушно съел почти весь борщ. Потом оставил меня гулять по солнечному Краснодару, поехал за Гошей и Антониной, привез их самих и их мустанг на прицепе. И вот они с Гошей отправились в элитный краснодарский автосервис выяснять подробности, а мы с Антониной пошли пить белое и красное вино на улице Красной.

И сейчас ее волнует только одно: как же она теперь, бедненькая, попадет без машины в Ялту. Когда у меня жизнь рушится, а Боря завтра уезжает в Сочи.

– Жозефина! – услышала я. – Жозефина Геннадьевна!

Ах да. Жозефина Геннадьевна Козлюк – это я. Приятно познакомиться.

– Сестра Ж.! – сказала сестра Антонина. – Вам с Борей надо поговорить.

Краснодар, гостиница, 30 апреля, позже вечером

– Продиктуй, пожалуйста, свои паспортные данные, – попросил меня Гоша.

Мы только что вернулись после ужина в отель и зашли к ним с Антониной в номер. Гоша хотел купить нам троим билеты на самолет в Симферополь – на завтра. Оттуда до Ялты мы собирались взять такси. Боря жил этажом выше и попрощался с нами в лифте. Пока Гоша искал варианты, сидя за столом с ноутбуком, сестра Антонина безуспешно делала мне страшное лицо. «Иди поговори с Борей!» – кричало это лицо. Два часа назад то же самое говорила сама Антонина, вслух. А я вяло отнекивалась. В самом буквальном смысле – повторяла «нет», без объяснений. Не было у меня аргументов, кроме «ничего из этого все равно не выйдет, пусть мирится с Ксенией, женится на ней, заводит сто одинаковых детей и выкладывает их в инстаграм*».

– Еще раз, – сказал Гоша. – Серия 46 06, номер повтори.

– 666… – начала я, и тут в дверь громко постучали.

Сестра Антонина сорвалась с места, как годовалый щенок, и побежала открывать.

– Наверное, горничная, – предположила я и села на кровать. – Или террористы. Или черт.

– 666, – ровным голосом подбадривал меня Гоша. – Дальше?

– Дальше – тишина! – радостно возвестил Боря, поставив на стол картонку с четырьмя стаканчиками кофе и торт «Наполеон» размером с Францию.

Из-за спины у него выглядывала сияющая Антонина, в руках держала, будто кубок, вазочку с клубникой.

– Без меня кофе пить собрались, совсем с ума сошли, – укорил Боря и протянул мне один из стаканчиков. – На, это кортадо. Двигайся, давай.

И приобнял меня слегка, бережно так, чтобы я, двигаясь, не свалилась с кровати. Сел рядом. Мне стало жарко – хотя до этого я дважды просила Гошу выключить или хотя бы убавить кондиционер.

– Кор-ртадо! – произнесла Антонина с максимально испанским акцентом. – Как ты его только нашел в Краснодаре в десять вечера?

– О, и «Наполеон», кажется, домашний, – заметил Гоша. – Где взял?

– У Зинаиды, – пожал плечами Боря. – Позвонил, мне быстренько сделали и привезли.

– Быстренько, – фыркнула Антонина. – Тебе явно не знакома технология производства «Наполеонов».

– А тебе явно не знакома Зинаида, – парировал Боря. Но уточнять ничего не стал.

Впрочем, мы все давно привыкли, что в каждом городе у Бори по зинаиде, и все они творят какие-нибудь гастрономические чудеса.

– Клубнику, которую Зинаида быстренько вырастила, на «Наполеон» выкладывать? – спросила Антонина деловито.

– Конечно! – кивнул Боря. – Правильный «Наполеон» должен быть с клубникой.

– И с миндальными лепестками, – добавил неожиданно Гоша. – Блин, сайт завис. Придется заново все данные вводить.

– Миндальные лепестки у меня в куртке поищи, – крикнул Боря Антонине в коридор.

– Нашла! – тут же отозвалась она. – И нож тоже нашла, порежу клубнику. Жозефина Геннадьевна, иди сюда, поможешь.

Я вздохнула, встала, отделилась от Бори. Сделала глоток кофе. Божественно, конечно.

– Чей же это хитрый план? – спросила я сестру Антонину шепотом, пока она совершенно не подозрительно заталкивала меня в ванную.

– Мой! – скомандовала она и сунула мне клубнику. – Клубнику мой. И воду погромче включи.

– Я понимаю, что ты делаешь, – вздохнула я. – Борю позвала. Купидонишь.

Когда-то я так же скупидонила их с Гошей. Они тогда расстались и никак не могли сойтись обратно, потому что тупили. Я пригласила Антонину на вечеринку, не сказав, что это Гошин день рождения (придумала Великий праздник водружения люстры, сестру это совершенно не смутило), и вот теперь эти двое счастливо едут в Ялту через Симферополь.

– Прости, но… – сказала сестра Антонина, пряча глаза, – ты не могла бы не ездить с нами? Понимаешь, мне работу в Москве предложили, а у Гоши ребенок в Питер переезжает. После майских праздников нам всем этим придется заниматься, и видеться будем редко. Сейчас, получается, последний шанс. А вдвоем или втроем гулять по Ялте – это разный формат…

Вот так вот. Сестра Антонина, оказывается, вовсе не обо мне заботилась. Просто хочет сбросить по-быстрому балласт в Краснодаре.

– Понимаю. Значит, Борю не ты позвала? – спросила я, изо всех сил пытаясь скрыть разочарование.

– Нет, – виновато улыбнулась Антонина. – Ты же сказала, что не хочешь с ним говорить. Я уважаю твое решение.

А особенно уважаешь свое право на личную жизнь и личное пространство. Ну что ж, я же говорила: мы не настоящие сестры.

– Ладно, – сказала я. – Не вопрос. Поеду тогда завтра в Москву. Если билет найду…

– Прости, – повторила она. – Я тебе из Ялты что-нибудь привезу!

И упорхнула, взяв вымытую мной клубнику.

Я оттерла клубничный сок с рук, трижды их намылила. Меньше всего мне сейчас хотелось возвращаться к честной компании с их «Наполеоном». Я вообще не ем вечерами торты, если уж начистоту. И догадываюсь, что сестру Антонину, обожающую слопать бутерброд-другой в районе полуночи, это раздражает: всегда обидно, когда у кого-то сила воли крепче, чем у тебя.

– Говорят, теперь тебе нужен билет в Москву? – спросил спокойно Гоша, когда я все-таки вытащила себя из ванной. – Я поищу. На какое время? Ближе к вечеру?

И снова уткнулся в ноутбук. Антонина стояла ко мне спиной – раскладывала клубнику по «Наполеону», молчала. Боря пил кофе и смотрел в телефон – судя по лицу, отвечал что-то по работе. Или умолял Ксению себя простить. Сосредоточенное у него, в общем, было лицо, и красивое.

– Из Краснодара в Москву на завтра билетов нет, – сообщил Гоша. – Есть из Сочи на послезавтра.

– Там аэропорт больше, – блеснула знаниями спина Антонины.

Терпеть не могу, когда человек, чувствующий за собой вину, пытается сделать вид, что все в порядке, и поддерживать разговоры ни о чем.

– Ну что, брать из Сочи? – снова вступил Гоша. – Удобный рейс, шестнадцать тридцать. Риббентроп, довезешь девушку?

Риббентроп – это детское прозвище Бори. Такое вот у них в Воронеже было детство.

– А? – оторвался Боря от телефона. – Какую девушку?

– Вон ту, – махнула Антонинина рука в мою сторону. – Моя сестра хочет в Москву.

– Работать и работать? – пошутил Боря. – Довезу, конечно.

Тут я поняла, что ни слова ему не сказала после «доешь борщ» сегодня днем. А человек мне, между прочим, любимый кофе принес.

– Спасибо, – выдавила я. – За кофе. Я его в ванной забыла.

Боря посмотрел на меня странно, отсутствующе, моргнул и вернулся в телефон. Явно ссорился с Ксенией – или даже мирился.

Гоша купил, наконец, все билеты. Мы сели допивать кофе с «Наполеоном» от Зинаиды (мне пришлось попробовать, чтоб никто не вопил). Боря предлагал утром пойти завтракать в Зинаидино кафе – там у них, по слухам, пекли бельгийские вафли. Сестра Антонина умоляла всех проснуться попозже, хотя бы в одиннадцать: она всегда отчаянно отстаивает права сов. Я сидела далеко от Бори, в кресле, и с трудом следила за ходом беседы, зато видела, что он регулярно и невесело поглядывает в телефон. Мне было его жалко, и одновременно хотелось отобрать у него телефон и эффектно выбросить его в окно.

– Тебя проводить? – спросил Боря вдруг.

– Ну да, – не поняла я. – Договорились же. До Сочи.

Все засмеялись – в том числе предательница Антонина. Оказалось, что уже пора расходиться, и мы с Борей идем спать (ох, хотелось бы другого значения этой фразы!), а проводить он меня предлагал до номера.

– Я живу в двадцати метрах отсюда, – буркнула я. – Как-нибудь дойду.

Боря на грубость не обиделся, просто попрощался и пошел к себе. Я долго завязывала в коридоре шнурки на кедах. Надо мной возвышалась сестра Антонина и ждала, когда же я уйду.

Краснодар, 1 мая, после одиннадцати утра

Завтрак получился шумным: пришли мы четверо, а еще мама Антонины, сын Антонины, муж мамы Антонины и внук мужа мамы Антонины (даже не пробуйте сейчас в этом разобраться). Все мы долго читали длинное меню, полное вафель, и пытались разместиться за двумя крошечными столиками. Детей в итоге усадили на разноцветные пуфики, которые Зинаида, крепкая и суровая женщина в бусах, приволокла из соседнего мебельного магазина.

– Кафе называется «Вафли», а надо было назвать «Вафливафливафливафли», – вздыхала сестра Антонина, изображая, что ничего вчера не произошло. – Тут есть вафли с прошутто, салатом «цезарь», омлетом, лимонным курдом и сельдереевым пюре. Сельдереевым! Пюре!

– Еще из кукурузной муки есть, – безжалостно отвечала я. Пусть помучается.

– Я хочу просто со взбитыми сливками, – Антонина закрыла меню, обессилев.

– Взобьем, – коротко ответила выросшая из ниоткуда строгая Зинаида, качнула бусами и исчезла.

После завтрака все долго и шумно прощались у кафе. Мама Антонины с мужем и мальчиками торопились в Анапу – там их ждала какая-то стройка во главе с названивавшим без конца прорабом Магомедом.

– И Магомед, прораб его, – сказала сестра Антонина, и я бы засмеялась, не будь на нее зла.

Ее мама, в очередной раз пообщавшись с Магомедом, усадила всех своих мужчин в синюю шкоду, чмокнула Антонину в нос, села за руль и отбыла в Анапу.

Антонина стояла и смотрела беспомощно вслед шкоде.

– Я уже скучаю, – сказала она. – И по маме, и по ребенку.

Сама я обычно скучаю по людям, пока они еще никуда не уехали. Особенно невыносимо наблюдать чьи-то сборы: в этот момент ясно, что вы четко делитесь на два лагеря, уезжающих и остающихся. Всегда стараюсь сбежать, как только кто-нибудь открывает чемодан.

Вернулся Боря – он ходил курить с Зинаидой. С ним она, конечно, была отнюдь не сурова, хохотала и кокетливо крутила бусы на шее. Гоша сделал шаг к Антонине и сказал, что им тоже пора. Боря еще раз предложил подвезти их до аэропорта, но эти двое ненормальных хотели ехать туда на троллейбусе. Наверное, чтобы поскорее и подольше остаться наедине.

Мы нашли троллейбусную остановку, дождались, когда к ней подъедет, скрипя и накреняясь, здоровенная железная коробка с рогами. Сестра Антонина без предупреждения обняла меня, и в эту секунду я поняла, что уже тоскую по ней. Как бы ни обижалась, как бы ни злилась, как бы часто ни повторяла, что мы ненастоящие сестры.

– Хорошей вам дороги в Сочи, – шепнула Антонина, и они с Гошей и двумя рюкзаками исчезли за дребезжащими троллейбусными дверями.

Я стояла опустив руки, смотрела, как сестра машет мне поверх грязного квадратика с цифрой 7 – номером маршрута.

Троллейбус уезжал, а я потихоньку все понимала. «Хорошей вам дороги в Сочи», – сказала она. И еще: «Не надо с нами в Ялту». «Билетов из Краснодара нет», – сказал Гоша.

Я достала телефон, написала Антонине: «Так это все-таки ты вчера позвала Борю?»

Ответ пришел сразу: «Не!» И следом другое сообщение: «Его позвал Гоша)))».

Моя сестра и ее бойфренд хотели остаться вдвоем – а еще оставить вдвоем нас с Борей. Они дали мне шанс. Беда в том, что я понятия не имела, как им воспользоваться.

– Ну, у нас впереди целый день, – объявил Боря, будто подслушав мои мысли. – Поехали, девушка, которой надо в Москву!

И посмотрел на меня – так, что я четко поняла: он абсолютно, ни капельки больше в меня не влюблен.

Дагомыс – Сочи, 1 мая, вечер

Эта мысль обдала меня кипятком и мучила, изводила всю дорогу до Сочи. Он. В меня. Больше. Не влюблен.

Так просто – почему мне это раньше в голову не пришло. Пока мы с Борей ехали из Воронежа в Ростов и из Ростова в Краснодар, я, внезапно прозревшая и оглушенная, конечно, страдала от любви – но все-таки страдания были замешаны на надежде. Даже не надежде, а тайном знании, уверенности. Все время, что мы были знакомы, я чувствовала, что Боря меня любит. Что эти конкретные два метра – навеки мои, гарантированно, бесповоротно, как полученная по дарственной квартира. И стоит мне сделать маленький шажок, да просто развернуться к Боре, – и он подхватит меня на руки и унесет во дворец, где играют свирели. Я не видела настоящей угрозы в Ксении: предполагала, что всю историю с ней он затеял, чтобы отвлечься от меня. Одного я не учла – чувства проходят. Сами по себе, без участия Ксении или кого-то еще, умирают или трансформируются в безопасный и мирный свой аналог. Был влюблен – стал другом. Как я и хотела.

Я вспомнила момент, когда должна была это понять. Мы собирались с Борей в театр. Был апрель, в МХТ поставили «Макбета», а на работе у меня творился апокалипсис. Договорились, что Боря заедет за мной в офис – так я усилием воли отодвину все дела и конец света, спущусь в лобби и, может быть, не опоздаю на спектакль.

– Вас ожидает шпиц, – сказала девушка с ресепшен, позвонив мне очень не вовремя: я ругалась с толпой народу в разных мессенджерах.

– Какой на фиг шпиц! – крикнула я. – Нужен же вест-хайленд.

Наш рекламный отдел снимал тогда ролик про йогурт, который я пиарю, и в съемках должен был участвовать беленький пес породы вест-хайленд-уайт-терьер. Зарезервированная агентством собака заболела, а нового актера найти не могли, и весь наш этаж только об этом и говорил. Я ждала новостей, и тут вдруг, получается, привезли шпица вместо вест-хайленд-уайт-не-могли-покороче-породу-назвать-терьера.

– Шпиц мне не нужен! – рявкнула я еще раз в трубку.

– Но он здесь. Шпиц Борис Натанович, – пролепетала бедняжка с ресепшен.

Так я узнала Борину фамилию. Раньше не догадалась как-то спросить.

Я вышла к нему и, сгибаясь пополам от смеха, рассказала всю историю.

– А я успел смириться с тем, что тебе не нужен. Даша была в этом уверена, – он уже, конечно, был накоротке с ресепшенисткой Дашей.

– Ну что ты, ты мне всегда нужен, – сказала я, смеясь, и взяла его привычно, по-хозяйски, под руку – чтобы идти в театр.

И почувствовала, что рука его на секунду одеревенела – так, будто ему неприятно было мое прикосновение. Я думала, показалось. На всякий случай не трогала его какое-то время: обычно-то он человек довольно обнимабельный, но мало ли – и я сама не люблю, когда хватают за разные части тела без предупреждения. А Боря после того раза вел себя как всегда – приобнимал при встрече и прощании, подавал руку, опирался о меня иногда. Он высокий и часто облокачивается о маленьких людишек, по-дружески.

Но нет, не показалось мне тогда ничего. Он перестал воспринимать меня как женщину. И в театр больше не звал. И в гости ни разу не заехал. И когда выяснилось, что вместо Ксении в машине с ним еду я, спокойно это воспринял, без эмоций, кивнул только. И за всю дорогу ни разу не дал мне повода думать, что я для него кто-то больший, чем друг. Кортадо вот вчера принес – но он и Антонине, и Гоше принес капучино, который они любят. А сам пил американо, как всегда. Пил американо и уже не любил меня…

– Эй, не грусти, – услышала я Борин голос. – Дагомыс проезжаем, это почти Сочи.

А я с ужасом поняла, что сейчас зарыдаю. От Краснодара до Дагомыса еще как-то держалась и в Туапсе даже съела полпорции вареников (Боря съел две и навек подружился с официанткой Анастасией). Но приближался Сочи, было совсем темно, горная дорога петляла, и меня укачивало – в основном от горьких мыслей. Куда я еду. Зачем. Что я ему скажу. И как выдержу ответ. Да и вообще, честно ли это – ставить человека, доброго друга, в такое положение? Знаешь, я пострадала ерундой полгода и придумала: теперь-то ты мне и правда нужен, Боречка, ну-ка решай, как с этим быть. Мой телефон, видимо, неожиданно поймал сеть, потому что пришло сразу четыре сообщения от сестры Антонины: «Мы в Симферополе, за нами едет дядя Коля», «Мы в Ялте у Подоляков», «Как Боря?» и «НУ?!».

Я посмотрела на Борю. Он спокойно вел машину, постукивая слегка правой рукой по рулю в такт Innuendo Queen, которых мы слушали последний час. Наверное, он из тех, кто постоянно носит обручальное кольцо, если уж женится. От этой мысли мне почему-то окончательно поплохело.

– Останови! – задыхаясь, крикнула я и изо всех сил стала жать кнопку стеклоподъемника. Стекло медленно, очень медленно поползло вниз, я глотнула кислорода.

Боря выкрутил руль, чудом припарковал посреди темноты и гор длиннющий мерседес. Я вышла, шатаясь, из машины. Сейчас в пропасть полечу, куда мне и дорога. Боря встал за мной, придержал за локоть – подстраховал. Я отклонилась назад, пристроила голову у него на груди, глаза прикрыла. Хочу так стоять вечно. И чтобы ночь пахла травами и Бориным одеколоном.

– Извини, – произнесла я тихо. – Не ожидала, что так получится.

– Это я виноват, – ответил Боря. – Надо было тебя за руль пустить. За рулем не укачивает.

– Ни в чем ты не виноват! – возразила я зло. – Я во всем виновата, я! Поехали уже.

Оттолкнула его, забралась на свое место, пристегнула ремень и отвернулась. Я некрасивая, когда плачу.

– Полчаса еще где-то, потерпи, – сказал Боря ласково. И снова включил Queen. Я слушала последнюю песню Фредди Меркьюри, и мне было очень жалко его и себя, какие-то мы с ним несчастные.

Через полчаса Боря остановил машину у отеля с разномастными балконами.

– Все, мы на месте, – сказал он. Высадил меня, открыл багажник, подхватил наши сумки и пошел к ресепшен. Я покорно двигалась следом за ним.

Покорность изменила мне, как только улыбчивая девушка за стойкой попросила нас достать паспорта.

– У вас заказано два номера, – весело сказала она. – Тринадцатый – для Бориса Натановича и двенадцатый – для Жозефины Геннадьевны, все верно?

– Нет, – заявила я.

Девушка взглянула на меня удивленно, стала проверять данные в компьютере – и в моем паспорте: не Женевьева ли я часом Георгиевна, не Жоржетта ли Гастоновна.

– Жозефина Геннадьевна не хочет в двенадцатый номер, а хочет в тринадцатый, – объяснила я свою позицию.

– Ладно, – легко согласился Боря. – Тем более там люкс. Я его заранее заказывал, а твой – только сегодня, из Туапсе. Можем поменяться.

– Нет, – опять сказала я.

Тут на меня уставились уже два человека.

– Ваш вариант? – не меняя дружелюбного тона, спросила девушка. На бедже у нее значилось: «Василиса». – Свободен также седьмой номер, с резным балкончиком. И второй, с большой верандой. Но в тринадцатом есть выход на крышу!

– Я хочу тринадцатый, – пояснила я. – Но жить там с Борисом Натановичем, потому что нет нам смысла снимать два номера, один из которых – люкс, наверняка двухкомнатный.

– Ну, – сказал нерешительно Борис Натанович, – не знаю. Можем посмотреть оба, и ты выберешь себе тот, который понравится.

– Нет, – я была непреклонна. – Я уже выбрала. Хочу в тринадцатый с тобой.

– Но…

– Только люкс!

– Так я же и предлагаю…

– Тебе тоже нужен люкс. Ты в другие номера не помещаешься. И по статусу вам, Борис Натанович, ничего ниже люкса не положено.

– Почему же, Жозефина Геннадьевна?

– Потому что вы очень важный человек!

Мы оба замолчали. Василиса откровенно веселилась, подперев рукой щеку. Наверное, считала нас парочкой поссорившихся эксцентричных супругов. Пожилых – самой Василисе было от силы лет двадцать.

– Ну что, – уточнила она, когда пауза затянулась. – Вы пришли к консенсусу?

– Куда? – переспросил Боря. – А. Ладно, давайте тринадцатый. Обоим.

И мы поехали в лифте на последний этаж, под крышу.

Пока ехали, мне было очень хорошо. За полчаса от пропасти до отеля я наскоро сочинила умеренно коварный план. Согласно ему, Боря сейчас скажет, что кровать уступает мне, а сам будет ночевать на диване. А я отвечу, что мы вполне можем спать вдвоем на кровати, потому что она огромна и шансов встретиться и даже докричаться друг до друга у нас мало. К тому же торжественно пообещаю к нему не приставать. А сама лягу и начну приставать. И будет хеппи-энд, я такое сто раз в кино видела.

Но потом мы вошли в тринадцатый номер и уверенность мою как рукой сняло. И той же рукой взвалило мне на плечи триста тонн стыда. Господи, пошлость какая. «Я не буду к тебе приставать, ха-ха». Да, я видела такое в кино, и не в лучшем.

Мы были друзьями, он предлагал мне большее, я отказалась. А теперь намереваюсь превратить наши отношения, какими бы они ни были, в фарс.

– Что это ты там устроила? Что за семейную сцену? – спросил Боря тоном, которым никогда со мной не говорил. В лифте он вообще молчал. – И почему весь день так себя ведешь? Я тебе не мальчик, ей-богу.

– Я же объяснила, – попыталась я говорить весело и непринужденно, только голос звучал неестественно высоко. – Не нужны нам два номера. И ты точно не мальчик, и даже не девочка, и я уступлю тебе кровать…

– Ладно, – согласился он резко. – Не хочется продолжать эту беседу, честно говоря. Пойду в душ и спать. Твой диван, видимо, налево.

Я оторопело прошла в дальнюю комнату. Там был эркер с голубыми шторами и, действительно, диван. Большой, синий. Я бросила сумку у входа. Прикрыла дверь. Села на край дивана. Потом легла, вытянулась, положила под голову локоть. Сердце стучало, было стыдно и горько. От Воронежа до Сочи прошло три дня. Но мне казалось, целая эра. Все изменилось. Теперь я люблю Борю, например. А он меня ненавидит, и, в общем, заслуженно. Да, сестра Ж., пожалей себя как следует, это очень умно и действенно.

– Эй, – Боря постучал в мою дверь. – Ты как там?

Вскоре он вошел, постоял немного, сел рядом, чуть отодвинув мои ноги.

– Давно лежишь? – спросил. – Горе мое.

– У-у, – ответила я. Что означало: «Давно, с Воронежа».

Он сидел так близко, и был такой родной, и это его «горе мое»… Нет сил продолжать. Я лежала молча, лицом вниз – понимала, что не смогу уже ни в чем признаться, не сумею воспользоваться шансом. Ну, зато он больше не злится, а значит, дружбу мы сохраним. Надо только набраться мужества, повернуться к нему и поговорить о чем-нибудь нейтральном, безопасном, как раньше.

Боря положил мне руку на плечо, погладил его:

– Ладно, что такое? Рассказывай.

По-прежнему не в силах вымолвить ни слова, я потянула Борю за руку и легла щекой на его ладонь. И ладонь эту осторожно поцеловала.

– Я тебя… – его голос дрогнул, – правильно понял?

Я вздохнула, поцеловала ладонь еще раз, потом резко села и посмотрела Боре в глаза. Успела заметить в них крайнее удивление. А потом – когда приблизилась, чтобы поцеловать его уже в губы, – увидела на любимом Борином лице явное, беспримесное, абсолютное счастье.

Сочи, 2 мая, время завтрака

Утром радостный Боря спрыгнул с кровати, быстро надел джинсы и сказал мне бодрейшим голосом:

– Ну, теперь надо расстаться!

И устремился на балкон.

Я лежала и лениво наблюдала за тем, как он там выхаживал и что-то говорил в телефон, размахивая рукой с тающей сигаретой, которую ему некогда было курить. На окне качались полупрозрачные синие занавески. Иногда Боря наполовину за ними исчезал, а потом снова появлялся. Есть Боря – нет Бори. Как увлекательная детская игра.

Свое желание со мной расстаться объяснит, когда вернется, решила я. Укрылась до глаз прохладным невесомым одеялом, потянулась, вздохнула счастливо и уснула.

Когда проснулась, в комнате было темно. А Боря лежал со мной рядом поверх одеяла.

– Привет, – позвал он тихо. – Ну что?

– Что? – не поняла я.

– Насчет расстаться? – с нажимом поинтересовался он.

– Не хочу, – сказала я, помедлив. – А это обязательно?

– Конечно. Иначе не по-людски. Я вот уже все. Поговорил с Ксенией, попрощался. Теперь ты, – и он дал мне в руки мой телефон.

На секунду мне показалось, будто Боря хочет, чтобы я тоже попрощалась с Ксенией. Потом я вспомнила: точно, у меня же есть бойфренд, где-то в Омане, зовут Антон.

Я покрутила телефон в руках, разблокировала, задумалась. Надо найти правильные слова.

– Что конкретно ты сказал Ксении? – осведомилась я у Бори, ища вдохновения.

– Что благодарен ей за время, которое мы провели вместе; что она обязательно встретит своего человека, – перечислял он, – что иногда люди просто не подходят друг другу, но…

Понятно, поговорил с ней на ее родном инстаграмском*. И к тому же не солгал. Если Ксения сейчас и плачет, то светлыми слезами.

Я открыла переписку с Антоном в телефоне. Последнее сообщение он прислал мне три дня назад – то есть еще в апреле. Оно гласило: «Ой, не туда!» Перед этим я получила от него длинный список участников какой-то конференции в Австралии. Запомнила две фамилии, идущие подряд, – Парадизов и Парадоксов. Интересно, это настоящие люди?

Я вздохнула, нахмурилась, написала Антону: «Встретила другого». Потом подумала и добавила: «Извини». Все, могу считать себя свободной женщиной. Теперь бы кофе выпить.

– Уже вечер? – спросила я Борю, отложив телефон. – Позавтракать, наверное, не получится.

– Во-первых, только четыре часа дня. Я просто ночные шторы задвинул, пока ты спала. Во-вторых, здесь завтраки целый день.

– Ого! – сказала я.

– Опять ого? – засмеялся Боря, потом засмеялась я, и мы долго не могли остановиться: вспомнили вчерашний вечер.

Вчера, на диване, впервые поцеловав его, я отшатнулась и протянула в полном изумлении:

– Ого-о. Ого. Ого!

Просто раньше я думала, что не смогу целоваться с Борей. Даже говорила это сестре Антонине: мол, такой хороший человек, все мне в нем нравится, а, хоть убей, не могу целоваться. Но оказалось – еще как могу. И вообще непонятно, почему я занималась чем-то другим почти тридцать один год. После третьего моего «ого» Боря заметил вскользь, шепотом: «А тебя легко поразить» – и начал поражать уже по-настоящему.

– Я тебя люблю, – сказал он только что. – Пойдем искать тебе кофе.

В кафе на первом этаже отеля действительно целый день подавали завтраки.

– И круассаны у вас есть? И улитки с корицей? И дэниши? – тестировала я долговязого и очень терпеливого официанта, похожего на какого-то актера.

– Да, – кивал парень. – Только что испекли.

– И панкейки?

– С голубикой, малиной, клубникой. Их пока не испекли – но испекут, – улыбнулся он безмятежно. Боря с интересом за ним наблюдал.

– Что, даже «рояль» сделаете? Пашот со слабосоленым лососем? – щурилась я подозрительно.

– Обязательно, – отвечал юноша. – А также «бенедикт» с ветчиной. И соусом олландез, разумеется.

– О, точно. Бенедикт! – обрадовалась я.

На Бенедикта Камбербэтча был похож этот официант. Правда, судя по беджу, отзывался на имя Афанасий.

– Что ж, – объявила я. – Буду «бенедикт», круассан и кортадо. Если, конечно…

– Конечно, – подмигнул Афанасий. Кажется, я его совершенно не раздражала.

– Интересно у вас здесь, – сказала я, закрывая меню. – Все есть. А ведь мало кто завтракает в половине пятого дня.

– Может быть. Но это не повод не печь круассаны, – резонно заметил официант и повернулся к Боре.

Когда мы позавтракали фантастически нежным пашотом и хрустящими на весь Сочи круассанами, я попросила еще одну чашку кортадо: даже у краснодарской Зинаиды он не был так хорош. Кофе вместо Афанасия-Бенедикта мне принесла вчерашняя смешливая Василиса с ресепшен – та, что хотела поселить нас в разные номера.

– Добрый день! – сказала она и посмотрела на Борю пристально и чуть лукаво.

– Добрый, – охотно согласился Боря. – А мне еще один американо.

– Ладно, – разрешила девица. – А редиску к нему не желаете, Борис Натанович?

И стоит такая, улыбается.

Боря сначала нахмурился, а потом на лице его заиграла радость узнавания:

– Васька?! – воскликнул он. – Как так? Ничего себе!

– Ого, – подсказала я.

Боря вскочил с места и принялся эту Василису обнимать.

– Как так? – повторял он. – Ты же маленькая была. Я тебя вчера вообще не узнал.

– А я думала, это игра такая, дядь Борь, – смеялась Васька. – В Бориса Натановича.

– А это, – спохватился Боря, указывая на меня, – Жозефина.

– Причем Геннадьевна, – напомнила я. – Здравствуйте, Василиса. Боюсь, меня вы тоже помните.

– Рада познакомиться еще раз, – заверила девушка. – Как вам наш тринадцатый номер?

– Удачным оказался, – похвалила я. – И эркер. И балкон.

– На крыше не были еще?

– Собираемся, – пообещал Боря. – Кофе допьем только.

– Обязательно сходите! Мамски и папски будут вас вечером допрашивать, – предупредила Василиса. – А я побегу уже, у меня тренировка. Афоня! Американо на второй.

И, попрощавшись, Василиса ушла заниматься спортом. Я молча посмотрела на Борю.

– Это Васька, – объяснил он. – Дочка Кузнецовых. Мамски и папски – это они.

– А-а, – со знанием дела закивала я. – Тогда понятно.

– Кузнецовы – мои друзья детства. Они только что открыли этот отель.

– А я думала, Гоша твой друг детства.

– Они из другого детства, сочинского. Я здесь подолгу жил у тетки. В основном на каникулах, а однажды целых полгода. Тогда и подружился с Кузнецовыми. Сегодня мы, кстати, с ними ужинаем.

– Где? – засмущалась я.

– Здесь. И я давно обещал их с тобой познакомить.

– Давно? – уточнила я. – Ты перепутал. Наверное, Ксению им планировал представить.

– Нет, – ответил Боря и слегка коснулся рукой моих волос и правого уха. – Ксению – не планировал.

Ухо мое вспыхнуло. И вообще стало жарко – как в Краснодаре, когда Боря сел рядом со мной на кровать. Надо же, мы вместе уже почти семнадцать часов, а чувства не остыли. Танцующей походкой явился официант Афанасий Камбербэтч с американо. Учтиво мне поклонился.

– А почему ты должен пить кофе с редиской? – спросила я Борю, кивнув на чашку. – Трудное сочинское детство?

– Ага, Васькино. Ей было лет пять, я как-то приехал и зашел к ним в гости. Вхожу, а там драма – ребенок орет, аж красный, Кузнецовы вокруг бегают и машут перед ней редиской, морковкой и чуть не репой – как перед мелким осликом. А Васька только горше плачет и отгоняет их руками: «Ледиску-у!» Я спросил, в чем дело. Кузнецовы отвечают – сели пить чай, она сказала, что хочет с чаем редиску. Они удивились, но дали. И тогда она заголосила. Главное, с обидой такой. Я подумал немного, открыл холодильник. И увидел там пирожное «картошка». Его-то она, конечно, и хотела. Перепутал ребенок, подумаешь. В общем, мы с Васькой стали тогда друзьями навек. А вчера я ее не узнал. Кошмар какой-то.

– Ну, давно не видел, наверное? – утешила я. Мне понравилась история про картошку и редиску.

– Угу, давно. В Москву Кузнецовы детей не брали. А здесь я в последнее время бывал одним днем и по делам. Или к тетке специально приезжал. Ну, и хоронил ее еще прошлым летом, но тогда было как-то не до Васьки… – Боря опять стал серьезным, как в Воронеже, когда говорил про учителя Байрона. Я, конечно, быстренько заново в него влюбилась. И взяла за руку – с полным на то правом.

– Пойдем-ка гулять по городу, – сказала я. – Расскажешь про тетку, про детство и про Кузнецовых. Надо мне как-то подготовиться к презентации.

– Давай погуляем завтра, – предложил Боря. – А сейчас вылезем из тринадцатого номера на крышу, посмотрим, что у них там. Они ж действительно спросят вечером. Я немножко инвестировал в этот отель, Кузнецовы теперь волнуются.

– Инвестировал – и сам же забронировал люкс, – улыбнулась я. – Зато теперь понятно, почему ты не живешь в каком-нибудь «Хайятте» на первой линии.

– Кому нужен «Хайятт», когда на свете есть отель «Журавленок»! – Боря залпом допил кофе, сгреб меня в охапку и мы пошли через стеклянные двери к лифту.

Пусть везет нас на крышу, раз для Кузнецовых это важно. Наверняка хорошие люди.

Там же, 2 мая, время ужина

Они понравились мне сразу. Ну, если совсем честно, почти сразу – после того как я перестала стесняться. Будь на моем месте менее дикое существо, оно бы прониклось к Кузнецовым любовью с первой секунды и не пыталось сдержать их мощную волну дружелюбия. Меня же поначалу слегка смущал натиск. Было ощущение, что я знакомлюсь с парочкой разумных жизнерадостных лабрадоров.

– Какая вы красивая! – воскликнула Ольга Кузнецова, едва мы сели за столик. – Именно такая, как Борька рассказывал. Даже лучше!

– Боря говорил, что она умная, – возразил ее муж, Вадим Кузнецов. – Но и это тоже сразу видно. Девушка заказывает гарначу!

Кузнецовы и сами были очень симпатичными – особенно вместе. Оба невысокие, круглолицые, неуловимо похожие друг на друга. Он – плечистый блондин с очень светлыми ресницами и бровями. Она – классическая русская красавица: могла бы носить косу, сарафан и кокошник, но почему-то облачилась в джинсы, а светло-русые волосы скрутила в узел, который держался на обычной шариковой ручке.

– Гарначу я заказываю от смущения, – призналась я Вадиму. – Сейчас быстренько напьюсь и стану очаровательной собеседницей.

– Погодите, вам же еще белое вино нужно попробовать! – испугалась Ольга. – И желательно запомнить это. У нас, например, прекрасное грилло.

– Белое вино больше любит моя сестра Антонина, – с сожалением ответила я.

– Та самая, которая не совсем сестра? – уточнила Ольга. – Девушка Гоши?

Кажется, Боря и правда говорил с ними обо мне. Они знали даже имя и породу моего кота! А мне о них было известно немного – только то, что он успел рассказать, пока мы лежали у бассейна на крыше тринадцатого номера.

Эта троица подружилась осенью 1991 года. Боря, как обычно, провел лето у тетки в Сочи, но домой в Воронеж уехать не мог – его мать попала в больницу. Пришлось временно определяться в местную школу, в 10 «Б», где уже учились Кузнецовы. Началась их дружба своеобразно. Оля Кузнецова влюбилась в яркого новенького. Боря на чувства не ответил, зато помог ей сделать более очевидный выбор – обратить внимание на Вадима Кузнецова, ее однофамильца и вечного соседа по парте. Вадик был тихим отличником, Олю любил с пятого класса, но молчал, решал за нее математику и розовел лицом, когда одноклассники дразнили их мужем и женой. Боря с Вадиком подружились на почве общей нормальности – у большинства учеников 10 «Б», увы, в списке интересов значился лишь золотой дубль «курить и бухать». А Вадим увлекался электроникой, разбирался в машинах, слушал иностранное радио и много читал. Вскоре они стали общаться втроем – гуляли, ходили в кино, ездили на море, сидели вечерами у кого-то дома, чаще у Оли: ее мама всех кормила и привечала, гостеприимная была женщина. Боря постоянно нахваливал Кузнецовой Кузнецова и оставлял их вдвоем в правильные моменты. А Вадика учил ухаживать за девушками – сам-то он с этим умением родился. Объяснял, например, что на день рождения надо дарить даме не только книжки ее любимого Крапивина, но и цветы, а еще духи и помады. В итоге к Бориному отъезду в Воронеж Кузнецовы стали парой. Поженились они почти сразу после школы, Боря был свидетелем на свадьбе. Вадим, окончив институт, занялся строительством, а Оля родила дочь Васю и сына Ваню и стала мечтать о будущем. Она хотела однажды стать хозяйкой гостиницы, а до тех пор работала в других – администратором, портье, менеджером. Пока работала, вывела формулу идеального отеля. И вот в этом году им удалось такой открыть.

– Понимаешь, важно, чтобы людям было у нас хорошо. Чтобы даже в пик сезона они не чувствовали, будто живут посреди пылающего муравейника, в который превращается летом наш город, – говорила мне Ольга, когда Боря с Вадимом ушли курить. – И в этом смысле я рада, что мы не рядом с морем. Здесь тихий центр, и зелено, и постоянно что-то цветет. Мы с Вадиком в этом районе выросли, нашу школу отсюда видно… В общем, тут классно даже летом.

– Отличный слоган, – заметила я. – Нормальным людям понравится.

– Вот-вот! Это и есть отель для нормальных людей, – Ольга обрадованно надавила на мою руку у локтя, аж больно стало. – Потребности нормальных людей редко учитываются, а им не так уж много надо.

– Например?

– Например, удобные матрасы и подушки. Хорошая звукоизоляция в номерах – чтобы жаворонки и совы друг другу не мешали. Потом – завтраки весь день, к слову о жаворонках и совах. Еда в номер по той же цене, что и в кафе. Кнопка вызова горничной: нажимаешь, когда нужно, а в остальное время тебя по умолчанию не беспокоят и в дверь не ломятся. Номеров тринадцать, все они разные по дизайну и у каждого – своя изюминка: где-то большая терраса, где-то выход на крышу… Вся техника работает, ничего не болтается и не протекает. Халаты, тапочки, щетки-пасты и прочие маленькие радости всегда, что называется, в наличии. Пульт от кондиционера лежит на видном месте, и в нем есть батарейки. В ванной стоит эко-косметика, которую нам делают прекрасные чуваки, у них свое маленькое производство. Ну, и персонал, конечно. Я всех кандидатов собеседую сама и смотрю, способны ли они поддержать разговор и можно ли их к людям пускать.

– Официанта Афанасия тоже собеседовала? – поинтересовалась я.

– Афанасий – парень Василисы. По блату сюда попал, – улыбнулась Оля. – Но мальчик замечательный. Он еще у Пети учится готовить, Петя – наш шеф-повар. Приехал, представляешь, из Питера, потому что там замерз…

– Интересно, – сказала я. – Я только сейчас поняла, что здесь все именно так, как ты говоришь. И матрасы с подушками, и тишина, и пульт от кондиционера сразу нашелся и заработал. Но я это, откровенно говоря, принимала как должное.

– И хорошо! – засмеялась Оля. – Вот если бы что-то было не так, ты бы обязательно заметила.

– Это правда, – согласилась я. – Как-то захотелось вас срочно везде пиарить. А то ведь не узнают в Москве об отеле «Журавленок». Кстати, откуда это название?

– Из Крапивина! А кафе называется «Молнии». Мы вывеску повесили, а вот на дверях написать не успели… Это моя любимая крапивинская книжка – «Журавленок и молнии».

– И моя, – призналась я. – «Потому что гром – это не страшно, это уже после молнии. Если слышишь, как гремит, значит, молния ударила мимо».

– Господи, как же хорошо, что ты одумалась! – Оля схватила меня, оторопевшую, за обе руки. – Ты ж совсем наша. Совсем родная. Не мучь только больше Борьку, он тебя так любит, а никого другого, считай, не любил.

Тут вернулся никого-считай-не-любивший Борька в сопровождении Вадима, и мы решили выпить розового шампанского. Логичное же решение после гарначи, грилло, монастреля и парочки неучтенных совиньонов. Допивая второй бокал под сырный комплимент от шеф-повара Пети, я вдруг вспомнила, что за сутки так и не рассказала сестре Антонине, как у меня дела. «Извини, что пропала. Ела охрененный стейк и форель. Знакомилась с Кузнецовыми. Возможно, напилась», – написала я. «Я привыкла: раз не пишешь, значит, все хорошо», – ответила сестра. И тут я вспомнила, что должна была сегодня лететь в Москву – примерно в то время, когда выспрашивала официанта Афанасия-Бенедикта про пашот и круассаны. «Спасибо вам», – написала я сестре Антонине, имея в виду все сразу.

Мы допили брют, я категорически отказалась от десерта, объяснив это скромной грузоподъемностью лифта.

– Эх ты, – покачала головой Кузнецова. – Наша Васька копит деньги на кондитерские курсы в Париже. Вот вернется, наделает эклеров, попробуй тогда не попробовать!

– Кстати, éclaire – по-французски «молния», – заметила я. Видимо, шампанское разбудило во мне дремлющее знание французского.

– Она еще на разных языках говорит! – в очередной раз восхитился мной Кузнецов.

Много я получила тогда комплиментов, и не только от шефа. Боря в тот вечер говорил мало – по крайней мере, для себя обычного. Смотрел на меня, улыбался, слушал, был рядом. Как же это приятно, оказывается – когда кто-то настолько с тобой.

– Может, пойдем? – шепнула я ему, пока Кузнецовы отвлеклись на разговор с бледным (видимо, еще не отогревшимся) шеф-поваром Петей из Питера.

Боря ответил взглядом – да, идем. Встал, большой и внушительный, и шумно начал прощаться с друзьями и благодарить шефа. Я тоже поднялась с места – отметив с удивлением, что довольно хорошо держусь на ногах для человека, полировавшего красное игристым.

Наполняло меня не вино, а счастье.

Чувствуя себя красивой, любимой и очень легкой, я направилась к лифту. Практически полетела. И с размаху вошла лицом в стеклянные двери кафе «Молнии».

Гром – это не страшно.

Сначала я не поняла, что произошло. Удивилась только, что уже никуда не иду. Потом услышала нестерпимый гул, как будто в гонг над ухом ударили, и почувствовала: больно. Больно всей правой стороне Жозефины. Успела подумать: а ведь правая – моя выигрышная, «рабочая» сторона.

Потом вокруг меня все забегали и запричитали. Пытались отклеить от лица мои руки, которыми я его защищала. Я сопротивлялась и рук не отпускала – и чтобы от меня отстали, уткнулась Боре в грудь. Он меня очень аккуратно обнял, отгородил от всех, дистанцировал. Где-то далеко говорили люди, до меня доносились обрывки фраз: «лед неси уже», «отойдите от нее», «да я просто…», «нос-то цел?». Насчет носа я тоже беспокоилась – оттого, может, и держалась за него. Еще глаза. Хотелось бы, чтобы их все еще было два. Постепенно сквозь пелену стали проступать достаточно четкие мысли. Я не слышала звона стекла, потому что меня оглушило или потому что оно не разбилось? И если не разбилось, значит, порезы исключены? Я отодвинула руки, ладонями осторожно потрогала лицо. Нос на месте. Под ним не мокро, крови нет. Глаза есть, оба. Вот под ними мокро – но это, похоже, слезы. Или дождь: после грома и молний бывает гроза.

Я зашевелилась в коконе, который соорудил для меня Боря, и он чуть расслабил руки. Я повернулась к людям. Ольга Кузнецова смотрела на меня с испугом, но я заметила, как на лицо ее постепенно снисходит радость и облегчение. Хороший знак. Она бросилась было ко мне, но Боря выставил руку вперед: пока нельзя.

– Прости, Жозефиночка, – говорила Оля. – Дура я, рассказывала тебе, как у нас тут все хорошо продумано… А на двери ничего не успели написать, и вот. Ужас!

– Хватит голосить, – вступил Вадим Кузнецов. – Сегодня же напишем! Прямо ночью. Чего уже себя ругать, без толку.

Я поняла, что он так защищает жену. И решила ему помочь:

– Не надо ночью. К следующему моему приезду напишите на стекле слово «Выход». Ну или слово «Дверь», для одаренных. А пока я и так запомню.

– У тебя что-нибудь болит? – спросил Боря, пока остальные растерянно смеялись.

– Я не чувствую половину лица, это минус. Зато реально видела молнии в кафе «Молнии»! Уникальный экспириенс, как сейчас пишут.

Я улыбнулась Боре снизу вверх: мол, ничего, можно смеяться, гроза миновала. Ольга Кузнецова все-таки ко мне прорвалась и, ежесекундно извиняясь, стала прикладывать пакет со льдом к моему лицу. Один раз приложила к коленке – на всякий случай. Весь остальной персонал отеля «Журавленок» суетился и спрашивал, чего я хочу – кофе, воды, спать, гулять или (я четко расслышала!) козинаков из кунжута.

Я почувствовала, что лицо деревенеет и опухает, и, пока карета совсем не превратилась в тыкву, решила удалиться. Боря кинулся открывать передо мной стеклянную дверь. Вадим Кузнецов подошел и зачем-то завернул меня в огромный плед. Такой миловидной юртой я и шагнула в лифт. До тринадцатого номера мы с Борей добрались без приключений.

13-й номер, 3 мая, после полудня (и обезболивающего)

Утром оказалось, что уже опять не утро, а два часа дня, и в номере я одна. А еще – что над глазом у меня теперь синяк. Довольно аккуратный, зато большой и фиолетовый. Цвета первых весенних грозовых туч, которые так любил то ли Фет, то ли Тютчев.

Я сделала селфи с фингалом, отправила его сестре Антонине и сопроводила вопросом: «Гроза в начале мая – это Тютчев или Фет?» Когда сообщение уже уходило, я поняла, что посылаю всю эту красоту не Антонине, а Антону, своему уже бывшему бойфренду. Который, между прочим, ничего так и не ответил на мое уведомление о разрыве. На этот раз Антон среагировал мгновенно. «Тютчев», – написал он. Потом долго что-то набирал, судя по бегающим точкам. Наверное, решил все же объясниться – или хотя бы спросить, откуда синяк и не бьет ли меня новый мужчина. Наконец, пришел такой вот текст: «Кстати, Тютчев и Фет родились в один день с разницей в семнадцать лет. А отца Фета (фамилия которого, к слову, была Шеншин) звали Афанасий Неофитович. Меня это поразило когда-то. Как и то, что, если вчитаться, лирика у них совсем разная…» Не успела я опомниться, как Антон в качестве ответа на мое сообщение «Встретила другого. Извини» прислал грустный смайл. А потом написал еще: «Лечи глазик».

Люди, которые наивно думают, что умеют мирно расставаться! Это вы еще не знаете Жозефину Козлюк и Антона Полякова, абсолютных мировых чемпионов в дисциплине «быстрое прощание».

Вошел Боря – я уже начала беспокоиться, куда это он делся.

– Доброе утро, – улыбнулся он и сел на кровать. – Я не стал тебя будить. Как ты?

– Выгляжу как лицо домашнего насилия, а чувствую себя неплохо. Хорошее обезболивающее твоя Кузнецова мне прислала.

– После вчерашнего она уже не моя Кузнецова, а наша. Покорена тобой и твоей стойкостью.

– А я – стойкостью их стеклянной двери. Жозефина била-била, не разбила.

Боря притянул меня к себе, чуть тронул губами мой больной глаз и так же нежно поцеловал здоровый:

– Там о тебе все спрашивают внизу. И Ольга, и Васька. И даже Афанасий.

– Неофитович? – уточнила я.

– Скорее всего, – ответил Боря. – А ты что делаешь? Давно проснулась?

– Да только что. Переписываюсь с Антоном.

– А, понятно, – помедлив, сказал Боря. И больше ничего не спросил. Только рука его, обнимающая меня, застыла на миг. Как пару недель назад, в моем офисе, когда я сначала думала, что на ресепшен ждет собака шпиц, а потом взяла Борю под локоть и решила, что ему это неприятно.

Почему-то мне важно было прояснить ту ситуацию. Так что я выпрямила спину и села так, что теперь не Боря обнимал меня, а я его. Мне было не видно его лица, и хорошо, так проще говорить:

– Помнишь, мы ходили во МХАТ недавно? Ты заехал за мной в офис, случилась путаница со шпицами. Я не сильна в выяснении отношений, но… в общем… мне показалось, что у тебя тогда, прости за пафос, прошла ко мне любовь.

– Надежда, – почти сразу ответил Боря. – Не любовь пропала, а надежда. Сначала на ресепшен со мной как будто поговорил еврейский бог: «Жозефина Геннадьевна сказала, что Шпиц ей не нужен». А потом ты пришла. Чудесная, веселая, шутила, немного флиртовала, и явно по-дружески: «Ой, ну что ты, ты мне всегда нужен». До тех пор я надеялся, что у нас что-то получится. А после твоего «ну что ты» понял, что нет. И закрыл для себя эту тему.

Боря услышал еврейского бога и прекратил игру в одни ворота. Или (еще одна спортивная метафора) ушел со скамейки запасных. Странно, что я это раньше не поняла. Ну, я много чего не понимала до Воронежа.

– Встречный вопрос можно? – Боря явно волновался, кашлянул даже. – А что, собственно, изменилось? В смысле, почему ты вдруг вчера…

– Ох, – вздохнула я, сползла вниз и прилегла на Борино плечо. – Не вчера, в Воронеже еще. Когда ты про учителя говорил.

– Про Байрона? – удивился он.

– Угу. Ты был такой серьезный и… Трудно объяснить, не умею я. А Антон пишет мне какую-то ерунду про Фета и велит лечить глазик. Не бери в голову.

Боря посмотрел на меня благодарно:

– Ну и хорошо. Можно я буду звать тебя Одноглазый Джо? Уменьшительное от Джозефины. И для закрепления успеха почитаю тебе вслух что-нибудь серьезное. Библию там или инструкцию к телевизору… А пока давай закажем завтрак в номер. Что ты хочешь?

– «Наполеона», – подмигнула я целым глазом. – Теперь-то я с ним справлюсь!

Сочи, 3 мая, целый день

После завтрака я наконец-то (впервые за три дня) увидела Сочи. Мы вышли из отеля и часа полтора бродили по старому центру, по улицам, которые мне хотел показать Боря. Чайковского, Цветной бульвар, Новоселов, Гагарина, Конституции, Воровского, Роз, Парковая, Островского, Карла Либкнехта. Я ходила, читала таблички и рассматривала палисадники, где что-то, как и обещала Ольга Кузнецова, постоянно распускалось. Особенно розы, и не только на соответствующей улице. Сочи и так полон цветов и всякой зелени, а к пальмам там можно патриотично припадать вместо берез. Но жителям, видимо, этого мало, и они догоняются палисадниками. Оккупируют всю свободную землю, на каждом ее пятачке высаживают что-нибудь красивое и любуются потом. Вот и я ходила любовалась цветами, кустами, деревьями, самодельными садиками и охраняющими их зайцами из пластиковых бутылок. Ладно, это был один заяц на улице Новоселов, но уж очень он был хорош!

Я совсем другим представляла себе Сочи – не таким спокойным, зеленым и розово-пятиэтажным. Думала, его давно вытоптали толпы курортных олегов с подкопчеными спинами, зудящими женами и мечтами уровня «протянуть на пиве до вечера и разговеться, наконец, водкой».

– Ну, этого добра тоже хватает, – сказал Боря. – Особенно в сезон. Но Сочи хорош тем, что здесь есть где затеряться.

И мы шли и терялись в палисадниковом гетто. Его потихоньку обступали новостроящиеся стеклянные и каменные великаны, но листья магнолий и пальм скрывали город от великаньего войска, огромные сосны стояли в дозоре, а заяц с улицы Новоселов держал оборону.

Боря показал мне школу на Цветном бульваре, где они учились с Кузнецовыми, а также пятиэтажку на улице Новоселов, в которой жили Ольга и Вадим, и, наконец, дом своей тети. Он стоял прямо за школой. У подъезда – куст жасмина, пара розовых кустов и самодельная ржавенькая арка, увитая, естественно, цветами. По тротуару задумчиво бродил небритый дедок в телогрейке, подметал его большим пальмовым листом. Два темноволосых и крайне загорелых мальчика играли у ограды. Старший держал младшего за руки, тот пытался вырваться и нудел: «Отпусти-и-и!», а захватчик в тон ему пел: «И забу-удь!» Боря блеснул очами, большой мальчик тут же отпустил (и забыл) маленького.

Мы остановились у подъезда.

– Я здесь год не был, – сказал Боря. – Не заходил в квартиру.

– Вот сейчас и зайдешь, – решила я и немного его подтолкнула.

Боря, пригнувшись, прошел под аркой, я за ним. Мы поднялись на последний этаж, встали у коричневой двери с номером пятнадцать. Я почему-то думала, что он позвонит сейчас в старомодный синий звонок – забыла, что звонить уже некому. Боря достал из джинсов ключи, открыл, пропустил меня вперед.

На полке в прихожей стояла фотография веселого черноглазого ребенка, которого я сразу узнала.

– Ну да, – подтвердил Боря, проследив за моим взглядом. – В детстве я был кудряв.

В большой комнате Борино кудрявое детство было представлено шире. Я насчитала семь его фотографий – и в школьной форме, официальные, и летние, любительские. На одной он был изображен рядом с красивой строгой женщиной в льняном брючном костюме и белых туфлях на квадратном каблуке.

– Это тетя? – спросила я.

– Нет, ты что, это мама. Тетя нас сфотографировала у Морвокзала.

– А ее фотографии есть?

– Да, в альбоме где-то. А, и вот здесь, за стеклом.

Я осторожно отодвинула дребезжащее стекло старого буфета – так чтобы не упали выстроенные в ряд цветные фигурки дельфинчиков, – и достала снимок.

– Они с мамой что, близнецы? – поразилась я. Лица у сестер были почти идентичными, только выражение совсем разное. Прямо лед и пламень.

– Нет, тетя старше на пять лет, – ответил Боря.

И теплее на пятьдесят градусов, чуть не сказала я. Вместо этого спросила:

– Как звали тетю?

– Тетя Миля. Эмилия Львовна. А мама – Оделия.

– Эмилия и Оделия! Красиво. Большинство девочек в детстве хотят, чтобы их звали примерно так.

– Ты-то, наверное, не хотела, – предположил Боря.

– Нет. Я хотела быть Катей или Машей. И чтобы от меня все отстали с вопросами.

Боря неожиданно поцеловал меня в макушку и пошел на кухню, я услышала, как засипел чайник.

Я села на диван, потом передумала, встала, открыла первый попавшийся ящик буфета. Вытащила оттуда еще одну фотографию – усталого худого мужчины с грустными глазами. Внизу она была подписана: Шевелев А. И.

Вернулся Боря, увидел нас с Шевелевым и вдруг рассмеялся:

– Пока я ставил чайник, ты раскрыла семейную тайну. На это тебе потребовалось тридцать секунд, а нашей семье – тридцать лет.

– Семейная тайна – вот этот мужик? – не поверила я.

– Да, доктор Шевелев Алексей Игнатьевич. Главврач больницы, в которой тетя работала медсестрой. Ее большая и единственная любовь. Все вокруг думали, что тетя Миля – старая дева. У нее же не было детей, она никогда не была замужем. И однажды выяснилось почему. Встретила этого доктора еще в юности и любила до самой его смерти. А скорее всего, и после нее тоже.

– Он, конечно, был женат?

– Ну естественно. Но ответные чувства испытывал. Когда моя мама об этом узнала, не разговаривала с тетей Милей два года. Она у меня женщина строгих нравов.

– Ничего себе. А ты знал о докторе Шевелеве?

– В пятнадцать лет узнал. Приехал к тете раньше на день – точнее, приехал как надо, но они там что-то с датами напутали. Забегаю в квартиру и вижу задумчивого доктора в семейных трусах. Я с ним был хорошо знаком, тысячу раз к тете в больницу заходил.

– И что он?

– Спросил, хочу ли я яичницу. Я хотел.

Понятно теперь, отчего доктор такой усталый. С ума сойдешь столько лет врать.

– Кстати, эту фотографию, – Боря кивнул на Шевелева, – тетя Миля украла со стенда «Ими гордится Сочи». Сама хотела им гордиться, в одиночку. Ну и была немного хулиганка, очень к тому же романтичная.

– А откуда мама узнала про семейного доктора в семейных трусах? Не от тебя же.

– Нет, конечно. Тетя Миля сама потом рассказала. Может, боялась, что я проболтаюсь, а может, просто надоело молчать. Мне она тогда, отправив доктора Шевелева домой к жене, велела одно: «Никогда так не делай. Не разбрасывайся. Скорее всего, ты такой же однолюб, как я и твоя мать. Поэтому выбирай лучше. И пусть твой единственный любимый человек будет для тебя свободен». Я прямо дословно тогда запомнил от шока. А она надела фартук и пошла печь сырники. У нее отличные и уникальные сырники получались. Маленькие, пышные, пахли ванилью и… радостью они пахли. Я спрашивал рецепт, она что-то бормотала про девятипроцентный местный творог, но, похоже, рецепта не было, все делала на глаз.

– Мама не пробовала повторить? – спросила я про сырники, чтобы не спрашивать больше про доктора Шевелева.

– Да я их при ней не упоминал – мама и так немного нервничала, когда я о тете говорил. Ревновала, видимо. Но к морю регулярно отправляла, потому что ребенок должен дышать чем-то, кроме Воронежа.

– Тетя тебя очень любила, – я кивнула на ряды его фотографий.

– Да, и я ее. Иногда к концу лета, забываясь, называл мамой. Это был наш секрет.

Доктор А. И. Шевелев на снимке печально усмехнулся – знал толк в секретах.

Боря замолчал: чайник на кухне свистел, а он не реагировал.

– Слушай, не пей пока чай, – сказала я. – Сейчас приду.

Когда я вернулась, Боря спал в маленькой комнате на диване – видимо, на том же, на котором всегда спал летом у тети. Я прокралась на кухню, нашла фартук, пооткрывала немного дверцы и приступила к экспериментам.

Боря пришел на запах. Выглядел пораженным и беззащитным, я даже немного испугалась за него – вдруг подумает, что тетя Миля ожила, а потом огорчится.

– Это те самые сырники! – сказал он, взглянув на них. Потом попробовал один прямо со сковородки и подтвердил: – Те самые! Как тебе удалось?

Я пожала плечами – не все же ему меня удивлять. Я просто сходила в ближайший продуктовый магазин, маленький, затрапезный, хардкорный. Спросила там у женщин за прилавком, какой девятипроцентный творог они посоветуют. Продавцы проявили недюжинное участие, стали наперебой мне что-то втолковывать и вручили две липких пачки лучшего, по их мнению, местного творога. Я купила и все остальное для сырников, и дамы из магазина сложили продукты в пакет и сочувственно сказали: «Удачи, милая». Выйдя на улицу, я поняла, в чем дело. Явилась несчастная девица с подбитым глазом, просит творог. Девятипроцентный – ясное дело, с другим ее домой не пустят. Вот и помогли мне добрые женщины, спасибо им.

На кухне тети Мили я просто налепила сырников, следуя описанию, которое дал Боря. Маленьких. Я вообще умею готовить, и люблю.

– Это волшебство, – сказал Боря на шестом сырнике.

– Я химик по образованию, – напомнила я. – А сейчас работаю в компании, которая производит молочные продукты.

– Ты мне магию не разрушай, – попросил Боря и потянулся за седьмым.

Тетя Миля с фотографии хохотала и смотрела на меня лукаво, но одобрительно.

Вечером мы все-таки добрались до моря. Я хотела посмотреть закат. Мы сидели у воды прямо на камушках. Небо показало разноцветное шоу, солнце поклонилось и ушло.

– Однажды тетю Милю спас дельфин, – сказал Боря. – Она лежала в море на надувном матрасе. Качалась на волнах. А у нас все в семье умеют засыпать в любой момент в любой ситуации. И вот она уснула. Проснулась вот так же, на закате – оттого, что кто-то упорно толкает матрас. Смотрит – берег уже далеко. А будит ее дельфин. Мол, дамочка, ты что, давай отсюда, тебе еще жить да жить. Она стала грести к берегу, дельфин какое-то время плыл рядом, потом отстал. Возможно, помахал плавником. Или покрутил им у виска – если у него такой есть. Тетя Миля благополучно добралась до пляжа, пошла домой и прожила еще много лет. А дельфина с тех пор считала своим тотемным животным… В последние годы я редко к ней приезжал, не получалось. Приехал прошлым летом, когда она заболела. Пытался уговорить ее на Москву, на Израиль, она ни в какую. Да и поздно было. В общем, я остался… до конца. Она еще радовалась: «Ты опять летом в Сочи! У нас с тобой опять каникулы!»

Я бросила в море камешек. Не добросила.

Рядом с камешком обнаружился кусок зеленого стекла. Острый, не обкатанный водой. Я взяла его и стала озираться – где бы найти урну. Всегда собираю и выбрасываю опасные штуки. Сестра Антонина, кстати, тоже: ее сын Кузя однажды поранил руку о стекло на детской площадке. А я в детстве мирно играла во дворе в прятки, бежала к сараям выручаться, поскользнулась и шлепнулась прямо на острое бутылочное донышко. У меня до сих пор шрам на бедре. И чудесные воспоминания о дворовых играх.

– Сейчас, погоди, – сказала я Боре, крутя головой. – Мания такая у меня.

– Ага, знаю, – кивнул он.

– Что знаешь?

– Про стекла. И про твой шрам. Я же его видел.

– Э-э, – уши мои загорелись. Не люблю такие разговоры. Что случилось в тринадцатом номере, остается в тринадцатом номере.

– Да нет, – засмеялся Боря. – Ты мне его показывала, когда мы только познакомились.

Что ж, это на меня похоже. Здравствуйте, Борис, хотите, покажу вам задницу?

– М-м, – продолжала я тянуть звуки. – Это когда? В Большом театре?

– На балконе мы стояли в квартире Антонинки, курили. Пока они там отношения выясняли.

Здорово! Умею я оживить чужой праздник.

– Не помню, – призналась я. – Предпочитаю забывать свой позор.

– А я хорошо помню, – мечтательно произнес Боря. – Я в тебя тогда влюбился.

Он отнял у меня стекло, привстал и бросил его в далеко стоящую урну. Попал.

– Врешь ты все, – задиристо сказала я. – Ты в меня влюбился на два часа раньше. Как только я тебе дверь открыла. Изменился в лице и остолбенел.

– Конечно, остолбенеешь тут! Мне ж никто не сказал, что в квартире будет еще одна девушка. У меня не было для тебя букета. Я за ним сразу и пошел.

– Ну вот, – огорчилась я. – А я-то думала.

– Всего-то два часа разницы, Джо. И понравилась ты мне сразу. Но влюбился – когда увидел шрам.

– Чем же он тебя так поразил? Напомнил формой полумесяц?

– Угу, – Боря наклонил голову. – Евреи исторически обожают полумесяцы.

– Кто тебя знает, человека с историческим прозвищем Риббентроп.

– В общем, нет, форма ни при чем, дело в содержании. И кое-что мне твой шрам действительно напомнил. Только придется продолжить сеанс неуместной честности. Не уверен, что надо, – Боря на всякий случай обнял меня покрепче.

– Давай уже, говори, – поторопила я. – Переживу как-нибудь твою честность.

– Ну… Короче, один человек уже показывал мне шрам.

– Девушка?

– Да.

– Любимая?

– Да.

– Давно?

– Да.

– Эй, ты не рассказываешь! За такое интервью журналиста бы, например, уволили.

– Ладно, слушай. Это случилось здесь, в Сочи, в 1991 году. Мне было пятнадцать лет, ей тоже. Она приехала из Норильска в начале лета, полтора месяца прожила в Сочи с мамой, а потом еще месяц – с отцом. Ее родители разделили отпуск, чтобы она подольше побыла на море. Они снимали комнату у друзей моей тетки, на Цветном, около седьмой школы, в трехэтажке. Тетя однажды сказала, что вот, к Дроздовым приехала девочка, твоя ровесница, покажи ей хорошие пляжи, ты здесь все знаешь.

– И ты показал. А она тебе за это – шрам на попе…

– Я вообще-то был очень положительный и скромный. Настолько, что ее мама спокойно отпустила ее со мной на пляж. Мы поехали на Красный Штурм, это здесь недалеко, на автобусе. В автобусе молчали, стеснялись оба жутко, я слово боялся произнести. Вышли, разулись, пошли к бунам, сели там. Не на полотенце же располагаться, это считалось адским мещанством. Я нырнул, чтоб охладиться, выплыл, продолжаем молчать. Она так и сидит в сарафане. Говорю: раздевайся. В смысле, искупайся. И тогда она отвечает тихо-тихо: «Мне зимой операцию сделали, и на животе теперь шрам от аппендицита. А купальник – раздельный…» И чуть не плачет. Так она это непосредственно сказала, так мило, что меня как током ударило. Сижу, ком в горле. А сам болтаю почему-то: «Ты не переживай, у всех свои шрамы». Намекаю, значит, на свой несуществующий жизненный опыт. Она немножко успокоилась, сбросила сарафан, прыгнула в воду, вынырнула, счастливая. И дальше мы не расставались два с половиной месяца. Ездили на разные пляжи – и поближе, на тот же Красный Штурм и Спутник, и подальше, на весь день – в Лоо и Уч-Дере, на Семьдесят третий километр. По-моему, никогда еще я так много не ходил босиком, как в то лето. Иногда водил ее в кино и кафе. Но там нам нравилось меньше, в кафе ведь не спрячешься от людей. Возвращались мы поздно или очень поздно. Ни моя тетя, ни ее родители вопросов не задавали. А тетя еще и стала чаще брать ночные дежурства. Уходя, говорила: «Помни, я тебе доверяю»…

Я хотела сострить – в том смысле, что доверяла явно зря, но промолчала.

– Два с половиной месяца в пятнадцать лет – это много, – продолжил Боря. – Но лето наше все равно закончилось. Пятнадцатого августа она уехала. Как прощались, лучше не вспоминать. У меня температура держалась несколько дней, тетя была в ужасе. Думал, вернусь в Воронеж, станет легче. Но тут мои родители сказали, что надо остаться в Сочи и пойти здесь в школу. И я ходил – а еще ходил мимо дома, в котором она жила, по бульвару и тропинкам, где мы гуляли…

– Вы с ней не переписывались? – спросила я.

– Поначалу да. Она обещала вернуться на следующий год. Но потом написала, что летом они переезжают в Питер. И дальше следы ее затерялись.

– А вот у тебя остался след. Шрам даже, – вздохнула я. – Как ее звали?

– Яся, – сказал он негромко. – Ярослава.

Боре нравятся девушки со шрамами и редкими именами. Наверное, я должна была ревновать и злиться, но ничего такого не чувствовала – только нежность и гордость оттого, что со мной поделились сокровенным. Будто в благодарность за это Боря закончил рассказ так:

– Яся была сильным потрясением. И после нее я так толком никого и не полюбил. Пытался, но не получалось. Думал – ну все. Потратил единственный шанс в пятнадцать лет, чертов потомственный однолюб. А потом я встретил тебя. И мы пошли на балкон курить и заговорили о дворовом детстве. Ты рассказала, как упала, показала шрам на бедре. Тут же застеснялась, начала смешно извиняться – мол, да, я всегда так делаю, демонстрирую миру свои лучшие стороны. Что-то еще сказала, а я стоял еле дыша. Чувствовал, как жизнь постепенно возвращается и любовь. Будто мне сердце заново запустили. И было еще новое ощущение – что все это правильно и навсегда. Вот так.

Боря достал сигарету, долго не мог прикурить.

– Ветер, – сказала я. – И холодно уже становится. Пойдем домой, мой хороший.

Москва, 9 мая, после праздника

Домой в Москву мы вернулись под гром салюта. Город праздновал День Победы, а казалось – встречал нас. Ура, явились, добро пожаловать, сейчас начнется реальная жизнь, бабах! Впрочем, отголоски ее стали доноситься уже с утра, когда мы только выехали из Воронежа. Сначала пошел ливень – уверенный, плотный, шумный. Дворники мерседеса носились в истерике и плохо справлялись со своими обязанностями, дорогу почти не было видно. С полчаса мы ехали как по дну бассейна, в какой-то момент сдались и остановились на заправке. У входа в местный минимаркет под козырьком спокойно лежали две собаки и две кошки.

– Это очередь на ковчег? – спросил у них Боря, пытаясь открыть дверь, пропустить меня внутрь и сложить зонт одновременно. Черная кошка душераздирающе зевнула: проходите, мужчина, не задерживайте тут.

Пока мы сидели на пластиковых стульях за пластиковыми столами и размешивали пластиковыми палочками кофе в пластиковых стаканчиках, природа за окном бушевала и негодовала. А у нас начали вдруг разом звонить телефоны и пищать мессенджеры. Моя мама из города Белогорска Московской области хотела уточнить, проехала ли я поворот на Тулу – он казался ей очень значимым. Борина мама из города Хайфа (Израиль) интересовалась, во сколько конкретно он будет в Москве. Девочки из моего отдела спрашивали в общем чате, когда мы выходим на работу и можно ли завтра не выходить. Боре названивали какие-то важные бизнес-люди и задавали важные бизнес-вопросы, так что он ежеминутно отходил к полке с газетами и журналами – там было хоть что-то слышно.

Канитель с телефонами продолжилась, когда закончился дождь и мы сели в машину. Мир вдруг вспомнил о нас и теперь не давал забыть о себе. От Воронежа до Москвы нам с Борей толком некогда было поговорить. И мне его ужасно не хватало. Да, мы провели вместе двенадцать дней и восемь ночей, но этого мало. Я знала, что скоро работа и рутина. Никакого тебе больше Сочи, моря, роз и тринадцатого номера.

– Жозефиночка, возвращайся! – говорила Ольга Кузнецова, провожая нас у отеля «Журавленок». – На двери кафе пока только временная вывеска, скоро торжественно откроем постоянную. Приезжай! Через недельку, а?

– Мы повесим рядом мемориальную табличку «Наши двери всегда открыты для Жозефины К.», – обещал Вадим Кузнецов.

– «…или кажутся ей таковыми», – добавила я.

Мне казалось, что в Сочи я накопила радости лет на сто. Но по дороге домой она постепенно и безнадежно таяла. Будто я оставляла часть ее в каждом следующем городе – Краснодаре, Ростове, Воронеже, – надеясь вернуться потом по ней обратно, как по хлебным крошкам. К пробке под Домодедовом радости уже оставалось на донышке. Я грустно смотрела на Борю и скучала по нему – заранее, поэтому сильно.

– Может быть, все-таки у меня переночуешь, Джо? – спросил он, когда пробка рассосалась и мы окончательно и бесповоротно въехали в Москву.

– Да нет, на работу завтра. Одежда нужна, и выспаться хорошо бы хоть немного. У нас первое совещание в десять, а потом собеседования на ивента, три штуки подряд, эйчар завалил письмами. И конф-кол с бодрым иностранным начальством, у которого не было майских праздников.

Ивент, эйчар, конф-кол – все эти слова были из забытой прошлой жизни и явно далеки от понятия «радость».

– Ну ладно, тогда завтра вечером увидимся, – согласился Боря.

– Вечером ко мне приедут родители, – вздохнула я. – Привезут кота и останутся на ночь, потому что мама папу записала к офтальмологу в Москве, а без мамы папа по врачам не ходит.

– А послезавтра?

– М-м… В пятницу если только, – подсчитав, сказала я. – До этого никак.

– Значит, в пятницу. Тринадцатого, – улыбнулся Боря. – Хороший день.

Наверняка ему хотелось знать, чем я занята в среду и четверг, но он не спрашивал. Внимательно смотрел на светофор, ждал, когда загорится зеленая стрелка.

– А ты ведь так и не пустил меня за руль своего икаруса, – вспомнила я. – Обещал!

– Может, потому, что ты зовешь мою машину икарусом? – в тон ответил Боря.

– Да он огромный. И ему надо полтора парковочных места. Вот мой опель…

– Во-первых, я тоже не маленький, – перебил Боря. – И мне надо полтора твоих опеля. А во-вторых, я обещал пустить тебя за руль, если устану. Но в моей машине устать невозможно. Ты просто еще не попробовала ее водить!

И Боря, со значением посмотрев на меня, лихо свернул направо.

– Поняла твою мысль, – сдалась я. – Не буду дразнить мерседес икарусом. И электричкой не буду. И фурой. Ты его сам-то как называешь?

– Машина.

– Изобретательно! Когда-нибудь спросим настоящее имя… Ой. Шаболовка.

Так весело говорили про автомобили – и вдруг приехали. Закончилось наше путешествие. И припарковать длиннющий мерседес в моем микродворе точно негде. Так что сейчас Боря меня высадит практически на ходу и уедет…

– Я поставлю машину где-нибудь поблизости и провожу тебя домой, – сказал он. – Ничего, если еще немного прогуляемся?

Лучшее в мире чувство – не любовь даже. А благодарность. За то, например, что человек не хочет прощаться наспех, ищет парковку – и повод побыть с тобой еще десять минут.

Парковка, к сожалению, нашлась быстро, в соседнем дворе. Мы с Борей шли от одной пятиэтажки к другой, как совсем недавно в Сочи. Только московские палисадники после сочинских казались лысоватыми, а в воздухе явно не хватало аромата роз.

– Что-то я к тебе уже привык, – произнес Боря подозрительно глухим голосом, когда я открыла дверь в подъезд.

Я молча обняла его, дверь захлопнулась.

Еще минут пятнадцать мы, как школьники, прощались у подъезда, потом он быстро отнес мои сумки в квартиру и ушел.

А я будто осиротела. Последняя капля сочинской радости упала на асфальт Шаболовки где-то под моим балконом и сразу высохла. Пришлось идти спать без нее.

Москва, 12 мая, Нехорошая квартира

– Бедная ты моя девочка, как он мог! – сказала сестра Антонина, и глаза у нее из синих стали серыми – от злости.

Три дня я прожила без Бори. Работала, общалась с родителями, играла с котом. Стриглась, красилась, делала маникюр. Нормальная жизнь шла – только я в ней почти не участвовала. Вроде бы занималась делами, разговаривала с людьми, но все это сквозь триста слоев воображаемой ваты.

Обычно я люблю свою работу. А тут еле высиживала положенные девять часов в нашем милом офисе на Якиманке. Каждый раз, когда кто-то из коллег приближался ко мне с намерением задать вопрос, я мысленно трансгрессировала куда подальше и мечтала о пульте, который умел бы выключать у людей звук.

Обычно я люблю своих родителей. Но в этот раз они были слишком… заметными. Особенно мешали их бесконечные «Ген!» и «Лар!» (о, эта семейная манера звать друг друга из кухни, перекрикивая телевизор и шум чайника!). И да, мама с папой тоже задавали вопросы, от которых меня укачивало, как новичка в центрифуге. Как тебе, дочечка, Сочи, понравился? А купаться можно было? А магнолии цвели? А вот в наши годы купались и цвели! А-а-а!

Обычно я люблю своего кота Зайку. Он нелепый лысый сфинкс, многое в жизни повидавший и вечно жаждущий ласки. Майские праздники Зайка провел у моих родителей, соскучился и теперь вел себя, словно бешеная подушка-массажер. Преследовал меня, мурлыча и вибрируя, бодал тяжелой башкой и топтал через одеяло. Когда я выгоняла из кровати – обижался и передавал в космос сигналы скорби. Утомил страшно.

Только мой парикмахер Лиля и мастер маникюра Лия вели себя тихо. Они профи: чувствуют, когда надо разговаривать с клиентом, а когда нет. Лиля лишь спросила, делать ли мне массаж головы, а Лия молча принесла успокаивающего чаю. Вот бы весь мир вел себя так же!

Массаж, однако, не помог вывести из головы тяжелые мысли, а чай особо не успокоил. Так что поговорить мне все-таки было нужно – с сестрой Антониной. Они с Гошей вернулись из Ялты поздно вечером одиннадцатого, а двенадцатого после работы я отправилась к ней на «Курскую», в Нехорошую квартиру.

– Я буду дома одна, – обещала сестра по телефону. – Приезжай, все спокойно обсудим.

Когда Антонина (в синей футболке и оттого необычайно синеглазая) открыла дверь, оказалось, что в квартире, кроме нее, находится еще пять человек и один попугай.

– Тр-ри тысячи чер-ртей! – подсчитал попугай, спикировав мне на плечо. Вообще-то он так здоровается, дурень серый.

Попугая сестра Антонина подобрала однажды на улице и оставила у себя. Зовут его Исаич, по национальности он жако, по убеждениям – фрондер, диссидент и совесть компании.

– Теперь ты точно пират, – похвалила меня сестра. – И глаз какой надо, и попугай. Проходи на кухню и не бойся, все уже уходят.

Кое-кто из «всех» действительно обувался в прихожей. Илюха, шестнадцатилетний двоюродный брат Антонины, существо мрачное, длинное и музыкально одаренное, не спеша зашнуровывало кроссовки одной рукой, а второй придерживало чехол с электрогитарой.

– Помочь? – спросила я. Он взглянул оценивающе и молча разрешил: так и быть, тетя, доверяю тебе ценный груз.

В прихожей появились Антонинин бойфренд Гоша, тоже с гитарой, и его отец Горан. Тут пора уточнить, что настоящее имя Гоши – Гойко, фамилия – Петрович, и он наполовину серб. Папа его обычно живет в Белграде, а последние несколько месяцев – в Нехорошей квартире. Горан – переводчик с японского на сербский, знает несколько языков, но вот по-русски не говорит. Мы давно привыкли к этому феномену и нам это не мешает общаться, тем более что господин Петрович – человек легкий, добрый и располагающий к себе.

– Жозефина, дорогая, выглядишь чудесно! – воскликнул Горан по-английски и в доказательство трижды меня расцеловал.

– Спасибо, – смутилась я. – А вы куда?

– В клуб, – ответил Гоша. Он работает в клубе «22.20» и живет рядом, в одном доме с Борей, этажом выше. – Поджемим после концерта, потом папа у меня ночевать останется, а Илюху мы домой завезем.

– Илюха, кстати, вас уже полчаса тут ждет, – пробасил подросток из угла.

– Тебе предстоит ехать на заднем сиденье мустанга с двумя гитарами, – напомнил Гоша. – Так что особенно не спеши и готовься: следующие полчаса мы будем вас туда засовывать.

– О, мустанг починили! – обрадовалась я.

– Ну да, мы же на нем вчера и приехали. Отличных мастеров Риббентроп нашел.

– О боже, теперь они будут говорить о машинах, – закатил глаза Илюха.

– Дорогой, кажется, тебе не хватает кислорода, – миролюбиво сказал Горан. – Пойдем подышим прекрасным майским воздухом!

Илюха с Гораном и гитарами отбыли дышать дождями и туманами, а сестра Антонина пришла провожать Гошу. Я сбежала на кухню, преследуемая попугаем.

На кухне две женщины мыли посуду. Я их обеих знаю плохо, зато с лучшей стороны. Они работают в детском центре «Бурато», куда ходит Антонинин сын Кузя, а место это хорошее. Высокая женщина постарше – Марина Игоревна, директор и главный режиссер «Бурато», миниатюрная и помоложе – Лена, администратор.

– Добрый вечер! – сердечно кивнула мне Марина Игоревна.

– Извините, – вскочила Лена. – Мне пора. Я засиделась, а ехать еще, муж и так будет расстроен.

И сунула мне до блеска отмытую чашку.

Про Лениного мужа мне известно одно: это он когда-то выгнал попугая Исаича из дома. Больше, в общем, и знать не обязательно. А сама Лена вроде ничего, симпатичная, похожая на мультяшного ежика, только людей боится и себя стесняется.

– Леночка, а давай я тебя отвезу! – предложила Марина Игоревна голосом доброй учительницы. – Я на машине, спешить мне некуда.

– Что вы, спасибо, – лепетала Лена. – Зачем вам в Балашиху. Вам или кому-либо еще…

– Я на «Щелковской» живу, – возразила Марина Игоревна. – Это рядом. Поехали!

Вернулась Антонина, предложила гостьям, только что вымывшим чашки, чаю.

– Спасибо, – улыбнулась Марина Игоревна. – Мы с Леной домой. А вам я чайник поставила. Масло так и не нашлось. Насчет картины… посмотрите?

– Конечно, обязательно посмотрим, прямо сегодня! – горячо пообещала Антонина что-то непонятное и ушла в прихожую на очередные проводы.

Я махнула «до свидания» женщинам из «Бурато» и осталась в кухне. Чаю заварю пока, а лучше кофе.

– Ох, извини, – сказала сестра через пять минут. – Я правда думала, буду одна. Но Илюха приехал за гитарой, а Гоша с Гораном очень долго собирались, и тут еще Марина Игоревна с Леной принесли попугаю корм, потому что Лена стесняется ходить сюда в одиночку и без повода. Странно, что мама с Леонидычем и детьми не нагрянули сегодня…

– Да ладно тебе, – я налила Антонине кофе. – В Нехорошей квартире всегда толпа.

– Сор-рок р-разбойников! – подтвердил попугай.

– Это да, – улыбнулась сестра. – Ты, кстати, масло не видела?

– Масло?

– Угу, сливочное. Я попросила Илюху купить его по дороге, собиралась печь песочное печенье. Он утверждает, что принес две пачки и мне отдал. Мы их всей компанией искали и не нашли. Чай пили в итоге с конфетами «Мишка косолапый», оставшимися, похоже, от художника Шишкина.

Художник Шишкин – хозяин Нехорошей квартиры. Точнее, бывший хозяин, он уже умер. Это не тот Шишкин, который написал картину с мишками, а другой, но тоже хороший. Раньше он жил в этой квартире с некой любимой женщиной. Она была его неофициальной женой, к ней он ушел от официальной, из-за чего с ним разругался взрослый сын. Шишкин умер, сын тоже умер, дама сердца исчезла, а Антонина сняла пустующую Нехорошую квартиру у родственников художника, своих добрых друзей. Потом чудесным образом выяснилось, что высокая Марина Игоревна из «Бурато» – это и есть та самая таинственная возлюбленная художника Шишкина. Теперь Антонина с Мариной дружит, и оставшиеся родственники художника тоже. Нехорошая квартира отлично сводит людей.

– Масло-то найдем, – пообещала я без особой уверенности. – А что Марина Игоревна говорила про картину?

– Очередная тайна художника Шишкина, – ответила сестра. – Мы искали масло, а нашли его письмо к Марине Игоревне в ящике с плоскогубцами. Он пишет, что заканчивает ее портрет. Портрет-сюрприз. Здесь, в Нехорошей квартире. Смотри!

Антонина протянула мне конверт, я достала письмо и быстро нашла нужные строчки: «Портрет этот, чую, будет моей лучшей работой. Такого Шишкина еще не видел никто! Я оставлю его тебе, Мариночка, забери его, и когда я умру, радуйся». Ну, с логикой у художника было не очень, но информация о неизвестном полотне мастера интригует.

– Когда Марина Игоревна уезжала из Нехорошей квартиры, никакого портрета не было. Ну, она не находила. Но думает, что Шишкин мог его спрятать, – объяснила Антонина. – Он к концу жизни стал немножко параноик и болел сильно.

– Может, просто не дорисовал? – предположила я. – Или выбросил?

– Может. Но Марине Игоревне хочется верить, что картина существует. Знаешь же, как она любила своего Шишкина…

– От любви одни проблемы, – вздохнула я. – И волнения.

– Бор-ря волнуется р-раз! – заорал вдруг попугай Исаич мне в ухо.

Наверное, он все-таки сказал «море». Но Антонина посмотрела на меня в упор, допила кофе и вкрадчивым голосом произнесла:

– Так. А теперь о главном. Расскажи-ка мне про Сочи.

– Сочи? Сочи хороший, – начала я скучным голосом.

– Александр-р хор-роший! – возразил попугай.

– Кто такой Александр?!

– Это он себя имеет в виду, – отмахнулась Антонина.

– С каких это пор он Александр?

– С тех же, с которых Исаич! В честь Солженицына назван. А ты не увиливай.

– Ладно. Но Сочи правда хорош, особенно весной. Даже не скажешь, что курорт, особенно если на набережную не выходить.

– А с Борей что? – Антонина отлично делала вид, будто не теряет терпения, я оценила ее актерскую игру.

– А вот с Борей – обычный курортный роман, – сдалась я. – Увы. К настоящей жизни никакого отношения не имеющий.

Антонина сделала круглые глаза и застыла.

– Почему ты так говоришь? – произнесла она, наконец.

– Потому что это правда.

– И давно… это стало правдой?

– Я три дня думала, – я встала из-за стола и начала для убедительности ходить по кухне. – Слишком все быстро случилось. И слишком сильны чувства. Такое, знаешь, счастье высокой концентрации.

– Звучит пока не очень плохо, – осторожно заметила сестра.

– Ну представь. Вот я люблю гранатовый сок. И когда еду в какую-нибудь Грузию или Стамбул, постоянно его пью. Мне прямо кажется, вкуснее нет ничего на свете. Думаю – вернусь в Москву, буду покупать гранатовый сок в супермаркете, как я жила-то раньше без него. Но возвращаюсь – и пью воду, так же как до отпуска. Потому что гранатовый сок хорош в курортных декорациях, а дома он кажется слишком экзотическим, ярким, терпким. Противоестественным. На каждый день не годится. Или, скажем, рамбутан…

– Я поняла твою мысль, – остановила меня сестра Антонина. – Спасибо.

– Ну и вот, – закончила я презентацию.

– Ага, – безмятежно продолжила она. – Ты замечательно сейчас описала страстный роман с турецким аниматором. Ярким и экзотическим. А теперь давай поговорим о Боре. Реальном человеке и нашем друге.

Я села молчать. Не хотелось мне говорить о реальном Боре и вообще признавать его мнимое превосходство над турецким аниматором. Антонина не торопила и не настаивала. Потихоньку, аккуратно задавала разные мелкие вопросы. И я, сама не замечая, рассказала ей всю нашу сочинскую историю, вплоть до того момента, когда Боря уехал к себе домой, а я осталась на Шаболовке без него и без капли радости.

– И что, он с тех пор пропал? – спросила сестра. – Не пишет?

– Да нет, пишет. А еще чаще звонит.

– Звонит и просто болтает? Встретиться не хочет? – раскручивала сюжет Антонина.

– Почему, хочет. Завтра вот хочет. В театр собираемся, в Большой.

– А-а. Как на вашем первом свидании?

– Ну да. И потом в тот же ресторан. Точнее, в другой, но по тому же адресу – прошлый закрылся уже. Рестораны в Москве долго не живут.

– Точно. Как и любовь… – повела бровью Антонина, – к гранатовому соку.

Сестра замолчала, начала собирать чашки и медленно складывать их в мойку, а по пути еще вытирать стол, двигать табуретки, закручивать банку с кофе, переставлять что-то на полках. Давала мне время подумать.

– Ладно, – сказала я. – Ты права. Не похож Боря на аниматора.

– Угу, – равнодушно кивнула она, задвигая бедром ящик с ножами.

– И на опереточного злодея не похож.

– Ага.

– И действительно ничего плохого не сделал. Пока.

– Так.

– Но… Это же я, сестра твоя Жозефина. Посмотри мне прямо в глаз. Если я лечу куда-то, красивая, влюбленная и любимая, то обязательно впечатаюсь в стекло.

– Ясно, – сказала Антонина. – А каким образом из единичного случая с дверью выросла целая философия? Почему, скажи мне, ты постоянно ждешь подвоха?

И тогда я поведала сестре свою Поучительную историю.

Не сразу и не всю. Сначала я помогла Антонине навести порядок на кухне, но тут же предложила заново ее раскурочить и немного поискать секретную картину художника Шишкина. Поэтому к рассказу своему я приступила, сидя на полу у плиты и изучая содержимое духовки. Мало ли, может, Шишкин припрятал картину между противнями. А не сгорела она до сих пор, потому что портреты любимых женщин, как и рукописи, не горят – по крайней мере, в Нехорошей квартире. Антонина начала поиски с другой стороны кухни, от старого трясущегося холодильника.

– Вдруг вместо картины найдем масло, – выразила она робкую надежду.

Попугая Исаича пришлось прогнать в клетку – иначе он рвался помогать, норовил залезть в морозилку и порадовать нас замороженной птицей.

Я выложила на пол все противни, открыла нижний ящик духовки и, поигрывая холодным оружием в виде ржавого вертела, рассказала примерно это.

Мне было пять лет, я жила с мамой и папой в маленьком городе Белогорске на юге Московской области. У нас был тихий двор, и детей выпускали туда гулять без сопровождения. Мамы приглядывали за нами в окно, пока готовили обед, а на лавках всегда сидели местные бабушки, и это считалось дополнительным уровнем безопасности. Как-то я вышла во двор первой, все мои подружки еще ели кашу дома. На скамейке у сараев сидело две старухи – Бараниха и Дубиниха. Необъятная Бараниха считалась главной среди лавочных заседателей, а костлявая гнутая Дубиниха ей во всем подпевала. Тем утром им было скучно и они решили поговорить со мной.

– Жозечка, поди сюда! – приказала Бараниха. – Какое у тебя платьице красивое. Мама купила?

– Угу, – хмуро ответила я: Бараниха мне не нравилась, она сильно сопела, постоянно причмокивала и еще косила, а я была не очень толерантна.

– А когда вырастешь из него, сестренке отдашь? – спросила сладким голоском Дубиниха.

– У меня нет сестренки, – повернулась я к Дубинихе, которая казалась меньшим злом. – Я у мамы просила, а мама сказала, попозже купит.

Старухи переглянулись, засмеялись, аж затряслись, а Бараниха наклонилась ко мне и громко сказала в ухо:

– А ты не у мамы, ты у папы попроси! У твоего папы ж есть еще одна дочка.

В тот день после обеда папа отвел меня к бабушке с дедушкой, своим родителям. Они жили на другом конце Белогорска и просили, чтобы я к ним почаще приходила с ночевкой. Маме это, как я чувствовала, не очень нравилось, но она не спорила с папой, когда он говорил «Мои соскучились по внучке», и покорно собирала мне с собой вещи – пижаму, запасное платье и любимую игрушку, синего резинового зайца с пищалкой.

Папа поужинал у бабушки с дедушкой (я знала, что дома он еще раз поужинает с мамой, чтобы ее не расстраивать) и ушел. Я загрустила, когда он только встал из-за стола, а пока надевал ботинки, плакала в дальней комнате и не шла его провожать.

Так случалось каждый раз. В комнате пахло неправильно, по-чужому, я пряталась за жесткой тюлевой занавеской, а бабушка пыталась меня оттуда выманить угрозами: «Вот папочка уйдет, а ты его не поцеловала, он обидится!» «Ладно, отстань от ребенка», – сказал папа в сердцах, и дверь хлопнула. Я зарыдала еще горше – от обиды и невозможности что-то исправить. Пришел дед, начал на меня кричать, называть мерзавкой и избалованной истеричкой. Бабушка принялась меня защищать, бросаться на деда. Но потом повернулась ко мне и снова отчитала: «А ты ну-ка прекрати реветь, довела всех».

Это тоже происходило каждый раз. О чем я ни папе, ни маме, конечно, не рассказывала. Наконец, буря стихла, мы с бабушкой и дедом сели пить традиционный после скандала чай. За столом, грызя примирительный пряник, я выдала сенсацию: «А тетя Бараниха сказала, что у папы есть еще одна дочка!» Старики помолчали, переглянулись, только дед зло бросил на стол чайную ложечку. Посмотрел на меня, ноздри его раздувались. «Все правильно! – сказал он грозно. – И если будешь так себя вести, папа уйдет к той дочке, хорошей. А у нас будет новая внучка». «Ну Коль!» – шепнула бабушка, однако разубеждать меня ни в чем не стала.

С тех пор каждый раз, когда папа выходил из дома, я думала, что он не вернется. И замирала от счастья, слыша его шаги на лестничной клетке. Значит, в этот раз пронесло, не пошел он к другой девочке. На всякий случай я старалась быть очень классной. Наскоро самообучилась чтению и читала вслух все, что видела. Помогала маме на кухне (однажды красиво посыпала омлет зеленью – общипала стоявшую на подоконнике герань) и по хозяйству (постирала все свои белые носочки вместе с половой тряпкой). Я даже мультики делала потише, если в дом приходили гости. Какой сознательный ребенок, радовались взрослые.

Еще я предусмотрительно внесла правки заказчика в родительское ТЗ по сестренке. Однажды вечером, посмотрев «Спокойной ночи, малыши!», сказала маме: «Помнишь, ты мне обещала купить сестренку? Я передумала. Давай лучше резинового Хрюшу». Мама потом годами со смехом рассказывала эту историю друзьям и знакомым, а Хрюшу, конечно, купила – в штанах с цветочком.

Как-то я снова вышла гулять одна. Точнее, с синим резиновым зайцем (проект «Хрюша» тогда не был завершен). На лавке опять дежурили Бараниха с Дубинихой, а в нашей песочнице ковырялась незнакомая девочка в модном бордовом комбинезоне. Не в платье, не в юбке, а в комбинезоне! Вельветовом, как я сейчас понимаю, и явно заграничном. Бараниха подозвала меня и заговорщически произнесла:

– Иди поиграй с девочкой!

– Это твоя младшая сестричка, – подсказала Дубиниха.

Ноги мои сами пошли в песочницу тяжелой поступью. Уже по дороге туда я осознавала, что против комбинезона в рубчик у меня нет никаких шансов. А у девочки еще и волосы были длинные, собраны в золотистый витой хвостик и завязаны фиолетовой махровой резинкой. Меня же как раз недавно криво обстригли в парикмахерской у дома бабушки с дедушкой, и я ходила со старой бабушкиной гребенкой на голове. Надо было что-то срочно предпринять.

– Меня зовут Жозефина, а тебя как? – начала я наступление.

– Тонина, – еле слышно ответила золотистая девочка.

– Тонина, давай дружить! – предложила я. – Хочешь поиграть с моим Зайкой?

– Хочу, – все так же тихо говорила Тонина. А сама протянула мне ослика, тоже резинового, и тоже с пищалкой. – Это Иаков.

Мы стали строить нашим ушастым друзьям домики из песка. Тонина, как оказалось, умеет изображать разные звуки – осел, например, у нее очень хорошо получался, и еще кошка. Заяц мой в ее интерпретации завывал «Ноу-ноу»: что говорят настоящие зайцы, она, как и я, понятия не имела. Мы много смеялись и выдумывали сказку про животных. Заяц и осел были братьями Ух и шли на битву с великаном Вах (его мы наскоро соорудили из куска асфальта и ржавой консервной банки). Когда храбрейшие воины почти победили великана, из дома, соседнего с моим, вышла маленькая бодрая женщина с короткой стрижкой и позвала:

– Антонина, идем домой!

– Бабулечка, можно, мы еще поиграем? – попросила Тонина. – Зайка Жозефины подружился с моим Иаковом.

Ее бабушка спокойно села на лавку (подальше от Баранихи и Дубинихи), посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Играйте, конечно, девочки.

Достала из сумки книжку и принялась читать.

Мы покончили с великаном, и я предложила Тонине подарить своего Зайку – насовсем. Но ее бабушка, услышав это, ласково возразила: «Не надо, деточка, это же твой друг. Пусть живет дома». И они ушли. А я продолжила бояться, что папа уйдет к волшебной Тонине с ее доброй бабушкой и модным комбинезоном, раз взятка не прокатила.

В двенадцать лет я все еще ждала беды, но слабее. Тонину-Антонину с тех пор ни разу не видела, хотя Белогорск – город крошечный. Так вот, когда мне исполнилось двенадцать, мама и папа посадили меня на кухне за стол, сели рядом, по бокам, и начали длинный и серьезный разговор.

– В общем… мы с мамой… – начал папа.

– Дочечка, тебе это могут рассказать другие люди, но мы хотим, чтобы ты узнала от нас, – продолжила мама.

– Папа уходит? – икнув от ужаса, спросила я.

– Да нет, что ты! – испуганно и наперебой заголосили родители. – С чего взяла только! Конечно, нет! Просто есть одна девочка…

– Я знаю! – оборвала я. – Я знаю, девочка Антонина.

Папа с мамой переглянулись.

– И давно ты узнала про Антонину? – выговорил папа.

– В пять лет, – ответила я. И показала всю ладонь, пять пальцев, как маленькая.

Тогда они оба еще раз пообещали, что папа точно (совершенно точно!) никуда не уходит, а на ужин будут его фирменные котлеты с лимоном.

А потом я еще подросла. И в шестнадцать лет услышала полную версию истории. Не знаю, зачем ее вообще скрывали – все оказалось довольно безобидным, я бы и в пять лет поняла, не говоря уж о двенадцати. Выяснилось, что мы с Антониной сестры только по документам (я как раз получила свой паспорт, может, к этому родители и приурочили очередную большую беседу). Мой папа Гена, моя мама Лариса и мама Антонины Лена учились в одном классе. Папа был влюблен в Лену. Мама была влюблена в папу. После школы Лена уехала учиться в Ленинград. Папа ее вроде бы забыл, обратил внимание на маму, она обрадовалась, и они поженились. Родилась я. А потом Лена вернулась, беременная. Не от папы, естественно, а от кого-то ленинградского. Папа увидел ее в магазине, проводил домой. И к нам с мамой в тот вечер не пришел. Когда мама это рассказывала, она старалась говорить бодро и по-деловому, а у самой слезы текли быстро-быстро, по щекам и шее… В общем, папа стал жить с беременной Леной. Меня навещал – брал коляску и гулял. Мама коляску молча выставляла в коридор, на папу глаз не поднимала. Потом Лена родила дочку. Папа записал ее под своей фамилией и Геннадьевной – чтобы у Лениного ребенка был официальный отец. Весь Белогорск считал, что обе девочки, конечно, папины. А он старался держать лицо и хранить Ленину тайну. Зато однажды в очередной раз пришел погулять со мной – мне только исполнился год, – и остался. «Ты же мой ребенок! – объяснил он свое поведение. – Ты мне улыбалась. Ножками тогда пошла. Не мог я… И маму все-таки любил». Он так оправдывался, как будто я была против.

Короче, дальше все стали относительно счастливы. Мама простила папу, несмотря на «все-таки». Я вообще ничего не заметила. Лена особенно, похоже, не расстроилась: вскорости уехала обратно в Ленинград. Девочка Антонина осталась в Белогорске со своей милой бабушкой…

А потом мы обе, и я, и Антонина, выросли. И вот в прошлом году заново познакомились. Совершенно случайно, по работе. Удивительно, конечно: столько лет, повторюсь, жили в одном маленьком городке… Я рассказала ей о сложных взаимоотношениях наших родителей. Она ничего не знала и правда считала моего отца своим отцом. Удивилась и обрадовалась: «Как хорошо. Значит, Геннадий Козлюк совсем не гад, а просто твой папа!» И я ее полюбила. За то, как легко и без пафоса она все восприняла, за то, что не стала искать виноватых. Мы подружились и, в общем, стали сестрами. Сестричками Козлюк, как называет нас Боря.

Конечно, свою Поучительную историю я, сидя на полу, старалась рассказывать так, чтобы не расстроить Антонину: она-то знала только последнюю ее часть. Смягчала, ретушировала, дошучивала. Но, похоже, впечатление все равно произвести умудрилась…

– Бедная ты моя девочка, как он мог! – Глаза у сестры из синих стали серыми.

– Папа? – уточнила я, мысленно приосанившись: я привыкла его защищать.

– Да нет. Дед, конечно. «Папа уйдет к другой девочке, если будешь себя плохо вести». Разве можно такое говорить ребенку. О господи.

Антонина придвинулась ко мне, села рядом, обхватила руками колени:

– Родители наши, конечно, тоже молодцы. Но им было по двадцать лет. А я помню же, как мы с тобой играли в песочнице. И зайца резинового. Бабушка мне позже такого же купила… А в тот самый день мы с ней ходили в гости к ее подруге тете Вале. У тети Вали ни внуков не было, ни животных, мне там стало скучно, я и пошла в незнакомый двор гулять. Значит, это ты была. Высокая аккуратная блондинка. Прямо как сейчас…

– Почему ты меня считаешь блондинкой, ума не приложу, – рассмеялась я. – Мало того, что я русая. Я еще и темно-русая! И глаза карие.

– Не знаю, – улыбнулась и она. – Если приглядеться, да, не блондинка. Но когда мы познакомились – не в песочнице, а у тебя в офисе, – ты стояла на солнце, и волосы так блестели, стопроцентно светлые. Это было сильное впечатление.

– Это было неудачное тонирование, – я с трудом поднялась с пола и протянула Антонине руку помощи. – Но с детства я и правда потемнела. Может, тогда и сошла бы за блондинку.

Сестра не ответила. Встала у стола, задумалась.

– Слушай. Он никуда не уйдет. Ни к какой другой девочке.

– Папа? – опять спросила я.

– Боря. Боря никуда не уйдет. Пожалуйста, постарайся немного пожить с этой мыслью.

Ночью сестре Антонине написал проникновенное сообщение ее брат Илюха: «Масло обнаружено. Лежало в плаще во внутренних карманах. Немножко растаяло, особенно левое. Дедушка Горан не рад, потому что плащ его (был). Картину Шишкина, случайно, не нашли? Если нет, ищите в плащах, точно вам говорю».

Отсмеявшись и в очередной раз отмыв кухню, мы разошлись спать. Антонина к себе в комнату, я – в гостиную, на диван. Стало холодно, и я прикрыла балкон. Тот самый, на котором показывала Боре свой шрам.

«Скучаю», – написала я ему. И сразу получила ответ: «Я тоже. Скоро увидимся, Джо». С этой-то мыслью я и решила немного пожить.

Москва, 13 мая, балкон на Шаболовке, вечер и ветер

В пятницу, тринадцатого я завтракала на Антонинином балконе, завернувшись в чью-то вязаную шаль. Стояла, пила кофе, просыпалась под шум Садового.

– Доброе утро. А я встала тебя проводить, – зевнула появившаяся из комнаты сестра. Подошла, оперлась о балконную колонну и, глянув вниз, тут же отпрянула: боится высоты.

– Спала бы спокойно, – проворчала я. – Тебе на работу не надо.

– Угу. Но, – она зевнула так сильно, что долго не могла продолжить фразу, – …скоро придется тоже выходить. В этот журнал, о котором я тебе говорила.

– Придется? Ты же год работу искала. Думала, будешь рада, что позвали, да еще в журнал, да еще замом.

– Я рада, – без энтузиазма произнесла она. – Там много плюсов. Главный редактор вроде хорошая. Издатель вообще красивый и умный, в очках такой, я рассказывала. Филипп зовут.

– Что-то припоминаю. Очки – это показатель красоты или ума?

– В его случае – и того и другого. Короче, нормальная работа, не придерешься. Просто я слишком долго ее искала. Бежала-бежала и прибежала. Главред предлагала выйти одиннадцатого мая, а я попросила до июня меня подождать. Столько срочных дел сразу появилось, текстов назаказывали разные люди, и с ребенком бы надо побыть, как приедет, и с Гошей привыкла видеться, когда хочу, а не по выходным…

– Оттягиваешь, в общем. Отлыниваешь.

– Ага, – легко согласилась Антонина. – Пытаюсь надышаться. Вообще, блин, теперь не уверена, что хочу работать.

– Боже, дай сестричкам Козлюк то, о чем они мечтают. И они это тут же потеряют, сломают и превратят в гранатовый сок, – заметила я.

– Не свешивайся так с балкона, страшно на тебя смотреть, – взмолилась Антонина. – У меня аж ладони вспотели, прости за подробности.

– Там у твоих соседей справа на балконе елка стоит. Наряженная.

– А, эта. Она там давно. Прошлым летом точно уже была, – вспомнила сестра. – Я с ней здороваюсь иногда. Но хозяев ее я еще ни разу не видела.

– Зато знаешь, что жизнь их – вечный праздник, не то что наша, – я отхлебнула из чашки кофе, которого уже не было. – Все, я в офис. А ты не мучайся, ложись обратно и досыпай.

– Слушаюсь. Но вечером жду подробностей из Большого театра. Либретто, так сказать.

Я набросила на нее шаль, как на клетку с попугаем, и, ничего не пообещав, уехала на работу.

– Жозефина Геннадьевна, вас ожидает Шпиц, – скороговоркой произнесла в трубку бойкая девушка с ресепшен ровно в 18:00.

Я улыбнулась: конечно, Боря мог спокойно позвонить мне снизу на мобильный. Но решил повторить старую шутку со Шпицем.

В лифте мне стало страшно. Сейчас увижу его – и что? Обнять? Взять за руку? Или чинно поздороваться? В Сочи все шло естественно, само собой, а теперь каждый простой шаг вызывал вопросы. Лифт, ну куда ты так несешься-то!

– Привет, Джо, – Боря нагнулся ко мне и быстро поцеловал в губы, так, словно ничего привычнее и нормальнее в мире нет. – Давай, что ли, пойдем в театр.

И перестала я сразу бояться, и в душе опять зацвели сочинские розы, и даже потерянная в дороге радость возвратилась вся, в полном объеме, стянулась по крупицам на большой магнит. Я взяла Борю под руку, а лбом на секунду прижалась к его плечу – тоже примагнитилась.

– Здравствуй, – сказала. – Хороший сегодня день.

В театре мы слушали «Сомнамбулу», и по сюжету там никого не убили – вопреки мрачным оперным традициям. Так что на улицу я вышла в приподнятом настроении, и градус его не снизил даже холод, спешно захватывавший Москву.

– Длинная какая опера, – заметила я, пытаясь противостоять ледяному ветру. – Когда мы входили в театр, был май, а сейчас уже по ощущениям октябрь.

– Зато в ресторан можно не идти, – сказал Боря. – Ветер донесет, как раз в сторону Никитской дует.

Он закутал меня в свой пиджак, и я сразу оказалась одетой в модный оверсайз.

– А может, и правда ну его, ресторан, – придумала вдруг я. – Давай ко мне в гости лучше? Там кот небось страдает, я вчера дома не ночевала. Могу испечь пирог с рыбой. Тебе вроде бы понравился в прошлый раз.

Я осеклась, вспомнив, что «прошлый раз» означал для Бори «тот раз, когда я отказалась с тобой спать и постелила тебе на диване». Пирог-то ему и правда тогда понравился, а вот все остальное…

– Давай, – запросто согласился Боря. – Только заедем сигарет купить, ладно?

Ага, сигарет – и каких-нибудь мелочей, вроде лангустин, черных трюфелей, белых сыров и темно-розового вина. День, когда Боря явится в гости с пустыми руками, ознаменует конец нашей цивилизации.

Ветер рванул с такой силой, что я еле удержалась на ногах. Обняла Борю покрепче – для устойчивости и чтобы согреть его хоть немного его же пиджаком. Курортный роман, вспомнила я собственные слова. Гранатовый сок. Щеки мои вспыхнули, несмотря на холод. Кем бы ни была та вчерашняя женщина, разглагольствовавшая на Антониной кухне, сегодня ей стыдно.

Из магазина Боря вышел с двумя огромными, призывно шуршащими пакетами.

– Что там у тебя? Лангустины? – осведомилась я.

– Почему же, обычный салат с лобстером, – невозмутимо ответил Боря. – Кофе еще купил – кортадо твой сверху стоит, возьми, пожалуйста. И немножко тирамису.

– А сигареты?

– В кармане.

– Ясно. Я уже не знаю, стоит ли печь пирог.

– Да я только из-за него к тебе еду! – уверил Боря и ловко прикрыл от меня торчащий из пакета сетчатый бок канталупской дыни.

На Шаболовке ветер дул еще яростнее, пытался умыкнуть Шуховскую башню. Возможно, его наняла Останкинская, чтобы раз и навсегда избавиться от конкурентки.

Кот Зайка впустил нас в квартиру и сразу принялся жаловаться на жизнь:

– Мэ-э! Мэ-э! Я все больницы обзвонил, все морги, где ты шляешься, хозяйка!

К Боре он ринулся за утешением и сразу его обрел: был поглажен и даже взят на руки.

– Понимаю тебя, друг, – сочувствовал Боря, глядя в расширенные котовьи глаза. – Я по ней тоже всегда скучаю.

Обычно Зайку люди опасаются – из-за инопланетной внешности, повышенной морщинистости и нездоровой тяги к общению. Моя мама называет его «мой старичок» и вздыхает по тем временам, когда деревья были большими, а кошки – пушистыми. На руки Зайку берет только сестра Антонина, неустанно его хвалит и утверждает, что он похож на актера Уиллема Дэфо. Теперь, значит, у кота новый приятель.

– Я переоденусь, а вы пока разберите пакеты, – рекомендовала я парням. – Если «немножко тирамису» не влезет в холодильник, уберите верхнюю полку, она снимается.

– Кстати, тебе очень идет это платье, – запоздало вспомнил Боря и в сопровождении верного Зайки отправился на кухню.

– А почему кот такой нервный? Он как будто постоянно ждет беды, – сказал Боря позже, когда пирог уже испекся, салат с лобстером закончился, а до дыни и тирамису дело еще не дошло. – Или у него просто морда несчастная?

– Нет, не морда. Судьба. У моего кота натуральный ПТСР, – с некоторой гордостью сообщила я.

– Темное прошлое?

– Ага, темнейшее… Пойдем, может быть, на балкон? Я вижу, тебе хочется курить. А мне – выпить немного. Ты когда-то приносил хороший зинфандель, достань из шкафа. И пирог с собой заберем.

– Пирог с рыбой и красное вино? – покачал головой Боря. – Понятно, почему кот в ужасе. Кругом хаос.

Мы все-таки взяли тарелку с пирогом, бутылку с зинфанделем, штопор и бокалы, позвали с собой Зайку и вышли на балкон. У меня там уютно, никаких лыж, санок-банок и старых пылесосов. Есть икейские раскладные стулья, столик со съемной столешницей-подносом и теплый плотный ковер. Велосипед, купленный в порыве однодневного помешательства на спорте, прикручен к стене. Папа повесил его туда и показал, как снимать, но пока эта информация мне не пригодилась.

Боря открыл вино и закурил, я разрезала пирог, кот Зайка стоял у двери на балкон и не решался покинуть пределы кухни.

– Входи уже, – позвала я.

– Мэ! – посетовал кот. – А вдруг я лапки поставлю туда и балкон рухнет!

– Я проверил, здесь безопасно, – сказал Боря Зайке.

Кот мэкнул еще раз («Божишься?») и ступил в неизвестность. Покрутил головой, подергал хвостом. Устроился под столом, свернулся правильным лысым кольцом, зевнул и почти сразу уснул.

– Теперь он похож на огромный пончик, – заметил Боря почему-то шепотом.

– Наверняка ему снится, что за ним охотятся копы, – я отпила вина.

– Он что, раскаявшийся главарь валерьяночного наркокартеля?

– Да нет, все прозаичнее, – вздохнула я. – И темное прошлое не у кота, а скорее у меня… А ты ешь, пожалуйста, пирог.

Боря докурил, подвинул к себе тарелку с пирогом, нерешительно взял бокал:

– Я ведь правильно тебя понял? Могу пить вино и… остаться ночевать?

– Конечно, – удивилась я. – Какие вообще варианты.

Вспомнила, что всего несколько дней назад отправила его домой, попрощавшись у подъезда, и даже войти не пригласила: грустила. Да, со мной варианты возможны.

– Хорошо, – Боря приподнял бокал. – Расскажи же про кота.

– Сначала его завел мой бывший муж со своей нынешней женой. Мы дружим, они живут в Белогорске, воспитывают четверых детей. Видимо, не очень хорошо воспитывают, потому что дети мучили Зайку и на увещевания не реагировали. Меня уговорили забрать кота себе. А я тогда встречалась с чуваком, у которого дочка мечтала о сфинксе. Чувак ушел из семьи ко мне и чувствовал себя виноватым. Подарил ребенку моего кота. Потом сам вернулся к жене, а Зайку вернул мне: жена не хотела, чтобы что-то напоминало ей об измене. После этого я купила однокомнатную квартиру в малоэтажной части Бутова и пошла на уроки сальсы, где познакомилась с девушкой Дарьей. Она была таким печальным бездомным зверьком, смотрела снизу вверх и кивала, кивала. Я не заметила, как зверек попросился пожить у меня, осмелел и отрастил зубы. В итоге после нескольких затяжных скандалов мне пришлось уехать из собственной квартиры. Я дала Дарье время собрать вещи, она слезно требовала оставить ей кота. Квартиру Дарья на прощанье разгромила. А позже я из фейсбука[2] узнала, что она его продает – или усыпляет, типа как повезет. Тогда сестра Антонина тайно выкупила Зайку – мне бы его фиг отдали, – и он переехал наконец ко мне сюда. В итоге кот сменил… раз, два, три… пять квартир. Эта шестая. Отсюда недоверие к миру и приступы паники. Каждый раз, когда я выхожу из дома, он думает, это навсегда. Была хозяйка – и нету.

– Бедный кот. Ты ему хотя бы Агнию Барто не давай читать. А то там сплошной остросюжетный хоррор про «Зайку бросила хозяйка».

Кот зашевелился под столом, но обошлось: просто лег поудобнее, даже не проснулся. Боря закурил новую сигарету.

– А знаешь, – сказала я не глядя на него. – У меня ведь с тобой похожая история.

– То есть? – быстро переспросил он. – Хочешь меня бросить?

– Наоборот … – Я набрала воздуха. – Когда я тебя не вижу, мне кажется, ты не существуешь, а то, что было, я выдумала. Потом мы встречаемся и все нормально. Но я знаю, ты уедешь – и опять начнется хаос, буду лепить всякие ужасы из пустоты. Наверное, я плохо объясняю.

Он бросил едва начатую сигарету, подвинулся ко мне, взял за руку.

– Эй, – позвал Боря ласково, ловя мой взгляд. – Я понимаю, о чем ты. Но не понимаю, почему так. Я же не давал повода. И не собираюсь, честное слово. Джо…

Я улыбнулась – заметила, что он, конечно, расстроен, но немножко и рад: по сути, я только что призналась, что боюсь его потерять.

– Ох, тяжело мне даются такие разговоры. Поэтому я их обычно веду с сестрой Антониной, а не с тобой. Вчера вот убеждала ее, что ты турецкий аниматор. Она тебя защищала.

– Вот спасибо ей, – сказал Боря с некоторым укором.

– Извини. Что-то я разболталась. Теперь ты знаешь слишком много о моем прошлом. Можешь в отместку предъявить мне любые шокирующие факты о своем.

Боря отпустил мою руку, задумался:

– Да нечего рассказывать особо. Женат не был. Были какие-то девушки, но все несерьезно. Ну, жил с женщиной пять лет, потом она ушла.

– Ничего себе, – удивилась я. – Пять лет. А говоришь, ничего серьезного.

– Мы давно расстались.

– Она ушла! Значит, расстались не по твоей инициативе. А ты, кстати, говорил, что любил только одну Ясю со шрамом.

– В том-то и дело, – произнес Боря грустно.

Мы помолчали, пока до меня доходил смысл сказанного. Потом Боря продолжил:

– Наташа устала от моей нелюбви. Так она сказала, уходя. И я до сих пор перед ней виноват. Конечно, не обижал сознательно. Не изменял, например. И вообще старался все делать по-человечески, по-хорошему. Считал, что пора остепениться, строить семью. Но она чувствовала что-то, наверное. Что она не Яся. И не ты. Ну и невозможно полюбить человека насильно, я в принципе это всегда знал.

– Всегда? – повторила я.

Он снова взял меня за руку и поцеловал вдруг в губы, очень долго целовал. Когда перестал, я придвинулась к нему вплотную и дышать боялась. Ветер грохнул в балконное стекло, но не прорвался.

– Вот тебе бонусом еще одна история, – сказал Боря, помедлив. – Помнишь, я рассказывал, как меня оставили в Сочи у тетки на половину учебного года? Когда мама попала в больницу? Так вот. Позже оказалось, что дело не в больнице. Просто отец на эти полгода уходил к секретарше Люсе. Мне о таком позоре было знать не положено, да и вообще маме было не до меня. Она вела против Люси войну, возвращала отца домой. И вернула. Какими способами, лучше говорить не буду – но в больнице ей и правда пришлось полежать. Когда я вернулся, мне это все зачем-то рассказала бабушка по отцовской линии. С гордостью: мол, мать твоя героиня, мы в ней не ошиблись. Мои родители оба из хороших еврейских семей, и эти семьи об их браке договорились. Только мама папу полюбила, а он просто согласился жениться. И она всю жизнь свою посвятила тому, чтобы удержать его и повернуть к себе лицом. Создавала ему все условия для счастья. Полностью отстранила от решения бытовых вопросов. Держала дом в идеальном порядке. Кормила сложной здоровой пищей – у отца язва. Родила мальчика – папа предпочитал сыновей, и высокого – родители оба, кстати, среднего роста. Все время самообразовывалась – чтобы ему было о чем с ней беседовать. Не помогло. Люся-то, например, была юной беспечной неряхой, которая варила сосиски в чайнике…

– Это тебе тоже бабушка рассказала?

– Это уже мама, недавно. Приезжал к ним в Хайфу, она выпила две рюмки ликера вместо одной и разоткровенничалась. В Израиль, кстати, увезла отца при первой возможности, чтоб подальше от всяких люсь. Могла бы – поселила в пустыне в закрытом наглухо шатре.

– Значит, все-таки она победила, – предположила я. – Папа же с ней.

– Не знаю… Странная это победа. Мама вечно на измене – несмешной каламбур. Все вычисляет, куда же рванет папа в следующий раз. С тетей Милей разругалась – не перенесла, что та встречалась с женатым доктором. Тетя, в свою очередь, мамины танцы вокруг отца тоже не одобряла. Хоть и понимала ее…

Почему-то во всей этой истории больше всего было жалко высокого мальчика Борю, рожденного целеустремленной мамой по заказу равнодушного папы. С другой стороны, хорошо, что она его родила. Мне нравится.

– Мы с котом очень просим, чтобы ты остался ночевать сегодня. И завтра, – сказала я крайне серьезно.

– Мэ! – подтвердил проснувшийся Зайка. – Мы тебе верим, большой парень. Только не девайся никуда, будь человеком, а.

Москва, Якиманка, 19 мая

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. То ли выходные с Борей дали правильный заряд, то ли работы было много, и она требовала моего непосредственного участия, но времени на гранатовую рефлексию не оставалось. К тому же Боря, похоже, буквально воспринял мои пятничные страдания на тему «я тебя не вижу, значит, ты не существуешь». Вечерами он теперь связывался со мной по скайпу и включал видео. Кот Зайка усердно лез в камеру и желал участвовать в беседе. Когда его внеземная морда появлялась на экране, Боря говорил: «И Ти звонить дом», и серьезно спрашивал моего пришельца, как жизнь и не обижает ли его кто (жизнь и обижает – намекал Зайка).

20 мая у меня день рождения. Я не собиралась его праздновать, а вот сестра Антонина и Боря – собирались. И меня уговаривали.

– Устроим камерную вечеринку в Нехорошей квартире, – предложила сестра.

– Камерную? В Нехорошей квартире? – Я была настроена скептически. – Так не бывает.

– Да почему, бывает. Только мы – ты, Боря, Гоша, попугай, я. Поздно вечером еще приедут мама с Леонидычем и детьми, но неизвестно во сколько, они ж из Анапы. Собственно, из-за них я и предлагаю свою квартиру, так-то Боря у себя хотел…

– А я хотела тихо отметить в выходные с родителями. В Белогорске.

– И ты все еще можешь это сделать! – не сдавалась Антонина. – Но в пятницу, двадцатого, изволь быть в Нехорошей квартире, с нашей маленькой тусовкой, которая принципиально празднует дни рождения. Кстати, можем ее расширить. Позови кого-нибудь еще, если хочешь. С работы, или откуда угодно. Я буду рада.

Сестра меня озадачила. Пригласить кого-то из офиса? Можно, наверное. Не то чтобы я прямо дружила с коллегами, но общаюсь же. Как минимум с некоторыми есть уровень близости «обедаем вместе». А с парочкой – даже «выпиваем в баре до состояния хештегов»: это когда к концу вечера вы делаете совместное селфи, выбираете то, на котором все себе нравятся и выглядят трезвыми, и выкладываете его в соцсети. Правда, одна из хештег-товарок недавно выбыла из строя – забеременела. На ее место мы как раз и должны были до конца недели найти нового сотрудника в мой отдел.

Тут надо быстренько и по возможности не занудно рассказать, где я работаю и чем занимаюсь. Если совсем коротко, я пиарю молочные продукты, которые производит большая международная компания. Называюсь кластерным менеджером по связям с общественностью в подразделении «функциональных продуктов», регион «Центр». «Функциональные» – значит, полезные для здоровья: биойогурты, обогащенные творожки, кефиры с активными бактериями (над их ненормальной активностью потешается сестра Антонина) и так далее. «Центр» – значит Центральный федеральный округ: Москва, Тула, Воронеж, Липецк и далее по карте. Я руковожу отделом, в котором, кроме меня, еще три девушки. Одна общается со СМИ, вторая отвечает за сайт и SMM, третья – за организацию ивентов и внутренние коммуникации.

Вот ивента-то мы и искали весь прошлый месяц. Дотянули до последнего: наша беременная Юля уходила в декрет прямо в пятницу, в мой день рождения. Собиралась выпить безалкогольного шампанского и попрощаться года на два-три, передав дела. Но передавать их было некому. Я отсмотрела четырех кандидаток до майских праздников и еще пятерых – после. Все не то. Эйчар-отдел недоумевал и злился, прямо-таки уже кидался в меня резюме. Но я знала: если с человеком предстоит работать, нельзя брать первого попавшегося. В среду в мой кабинет зашла Нино, менеджер по подбору персонала, с которой мы пару раз доходили до состояния хештегов в баре через дорогу. Ее явно командировали меня уговорить.

– Жозефина, признайся, дело в фамилиях? – Она сдвинула ухоженные брови. – И в проклятии твоего отдела?

– Во-первых, это не проклятие, а концепция. А во-вторых, нет, дело не в ней.

– Ну а что я должна думать! – всплеснула руками Нино. – Ладно, большинство соискательниц были явно так себе. Но ты отмела трех кандидаток с релевантным опытом. И фамилии их – Данилова, Павлова и, что совсем подозрительно, Иванова.

– Опыт есть, а ума нет у твоей Ивановой: не может сформулировать ни одну мысль, но рвется во внутренние коммуникации. Данилова половину интервью врала и рассказывала о фантазийных мероприятиях, которые якобы устраивала. Я прямо ждала, когда перейдет к свадьбе короля Малайзии. Павлову не помню.

– Это которая опоздала на час.

– А! Ну да, прирожденный организатор.

Нино покачала головой и выложила на стол еще стопку резюме:

– Вот, смотри. От сердца отрываю. Изучай! Да поскорее, времени нет совсем.

Я взяла листки, села читать. Нино не уходила: решила взять меня измором.

– Ладно, – сказала я наконец. – Вызывай на завтра вот этих.

И протянула ей два резюме. Нино заглянула в них, и прекрасные глаза ее возмущенно заблестели:

– Ты издеваешься! И потом будешь утверждать, что великая концепция ни при чем?

– Буду, – уверенно заявила я. – Вот увидишь, завтра выберу одну из них.

Великая концепция моего отдела проста: в нем работают только люди с дурацкими фамилиями. Другие не приживаются. Нино называет это проклятием, но я верю в нашу богоизбранность. Судите сами. Глава отдела – я, Козлюк. SMM-щица – Настя Попик. Медиаменеджер – Алла Солнечная. В декрет отправляется Юля Потирай – и да, они с Попик подружки. До меня отделом управляла Карина Косорылова, прекрасный специалист, ушла к конкурентам. Кстати, Карину схантили, как только она вышла замуж и превратилась по документам в скучную Михайлову. Прошлым летом у нас еще был стажер, умный, но рассеянный мальчик по фамилии Хренов. Жаль, что вернулся в институт, я так привыкла отвечать на вопрос «Где ваш стажер Хренов?».

В общем, из всех принесенных Нино резюме я безошибочно выловила два. Почувствовала связь и единение. Одну девушку звали Елизавета Хвостикова. Вторую – Елизавета Барбос. Две Елизаветы, Первая и Вторая. По опыту, возрасту и техническим характеристикам они примерно совпадали. А какая-нибудь некоронованная Смирнова или Новикова все равно не пройдет испытательный срок…

К вечеру среды позвонила Нино, была строга:

– Завтра в четырнадцать ноль-ноль к нам явится Барбос. Вот даже не верю, что произношу это!

– А Хвостикова?

– Она может только на следующей неделе.

– Ладно, оставим ее про запас. Но я верю в Барбоса, он наверняка весел и игрив.

Нино сердито повесила трубку.

И вот наступил четверг, мы с Нино сидели в переговорной и слушали, как серьезная и сосредоточенная Елизавета Барбос рассказывает о себе. Мне она сразу понравилась. Темные длинные волосы, прямой пробор, трогательные эльфийские уши, слегка щурится. Не теряется, когда ей задают вопросы, а перед тем, как на них отвечать, думает – и на лбу проступает морщинка. Значит, думать для нее привычное дело. Остальному в принципе можно научиться.

– Почему вы хотите работать именно у нас? – официальным тоном спросила Нино.

Барбос произнесла что-то правильное и нейтральное, а в конце добавила от себя:

– Если честно, мне нравится, что у компании есть имя на рынке, традиции, корпоративная культура. Я не человек стартапов. Мне больше нравится поддерживать порядок, чем создавать его из хаоса.

– И еще у нас бесплатные йогурты, – вставила я.

– Это решающий фактор, – без улыбки пошутила Барбос, и я поняла, что мы сработаемся.

После собеседования у меня случился внеплановый ланч с сестрой Антониной, которая гуляла по городу, пользуясь последними свободными деньками, и очнулась на Якиманке. Она написала мне, предложила выпить кофе в «Шоколаднице». За мной увязалась Алла Солнечная, наш медиаменеджер – тоже хотела кофе, а заодно познакомиться с моей сестрой.

– Ой, вы так похожи! – заголосила сходу Солнечная. – Просто одно лицо!

– Да, нас с детства путают, – сообщила Антонина.

– Нет, я знаю, что вы на самом деле не сестры! Но есть, есть общее! Черты разные, а лицо одно! – продолжала восхищаться Солнечная, тряся этническими сережками.

Ее вообще многое в мире восхищает – вот уж где фамилия нашла героя. Кстати о фамилиях.

– Антонина, как ты думаешь, Барбос – хороший работник? – спросила я.

– Охранника нанимаете? – осведомилась сестра, не отрываясь от меню.

– Нет. Ивенты и внутренняя коммуникация. Стык пиара и эйчара.

– Ну, если Барбос понимает все эти слова, я его уже уважаю, – сказала Антонина и решительно заказала блинчики вместо салата.

Солнечная попросила у официанта капучино на миндальном молоке и объяснила всем, кто готов слушать:

– Для меня лактоза – настоящее зло…

– Эти слова надо сделать девизом молочной компании, в которой мы с тобой работаем, – предложила я. – Ты-то как думаешь, берем в отдел Елизавету Барбос?

– Не зна-аю, – тянула Солнечная, наматывая на кулак этническое ожерелье. – Я же ее через стекло переговорной видела только. Симпатичная вроде, но в пиджаке. Впрочем, и ты в пиджаке… Надо спросить Попик. Они же будут рядом сидеть.

– Попик рядом с Барбосом? – не поверила Антонина.

– Ага, – охотно закивала Солнечная. – У них там свой угол в кабинете, у меня свой.

И полезла под стол, куда уронила солонку.

– Если возьмешь Барбоса, – сказала Антонина шепотом, – тебе нельзя выходить замуж за Борю и брать его фамилию. Потому что шпиц не может быть главным в конуре.

– Я и не собираюсь выходить за Борю, тем более… – начала было я, краснея.

– А кто такой Боря? – обрадовалась некстати вылезшая из-под стола Солнечная. – Вроде же был Антон!

Итогов рабочего четверга оказалось два.

Первый: мы нашли ивента. Елизавета Барбос обещала выйти на работу 1 июня, а завтра заехать в офис и принять дела у предшественницы.

Второй: я позвала Аллу Солнечную на свой день рождения в Нехорошую квартиру.

А все остальные традиционно явились туда без приглашения.

Москва, 20 мая, даже уже 21-е

Первым в день рождения меня поздравил кот. Вскочил на кровать, потоптался, придавил мою руку тяжелой задницей – чтоб не сбежала от наилучших пожеланий:

– Мэ, дважды мэ! Здоровья тебе. И здорового котика. Приходи вечером с цветами. Букеты завязывают такими красивыми ленточками, я люблю их жевать.

Потом позвонили родители, несколько раз передавали друг другу трубку. Мама спрашивала, какой салат приготовить в субботу – оливье или селедку под шубой, и я знала, что в итоге она все равно сделает оба и устроит мне мини-Новый год. Папа в сотый раз рассказывал историю о том, как ровно в два года я произнесла свое первое целое предложение: «Уходите, я грустю!» Изрекла я это, когда они с мамой вошли в комнату с подарками и шариками. С тех пор мое отношение к дню рождения не сильно изменилось.

Вскоре написала сестра Антонина – спросила, не сплю ли я, и тут же перезвонила. Сама она, судя по избыточно бодрому голосу, еще толком не проснулась. Я проверила догадку: да, оказалось, что эта сумасшедшая минуту назад встала по будильнику, чтобы меня поздравить. «Скорее всего, я этого не вспомню, так что позже опять позвоню, – сказала Антонина. – Зато будет тебе в два раза больше счастья!»

Боря появился только четвертым. Тоже позвонил – в домофон: «Я внизу, можно подняться?» Почему-то нервничал, смущался и с порога пытался объяснить свое возмутительное поведение:

– Джо, с днем рождения. Подумал, что лучше заехать. Надеюсь, не очень мешаю собираться на работу и не сильно нарушаю твое личное пространство.

Его было плохо видно за розами – точь-в-точь сочинскими. Они мгновенно и под завязку заполнили мое личное пространство южным солнцем и радостью.

– Кофе со мной будешь, балда? – спросила я Борю, который умудрился-таки обнять меня через букет.

– Могу, – скромно улыбнулся он. – А, и вот тебе к кофе.

Боря достал откуда-то бордовый капкейк с белой верхушкой, вставил в него тонкую свечку, щелкнул зажигалкой:

– Загадывай желание.

В первую встречу, на балконе, я сказала ему, что всегда хотела на день рождения собственный маленький капкейк вместо торта. Со свечой – чтобы было глупо и весело, как в кино. Даже сорт назвала – «красный бархат»…

Ну и какие, на фиг, желания я еще должна загадывать?

На работе мне тоже подарили цветы. А Солнечная принесла кактус. Эта оригинальная идея посещает ее не впервые: целая полка в шкафу посреди офиса отведена у нас под колючки от Солнечной. Мы туда еще и настольный японский сад поставили – с песком и грабельками. Зовем этот участок пустынькой. Однажды чахлый кактус Насти Попик зацвел, радости было на весь этаж.

Праздновали мы вместе с Юлей Потирай – я день рождения, она декрет. Договорились, что я закажу пироги и привезу вино, а она купит соки, фрукты и детское шампанское. Пироги опаздывали, зато Елизавета Барбос явилась вовремя – принимать у Юли дела. Узнав, что у меня день рождения, растерялась было, но потом поздравила и пошутила:

– Наверное, было бы еще хуже, если бы я явилась с подарком, выследив вас по фейсбуку*.

Мы, конечно, пригласили ее к столу, и она не стала отказываться, спокойно ела наконец-то доставленный пирог с сыром, пила детское шампанское и внимательно слушала разговоры, вникала. Волосы она на этот раз собрала в хвост, так что выразительные уши были видны еще лучше. А еще я заметила, что на шее у нее из-под пиджака проглядывает кусок татуировки. Какие-то перечеркнутые палки. Хорошая девочка, с загадкой.

Вскоре они с беременной Юлей отсели на диван разговаривать об ивентах, остальные тоже вернулись к работе, и я вздохнула с облегчением: день рождения в офисе – мероприятие негласно обязательное, но утомительное.

Настя Попик пришла ко мне в кабинет, чтобы пожаловаться на свою трудную загруженную жизнь и попросить отдать часть текстов для сайта на аутсорс. Я разрешила, а перед уходом спросила ее:

– Как тебе новенькая?

– Норм, – ответила Попик с удовольствием. – Правильная такая.

Сама Настя недавно решила стать взрослой (ей исполнилось преклонные 23), по этому случаю расплела дреды, зеленые колготки сменила на серые и уверовала в корпоративные ценности. Оставила только маленькую серьгу-гвоздик в носу как напоминание о мятежной юности. Так что «правильная» в ее устах – временно комплимент. Надеюсь, Попик и Барбос подружатся.

Забежала Солнечная – предупредить, что в мою сторону движется трейд-маркетинг:

– Кажется, они тащат хлебопечь!

Отдел трейд-маркетинга во главе с Валерией Расторгуевой – люди энергичные. Высокая и статная Валерия (никто не посмеет назвать ее Лерой) – прирожденный командир, общается приказами и в подчиненные себе берет только тех, кто понимает это слово буквально. Хлебопечь для этих дам – не предел: одной сотруднице они как-то подарили барбекюшницу ростом с меня.

– Забирай! – велела Валерия, подталкивая ко мне коробку с хлебопечкой. – Будь счастлива! Подожди, мне муж звонит!

И, зардевшись вдруг, она отошла к окну и принялась ворковать в телефон. Муж – слабое место нашей Валерии. У них счастливый брак, и она говорит об этом чаще, чем хотелось бы окружающим. Мне вообще сложно представить ее замужем – так же, как, например, мою школьную математичку по прозвищу Жаба. Тем не менее муж у мадам Расторгуевой есть, звонит часто, и она всегда берет трубку: это важное условие счастливого брака.

Вернулась Валерия с новостями.

– Муж сказал, вечером будет дождь! – объявила она безапелляционно, как будто только консультировалась с секретарем небесной канцелярии. – Берите зонты!

В ее отделе стоит специальная корзина с зонтиками разных модификаций. Очень удобно: можно не носить свой. У Расторгуевой вообще много хороших идей.

Я поблагодарила трейд-маркетинг за печь, угостила их пирогами, потом проделала то же еще с несколькими отделами, зашедшими поздравить, и, наконец, снова села работать.

– Я уйду пораньше? – заглянула Солнечная. – А то не успею к вам на «Курскую».

Мы с ней договорились, что к сестре Антонине поедем отдельно. Я хотела еще завезти домой букеты, чтобы не завяли в выходные, а Солнечная, подозреваю, собиралась купить мне подарок: если уж позвали в гости, одним кактусом не отделаешься.

– А мужчины там, кстати, будут? Ну, свободные, – напоследок спросила она.

– Пока есть только холостой попугай, – обрисовала я обстановку. – Но кто знает.

– Понятно! На всякий случай сделаю бесплатный мейк в торговом центре.

И Солнечная убежала, о чем-то мечтая и особо не скрывая, куда направляется.

Ко мне пришла обниматься беременная Юля Потирай – за ней и ее вещами приехал муж. Я спустилась вместе с ними к их машине, помогла донести пакеты. Юля сказала, что новенькая Барбос ей понравилась:

– Толковая. И шутит! Я уже даже ревную тебя к ней. Но все равно пойду-ка рожать.

Они уехали, я постояла немного на улице. Было прохладно, но солнце уверенно светило мне в лицо и гарантировало, что скоро лето.

Позвонила сестра Антонина.

– Ну что, ты там уже вся в красном бархате? – поинтересовалась она.

– В смысле, померла и лежу в гробу?

– Ой, – засмеялась сестра. – Я про капкейк. Боря рассказал.

Упоминание Бори грело не хуже солнца.

– Болтает он много, – проворчала, однако, я.

– Обычно это так, – согласилась Антонина. – Но сегодня я сама спросила, что он тебе подарит. И ты же понимаешь, что планируется не только капкейк.

– Вот теперь ты много болтаешь, – остановила я ее. – Не надо спойлеров. Хотя… список приглашенных, случайно, не расширился? Солнечная спрашивала, будут ли свободные мужчины.

– А как же! Горан, например. Я вообще забыла, что он существует – человек неделю из комнаты не выходил, перевод заканчивал. В принципе, он готов и дальше не выходить. Дедушка Горан у нас деликатный.

– Ключевое слово – дедушка. Вряд ли Солнечная для дедушек пошла макияж делать.

– Такая вымытость пропадает! – вздохнула сестра. – Ладно, мне тоже пора надевать вечерние треники и бежать за тортом.

– Не покупай, у меня есть «Птичье молоко» на работе.

– Какого молока у вас там только нет. Жду тебя, в общем. И поздравляю, – распрощалась Антонина под знакомый грохот упавшего кофейника.

Я вернулась в офис и решила уже не работать. Отвезла букеты домой на Шаболовку, расставила их по вазам вокруг Бориных роз, обрадовала кота Зайку и тут же огорчила – поехала в Нехорошую квартиру.

Когда, придерживая коробку с тортом «Птичье молоко», я вошла в Антонинин лифт, за спиной раздалось:

– Подождите, пожалуйста!

И через пару секунд в кабине очутился красивый свободный мужчина. Мой (а точнее, наш с сестрой) бывший бойфренд Антон Поляков.

Первые два этажа мы оба молчали, на третьем Антон нервно улыбнулся, сказал «Поздравляю» и попытался вручить мне торт «Киевский» в коробке с изображением каштановых листьев. В руках у меня уже был один торт, так что я жестом показала: не надо. И добавила:

– Мне все время кажется, что на «Киевском» не каштаны рисуют, а марихуану. Увеселительный десерт. А ты, кстати, как сюда попал?

Антон промолчал еще пару этажей. Видимо, собирался с мыслями – слишком долго для телекорреспондента, работающего в кадре.

– Я прямо из аэропорта приехал, – сообщил, наконец, он и в доказательство повернулся ко мне своим огромным командировочным рюкзаком. – Подумал, все-таки день рождения. А я за тебя даже не поборолся.

– Хм. А почему сюда?

– А куда же еще, – удивился Антон.

И то верно. Тут двери лифта открылись на восьмом, Антонинином, этаже, пришлось выходить на лестничную площадку.

Ну что ж, зря я думала, будто мы с Антоном мирно и сверхцивилизованно расстались. Теперь придется выяснять отношения под дверью Нехорошей квартиры и, возможно, драться тортами.

– Прости, – сказал Антон и даже поднял руки: сдаюсь, мол, и каюсь. – Я все понял, идея была плохая. Не боролся никогда за женщин – не надо было и начинать.

Это в целом правда. Обычно женщины сами инициируют отношения с Антоном, либо процессом рулит судьба. Сестра Антонина в студенческие годы лично пришла к нему в комнату общежития знакомиться, а меня и вовсе положили с ним на один диван. Бороться, воевать – это не к Антону Полякову. Он у нас убежденный отношенческий пацифист. Только грустный какой-то и потерянный.

– Что-то случилось? – спросила я, вздохнув. Ох, не хотелось мне ничего выяснять.

– Да нет, – Антон потер свободной рукой щеку, и я заметила, что он давно небрит. – Ну, то есть контракт мне не продлевают и Сонька беременна.

Вот блин. Сразу два удара по больному. Больше всего на свете Антон любит свою работу. А потом – двух младших сестер. Одна из них, Соня, учится на втором курсе Вышки, а живет в его квартире в Химках. Там она познакомилась с прорабом Зауром, который переделывал им кухню, а вскоре фактически поселился в Сониной комнате. Антон пытался прекратить затянувшийся ремонт и образумить сестру, однако влюбленная девушка рыдала и грозилась выброситься из окна. Живут они на первом этаже, но Антона это не сильно утешало. Он просто стал пореже появляться дома – и частые командировки делу помогали. Что ж, теперь контракт на работе не продлевают, зато продлится род Заура. Суперновости.

– Понятно, – сказала я. – Заходи.

И позвонила в Нехорошую квартиру. А что еще мне было делать – выгнать безработного Антона к беременной сестре?

Моя собственная сестра тем временем открыла дверь и застыла с вопросом на лице.

«Вроде мы с ним разошлись, – говорило это лицо. – По какому поводу торт?»

– Антон приехал меня поздравить и вернуть. Но мы договорились оставить только первую половину плана, – объяснила я. – Ему нужен друг. И, возможно, выпить.

Антонина кивнула: друг так друг. Сказала только:

– А я все-таки сходила и купила еще «Муравейник», на случай непредвиденных гостей.

Взяла у Антона «Киевский», у меня – «Птичье молоко», понесла на кухню.

Мы тихо разувались в прихожей. Молчал даже подлетевший и усевшийся на вешалку попугай Исаич.

– А я тебе не только торт принес, – произнес вскоре Антон, сбросив на пол рюкзак. – Еще и подарок.

И достал из внешнего кармана рюкзака коробочку. Я открыла: в ней лежали серьги с голубым камнем – топазом, скорее всего.

– Красивые? – слегка тоскливо спросил Антон.

– Да, красивые, – согласилась я и тряхнула головой, чтобы волосы закрыли уши. – Спасибо большое. Проходи уже в гостиную и найди себе вина.

Уши у меня заметные, фамильные, доставшиеся от папы. Не эльфийские, как у Елизаветы Барбос, а в стиле микро-Чебурашки: круглые и оттопыренные. И не проколотые. Не тянет Антон на бойфренда года, хорошо, что отказался от идеи за меня бороться. Я пошла к Антонине на кухню, попугай полетел за Антоном – проследить, чтоб гость чего-нибудь не натворил. «О, бор-рдо!» – радостно воскликнул кто-то из них.

– Боре-то ты сама все объяснишь или я? – спросила Антонина, которая пыталась засунуть в трясущийся холодильник три торта. Пирамидка никак не строилась.

– Надеюсь обойтись без объяснений. Боря большой мальчик. Убери ты «Муравейник» из холодильника, ничего с ним не случится!

– А с этим-то что случилось? – кивнула сестра в сторону гостиной.

– Уволили и Соня беременная.

– У-у, – Антонина сморщилась, как от зубной боли. – Ужас какой. Уволили!

Когда-то Антон бросил Антонину, потому что она мешала ему работать. Так что сестра моя в курсе, как много для него значит телевидение.

– А правда беременная? – скептически переспросила она. – Соня вообще-то фантазерка.

– Ну, я не проверяла. Вроде точно, раз так расстроился.

В кухню ворвался веселый и довольный Антон с бутылкой бордо и полупустым бокалом в руке. Пьянеет он так же быстро, как Боря засыпает. Такое счастливое качество.

– Девочки, я страшно рад, что вы у меня есть! – Он подошел и обнял нас обеих за плечи. – Хотите вина? Я там целый ящик обнаружил.

– Да, это Боря привез, – со значением произнесла Антонина и ловко высвободилась из его объятий. – Ты налей и отойди. Мы тут будем салаты резать.

– Я тоже могу резать салаты! – объявила появившаяся очень кстати моя коллега Солнечная. – И торт купила, йогуртовый! У вас там дверь открыта! Привет, Антонина, здравствуйте, Борис, очень приятно познакомиться!

– Антон, – слегка поправила я Солнечную, забирая у нее йогуртовый торт выразительного зеленого цвета.

– Борис? – приподнял бровь Антон. На лице его отразился сложный мыслительный процесс. – А. Ага. Ясно теперь. Вот, значит, как. Ну, тут я бессилен.

И он перестал меня обнимать, а вместо этого предложил вина ничего не понимающей Солнечной. Глаза ее, обведенные карандашами и тенями в торговом центре, заблестели ярче, а этнические украшения зазвенели громче. Кажется, она поняла, что один свободный мужчина в Нехорошей квартире все-таки есть. Виляя бедрами так, что на меня аж подуло бризом, Солнечная повела покорного Антона с кухни в гостиную. О планах помогать нам с салатами она мгновенно забыла.

– Ну что, – подытожила сестра Антонина. – У нас уже есть один званый и один незваный гость. Боря звонил и сказал, что будет через час, Гоша в клубе должен встретить каких-то шотландцев и приедет поздно. Горан сидит в комнате и переводит, мама с Кузей пока в дороге. Так что, похоже, действительно ожидается камерная вечеринка. Как ты и хотела.

– Ага, – согласилась я. – Как я и хотела. Ты, я, наш общий бывший и накрашенная Солнечная.

– На, – сестра Антонина протянула мне нож. – Используй его так, как тебе подсказывает сердце.

И только я занесла нож над вареной картошкой, как входная дверь грохнула, оглушив полрайона. Так эффектно мог войти только один человек.

– Здрассте, – возвестил Илюха. – Как насчет бутербродов?

– Как насчет причины твоего появления? – обернулась Антонина.

– Так пятница же, – пожал подросток плечами, уже торчащими из холодильника. – По пятницам я всегда тут.

– Я же тебе сказала, что сегодня день рождения Жозефины. Забыл?

– Почему забыл-то, – не понимал Илюха. – Поздравляю! Я и подарок принес.

– Спасибо, – усмехнулась я. – Торт?

– Конечно, нет. Набор медиаторов. И песню выу…

– Тс-с! – напустилась на него сестра. – На тебе бутерброд и помолчи пока.

– Так ведь…

– Два бутерброда! – торговалась Антонина, вытесняя брата с кухни. Получив третий, Илюха все-таки вытеснился и отправился в свою комнату, которую мы зовем сычевальней. На прощание он помахал перед моим носом коробочкой – видимо, с медиаторами.

Антонина засмеялась:

– Он ее даже в праздничную бумагу завернул.

– Безупречные манеры, – заметила я.

Тут в кухню снова вбежала Солнечная и бросилась меня целовать. Я опешила и немножко поотбивалась, и тогда она тоже вручила мне подарок. Им оказался пазл на 1000 кусочков с 42 кактусами.

– Она обожает пазлы собирать, – объяснила я тихо Антонине, когда Солнечная упорхнула обратно к Антону. – Видишь, мне все дарят то, что любят сами. Илюха – медиаторы, Солнечная – пазлы и кактусы. Приедет твоя мама-филолог – преподнесет собрание сочинений Камю. А твой отчим-лор – стетоскоп, не меньше. И ушную воронку, если повезет.

– А Антон что подарил, кроме торта?

– О, там другая логика. Серьги привез. С топазами. То есть то, что любишь ты.

У Антонины уши проколоты, а глаза голубые. Кстати, раньше она любила Антона, а в этот Новый год, получается, подарила мне. Все в рамках концепции. Но я решила этого вслух не произносить – скользкая все-таки тема, и сестра у меня немножко ревнивая. Вон как сурово кромсает лук.

Мы приготовили салаты, поставили запекаться мясо. В кухню вошел Горан, уставился на меня, будто вспоминая, кто же я такая. Потом хлопнул себя по лбу, пробормотал что-то на неизвестном языке и помчался в прихожую. Снова стукнула дверь – не так впечатляюще, как при Илюхе.

– В магазин, наверное, пошел, – предположила Антонина. Она мазала багет замороженным маслом и чертыхалась. – Оторвался от перевода и вспомнил, что у тебя день рождения.

– Когда дедушка Горан в прошлый раз пошел в магазин, он чуть не умер, – напомнил нам Илюха из дверного проема (было такое дело зимой). – Я вообще-то за бутербродами, но могу догнать дедушку и сопроводить. Надо?

Антонина в ответ дала ему два овальных куска багета в масле:

– Икру положи сам, она в холодильнике. И не сопровождай, пожалуйста, никого.

Горан вернулся быстро – с букетом мелких желтых ромашек. И с тортом, конечно.

– Это какой-то странный торт «Москва», – расстроенно бормотал он по-английски. – Почему-то красный. У нас в Сербии совсем другой торт «Москва», с вишней.

– Вишня тоже красная, – утешила я славного серба по-французски, хотя по-русски он в принципе понимает, только не говорит.

Горан поздравил меня на трех языках, извинился, что не сделал этого сразу, и остался с нами на кухне:

– Кажется, я закончил перевод. Хочу приносить более ощутимую пользу. Могу помочь вам с бутербродами. Или чаю заварю, а вы посидите спокойно…

В эту секунду из прихожей раздался жизнерадостный шум. Антонина бросилась туда встречать Кузю, маму, отчима и его внука Сашу. Кузя с Сашей выглядели почти как близнецы – светлые, лохматенькие и загорелые. Они вкатились в квартиру на скорости и стали бегать по холлу кругами – видимо, продолжали начатую еще где-то под Тулой игру. Антонина пыталась изловить сына и тоже бегала.

– Жозефиночка, дорогая, здравствуй! – сказала тетя Лена, Антонинина мама, входя в кухню. – С днем рождения! Извини, что мы вот так врываемся…

– Да я рада, какое «извини», – возразила я. – Надеюсь, вы без торта?

– Без! – гарантировала тетя Лена. – Мы с пирогом. Лимонным, бабушкиным.

– Боже, вы его что, сами пекли? Где? На костре у обочины?

– Зачем же костер, если в Воронеже есть съемные апартаменты с кухнями. Утром сегодня встала и быстренько соорудила.

– Потрясающая вы женщина, – заметила я. Мне и правда очень нравится тетя Лена – маленькая, собранная, умная, еще и зеленоглазая. Наверное, я должна была на нее злиться из-за истории с моим папой, но не получается. Познакомились мы уже взрослыми, готовыми людьми, и оказалось, что у нас много общего, а делить нечего. Она меня даже на свою свадьбу зимой приглашала.

Пока я убирала в волшебный бездонный холодильник лимонный пирог, тетя Лена уже успела красиво разложить на блюде образцовые бутерброды с икрой, ровненькие и румяные. Уверена, на каждом из них было одинаковое количество икринок.

– А мы с Антоном уже поставили стол, – проинформировал нас тети-Ленин муж Владимир Леонидович, добрейший высокий дядька, всем видом своим распространяющий спокойствие. – На сколько персон накрывать?

– Персон на триста, как обычно, – сказала я. – Лучше на триста две, с запасом.

– Ясно, – легко согласился он и зашагал в гостиную. Если однажды выяснится, что на Землю летит метеорит, надо сообщить об этом Владимиру Леонидовичу. Он тогда тоже скажет «Ясно» и организует все так, чтобы население планеты маленькими группками, без нервов, собрались в укрытии и сели разучивать песни, а метеорит в итоге изменил траекторию и пролетел мимо.

Я осталась на кухне одна. Тетя Лена пошла в машину за какими-то мелочами, Антонина играла с детьми, мужчины, включая Горана, расставляли на столе приборы: я слышала звон вилок и голос Солнечной: «Можно я на балкон покурить протиснусь?» Илюха предусмотрительно скрылся в сычевальне.

Балкон. Наш. Боря должен был приехать полчаса назад, но даже не звонил.

Зато зазвонил телефон Антонины, который она оставила на холодильнике.

– Жозефина Геннадьевна, ответь, пожалуйста, – крикнула сестра, обвешанная детьми, из холла.

– Алло, – сказала я в телефон не глядя.

– Мы нашли чудовищных крысок!!! – энтузиазм в трубке зашкаливал. – Можем прямо сейчас занести, Кузя обрадуется.

Я не поняла, кто звонит, но, судя по всему, новость сенсационная.

– Кузя, – позвала я. – Там нашли чудовищных крысок. Ты обрадовался?

– Ур-ра! – завопил ребенок. – Я ОЧЕНЬ обрадывался!

– Несите, – коротко велела я. – И поскорее.

Я отключилась и посмотрела на экран телефона. Звонила, оказывается, Марина Игоревна из детского клуба «Бурато». Ну что ж, пусть приносит крысок, особенно чудовищных, там разберемся.

Только Боря все равно не приезжал. И при мысли об этом я холодела нутром, а уши мои, наоборот, принимались гореть.

Марина Игоревна явилась минут через десять в сопровождении администратора Лены. Той, которая очень тихая и застенчивая, а раньше была хозяйкой попугая Исаича.

– Ой, – сказала Лена, застыв в прихожей. – У вас тут уже есть… люди.

– У нас даже одна Лена уже есть, – подтвердила я. – Но вы не волнуйтесь и проходите. День рождения мой, я и решаю, кого впускать.

– А мы торт как раз принесли, – ответила за Лену Марина Игоревна. – Поздравляем вас с днем рождения!

– О, торт! – восхитилась я. – Как неожиданно. Какой?

– Вафельный. Думали, попьем чаю на радостях, что животные нашлись.

И достала из сумки первую крыску. У Марины Игоревны довольно острый нос и одевается она стильно, но чуть старомодно, так что явление крысы из сумки вышло комичными – немного шапоклякнутым.

Всего крысок было три штуки – две коричневые и одна серая, из «Икеи». Кузя пришел в восторг: оказалось, он отнес их в «Бурато» еще в марте, когда они там разыгрывали мини-спектакль «Все мыши любят сыр», а потом потерял. Обнаружила их сегодня Лена, где-то в дальнем закулисье, среди париков.

– Мы все-таки пойдем, – пискнула Лена, передав Кузе крысок.

– Непор-рядок! – возмутился попугай Исаич и сел Лене на голову.

– Согласна с ним, – кивнула я. – Проходите, пожалуйста, к столу.

– Спасибо, – сказала Лена и осталась стоять.

– Спасибо в кар-рман не положишь, – укорил попугай, не слезая с ее головы.

– Я ведь его Шекспиру учила, – вздохнула Лена. – А воспитала гопника.

– Р-роза пахнет р-розой, – процитировал Исаич и, не закончив мысль, полетел в гостиную, к людям. Я взяла Лену за плечи и подтолкнула ее в том же направлении: поняла, что с ней надо действовать решительно, иначе так и простоит всю жизнь в коридоре. Марина Игоревна уже расположилась на полу с детьми и крысками и была чудовищно увлечена игрой.

Тетя Лена принесла с кухни блюдо с фруктами и отдала его Лене из «Бурато»:

– Поставьте, пожалуйста, на стол.

Нашла ей, значит, занятие – и отправила в коллектив.

Снова зазвонил телефон Антонины – я так и ходила с ним, заткнутым за пояс.

– Да, – ответила я. Это был Гоша, который должен был приехать последним.

– С днем рождения, – сказал Гоша. – А где же твоя сестра?

У него абсолютный слух, и он никак не мог спутать нас с Антониной.

– Она развлекает гостей. Там как раз табуретки закончились.

– Понятно, – не удивился Гоша. – А я уже собираюсь. Точнее, мы. Ты не против, если мы приедем с администратором Леной? Из клуба. Она тут… расстроилась.

– Одним администратором Леной больше, одним меньше, – легко согласилась я. – Главное торт не привозите.

Гоша попрощался прежде, чем я решилась спросить, где же его друг Боря.

На ватных ногах я протопала в гостиную. Боря не приедет, теперь это ясно. Он и утром был какой-то странный. Говорил про личное пространство, зажигал свечу на капкейке. Явно приезжал попрощаться, только я этого тогда не поняла.

Ладно, пора садиться за стол. У меня день рождения и толпа откуда-то взявшихся гостей, надо делать счастливое лицо. Может, надеть для этого новые темные очки? Мне их подарили тетя Лена и Владимир Леонидович. Запомнили, что я мерила такие в ростовском бутике, когда мы все ехали на юг. Хорошие, простые, элегантные очки – но дорогущие: я тогда пожадничала. Как же здорово было ехать на юг!..

– Жозефина Геннадьевна, – сестра Антонина преградила мне путь у кухни. – Что с тобой?

– Боря не приедет, да? – быстро заговорила я, заикаясь и задыхаясь. – Не приедет? Он сказал почему?

– Господи, конечно, приедет! – взяла меня за руки. – Ты что? Он приедет и подарит тебе ту цепочку с палочкой-смайлом, как ты хотела. А мы с Гошей – гитару. Ты у Павла в гостях пыталась играть на его старенькой, без струны, вот мы и…

Антонина выдала все секреты сразу. Она и так мастер спойлеров, а я ее еще и напугала своим заиканием. Ну хоть понятно, почему Илюха притащил медиаторы.

– Цепочку? С палочкой? – я продолжала заикаться и частить.

– Да, ну, из коллекции Т. На шею, – и Антонина ткнула пальцем в мою ключицу.

Шея. Ключицы. У меня есть шея, на которую можно надевать цепочку с подвеской. Уши не проколоты, а шея есть. И Боря это знает.

– Да, – спокойно сказала сестра. – Боря это знает.

Значит, я вслух этот бред несла. Отлично. Но Антонина и виду не подала. Стояла, поддерживая меня за оба локтя, непоколебимая, как стена плача.

В кухню зашла было тетя Лена и сразу вышла. Потом появилась Илюхина масштабная тень – и тоже исчезла. Эдак и попугай скоро начнет уважать мое прайвеси.

А затем, наконец, в дверь позвонили. И приехал Гоша, а с ним гитара, и новый администратор Лена, и – Боря. И торт, конечно, «Эстерхази».

– Ты же сказала «главное, торт»? – уточнил Гоша.

Я не люблю публичные проявления чувств, поэтому Боре просто помахала. А он вызвал меня на балкон и вручил ту самую цепочку с изогнутой подвеской в голубой коробочке. Расчудесная подвеска, белое золото, совершенная форма, лежит ровно меж ключиц и не душит. Судя по довольному лицу сестры Антонины, проявившемуся сквозь балконную дверь, о моей мечте Боре рассказала она: ему я точно ничего такого не говорила.

– Ну как? – спросила я. Он застегнул на мне цепочку, и в этот раз я и не думала убирать его руки со своих плеч.

– Очень красиво, – ответил Боря и украдкой поцеловал меня в висок. Он же знает, что я не люблю публичные проявления чувств.

Мы вернулись к гостям, сели за стол. Краем глаза я увидела, что моя коллега Алла Солнечная придвинута очень близко к Антону, и помада у нее стерта.

Тут Гоша достал из чехла мою подарочную гитару, Илюха протянул ему услужливо новый медиатор, и все гости слаженно запели песню Josephine. Так, будто репетировали полгода. Оказалось, действительно репетировали – один раз, преимущественно по скайпу. Просто Гоша, Горан, Илюха, Владимир Леонидович и Марина Игоревна (она сориентировалась прямо на месте) умеют петь. А остальные – подпевать. Получился маленький концерт.

Потом гитару на законных основаниях передали мне. Гоша в тоске ждал, что я начну играть «Как здорово, что все мы здесь солнышко лесное», а я сбацала «Богемскую рапсодию». И выяснилось, что слова знают все, включая мальчиков Кузю с Сашу: они очень правдоподобно орали: «Бисмилла, ноу!»

Тетя Лена, администратор Лена из клуба «22.20» и администратор Лена из «Бурато» решили найти между собой десять отличий.

– Что-то Лен тут до фига, – заметила Лена из «22.20». – Надо нас дифференцировать!

Она не выглядела расстроенной, что бы там ни говорил Гоша. Потрясающе она выглядела. Сестра Антонина за глаза называет ее Барби, но Барби не похожа на человека, а Лена похожа – просто на очень красивого. И ругается она от души и низким голосом.

– Ну, я буду тетя Лена, если никто на это не претендует, – сказала мама Антонины.

– Я могу быть Леной П., – предложила идеальная Лена из «22.20». – Покровская.

– Я, увы, тоже П., – вздохнула Лена из «Бурато». – Пастухова.

– Может, Лена По и Лена Па? – подала идею Антонина.

– Угу, – сказала я. – Но тогда им лучше не находиться в одном помещении.

– Давай, может, я буду Крупногабаритной Леной, а ты – Малогабаритной Леной, – предложила Лена-Барби.

– Это никто не запомнит, – покачала головой малогабаритная Лена. – Предлагаю Лена Красивая и Просто Лена.

– Ой, не исполняй мне тут, мы обе красивые, – возразила Красивая, причем, кажется, не играя, по-честному. – А вот идейка, у меня рост 175, а у тебя?

– Наоборот. 157, – призналась Просто Лена.

– Отл. Значит, Лена 175 и Лена 157.

– Я, как слабая в математике, предлагаю Лену Большую и Лену Маленькую, – вступила тетя Лена. И все согласно зашумели – одобрили.

Мы сели играть в бумажки. Принесли несколько листов, разрезали их на квадратики и дали каждому участнику задание: написать не менее двадцати имен известных людей или персонажей, свернуть бумажки и бросить их в шляпу, которую предоставил известный переводчик с сербского на японский Горан Петрович.

Я писала что-то простое: крокодила Гену, Бабу-ягу, Ельцина.

Сидевший рядом Илюха, почти не скрываясь, старательно выводил что-то большими печатными буквами. Лена Большая и Лена Маленькая работали слаженно, обмениваясь ручкой. Я вроде бы заметила на одной из их бумажек слово «Яго». Ну или это опять была Баба-яга, не знаю. Сестра Антонина и Гоша ушли с бумажками на черную лестницу – там у Антонины что-то вроде кабинета и комнаты свиданий: Гоша выстроил ей это пространство с белым диваном на день рождения. Тетя Лена сказала, что хочет быть арбитром – засекать время и осаживать участников. «Иначе я начну подсказывать, а это нарушение правил», – созналась она тоном анонимного алкоголика.

Бумажки заполнили шляпу, и игроки поделились на пары по жребию: квадратики с номерами раздали Кузя с Сашей.

Я попала в пару с Владимиром Леонидовичем. Антонина – с Солнечной. Лены – друг с другом. Марина Игоревна – с мальчиком Сашей, Кузя – с Гораном, Гоша – с Илюхой, к вящей радости последнего. А Боря – с Антоном.

Задача – за установленное время объяснить партнеру, что написано у тебя на бумажке, не используя имена и жесты («писатель Эрнест», изображение бороды, свитера или ружья ведет к дисквалификации). Не понимаешь, что за персонаж заявлен на бумажке, – возвращаешь ее в шляпу до лучших времен. Пара, угадавшая больше всех, побеждает.

Сразу оказалось, что у семилетнего Кузи и 62-летнего Горана телепатическая связь.

– Этот, с ушами! – кричал Кузя, разворачивая бумажку.

– Багз Банни? – вопрошал Горан и выигрывал.

– Этот, с ушами, зеленый? – снова предлагал ребенок.

– Мастер Йода, – догадывался пожилой серб.

– Этот, с ушами и зеленым другом? – продолжал упрямо мальчик.

– Чебурашка, – вспоминал дедушка, знающий российские реалии, и опять оказывался прав.

Лена Большая и Лена Маленькая просто обе много читали.

– Карету мне, карету!

– Чацкий!

– Комету мне, комету!

– Галлей!

– Еще такой же!

– Галилей!

– Промахнулся!

– Акела!

– А в этого, наоборот, попали…

– Ахилл?

– Да! А старая, в ступе?

– Баба-яга!

– А если она же, но среднего рода?

– Бабо… А, предатель?

– Да.

– Яго!

Доктор Владимир Леонидович сокрушался, что никто не выбирает написанные им бумажки. Их бросали обратно в шляпу, потому что не могли разобрать его почерк. Мне, например, попалась вереница совершенно одинаковых крючков. Позже выяснилось, что это был Пржевальский.

Бумажки Гоши и Илюхи тоже в основном отправлялись в шляпу. С почерком там было все в порядке, а вот с героями – не очень. Угадывали их только сами авторы шедевров.

– Вообще-то надо писать имена, которые знают все, – возмущалась Антонина.

– Ты что, не знаешь Led Zeppelin? – удивлялся Гоша.

– Знаю, и что?

– Ну вот, Джон Пол Джонс – их басист.

– А Гизер Батлер – басист Black Sabbath, – подхватывал Илюха. – Стыдно не знать.

– Сказал человек, который только что не угадал Наташу Королеву.

– А такое как раз стыдно знать. Это кто?

– Желтые тюльпаны!

– А розовые розы – не она? Хм, песни-то совершенно одинаковые. А басисты – нет.

– Уйди с моих глаз и не баси. Я уже четыре бумажки достала, на которых какой-то Йен, все время разный.

– Ну, у нас одни Лены, а у них одни Йены, – миролюбиво заметил Гоша. Всех Йенов, от Гиллана до Кертиса, конечно, написал он.

Антонина была в отчаянии: ее партнерша Солнечная из всех героев в первом раунде знала только Рианну. Диалог у девушек не шел.

– Писатель, «Мартин Иден», – говорила Антонина.

– Иден? Не знаю такого писателя, – хлопала глазами Солнечная.

– Да нет, написал книгу «Мартин…». Ладно, проехали, про волков он еще писал!

– М-м… Бианки?

– Так, давай по-другому. Фамилия у писателя, как столица. А зовут его, как собачку.

– Э-э-э… Пэрис Хилтон?

Я очень сочувствовала Антонине – сестра моя совсем не умеет проигрывать.

Выиграли в итоге Боря с Антоном. Это они угадали Пржевальского («Лошадиная фамилия. – Чехов. Овсов? – Путешественник! – А, Пржевальский»), и трех из четырех Йенов («Евреи носят. – Кипы. Пейсы. – А если один? – Пейс. Йен Пейс из Deep Purple?»), и Мартина Гора, и Бека, и Наташу Королеву до кучи. Играли они за одну команду, но процесс, тем не менее, сильно напоминал дуэль. Антон очень широко улыбался, Боря, наоборот, был серьезен и на оппонента поглядывал снисходительно. Впрочем, это единственная реакция, которую он позволил себе по поводу внезапного появления моего бывшего в Нехорошей квартире. И я была ему за это благодарна.

В пять утра мы собрались пить чай.

– Настоящий файф-о-клок, – прокомментировал Горан.

Дети и попугай уже спали, Марина Игоревна тоже – она осталась ночевать, потому что с утра ей надо было в «Бурато». Солнечная уехала домой, а вот Антон Нехорошую квартиру все не покидал. Лена Маленькая отправилась на такси в Балашиху, где ее ждал недовольный муж, а Лена Большая сидела рядом с Гошей и что-то ему горячо втолковывала. Антонина пару раз прошла мимо этой парочки, немного тускнея лицом, так что я решила кое-что уточнить.

– Скажи-ка, – спросила я Борю, поймав его на кухне, – а у вашей Лены с Гошей ничего не было?

– С Гошей? Нет, конечно! – удивился Боря. – Просто работают вместе в клубе.

– А почему она сегодня была расстроена?

– Не знаю. Вроде на свидание собиралась, но что-то пошло не так. Я не уточнял, честно говоря.

Свидание так свидание. Надо успокоить сестру – она как раз вошла в кухню, а Боря потащил в гостиную гору чашек.

– Короче, у Гоши с Большой Леной ничего не было и нет, – сказала я. – Не волнуйся.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Антонина. – Мне нравится Большая Лена. И Маленькая тоже. Вообще день сумасшедший, конечно. Как Боря-то себя чувствует?

– Да нормально вроде. Для сложившихся обстоятельств.

– Да уж. У него прямо день бывших.

– Почему «день»? Ну подумаешь, Антон…

– Так, – Антонина развернулась ко мне: – Ты, значит, в соцсети сегодня не заглядывала?

– Нет, а что?

– Ну, короче, недавно вы с Борей ходили в Большой театр. И там вас заметила подружка Ксении. И Ксении об этом быстренько доложила. А та сегодня утром разразилась постом, в котором обвинила Борю во всех грехах. Везде выложила. Типа он ее сначала абьюзил, потом го́стил и изменял с ее лучшей подругой. С тобой, то есть. Отметила его в посте. Боря, конечно, снял метки, Ксению быстро заблокировал, но боялся, что она дальше за тебя примется.

– А меня нельзя отмечать в постах, я еще после прошлого скандала с Дарьей отменила эту опцию. И мы с лучшей подругой Ксенией, кажется, даже не друзья в соцсетях. Хотя…

– Посмотри мессенджер, – сказала сестра.

Я открыла телефон. Да, висит сообщение. Начинается так: «Мы-женщины, должны быть за-одно и поддерживать друг-друга…» Дочитывать манифест дефисов я не стала.

– В общем, ты ей не ответила, так что она поехала к Боре домой – чтобы сказать, как он ей безразличен. Поэтому он и опоздал. Сейчас вроде бы все уже в порядке, они поговорили, и пост она удалила.

– Ох, – вздохнула я. – Казалось бы, Большой театр. Большой! А как маленькая деревня.

Бедный Боря. И Ксения тоже бедная, она же все это всерьез. Не бывает расставаний «по-хорошему», потому что ничего хорошего в расставаниях нет.

Мы с Антониной вернулись в гостиную, принесли лимонный пирог тети Лены. Остальные семь тортов планировали раздать гостям с собой – на память.

Я посмотрела на Борю, который одиноко сидел в кресле в углу, и подумала, что, пожалуй, пришла пора для публичного проявления чувств. Проследовала через всю комнату – в том числе мимо Антона, – и села на подлокотник Бориного кресла. Не обнимала, не целовала. Просто обозначила свое присутствие, показала, что я – с ним. Он было вскочил, хотел уступить мне место, но я его остановила.

– Хочешь завтра поехать со мной к родителям? – спросила я тихо, пока все восхищались лимонным пирогом в пять утра. – Мама сделает салаты, а ты познакомишься с ними. С салатами и родителями.

И Боря ответил:

– Давай.

А я поняла, что иногда люблю дни рождения.

Москва, кухня на Шаболовке, 3 июля

Вскоре после моего дня рождения наступило лето. Такое каждый год происходит.

Июнь выдался суматошным. Я дважды ездила в командировку в Липецк – у нас там завод, которым руководит директор с бандитскими замашками по фамилии Добренький, и еще один раз – в Екатеринбург, на большое и душное собрание менеджмента. В Москве тоже скучать не давали – то иностранное начальство устроит неделю онлайн-тренингов, то российское ведомство оштрафует компанию на миллион, то на локальном Празднике семьи подерутся из-за бесплатного кефира две бабушки.

Мой отдел, слава богу, работал мирно. Елизавета Барбос быстро влилась в коллектив и стала для всех просто Барбосом или даже Барбосиком. Была невозмутимой, любую задачу решала, наморщив лоб и не напрягая никого вокруг, и везде наводила порядок. Однажды после рабочего дня разобрала горы хлама на столе Насти Попик – с разрешения хозяйки, конечно.

– Барбосик, я тебя теперь вижу! – радовалась Настя: их столы стоят напротив.

Алла Солнечная две недели после моей вечеринки была задумчива. Несколько раз заходила ко мне в кабинет и сидела там молча, воззрившись в пустоту, как ящерка. Я не мешала – пусть себе сидит. Однажды она не выдержала:

– Я должна с тобой поделиться. Это очень важно, и необходимо, чтобы ты поняла меня правильно и не осудила. Не знаю, как объяснить, чтобы не задеть ничьих чувств…

– Напиши ему сама, – сказала я, не отрывая взгляда от монитора.

– А? – переспросила она, громко хлопнув глазами.

– Антону. Напиши сама. В фейсбук*, например. Или телефон тебе дам, если хочешь.

Солнечная зависла на несколько секунд. Потом отвисла и заметно приободрилась:

– Такое облегчение и так великодушно с твоей стороны! Значит, ты не против?

– Я за. Но инициативу придется проявлять тебе. У Антона непростые времена, да и вообще он… трудный.

Трудный Антон, провожаемый наутро после моего дня рождения из Нехорошей квартиры, пытался в коридоре ухватить меня за талию и поцеловать хоть куда-нибудь: получилось в непроколотое ухо. Я посоветовала ему больше не налегать на бордо, а чтобы как-то занять его руки, выдала коробку с зеленым йогуртовым тортом. Антон тут же устыдился, порывался бежать на балкон и требовать, чтобы Боря вызвал его на дуэль, но потом все-таки уехал. Об этом эпизоде я Солнечной рассказывать не стала. И правильно: вскоре она, довольная, снова пришла ко мне в кабинет и сообщила, что Антон ей ответил и даже пригласил на свидание. Точнее, она сама его пригласила, но он ведь не отказался, правда?

А еще у нас в отделе появился новый сотрудник – временный, но толковый.

– Илюха сдает экзамены, а потом хочет заработать себе на гитару, – сказала сестра Антонина как-то утром. – Помню, вы летом берете стажеров и даже немножко им платите. Может, пусть попробует?

Я официально вызвала подростка на собеседование, усадила перед собой в переговорке, помолчала, создавая торжественность обстановки.

– Вообще-то ты нам не очень подходишь, – сказала я строго парню, который по случаю деловой встречи надел белую майку вместо черной. – В нашем отделе работают люди с веселыми фамилиями. А ты всего лишь Яворский.

– Девичья фамилия матери – Дюдя, – не растерялся Илюха.

– Ты принят! – быстро свернула собеседование я.

Нино из отдела кадров, насмотревшись на Илюху, спросила меня как-то за ланчем:

– Вы со стажером этим случайно не родственники? Уж больно взгляд у обоих тяжелый.

– Нет, не родственники. Он брат моей сестры.

Работал господин Дюдя хорошо. Был на подхвате, помогал Попик с текстами, мне – с документами, а всем нам – с выполнением тяжелого физического труда. Предыдущий стажер однажды потерял огромный принтер: привез его на неправильный этаж и забыл на какой. Илюха был намного внимательнее. А еще он поразил меня странным для подростка качеством – умением быть благодарным.

– Шел бы ты уже домой, – сказала я однажды поздно вечером, обнаружив его за компьютером Насти Попик. Илюха что-то сосредоточенно печатал в темноте.

– Надо текст закончить, я обещал Анастасии вывесить до одиннадцати, – был ответ.

– И охота тебе, – зевнула я. – Шел бы лучше к Гоше в клуб «22.20» и там стажировался.

– Туда я хожу учиться у мистера Хана работать со звуком. И концерты бесплатно смотреть. Странно было бы за это еще деньги требовать.

– Ну вот и беги на концерт.

– Если бы не эта работа, я бегал бы курьером по всему городу. Или орал на людей «Свободная касса!». Лучше вывешу текст до одиннадцати. Хочешь мандарин? Барбос принес.

И, бросив в меня парой ароматных оранжевых шариков, работник месяца снова погрузился в дела.

Сестра Антонина весь июнь была подавленной и пришибленной. Она тоже вышла на новую работу и тоже в теории была ей рада, а вот на практике…

– Не понимаю, что со мной не так, – сказала она в первые выходные июля, до которых едва дожила. – То ли от офиса отвыкла, то ли от женского глянца, то ли вообще от людей. Они там ходят такие в красивых платьицах, что-то говорят, щебечут, а у меня в голове одно: «Господи, еще только час дня!»

– А начальство как? – спросила я, не придумав пока, чем ее утешить.

– Да нормальное оно, – отмахнулась сестра с досадой.

– Тоже ходит в платьицах?

– Аня да, Филипп нет. Аня, главный редактор, пашет по двенадцать часов, на нее сайт повесили бонусом. Я ей помогаю с журналом как могу, вычитываю в итоге весь номер. Она заметила как-то, что мне тяжело сосредоточиться в шуме, предложила раз в неделю работать из дома, и Филипп разрешил. Филипп – издатель. В красивых очках, помнишь, рассказывала? В общем, не на что мне жаловаться, а я только этим и занимаюсь. На планерках сижу, как среди врагов, все кажется, что сейчас меня сожрут. А они просто обсуждают рецепты яблочных пирогов. Ох, надо было идти в журнал «Отвали!», а не в «Амели».

– Дурацкое название – «Амели», – заметила я. – Может, в этом дело?

– Журнал открыли, когда фильм был популярным, – что называется, на волне. Тогда и рекламу хорошо покупали, и вообще глянец себя прекрасно чувствовал. А сейчас мы делаем несчастные сто семьдесят две полосы в режиме «дай бог не последний». В издательском доме есть тетки, которые в том, старом «Амели» работали, а теперь фигачат сборники судоку «Небо в клеточку», сканворды «Дядькин кабачок» и садоводческие брошюры «Ромашки спрятались». Приходят они к бедной Ане и рассказывают: «Ах, вот раньше-то наша “Амели” была о-го-го! Четыреста поло-ос, сорок процентов рекла-амы. Ай, куда все ка-атится!» И катятся сами дальше, довольные, кровушки напившиеся. Аня вздыхает и продолжает делать журнал в наше нежурнальное время. «Амели» на мели.

– Понятно, – догадалась я. – Ты боишься, что журнал закроют, вот и нервничаешь.

Прошлый журнал Антонины под названием Notebook, или, как она его называла, «Бук», закрыли больше года назад. Сестра моя его любила, с сотрудниками дружила, потерю перенесла плохо.

– Может быть, – вздохнула она. – Вообще, конечно, работу лучше воспринимать как работу, а не как дело жизни. Научусь, наверное, когда-нибудь этому искусству. Выходные полюблю, опять же. В «Буке» у нас не было никаких понедельников, дома и в редакции было одинаково хорошо.

Фраза «дело жизни» мне кажется чересчур пафосной, но придираться к словам явно не стоило. Так что я сменила тему – как выяснилось, тоже неудачно:

– Кстати о понедельниках. Гоша завтра же возвращается?

– Угу, – тут сестра Антонина совсем сникла. – Хорошо, что напомнила: выходные мне тоже любить не за что.

Гоша навещал в Питере дочку Таню. Раньше она жила с ним в Москве, а теперь переехала к маме. Мама у нее певица, зовут Лейсан, выступает под псевдонимом Лея – причем выступает частенько поздно вечером или ночью в разных клубах.

– Когда ей нужно, она звонит Гоше, и он тут же срывается в Питер, – устало произнесла сестра. – Потому что скучает по Тане и вообще хороший отец. Видишь, это меня теперь раздражает… Мой бывший муж – плохой отец, про Кузю вообще забыл, и это тоже бесит. Такой я, значит, человек. Плохие отцы, хорошие отцы, нет работы, есть работа – все мне плохо! Ой, смотри, отличная радиола!

Радиолу, которая обрадовала мою разнесчастную сестру, мы покупали Боре на день рождения. Он у него как раз в понедельник, 4 июля. Праздновать собирались в Гошином клубе «22.20», вечером, и с подарком я дотянула до последнего. Я долго не могла придумать, что дарить (тот самый случай, когда у человека все есть, а чего нет, он с радостью сам себе купит). А потом вспомнила одну беседу между Борей и моим папой. Мы приехали в Белогорск отмечать с родителями мой день рождения, мама немножко прокляла меня за то, что я привезла дорогого и единственного гостя без предупреждения, и убежала на кухню готовить вместо запланированного пюре какой-нибудь затейливый тартифлет. Папа с Борей пошли на балкон, а я медленно расставляла по вазам цветы и краем уха через открытую форточку слушала, о чем там, на балконе, шла речь. Не обо мне, как выяснилось, а о радиолах. У Бори в детстве была такая – тяжелая, огромная, деревянная, а у папы – в юности. Оба, один в Воронеже, другой в Белогорске, слушали по радио музыку, ловили «Голос Америки» и «Радио Свобода». А потом все пропало. Папины родители (те бабушка с дедушкой, у которых я не любила ночевать) отдали радиолу соседу-алкоголику, когда решили освежить дома ремонт. А Борина мама свою вынесла на помойку, собравшись в Израиль – лихо покончила с громоздким советским прошлым. Боря приехал всего через полчаса и долго бродил среди мусорных баков, но без толку. В общем, радиолы у него теперь точно не было – даже если было все остальное.

Чтобы это исправить, мы с Антониной поехали в Малаховку на барахолку – Гоша посоветовал. Сам он тоже с нами собирался – предполагалось, что он опознает нужную радиолу, – но тут его позвал в Питер отцовский долг (и бывшая жена). Так что подарок нашла Антонина. Продавал его мужичок, который, судя по виду, вполне мог оказаться соседом-алкоголиком моей бабушки. Ну мало ли, переехал из одного Подмосковья в другое, более престижное – не сиделось ему. Радиола выглядела гораздо новее и опрятнее своего хозяина, ее так и хотелось спасти, утащить с видавшего виды грязно-зеленого покрывала.

Мужичок назвал цену и, как только я подняла на него глаза, сбросил ее в два раза, а потом и помог нам загрузить экспонат в такси. Разве что не помахал уголком покрывала на прощанье.

Дома радиола очень понравилась коту Зайке, он лег на нее и сказал: «Мэ! Можно это будет моя красивая тумбочка? Нельзя, да? Я так и знал, что жалко вам котику тумбочки».

Сестра Антонина погладила Зайку и засобиралась домой, но я решительно удержала ее, предложив холодного пино гриджио.

– Мне же завтра на работу, – отказывалась она неубедительно.

– Всем завтра на работу. Даже Илюхе, – возразила я.

– Да, но…

– Я сделаю тебе бутерброды с бри.

– Я остаюсь!

Антонину можно ловить на горячие бутерброды с бри так же легко, как вышеупомянутого Илюху – на любые другие бутерброды. Это очень удобно. Я налила сестре вина и включила духовку.

– Относись к испытательному сроку как к испытательному сроку, – сказала я, когда бутерброды были готовы и пино гриджио уже немножко подействовало.

– В смысле? – уточнила синеглазая Антонина, громко хрустнув хлебом.

– Ты работаешь в «Амели» месяц, у тебя еще два месяца испытательного срока. В сентябре, если будет так же тошно, уволишься.

– И потом опять искать? Я не вынесу.

– Вынесешь. Если будешь искать работу, а не «дело жизни».

Антонина посмотрела на меня сердито, но ничего не сказала: я делаю очень вкусные бутерброды.

– Слушай, – я налила ей еще бокал и бросила туда пару кубиков льда для красоты. – Ну не тянет «Амели» на твое дело жизни. В любом случае.

– Наверно, ты права, – нехотя согласилась она. – Но я надеялась. Думала, вот, выйду в настоящий журнал, начну редактировать настоящие статьи, заголовки придумывать, лиды сочинять. Руки вспомнят – и обрадуются. Поеду по знакомому кругу с ветерком… Ох, надо было в водители трамвая идти!

В этот момент зазвонил телефон, Антонина пошла разговаривать с Кузей, желать ему спокойной ночи: он гостил на даче у друга Саши. Я начала было размышлять о том, что можно считать моим делом жизни, но сестра быстро вернулась и прервала рефлексию:

– Кузе там особо не до меня, им Сашины родители «Алису» по ролям читают.

А потом сразу, без перехода, добавила:

– Мы с Гошей по дороге из Краснодара в Москву книжку придумали. Про Олесю.

И тут я все поняла. Нет, не про свое дело жизни. Я поняла, что еще надо подарить Боре на его завтрашний день рождения.

Москва, клуб «22.20», 4 июля

Не знаю, с чего начинается театр (по детским впечатлениям – с буфета, по взрослым – с попытки не встать в пробку в час пик), но клуб «22.20» начинается с Анны Иосифовны Альтман. А благодаря ей – и с вешалки.

Гошин клуб «22.20» находится на Мантулинской улице, рядом с парком «Красная Пресня». Анна Иосифовна работает в гардеробе клуба, а живет через дорогу, тоже на Мантулинской, в одном подъезде с Борей и Гошей. Боре она соседка слева, Гоше – соседка снизу. Живет Анна Иосифовна не одна, а с сестрой Дорой Иосифовной, которая до недавнего времени была няней Гошиной дочери. Сестры Альтман очень дружны, хотя совершенно разные: Анна любит книги, театр и белые блузы с камеей, Дора – детей, пироги и веселые спортивные костюмы. Сколько обеим лет, я не знаю и спрашивать не буду. Но однажды, зайдя к Боре за книгой и послушав, как мы с ним спорим, надо ли в оливье класть морковку и яблоко, Анна Иосифовна усмехнулась:

– Я прожила уже больше, чем вы оба вместе взятые, а до сих пор этого не знаю. Нет на свете правильного оливье, не надо выбирать между Лондоном и Парижем, собакой и кошкой, чаем и кофе, Пастернаком и Мандельштамом, Deep Purple и Led Zeppelin. Мужа и то не обязательно одного выбирать.

– Вот видишь, Анна Иосифовна не против яблок, – выловила я главное.

– Абсолютно, – подтвердила Анна Иосифовна. – Я же не автор Ветхого Завета.

И она кивнула на книгу, взятую у Бори – хотя это была вовсе не Библия, а скорее биография Стива Джобса (который, как известно, яблоки тоже любил).

Когда Анна Иосифовна ушла, я задумалась. Боря спросил с улыбкой:

– Вычисляешь, сколько ей лет?

– Да нет. Удивляюсь, откуда она знает Led Zeppelin.

– Ну, она как раз примерно ровесница Роберта Планта. И не забывай, где Анна работает.

Да, Анна Иосифовна работает в рок-клубе. Приходит в блузке с камеей, приносит книги и чай, принимает у гостей пакеты, палантины и самокаты и, пока за дверью идут концерты разной степени тяжести, погружается в какой-нибудь роман, биографию или сборник рассказов. Книжки типа «Как стать успешным и начхать на всех» презирает и называет «мамкиными помощниками». А литературу поинтереснее обожает обсуждать с сестрой Антониной.

Борин день рождения в клубе начался традиционно с вешалки, Анны Иосифовны и их с Антониной короткой беседы. На этот раз – о Гончарове. Я честно не понимаю, как этого скучнейшего чувака можно было читать даже в степенном XIX веке, поэтому к разговору не прислушивалась. Заинтересовалась только, когда из зала появился Илюха и встрял:

– Ваш Гончаров написал три романа, все начинаются на «Об…». Жалко, что помер. Мог бы развиваться в этом направлении. Например, роман «Обои» – про нелегкую жизнь ленивых маляров.

– Нет, «Обои» – это про любовь двух ленивых и неграмотных людей, – возразила я.

– А новелла «Облепиховый фреш» – про ленивых хипстеров, которые очень хотят заработать! – подхватила Антонина.

– А «Обрюзгшие» – поэма о ленивых Обывателях, которые зря покупают Обонементы в фитнес-клуб, – снова вступил Илюха.

– Тогда «Обезьяна. Начало» – многословное жизнеописание Дарвина, том первый, – подключилась и Анна Иосифовна.

– А еще можно написать повесть о падении завязавшего алкоголика «Обмоем?».

– Или гид по плохим парикмахерским «Обкорнали».

– Или воспоминания лживого рекрутера «Обязательно свяжемся с вами».

– Или, наконец, книжку-малютку «Обнимашки». Там маленький удавчик очень расстроен, что у него нет ручек и он не может обнять своих друзей, но маленькая выхухоль, маленький орленок и маленький осьминожек помогают ему.

– Но все решает большой мудрый ленивец – потому что у нас, напомню, Гончаров, – подытожила Анна Иосифовна. – Дуралеи вы ужасные. О, Боря!

– Да, «Оборя» – отличная книга, подходит Гончарову. Повесть о бедном ленивом мальчике, например, – поддержал Илюха. Но оказалось, что действительно приехал Боря. Чудесный, огромный, и сегодня в самом прямом смысле человек-праздник.

Я в очередной раз ощутила укол счастья, когда он нашел меня взглядом и просиял. Пошла навстречу, обняла слегка (мы помним о проявлении чувств на публике), поздравила. Я не ездила к нему утром с цветами и подарками: работала, и он работал, да и не потащишь тяжелую радиолу с Шаболовки на Мантулинскую. Ее позже забрал на машине Гоша, отвез в клуб и спрятал в своем кабинете. Вручить подарок я намеревалась к концу праздника. Вместе с тем, вторым, который придумала вчера.

– Ну что, давайте все в зал, – предложил поздравленный всеми присутствующими Боря. – Анна Иосифовна, пожалуйста, присоединяйтесь.

– У меня работа, мальчик мой, – пожала плечами Анна Иосифовна.

– Если кто-то придет в шубе, вам сообщат, – пообещал Боря. – Мне сегодня сорок лет, для еврея это знаменательная дата, хотел бы разделить праздник с вами.

Боря обнял Анну Иосифовну свободной рукой (другой обнимал меня – не обижайся уж, маленький удавчик), и мы пошли в зал. Там уже сидели, стояли, ходили и прыгали много людей. Борю знали все – и приветствовали дружным одобрительным воем. Боря знал не всех – но все равно обрадовался. На сцене, сменяя друг друга, появлялись молодые группы. В основном они играли каверы, но каждая в качестве финального хита выбирала какую-то оперную арию и пыталась ее музыкально переосмыслить. Боря любит оперу – и Гоша, который, как хозяин клуба, готовил концерт, это, естественно, учел.

У нас с Борей, Гошей, Антониной, Анной Иосифовной и лысым мужиком из Воронежа (я опять забыла, Петр он или Павел) был свой, самый удобный столик. И нам туда постоянно приносили коктейли. Не знаю, кто их смешивал, но мне уже после второго стало понятно, что пора притормозить. Тут появилась красивая Лена-администратор, которую мы на моем дне рождения договорились называть Леной Большой. Было заметно, что сегодня она в клубе «22.20» не работник, а гость, и потому тормозить с коктейлями не собиралась. Она наклонилась ко мне, благоухая фантастическими духами, поправила идеальные волосы, и шепотом (как она думала) спросила:

– А, извиняюсь всей душой, может такое быть, что здесь Лена Маленькая?

Я оглянулась и увидела: может. Лена-администратор из «Бурато» стояла у входа и немножко пританцовывала, но одновременно собиралась уйти. Все это я считала по ее затравленному взгляду.

– Антонина! – крикнула я сестре. – Ты Лену из «Бурато» сюда приглашала?

– Да, – громко закивала Антонина. – Встретила ее у метро в пятницу и позвала. Но она категорически отказалась. Муж, говорит, будет волноваться.

– Не категорически! – Я указала на Лену Маленькую взглядом.

И мы усадили за наш модный столик еще двух Лен. Одна была довольно пьяненькой, другая – сильно испуганной, и металл-версия арии «Смейся, паяц» в исполнении группы Death Means Nothing To Those Who Like Teletubbies только укрепила каждую в ее состоянии.

Правда, оказалось, что «Паяцы» – финальный аккорд, а дальше планируется дискотека в Борину честь. Вести ее намеревался звукоинженер Хан с помощью юного диджея Илюхи.

– Девочки, пойдемте в комнату для девочек, – предложила Лена Большая, воспользовавшись секундной тишиной.

– Ага, – согласилась я. Сестру, Анну Иосифовну и Лену Маленькую звать не стала: они, конечно, тоже девочки, но слишком заняты разговорами о книжках – как раз перескочили с Флобера на Фолкнера. А мне, взбодренной парой дайкири, хотелось задать Лене Большой пару вопросов про Гошу. Последний беседовал с Борей и лысым Петропавлом, ни о чем не подозревая.

Мы с Леной Большой прошли мимо бара, пару раз свернули и оказались в неожиданно огромном светлом туалете. Все белоснежное, высокие потолки, старомодные медные краны и настоящие махровые салфетки – вот что предлагала нам «комната для девочек».

Мы с Леной синхронно вышли из кабинок, намылили руки и вдруг хором сказали:

– Мне надо с тобой поговорить! (Она.)

– Скажи правду, у вас что-то было? (Я.)

Лена вытерла руки салфеткой, сделала лицо раскаявшейся грешницы и произнесла:

– Да было, блин. Об этом я и хотела поговорить. Но, слово даю и зуб, уже давно ничего нет.

Я помолчала. Значит, Боря мне солгал. И зачем? Какой смысл?

– Я не знаю, – ответила виновато Лена. – Не похоже на него. Прости, пожалуйста.

Ага, понятно: два коктейля, и все мысли я опять произношу вслух.

– Тебе не за что просить прощения. Ты ничего не делала.

– Ну как, – растерялась она. – Делала же. Как минимум половину.

– Не врала, – уточнила я. Вот спасибо, теперь меня ждет худшее решение: рассказывать что-то Антонине или нет. А она так радовалась, что гроза миновала и Гоша с Леной просто коллеги…

– Это да, не врала, – согласилась Лена. – Но и он мне тоже не врал тогда. Не обещал ничего, как был другом, так и остался…

– Молодец, – хмыкнула я.

– Вообще да. Он прекрасный человек, Жозефина! – сказала вдруг Лена холодно. – И кстати, он никогда на меня не смотрел так, как на тебя.

Я посмотрела на себя в зеркало. Увидела там крайне удивленное лицо.

– Лена, – медленно выговорила я. – А с кем у тебя, напомни, что-то было?

– С Борей, блин. Но уже шесть лет назад. Я его тогда жутко любила. И клянусь тебе всеми святыми угодниками, у меня все, все-о уже прошло!

И тут, не дав мне даже как следует вздохнуть, в дверях красивого женского туалета появились сестра Антонина и Лена Маленькая.

– Видите, – кивнула я на Лену Большую и зачем-то снова включила воду, – у нее был роман с Борей.

Я отлично читаю по лицам, особенно после дайкири. А лица трех девушек в тот момент были очень выразительными. Транслировали они вот что.

Антонина: «Ура, не с Гошей. Ой, мне стыдно, что я об этом подумала».

Лена Большая: «Надо бежать. Я смогу перепрыгнуть через маленькую Лену и спастись?»

Лена Маленькая: «Кажется, я попала в кино. А могла бы сидеть в Балашихе».

Вслух никто ничего не говорил.

– А скажи мне, – повернулась я к Лене Большой, – почему ты была расстроена в мой день рождения? Я так поняла, Гоша тебя тут в слезах застал и привез к нам в Нехорошую квартиру. Что случилось-то?

– Да Боря и случился, – Лена передумала бежать и села на табуреточку, предназначенную для корзины с использованными салфетками. Корзину взяла в руки, прижала к себе. – Я собиралась на свидание, познакомилась тут в клубе с парнем. А Гойко с Борей ехали к тебе, Боря сюда зашел. И что-то такое сказал, не помню… А, вспомнила. Сказал: «Главное, чтоб Джо это не прочитала». «Это» – это гадкий пост его бывшей Ксюши. Ну вот, человека ославили на весь интернет, а он думает только о том, как бы Джо не пострадала. И говорит так… обеспокоенно, словно это правда самое главное в мире для него. Обо мне так никто и никогда не говорил. Особенно он, особенно Боря.

Я думала, она зарыдает, но нет – наоборот, как будто взяла себя в руки. А мы втроем расселись вокруг нее на корточках, сформировали полукруг, как дагестанские парни.

– Извини, – сказала Лена Большая и провела ладонью под носом. – Наверное, последнее место, куда мне тогда стоило переться, – это твоя квартира.

– Это ее квартира, – я указала на Антонину.

– Но я подумала, что идея норм, – продолжила Лена. – И в тот день я окончательно Борю отпустила. Затянулся, конечно, процесс. Но все его ксюши меня не волновали (она сказала не так), а тут я поняла, что к тебе у него любовь, а мне ничего не светит. И все прошло. Рукой сняло. Да и весело очень у вас было, я рада, что поехала. Игра в бумажки – вообще огонь.

Мы опять все замолчали.

– А я тем вечером у Бори спросила, было ли у тебя что-то с Гошей. Он радостно ответил: «Конечно, нет». И больше ничего не сказал, – пожаловалась я.

– Угу, – усмехнулась Лена Большая. – А обязан был все выложить как на духу. В твой день рождения. В квартире твоей сестры, полной народу! Отлично придумала, ага. Кстати, не удивлюсь, если он вообще толком не помнит, что там у нас было. В общем…

В общем, она будет всегда его защищать. И не прошло у нее ничего. Только злости я не чувствовала.

– Но с Гошей-то точно нет? – вступила Антонина, решившая воспользоваться моментом. – Ладно, прости, что это я… И все-таки! Он тебе даже не нравился?

– Гоша нравился мне, – вдруг тихо произнесла Лена Маленькая.

Вот это да. Молчит человек, молчит, а потом на тебе.

– Раз у нас вечер признаний, – продолжала Маленькая, – скажу. Я тогда только начала работать в «Бурато», а Гоша туда Таню водил. Стоял там, такой молчаливый и загадочный, ждал ее. И я немножко влюбилась. Но я тогда не знала, что у вас отношения. Как узнала – успокоилась. Вообще я часто в кого-то влюбляюсь. Сейчас мне нравится актер Кристоф Вальц, например. Люблю мужчин с четкими чертами лица…

Четкие черты лица Антонину добили. Она села на пол и начала хохотать. Потом присоединилась Лена Большая, сквозь смех успевшая ответить, что нет, с Гошей-ничего-не-было-клянусь-своей-бородой. Лена Маленькая сидела вся красная и оправдывалась: «Ну да, в Балашихе у меня есть муж. Но у кого нет в Балашихе мужа! В смысле, муж – это одно, а четкие черты лица – другое». Я тоже смеялась со всеми и над Балашихой, и над мужем, и в целом над нашим великим туалетным заседанием.

И тут из какой-то кабинки раздался низкий и не очень трезвый женский голос:

– Девчонки! У вас такая интересная жизнь! Можно я тоже буду вашей подругой?!

Мы вздрогнули, рассмеялись с новой силой, а потом помогли друг другу встать с пола-корточек-табуреток и пошли дальше отмечать Борин день рождения.

Праздник предсказуемо закончился к утру. Когда мы рассадили по такси Лену Большую и Лену Маленькую и собрались уже идти толпой в дом на Мантулинской пить кофе перед работой, я вспомнила, что так и не подарила Боре радиолу – и тот, второй подарок.

Гоша бросил мне ключи от своего кабинета, я их поймала и знаком показала Боре: пойдем со мной.

Пока мы шли, я думала, стоит ли обсудить с ним Лену Большую. Прояснить все, проговорить, успокоить себя минут на двадцать? Я открыла кабинет, радиола стояла в углу, торжественно молчала. И я тоже решила промолчать.

Боря обрадовался радиоле, сказал, что у него действительно в детстве была почти такая же, и благодаря ей он мог почти по-настоящему путешествовать по другим странам – слушая их радио.

– Кстати о путешествиях, – сказала я. – Я с одиннадцатого числа в отпуске. И предлагаю тебе поехать на машине куда-нибудь далеко. Например, в Австрии есть город Шпиц – предположительно связанный с историей твоей семьи. А до этого можно и в Финляндию заехать, и в Швецию, и в Данию, и по Германии покататься. Такой подарок придумала тебе.

– Это сколько же отпуска ты взяла? – удивился Боря.

– Сколько было, столько и взяла. Двадцать один день. Озадачила начальство – обычно больше недели не отгуливала. Иногда буду в совещаниях участвовать по скайпу, но в целом отдел сейчас работает нормально, проблем быть не должно. Антонина тут сказала, что они с Гошей по дороге из Краснодара придумали целую книжку. А мы с тобой, наверное, лучше всего проводили время, когда ездили на машине в Сочи и обратно. Нет, сейчас тоже хорошо, но помнишь, я говорила, как только ты пропадаешь из поля зрения, мне кажется, что это насовсем. А если ты рядом и ведешь машину, исчезать тебе некуда. Привычка формируется как раз двадцать один день, если верить ученым. Я хочу к тебе привыкнуть. Поехали?

И он сказал: поехали.

Москва, Нехорошая квартира, у холодильника, 31 июля

– Есть вещи, которые мы никогда не узнаем, – сказала сестра Антонина и стукнулась головой о ручку холодильника. – Никогда. Never. Это трудно принять, но надо. Ясно тебе?

Мне ничего не было ясно. Мы с Антониной сидели в ее кухне на полу – встать и пересесть, например, на табуретки не было сил. Разговор наш начался восемь часов назад, когда я вернулась из путешествия с Борей по Европе.

Боря завез меня к сестре, а не домой, на Шаболовку – я сказала ему, что хочу отдать подарки ей и Кузе. Порадовать. Желание порадовать Боре знакомо как никому, так что моего вранья он не заметил. Оставил меня с пакетами в прихожей Нехорошей квартиры, быстро обнял Антонину, вручил ей лично от себя бутылку рислинга с длиннющим горлышком и уехал домой – утром он собирался на конференцию в Нижний Новгород.

– Кузю зови, – сказала я сестре. – В пакетах куча настоящего лего из настоящего лего-магазина в Копенгагене.

– Кузя сегодня утром уехал с бабушкой на Кипр, – напомнила Антонина. Она говорила мне об этом буквально вчера, но я тогда думала о другом.

– На Кипр, – повторила я. – А вы с Гошей туда не едете случайно?

Это у нас старая шутка: каждый раз, когда Антонина и Гоша заговаривают о путешествии на Кипр, происходит какая-нибудь ерунда и поездка отменяется, поэтому мы все решили, что лучше даже планов таких не строить – есть на свете и другие страны.

При упоминании Гоши голубые глаза Антонины стали почти синими.

– Что? – спросила я. – Опять в Питер уехал?

– Не совсем, – ответила она, почесав лоб горлышком подарочной бутылки. – На этот раз приехала его бывшая жена из Питера. А также его мама из Воронежа.

– Ого.

– Угу. Ну и Таню, естественно, привезли общаться с бабушкой. И сейчас они все вместе покупают ребенку школьную форму, рюкзак, пенал и телефон. Большой дружной семьей.

И Антонина задорно и с размаху попыталась забросить бутылку рислинга в нервно дрожащий холодильник. Не вышло: слишком длинное горлышко. Тогда сестра пошевелила бутылкой туда-сюда и пристроила ее на верхней полке по диагонали.

– Горан с ними уехал? – уточнила я, заметив вдруг, что в Нехорошей квартире подозрительно тихо.

– Горан уехал от них, – усмехнулась Антонина. – Как только Гоша сказал, что его мама взяла билет в Москву, Горан ту же купил себе билет из Москвы. Буквально вот встал и резко захотел в Белград. Шлет мне оттуда веселые письма на немецком языке – радуется, что легко отделался, наверное.

Мы запихнули в трясущийся холодильник все мои европейские гостинцы (включая мини-фигурки лего, как выяснилось позже), и я решила немножко продолжить допрос на тему дружной семьи, заметив, что Антонине надо с кем-то поделиться – ну или просто прокричаться.

– А тебя познакомили с мамой из Воронежа?

– А как же! – продолжила веселиться Антонина. – Мы знакомы с Лидией Петровной. Я даже предлагала ей жить у нас в Нехорошей квартире. И один раз она ночевала в комнате Горана – когда только приехала, а Горан только уехал. Первым делом выставила на прикроватную тумбочку свадебное фото Гоши и Лейсан. За чаем сообщила мне, что Лейсаночка однажды подарила ей на 8 Марта великолепный набор травяных чаев. Представляешь, сестра Ж., там даже был чай с кедровой шишкой! И баданом толстолистным!

– Возможно, еще какие-то травы были, – предположила я. – Как старушку-то вставило.

Антонина улыбнулась, хотя и кривовато.

– Короче, Лидия Петровна своих чувств особо не скрывала. Утром я ей кофе сварила в гейзерной кофеварке, которую мне, кстати, подарил ее сын. И тут же выяснилось, что Лейсаночка-то ей варила кофе на песке, и это так благородно!

– А Гоша все это время молчал?

– Ну, он пытался отвлекать маму. Выглядело это так: он что-то говорит, она на него обижается. Ее вообще можно отвлечь только обидами, как я заметила. Например, Гоша начинает: «Когда Тане был год…», Лидия Петровна парирует: «И меня не пригласили на первый день рождения внучки!» Гоша возражает: «Ну как же, ты приезжала, я встречал тебя на Казанском вокзале». Мама закатывает глаза: «И опоздал на час!» Гоша оправдывается: «Не на час, а на двадцать минут, я менял колесо». И мама торжествует: «Конечно, специально, чтобы твоя мать успела понервничать!» И так далее – пока Лидия Петровна не подтает, вспомнив вдруг, что в тот злополучный день Лейсаночка пекла пирог с капустой в виде ми-иленького жучка.

Я вспомнила, что Антонина терпеть не может капусту. И насекомых.

– В общем, картина ясна, – подытожила я. – Хорошо бы, чтоб они все поскорее свалили в Сахару. Там удобно варить кофе на песке.

– Безусловно, – поддержала меня Антонина. – Но пока Лидия Петровна живет у Гоши на Мантулинской в однокомнатной квартире, Лейсаночка – у Бори в гостевой комнате (вот он обрадуется-то!), а Гоша с Таней в основном ночуют здесь у меня. Днем же он водит своих дам по магазинам и кафе, а я с ума схожу. А послезавтра у Тани опять день рождения, и она меня туда пригласила. Праздновать будут у Бори (вот он снова обрадуется-то!). Гоша предлагал отмечать здесь, но Лейсаночка, подозреваю, активно возражала, а Лидия Петровна наверняка обиделась. Кузя сегодня утром уезжал в аэропорт и плакал, что не попадает на Танин праздник, а я немножко плакала, что попадаю. Чую, будет там пирог в виде ми-иленького жучка, который случа-айно, всем на потеху, покусает Антонину.

Сестра замолчала, застыла, глаза были синие-синие – значит, жалела себя. Я стояла и думала: интересно, Борин рислинг уже достаточно охладился? А то что-то невмоготу.

– Слушай, – очнулась вдруг Антонина. – А ты-то почему мрачная такая, а? Твоя потенциальная свекровь надежно скрыта в Израиле, а бывших жен у Бори нет.

– Ну-у, – затянула я. – Не то чтобы совсем нет. На границе с Беларусью, знаешь ли, всякое случается.

Тогда сестра открыла дребезжащий холодильник, достала бутылку, приложила ее к щеке – проверила температуру, поставила на стол, а сама села на табуретку (пока еще) и приготовилась слушать:

– Так что, говоришь, произошло на границе с Беларусью?

Европа, почти безымянная черная машина, три недели июля

До границы с Беларусью все было хорошо. Мы с Борей побывали в Финляндии, Швеции, Дании, Германии, Австрии, Чехии и Польше. В Хельсинки нашли самую вкусную форель, жаренную на железном листе, в Стокгольме – самый вкусный тайский ресторан, в маленьком немецком Вюрцбурге – самую вкусную клубнику, в чешском Брно – платья.

Под Копенгагеном мы ночевали в отеле, который был переоборудован из настоящего военного форта, спали в бывшей казарме, где раньше проживал целый взвод солдат. На немецком автобане попали под страшный ливень и решили остановиться в очень американском на вид придорожном мотеле. А утром прямо рядом с ним обнаружили не менее американский дайнер: с панкейками, кленовым сиропом, красными диванчиками из кожзама и приветливой, но усталой официанткой в белом переднике, щедро доливающей каждому сколько угодно кисловатого кофе.

Австрия началась для нас со сверхгостеприимного герра Бауэра. Мы решили, сделав основательный крюк, заехать в город Шпиц, откуда вроде бы происходит Борин род, и забронировали неподалеку гестхаус. С трудом добрались туда к ночи – навигатор почему-то пытался отправить нас то в питомник шпицев на Волгоградском проспекте в Москве, то на остров Шпицберген, но только не в австрийский город Шпиц – и увидели, как навстречу нам по озаряемой луной дорожке мчится веселый старичок и машет руками.

– Мистер Шварц! Мистер Шварц! – кричал старичок счастливо.

– Вряд ли это нам, – сказал Боря, выходя из уставшего мерседеса.

– Угу, – согласилась я. – У него просто сейчас ночное свидание с мистером Шварцем. Поэтому он так взволнован.

А старичок как раз добежал до Бори и принялся отнимать у него рюкзак, повторяя:

– Мистер Шварц, мистер Шварц, велькомм!

– Шпиц? – уточнил Боря, не отдавая пока рюкзак. Гестхаус мы заказывали на его имя.

– Йа-йа, Шпиц! – закивал старичок с энтузиазмом, указывая маленькой рукой в темноту. – Шпиц хир. Ю мистер Шварц?

– Йа, – сдался Боря. – Я, то есть мистер Шварц. Сегодня так. Миссис Шварц, догоняй.

И мы направились в дом, где старичок – его и звали герр Бауэр – дал нам ключи от чудесной комнаты с тысячей вышитых подушечек и приказал с улыбкой:

– Гуд нахт! Слип лейт морген!

Сложил ладони под щекой для убедительности и удалился, немного подпрыгивая от радости.

Мы так и не узнали, как гостеприимный герр умудрился неправильно прочитать Борину фамилию – учитывая, что живет в городе с аналогичным названием. Зато утром познакомились со всей большой семьей Бауэров, включая бабушку ста двух лет, резво передвигающуюся по лестнице на ходунках, и съели, пожалуй, самую огромную в нашей жизни яичницу. На прощанье хозяин дома подарил мне вышитую подушечку.

Сам город Шпиц я толком не запомнила – ну, замок, ну, красные крыши, этого добра мы насмотрелись и раньше. Боря пытался прочувствовать момент и печально воззрился на Дунай, но имен предков в водной глади не увидел, так что мы снова пошли есть штрудели. Зато, покидая Шпиц, придумали имя Бориному автомобилю.

– Привет, черная машина, – поздоровалась я, пристегиваясь на пассажирском сиденье. – Вот тебе-то подходит имя Шварц. Но тебя никак не зовут, потому что у тебя высокомерный хозяин, который машинам имен не дает.

– Шварцман, – произнес вдруг Боря. – Пусть он будет Шварцман.

– В честь мультипликатора Леонида Шварцмана? – спросила я. – Который нарисовал Чебурашке большие уши?

– Пусть в честь него, – улыбнулся Боря. – Уши – это важно. Я вообще-то имел в виду, что Шварц – коротковато для такой большой машины.

– В общем, в честь Леонида Шварцмана, больших ушей и нашего большого путешествия, – заключила я. – Если, конечно, большая машина не против.

Мерседес довольно зарычал и рванул вперед. Ему понравилось новое имя.

Шварцман еще долго катал нас по разным городам и странам. Однажды Боря даже пустил меня за руль – как раз на границе между Польшей и Беларусью. Я не поверила:

– Что, правда? Я могу вести Шварцмана? Сама? А ты это переживешь? И не станешь вырывать у меня руль?

– Садись уже, – буркнул Боря: акт невиданной щедрости давался ему нелегко. Ну не любит человек, когда его машину водит кто-то другой.

Я метнулась на водительское место, поправила сиденье, настроила зеркала, схватила приятный кожаный Шварцманов руль и… мы остановились. Встали в пробку, которая закончилась только на следующий день и чуть не перечеркнула все хорошее, что было в нашей трехнедельной поездке.

Боря пошел выяснять, что происходит, и вернулся с неутешительными новостями: очередь на границе огромная, сегодня, скорее всего, никуда мы не уедем. Связано это было с какими-то новыми правилами то ли ввоза, то ли вывоза автомобилей, я плохо слушала. Поняла только, что в ту пятницу всем срочно понадобилось в Беларусь.

– Что делать-то? Ехать на другой пропускной пункт? – забеспокоилась я. В понедельник мне обязательно надо было появиться на работе в девять утра, длинный отпуск заканчивался.

– Ну, народ говорит, на других пунктах все то же самое или еще хуже. Так что, наверное, переночуем здесь, а рано утром опять встанем в очередь.

– Где здесь? В машине?

– Да нет, в гостинице, – Боря сделал рукой дугу, изображая, как много отелей готова предложить нам щедрая польская земля. – Разворачивайся.

Но оказалось, что не одни мы такие умные. Все гостиницы по обеим сторонам дороги уже были забиты гражданами, которые стремились в Беларусь не меньше нашего. Мы заехали в десяток-другой отелей и мотелей разной степени беззвездности, и нигде не нашлось даже одного малюсенького номера. А от границы мы меж тем удалялись пугающе быстро. Во дворе очередного бревенчатого пансионата толпились люди. Некоторые из них (ладно, только один человек) были в белом платье и фате. Все махали руками и ругались. Боря попросил меня припарковаться, вышел из машины, безошибочно выудил из толпы женщину, работающую в пансионате, и спросил у нее по-английски, что же произошло и есть ли номера.

– Коллизия! – сообщила женщина, драматически округлив глаза.

– Авария, – перевел мне Боря с польского. Но я и сама уже увидела, что ругающиеся люди окружили два фольксвагена, столкнувшихся на парковке.

Оказалось, что в пансионате гуляла свадьба. И в финале праздника подвыпивший тесть сел за руль и въехал в машину свекра. Теперь новоиспеченные родственники пытались выяснить, надо ли вызывать такси, полицию и папу римского Франциска, и кто за все это будет платить. А администратору пансионата пани Агнешке, с которой подружился Боря, предстояло все эти внутрисемейные конфликты разруливать. Боря предложил Агнешке помощь, а она ему за это – ключи от номера, в котором раньше планировал ночевать провинившийся тесть. Сам тесть (и примкнувшая к нему теща) спать в одном корпусе со злыми сватами отказались категорически. Боря отвез воинственную чету на Шварцмане домой, благо жили они недалеко. Теща всю дорогу тестя пилила – причем по-русски. Полицию никто не вызвал, драки толком не случилось, разочарованные гости разошлись по комнатам. Так себе коллизия.

В номере тестя были две сиротские кровати под блекло-розовыми покрывалами – как в советском пионерлагере. Видимо, к родителям невесты в семье относились без особого уважения. Боря в пионерскую кроватку поместился чудом – на вид она была в два раза короче него. Он, по своему обыкновению, сразу уснул, а я долго ворочалась, все думала. Во-первых, о том, какой Боря молодец – нашел нам гостиницу. Во-вторых, о том, что ночевать, наверное, надо было в машине – чтобы утром оказаться ближе в очереди. В-третьих, о том, что мне, пожалуй, не стоит водить Шварцмана так же, как сестре Антонине с Гошей ездить на Кипр.

Казалось, я совсем не спала, но в семь утра все-таки проснулась от шума воды и душераздирающих криков: кто-то в соседнем номере принимал душ, вероятно, очень холодный. Бори в комнате не было. На тумбочке лежала записка: «Поехал в очередь, завтракай, люблю». Записка была придавлена круассаном и жестяной банкой холодного латте. Не нашел кортадо, мой хороший. Я отнесла утомленной пани Агнешке ключ от номера и спросила, где могут сейчас находиться Боря со Шварцманом. Агнешка сказала, что Боря уехал в три часа ночи, но пробка у границы уже собралась длинная, так что вряд ли его жертвы оправданы. Смотрела она на меня с завистью. Или, может, не на меня, а на кофе – но когда я ей его предложила, отказалась.

Я прошла немного вдоль дороги, на ходу допила кофе и только тогда вспомнила, что у меня есть мобильный телефон. Позвонила Боре, он сказал, что проезжает отель «У мужика» – я помнила такой, у входа там стояла собранная из железок и старых покрышек фигура автостопера. В принципе, Боря со Шварцманом хорошо продвинулись. Я ускорилась и нагнала их довольно быстро – вчера-то мне казалось, что мы нестерпимо долго искали ночлег, но обратный путь всегда короче.

– Привет, Джо, – улыбнулся мне Боря. – А мы решили тебя здесь подождать. Если что, это была идея Шварцмана.

Часа через четыре мы почти добрались до пропускного пункта, но снова встали: то ли у пограничников началась пересменка, то ли они временно решили пускать только фуры – те как раз внезапно поехали нестройным караваном, угрожающе хрипя и накреняясь.

Я заметила, что Боря устал. У него слегка снизилась скорость речи, а под глазами легли тени. Радио мы не слушали: боялись посадить аккумулятор. Спать Боря отказывался, говорил, что выспится в Беларуси, она умиротворяюще на него действует. Тогда я отправила его за кофе и якобы необходимым моему папе ромом – мы как раз стояли напротив приграничных дьюти-фри и кафе. Пусть проветрится. Он ушел, а я осталась со Шварцманом. И мне захотелось сделать для них с Борей что-то хорошее. За то, что они ради меня не выспались, и за три классные недели, которые мы провели втроем. Я оглядела салон Шварцмана и обнаружила, что мы его довольно сильно замусорили. Вот и доброе дело, и мне занятие! Я достала из багажника ручной автомобильный пылесос, включила его в сеть и начала усердно отчищать кресла, пол и приборную панель.

Когда вернулся Боря с кофе и тремя бутылками рома (если папа от рома откажется, отдам попугаю Исаичу, пусть отошлет в пиратский профсоюз), я сияла гордой улыбкой, а Шварцман – чистотой.

Ну и еще у него полностью сел аккумулятор.

А все вокруг как раз дружно поехали – потому что у пограничников закончилась то ли пересменка, то ли фуры.

В общем, пока я стояла у обочины, изображая лицом и ушами алый сигнал светофора, Боря и два поджарых беларуса заводили нашего Шварцмана с толкача. Судя по спокойным лицам беларусов, занятие это было для них привычным.

– Музыку слушала? – отечески спросил меня на прощанье тот, что постарше.

– Уборку делала, – призналась я.

– Это ты молодец! – похвалил дядька и прыгнул в свою зеленую шкоду.

Я знаю, что беларусы очень любят чистоту.

– Ох, чувствую себя великим географом Паганелем, который перепутал Австралию с Новой Зеландией, – сказала я, с позором вернувшись на пассажирское место.

– Не расстраивайся, Джо, – ласково ответил Боря, – Со всеми бывает. Зато я окончательно проснулся. И граница уже рядом.

– Наверняка у тебя нет ни одной подобной истории, – вздохнула я.

– Ну почему же, – возразил Боря. – Вот, например. Получил я права и купил у знакомого старенькую американскую тойоту. Ездил осторожно, четко по спидометру. Поэтому, когда меня остановили гаишники, удивился и яростно доказывал, что скорость не превышал. Оказалось, все это время я смотрел на мили, а не на километры – у американских машин они написаны крупно сверху. Думал, что еду шестьдесят километров в час, а сам гнал под сто.

– Продолжай! – заинтересовалась я.

– Да что тут продолжать, они так удивились моей глупости, что даже отпустили…

– Нет, еще какую-нибудь историю расскажи, – попросила я. – Или тайну. Я вот недавно, кстати, узнала, что у тебя был роман с Леной Большой из клуба.

Три недели об этом почти не думала, а тут вдруг высказалась. К чему, с чего?.. Боря в ответ грустно усмехнулся:

– Это не тайна, но вспоминать не очень хочется. Не повод для гордости. Ленка – своя. Прекрасная девушка, друг… Все случилось сразу после Наташи, я плохо соображал, хотя это и не оправдание, конечно.

– Наташи? Той, с которой ты жил пять лет?

– Угу, – коротко ответил Боря.

– Ты, кажется, говорил, что особо не любил ее, – напомнила я кротко.

– Нет, не любил. И себя за это… тоже не любил, – Боря резко перестроился в соседний ряд. – Здесь быстрее идет очередь.

– Вы совсем по-плохому расстались? С Наташей, – догадалась я.

Боря помолчал. Потом, глядя прямо перед собой, сказал тихо:

– Если хочешь еще одну тайну, вот она. На прощанье Наташа потребовала у меня ребенка.

– Что? – переспросила я, чувствуя, как сердце мое медленно сползает вниз.

– Она сказала, что потеряла со мной пять лет жизни, ждала, когда я наконец проснусь, обхаживала меня – отличное слово «обхаживала». И теперь ей тридцать семь и я должен ей ребенка. Воспитывать она его, конечно, будет сама, я могу не беспокоиться.

Лучше бы мы еще повспоминали позорные истории про мили, километры и гаишников. Нет, я не буду спрашивать Борю, что он ответил Наташе в ее 37.

– И что ты ответил?

– А ты как думаешь? – И Боря снова крутанул руль и вернулся в старый ряд.

– Я не знаю, – произнесла я почти по слогам.

– Угу, понятно. Ну конечно, я сказал, да, давай сделаем ребенка, а лучше двух или трех, раз надо. Мне ж пофиг, мне главное не беспокоиться. Дети – подумаешь, как их там, сорняки жизни? Хорошо ты меня знаешь, Джо!

Таким злым я Борю видела один раз, в Сочи, в лифте отеля «Журавленок», после шоу, которое устроила на ресепшен.

– Прости, – сказала я. – Целый день сегодня сажаю сдуру аккумуляторы.

Он молчал, не улыбался даже. Я посмотрела на его руки, держащие руль, и снова подумала: наверняка он будет носить кольцо, когда женится. И детей носить на руках. И беспокоиться о них, о детях.

– Ладно, прощай меня уже, – заговорила я примирительно и весело. – Можешь еще какую-нибудь страшную тайну выдать, а я на нее оп – и отреагирую адекватно! Например, ты нашел сочинскую Ясю со шрамом, свою первую любовь, и встретился с ней в Питере. А я…

– В Нижнем Новгороде, – сказал Боря устало. – Встретился в Нижнем Новгороде, а нашел в фейсбуке*.

Я обещала адекватно отреагировать. Покрыться мурашками и перестать дышать – это высший адекват, правда?

– И как? – икнула я.

– Развелась недавно, в Нижнем живет десять лет. Замученная, худая, ершистая. Работает в театре костюмером.

Конечно, не в мясном отделе продавцом. Конечно, развелась и худая. И «ершистая» – очень личное слово, о человеке, к которому равнодушен, такого не скажешь.

– Ясно, – выдохнула я, адекватная как никогда.

– Джо, – попросил Боря, именно что попросил. – Пожалуйста. Это было еще весной, до нашего с тобой Сочи и даже до Ксении. Я тогда думал, что ты… В общем, я не хочу оправдываться, честно.

Я заметила, что люди говорят «не хочу оправдываться», когда понимают, что это бесполезно – и в основном потому, что они действительно виноваты.

– Все нормально, – произнесла я как можно бодрее. – Надеюсь, ты не влюбился заново в Ясю и не высадишь меня под Брестом, чтобы рвануть оттуда к ней в Нижний Новгород.

– А я надеюсь, что у нас с тобой будут дети, – сказал Боря.

Тут польский пограничник шагнул к нам и зашипел, как старая рация – попросил наши паспорта. Мы все-таки доехали.

– Ну вот, – сказала я сестре Антонине, закончив рассказ о путешествии. – Примерно так все было.

И я уставилась на нее в ожидании реакции. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она мне посочувствовала. С другой – чтобы срочно оправдала Борю.

Антонина встала с табуретки и решительно произнесла:

– Черт! Шишкин!

Я тоже поднялась:

– Это что, заклинание?

– Нет. Я вспомнила, что обещала Марине Игоревне поискать ее портрет. Тот, который художник Шишкин написал и куда-то спрятал. Марина Игоревна с Леной в пятницу заходили, и она спрашивала про него. Я сказала, в выходные поищу. А вместо этого ругалась с Гошей в основном и Кузю провожала.

– С Леной Маленькой?

– Ну да, с какой же еще. Они там маленький ремонт в «Бурато» делают своими силами. А вечером часто ко мне забегают, вдвоем или по одной.

– Ясно. Домой им обеим не хочется, – определила я.

– Угу, – согласилась Антонина. – Не хочется. Одной – потому что у нее мужа нет, а другой – потому что он у нее есть.

Картину мы на этот раз решили искать в холле. Там, с обеих сторон от старого дивана, когда-то сблизившего нас с Антоном Поляковым, располагались две неприметные двери. За ними, как мы думали, скрывались кладовки. У Антонины и всех ее гостей вещей было мало, так что кладовки им оказались без надобности. Мы договорились, что я примусь за левую, а сестра – за правую. Стартовали одновременно и тут же встретились посередине.

Оказалось, кладовка была одна и большая – но почему-то с двумя дверьми. Разделяла помещение огромная двуспальная кровать.

– Блин, – сказала я. – А некоторым на диване спать приходится!

Сестра Антонина претензии от постояльцев временно не принимала – она искала портрет Марины Игоревны, а для начала хотя бы выключатель.

– Кажется, свет зажечь нельзя, – с сожалением сказала она, ощупав близлежащие стены. – Придется в темноте возиться.

– У Илюхи в сычевальне есть налобный фонарик, – вспомнила я.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, что однажды ночью встала в туалет, и на меня во тьме шагнул страшный циклоп. Это Илюха в фонарике следовал на кухню за бутербродами.

– А, ну круто, – сестра Антонина сбегала в сычевальню и вернулась с фонариком на лбу – и другим, красным и увесистым, в руках. – Если что, там на полке еще два фонаря есть, желтый и синий. И четыре банки сгущенки. Похоже, Илюха готовится к апокалипсису.

– Или замышляет его, – согласилась я. – Зато у нас дела хорошо идут. Еще только девять вечера, а мы уже нашли кровать. Теперь вскроем матрас, там наверняка полно ценных художественных полотен. И царских рублей.

– И сколько же, ты думаешь, Марине Игоревне лет?

– Понятия не имею. Пятьдесят? Сто два?

– Но художник Шишкин был ее сильно старше, – напомнила Антонина. – Она же считалась его молодой пассией. А он родился в тридцать седьмом году, я гуглила.

– Вот, наверное, радовался-то: «Какой прекрасный год я выбрал!» О, а я уже нашла портрет.

Антонина бросилась ко мне, игнорируя препятствие в виде двуспальной кровати (зря: ушибла коленку).

– Покажи! Какой портрет? Это точно Марина Игоревна?

– Не исключено, – я вглядывалась в картину со всем вниманием. – Правда, здесь она немножко мужик.

– Сестра Ж.! – возмущенная Антонина потерла коленку, вспомнив, что стукнулась ею. – Не делай так больше. Это дядя Слава в молодости.

– Какой дядя Слава?

– Сын художника Шишкина и отец моей подруги Майки – той, которая в Италии живет. Он с Шишкиным не общался из-за Марины Игоревны, я тебе рассказывала. Здесь дядя Слава юный совсем, на Майку похож.

– Видишь, похож на женщину! – кивнула я торжествующе. – Потому я и подумала, что это Марина Игоревна.

Сестра Антонина отмахнулась и отняла у меня портрет:

– Там еще есть рисунки?

– В углу серая папка стоит с завязочками. Целая серия портретов, но все мужские, увы.

Антонина взяла папку, пролистала – мне уже не доверяла.

– Смотри, – показала она мне один рисунок, – этот твоего папу немного напоминает.

– Да, есть что-то. Бородка только противная. Слава богу, папа бороду не носил никогда. Сама понимаешь, с фамилией Козлюк…

– Да, я тоже ее поэтому не ношу, – задумчиво ответила Антонина. – А насчет Бори я что хотела сказать…

Я вскинулась – не ожидала такого резкого перехода к важной теме:

– И что же? Не томи.

Но Антонина замолчала, разглаживала края портрета. Наконец обратилась ко мне тихо:

– Вот я посмотрела на этот рисунок и увидела человека, похожего на твоего папу. А ты – противную бородку. С Борей примерно то же самое. Я выслушала твою историю. Запомнила вот что. Боря не спал ночь, чтобы ты отдохнула и вовремя попала в Москву. Нашел тебе кофе и круассан. Написал записку от руки – потому что телефонное сообщение тебя бы разбудило. Заботился, утешал, не осуждал. Хочет воспитывать с тобой детей. Ну, и еще ему сорок лет и у него неизбежно есть какое-то прошлое. Что запомнила ты: Боря скрывает от тебя Лену, наверняка сделал ребенка Наташе, а теперь хочет уйти к Ясе.

– Ну смотри, завтра, например, он едет в Нижний Новгород! Совпадение?.. – вскинулась я.

Но она остановила меня мягко:

– Погоди, дай я договорю. Я не пытаюсь тебя в чем-то обвинить. Я пытаюсь понять, почему, как только речь заходит о Боре, у тебя резко меняется оптика. Ты все видишь как в кривом зеркале. А женщина ты взрослая, умная, трезвая – мы даже рислинг не открыли, заметь. Обычно это ты мне втолковываешь, как все в жизни устроено, и оказываешься права. И тут… «он едет в Нижний Новгород». Ты все ждешь, что Боря куда-то денется, растворится в воздухе. Он не девается – доказывает тебе свою любовь, преданность, серьезнейшие намерения, но это не работает. Точнее, работает против него. Чем сильнее он старается, тем меньше ты ему доверяешь. Как будто в принципе не веришь, что он реальный человек.

Я слушала, как Антонина безжалостно озвучивает мои тайные мысли, и мне было больно, горько и одновременно легко. Кто-то понимает, как я себя чувствую – а это уже много.

– Я думаю, дело тут не в Боре, а в тебе, и не в его прошлом, а в твоем, – продолжала Антонина. Она устала стоять и села на кровать в кладовке, я тихо опустилась рядом. – Помню, ты рассказывала, как была маленькой и боялась, что папа уйдет к другой дочке. Я тогда подумала: вот оно! Детская травма, прямо по учебнику. Гордилась своей психологической подкованностью – и виноватой себя еще чувствовала: ведь «другой дочкой» как раз была я.

– Судя по всему, ты больше не считаешь мой детский опыт достаточно травматичным? – проворчала я. – Будут еще инсайты?

– Судя по тому, как ты сразу начала бухтеть, я на верном пути, и инсайты будут, – парировала сестра. – В общем, когда на твой день рождения явился Антон Поляков, я подумала: хм!

– Очень глубокая мысль! – не удержалась я.

Но Антонина не дала себя так легко сбить с толку:

– …Я подумала: надо же, пришел Антон, и пришел не за мной, хочет вернуть Жозефину, а мне все равно. Никогда бы не подумала, что однажды наступит такой день. Я ведь очень его любила, болезненно, до потери рассудка и иногда человеческого достоинства. Из-за него я чуть с Гошей все не испортила, помнишь? И замуж вышла когда-то назло Антону, и ребенка назвала в его честь… Кузя же по документам Антон Вениаминович Верховцев.

Тут я зависла, потому как Кузю считала Кузьмой Козлюком, а не Антоном Верховцевым, и это разные, согласитесь, персонажи. Антонина же все говорила и говорила:

– В общем, Антон был огромным событием моей жизни, чуть ли не отправной точкой. Точищей в сто метров высотой. Многие годы заслонял все остальные дела, а если не заслонял, то тень на них отбрасывал. Потому что роман наш случился, когда мы были совсем молодые. И мне, честно говоря, кажется, что юность, студенчество – период не менее важный, чем детство, а то и важнее. Ты так же, а то и сильнее, уязвим, как и в три года, только понимаешь больше, помнишь все лучше, и гормоны тебя доканывают.

Я слушала Антонину не перебивая. Перебью – и она задаст вопрос, на который мне не хотелось отвечать.

– Скажи мне, Жозефина Геннадьевна, – сестра посмотрела на меня в упор. Вот оно. – Был ли у тебя свой Антон Поляков?

Каюсь, я хотела отшутиться. На поверхности же повод: да, сестра, был у меня свой Антон Поляков – и это был твой Антон Поляков. Только не шутилось мне что-то.

И я рассказала Антонине обо всех серьезных отношениях, случившихся в моей жизни. Честно рассказала, без утайки. Заняло это примерно три минуты, по минуте на каждого.

1. Артур Король (все вопросы к родителям), бывший одноклассник и бывший муж. Ну как муж – мы сами объявили друг друга мужем и женой, без участия государства. Я уезжала из Белогорска в Москву на учебу, а Артур страдал, заблаговременно ревновал и предложил неофициально пожениться. Мы взяли наши школьные дневники и приписали там, в конце, где обычно пишут «переведен в такой-то класс»: «женился на Жозефине К./вышла замуж за Артура К.». Поставили подписи и отнеслись к обряду со всей серьезностью. Но ревновал Король Артур не зря: я ему изменяла и мы расстались. К концу того, разводного, года он снова женился – уже по-настоящему, на девушке Насте из Белогорска. Счастливы, построили дом, родили толпу детей-королевичей, сбагрили мне кота Зайку.

2. Роман Мишин, бывший коллега. Работали мы вместе дважды – сначала в автомобильном пиаре, потом в моей нынешней конторе, молочной. Он перевелся вслед за мной якобы от любви. Был женат, утверждал, что разводится – и еще потом целый год на этом настаивал. Затем и правда ушел от жены. Жил год у меня, ездил к жене и ребенку, любил там обедать, выбрал семью, подарил дочке моего кота Зайку, потом передарил его обратно мне.

3. Антон Поляков. Ну, тут все ясно. Четыре месяца невнятных, но все-таки отношений. Остались друзьями, кота ему не дарила, подарила коллегу Аллу Солнечную.

– Понятно, – вздохнула Антонина, когда я перечислила все свои любови. – Ну что ж. Я есть хочу.

И потопала опять на кухню, даже серую папку с рисунками не убрала на место, а бросила так, на кровати. Я пошла следом, кротко попросила сделать и мне бутерброд. Она вместо этого принялась греть на плите суп с фрикадельками, который перед отъездом сварила ее мама. Борин любимый суп, я знаю.

– Ну что, – спросила я, – тянет кто-то из этих троих на любовь, которая разрушила мою жизнь и доверие к людям?

Антонина не ответила. Разлила суп по тарелкам, протянула мне ложку, посмотрела в телефон и сказала:

– Гоша пишет, что хочет ночевать у Бори. И спрашивает такой: «Ничего?» Как будто я могу ответить «чего»…

– У Бори, но точно не с Лейсан, – уверила я ее. – Боря мне тоже написал. Они с Гошей сидят на кухне, прямо как мы с тобой, и разговаривают. Только без супа. Тоже не виделись почти месяц. А Лейсаночка дрыхнет с Таней в гостевой комнате.

– Боря Гошу всегда прикроет, – недовольно пробормотала Антонина, но я заметила, что мои слова ее успокоили. – Др-руг!

– А где, кстати, Исаич? – испугалась я. Мало ли что могло случиться с птицей за три недели.

– Я его в клетку загнала, когда вы приехали – чтоб не выскочил случайно на лестницу, был такой прецедент. И выпустить потом забыла. Слышишь, в колокольчик наяривает?

– А, да, точно. Бунтует, орет небось: R-r-r-iot!

– Пусть поорет, все равно уже ночь, уснет скоро. Попугай у нас жаворонок.

Антонина дула на суп и смотрела сквозь меня. Про Гошу, наверное, думала. И вычисляла мысленно, в скольких метрах от него спит сейчас Лейсаночка, любительница чая из шишек и кофе из песка.

– Знаешь, а хорошо бы каждый раз, начиная новые отношения, стирать воспоминания о старых, причем у обоих участников процесса, – размечталась сестра. – Тогда каждая любовь будет единственной и вечной. Непонятно только, как быть с детьми… Что касается тебя – видимо, я ошиблась. Ни одна из трех историй не тянет на роковую. Скажу больше, они и на истории-то с трудом тянут, прости, если что, за обесценивание. Как будто ты специально выбирала людей, с которыми заведомо ничего не выйдет.

– Да нет, я честно старалась… – промямлила я.

– Верю, что старалась. Но. Король Артур, конечно, хотел жить и править в Белогорске – а ты нет. Рома был очень явно женат. Антон… Антон, увы, холодный, как Северный полюс, и покорять или растапливать ты его совершенно не планировала. В общем, моя теория провалилась. Не было у тебя травмирующего опыта любви.

Я вздохнула, аккуратно положила ложку рядом с тарелкой и призналась:

– Был.

Москва, общежитие МГУ, 2003–2005 годы

У Бори с Гошей в школе был любимый учитель Байрон, а у меня – Ванадий Оксидыч. По-настоящему его звали Геннадий Максимович Авдеев, и преподавал он, как нетрудно догадаться, химию. Наш класс он покорил тем, что на первом же занятии сделал из нескольких химических ингредиентов газировку «дюшес», которая выглядела, пахла и по вкусу была точно такая же, как из бутылки. После уроков Ванадий, умеющий играть на гитаре, вел у школьников клуб авторской песни в пустующем зубоврачебном кабинете. Там мы с десятком энтузиастов распевали хиты The Beatles, Queen и Status Quo, а заглянувшему на огонек завучу объясняли: «Ну да, это песни. И авторские – у них же есть авторы!» В общем, после школы я решила поступать на химический факультет МГУ, а к выпускному родители подарили мне новую гитару.

В университет я с первого захода не попала, год отучилась в педагогическом институте (что интересно, тот путь позже прошла сестра Антонина, только с журфаком). И вот в сентябре 2003-го я с гитарой под мышкой и дерзостью во взгляде – как же, на год взрослее всех остальных первокурсников! – стояла на пороге комнаты 404 ФДС-2, общежития химфака МГУ.

Душа просила веселья. Весь прошлый год я беспрестанно училась – в Москве проходила программу педагогического, в Белогорске занималась с Ванадием Оксидычем химией, а заодно физикой и математикой, чтобы уж точно поступить в университет. Теперь высота был взята, и мне хотелось воткнуть куда-нибудь победный флаг и расслабиться.

Комната 404 была не моя. В ней жил старший по корпусу, вечный студент с ласковым прозвищем Чудик. На каком он курсе и в который раз, никто не знал, зато было известно, что именно у него проходят самые классные тусовки. Чудик жил один – привилегия старшего. У него всегда было много спиртного, и оно никогда не заканчивалось. В те годы для хорошей вечеринки этого было достаточно. Так что я провела весь первый курс не в назначенной мне администрацией комнате, кажется, 232, а у Чудика.

Это время я помню смутно – как и то, откуда на моих русых волосах, например, взялась черная краска и серебряное мелирование. Последнему сильно удивился мой названный муж Артур, когда встретил меня ноябрьской ночью с электрички. В Белогорске мне было перед ним стыдно, но в Москве совесть замолкала, заглушаемая громкой музыкой, литрами алкоголя и признаниями бесчисленных химически одаренных мальчиков, которым я вдруг начала нравиться. Еще бы – серебряные пряди, гитара, песни, исполняемые внезапно прорезавшимся низким голосом. Я умела играть и всеми любимые «Вечную молодость», и «Безобразную Эльзу», и альтернативную битловскую Michelle. В мою официальную комнату постоянно кто-то стучал – из-за чего меня, королеву флирта, невзлюбили две соседки-однокурсницы, Оля и Юля. Хорошие, кстати, девчонки, жаль, что у нас не сложилось…

Как-то в апреле вечеринка у Чудика, на которой мы пели, пили, играли в бутылочку и другие игры юношеского чемпионата, затянулась и плавно перетекла в алкоутренник. Было пять или шесть часов, большинство участников расползлись по комнатам, двое сидели в углу и обсуждали только что сложившиеся отношения («Ты меня понимаешь? – Я тебя понимаю, понимаешь?»). Я лежала на кровати с гитарой, перебирала струны и решала непосильную дилемму: с кем же завтра пойти в «Пропаганду» – с Лешей или Сашей, учитывая, что не нравились они мне примерно одинаково, а между собой могли и рассориться. Вдруг я услышала голос откуда-то сверху:

– Наконец-то. Наконец-то ты одна.

И я увидела хозяина комнаты, Чудика. Он стоял у окна и улыбался, а над головой его горел золотой нимб – солнце как раз выкатывалось на небо и приветствовало тех, кто не спит.

Я отложила гитару, посмотрела на Чудика вопросительно: что надо? Он сел на мою (на самом деле свою) кровать, протянул руку и медленно, нежно заправил мне за ухо выбившуюся серебряную прядь.

– Наконец-то ты одна, – повторил он. – Здравствуй.

Я оглядела комнату. И правда, парочка, выяснявшая отношения, куда-то делась, и в комнате были только мы с Чудиком. Я привстала на локтях и оказалась с ним лицом к лицу. Заметила: странно, блондин, а ресницы темные. А щетина на щеках пробивается рыжеватая. Мне почему-то захотелось узнать, жесткая она или мягкая. Я слегка коснулась ее пальцами и обрадовалась: жесткая. Чудик вздрогнул, его глаза широко раскрылись, взгляд затуманился. Глаза были светло-серыми, с прожилками, как обкатанные водой камни на морском берегу. Он наклонился вдруг и начал падать на меня со странным стоном – а я принялась его ловить. Потом только чувствовала, как вспыхивают мои губы, щеки, шея, плечи. Много-много горячих точек, слившихся в один, невыразимо прекрасный рисунок. Я сияла, переливалась и искрила, а потом на полной скорости вылетела в черное прохладное небо.

Надо же, а я-то думала, что начинается рассвет.

Вернувшись с небес на землю, я взяла гитару и пошла к выходу на цыпочках. Но Чудик остановил меня, ухватил за руку и сказал хрипло:

– Нет уж, теперь я тебя никуда не отпущу.

Тогда из Чудика он превратился в Сережу.

Я и раньше знала, как его зовут – Сергей Чудилин. Знала, что он из Смоленска, и там у него живет мама, а в Москве – отец с новой женой. Знала, что у него куча работ и подработок и поэтому ему никак не удается закончить химфак и получить диплом. Все это он рассказывал урывками, пока мы толпой распевали «Выхода нет» или решали, кто побежит за джин-тоником. Я плохо слушала, потому что не воспринимала Чудика как мужчину. Как хозяина салона – да. Как приятеля – наверное. Но он был слишком высокий, слишком серьезный, слишком взрослый. И слишком красивый тоже. Я никогда таким не нравилась. За мной стабильно ухаживали самые обыкновенные усредненные мальчики. Поставь их всех, включая ненастоящего мужа Артура, в шеренгу – и не разберешься, кто есть кто. Чудик был выше среднего по всем параметрам. Я чувствовала это, и поэтому автоматически исключала его из списка потенциальных бойфрендов. А он ждал, когда же я его разгляжу.

Вот и разглядела. Теперь смотрела и насмотреться не могла. Как он сутулится, когда внимательно кого-то слушает, как расправляет плечи, когда рассказывает что-то интересное. Как быстро и точно сбрасывает с сигареты пепел, как бесшумно открывает вино одной рукой, как шевелит губами в такт знакомой песне, но не перебивает певца. Как качает на ноге старую тапочку и даже как пьет воду: всегда сначала делает один большой глоток, жмурится, и только потом допивает остальное.

После нашего первого утра я была уверена, что к вечеру он обо мне уже не вспомнит. Но Чудик Сережа пришел с растрепанным букетом тюльпанов, под осуждающие взгляды соседок Оли и Юли увел меня к себе и отменил в тот вечер тусовку в 404-й.

О нас заговорили в общежитии: а слышали, Чудик завел постоянную девушку? Которая поет еще. Как там ее, Жизель? На его вечеринках мы теперь сидели рядом. Собственно, тогда он и овладел искусством открывания бутылки одной рукой – вторая вечно лежала на моей талии, плече или колене. Я любила, когда гости расходились и мы оставались в комнате 404 вдвоем. Любила, когда Сережа брал мою гитару и, непременно подстроив ее, пел неизвестные мне песни. Большого голоса у него не было, но были приятный тембр и выразительность. Я пару раз спрашивала, сам ли он написал те песни, но он только улыбался, не хотел признаваться.

Днем он уходил на работу или в деканат – он постоянно находился на грани отчисления. Я училась или спала весь день, в зависимости от того, как прошел вечер накануне.

В любви Сережа признался сразу, но меня не торопил. Летом съездил к своей маме в Смоленск и рассказал ей о наших отношениях. По его словам, она обрадовалась и жаждала со мной познакомиться. С папой было сложнее: тот недавно заново стал отцом – у них с молодой женой родился мальчик, – и Сережей особенно не интересовался, только иногда подбрасывал денег. Деньги эти Сережа тратил на меня – покупал цветы или устраивал пир на двоих: открывал дорогое (по тем временам и меркам) шампанское и стеклянную баночку икры. Безо всяких там батонов и сливочного масла, просто икра и шампанское, известные афродизиаки. Впрочем, тогда за афродизиак сходило все, мы с трудом находили силы, чтобы оторваться друг от друга хотя бы на час.

Когда я осмелилась сказать, что люблю его, – а случилось это внезапно, посреди пешеходного перехода через Ломоносовский проспект, – Сережа остолбенел, резко остановился. Пришлось тащить его за руку к тротуару под нервное мигание зеленого светофорного человечка. А потом подхватил меня и закружил у всех на глазах, повторяя: «Она меня любит, она меня любит, любит!»

Сил у него хватало не на одну только голую романтику. Сережа много работал и откладывал деньги – собирался снять квартиру. Хотел, чтобы мы съехали из общежития и начали жить вместе в нормальных условиях.

– Надо же, столько лет устраивал балы, а оказалось, ждал всего одну гостью, – говорил он и целовал меня в шею.

Я давно рассказала о Сереже родителям. И мы с ним все собирались поехать в Белогорск вместе, но не складывалось: то его вызывали на работу в выходные, то папаша неожиданно вспоминал, что у него есть взрослый сын, и приглашал его по этому поводу в бар, то приезжали смоленские друзья, которым было неудобно отказать в ночлеге.

Зато к концу моего второго курса, в апреле, прямо перед нашей первой годовщиной, мы поехали смотреть квартиру.

– Если понравится, в мае можем ее снять, – говорил Сережа. – Потом переведусь уже, наконец, на заочный и буду нормально работать полный день. Мне надо семью обеспечивать. Кстати, квартиру показывает сам владелец, знакомый знакомых, и думает, что мы с тобой женаты. Подыграешь?

Я смущалась, но подыграть была рада.

Квартира находилась в Перово, на одной из Владимирских улиц. Обычная хрущевка с маленькой кухней и отстающими от стен обоями, она показалась мне царскими палатами и вершиной дизайнерской мысли одновременно. Деловитый дедок, который ее показывал, тоже производил приятное впечатление.

– Вот этот кран с задержкой срабатывает, хозяюшка, – частил он, объясняя мне принципы работы газовой плиты. – Открыла, подержала чуток, нажала. Опа!

Конфорку окружили синие лепестки огня, и дедок пришел в восторг – как будто сложнейший фокус показал.

Когда мы закончили осмотр и, пообещав владельцу вскорости с ним связаться, медленно пошли к метро, я взглянула наверх. Окно квартиры светилось уютом и добром. Дом. Наш первый дом.

В следующие выходные Сережа съездил в Смоленск, а поздно вечером в воскресенье сделал мне предложение.

– Я хочу, чтобы ты по-настоящему стала моей женой. Чтобы не надо было ничего изображать. Мама благословила нас и передала тебе вот это.

И Сережа надел мне на палец золотое кольцо с красным камнем. Толстое, старомодное, немного потемневшее от времени, оно было мне великовато и странно смотрелось на моей юной и тонкой руке. Зато это было Сережино кольцо – кольцо его мамы.

Когда той ночью мы засыпали, он прошептал:

– Мы поженимся, и у нас родится дочка. Мы назовем ее Мишель, ты пела песню про Мишель, когда я тебя заметил, так красиво пела. И наша Мишель будет такая же красивая, как ее мама…

И я передумала засыпать – не смогла. Лежала в темноте, трогала кольцо на пальце и слушала, как счастье расставляет в сердце изящные галочки.

На следующий день мы снова собирались смотреть ту квартиру в Перово, чтобы принять окончательное решение. Встретиться договорились у метро, у выхода на 3-ю Владимирскую. Я приехала из универа чуть раньше времени. Подождала, полюбовалась своим кольцом. Еще подождала, замерзла, попрыгала на месте и вправо-влево, стараясь не наступать на трещины в асфальте. Потом забеспокоилась: может, я стою не у той Владимирской улицы? Сбегала к другой, к противоположному выходу из метро, вернулась, запыхавшись. Никого. Позвонить Сереже я не могла, потому что он недавно потерял мобильный телефон, старенький эриксон, а новый купить не успел. Меня осенило: наверное, я вообще все перепутала и мы встречаемся прямо у подъезда. Тогда стоит пойти вперед, и скоро Сережа меня найдет – догадается, что я жду его около метро, и вернется за мной. Я с прошлого раза помнила, как срезать угол, но на всякий случай пошла прямо по улице, чтобы он меня не пропустил ненароком. Всю дорогу, высматривая вдалеке знакомую длинную фигуру, дошла до нужного дома. Дверь подъезда была закрыта, свет в квартире не горел. Я потыкала наугад в железные кнопки на кодовом замке, но без толку.

Еще раз обежав все выходы из метро «Перово», я на плохо гнущихся ногах спустилась вниз, села в поезд. Очень долго ехала. Старалась не смотреть на подаренное кольцо – оно вдруг стало казаться уродливым, неуместным. Но в глубине души я надеялась: сейчас приеду и все легко разъяснится. Например, Сережа проспал – прилег и случайно вырубился. Теперь начнет извиняться, называть меня нежными словами, а себя – ругать последними… Или: на самом деле с хозяином мы встречаемся завтра, а не сегодня, а у меня случилось помутнение рассудка на фоне большой любви и хронического недосыпа. Либо – квартиру уже сдали, Сережа просил кого-то из моих соседок мне это передать, а они забыли или нарочно скрыли, из зависти. Главное, добраться до общежития, постучать в дверь с номером 404 и…

Мне никто не открыл. Ни тогда, ни через час, ни ночью. Тишина за дверью била по ушам.

Утром я, не проспавшая, по ощущениям, ни минуты, снова побежала к Сереже. Дверь была открыта, и я бросилась внутрь, не зная, ругаться мне или молиться. Посреди комнаты стоял комендант нашего общежития по фамилии Золотых и насвистывал.

– Привет, Козлюк, – сказал он мне весело. – Хошь быть старшей по этажу? Потом и до старшей по корпусу дорастешь. Будешь дружков своих буйных утихомиривать. Чудилин-то свинтил, ишь. Чудилин-мудилин. Одним днем – и нету его.

Комната была пуста. Из всех вещей, которые принадлежали Сереже, там в тот момент находилось только кольцо его мамы. И оно нестерпимо жгло мне палец.

Я не хотела устраивать аттракцион выбрасывания семейных реликвий при коменданте Золотых. Вежливо отказалась от повышения, попрощалась, пошла к себе в комнату, легла на кровать, решила умереть. Через пять минут встала, добрела до своей сумки, достала мобильный. Вспомнила, что туда забит смоленский номер Сережиной мамы – он звонил ей однажды с моего телефона, и я сохранила контакт.

– Алло, здравствуйте, позовите, пожалуйста, Сергея, – сказала я как можно спокойнее.

– А кто его спрашивает? – спросила женщина подозрительно.

– Это Жозефина, – представилась я. – Будьте добры…

– Нету его, – оборвала она меня. – И нечего названивать. (Она сказала не «нечего».) Сказано нету, не появлялся.

– Может быть, он у папы? – Я старалась не реагировать на провокации. – У вас есть номер его отца?

– Ха, отца-молодца! – отреагировала моя собеседница. – Спрошу его номер, ага, как проспицца-то.

И она закатилась икающим смехом.

Я нажала на телефоне кнопку с изображением красной трубки. Снова улеглась в постель поверх покрывала. Сняла кольцо, положила его на тумбочку.

Когда я проснулась, надо мной стояли соседки Оля и Юля, одна из них больно давила шершавой ладонью на мой лоб.

– Жозефина, очнись. Ты очень горячая, – говорила Оля.

– Мы хотели вызвать скорую, но позвонили твоим родителям, – перебивала ее Юля.

– Ты спишь третьи сутки, – снова Оля.

– Попей хотя бы водички, – Юля.

Дальше их голоса слились в сплошной поток непонятных звуков. Я взглянула на тумбочку: кольца не было.

Вот и хорошо, подумала я, значит, Сережа его забрал, чтобы подогнать мне по размеру. Он вернется, мы поженимся и назовем дочку Мишель.

В следующий раз я проснулась и увидела своего папу. Заметила, что он одет в рубашку с коротким рукавом, удивилась – все-таки апрель, не лето.

– Собирайся, – сказал он совершенно спокойно. – Поехали-ка отсюда.

Нехорошая квартира, под холодильником, 31 июля

– И ты никогда больше его не видела? Сережу, – спросила сестра Антонина.

Мы сидели рядом на полу, спинами подпирали дрожащий холодильник.

– Почему же, видела. В фейсбуке* куча фотографий. Он там, например, рыбачит с детьми. Мальчик и девочка, двойняшки. Хештег отцовство, хештег папаблизнецов, хештег мыбанда. Фото жены, правда, нет.

– Если ты сейчас скажешь, что его дочку зовут Мишель… – застонала Антонина.

– Нет, девочка Анастасия, мальчик Артем. Распространенные имена. Я не так давно его нашла. Лет восемь или девять, получается, ничего не знала. Из общежития съехала, папа снял мне квартиру. Не в Перово, а на «Юго-Западной», тоже хорошо.

– А это… точно он? В фейсбуке*.

– Точно. Сергей Чудилин, город Смоленск, возраст скрыт, день рождения – двадцать четвертого августа. Да он даже не особенно изменился. Симпатичный чувак по-прежнему, годы ему к лицу.

Антонина посидела, покачала головой:

– Возраст скрыт… Нет у меня слов. Ни одного.

– Знаешь, мне так хотелось, чтобы он объяснил, оправдался, – призналась я. – Что угодно бы простила, если б он со мной как с человеком, а не… Я ведь думала сначала, его убили. Или похитили. Или он скрывается от кого-то, кто хочет его убить или похитить. Много всего думала, в общем. Зато вижу теперь, что жив, здоров, упитан, щетина только поседела, а так как новенький… А я же уверена была, что все у нас хорошо, и он меня любит, и про дочку Мишель. Что произошло? Почему он не пришел? Почему комната 404 была закрыта, что, на фиг, за ошибка 404?

– Есть вещи, которые мы никогда не узнаем, – сказала сестра Антонина и стукнулась головой о ручку холодильника. – Никогда. Never. Это трудно принять, но надо. Ясно тебе?

Мне не было ясно. Я хотела притащить сюда Сергея Чудилина (хештег мояперваялюбовь) и допросить его с пристрастием. Узнать, что же я тогда сделала не так.

– А Боре ты рассказывала про Сережу? – спросила Антонина.

– Нет, – дернула я головой. – Зачем.

– Ну зачем люди рассказывают друг другу о своем прошлом.

– Затем, чтобы помучить друг друга. Чтобы кто-то потом бегал и психовал – а вдруг он еще любит Ясю, а вдруг у Наташи от него ребенок, а вдруг Лена Большая ему больше чем друг.

– А может, затем, чтобы узнать друг друга получше? И чтобы лучше понимать друг друга? – начала Антонина.

– А ты, кажется, пару часов назад сказала, как было бы хорошо стирать себе память о старых отношениях, когда заводишь новые.

– Ну это я в сердцах! Хочется ведь иногда жить спокойно, а не гудеть вечно от тревоги, как старый холодильник.

Холодильник внезапно замолчал. Перегружался, готовился к новому заходу. Я с трудом поднялась, громко хрустнув коленом.

– Может, спать? – зевнула я как можно натуральнее. – Устала я что-то.

– Я боюсь, что Боря устанет, – сказала Антонина вдруг. – Он постоянно доказывает тебе, что не верблюд – только не знает даже, как этот твой верблюд выглядит, не понимает, с чем имеет дело. Он живет по принципу «если я буду поступать хорошо, она поймет, что я хороший». А ты – в парадигме «если он хороший, значит, его не существует».

Я набрала воздуха, чтобы опротестовать ее заявление, но она меня остановила:

– Ладно, хватит. Прости. В четыре утра задвигать речь со словами «верблюд» и «парадигма» – плохая идея. Пойдем и правда спать.

Она остановилась, повернулась и скороговоркой перечислила:

– Боря не любит Ясю, не делал Наташе ребенка, а Лена ему просто друг.

Москва, Якиманка, пока еще моя работа, 5 августа

«Просто друга» Лену я обнаружила в Бориной постели через пару недель.

Но – все по порядку. Начался-то август неплохо. Сестра Антонина, например, первого числа заболела ангиной. Это ее очень обрадовало: ведь больным нельзя ходить на детские дни рождения и общаться с бывшими женами своего бойфренда и его мамами, этих бывших жен обожающими. Антонина передала Тане подарок через Гошу, с его же помощью обзавелась антибиотиком и села дома лечить горло и смотреть сериалы. «Представляешь, – написала она мне, потому что говорить не могла, – на работе сказали, чтобы я ничего не редактировала, пока не выздоровею! Начинаю обожать журнал “Амели”. Хотя, возможно, это у меня от температуры».

Я свою работу после отпуска тоже вполне обожала, даже без ангины. Оказалось, что мой отдел без меня не развалился и не перессорился, со срочными задачами справился, а те, что можно было отложить до моего приезда, спокойно отложил – и ничего не перепутал. За три недели они написали мне всего трижды, в экстренных (по-настоящему экстренных) случаях. А меня такое, в отличие от многих руководителей, не пугает, а успокаивает. Значит, все нормально, механизм отлажен, каждый сотрудник на своем месте.

Первую неделю августа я с кем-то постоянно совещалась – то со своим боссом, директором департамента Стасом по прозвищу Иконостас (поразительно похож на Иисуса из мюзикла), то с трейд-маркетингом, то с логистами, то с директорами заводов, то с врачами на бизнес-завтраке – ну и со своим родным отделом. Последних больше всего волновал запланированный на осень переезд. Компания перебиралась с милой нашему сердцу Якиманки аж на Новую Ригу, и никого, кроме высшего руководства, это не вдохновляло.

– Я, конечно, понимаю, им-то все равно, – горячилась Солнечная. – Им из их европ одинаково далеко и до «Октябрьской», и до любого замкадья. А я человек, мне метро нужно!

– Там вроде будет корпоративный транспорт ходить, – беспечно заметила Попик, автостопер со стажем.

– Мне не нужен корпоративный, мне нужен нормальный, общественный, – продолжала Солнечная нагонять тучи.

– А меня больше смущает опенспейс, – робко вступила Барбос. – Так-то я жила несколько лет в Трехгорке, привыкла подолгу добираться, даже плюсы есть: успеваешь читать много книжек. Но опенспейс… боюсь, будет хаос.

Барбос хаоса боится, упорядочивать всё и вся – вот ее миссия.

– Тут приходила Силиконовая Дарина, – изрек стажер Илюха из угла. – Говорила, что была в новом офисе и там та-ак краси-иво, много ме-еста, и библиоте-ека, и дива-анчики фиоле-етовые. Это я вас утешаю, если что.

Все захихикали, озираясь, как в опенспейсе – увы, маркетинг-менеджер Дарина Илюхиному определению полностью соответствовала, и голос ее он изобразил похоже. Только Солнечная не желала утешаться.

– Конечно, Илюша, ты от нас скоро уйдешь, тебя смешат фиолетовые диванчики, – горестно вздохнула она.

– Меня скорее смешит, что Дарине нужна библиотека, – возразил Илюха. – А так, конечно, Якиманка куда лучше Новой Риги, прости, босс.

Я подняла бровь:

– Не буду с вами спорить. И Якиманка лучше Новой Риги, и кабинеты лучше опенспейса – во всяком случае, привычнее. Но нам, например, обещают гибкий график. К девяти часам по московским пробкам можно и не доехать, и хорошо, что менеджменту это понятно. Будем работать в комфортном темпе и постепенно перестраиваться. Переходить от концепции «компактный особняк в центре» к концепции «суперсовременный офис с белым ресепшен и стенами, на которых можно рисовать».

Солнечная сложила руки в немом протесте: не хотела менять концепцию.

– Кстати, корпоративные автобусы будут ходить от «Строгино», – обратилась я к ней. – И ты в Строгино как раз живешь. Если очень захочешь ездить на метро, будешь спускаться туда по утрам и ностальгически кататься по синей ветке перед работой. А Барбосику мы устроим удобный угол даже в опенспейсе. Попик, тебя какой вопрос больше всего волнует?

– Меня? – подняла голову Попик. – В связи с переездом или вообще?

– С переездом.

– А, – махнула она рукой. – Ну, например, бесплатные йогурты и творожки нам оставят?

– Да. И на территории будет несколько кафе и мимимишных кухонек.

– А на стенах можно рисовать что угодно?

– Договоримся, – пообещала я.

– Тогда все. А, еще я хочу взять пару оффов в сентябре.

– Бери. Мы еще не переедем.

– Ага, знаю, но на всякий случай. Я типа замуж выхожу, – зевнула Попик.

– Ого! – счастливо завопила Солнечная, позабыв о корпоративном транспорте.

– Поздравляю! – улыбнулась Барбос.

– А зачем? – спросил Илюха.

– Типа? – уточнила я.

Настя Попик воззрилась в потолок – задумалась. Потом ответила сразу всем:

– Ну, мы подали заявление. Данька нашел классную трешку в Крылатском, большая комната освобождается с сентября. Подумала – почему нет. Там солнечная сторона…

– А в двух других комнатах кто живет? – ужаснулась Солнечная (не сторона).

– Девчонки какие-то. У одной игуана.

– Ты выходишь замуж, чтобы жить с игуаной? – не могла успокоиться Солнечная.

– Не, чтобы жить с Данькой. Для нас это вообще серьезный шаг.

Попиков Данька работает в банке и носит там зеленые галстучки, но в офис ездит на мотоцикле, а дома играет на ханге – игуана будет заинтригована.

– Главный вопрос, который волнует всех присутствующих, – я обвела взглядом свой, пока еще существующий, кабинет. – Фамилию менять будешь?

– Ой, нет, – испугалась Попик. – Данька, конечно, Новицкий – красиво. Но Попик – это судьба.

– А я бы сменила свою, – размечталась Солнечная. – Надоело каждый раз представляться: «Здравствуйте, это Алла Солнечная. Да, фамилия. Да, настоящая!» Хочу простую нормальную, неприметную – Громова, Казакова («Полякова» – добавила я про себя). Барбосик, а ты что думаешь? Стала бы менять фамилию, если б вышла замуж?

– Да, – коротко и уверенно ответила Барбос.

Илюха уже изнывал от скуки, слушая наше щебетание, так что я придумала ему занятие – отправила с документами в отдел маркетинга, к Силиконовой Дарине. Остальные тоже вернулись к работе: Солнечная – нехотя, Попик – флегматично, Барбос – с видимым облегчением.

А на следующий день история неожиданно получили продолжение.

Зазвонил рабочий телефон у меня на столе.

– Жозефина Геннадьевна, Арина, ресепшен, – протараторила секретарь. – Вашу сотрудницу разыскивает полиция.

– Повторите? – переспросила я.

– Вашу-сотрудницу-Елизавету-Аркадьевну-Барбос, – вздохнула, показательно замедляясь, Арина с ресепшен, – разыскивает полицейский.

И добавила интимным шепотом:

– С цветами.

Я положила трубку, сходила в комнату, где работали мои девушки и Илюха, и спокойно, чтобы не будоражить зря коллектив, попросила сотрудницу Барбос зайти ко мне. Она сразу встала, в кабинет мы вошли вместе.

– Лиза, тобой может теоретически интересоваться сотрудник правоохранительных органов? – спросила я, усевшись в свое кресло.

– Да, – почти сразу ответила Барбос. Выглядела она скорее смущенной, чем испуганной.

– И он может быть с цветами?

– Не исключено, – вздохнула Лиза.

– Тогда он ждет тебя у ресепшен, – сообщила я. – Нужна помощь?

– Нет, – Барбос посмотрела на меня в упор. – Спасибо. Я скоро вернусь.

Через полчаса я спустилась на первый этаж, чтоб встретить курьера, который упрямо отказывался отдавать драгоценный пакет с крем-супом кому-то, кроме меня. На лавке у входной двери сидела Елизавета Барбос и отчитывала белесого парня в полицейской форме – что-то ему горячо втолковывала. Тот смотрел поверх ее головы и монотонно стучал кулаком по коленке. Букет разноцветных гербер свешивался со скамейки.

Вечером Барбос заглянула ко мне:

– Можно?

И плотно закрыла за собой дверь.

– Это мой муж Вася, – без вступления начала она. – Он участковый, работает в Трехгорке. Мы вместе прожили там четыре года. Сначала он хотел помогать людям, поэтому стал участковым. Мы так и познакомились – ко мне ломился пьяный сосед, Вася пришел его урезонивать. А потом…

Тут она запнулась.

– Система подобрала под себя? – подсказала я.

– Вроде того, – ответила Лиза, подумав пару секунд. – Я узнала, что Вася берет взятки, помогает не бесплатно там, где обязан помогать бесплатно. И вообще… ну, пользуется властью. А участок небольшой, меня все знали как его жену. Соседи стали заискивать – или, наоборот, стороной обходить. Очень неприятно. Я поговорила с Васей, попыталась вразумить. Он кивал. Потом напился и начал мне всякое высказывать: припомнил того пьяного соседа, мол, наверняка не просто так он ко мне ночью зашел. Я мысль поняла. Сняла квартиру в Москве, переехала, сменила работу. Вот теперь он меня нашел – и мы посидели-пообщались, но, похоже, опять зря. Вася говорит: что ты завелась, все так живут. А меня этот аргумент не устраивает. Я с ним, можно сказать, всю жизнь борюсь… Впрочем, это неважно. Вася сказал на прощанье, что позвонит моему начальству и расскажет, какая я шлюха. Так как мое начальство – это ты, я решила предупредить. Обрадовать заранее.

– Понятно, – сказала я. Все это время Елизавета Барбос говорила очень спокойно, даже убаюкивающе, как будто пересказывала совсем уже не интересную ей историю. – Звонок от Васи я переживу. Вот только… ты не боишься, что он перейдет к более решительным действиям?

– Не знаю, – Лиза нахмурила лоб. – Я не могу оценить, насколько сильно он деградировал за то время, что мы не виделись. Например, раньше он даже не стал бы формулировать на трезвую голову угрозы про шлюх.

– А связи в полиции использовать может? – продолжала я волноваться за храброго Барбосика.

– Ну, власть участкового с Трехгорки все-таки не безгранична, – улыбнулась Лиза. – И потом Вася намекнул, что у него есть поклонницы среди жительниц подведомственного участка. Так что, будем надеяться, мой муж устроит личную жизнь и перестанет ходить сюда с герберами и сеять смуту. А на Новую Ригу уж точно не поедет – это для него слишком далеко.

Барбос постояла, подумала. Кажется, за сегодняшний день она рассказала о себе больше, чем за все лето.

– Кстати, Барбос – это фамилия мужа, – добавила она еще горсть в мою копилку знаний. – Сменила из солидарности с ним, думала, пусть все у нас будет общее. Так-то я Куликова. А мать моя в девичестве была Хромова. Почти Казакова и Громова, о которых Алла мечтает… Забавно.

– А еще забавно, что где-то существует участковый Вася Барбос, – отозвалась я. – Просто как артефакт.

– Это да, – кивнула Лиза. – Мы много шутили над этим, пока Вася еще понимал мои шутки и был… хороший мальчик. Слушай, мне тут эйчар написал насчет поездки в дом престарелых…

И дальше мы уже обсуждали рабочие дела, а растерявшего чувство юмора Васю – не обсуждали.

Из офиса мы с Лизой тоже вышли вместе. Внизу я машинально глянула на лавку у двери – не остался ли Барбос сторожить. И там действительно сидел мужчина. Только не Вася, а Антон Поляков. И, кажется, он не был рад, что я его заметила.

– Приве-ет, – заулыбался Антон и резво пошел мне навстречу. Ну точно не рад!

– Привет, – моргнула я. – Ждешь Аллу?

Солнечная наверху воевала с пресс-релизами и журналистами, которые не хотели на них реагировать.

– Да, – признался Антон нехотя. – Мы… едем к ней, а у нее ключи.

– Понятно, – я помолчала. – Как дела? Как сестра, например?

– Это смотря какая, – усмехнулся Антон, и глаза его забегали. – Сонька все еще беременна и рыдает, потому что Заур пропал и вообще, как выяснилось, женат. А еще приехали Ксюха с мамой – поступать. Вроде бы проходит в РГГУ.

– И они все живут у тебя в Химках, – зачем-то добавила я.

– Ну а где же еще. Мама подумывает остаться на этот год. Соньке помочь с ребенком, Ксюхе – с адаптацией.

– А ты? Работа твоя как?

– Да так… – об этом Антону тоже было неловко говорить, я уже пожалела, что спросила и что вообще увидела его на лавке. – На выборах подрабатываю, снимаю там всякие ролики про будущих депутатов. За это платят.

Он все это время говорил так, будто извинялся. Да уж. Дома нервная толпа, а на работу идти не хочется. Хорошая жизнь.

– А это Лиза, – представила я ему Елизавету Барбос, просто чтобы сменить тему. Все это время она стояла рядом безучастно, тенью, но не уходила.

– Очень приятно, Антон, – сказал Антон и, замешкавшись, протянул ей руку.

– У вас есть сестры? – спросила вдруг Барбос. – Простите, подслушала.

– Две, – ответил Антон, не удивившись. – Младшие. Одной двадцать лет, другой восемнадцать.

– А вам?

– Скоро тридцать. Семнадцатого августа, – отчитался Антон.

– Спасибо. Я пойду, – спохватилась Лиза, словно вынырнув из каких-то мыслей. – До завтра!

Назавтра была суббота, так что ни со мной, ни тем более с Антоном Елизавета видеться не собиралась. Наверное, встреча с мужем Васей выбила ее из колеи сильнее, чем она хотела показать. Что ж, тогда хорошо, что впереди выходные.

Я постояла еще из вежливости с Антоном. Он рассказывал, как ищет работу на телевидении. Я очередной раз не стала говорить, что давно бы пора перестать ее искать… Потом пришла Солнечная, начала хватать его за руки, показывать, кто теперь хозяйка. Я попрощалась и поехала домой. На душе почему-то было грустно.

Однако когда неделю спустя я обнаружила в Бориной постели Лену Большую, мне стало куда грустнее.

Москва, квартира с двумя выходами, 12 августа

Ну ладно. Не в постели я нашла Лену, а на диване в гостиной. И одетую. Но восприняла я это именно так, как написала. И мой внутренний холодильник тогда завибрировал отчаянно и чудом не устроил землетрясение в Пресненском районе Москвы.

Дело в том, что в тот вечер я пришла к Боре уже подготовленной. Две недели собирала поводы, можно сказать.

Сначала, сразу после нашего большого путешествия, он все-таки поехал на конференцию в Нижний Новгород и задержался там на две ночи вместо одной. Сказал, что важная встреча перенеслась на следующий день, и я не спрашивала, с кем была эта встреча, но изо всех сил догадывалась.

Кот Зайка, с которым я поделилась своими опасениями, пришел в ужас:

– Мэ! Такой хороший большой человек, я ему доверял, гладить разрешал прям ручищами, а он! Разводимся, меняем имена и паспорта, эмигрируем срочно в Египет, там любят котиков.

М-да, не к тому я обратилась за поддержкой. А что делать, если у Антонины ангина! Впрочем, сбегать в Египет я не стала, а, наоборот, дождалась Борю, и мы пошли в кафе неподалеку от моей работы есть суши. Нашим столиком занималась очень симпатичная официантка Лейла, которая даже салфетку для рук Боре подавала кокетливо. Нет, ничего лишнего она себе не позволяла и меня, например, не игнорировала – просто шутила хорошо и была милой. И волосы у нее блестели. Но то, как она улыбается Боре совсем не дежурной улыбкой, напоминало мне всех женщин, которых нам с ним уже довелось встретить на пути. От краснодарской Зинаиды и моих девочек с ресепшен до польской Агнешки. Все они его обожали с первой минуты знакомства. Так и раньше было, пока мы дружили. И будет всегда – вне зависимости от моего места в его жизни. А он еще и в Нижнем Новгороде своем задержался…

Вообще, у меня тоже кое-что задерживалось. Возможно, поэтому – и еще потому, что на границе с Беларусью Боря вдруг захотел воспитывать со мной детей, а затем, уже в районе Смоленска, уточнил, что четверых, – я и нервничала, и пересчитывала всех его улыбчивых официанток. Когда он ушел курить, а Лейла принялась виртуозно убирать со стола тарелки (мне она тоже улыбалась, но не так), я написала все же сестре Антонине: «Как твоя температура? Забыла сказать: Боря хочет четверых детей. И, судя по календарю, мечта начинает сбываться. Я немножко в ужасе». Она тут же ответила: «37,6. У Бори много идей, не все их обязательно сразу воплощать. Сделай тест. ПМС: Он не Сережа!» И конкретизировала в следующем сообщении: «НЕ ПМС, А ПС! Постскриптум. Но ПМС я тоже не исключаю».

Вернулся Боря. Я посмотрела на него и заново влюбилась, аж дыхание перехватило: таким родным и удивительно хорошим он мне показался… Ну да, может и правда ПМС.

Мы вышли на Якиманку, стояла странная жара. Обычно в августе, сразу после фонтанных купаний десантников, москвичи начинают готовиться к зимнему сну. А тут даже асфальт был горячим, будто свежеположенным. Боря взял меня за руку, сказал: «Погуляем?» Мы пошли в сторону Парка Горького.

– Кот о тебе спрашивал, – сказала я Боре.

– Что именно?

– Да вот интересовался, видел ли ты в Нижнем Новгороде Ясю.

Боря вздохнул, выпустил мою руку, обнял меня за талию, притянул к себе и произнес немного назидательно:

– Скажи коту, что он может быть спокоен.

И что значили эти слова? А этот вздох? «Нет, я не встречался с Ясей» или «Тебе нельзя говорить правду, и теперь это очевидно»?

Переспрашивать я не стала. А через пару дней встретила у себя на работе Антона Полякова, поговорила с ним, посочувствовала ему. И, пока шла домой, думала: вот и Боря тоже может говорить с Ясей, сочувствовать ей и не отчитываться передо мной… Так рассуждала Мудрая Жозефина. Но ее догоняла и сбивала с ног Подлая Жозефина: «Еще чего! Конечно, обязан отчитываться! И вообще общаться только с тобой!» Мудрая Жозефина поднималась с асфальта, отряхивала ладони и бубнила: «Он свободный человек. И хорошо к тебе относится – четверых детей вон хочет». Но Подлая не отступала, издевалась: «Ага, и сообщил тебе это под Смоленском. Там, где сейчас живет чувак, который тоже якобы хотел дочку Мишель». Мудрая Жозефина от этих слов привычно сникла и уже не спорила. Только в аптеку зарулила из последних сил.

Тест оказался отрицательный.

Второй тоже.

Кот Зайка, услышав от меня эти новости, приободрился: «Мэ! Вот и ладушки! Зачем нам еще одно маленькое лысое существо? Незачем». И стал бодать мои колени: гладь, хозяйка, котика – у тебя одна жизнь, в конце концов, а ты столько фигни выдумываешь, на девять хватит.

Всю следующую неделю я неплохо себя контролировала. Во-первых, тесты оказались правы, и проект «Четверо детей» пока откладывался. Во-вторых, с Борей мы виделись в основном по скайпу, зато регулярно. Он звонил, перебрасывался парой слов с котом, спрашивал, как моя работа и родители, планировал наш с ним будущий театральный сезон: один только Большой готовил шесть премьер. Никаких официанток, никаких бывших, мне просто не от чего было раздражаться. Иногда только казалось, что Боря слишком много говорит. Но как только я ловила себя на этой мысли, он замолкал – и смотрел на меня с нежностью, отлично транслируемой через экран.

В среду днем позвонила сестра Антонина:

– У меня новость, одновременно плохая и хорошая.

– Антибиотик подействовал, но теперь надо идти на работу? – попыталась я угадать.

– Нет. То есть да, я практически здорова и, увы, трудоспособна. Но новость не в этом. Лейсан с Таней уезжают в Питер, и Гошина маман Лидия Петровна с ними. Хочет погулять по культурной столице с культурными людьми. Гоша везет их туда на машине – не в поезде же им трястись, сама понимаешь. Но! Зато Лидия Петровна пробудет в Питере целых две недели, а потом на денек заскочит в Москву и сразу же отправится домой, в Воронеж.

– Она поклялась?

– Нет, но в Москве же не будет Лейсаночки, а сам Гоша Лидию Петровну не слишком интересует. Такое у меня сложилось впечатление. Короче, вроде бы все покидают Мантулинскую в пятницу утром, и Гоша вернется в субботу один. Ура.

«Покидают Мантулинскую» – значит, Лейсан наконец-то съезжает от Бори! Он вечером как раз написал мне: «Джо, приезжай-ка в пятницу ко мне. На свидание и стейк, а?»

Я приехала – а там Лена.

Квартира у Бори классная. Вообще-то это две квартиры на одной лестничной площадке, объединенные в одну. И входных двери тоже две: та, что справа, ведет в прихожую и дальше гостиную, кухню, спальню и кабинет, а та, что слева – в гостевую. Это удобно, особенно если кому-то временно (как Лейсан, например) надо пожить у Бори: гость может попасть в свою комнату через отдельный вход, не тревожа хозяина.

В последнее время на Мантулинской я бывала редко. После наших свиданий Боря, как правило, провожал меня домой и оставался до утра. Так проще: из-за кота, из-за того, что от Шаболовки ближе до моей работы, и всю офисную одежду я храню, естественно, в своей квартире (и частично в Нехорошей). Забавно, что раньше, пока мы только дружили, я ездила к Боре чаще – он постоянно устраивал какие-то вечеринки, праздники, званые и незваные ужины, и после театра мы подолгу обсуждали с ним спектакли, чередуя красное вино с зеленым чаем. Иногда я даже ночевала в гостевой комнате, если сильно засиживалась. Тогда все было так просто, естественно. А теперь, явившись к Боре домой на правах его девушки, я вдруг занервничала. Возможно потому, что фраза «на правах его девушки» показалась мне претенциозной, к чему-то обязывающей – хотя пока что никто, кроме меня, и не думал ее произносить.

Я дошла пешком до пятого этажа, остановилась у правой двери, подышала, позвонила. Боря почти сразу открыл, обнял меня, удивленно принял из моих рук бутылку шираза, которую я сочла нужным захватить в честь торжественного события.

Хорошо хоть без цветов явилась.

– Проходи, пожалуйста, – сказал он, – мне нужна буквально минута.

– Да-да, я уже ухожу! – раздался знакомый женский голос. – Извините.

На него я и пошла.

– Извините, – повторила Лена Большая, администратор клуба «22.20», и резко встала с дивана. – Я вообще-то собиралась через другую дверь выйти.

Вид у нее и был виноватый, а после последней фразы стал еще виноватее:

– Ох, да что я несу, – пробормотала она. – Я имела в виду, не хотела вам мешать. Тут документы, срочно надо, а Гойко уехал и ручка моя не пишет…

Гошу называл «Гойко» только Боря. Видимо, Лена его неосознанно копировала.

Боря появился откуда-то слева, принес толстую блестящую ручку, кивнул Лене: давай бумаги. Она, было усевшаяся снова на диван, снова порывисто с него вскочила – как школьница при виде директора.

– Прости. В смысле, прочти! Вот здесь с другой стороны подпись нужна. Ой, с другой другой стороны.

Она суетилась, бледнела и ошибалась – явно разлюбила его, ага. Захотите показать инопланетянам разлюбившего человека – берите Лену «Большую» Покровскую!

Боря ничего не замечал. Расписывался размашисто на каждом листе, который ему подсовывала Лена. Потом завибрировал его телефон.

– Мне нужно ответить, извините, – сказал он, глянув на экран. – Алло, это Борис.

Лена стала двумя руками сгребать документы в неровную кучу:

– Все-все, я побегу.

Боря, прикрыв трубку рукой, наклонился и поцеловал ее в щеку на прощанье, потом попросил меня: проводи, пожалуйста.

Мы с Леной вышли в прихожую. Я помогла ей запихнуть всю кипу листов А4 в несколько прозрачных файлов, а файлы – в бездонную черную сумку. Лену эти манипуляции неожиданно успокоили.

– А давай с тобой выпьем как-нибудь? – предложила она нормальным голосом, не заикаясь и не торопясь. – Можно с сестрой твоей и Леной Мелкой. В туалете мы тогда, считаю, отожгли, хочется продолжения.

И, не дождавшись ответа, красавица Лена Большая сунула ноги в ярко-синие балетки, схватила сумку и побежала вниз по ступенькам на улицу.

Я закрыла дверь, постояла около нее, положив руку на сложный блестящий замок. Хотела вернуться в гостиную, но передумала, опустилась на диван в прихожей. Это и не прихожая, на самом деле, а скорее лаундж. В гостиной (ее чаще величают уважительно – залой) под большой люстрой и за большим столом проходят вечеринки, а здесь, на диванчиках, можно скрыться от шума и поговорить. Или подумать. Я и села.

Через секунду пришел Боря, спрятал телефон в карман джинсов:

– Все, буду кормить тебя стейком и поить темпранильо, больше никто…

– Знаешь, я лучше пойду, – перебила я его. – Не могу я так.

И действительно пошла к выходу. Медленно, но решительно – притом не веря, что правда так поступаю, и спиной ощущая Борино удивление.

– Джо, – позвал он.

Я продолжила движение вперед.

– Джо! – сказал Боря громче. Я боялась, что он за мной не пойдет, но он пошел. Однако это не помешало мне в полунаркотическом тумане обуться в балетки (серые, не синие) и потянуться рукой к двери.

– Джо, не обижайся. Твой шираз хорош, просто темпранильо больше подходит к рибаю, – объяснил Боря.

– Знаешь, шутка не зашла, – мрачно заметила я и рванула дверь на себя. Та не поддалась: я забыла повернуть замок.

Боря шагнул ко мне, молча обнял. Я подергалась, повырывалась, презирая себя за это каждую секунду, потом притихла.

– Правда, Боря, я так не могу, – сказала я ему в грудь. Получилось что-то вроде «Бдабда бода дебоду». Умею я быть убедительной.

Боря чуть расслабил руки – но так, чтобы я не вздумала куда-то мчаться по инерции. Аккуратно провел ладонью по моей щеке, вытер слезы. Замечательно. Я еще и рыдаю, угу. Боря развернулся в сторону комнаты, развернул и меня:

– Пойдем, разберемся, что ты там не можешь.

Слишком много бывших. Слишком много баб. Слишком много воображаемых детей. Слишком мало уверенности, что наши отношения протянут хотя бы до осени. Слишком все быстро и серьезно. Вот что я должна была ему сказать. Но я скинула серые балетки, прошла в гостиную-залу, села с ногами на диван, посмотрела, прищурясь, на большую люстру обняла свои колени и попросила:

– Расскажи мне хоть, что тут делала Лена. И что ты, блин, делаешь на своей работе.

Я и правда плохо понимала, чем конкретно занимается Боря. Какие-то инвестиции, какие-то контракты, вроде бы что-то связанное с IT. И тут же – отель «Журавленок» в Сочи. И конференции в Нижнем. А теперь еще Лена с документами, которые Боря почему-то должен подписывать за Гошу. Он что, лучше всех подделывает его подпись? Потому что тренировался с детства? Я теряюсь в хаосе, прямо как Елизавета Барбос. И если Боря мне сейчас все объяснит, я сразу успокоюсь! Сразу.

– Джо, клуб «22.20» принадлежит нам с Гойко пополам, мы совладельцы. И ты это вроде бы знала, но забыла, наверное. У меня такое же право подписи, как у него.

«Ты это знала». Угу, газлайтинг, вскинулась я, но тут же вспомнила:

1) его бывшую Ксению, которая искала и находила газлайтинг там, где его нет;

2) мою сестру Антонину, которая действительно говорила, что Гоша с Борей основали клуб «22.20» вместе, но Боря мало им занимается. И еще раз сто этот факт всплывал в других беседах – с Анной Иосифовной, и с Гошей, и…

– Может, и знала, – упрямо произнесла я. – Но Лена сегодня вела себя так, будто что-то натворила!

– Она чувствовала себя виноватой. Хотя не должна была. Это Гойко внезапно уехал, а я долго не мог подписать бумаги, потому что мне постоянно кто-то названивал из офиса и не из офиса, – терпеливо ответил Боря. – Ленка зашла на пять минут, а прождала полчаса. И она знала, что ты придешь, конечно, ей было неудобно.

Боря встал с дивана, выключил огромную яркую люстру, включил ночник – чтобы свет не бил в глаза.

– Какие еще вопросы? – спросил он по-доброму, совсем не издевательски.

– Ну, что у тебя за работа, – напомнила я. – И что за офис.

– Я инвестирую в разные перспективные проекты. В основном компании, которые занимаются мобильными приложениями, денежными переводами, играми – так исторически сложилось, – но не только. Офис у меня в «Москва-Сити», там работают четыре аккаунта, бухгалтерия, пиарщик и секретарь, – перечислил он.

Что я спросила, внимательно выслушав Борю? Про самые интересные мобильные приложения, может быть? Или игры? Или хотя бы – в какой из башен его офис? Нет. Я скорбно поинтересовалась:

– А секретарша у тебя красивая?

И тут же, конечно, себя возненавидела. Зато он – нет. Засмеялся беззлобно, ответил: «А надо, чтоб была страшная?», поцеловал меня и пошел жарить стейки. Вернулся с двумя образцово-показательными рибаями и продолжил тему:

– Давай съездим ко мне в офис, оценишь красоту секретарши и увидишь, насколько она ко мне равнодушна. Джо, ты очень трогательная, когда ревнуешь, и мне твоя ревность даже льстит немного, но я без нее проживу, бывают и менее травматичные способы поднять самооценку, – он посмотрел на меня весело и нежно, взял за руку. – Я тебя люблю. Есть только ты. Поверь мне. Наверное, нужно тебе это как-то убедительно доказать. Я еще не знаю как, но подумаю. Продержись пока на вере, хорошо? И на презумпции невиновности.

Я улыбнулась, выдернула руку из его руки, подвинулась к нему ближе.

– Не надо мне ничего доказывать, мой хороший, – сказала Мудрая Жозефина вслух.

В это время Подлая Жозефина перечисляла про себя, будто камни по одному бросала на дно чаши терпения:

1) он намекнул, что секретарша к нему равнодушна, но не утверждал, что сам равнодушен к ней;

2) он не сказал, видел ли Ясю в Нижнем и что вообще там делал. «Пусть кот не беспокоится» – не ответ;

3) и кстати, на вопрос о ребенке для своей бывшей Наташи тоже прямого ответа не дал. Обиделся только. А за превентивной обидой много что можно скрыть. Вранье и молчание не так уж различаются, и при должном нажиме одно легко превращается в другое.

Мудрой Жозефине было мучительно стыдно за Подлую Жозефину. Но игнорировать ее она не могла. Поэтому сидела на диване, прислонившись к Боре, горячо обещала ему верить и совершенно, ни капельки, не верила.

Нехорошая квартира, кухня, 26 августа

В ту пятницу у Илюхи был последний день стажировки: со следующей недели начинался учебный год в школе. Мы с девчонками устроили ему на работе прощальную вечеринку с пиццей и вручили конверт с деньгами, а отдел трейд-маркетинга во главе с генеральшей Валерией Расторгуевой притащил практиканту подарок – комбик для его будущей электрогитары. Илюха смущался, вместо благодарности бормотал «ну чего вы вообще», но пиццу ел, а на комбике сидел весь вечер не вставая, как будто боялся, что его отнимут.

– Ты парень вредный, но хороший, – объявила строгая Валерия. – Мой муж в юности такой же был, я сразу поняла: надо брать!

Это она нам всем в очередной раз напомнила, что счастливо замужем.

После работы мы с Илюхой вместе поехали в Нехорошую квартиру. Он – потому что по пятницам привык сиживать в сычевальне, а я – по особому приглашению сестры Антонины. Если, конечно, можно назвать приглашением истерический звонок, совершенный, по-видимому, из ванной:

– Жозефина Геннадьевна, – пыталась она перешептать звук воды. – Ты не планировала заехать сегодня? Если не планировала, заезжай внепланово. Тут такое! У меня дома сейчас две свекрови и два бойфренда. Хочу, чтобы сестер Козлюк тоже были две, для симметрии.

– Как это две свекрови? – Бойфренды меня не удивили. – Ты вышла замуж? Причем два раза? Давно мы, однако, не виделись.

– Никуда я не выходила, но хочу. Выйти из квартиры хочу и побежать в сторону Лапландии, путая следы. Гошина маман вернулась из Питера и почему-то с вокзала приехала сюда. В Воронеж не едет, сидит пьет мой неправильный кофе. Потом приехал Гоша – чтобы забрать ее на Мантулинскую. И тут позвонил Антон и спросил, не желаю ли я познакомиться с его мамой Галей – они как раз через дорогу в торговом центре и уже купили торт «Графские развалины».

– Ну и сказала бы, что не желаешь. Подумаешь, торт.

– Так мама Галя слышала все! Он по громкой связи спрашивал, идиот. В общем, Гоша с мамой никак не уедут, Антон привез свою маму и торт, и теперь они собираются его резать на кухне. Маме Антона я нравлюсь, Гошиной маман – нет. Гоше не нравится, что я нравлюсь маме Антона, поэтому он все время молчит. Зато Антон очень разговорчив, намекает, что ему недавно исполнилось тридцать лет, он тоже старая развалина, так что в торт хорошо бы засунуть свечки… А у меня только пятнадцать штук.

– Да, это проблема, – согласилась я. – Мы с Илюхой срочно выезжаем.

– Ага, – обрадованно пискнула Антонина и пошла резать пятнадцать свечек пополам.

Чтобы добраться побыстрее, мы вызвали такси. И естественно, засвидетельствовали свое почтение каждой пробке города Москвы. Таксист раздражался, громко спорил с женщиной из навигатора («Сама поверни налево, дура! В бок бэхе я тебе поверну?») и вилял из полосы на полосу. Илюха не щадил его чувств, вещал с заднего сиденья тоном кота Матроскина, рассуждающего о неправильном бутерброде:

– Зря ты, Жозефина, машину не покупаешь. Женщины водят лучше. Спокойнее, по крайней мере. Моя брянская бабушка знаешь как на джипе рассекает!

– Мне служебную машину осенью дадут, на Новую Ригу ездить, вот и не покупаю, – отвечала я, делая страшные глаза: сейчас нервный таксист нас высадит посреди Садового, а с комбиком особенно не погуляешь.

Когда мы, наконец, доползли до Нехорошей квартиры, ни одной свекрови не было видно. Зато празднично пахло горелым воском.

– Я воткнула в Антонов торт большую церковную свечу, найденную в кладовке художника Шишкина, – рассказала Антонина.

– И вы ею заодно изгнали бесов? – поинтересовалась я.

– Нет, их изгнала Марина Игоревна, – возразила сестра. – Очень вовремя зашла. У них в «Бурато» принтер сломался, а мне Гоша свой привез. Марина Игоревна пришла распечатать кое-что. Как пришла, так свекрови быстро засобирались по домам, ну и сыновья их с ними.

– Гошина маман успела гадостей наговорить? – посочувствовала я.

– Да нет. Разве что, начиная разговор о чем-либо, с ее точки зрения, умном, делала лично для меня сноски. Например: «Четырнадцатого мы ходили в театр комедии имени Акимова (Акимов, Тоня, это питерский режиссер), смотрели “Тень” Шварца (это, Тоня, драматург, они вместе работали)». А я, блин, диплом писала на журфаке по «Тени» Шварца в театре Акимова. Но стойко молчала, чтобы беседу не затягивать. А у Антона славная мама. Простая такая, спокойная, без драматургии, и кофе мой хвалила. Не знаю, почему он раньше меня с ней не знакомил. Ну, десять лет назад.

– Видимо, теперь он с ней не знакомит Солнечную. Такой у него принцип.

– С другой стороны, – зевнула Антонина, – я, пожалуй, с Кузиными девушками вообще знакомиться не буду. Сделаю им одолжение и сберегу всем нервы.

– А где, кстати, Кузя? Он тут вообще бывает?

– Две недели тусовался неотрывно, но сегодня его мама с Леонидычем к себе забрали. Последние выходные перед школой – будут баловать и устраивать счастливое детство. А вот ты здесь и правда давно не появлялась. Надеюсь, по причине счастливой любви. Как Боря-то?

Но любовь и тем более Борю я обсуждать не хотела, так что рванула на кухню без объяснения причин.

А там уже сидели Илюха с Мариной Игоревной из «Бурато» и летал попугай Исаич.

– Гор-рдо реет бур-ревестник, чер-рной молнии подобный! – уточнил попугай.

– Буревестник, Тоня, это такая птица, – пояснила я сестре. – А стих написал Горький, это, Тоня, такой писатель.

Антонина засмеялась и стукнула меня клетчатым полотенцем, которое висело у нее на плече. Она часто забывает вернуть его на крючок, вымыв посуду, и уже пару раз носила на работу.

– Не стих, а поэма, кстати, – заметила сестра. – Кто будет кофе, чай, бутерброды с колбасой, торт с оплывшим воском?

Илюха хотел сразу все – притом что на работе съел половину привезенной пиццы.

– Я ваедаю фтресс, – возмутился он уже с набитым ртом, когда мы с Антониной по-матерински покачали головами.

– И что же за стресс у тебя, позволь узнать? Час без еды? – съехидничала сестра.

– Школа, конечно. Мне туда два года еще ходить. Два! Это два раза по девять месяцев! Плюс ЕГЭ. Тыща дней, – округлил Илюха.

Тут Марина Игоревна, которая до сих пор молчала и пересчитывала распечатанные на принтере листки, посмотрела на Илюху поверх очков и спросила удивленно:

– А ты не любишь школу? Почему?

Илюха чуть не подавился колбасой от правильного бутерброда:

– А кто ж ее любит?

– Я, – парировала Марина Игоревна тоном маститого педагога. – И работала много лет в школах, которые нравились детям.

– Ой, да ладно. Городские легенды, – отмахнулся Илюха и снова вгрызся в бутерброд.

– Гоша с Борей тоже любили свою школу, кстати, – вспомнила Антонина.

– А мой химик научил меня играть на гитаре, – вступила я.

При слове «гитара» Илюха перестал на секунду жевать, а Марина Игоревна привлекла-таки его внимание:

– Понимаешь, Илья, школу ругать модно, особенно сейчас. Новый тренд в образовании. Но я считаю, лучше вместо этого найти ту, в которой тебе будет хорошо. Подходящую. Вот чем тебя твоя не устраивает?

– Там скучно, – Илюха стал загибать пальцы на одной руке: другой взял новый бутерброд. – Там не учат, а натаскивают на ЕГЭ и еще этим гордятся, как и своей псевдоэлитарностью. И там толком нет нормальных людей – ни среди учителей, ни среди одноклассников. Был молодой классный русист, ушел в зюзинскую школу. Звал меня за собой, но мама пришла в ужас от слова «Зюзино».

– А как насчет школы БГ? – спросила Марина Игоревна.

– БГ? – удивился Илюха. – Он вроде в Питере учился, в физмат-школе. Какой мне физмат, и какой Питер, мать ни за что…

– Да нет, – улыбнулась Марина Игоревна. – Школа БГ – Басманная гимназия.

– Ой, здесь недалеко. На Старой или Новой Басманной? – обрадовалась Антонина.

– На Беговой, – невозмутимо сказала Марина. – Там сложная история. Школа открылась в девяностых, в особнячке на Старой Басманной. Придумала ее команда молодых педагогов-энтузиастов, назвали Басманной гимназией, сокращенно БГ. Сначала только десятый и одиннадцатый класс взяли, потом потихоньку добавили девятый, восьмой, седьмой. В маленьком особнячке эта толпа уже не помещалась, и им дали здание побольше – как раз на Беговой. Название БГ осталось. Школа классная. Уклона никакого нет – там и физику, и литературу отлично преподают, и можно выбрать уровень сложности по каждому предмету. Учителя умеют работать с подростками, все друг друга уважают, дети из разных классов дружат между собой…

– Угу, и кружатся в танце, облачившись в одинаковые симпатичные кардиганы, – скептик Илюха отказывался верить в чудеса.

– Танцев нет, – не сдавалась подростковому пессимизму Марина Игоревна. – И школьной формы нет. Есть много поездок, походов – летом экспедиция, например. Еще есть театр – я, собственно, его и создавала, а потом передала в хорошие руки и ушла делать «Бурато». И репетиционная база есть с инструментами. Гитары, ударные, вся техника. Для тех, кто музыкой увлекается.

Илюха из последних сил делал вид, будто его это не касается.

– Ну да, ну да, – бурчал он себе под нос. – Пойду в волшебную школу БГ, сразу там найду друзей, создам группу и это – полюблю физику! Прям первого сентября.

– Так что, тебе интересно? – снова проигнорировала Марина Илюхин сарказм. – Позвоню ТТ?

– БГ! – хором сказали мы трое.

– ТТ – это Тамара Тимофеевна. Так ее дети в школе зовут, у них приняты аббревиатуры. ТТ занимается вопросами поступления в БГ.

– Двадцать шестое августа! – взмолился Илюха. – Какое поступление!

– Они как раз добирают в конце лета детей. Какой класс, десятый?

Мы, снова хором, кивнули.

– Тома, добрый вечер, Марина Заиюльева, – быстро сказала в трубку Марина Игоревна. – Скажи, пожалуйста, в десятом классе у вас есть еще места? Посмотрите юношу? Умный, вредный, все как вы любите. Из семьи «Бурато».

Илюха, которого уже дважды за день назвали вредным, таращил зеленые глаза.

– Теперь я, значит, из семьи Бурато. Бурато Илья Викторович, сын шарманщика Витторио, – съерничал он, когда Марина Игоревна договорила со своей ТТ.

– Так и представься завтра. У тебя в два часа дня вступительный тест по математике и изложение по русскому. А послезавтра собеседование с учителями и учениками. Не бойся и ничего из себя не строй особенного. Просто пообщайся, посмотришь, подходят они тебе или нет. Но я думаю, подойдут.

– Это… Мать ни за что не согласится на Беговую! – предоставил Илюха последний аргумент.

– Маму я беру на себя, – легко пообещала Марина Игоревна. – Как ее зовут?

– Ирина Пална. ИП, – усмехнулся подросток.

И мне показалось, что на его мрачном челе заблестело что-то похожее на надежду.

Я решила ночевать у Антонины.

– Ты совсем не хочешь говорить о Боре? – спросила она, прежде чем идти спать.

– Нет, – ответила я. Мудрая и Подлая Жозефина все еще устраивали в моей голове регулярные спарринги, и признаваться в этом Антонине мне было неприятно.

– Ну ладно, – не стала она настаивать. – Спокойной ночи. Я вот о Гоше тоже говорить не хочу. Например, о том, что сегодня я первый раз в жизни обрадовалась, когда он, наконец, уехал. Плохой знак, да?

Она была расстроена – и у нее, в отличие от меня, были на то понятные причины.

– Его мама скоро вернется в Воронеж, и начнется у тебя хорошая жизнь, – пообещала я. – Вот прямо с осени. Увидишь!

Сестра почему-то всегда верит моим предсказаниям. Вот и сейчас повеселела, помахала мне полотенцем и ушла спать (прямо в нем).

Я взяла телефон. Там было сообщение от Антона Полякова: «Извинись за меня перед сестрой. Ну, за сегодняшний визит с мамой. Теперь на меня еще и Алла обиделась…»

«А почему ты это пишешь мне?» – спросила я его, немного раздражаясь.

«Потому что, похоже, вы с Антониной мои единственные друзья», – ответил Антон и поставил грустный смайл.

Иногда из бывших возлюбленных и правда получаются хорошие друзья, которым нечего делить, но есть чем помочь друг другу. Очень только надеюсь, что Боре все его Лены, Наташи и Яси подобных сообщений ночами не пишут. Так, придавленная грузом двойных стандартов я уснула в Нехорошей квартире, и мне приснился хороший сон. В нем мы сидели с Борисом Гребенщиковым у моря, и он говорил мне своим фирменным проникновенным голосом:

– Верь Боре. Нам, Борисам, можно верить, мы твои единственные друзья!

И во сне я верила.

Снова кухня Нехорошей квартиры, День знаний

Первого сентября многие пошли в школу. Кузя – в первый класс, например. Сестра Антонина обратилась в Мать Антонину, жутко волновалась и присылала мне фотографии с торжественной линейки. На них Кузя торжественно ржал и торжественно мерился букетом с веснушчатым мальчиком. Но был в брюках и белой рубашке – что, вероятно, и бередило материнское сердце.

Вечером я заехала к сестре – привезла Кузе очередное лего и попыталась унять Антонинино беспокойство.

– Школа в соседнем доме. Учительница, говоришь, отличная веселая женщина, которую рекомендовала Марина Игоревна, – перечисляла я факты. – Половину своего класса Кузя знает по «Бурато». Чего ты психуешь?

– Не зна-аю, – всхлипывала сестра. – Как-то странно это. Он такой взрослый, огромный стал, когда надел эти брюки. Прямо менеджер среднего звена или свидетель Иеговы.

Значит, я угадала, дело в брюках! А Антонина продолжала:

– Ну и Гоша уехал опять. И я ругаю себя за то, что думаю об этом, вместо того чтобы ностальгировать по Кузиному детству и пересматривать его младенческие фотографии.

– Гошу-то в данном случае как раз можно понять. У него ребенок в Питере теперь учится, ну не мог он пропустить ее первое Первое сентября.

– Слушай, всех можно понять, и я только этим и занимаюсь. И Гоша не один, кстати, поехал, а с маман, – уточнила сестра горько. – Она сказала, что обязана увидеть, как ее внучка идет в школу. Ни в какой Воронеж уже не собирается. А ты обещала мне хорошую жизнь осенью!

Упрекать меня теперь будет, значит. Все, больше никаких прогнозов от госпожи Жозефины.

– А вот мой бывший муж Вениамин не желает видеть, как его сын идет в школу, – продолжала Антонина кручиниться. – Я звонила ему, дура, и писала, адрес школы оставляла. Не понимаю, зачем я это делаю.

– Для Кузи ты это делаешь. Пытаешься вернуть ему блудного отца.

– Угу, – соглашалась безутешная Антонина с очень синими глазами. – И раз за разом проваливаю миссии. «Понять Гошу», «Образумить Вениамина» – везде фиаско. Я в принципе не умею общаться с отцами. У меня и своего-то нет…

Такая у меня сестра. Пока не закопается по шею в свою несчастность, не успокоится. И поддерживать ее в эти моменты бесполезно – не удержишь. Поэтому обычно я даю ей возможность посыпать голову килограммом пепла, а тем временем думаю о своем. Сейчас, например, вспоминала, как мы вчера поругались с Борей.

Я точно не помню, с чего началась ссора, но закончилась она тем, что Боря первым выключил скайп. Чего не делал ни разу за все время нашего общения. А я так поразилась этому факту и такое горе испытала в ту секунду, что решила: все, хватит. Эти эмоциональные качели не для меня, я и настоящие-то не люблю. Мало того, что у него куча бывших и красивая секретарша (я ездила, я видела!), так он еще и трубки будет бросать. Или что там бросают люди в скайпе? Неважно! Я вот брошу Борю, решено. Уйду от него. И подарки верну, особенно цепочку с качелями.

Пока я все это думала, сидя перед гаснущим экраном ноутбука, в телефон упало сообщение. От Бори. Картинка какая-то. Он что, мем решил мне прислать? Уместно. Возмущенная, я открыла сообщение, загрузила. Там был билет на самолет. 2 сентября, 20:40, Москва – Сочи. На мое имя. Боря говорил, что его сочинские друзья Кузнецовы в выходные отмечают свое 80-летие. Кузнецову сорок в августе, Кузнецовой в сентябре, а сорок лет праздновать плохая примета, так что они решили объединить дни рождения. Я думала, Боря полетит туда один – его же друзья. Но он прислал мне билет. И вслед еще вопросительный знак. Мол, ну что, едем?

Не хотел, значит, словами разговаривать.

Тут я вспомнила, почему мы поругались. Он рассказал о кузнецовском дне рождения, а я быстро выстроила в голове логическую цепочку и спросила (равнодушным срывающимся голосом), собирается ли туда также явиться его любимая Яся, их четвертый мушкетер… И похолодела: поняла, что Кузнецовы с мушкетером Ясей вообще-то незнакомы. Она уехала в Норильск до того, как Боря пришел к ним в сочинскую школу. Господи, я схожу с ума, это очевидно. Превращаюсь в ревнивую мегеру. Подлая Жозефина затоптала Мудрую сапожищами, а остатки здравого смысла развеяла над пропастью. И еще вот что очевидно: вместо того чтобы пытать Борю насчет его бывших, стоило бы ему о своем бывшем рассказать. О Сереже из комнаты 404, который теперь Сережа из Смоленска. Может, и правда его исчезновение подействовало на меня сильнее, чем я думала… В любом случае надо мне заселиться в тринадцатый номер отеля «Журавленок», выпить кофе в кафе «Молнии», поздравить Кузнецовых, надышаться сочинскими розами, сесть с Борей у моря и все ему выложить. Про Сережу, про кольцо его мамы, про нерожденную дочку Мишель, про забеги у метро «Перово». Боря не виноват в моем прошлом и в своем тоже не виноват.

Я взяла телефон и отправила ему самолетик. Согласна, значит. Летим.

Это было вчера. А сегодня я уже договорилась с мамой, что она приедет на выходные высиживать кота Зайку, отработала длинный день (у нас было важное мероприятие для сотрудников с детьми – и его впервые полностью, от и до, организовывала Елизавета Барбос), купила Кузе лего, приехала к Антонине, слушаю ее причитания и отслеживаю по цвету глаз, скоро ль они закончатся. Когда глаза станут просто голубыми, а не ярко-синими, можно вступать. Ага, вот и оно!

– Извини, – сказала сестра. – Не хотела тебя грузить.

– Ничего, я не загрузилась, – честно ответила я, последние минут десять кивавшая в такт Антонининому рассказу, как автомобильная игрушечная собачка.

– А мы ведь завтра вечером в Ялту с Гошей летим, – похвасталась сестра. – На выходные. Точнее, летим в Симферополь, а оттуда в Ялту, к Подолякам. И на концерт их там пойдем, вот! Без детей и мам.

Интересное совпадение: опять они в Ялту к своим друзьям Подолякам, а мы в Сочи к друзьям Кузнецовым. Как тогда, в мае, разве что не из Краснодара стартуем на этот раз.

– Здорово, – сказала я, решив о Сочи пока промолчать. – А Илюха с вами не напросился? Он вроде любит Подоляков и концерты.

– Илюху приняли в волшебную школу БГ, – сообщила Антонина. – И похоже, теперь он там живет. Звонила его мама, тетя Ира. Говорит, ушел в школу утром и до сих пор нет дома. Спрашивала, не у меня ли он, боялась, что сгинул где-то на Беговой. Я написала ему ВКонтакте, он был краток: «Мы тут репетируем». Полагаю, Первое сентября удалось.

Прибежал первоклассник Кузя с доброй вестью:

– Я построил магический портал!

Мы пошли восхищаться порталом, который ребенок собрал из лего-деталей. Вот бы и настоящие магические порталы строились с той же легкостью и рвением. Раз – и ты в прошлом, проходишь мимо комнаты 404 и живешь дальше счастливо… Ну да ладно. Опробую пока вариант «раз – и в Сочи». С комнатой 404 у меня не вышло, но вдруг получится с тринадцатым номером? Надо же верить в магию чисел.

Кафе «Молнии», 3 сентября

Магия началась, едва мы вышли на улицу из аэропорта Адлера. Я глотнула южного воздуха, закуталась в теплый сочинский вечер, будто в невесомый плед, и вспомнила, как счастлива здесь была. И это я еще моря не видела – только самолеты, такси и небо.

– А розы сейчас цветут, не знаешь? – спросила я у Бори.

– М? – Он поднял глаза от телефона, с которого заказывал такси. – Розы цветут, да. Они и в декабре цветут, здесь это нормально. Ненормально выглядят только новогодние елки на фоне роз, магнолий и пальм.

– Не худший в мире диссонанс, – оценила я, представив картину.

Он улыбнулся коротко, хотел что-то сказать, но тут позвонил подъехавший таксист.

В самолете и машине Боря был тихим. Нет, вроде бы не злился на меня, ничего такого. Просто молчал больше обычного и каждый раз, когда я задавала вопрос, отвечал с задержкой. Это напоминало прямой телеэфир, во время которого ведущая пытается наладить связь с корреспондентом, тот долго и бессмысленно смотрит в камеру, а потом, будто очнувшись, начинает тараторить: «Да, действительно, Анастасия!»

– Мы в тринадцатом номере живем? – предприняла я очередную попытку, когда такси въехало в центр Сочи и я увидела ярко подсвеченный шпиль Морвокзала. – Борис? Вы с нами?

Боря повернул ко мне голову, улыбнулся непонимающе, моргнул, потом включился:

– М? А. Да, действительно, Жозефина. В тринадцатом. Туда вообще редко кто-то заселяется, Кузнецова жаловалась. Наверное, потому, что люкс.

– Или потому что число несчастливое – Кузнецова-то, которая сорок лет не отмечает, могла и догадаться. Я в самолетах часто заказываю билет на тринадцатый ряд – специально, чтобы сидеть одной. Правда, однажды летела из Рима, села на свое 13А, устроилась удобно у иллюминатора, и тут в самолет заходят пять монахинь. Благообразные такие, с ясными глазами. Улыбаются и занимают весь тринадцатый ряд. Значит, тоже не суеверны.

История была классная, но Боря на нее едва отреагировал. О чем он думает вообще?

Мы доехали до отеля «Журавленок», зарегистрировались на ресепшен (в этот раз вместо веселой Василисы там сидела другая девушка, очень серьезная и учтивая, в тяжелых очках). Пока поднимались на лифте в тринадцатый номер, я чувствовала, как меня постепенно заполняет радость. Словно я – телефон, поставленный на скоростную зарядку: каждый этаж – новая рисочка, новая порция счастья. Хорошая была идея поехать в Сочи, где начиналась наша история. Завтра вот поговорю с Борей – и можно будет ее спокойно продолжать.

– Интересно, появилась ли на стеклянной двери надпись «Выход», – улыбнулась я.

– Да, – ответил Боря неожиданно сразу. – А что, ты хотела в кафе? Сейчас, наверное, только в номер можно заказать, поздно…

– Да нет, я не голодная, просто вспомнила свой суперфингал. Не беспокойся.

Но он все равно явно беспокоился.

В номере Боря сразу ушел в душ, а я села на синий диван, где четыре месяца назад страдала от неразделенной любви, которая потом внезапно оказалась разделенной.

А вдруг сейчас Боря как раз хочет со мной расстаться? Поэтому плохо слушает и зависает. Да нет – решительно опровергла я собственную теорию. Отчего-то в Сочи мне было легко ему доверять. Не стал бы он меня сюда тащить, чтобы бросить.

Я вышла на балкон. Поискала в себе тревогу – не нашла. Поискала в небе звезды – нашла. Луны почти не было видно – только тоненький аккуратный полукруг светился закрытой скобкой. Интересно, почему в кино всегда показывают исключительно полнолуние?

Пришел Боря, встал рядом, закурил, отгоняя от меня дым. Мы молчали, дым летел куда хотел и таял в темноте. Я придвинулась к Боре, поцеловала его в плечо. Он обнял меня и погладил свободной рукой по голове.

– Ты сегодня странный, – сказала я. – Все в порядке?

– Да, конечно, – ответил он преувеличенно нормальным тоном. – Просто обдумывал там один проект.

– Инвесторский?

– Ага.

– И что, решил инвестировать?

– Попробую, – мне показалось, он улыбнулся. – Там сложный партнер, но сама идея хорошая.

– Расскажешь?

– Потом как-нибудь, – положив сигарету тлеть в пепельницу, он достал из кармана тренькнувший телефон. – Гойко пишет. Нам нужен кокур?

– Кто?

– Кокур, – повторил он. – Десертное вино. Они с Антонинкой в Ялте и завтра собираются в магазин при винзаводе. Спрашивает, брать ли нам, и сколько.

Брать ли нам. Уютно это прозвучало и тепло, очень по-семейному, что ли.

– Нравятся мне все-таки ваши отношения, – сказала я. – Нет, правда. Вы, небось, алкоголь-то впервые попробовали вместе, в один день?

– Угадала. Домашнее вино его бабушки Вали дегустировали. Лет в четырнадцать, что ли. Собирались на деревенскую дискотеку, выпили для храбрости. Ему дало в голову, мне в ноги, никто никуда не пошел.

– Может, и к лучшему, – заметила я.

– А его дочь Танька, кстати, у меня дома впервые попробовала виски, – сказал Боря, снова затянувшись сигаретой.

– Впервые? Ей сейчас вроде бы… семь?

– А тогда был год.

Я понимающе кивнула, хотя ничего не понимала. Боря пояснил:

– От меня ушла Наташа, и я запил. Не горжусь этим, просто обрисовываю ситуацию. А Гойко тогда первый раз остался один с ребенком – отправил Лейсанку в дом отдыха, потому что иначе она постоянно рыдала. В общем, он нянчился и с Танькой, и со мной. Однажды они зашли проверить, как я там, не помер ли. Я не помер, зато Танька отхлебнула моего виски. Хорошо так отхлебнула, стакан на столе схватила, мы не успели среагировать.

– Я помню Таню, у нее непроницаемое лицо, – усмехнулась я. – Теперь понятно почему. Девочку уже ничем не удивить.

– Да. Мой маленький собутыльник. Я, кстати, с тех пор стараюсь не впадать в запои. Не понравилось. И в целом меру соблюдать – хотя бы в плохом. У меня вообще с этим проблемы.

– С алкоголем? Не замечала, – удивилась я.

– С чувством меры, – грустно ответил Боря и затушил сигарету. – Я знаю, что меня бывает много… почти всегда.

– Странно, а мне вот тебя часто не хватает, – сказала я. – Кокур берем. Две бутылки.

Боря посмотрел на меня с удивлением и благодарностью. Так же, как смотрел, когда я впервые там, в тринадцатом номере, его поцеловала.

Утром с того же самого балкона я с удивлением обнаружила под окном реку.

– А здесь всегда было ЭТО? – спросила я Борю.

– Что «это»? – уточнил он. – Самая полноводная в мире река? Всегда. Называется, что оригинально, Сочи.

Воды в полноводной реке Сочи было мало. Русло ее наполовину состояло из поросших травой островков, вокруг которых лениво бежали ручьи небольшой мощности. На одном таком островке, ровно посреди реки, в раскладном полосатом стульчике сидел мужик в панаме и читал книгу. На вид – старую. Ну, пришел человек отдохнуть, развлечься. Неудивительно. Удивительно, что я реку не помню, на которой отель стоит. Помню только нас с Борей, розы, пятиэтажки и немножко Кузнецовых. Кстати о них:

– Во сколько сегодня большое восьмидесятилетие? Мы успеем на улицу выйти? А то я реку нашла и волнуюсь теперь.

– Давай прямо сейчас сходим вниз, к морю. Там как раз в него река впадает. Или сначала позавтракаем?

– Лучше сначала погуляем. Здесь же вроде целый день завтраки дают.

Мы вышли, проводили реку, поздоровались с морем и возвратились к отелю «Журавленок». В кафе «Молнии» зашли с улицы – как будто не постояльцы вовсе, а обычные рядовые ценители кофе и круассанов. Я заказала кортадо, Боря – американо, официант Афанасий по умолчанию принес нам корзинку круассанов и удалился.

В кафе, кроме нас, никого не было. Не сезон, наверное. Хотя вроде бы как раз он, бархатный причем – неужели дела у «Журавленка» идут плохо? Мы с Борей сидели, разматывали круассаны, говорили о чем-то негромко, никто так и не пришел – даже Афанасий. Потом мы допили кофе и решили вернуться в номер и подняться оттуда на крышу. Я направилась к стеклянной двери, ведущей из кафе в отель, – той самой, что в прошлый раз оставила мне синяк. Боря шел за мной. Тут мне показалось, что в кафе играет моя именная песня – Josephine. Прислушалась: да, точно, она. Хотела сказать об этом Боре, но отвлеклась. Заметила, что на стеклянной двери действительно появилась надпись «Выход». Только странная какая-то. «Выход И» там написано и еще какой-то текст, часы работы, что ли. Все красивыми синими буквами.

Я подошла ближе.

«Выходи» – вот что это было.

А полностью – «Выходи за меня замуж, Джо».

Я остановилась. Перечитала все предложение несколько раз. Медленно развернулась.

Боря стоял в центре кафе – не на колене, просто так. Стоял и смотрел на меня с очень плохо скрываемой тревогой. И руки чуть раскрыл – для возможных объятий.

– Это, – начал он хрипло и откашлялся. – Это слишком, да, Джо?

Крис Ри затянул: Josephine, I’ll send you all my love.

А я быстро-быстро пошла Боре навстречу.

Моя дорогая сестра Ж. сейчас спит на раскладушке. Она уже может уснуть – это достижение. И уже не может плакать – это, надеюсь, тоже плюс. Что Жозефина явно не в состоянии делать – так это рассказывать о произошедшем за последние недели. Поэтому расскажу я, Антонина. Тем более, говорят, со стороны виднее и уж точно не больнее.

Впрочем, в этой истории больно всем, а некоторым еще и стыдно. Когда 4 сентября сестра Ж. приехала ко мне поздно вечером и начала рассказывать об их с Борей помолвке, я поначалу испытала только зависть и раздражение. Потом пригасила их, вслушалась в то, что говорила Жозефина, попыталась ее успокоить и утешить. И все-таки первой моей реакцией были слова: «Блин, ну что с тобой не так!»

Я еще и глаза закатила, и подбородок у меня непроизвольно дернулся от досады. Молодец, Антонина, просто друг года и сестра века.

– Не знаю я, что не так, – заплакала она тогда в первый раз. – Только что в Сочи все было нормально. И кольцо красивое. И Боря ужасно трогательный. И Кузнецовы тоже – которые прилепили на дверь своего кафе настоящую, специально изготовленную табличку «Выходи за меня замуж, Джо», и не пускали никого в зал, чтоб Боря мог спокойно сделать предложение… Они потом первые нас поздравили, конечно, и табличку с собой в багаж положили, как первую семейную реликвию. Оля Кузнецова радовалась по-детски – она любит свадьбы и сюрпризы. Все говорила: «Ну как ты могла купиться на историю про восьмидесятилетие! Мы с тобой друзья в фейсбуке*, а там написано, что день рождения у меня в марте, а не в сентябре!» Как будто я читаю ее профиль перед сном, ага. В итоге я засмущалась, потому что Кузнецовы меня по очереди обнимали, а Борю в четыре руки хлопали по плечу. И он решил сместить как-то фокус, предложил действительно отметить все их дни рождения сразу, 120-летие то есть. Кузнецовы к нему не приезжали в июле – не могли оставить отель и в принципе не одобряли празднование сорока лет. В общем, потом пришли их дети, Василиса и Ваня, и Василисин парень Афоня, похожий на Шерлока, и тоже начали всех со всем поздравлять. Ваню я первый раз видела, он идеальный мальчик из кино, в которых влюбляешься, когда тебе двенадцать лет. И в КВН еще играет, а я любила когда-то КВН. Короче, сидели мы там, и мне было двенадцать, а им сто двадцать, и до семи утра что-то весело праздновали. Потом поднялись с Борей в тринадцатый номер, и он был так счастлив… Господи, мне все это правда казалось хорошей идеей.

Сестра Ж. всхлипнула громко и закачала головой – не могла продолжать. Оперлась лбом о правую руку, и на пальце ее блеснуло идеальное кольцо. Чудесный Боря любит ее и хочет на ней жениться. Да уж, огромная проблема и законный повод порыдать.

Это я так подумала – а сама пошла кофе варить. Жозефина не спала ночь, и сейчас уже вторая ночь на подходе. Может, новообращенной невесте просто кофеина не хватает, чтобы осознать собственное счастье.

– Пей, – велела я, поставив перед ней большую оранжевую чашку и маленький белый молочник. На чашке с кофе было написано «Я люблю чай». Мир полон противоречий.

– Спасибо, – сказала в нос Жозефина. – Я понимаю. Замечательный человек меня любит и хочет на мне жениться. И тебе, наверное, кажется, что я страдаю фигней.

– Чем бы ни страдала, а страдаешь искренне, – вздохнула я. Она процитировала мои мысли почти дословно, а мыслями этими я не гордилась.

Сестра Ж. вытерла глаза окольцованной рукой. Обожглась кофе, остудила его молоком, сделала несколько глотков. Я молча подвинула к ней вазочку с конфетами, она так же молча ее отодвинула.

– Мне кажется… я вынудила его… заставила сделать предложение, – произнесла она, спотыкаясь о каждое слово. – Задавала вопросы про бывших, ревновала, параноила. Боря просто придумал выход. Это не значит, что он хочет жениться – это значит, что не хочет больше слушать мой бред.

– Прости, дорогая, но я тоже бред слушать не хочу, – возразила я, снова слегка взбешенная. – Как это все только рождается в твоей бедной голове! Нормальная же взрослая женщина.

Взрослая женщина потянулась все-таки за конфетой «Красная Шапочка». Развернула ее, отделила верхнюю вафлю и стала обгрызать с нее шоколад. Я поняла: мой выход. Пора в очередной раз объяснить Жозефине Геннадьевне, что Боря готов жениться на ней с первого дня встречи вот в этой самой квартире и теперь тоже никуда не денется. Сестра Ж. мне верит – а значит, беседа эта хоть и утомительна, но необходима.

Я что-то долго говорила, довольно логичное. Лицо ее постепенно разглаживалось, светлело. Она вроде бы снова была готова выходить за Борю. Не зря живу, что ж.

– Надеюсь, я буду подружкой невесты? – спросила я, когда кофе закончился, а конфетные фантики разноцветной горкой легли на стол.

– Ты так защищаешь Борю, что уже можешь быть другом жениха, – проворчала довольная Жозефина, пытаясь из фантика сделать самолетик.

– Не уходи от ответа-то, – задвигала я бровями.

– Ладно. Если свадьба будет, сделаю тебя подружкой. И даже не выгоню потом из загса, – поклялась сестра Ж.

– А что, есть и такая традиция? Я только знаю о белогорском обычае надевать на свидетельницу розовые трусы и заставлять ее клянчить деньги у прохожих, – вспомнила я свадьбу собственной матери.

– Белогорск – жестокое место. Меня правда там выгнали со свадьбы, – сказала сестра Ж.

– Ничего себе. Кто?

– Лучшая подруга, – притворно зевнула Жозефина, но голос у нее дрогнул. – Гусева.

– Прямо взяла и выгнала? За что? Ну, то есть…

– Да-да, я понимаю, можно подумать, что я напилась, порвала тельняшку на лоскуты и попыталась соблазнить жениха, тестя и тамаду, выпрыгнув голой из торта в салат. Но нет, не успела. Просто пришла на свадьбу девочки, с которой дружила со второго класса.

– И что произошло? – спросила я, представляя благодаря богатому воображению сцену с выпрыгиванием из торта. Нет, на Жозефину непохоже.

– Ну, нам было по восемнадцать, я была свидетельницей, – сказала сестра Ж. нехотя. – Бегала вокруг Гусевой, поднимала ей подол платья, водила ее в загсе в туалет. Потом они с женихом этим, не помню уже, как его зовут, стали мужем и женой. Мы сфотографировались в торжественной зале всей компанией. И тут меня отводит в сторону другая ее подруга, из колледжа, вот ее, помню, звали Инна. Инна эта смотрит такая в упор и говорит: «Жозефина, тебя попросили уйти со свадьбы». «Кто попросил?» – я уточняю, а у самой земля так тихонечко под ногами едет. – «Оксана и ее муж. Они сказали, что не хотят здесь тебя видеть, потому что ты портишь им праздник. И жизнь». Оксана – это Гусева. Ну я и ушла, раз попросили.

– Погоди, – я увернулась от фантикового самолета, который с последними словами метнула в меня сестра, – ты ничего не пыталась выяснить? Лучшая же подруга.

– Я хотела. Двинулась в сторону Гусевой. Но натолкнулась на ее высокомерный взгляд.

– Взгляд! Этого недоста…

– …И она к тому же неожиданно оправдала свою фамилию и прошипела мне: «С-с-пасибо тебе, Коз-з-люк, за с-свадьбу! До с-свиданья!» И проследовала с мужем к машине. Я еще увидела, что у нее подол платья немножко задрался, стояла и думала: сказать ей или не сказать. Не сказала.

Если бы со мной так поступили, я бы, наверное, сначала умерла от стыда, а потом еще раз от обиды и, наконец, в третий раз от чувства потери. Когда уехали Майка с Лисицкой… Впрочем, речь не о них и не обо мне.

– Ты так и не говорила со своей Гусевой с тех пор? – спросила я сестру.

– Нет. Более того, ее мама перестала здороваться с моей мамой в магазине и на улице. Что там произошло, не знаю. Много раз прокручивала в голове каждую минуту той свадьбы – ничего. Ну, разве что я на прическе просидела дольше невесты, но это не от меня зависело, а от медлительной парикмахерши-ученицы…

Я не знала Жозефину в ее восемнадцать лет, а тогда будто увидела – юную, растерянную блондинку (что бы она ни говорила, волосы у нее светлые), ищущую хоть какое-то объяснение явной несправедливости и верящую, что все еще можно исправить.

– Сочувствую, дорогая, – только и смогла выразить я. – Ты, наверное, не слишком любишь свадьбы.

– Угу, – Жозефина приступила к следующему самолетику и попыталась отпить из пустой кружки. – Это я тебе еще про свою вторую лучшую подругу не рассказала.

– Та-ак, – протянула я обреченно. – Она тебя тоже выгнала со свадьбы?

– Не совсем, – ответила сестра. – Элькина свадьба была очень веселой. Последней студенческой, через месяц мы уже получали дипломы. Элька – моя одногруппница. Мы с ней подружились после той истории с Сережей. Из общаги я съехала, начала было учиться, и тут выяснилось, что у нас хорошая и дружная группа. В основном москвичи – раньше-то я с иногородними общалась в ФДС. А Элька была старостой и главной красоткой. И очень доброй еще, щедрой. Взяла меня под крыло, зазывала в гости, я у нее в Филях ночевала чаще, чем у себя на съемной квартире. Мама у Эльки еще классная была, такая, знаешь, вся в духах и романах, показательно не готовила еду, но приносила с работы осетрину, делилась тонкими сигаретами и рассказывала потрясающие любовные истории. А Элька все делала хорошо – и пиццу пекла, и глинтвейн варила, и окна мыла на девятом этаже, и маму подвыпившую спать укладывала. И другом была замечательным, помогала, не обижая…

Я сглотнула: заревновала Жозефину к распрекрасной, пусть и куда-то явно девшейся Эльке.

– В общем, Элька вышла замуж за Адольфа, парня из параллельной группы.

– За Адольфа, – повторила я. – Тут бы сразу насторожиться.

– Да неплохой был мальчик, скромный. Из-за имени своего страдал, родители его так назвали в честь какого-то родственника. Не того! А перед свадьбой наш Адольф сменил имя.

– На Иосифа?

– На Эльдара. В честь Рязанова. Хотел снимать кино, а Эльку сделать своей музой. Они сразу после химфака пошли на какие-то курсы во ВГИК. Но не суть… В общем, меня опять позвали свидетельницей. Правда, Элька была не в белом платье, а в черном кожаном комбинезоне. Отгуляли мы всей группой на свадьбе в кафе, отправили Элькину маму на такси в Фили. Молодые уехали еще раньше. Приезжаю я к себе на «Юго-Западную», не очень-то трезвая, как ты понимаешь. Машинально открываю почтовый ящик, а там письмо в большом конверте, нестандартное. От Эльвиры и Эльдара Усенко, красивым почерком написанное.

Я даже не стала говорить, что Эльдар Усенко, получается, двадцать с лишним лет прожил Адольфом Усенко: Жозефине было явно не до этого, глаза у нее блестели, а руки описывали круги.

– Короче, письмо гласило: «Дорогой друг! Если вы читаете эти строчки, значит, вы нам уже, увы, не друг. Мы с супругой решили сегодня пуститься в плавание только вдвоем. А для этого нам придется сбросить балласт. В том числе – в виде старых связей. К сожалению, вам тоже не место на нашей любовной лодке. Оставайтесь на берегу и не ищите нас на горизонте. Сигналы SOS не принимаются, это наше общее решение. С уважением, чета Усенко». Послание я, как видишь, запомнила наизусть, со всеми метафорами.

– Вот скотина, – только и сказала я.

– Это было их общее решение, – напомнила печальная Жозефина.

– Слушай, я редактор. Для меня прочитать чье-то письмо – все равно что увидеть кого-то голым. Сразу ясно, что за человек.

Скромный Адольф предстал сейчас передо мной во всей первозданной красе. Балласт он решил сбросить, гад, блин, морской.

– А Элька-то? Она же вроде не Адольф, а туда же… – жалобно сказала сестра.

– Наверное, идея сбежать на край света с любимым мужчиной казалась ей тогда романтичной. С ней ты не пыталась поговорить?

– Да мы всей группой пытались. И еще несколько ее бывших друзей к попыткам присоединились – все получили одинаковые письма после свадьбы. Элька молчала, отворачивалась и смотрела сквозь нас. Это ужасно, когда тебя игнорируют… Ну, зато ты теперь знаешь, как, словами другого небезызвестного Эльдара, я ликвидировала всех лучших подруг. В общем, у меня с отношениями не очень. И в любви нехороша, и в дружбе.

– Да при чем тут ты вообще, – отмахнулась я от нее, а потом схватила ничего не подозревающую за руки и заставила смотреть мне прямо в глаза. – Так. Жозефина Геннадьевна. Я тебя не брошу. Не выгоню со свадьбы. Не выгоню после свадьбы – ни твоей, ни моей. Не стану игнорировать и называть балластом. Супругом никого тоже называть не буду – дурацкое же слово. Запомнила?

– Супруг – дурацкое слово, – повторила сестра Ж.

– Можешь ерничать сколько влезет. И напиваться, и рвать тельняшку на дедушке жениха, и нести любой параноидальный бред. С этого момента тебе разрешено. Нет ничего такого, за что бы я тебя осудила. Поняла?

Сестра отвела глаза, не выдержав пафоса, которым я ее только что обдала.

– Спасибо тебе, – только и сказала Жозефина Геннадьевна. – Правда.

Тогда я почувствовала себя хорошим другом и хорошей сестрой – а главное, не ощущала больше ни злости, ни зависти, ни досады. Совестно только было чуть-чуть.

– Ночуй у меня, – предложила я. – Я позвоню твоему коту и передам через маму, что домой ты придешь завтра. И если надо, также позвоню Боре и скажу, что ты не хочешь замуж. Договорились?

– Нет, – возразила сестра еле слышно. – Замуж я, кажется, хочу. Если за Борю.

Самое обидное – она вышла бы. Только я опять все умудрилась испортить.

В детском клубе «Бурато», который с энтузиазмом посещает мой ребенок, есть традиции. И две из них приходятся на самое начало учебного года. Обычно в конце августа там проводят День открытых дверей, а первого сентября празднуют, собственно, старт сезона. Но в этом году даты немного сдвинулись. Во-первых, некоторые дети с родителями не успели вернуться с курортов и дач. Во-вторых, после затеянного директором Мариной Игоревной и администратором Леной ремонта не до конца высохли стены. В-третьих, Джага, обучающий учеников игре на африканских барабанах, заболел в августе гриппом и поправлялся медленно. Ну и, наконец, у двух молодых преподавателей, Евгения Альбертовича и Софьи Алексеевны, недавно родились близнецы, и это отвлекало их семью от клубных дел. Например, им теперь некогда было печь пироги и пирожные в промышленных количествах. Так что День открытых дверей перенесли на 10 сентября, а начало учебного года – на 17-е.

К обеим торжественным датам нужно было подготовить по несколько тонн домашней выпечки. Мы с Кузей живем близко к «Бурато» и к тому же дружим с директором Мариной Игоревной. Поэтому я, естественно, предложила свою помощь. Предложила, потом вспомнила, что печь я научилась только недавно, а затем увидела в родительском чате «Бурато», что напротив моей фамилии стоит простое слово «эклеры». Эклеры! Которые я ни разу не пекла. И даже не знаю, каким образом, например, в них появляется крем. Для этого нужен специальный прибор эклерофиллер? Или особое заклинание «эклериармус»?

Сначала я почитала сайты с рецептами. Потом, пытаясь подавить растущую панику, – сайты доставки. Все это происходило в финале длинного рабочего дня, ознаменованного сдачей приложения к ноябрьскому номеру нашего журнала. Кулинарного, по иронии, приложения. Доставку эклеров (слишком глянцевых и фиолетовых) мне обещали 14 сентября, а надо было 10-го. Составители интернет-рецептов, которых звали либо Zhena_Olega, либо Kira-kinder-kuchen, в открытую насмехались надо мной: «Главное ваши пироженки досушить, тогда будет ням». Поэтому я написала сестре Ж.: «Ты ведь знаешь, как досушивать пироженки и засовывать в них крем? Иначе мне будет полный ням». Через пару часов она была уже в Нехорошей квартире. Ну, родительский чат же не уточнял, какая именно Козлюк демонстрирует искусство кондитера на завтрашнем празднике…

Жозефина приехала с двумя пакетами продуктов, но ужинать отказалась: «Это не для нас, это для эклеров». Судя по тому, как резво она мешала тесто и как ожесточенно гремела противнями, в ее жизни предварительно случилось что-то неоднозначное.

– Расскажешь? – спросила я, изображая на всякий случай равнодушие.

Сестра Ж. ссутулилась сильнее обычного и проворчала:

– Да зачем. Ничего особенного. Обычная история.

– Ну, истории интереснее рассказывать, чем проживать. Так, например, и была придумана литература, – заметила я.

– Ты умничаешь, – поставила диагноз Жозефина. – А где, кстати, Гоша? Я его на парковке видела, на горке, хмурый был и спешил. Решила даже не здороваться.

– За Таней он поехал. Ей грустно в питерской школе, она там плачет постоянно. Друг семьи привез ее на «Сапсане» в Москву, чтобы завтра она могла пойти в «Бурато» на День открытых дверей. Гоша помчался на вокзал, потом они с Таней поедут на Мантулинскую, буду ночевать у него дома, чтобы все было как раньше. Куда бабушку денут, не знаю.

– Друг семьи? Хахаль Лейсан, что ли? – осведомилась проницательная Жозефина.

– Понятия не имею. Это их семья и их друзья. А ты расскажи лучше о себе.

Сестра Ж. на секунду закрылась от меня листом пекарской бумаги, потом постелила его на противень и принялась выдавливать на него ребристые полоски блестящего теста.

– Мы с Борей свадьбу сегодня обсудили, – сообщила она. Таким тоном, каким бы, например, сказала: «Мы с Борей сегодня собрали два ведра колорадских жуков».

– Интересно, – кивнула я. – Что решили?

– Решили позже дообсудить, – Жозефина отправила противень в духовку заправским жестом, будто шар для боулинга – по дорожке.

– Плодотворный день-то был, – заметила я. – Нам начальство такие совещания частенько устраивает. Три часа сидим, потом три дня думаем, чего сидели.

А сестра, не улыбаясь, опустилась на табуретку у плиты и вперилась в духовку, как в иллюминатор.

– Боря предлагал пожениться в октябре, к году знакомства. Или в ноябре – чтобы везде была грязь и слякоть, а у нас праздник. Или тридцать первого декабря, чтобы уже ночью мы были женаты год. Или в январе, числа десятого-двенадцатого, чтобы продлить каникулы и себе, и гостям. Или второго февраля, потому что День сурка, и свадьба будет длиться вечно.

– Ой, здорово, – отреагировала я сразу на все замечательные Борины идеи. – Тебе какой вариант больше нравится?

– Да не знаю я, – вернулась Жозефина к песне про колорадского жука. – В октябре мы переезжаем на работе в новый офис, в ноябре пожалуют заграничные боссы – проверять, как мы в новом офисе обжились. Свадьба в Новый год чревата тем, что гости забудут на нее явиться, а после каникул все устанут праздновать, да и дополнительные выходные взять трудно.

– А День сурка не подходит, потому что… Дай подумать… Боря в силу высокого роста отбрасывает слишком огромную тень и этим задержит наступление весны? – поинтересовалась я максимально невинно, соскребая остатки эклерного теста со дна миски.

– Будешь много выступать – устрою свадьбу на Кипре, – перешла сестра Ж. к угрозам. – То есть автоматически без вас с Гошей! А на самом деле, только не смейся, второго февраля у нас в компании День сырка. Ну, творожного сырка, глазированного. Большой праздник, который частично готовит мой отдел. Это огромное событие, практически фестиваль… Я же просила не ржать!

Я захохотала в миску, пытаясь таким образом глазировать свое веселье. Жозефина миску у меня отобрала, вместо нее подсунула кастрюльку с заварным кремом и чайную ложку:

– На, попробуй, остыл?

Я кивнула, смеяться перестала, крема честно съела одну ложечку – не обкрадывать же детей. Спросила:

– Значит, свадьба, скорее всего, будет в марте? Первого числа у Кузи день рождения, дальше я свободна.

– Вообще-то в марте вроде Великий пост. До середины апреля, – неуверенно предположила Жозефина.

Самое религиозное, что сестра Ж. делала на моей памяти, – это зашла в Ильинскую церковь у меня во дворе, перепутав ее дверь с дверью продуктового магазина, расположенного ниже по улице. А из всех постов ее интересует разве что постапокалипсис: любит она фильмы такого жанра, вроде «Безумного Макса».

– Нет, я не собираюсь отказываться от колбасы, – исповедовалась Жозефина. – Но свадьбы в пост играть не принято. Мамы расстроятся.

– Особенно Борина, в Израиле, – согласилась я. – Ты заодно все субботы вычеркни. И пятницы после захода солнца.

– Да Борины родители не евреи, – задумчиво ответила сестра. – То есть евреи, конечно, но светские и даже советские. Приедут, когда скажем, хоть на Песах, хоть на Хануку. Но мало ли что, надо посмотреть, когда Песах. И насчет суббот ты, возможно, права…

Она открыла телефон и принялась изучать календарь еврейских праздников. Пошевелила губами, произнесла победным тоном:

– Песах с девятого по восемнадцатое апреля. Наша Пасха примерно тогда же. Апрель отпадает! А в мае не женятся, народная примета.

– Мы с бывшим мужем Вениамином женились в мае.

– …Народная примета, подтвержденная личным опытом Антонины Козлюк!

– Чему ты радуешься? – покачала я головой.

– Как чему? Эклеры готовы, – отреагировала сестра Ж. и пошла вынимать их из духовки.

Эклеры готовы, а она нет. И что с этим делать – непонятно.

– Я думала, ты хочешь выйти за Борю, – напомнила я, пока сестра хлопотала вокруг пирожных и определяла степень их просушенности. – На этом мы в прошлый раз остановились.

– Я хочу, – поклялась Жозефина. – Но не понимаю, куда спешить и зачем устраивать свадьбу и тащить туда толпу людей. Мне бы хватило вас с Гошей. Или, прости уж, вообще только нас с Борей.

– А ему ты это сказала? Или только про День сырка сообщила?

– Слушай, я знаю, как это выглядит.

– Ну-ка?

– Типа я тяну время и саботирую свадьбу.

Спорить я не стала. А Жозефина продолжала очень убедительно:

– На самом деле, все перечисленные причины для меня важны. Включая День сырка, да. А Боре важно устроить большой праздник и пригласить туда половину грамотного населения планеты, такой он человек. И я не хочу лишать его этой радости. Но и себя не хочу лишать радости побыть немного его невестой… которая не на свадьбе невеста, а в жизни. У нас с ним сейчас все так спокойно, хорошо. Я не думаю про его бывших наконец-то. Лену Большую встретила на Мантулинской тут, она у клуба курила, а я к Боре шла. Так мы проболтали с ней минут двадцать, она правда классная, а у меня ни одной плохой мысли не возникло. И насчет Яси я успокоилась. Ну блин, правда, 25 лет прошло, вряд ли он коварно переспал с ней в Нижнем, а потом резко решил на мне жениться. Остается Наташа его. И вот на ней он как раз так и не женился. Значит, правда не любил. И внебрачного ребенка заводить с нелюбимой женщиной не стал бы!

Жозефина поставила новую порцию эклеров в духовку и посмотрела на меня – искала подтверждения своим словам.

– Я со всем согласна, – подняла я руки, будто сдаваясь. – Молодец!

– Ну вот, – обрадовалась сестра Ж. – И хорошо, что я не успела Боре про Сережу рассказать. Хотела в Сочи, но меня отвлекли. А сейчас тем более ни к чему прошлое ворошить, раз оно само не шевелится.

Все у нее в рассказе гладко выходило, да тут еще она стала наполнять эклеры кремом из принесенного с собой кондитерского шприца, и это волшебное зрелище меня заворожило. В общем, я согласилась и с тем, что про Сережу Боре знать не обязательно, и с тем, что жениться можно когда угодно – хоть следующим летом, хоть в 2025 году, к Жозефининому сорокалетию, – и с тем, что парочке эклеров подойдет-таки фиолетовая глазурь.

Медсестра Ж. доделала пирожным уколы и сказала, что с утра поможет мне отнести их в «Бурато». И в тот момент мне надо было поблагодарить ее за все и отправить домой к коту. Но я, привыкшая во всем с ней соглашаться, согласилась и тут. Поэтому к 10:00 10 сентября мы с сестрой Жозефиной, сыном Кузей и эклерами стояли перед закрытой дверью детского клуба – совершенно не готовые к взрослым проблемам.

– Простите! – крикнула Марина Игоревна еще издалека, быстро подходя к «Бурато» справа. – Я за сигаретами зашла, а моих не было, пришлось…

– Извините, пожалуйста, – подбежала слева запыхавшаяся администратор Лена Маленькая. – Я опоздала. Вернее, сначала электричка, потом я.

Мы посторонились, и Марина Игоревна с Леной, опережая друг друга и излучая вежливость, попытались отпереть дверь. Когда ни у одной из них это не получилось, Ленин ключ взял Кузя, сделал лицо опытного взломщика и сообщил: «Лучше я, здесь замок с секретом». И почти мгновенно распахнул дверь перед нами. Мы с Жозефиной пошли внутрь, выставив перед собой паркеты с эклерами, за нами проследовали немного пристыженные Марина Игоревна и Лена. Интересно, как они каждый день попадают на работу без помощи юных медвежатников?

– Пирожные несите в зал для чаепитий, – стала командовать Марина Игоревна, оказавшись на своей территории.

– Мам, а когда Таня приедет? – подскакивал Кузя. – У нас для нее сюрприз!

– Гоша написал, что они уже в машину садятся, – ответила я ребенку, в тайне надеясь, что «они» означает «они с Таней», а не «они с Таней и ее бабушкой».

– Ага! – радостно кивнул Кузя и куда-то умчался.

Лена-администратор взяла было у меня часть эклеров, но тут у нее громко зазвонил телефон, она вздрогнула и чуть не уронила пакет на пол. Лицо ее стало несчастным и будто уменьшилось. Она вперилась в телефон: раздумывала, отвечать или нет. Я увидела, что на мигающем экране написано: «Любимый». Подавив вздох, Лена сказала в трубку очень тихо и сразу виновато: «Да, привет, малыш» и отошла к стене – разговаривать.

– Леночка, я покурю на заднем крыльце, скоро явятся Налбандяны, – появилась из-за угла Марина Игоревна. – Проводи их тогда ко мне в кабинет… А, извини.

Лена затравленно обернулась, кивнула – мол, проводит Налбандянов куда угодно, лишь бы телефонная беседа поскорее закончилась. До меня донеслись ее слова: «Ну что ты расстраиваешься, малыш, я же предупреждала, что работаю две субботы. Да, две, следующую еще, но я же правда предупреждала…»

Мы с сестрой Ж., ускорившись, двинулись в комнату для чаепитий. Достали подносы и начали выкладывать из коробок эклеры. Постепенно помещение стало заполняться другими родителями и кондитерскими изделиями. Втайне я считала, что наши эклеры эталонны и дадут фору всем их медовикам и имбирным печеньям вместе взятым. Но честно хвалила чужую выпечку – проявляла дружелюбие. Общение с родителями «Бурато» – всеми, кроме Гоши, – дается мне сложно, а комплимент кривым имбирным солнышкам растопит любой лед, правда?

– Наши эклеры лучше всех, – удовлетворенно и довольно громко заявила Жозефина.

Худосочный папа справа от меня явно оскорбился и стал с утроенным рвением выкладывать на поднос маленькие плотные колобки, по виду сделанные из глины с мазутом.

– Тыква, – представил он мне свои колобки немного высокомерно. – И чернослив. Здоровая еда.

Я согласно мотнула головой, а худосочный уставился на Жозефину, которая скептически оглядывала колобки: не верила, что тыква с черносливом могут породить нечто здоровое.

В комнату вошли Гоша с Таней – без бабушки, зато с пирожками.

– Пирожки от Доры Иосифовны? – поинтересовалась я у Тани, которая, как обычно, застеснялась, увидев меня.

– Ага, – ответила Таня уже спокойно: если ей задавать конкретные вопросы вместо того, чтобы спамить бессмысленными «ой, кто это у нас!» и «как ты выросла!», она включается и перестает нервничать. – Я помогала бабушке Доре плюшки сворачивать. Бабушка Аня подарила мне книжку про вафельное сердце. А наша бабушка Лида сказала, что ей плюшки и вафли нельзя, и ушла в музей.

Таня посмотрела на Гошу со значением: мол, вот такая у нас бабушка Лида. Он улыбнулся в ответ и притянул дочку к себе – соскучился, не хотел отпускать даже на секунду и восхищался любым ее словом и взглядом. Так, хватит ревновать человека к семилетнему ребенку, займись делом – велела я себе и притащила Гоше с Таней два подноса. Пусть кладут туда Дорины пирожки и проводят вместе quality time как отец и дочь. Жозефина тем временем вступила в нежелательную конфронтацию с худосочным папой. Он уверял, будто брауни можно делать из фиников, а она соглашалась сладким голосом, что, мол, тогда можно и из земли. Я поспешила к ним, надеясь предотвратить нарождающийся конфликт.

Появилась вздрюченная Лена-администратор, спросила, есть ли среди нас Налбандяны. Ни один Налбандян не признался – да и не услышал ее, скорее всего. Родители, демонстрирующие друг другу домашнюю выпечку, производят очень много шума.

Прибежал Кузя, увидел Таню, подскочил к ней и прошептал что-то на ухо. Она заулыбалась, оглянулась на Гошу, спросила: «Можно мы сходим к Марине Игоревне? По секретному делу». Гоша, конечно, разрешил, и два маленьких шпиона, разгоняясь и скользя тапками по полу, поехали в директорский кабинет. Гоша, вмиг осиротевший (только получил дочь в полное распоряжение – и вот на тебе!), обреченно занес над подносом две последних плюшки. И тут его практически сбила с ног неизвестная женщина. Большая, яркая, со стрелками на глазах, в красном с каменьями платье.

– Ты-то мне и нужен! – решительно сообщила она. – Привет!

Схватила за локоть и потянула за собой в коридор, что-то быстро-быстро объясняя. Гоша опешил, оглянулся на меня, потом почему-то на Жозефину. Мы обе восприняли это как приглашение и пошли за ними.

Женщину компания, похоже, не смутила. Во всяком случае, свой сбивчивый рассказ она адресовала уже нам троим:

– Ему четыре с половиной! А сюда берут с пяти лет. Но он очень умненький для своего возраста.

Видя, что Гоше сказать нечего, а Жозефина еще мысленно спорит с худосочным, я решила взять ситуацию в свои руки:

– Здравствуйте. Меня зовут Антонина, я тоже местная мама. Расскажите, пожалуйста, все с самого начала.

– А я Наталья, Наталья Налбандян, – возликовала женщина со стрелками. – У меня есть сын Давид! Ему четыре с половиной, почти четыре и семь!

– И он очень умненький для своего возраста, – напомнила сестра Ж., подперев стену.

– Именно! – радостно согласилась Наталья. – И даже высокий, в папу. Вполне сойдет по росту на пять лет и даже на шесть. А ваша Марина Игоревна сомневается, что его нужно брать. И повела проверять музыкальный слух.

Она оглядела нас, возмущенно раздувая ноздри: глупая Игоревна, как она только могла подумать, что у высоких умненьких мальчиков нет музыкального слуха!

– Между прочим, – продолжила она, обращаясь уже лично к Гоше. – Мне это место рекомендовала твоя жена! То есть, можно сказать, мы не с улицы явились.

Аргумент подействовал – в основном на меня. Значит, Наталья Налбандян знакома с Лейсан, какая радость. Гоша наконец очнулся:

– Думаю, ты зря нервничаешь. Здесь всем проверяют слух, – попытался он успокоить заполошную мать Давида.

– Да? – та снова пришла во внезапный восторг. – Тогда прекрасно. Но на всякий случай можешь еще лично сам порекомендовать сюда моего мальчика? А где, кстати, твоя дочка? А у друга твоего как дела?

Последнюю фразу она произнесла совсем другим тоном: резким и нарочито равнодушным. Гоша не успел ответить ни на один вопрос, потому что к нам подошли трое детей и один взрослый. Кузя и Таня вели за руки растерянного глазастого мальчика, замыкала процессию Марина Игоревна.

– Вы зря боялись, отличный у ребенка слух, да, ребенок? – Марина Игоревна легонько подтолкнула Давида к его маме.

– Да что вы говорите! – снова обрадовалась Наталья Налбандян, протянув руки к сыну. – Видишь, Гойко, не нужна мне твоя протекция, мальчик у меня гениальный, как же иначе!

И она принялась осыпать уворачивающегося Давида поцелуями. Напоминало это безнадежный вариант битвы Давида (другого) с Голиафом. Потом Наталья, наконец, закончила с проявлениями материнской нежности и обратилась к Тане:

– А ты ведь Танечка? Надо же, какая красавица, в маму – только вот в папу суровая. А я тетя Наташа, мы, считай, вместе жили, не помнишь? Только тебе тогда годик был. Ты так сильно изменилась!

– Ей семь, – сообщил мой рассудительный сын Кузя. – Конечно не помнит. И конечно изменилась.

А мы, все участники сцены, застыли большой скульптурной группой. Наталья Налбандян смотрела на Таню в ожидании ответа. Таня смотрела на сурового папу Гошу в ожидании спасения. Гоша хмурился от неловкости и смотрел в сторону. Марина Игоревна смотрела на меня и улыбалась – ей понравилось, как Кузя все остроумно разъяснил Наталье. Я смотрела на сестру Ж. и поражалась тому, какое белое у нее лицо: вот теперь ее волосы правда казались темными. А Жозефина смотрела на мальчика, сына Натальи Налбандян, симпатичного и сообразительного ребенка четырех с половиной лет. Очень черненького, кудрявого, высокого для своего возраста. И весьма похожего на нашего общего знакомого Борю Шпица.

– Все сходится, все сходится, – повторяла сестра Ж. и металась по моей кухне от стола к холодильнику и обратно. – Это та самая Наташа. И мальчику четыре с половиной. О господи, все сходится.

Остановить ее было так же трудно, как эйзенштейновскую коляску. Я и не пыталась – писала Гоше сообщения под столом и очень надеялась, что он их заметит.

– Посчитай, – взмолилась вдруг сестра, замерев у столешницы. – Боря с Наташей расстались, когда Тане был год. Значит, шесть лет назад. День рождения у нее в августе. Плюс девять месяцев – это когда? Сентябрь, октябрь, ноябрь…

Я заклинала телефон: пожалуйста, пусть Гоша ответит. После Дня открытых дверей он повез наших детей в кино и кафе. И скорее всего, сейчас просто не видит моих сообщений. Он вообще мало на что реагирует, когда рядом дочь, а она сейчас к тому же была разговорчива и довольна. Марина Игоревна с Кузей придумали для нее отличный сюрприз: Тане дадут маленькую роль в спектакле этого года, она будет приезжать из Питера и участвовать в репетициях – и меньше грустить, вернув себе хотя бы частично любимый «Бурато». Молодцы, Кузя и Марина Игоревна! А вот Гоша не молодец – ну посмотрел бы в телефон, когда это так важно! Моя сестра сейчас протопчет колею между столом и холодильником.

– …март, апрель, май. Сбилась, – в отчаянии пробормотала Жозефина, оттолкнулась от стола и опять пошла к холодильнику. – Август, сентябрь… А, нет, сентябрь, октябрь…

Мне это надоело. Я снова взглянула на телефон: пусто. Тогда я поднялась с места, с трудом поймала Жозефину у холодильника и усадила ее, упирающуюся, на табуретку.

– Сестра Ж., – я старалась говорить спокойно и умиротворяюще, как советские дикторы. – Очнись. Я не буду считать с тобой месяцы. Это путь в никуда.

– А что путь… в куда? – почти закричала она, вцепившись в коробку с зубочистками. Ты понимаешь, что это его сын?

– Нет. Я не знаю этого наверняка. И ты не знаешь.

– Я пытаюсь подсчитать! Какого числа день рождения Тани? – она прицелилась в меня зубочисткой.

– Второго. Но не факт, что Наташа ушла от Бори в день рождения Тани, в коридоре затребовала сувенир в виде ребенка и сразу же забеременела. Все это – не факт.

– Но она сказала «Тане был год»!

– Не ровно же… Ох, да что я с тобой спорю. Не должна я с тобой спорить. А ты не должна высчитывать даты.

– А что мне делать? – спросила сестра несчастным и детским голосом. Как будто маленькая Жозефиночка надела праздничным утром платье принцессы, а оказалось, что на нем огромное чернильное пятно, поставленное кем-то неизвестным и вероломным. У меня сердце сжалось – от боли за сестру и злости на Борю, и на Гошу заодно. Чего молчит-то, блин.

– Тебе нужно поговорить с Борей. Вот что делать.

– Не-ет, – затрясла она головой протестующе. – Только не это. Я уже спрашивала его, и он не ответил. Предпочел, чтобы я все узнала вот таким образом. Добрый милый Боря.

Я взяла в руки телефон. Там появилось сообщение от Гоши. «1. Да. 2. Думаю, нет» – написал он. Лаконично, угу. И главное, уверенно. Спрашивала я вот что: «Скажи, Наталья Налбандян со стрелками – это бывшая женщина Бори? И мальчик Давид может быть его сыном? Только, пожалуйста, честно».

– А знаешь, – сказала Жозефина задумчиво, уже без истерики. – Я себе эту Наташу совсем не так представляла. Думала, она хрупкая русая девушка с косой. Немножко синий чулок. Не красное платье со стразами, нет… А еще он называл ее Наташа, а не Наташка. Только Ясю свою еще звал так – без «ка». И меня. Даже тебя – Анонинка!

Я дала ей немного поплакать. Сама сидела и обдумывала ситуацию. Ничего нового, правда, в голову не приходило. Разве что…

– Слушай, – начала я снова. – Все-таки с Борей поговорить стоит. Не верю я в его вероломство – и не жги меня взглядом. Если… ЕСЛИ ребенок его, он может об этом и не знать. Может быть, уходила она уже беременной. И проверяла его. Предложила на прощанье – а давай-ка заведем малыша, мне уже пора, часы тикают, а ты как раз передо мной виноват. Решила, что если Боря согласится, тогда она расскажет ему о ребенке, а если нет – воспитает Давидика сама.

– Да, – бесцветным голосом подтвердила Жозефина. – И воспитала. Высокого, в папу.

Ничто не могло унять ее горя. Хоть бы попугай прилетел, что ли, и сказал что-то умное. Но нет – он беззаботно спал в клетке. А Гоша беззаботно смотрел с детьми кино. А Боря… Не знаю, что делал Боря, но тоже наверняка беззаботно.

Я предложила сестре кофе, чай, конфеты, вино, пельмени, ночлег и арбалет. Она отказалась. И решительно засобиралась к Боре – разговаривать по-взрослому. Долго копалась в сумке, потом возилась в прихожей, чистила ботинки, внимательно рассматривала в зеркале свое лицо – оттягивала взрослые беседы как могла. На прощанье я сказала ей, что дети, даже чужие, – это не всегда страшно. У Гоши вот точно есть ребенок. И у меня. Ничего, живем. Сестра Ж. посмотрела недоверчиво, ничего не ответила.

И в следующий раз я увидела ее почти через неделю.

Та неделя была нервной. Гоша отвез Таню в Питер и вернулся с новостью: у нее поднялась температура и заболело горло. Это означало, что она могла заразить Кузю, пока была в Москве. Что оказалось бы совсем некстати – вслед за сдачей кулинарного приложения к ноябрьскому номеру пришла сдача, собственно, ноябрьского номера, и мое присутствие в редакции было крайне желательным. Каждое утро я с особым вниманием приглядывалась и прислушивалась к Кузе – не больной ли, не горячий ли, не хрипит ли. Потом отвозила его, потенциально зараженного, в школу, мучаясь чувством вины (а вдруг проглядела? а вдруг температура поднимется на первом уроке?), ехала на работу, оттуда писала сообщения ему и его терпеливой учительнице Анне Александровне. Они оба отвечали, что Кузя чувствует себя хорошо. «ДАЖЕ ВЕЛЕКАЛЕБНО» – утверждал мой ребенок, сын и внук филологов.

Занятий в «Бурато» еще не было, поэтому после школы Кузю забирал либо Гоша, либо Дора Иосифовна, которая, похоже, была не против стать теперь и Кузиной няней тоже. Я являлась домой поздно, после девяти, а то и десяти, щупала ребенку лоб, улавливала воображаемые хрипы, убеждала себя, что они воображаемые, читала ему на ночь книжку, обещала, что на следующей неделе буду приходить пораньше и, уложив его спать, садилась еще немного поработать на Белой лестнице.

Жозефине я честно писала и звонила, спрашивала про Борю, Наташу, Давида и их общую ситуацию, но она каждый раз переводила тему. Гошу я тоже попыталась разговорить, однако он, видимо, защищая друга, упрямо молчал или отвечал односложно. Я только поняла, что самому Гоше Наташа никогда не нравилась – и то по косвенным признакам («Странно, что она именно ко мне обратилась за рекомендацией в “Бурато”», – сказал он).

Последние полосы ноябрьского номера ушли в печать в пятницу в девять вечера. Гоша написал, что в клубе какие-то проблемы и ночевать он будет у себя, а я так вымоталась на работе, что вздохнула с облегчением. Приехала домой, ожидая застать там Дору Иосифовну и Илюху, но обнаружила вместо них сестру Ж. Очень спокойную. До устрашения.

– Дору Иосифовну я отпустила, – сообщила Жозефина ровным голосом. – А Илюха заезжал на десять минут со своей новой гитарой и двумя парнями. Забрал комбик и Гошин бас.

– Ясно, – зевнула я. – Парни из волшебной школы БГ, небось. А ты здесь давно?

– Часов с семи. На Шаболовке у меня родители ночуют, а я не в состоянии сейчас с ними общаться. Делаю вид, что поехала к Боре.

– А почему родители на Шаболовке? – переспросила я, нарочно игнорируя самую важную информацию: сестра все расскажет сама, когда захочет.

– У папы завтра офтальмолог опять. И без мамы он туда не пойдет. Ты голодная?

– Да, но сначала Кузю уложу. Он же ужинал?

– Конечно, макароны выпросил. С песто и мидиями. Иди тогда, я нам пока такие же приготовлю.

Через полчаса мы сидели на кухне, накручивали на вилки зеленые спагетти и молчали.

– Ты так сильно молчишь, что мне страшно, – не выдержала я. – Что случилось? Вы поговорили?

– О да, – вздохнула сестра Ж. – Еще как.

И опять затихла, только вилку стала крутить в другую сторону.

– Мы всю неделю разговаривали, – отложила она наконец вилку. – Про всю нашу жизнь.

– Ого, – отреагировала я, тоже оставив в покое макароны, хотя они были очень вкусные. – Звучит серьезно.

– Да, тут без шуток. Начали-то мы с Наташи. А потом как покатилось… В общем, выяснилось, что у Бориса Натановича ко мне тоже есть вопросы. Особенно один.

Я покачала головой. Похоже, не судьба мне доесть макароны с мидиями. А сестра Ж. начала рассказывать. И закончила только где-то через час, судя по температуре тарелок, в которых остались нетронутые спагетти.

Что ж, по итогам я полностью согласна с фразой Жозефины «А потом как покатилось…». Так и было. Снежный ком из слов, которые они с Борей наговорили друг другу за эту неделю, много что смел на своем пути.

Если коротко, всё было так.

Раунд первый. Она спросила, что там с Наташей и Давидом. Он сказал, что не видел Наташу много лет, Давида не знает, а от вопросов таких начинает уставать. Она сообщила, что мальчик похож на него. Он ответил, что они не в мексиканском сериале. Она вспылила и потребовала говорить прямо – делал он своей бывшей ребенка или нет. Он тоже потерял терпение и попросил уточнить: эта история с Наташей – очередной повод не жениться, наравне с Днем сырка, Великим постом и переездом на Новую Ригу? Она подумала и сказала, что вот теперь действительно не видит повода жениться. И уехала домой. А он не остановил.

Раунд второй. Он извинился, сказал, что детей Наташе точно не делал, и, если ее смущает только это, он готов поклясться в своей невиновности на священном творожном сырке. Она была еще обижена, поэтому под шумок решила выяснить, как обстоят дела с Ясей и Леной Большой. А также секретаршей. А также всеми остальными женщинами мира. Он сказал, что хочет жениться не на всех женщинах мира, а на одной. Она спросила почему – не потому ли, что его заставляют. «Что? Кто?» – не понял он. Она объяснила: «Я вынудила тебя сделать предложение». Он возмутился: почему она его считает человеком, не способным принять самостоятельное решение? А также нелогичной сволочью, которая то мечтает изменить ей с секретаршей, то вдруг покупает кольцо? Она использовала его слова как повод вернуться к теме секретарши. И Яси. И Лены Большой. И тогда домой уехал он, а она не стала его останавливать.

Раунд третий. Он снова извинился – за то, что потерял самообладание. Спросил, почему она в нем не уверена – притом что он даже на сообщения всегда отвечает и трубку берет. Уточнил, хочет ли она выйти за него замуж. Она сказала, что не знает. Он замолчал. Тогда извинилась она и попыталась объяснить: они встречаются всего четыре месяца, а он уже планирует четверых детей. Он сказал, что ничего странного в этом не видит, потому что любит ее. Она сказала, что любви недостаточно. Он спросил, чьей любви. Она замолчала. Он уехал. Она пыталась ему звонить и писать, но он не отвечал. Первый раз за четыре месяца.

Раунд четвертый. Она не спала ночь. Утром он написал: «Прости меня». Она тут же ответила: «И ты меня прости. Не знаю, с чего меня опять занесло в эту степь». Вечером они встретились, чтобы поговорить спокойно, без истерик и обвинений. К обвинениям скатились уже на пятой минуте общения. Он попытался осторожно узнать, когда им все-таки можно пожениться. Она сказала, что он слишком давит со свадьбой – так, будто уже всем о ней сообщил, а теперь неудобно перед пацанами. Он оторопел: какими такими пацанами! Она ответила – ну не пацанами, так девками. Всеми его девками. Он вздохнул, хотел было заорать, но передумал. Спросил, какие именно девки ее беспокоят – и что он может сделать для того, чтобы не беспокоили. Она удивилась. Собиралась в сотый раз перечислить всех ясь, наташ и лен, но не стала. Взяла его за руку, заглянула в глаза и напомнила то, о чем уже говорила раньше: «Нам с тобой по-настоящему хорошо только в путешествиях, в замкнутом пространстве, там я в тебе уверена. А в обычной жизни нет. И не факт, что с такими вводными стоит прямо сейчас жениться. Не лучше ли привыкнуть друг к другу, понять друг друга, убедиться…» Он усмехнулся и тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал: «М-да. Похоже, я уже убедился. И правильно тебя понял». Она разозлилась: «Неужто?! А мне кажется, ты меня СОВСЕМ не понимаешь и не знаешь. Утверждаешь, что якобы любишь. Непонятно только, кого – меня или придуманный проект “Джо”». Он помолчал, потом произнес тихо: «А ты, кстати, не утверждаешь». «В смысле!» – возмутилась она. «Ты ни разу не говорила, что любишь меня», – сказал он. «А сейчас, по-твоему, подходящий момент?!» – взвилась она. И ушла, мысленно хлопнув дверью.

Раунд пятый. Всю пятницу она с трудом работала и порывалась каждые пять минут написать ему: «Конечно, люблю, ты что!» Но не написала – думала, скажет лично, нормально, глядя в глаза, когда они оба остынут и снова смогут друг друга слышать.

К вечеру он приехал к ней на работу – осунувшийся, небритый, и с идеей. Сказал, что думал всю ночь и весь день, не хочет ее терять и предлагает вот что: тихо, без свадеб, пожениться и отправиться вдвоем в Израиль. Попробовать там пожить – скажем, год. Будет большое путешествие, замкнутое пространство, у нее не останется поводов ему не доверять, потому что никаких бывших они с собой не возьмут. «Я понимаю, это неожиданно. У тебя здесь родители, сестра, работа, – говорил он, почти на нее не глядя. – Но…» Она покачала головой: «Что “но”, Боря? У меня правда работа, сестра и родители. И кот. Мы куда-то помчимся, бросив все, потому что теперь ты тоже во мне не уверен и это лишний повод пожениться?» Он ответил: ну да, наверное, глупо, так проблемы не решаются. Она хотела сказать ему: «Кстати, конечно же, я тебя люблю», но заметила, что на них и так глазеет весь ресепшен. Поэтому сказала только: «Надо еще подумать». И он согласился: «Да. Поеду пока сам подумаю». Обнял ее, долго не отпускал, на радость любопытным. А потом уехал.

Я помню, что обещала коротко. Но уж как получилось.

– Хочешь я тебе разогрею твои макароны? – спросила Жозефина виновато, когда закончила свой длинный (уверяю, он был гораздо длиннее моего) рассказ.

– Да нет, – ответила я. – Какие тут макароны. Вы с тех пор не разговаривали?

– Еще нет. Он же сказал, что подумает. И я много думала, пока тут у тебя сидела. Знаешь что надумала?

– Что-то хорошее? – осторожно понадеялась я.

– Да. Слушай. Пока я ходила и боялась, что Боря исчезнет, он ходил и боялся, что я его не люблю. У него же целая теория на этот счет: что все у него в семье любят тех, кому они не нужны. Тетя с женатым доктором, мама с ветреным папой… Насильно мил не будешь – Боря это много раз повторял. И знаешь, теперь мне кажется, что нам можно жениться. Мы как будто уравнялись в правах. Мое дело теперь признаться ему в любви, а его – просто быть, не пропадать. Эта неделя получилась неделей страхов, но в итоге полезной оказалась.

Она посмотрела на меня вопросительно: ну как? складно вышло? И я подтвердила: да, складно вроде. Только внутри у меня что-то ныло, покоя не давало. Одна маленькая деталь беспокоила. Но я в тот момент списала это, во-первых, на свою повышенную тревожность и усталость от сдач, во-вторых – на профессиональную привычку придираться к словам, а в-третьих – на возможную неточность в рассказе Жозефины. Вероятно, некоторые Борины фразы она заменила на собственные – так делают почти все, поэтому объективную картину можно получить, только опросив каждого участника событий. В общем, я решила не волновать зря сестру и оставить решение всех реальных и мнимых проблем на завтра. Тем более Жозефина вызвалась опять пойти со мной в «Бурато» на праздник – не в последнюю очередь для того, чтобы рассмотреть получше Наталью Налбандян и ее сына Давида.

Наталья, на этот раз одетая в ультразеленые шаровары, сбила меня с ног в гардеробе. Такая у нее манера, видимо – вот у кого нет проблем в общении с другими родителями.

– Доброе утро, Тоня! Тоня же, да, не Галя? – с Галей меня еще не путали. – А мы с Давидиком уже здесь. Пойдемте, я вам место заняла!

Кузя шумную женщину аккуратно обошел и побежал за кулисы – он участвовал в одном из первых праздничных номеров. А нам с сестрой Ж. скрываться было некуда, так что мы проследовали за Натальей в зрительный зал.

– А Гойко что же, не пришел? – покачала головой мадам Налбандян. – Или опаздывает, как всегда?

Гоша действительно опаздывал – но мне неприятно было слышать это от Натальи, знавшей его дольше, чем я. Поэтому ее замечания я проигнорировала и представила ей сестру:

– А это Жозефина. Вы виделись, но, кажется, не общались.

– Приветик, я Наталья. А вашему ребенку сколько лет? Он ходит на барабаны? Я что-то сомневаюсь, что это полезно. Ты мое солнышко!!!

Последние слова были адресованы, естественно, не Жозефине и даже не Давидику, которого не было видно, а огромному человеку в белом свитере. Он подскочил, свалил пару стульев и бросился к Наталье Налбандян. От его шагов закачались все имеющиеся в помещении люстры.

– Это мой му-уж! – с нескрываемой нежностью произнесла Наталья. – Самвельчик, познакомься с моими подругами, Тонечкой и Женечкой!

Мы с Женечкой-Жозефиной воззрились на грандиозного Самвельчика, который счел нужным в качестве приветствия поцеловать нам обеим руки. Потом я перевела взгляд на сестру. По ее сияющему виду было ясно, что она готова стать Женечкой хоть навечно. Дело в том, что, пока гигант в белом свитере производил знакомство с нами, к нему скромно подошел Давид, сын Натальи Налбандян. Самвел мгновенно подхватил ребенка на руки, их лица оказались рядом. Два почти одинаковых лица, только одно – в пять раз больше. Самвел совершенно очевидно был папой Давида. А Наталье просто нравились высокие темноволосые мужчины с выдающимися носами. Такое вот открытие.

Мы сели в последний ряд – пришлось из-за Самвела, который иначе загородил бы сцену доброй половине зрителей. Жозефина шепнула мне: «Надо Боре написать». В этот момент зажужжал мой телефон. Пришло сообщение от Гоши: «Прости, задержался, встречу вас у входа после концерта». Ну, хотя бы в Питер не уехал, с досадой подумала я.

Весь концерт Жозефина хлопала с энтузиазмом: замужество Натальи Налбандян ее окрыляло. Я тоже была рада за сестру, и странная тень, оставленная ее вчерашним рассказом, почти исчезла. Показалось мне, наверное. Все будет нормально, они с Борей разберутся. День сегодня такой еще хороший, солнечный. Не до теней.

На улицу мы вышли с Жозефиной вдвоем – Кузя остался с друзьями и преподавателями доедать фирменный Бурато-пирог и петь специальную Бурато-песню, так что попросил забрать его через час.

– Сходим, может, пока кофе выпьем в кафе с огоньками? – предложила я.

– Ага, – кивнула сестра. – Только Боре напишу, подержи сумку.

И тут я увидела Борину машину метрах в тридцати от входа в «Бурато». Или ошиблась? Да нет, точно, это его черный мерседес, который они с Жозефиной с недавних пор зовут Шварцманом. Похоже, Боря не выдержал и приехал мириться сам. Эх, со мной бы так мужчины себя вели. Все понимали, за все прощали, дарили кольца, похожие на кольца из кино…

– Смотри, – тронула я сестру Ж. за плечо.

Она обернулась, улыбнулась – а потом вдруг нахмурилась. Потому что из Шварцмана со стороны водителя вышел вместо Бори Гоша. На вид серьезный и напряженный.

Жозефина медленно, как на автомате, двинулась к нему. Я осталась стоять на крыльце, и меня постепенно и неотвратимо затапливала тревога.

Вот сестра с Гошей поравнялись. Я видела ее со спины, и спина эта резко ссутулилась – так, будто Гоша с размаху ударил Жозефину в солнечное сплетение. Но нет, он просто протянул ей какую-то вещь, и она взяла. Потом он что-то долго говорил – то ли объяснял, то ли утешал. Спина ее не разгибалась, руки висели плетьми.

Наконец Жозефина подняла ту руку, в которую Гоша ей что-то вложил. Мигнули фары мерседеса Шварцмана. Сестра постояла еще немного, потом пошла вперед, открыла дверцу, села за руль. Машина поерзала на месте, затем выехала на улицу и исчезла.

Я поняла, что стою с двумя сумками, своей и Жозефининой. Гоша подошел ко мне, взял обе сумки, повесил себе на плечо.

– Где Боря? – спросила я, сглотнув.

– Уехал, – ответил он просто и обнял меня.

– Куда?

– В Израиль. Я отвез его в аэропорт.

– Надолго? – все еще надеялась я.

– Сказал, что попробует там пожить. Хотя бы год.

У меня зашумело в ушах. «Поеду пока сам подумаю» – так передала мне Жозефина вчерашние Борины слова. Сам подумаю, значит. Один. Она, конечно, не подозревала, что речь об Израиле и об их расставании. А я подозревала – но убеждала себя, что мне просто почудилось. И что Боря, как всегда, вернется к ней максимум через сутки.

– Что еще он сказал? – снова спросила я Гошу.

Гоша пожал плечами, поправил съезжающую Жозефинину сумку:

– Что ему сорок лет и он устал переходить эту пустыню. Ну и что насильно мил не будешь. А, просил передать твоей сестре ключи от мерседеса. Я передал.

С тех пор прошло две недели.

Сестра Ж. все это время отказывалась обсуждать со мной Борю. Зато часто ночевала у меня. В буквальном смысле у меня: в моей комнате на раскладушке – чтобы меньше плакать (судя по тому, что я слышала ночью, помогало слабо).

Насколько я знаю, с Борей они не общались. На Шварцмане сестра ездит на работу. Права, которые она оставила тогда в сумке, отвез ей Гоша – вместе с сумкой. Я спросила его, говорили ли они о Боре. Он сказал нет – только о машине.

Сегодня Жозефина снова приехала ко мне с ночевкой. Сказала, что ее кот все еще у родителей в Белогорске: «Попросила пока взять Зайку к себе. Про Борю ничего не сказала, но мама его уже тихо ненавидит». Так впервые за две недели прозвучало имя Бори. А вскоре оно было упомянуто и второй раз. Спать Жозефина снова легла на раскладушке. Легла довольно рано – и даже широко зевала мне на радость. Я принесла ей чашку чая с ромашкой, чтобы не дать бессоннице шанса. Когда я выключила свет и пожелала сестре Ж. спокойной ночи, она приподнялась на локтях и произнесла тихо:

– Помнишь, я боялась, что Боря исчезнет?

– Помню, дорогая.

– И знаешь что? – она горько усмехнулась. – Он исчез.

Шаболовка, 1 октября, за 4 недели до новоселья

– Поеду-ка я домой, – сказала я утром сестре Антонине. – Твоя раскладушка великолепна, но пора уже поспать в своей кровати.

– Ты уверена? – прищурилась сестра. – Стоит ли так сразу? Может, для начала переедешь из моей комнаты в комнату Горана? Ну, которая с ружьем. Там кровать тоже есть, если что, а Горана как раз нет.

– Нет уж, хватит полумер! – Я решительно вскочила с раскладушки, которая поддержала мои намерения отчаянным скрипом – как будто открывала мне ржавую дверь в новую жизнь. – Отправляюсь к себе на Шаболовку. Зря я, что ли, за нее деньги плачу? Кстати, и хозяйка сегодня за ними явится.

– Ну ладно, – Антонина отсалютовала мне подушкой. – Если что, возвращайся. Мы всегда тебе рады.

– Вер-рнись, я все пр-рощу! – подтвердил попугай Исаич, когда я вышла из Антонининой комнаты и чуть не зашибла его дверью.

В Нехорошей квартире было холодно, по полу друг за другом носились сквозняки, так что на кухне я включила сразу все конфорки. Быстро сварила кофе, отнесла чашку с капучино сестре (она, как обычно, встретила этот жест доброй воли удивленным «ой, да ладно тебе!»), пожарила омлет с колбасой для Кузи, наделала бутербродов с той же колбасой Илюхе, постучала обоим в комнаты и объявила подъем. К тому времени как в доме закипела жизнь – ну не то чтобы закипела, просто три недовольных человека разных размеров выползли в холл, укутанные в одеяла, – я уже застегивала пальто в прихожей. Три замерзших пилигрима двинулись меня провожать.

– Надеюсь, у тебя на Шаболовке уже затопили, – поежившись, сказала Антонина. – Я лично собираюсь пока переехать к полотенцесушителю, он горяч.

– По-моему, у меня в сычевальне уже что-то шумит в трубах. – Илюха надвинул одеяло на побелевший нос.

– Где! – Окрыленная, сестра бросилась в Илюхину комнату, но вернулась разочарованной. – А, нет. Это соседи моются.

– Струк? – протрубил Кузя из своего одеяла.

– Нет, – с умным видом объяснил Илюха. – Струки живут в нашем подъезде на седьмом. Когда они моются, это слышно у нас на кухне в арке. А из сычевальни и детской слышно, как моются незнакомые люди на девятом. Развивай, ребенок, музыкальный слух и знания об акустике.

– Ты тут вообще не живешь! – огрызнулся Кузя.

– А ты еще не достиг переходного возраста, чтоб вредничать, – парировал Илюха. – Давай-ка, лети завтракать, маленькое злое привидение.

И он погнался за ликующим Кузей на кухню, притворно рыча и держа одеяло над головой для устрашения.

Из провожающих осталась только Антонина. Она стояла двумя ногами в одной пушистой тапочке – так, наверное, теплее.

– Оставайся, – предложила сестра еще раз. – Сейчас чем больше народа, тем лучше. Будем дышать вместе, согревать помещение.

Я была благодарна ей за эти слова, но подышать хотела одна, на Шаболовке. Приеду, наведу там порядок к приходу хозяйки, включу, если надо, обогреватель. А если повезет, посижу у горячей батареи, привалившись к ней спиной. Начало отопительного сезона – для любого москвича праздник. Важнее него – только День подачи горячей воды летом…

Отпраздновать, прибраться и насладиться одиночеством я не успела – хозяйка квартиры Валентина Степановна явилась через десять минут после меня. Она разулась, внимательно оглядела мой серый придверный коврик, аккуратно поставила свои ботинки рядом с ним, на голый пол. Потом привычным маршрутом проследовала сначала в закрытую комнату, а оттуда – в туалет.

Такой у нее ритуал. Валентина Степановна – женщина с причудами. Приходит раз в месяц, всегда в разные дни, как будто пытается застать меня врасплох, однако о визите предупреждает за сутки. Деньги забирает лично – электронным переводам не доверяет, как и налоговой службе. По полчаса проводит в дальней, запертой на ключ комнате: либо медитирует там, либо творит беззаконие, но абсолютно бесшумно. А главное, что интересует Валентину Степановну в ее квартире, – это унитаз. Им она каждый раз, открыв дверь в туалет, подолгу любуется, а потом обращает на меня подозрительный взгляд: мол, ну что, не украла, значит, пока? Мне всегда немного неловко участвовать в этом следственном эксперименте. Валентина Степановна, сама того не ведая, провоцирует невинного человека на глупости, вводит во грех. Раньше у меня и мысли не было похищать унитаз, а теперь я нет-нет да задумаюсь об этом. Буду съезжать – прихвачу его с собой. Просто чтобы не разочаровывать хозяйку.

– Ухм, реновация – хреновация, а раз пошла такая пьянка, лучше соломки подстелить, считаю, – сказала только что Валентина Степановна.

А, да. Есть у нее еще одна особенность: начинать разговор с середины. Так, будто я знаю, о чем речь, хотя на самом деле беседа зародилась у Валентины Степановны в голове.

– Простите? – переспросила я.

– Да передавали, – махнула она рукой в значении «все в курсе, одна ты не в курсе». – Пятиэтажки будут сносить. В Кузьминках там, Свиблово, Перово. А в Москве – где Перово, там и Шаболовка.

И, выдав этот сомнительный географический пассаж, Валентина Степановна опять замолчала, уставившись в унитаз.

– Шаболовка да, – кивнула я, подумав: буду общаться в ее манере, авось и пойму, что происходит. – Это вам не Медведково.

– Вот именно! – подняла Валентина Степановна палец. – В общем, наняла я одну. Водить будет с пятнадцатого. Кота прячь, страшный он у тебя.

– Кого водить?! – взмолилась уже я, так как мой план запутать Валентину Степановну явно провалился.

– Кандидатов, – пожала она плечами и захлопнула дверь туалета. – Щас вывесим – и все.

Короче, не буду вас больше мучить подробностями нашего долгого и полного загадок разговора, передам лучше суть. А суть неутешительна: нас с Зайкой выгоняли из квартиры. И даже не за то, что кот у меня страшный. Валентина Степановна прослышала о планах правительства по благоустройству Москвы за счет москвичей, испугалась, что недвижимость на Шаболовке у нее отберут (так же, как боялась, что кто-то украдет деньги, если я начну переводить ей их на карту), и решила эту недвижимость быстренько сбыть. Для этого уже пригласила риелтора и собиралась разместить объявление о продаже на циане. Через две недели, как планировалось, первые потенциальные покупатели уже придут смотреть квартиру. А нам с Зайкой было позволено доживать месяц в счет залога.

– А где шторы? – спросила на прощанье Валентина Степановна.

Когда я только въехала в эту квартиру, на кухонном окне висели шторы – розовые, синтетические, громоздкие. Они занимали много места, мешали, шуршали и норовили загореться от плиты. Я сразу сняла их и отдала хозяйке. С тех пор она каждый раз интересовалась, куда они делись. Значит, в двенадцатый раз только что спросила.

Впрочем, теперь мне не до нее и ее странностей. У меня есть проблемы поинтереснее – надо искать новое жилье.

Когда Валентина Степановна ушла, я потрогала батареи: теплые. И так вдруг мне стало жалко эту квартиру на Шаболовке! А ведь недавно, летом, узнав, что работа моя переезжает за МКАД, я подумала, что мне стоит перебраться поближе к новому офису, и та мысль меня не испугала, а приятно взбудоражила. Я даже открыла тогда квартирный сайт и сразу нашла несколько подходящих вариантов на Звенигородском шоссе и проспекте Маршала Жукова. Но теперь сама идея променять мою Шаболовку на какие-то сомнительные Мневники казалась абсурдной. И неважно, что тут пятиэтажка, хрущевка с закрытой комнатой и вечно занятые парковки, а там все красивое, светлое и блестящее. Зато здесь центр. И Донской монастырь. А прямо у дома – зелененькая Троицкая церковь, я еще боялась, что колокола будут мешать спать, и даже в этом страхе чудилось теперь что-то консервативно-уютное… И метро рядом – никогда особенно не любила метро, но сам факт его наличия в пяти минутах от подъезда успокаивал, поддерживал, будто говорил: ты точно живешь в Москве. Что скажет мне многоэтажная сверкающая коробка 2015 года постройки? Да промолчит она.

Воображаемую беседу с коробками я завела, приканчивая второй бокал монастреля. Батареи постепенно нагревались, тепло заполняло квартиру, а вино – меня. Кот гостил у родителей, я как раз назавтра собиралась за ним ехать. Что ж, придется сообщать ему новости: мы, Зайка, уезжаем. Все уехали, а теперь и мы. Он наверняка сначала устроит истерику, но потом простит меня, как всегда прощал – коты великодушны к людям, с которыми собираются связать свою жизнь. Мы найдем квартиру, соберем коробки, вызовем грузчиков и отправимся навстречу приключениям и пробкам на Садовом.

И унитаз – клянусь! – погрузим первым.

Чертаново, 8 октября, за 3 недели до новоселья

В Чертаново я оказываться никак не планировала. Планировала – на Пресне, на 2-й Черногрязской улице. Там сдавали квартиру, по фотографиям очень похожую на ту, в которой мы с котом жили на Шаболовке, и в точно таком же доме. Я поддалась ностальгии и поехала ее смотреть. Хозяин по имени Эдик («Эдик через “э” оборотное», – представился он) назначил встречу на 14:00. В 14:10 он не отвечал на мои звонки и сообщения. Я успела обойти дом дважды и покачать какого-то мальчика на качелях: его папа сидел, опершись на урну, смотрел в телефон и на просьбы сына не реагировал. Накачавшись, мальчик побежал играть со шлагбаумом, закрывающим проезд во двор, а я как раз получила подробную инструкцию от оборотного Эдика. Он написал вот такой рэпчик: «это эдик (черногряз). сам под’ехать не могу, сорян, оставил ключ. первый подъезд, там битый порог, слева дыра. в дыре пачка сигарет (синий бонд), в ней ключ, этаж 3, кв 12. дверь открывается легко, надо ток надавать».

Наверное, имелось в виду «надавить» – хотя мне очень хотелось надавать Эдику по ушам или хотя бы отсыпать ему немного бдительности Валентины Степановны. Отличная идея – прятать ключи под ступеньками. А если я открою дверь и что-нибудь украду? Что-то из сантехники, например. Впрочем, моя карьера домушника не состоялась. Ключ в синей сигаретной пачке, рекламирующей импотенцию, я нашла легко. Но дверь в квартиру не открывалась, дави не дави. Ключ явно не подходил: он был сложный и весь в точечку, а замок – самым обычным, из 1980-х. Я написала Эдику усталое сообщение, он неожиданно быстро ответил: «блин, перепутал ключ, сорян. у меня этих квартир хоть жопой, хаха. можешь в след суб? ключ засунь обратно, заберу какнить, хех». Ну, теперь понятно. Либо квартир у Эдика-Черногряза действительно как грязи, либо он просто устраивает для наивных людишек квесты-розыгрыши. А я сама виновата – попалась.

– Девушка, сигареткой угостите? – попросил меня с лавки папа мальчика, увлеченно доламывающего шлагбаум.

– Не курю, – потрясла я в доказательство сигаретной пачкой.

Папа мальчика немедленно оскорбился и погнал сына домой: «Арсений, я кому сказал, обедать, куда грязными руками!» Я спрятала ключ под ступеньку и пошла было к припаркованному неподалеку Шварцману, но тут мой телефон зазвонил. И это был вовсе не раскаявшийся Эдик.

– Добрый день, Жозефина, – сказал спокойный и умиротворяющий мужской голос. – Это Владимир Леонидович, муж Елены Андреевны, мамы Антонины. Ваш номер мне дала, собственно, ваша сестра. У меня к вам необычная просьба. Вы могли бы приехать ко мне на работу, в поликлинику на Шмитовском, и отвезти меня потом в Чертаново? Дело в том, что я повредил правую руку и не могу сам сесть за руль.

– Да, конечно, – сказала я быстро. – Я буду минут через пять.

– О, это неожиданно, – отреагировал спокойный голос. – У меня еще три пациента, на них уйдет около получаса. Вы сможете подождать?

– Ну, если вы можете принимать пациентов одной левой, то я тем более могу подождать. Не бросать же вас тут, однорукого.

– Договорились, – покашлял Владимир Леонидович. – Жду через тридцать минут.

И продиктовал адрес поликлиники и номер своего кабинета.

Когда мы со Шварцманом приехали забирать Владимира Леонидовича с работы, выяснилось, что пациентов уже не трое, а девятеро – расплодились. Плюс человек пять с мантрой «Я только спрошу». Я посидела в коридоре, почитала подаренного Антониной «Щегла» («Это тяжелая книжка, – предупредила меня сестра. – В прямом смысле. Если переедешь в неблагополучный район, сможешь отбиться ею от хулиганов!»).

Владимир Леонидович вышел из кабинета, когда персонаж по имени Борис как раз говорил: «От тех, кого слишком любишь, держись подальше. Они-то тебя и прикончат». Я с облегчением захлопнула книгу.

– Болит? – спросила я доктора. – Может быть, в травмпункт?

– Ну, мы в поликлинике, – объяснил он невозмутимо. – Коллеги мне уже любезно помогли. Заверили, что перелома нет, повода нервничать тоже. Тем более я левша.

На правой руке Владимира Леонидовича красовалась красивая синяя повязка, похожая на длинную перчатку.

– Ну ладно, – согласилась я. – Тогда поехали в Чертаново. А ваша шкода здесь останется? Я рядом с ней стою, кажется, она же синяя?

– Верно. Ее Лена завтра заберет. – Лена – это его жена, мама Антонины.

– У вас, гляжу, все продумано.

– Да не то чтобы, – улыбнулся Владимир Леонидович. – Падать на лед прямо перед поликлиникой я точно не планировал. Очень глупо вышло. Не повезло.

– Ну, зато вам повезло, что я тут близко была. Вы же мне поэтому позвонили?

– Нет, не поэтому, – продолжил доктор. – Просто наудачу. Очень не люблю такси, есть на то причины. И не хотел волновать жену – она бы приехала и начала именно волноваться. То же самое и с детьми – притом что один из них травматолог. А вы производите впечатление стабильного и надежного человека. Вам не страшно позвонить.

Я улыбнулась благодарно: надо же, надежный и стабильный человек! Давно мне никто не говорил комплиментов, которые хочется слушать.

Где-то через час выяснились две вещи. Во-первых, доктор, оказывается, живет в двухэтажной квартире, в одном из экспериментальных домов в Северном Чертаново. А во-вторых, в этой квартире собралось полно людей. И все они приехали праздновать на двух этажах день рождения Владимира Леонидовича. Судя по тому, как именинник рассеянно озирался, о последнем факте он напрочь забыл. «Лена, но ведь день рождения у меня четвертого числа, а сегодня восьмое», – беспомощно повторял он. А тетя Лена в ужасе смотрела на его руку в повязке и обращалась почему-то ко мне: «Девочка моя, что это с ним?» Я, как человек стабильный и надежный, все ей внятно объяснила. Тетя Лена довольно быстро успокоилась, позвала меня к столу на первом этаже. Я отчего-то решила не отказываться, села в уголке, стала слушать, как много-много гостей, среди которых нашлись и родственники, и друзья, и бывшие пациенты, хвалят Владимира Леонидовича и произносят тосты в его честь. Сам он сидел в другом углу, благодарил каждого выступившего и украдкой подкармливал под столом большую белую собаку. Я знала это, потому что периодически псина передислоцировалась в мой угол и, тыкаясь мне носом в ладонь, интересовалась, нет ли еще угощения. А угощение было – одной колбасы полстола.

– Белочка пришла! – сказала мне вдруг симпатичная брюнетка с каре. В руке у нее блестела стопка водки.

– Эм, – только и смогла ответить я.

– Не бойтесь, это просто вода, я запиваю таблетку. Меня зовут Женя, – представилась брюнетка. – А вот ее, собаку, Белка. Она старая хитрюга: всегда выбирает в компании самого доброго человека и назначает его своим кормильцем. Сегодня это вы.

Я не только надежный и спокойный человек, а еще и самый добрый – не считая Владимира Леонидовича. Это каждая собака, между прочим, знает.

– Женя, а вы кто? – поинтересовалась я, расслабившись окончательно.

– Я дочь именинника, – она протянула мне тонкую белую руку. – Очень приятно. Женя Кольцова. А вы, я знаю кто – Жозефина, сестра Антонины. Она мне про вас много рассказывала. Кстати, я не поняла, почему ее сегодня нет: надеялась покурить с ней на балконе…

– Антонина в Питере, они с бойфрендом празднуют годовщину. Так совпало. И кстати, она вроде не курит.

– Да я тоже, – Женя Кольцова махнула рюмкой. – Кто ж мне позволит, я же мать.

– А, так вы мама мальчика Саши, который друг Кузи! – поняла я.

– Мальчика Саши и еще двоих детей, – подтвердила Женя. – Так как насчет покурить?

Мы пробрались на балкон, обойдя для этого сотню человек и одну хитрую белую собаку.

Сначала Женя открыла балконную дверь и глубоко вздохнула:

– Хорошо! Холодно. Легким полезен кислород.

Потом она пошарила рукой где-то за стопками старых книг на стеллаже и вытащила оттуда коробок спичек и пачку сигарет. Что интересно – опять синий «Бонд», только предупреждал он не об импотенции, а о бесплодии. Женя ловко чиркнула спичкой, подожгла сигарету, затянулась с той же радостью, с какой затягивалась только что морозным воздухом, и спросила меня:

– Ты квартиру-то нашла?

Видимо, сестра Антонина и правда много обо мне рассказывает.

– Нет, – ответила я и неожиданно для себя закурила предложенную сигарету. – Но время есть.

– У меня, если что, есть риелтор. Она нашу орду прекрасно переселила из одного Ясенева в другое Ясенево, побольше. Притом, что младшая тогда была совсем малышка, а еще у нас рыбки и лохматый морской свин. У тебя есть отягчающие обстоятельства?

– Кот. Лысый. Неславянской внешности, – вспомнила я.

– Отлично, скину тебе тогда телефон риелтора, зовут Оксана. А мой брат Алеша, неженатый, тридцать два года, тебя интересует? Только он спит сейчас наверху после смены, – без перехода продолжила она.

– Я чуть сигарету сейчас не проглотила, – предупредила я.

– Ну извини, – без сожаления пожала Женя плечами. – У меня свободного времени минут пятнадцать в неделю. Обычно я кого-то кормлю, отмываю, выслушиваю, уговариваю, везу в школу или на айкидо. Так что за пятнадцать минут охота и покурить, и риелторов обсудить, и брата сосватать. Он правда классный парень, только работает много, как папа. Папа в двух клиниках сейчас, Алешка в трех. И еще папа лор, а Алешка травматолог. Мужественный и худой! И проснется скоро. Берешь?

– Спасибо, – я сделала шутливый реверанс. – Обдумаю твое предложение. А ты что же, не врач?

– Ну, была тоже когда-то. Педиатром. Сказала бы, что руки помнят, но помнят они одно: как качать ребенка или коляску. Я в супермаркетах тележки катаю туда-сюда, от себя к себе, автоматически. А однажды мне сунули букет роз подержать, так я и их убаюкивать начала. Теперь я профессиональная мама, а не педиатр. Но какая разница – и тут и там с детьми.

По тому, как она обреченно стряхивала пепел на головы проходящих внизу чертановцев, было понятно, что разница все-таки есть.

– И где твои дети? – спросила я. – Что-то их не видно.

– К свекрови утром отвезли. Она очень настаивала – чтобы мы не тащили их на «взрослое мероприятие, где пьют и курят». Сейчас уже поедем их забирать, правда. Из Чертаново в Свиблово, потом в Ясенево. Один ребенок не захотел играть с бабушкой в виселицу, другой накрасил ногти синим, а третий пропустил дневной сон, так что буду еще час выслушивать, как всем, кроме меня, трудно с моими детьми, – Женя качнула глянцевыми волосами.

– Няни у вас, видимо, нет? – догадалась я.

– Дима против няни. Категорически! Не хочет чужих людей в доме.

– И кто из твоих детей – Дима? – подняла я брови.

– Ха-ха. Эх, Жозефина, ты смешная. Сразу видно, что у тебя нет мужа, – сказала Женя невесело. – Погоди, Антонина ведь говорила, что у тебя вроде бы есть собственное жилье. В Бутово, кажется?

– На Потаповской Роще, – поправила я. – Однушка. Но там сейчас живет дочка папиного друга. Не буду же я ее выгонять ни с того ни с сего… Как у тебя так волосы лежат, а? Очень красиво.

Женя затушила сигарету в импровизированной пепельнице – зеленой крышке от йогурта, который производит наша компания.

– Ты добрая! – наклонившись ко мне, прошептала она. Прядь ее чудо-волос коснулась моей щеки. – А в том стакане, ка-ажется, была-таки водка. Мне пора.

Она быстро поцеловала меня в щеку и пошла к выходу. Там ее встретил (и сразу обнял, как присвоил) коренастый мужчина в клетчатой рубашке – видимо, муж и отец троих детей Дима, не признающий нянь.

Я докурила свою сигарету до самого фильтра, написала Антонине: «У тебя отличный отчим и Другая Сестра Ж.». Она тут же откликнулась: «Ты все равно лучшая из Ж.!» Я спросила, как они с Гошей празднуют в Питере, но на это она уже не ответила.

Пришла тетя Лена, принесла мне кусок лимонного пирога, полезла привычным движением руки на полку с книгами.

– И вы курите! – то ли упрекнула, то ли усмехнулась я.

– Т-с-с! – Она достала с другой стороны стеллажа зажигалку в виде волчьей головы. – Я не курю, я покуриваю. Редко! С Антонининого детства. Она не знает, Володя не знает, мама даже не знала. Вот твой папа знал и очень осуждал.

– Папа у меня суперправильный человек, – подтвердила я. – Пьет три раза в год – на Новый год бокал шампанского, на мамин день рождения бокал сухого и в их годовщину бокал виски. Если увидит, как мы тут курим, отправит нас в рехаб.

– Кстати, первую сигарету я выкурила при твоем папе за гаражами. У меня было два дня подросткового бунта в десятом классе, и, вместо того чтобы готовиться к контрольной по алгебре, я решила предаться пороку. Купила пачку «Примы».

– О господи, даже без фильтра?

– Только чистый продукт! – гарантировала тетя Лена, затягиваясь бондом. – Гена курить отказался и меня отчитал.

– Мамы моей там не было случайно, за гаражами? Нужно же мне и ее чем-то шантажировать.

– Да какое там, Лариса спортсменка, и в тот день, скорее всего, была на очередных сборах. С сигаретой я ее не могу представить. Или с чем-то вредным. Она, наверное, и в отеле системы «шведский стол» питается только шведскими овощами на пару и сельдереевыми соками. Как им там отдыхается, кстати?

Мои родители как раз позавчера уехали в Грецию отмечать 32 года со дня свадьбы – и я не знала, что тетя Лена в курсе.

– Нормально, говорят, – ответила я, помедлив. – Купаются, вода теплая, с погодой повезло.

– А на заводе как? – спросила тетя Лена, стукнув пальцем по сигарете.

– А что на заводе?

– Да вроде я слышала, проблемы там, сокращения, нет? Папа ничего не говорил?

– Не-ет, – протянула я. – Может, его не коснулось?

– Наверное, – закивала тетя Лена. – Спасибо тебе, что Володю привезла. Я бы психовала, он этого не любит. И такси не любит совсем…

– Почему, кстати?

– Да был один… инцидент. Они с бывшей женой, мамой Жени и Алеши, ехали в такси по шоссе, и у водителя случился приступ. Плохо ему стало, потерял управление, – сказала тетя Лена и затянулась два раза подряд.

– Какой кошмар. И что, жена… погибла? – ужаснулась я, подумав, правда, что вряд ли филолог тетя Лена для описания такого случая выбрала бы слово «инцидент».

– Нет-нет, даже не пострадала. Она сзади сидела, Володя спереди, он смог перехватить руль, съехать на обочину, и до тормоза дотянулся. Даже водителя откачал в итоге, – тетя Лена закашлялась. – С женой они потом развелись, не из-за этого, в Новосибирске она живет. А ты чего это пирог не ешь?

– Пирог? – Я поежилась, представляя, как тянулась бы к тормозу. – Ну, вилки, если честно, нет, а без нее он падает…

– Погоди! – Тетя Лена быстро ткнула сигаретой в пробку-пепельницу и побежала за вилкой.

Домой на Шаболовку я попала в два часа ночи. Приехала на Шварцмане – не пила ни капли алкоголя, но чувствовала себя пьяной от общения, тепла, веселья, музыки (у Владимира Леонидовича нашлась гитара, на которой он из-за руки не мог играть, так что пришлось мне) и объятий (со мной все сердечно прощались, включая проснувшегося Алешу-травматолога 32 лет, симпатичного, между прочим). Кот Зайка встретил меня радостным, а не возмущенным «Мэ!» и простил тесное взаимодействие с собакой Белкой. Женя Кольцова прислала мне телефон риелтора Оксаны. Тетя Лена дала с собой два куска лимонного пирога. А дома были вилки – много.

Жизнь впервые за месяц показалась довольно сносной. Но на следующий день мне позвонила сестра.

Потаповская Роща, 9 октября, за 20 дней до новоселья

Сестра Антонина позвонила из Питера утром в воскресенье. Это был чудной разговор.

– Привет, Жозефина Геннадьевна, ты правда любишь миндальное печенье из «Севера»? – спросила она меня незнакомым высоковатым голосом. – Такое, выпуклое. Кузя утверждает, что любишь, и хочет привезти тебе целый мешок. А мы сейчас здесь.

– Миндальное и кунжутное. Какой внимательный мальчик, – похвалила я. – А у тебя все нормально?

– Ну-у, – затянула она, потом странно расхохоталась. – Короче… Ой, ладно, очередь наша подошла, и хорошо, так лучше. Поговорим тогда в Москве. Пока!

И отключилась.

Озадаченная, я пошла на кухню завтракать тети-Лениным лимонным пирогом (а то скоро печенье приедет, угу, надо поторопиться). Кот встрепенулся: у него заканчивался корм, в миске оставалось совсем немного – настолько, что уже виднелось дно, а этот факт Зайку всегда нервирует, так что он поспешил сбросить часть тревоги на мои мощные плечи.

– Мэ! – Кот как бы невзначай прошелся мимо миски. – Тут непорядок. Поезжай-ка в магазин, я тебе списочек нацарапаю. Номер один – еды котику. Номер два – много шуршащих пакетиков.

Пластиковые пакеты Зайка обожает – вылизывает их с остервенением, а иногда просто гоняет по коридору, веселья ради. Весьма неэкологичное сознание у кота!

Я налила кофе и принюхалась: показалось, что пахнет дымом. Потом догадалась, что аромат распространяют мои собственные волосы, которые мы вчера с тетей Леной и Женей Кольцовой активно прокуривали. Надо помыть голову. И постирать наволочку. И больше не курить, раз не любишь запах табака ни на ком, кроме избранных…

Телефон снова завибрировал, и, думая, что это сестра хочет отчитаться о покупке печенья или рассказать об истинной цели прошлого звонка, я ответила с набитым ртом:

– Флуфаю.

– Добрый день. Жозефина Геннадьевна? – спросил женский, звонкий и точно не Антонинин голос. Голос отличницы.

– Да, извините, это она. То есть я, – я спешно проглотила кусок пирога.

– Это ваша квартирантка. Арендатор…ка. Ну, с Потаповской Рощи. Маруся.

– Слушаю вас, Маруся, что-то случилось? – Девушка ни разу мне не звонила, мы не встречались, а связь держали через моего папу: он сказал, что дочке его приятеля нужна квартира, я дала добро, и он даже все документы за меня подписал.

– Понимаете, у нас с вами неделю назад закончился договор аренды, – взволнованно зачастила Маруся. – Я переживаю, а Геннадий Николаевич не берет трубку. Хотела узнать, все ли в порядке.

– Геннадия Николаевича нет в стране. А договор… Ну считайте, что мы его продлили.

– Извините, но… Может быть, все-таки подпишем новый? Мне так будет спокойнее.

Девочка-отличница боится, что я ее выставлю в любой момент. Как будто договор ее от этого как-то спасет – меня вот от Валентины Степановны не спас, например.

– Маруся, все будет хорошо, не волнуйтесь.

Собеседница моя тяжело молчала: не верила. Я вздохнула. Ладно, почему бы и не проведать Потаповскую Рощу – других планов, помимо мытья головы и котошопинга, все равно нет.

– Хорошо, давайте я заеду сегодня часа через два и мы подпишем все, что вы хотите подписать. Только мне документы распечатать негде.

– У меня есть принтер! – обрадованно заверила Маруся. – Цветной!

– Замечательно. Диктуйте адрес, – пошутила я, и она вежливо и растерянно посмеялась.

Обычно я довольно точно могу представить внешность собеседника по его голосу. Такая суперспособность, не работающая, как ни странно, в обратную сторону: впервые услышав по телефону своего голландского босса, с фотографией которого долго переписывалась в интранете, я аж подпрыгнула – не может степенный седовласый мужчина так пищать!

Маруся по голосу казалась мне миловидной сероглазой девочкой в свитере и легинсах.

И я угадала все, кроме свитера. Она была в огромной серой толстовке с надписью Huge Gray Sweatshirt. Босая, худая, русоволосая, с разъезжающейся косичкой-колоском. Глаза очень светлые, острый нос, спадающие с тощих ног легинсы, сине-розовые руки, пальцы сжимают довольно новый паспорт без обложки.

– Проходите, пожалуйста, – Маруся отступила от двери, встала по-утиному, носками внутрь. – У меня есть тапочки, новые. Хотите?

– Да нет, спасибо, здесь тепло… И кстати, красиво.

Когда я была в квартире последний раз, она выглядела, как затопленный бункер. Покидая ее, моя бывшая подруга Дарья устроила там наводнение, содрала со стен разноцветные обои, которые сама же клеила, и полила диван подсолнечным маслом (рафинированным). А Маруся сделала ремонт: папа вроде бы даже говорил, что по профессии она художник-дизайнер. Теперь квартира наконец-то была похожа квартиру – с темно-голубыми, без обоев, стенами, простой мебелью, парочкой ламп, скрытой за ширмой кроватью… У окна стоял деревянный мольберт на ножках с подставкой для красок. Если на мольберте и был какой-то холст, то к моему приезду его убрали.

– Спасибо вам, я волновалась, понравится ли… – произнесла тем временем Маруся и постучала по полу большими пальцами ног.

– Да что вы, – засмеялась я. – Вы же помните, куда въезжали. Поле боя это было, а не квартира. А сейчас – прямо дом. По-моему, даже места больше стало.

Девушка улыбнулась – искренне, польщенно, как профессионал, которому сказали, что он хорошо знает свое дело.

– Я по… – Маруся заикнулась, сглотнула, – поработала с пространством.

И без перехода спросила меня:

– Вы любите блины на пиве?

Лимонный пирог, блины на пиве, печенье миндальное – неплохая схема диеты вырисовывается.

– А после них можно за руль? – поинтересовалась я.

– Ну, вы же химик, – смутилась девушка. – Понимаете, что алкоголь не остается. Но если сомневаетесь…

– Никаких сомнений, – заверила я. – Давайте ваши блины.

– Ага, сейчас! – моргнула Маруся и побежала на кухню.

Загремели сковородки, забулькал чайник, поочередно запахло пивом, мукой, кипятком. Я села на серый диван, заменяющий тот, на который Дарьюшка разлила масло, придвинула к себе столик на колесиках. Маруся положила на него паспорт, а еще раньше – распечатанные копии договора и ручку. Я решила не терять времени и заполнить пока все бумаги. Достала из сумки свой паспорт, переписала данные. Потом крикнула Марусе:

– Вы не против, если я тут похозяйничаю с договором?

Она высунулась из кухни, на бровях осел мучной иней:

– Конечно, я оставила паспорт… Да, это он. Подпишу потом и все.

И скрылась, привлеченная шипением сковородки.

Я разгладила ее паспорт на первом развороте, чтобы не захлопнулся, и принялась вносить информацию: Андрющенко Мария-Магдалина Сергеевна, 20.03.1997, номер 4606… Мария-Магдалина, ого! Эта девочка, похожая на мышку-отличницу, – целая Мария-Магдалина! Место рождения – село Малая Сосисовка… ой, Малая Сосновка Бодровского района Московской области. Мария-Магдалина из Малой Сосисовки. Так можно назвать, например, многосерийную мыльную оперу на втором канале. А Бодровский район, кстати, соседний с Белогорским, откуда я родом. Подмосковный юг порождает необычных людей, однако!

Маруся вернулась с первой тарелкой благоухающих свежим хлебом и хорошей жизнью блинов.

– Со сметаной любите? – спросила она испуганно, из чего я сделала вывод, что помимо сметаны в квартире других начинок не имеется.

– Люблю! Тащите свою сметану.

– Еще сгущенка есть… была, – Маруся вытерла муку с виска. – Но, возможно, засахарилась. Ой, а кофе-то будете? Или чай? Или лимончелло…

– Вот после лимончелло точно нельзя за руль, – заметила я-химик. – А вы что хотите, чай или кофе?

– Я уже заварила чай с травами. Сбор «Антистресс»… Но там ничего такого! – пообещала Маруся горячо. – Ромашка, мята…

– От ромашки я обычно сплю, – с сожалением вспомнила я. – Можно тогда кофе?

Маруся снова скрылась на кухне, даже не кивнув – мгновенно исполняла мои желания.

А я вернулась к документам. Вписала недостающие факты о нас с Марией-Магдалиной Андрющенко. Она тем временем вернулась с маленькой чашкой очень густого, хоть ставь в центр ложку, эспрессо. Выпьешь такой – и никакая ромашка тебя уже спать не уложит.

Мы сели на диван, я убрала договор на ближайшую этажерку, чтобы не схватить его ненароком руками, сворачивающими блины. Из блинов я делала трубочки, а Маруся – ровные треугольники.

– Расскажите мне что-нибудь о себе, – попросила я, пригубив эспрессо. Нет, пить это нельзя: кофе весь состоял из гущи, прямо рай для гадалок.

– Я учусь в институте, пишу картины, не курю, – Маруся чуть скосила глаза к этажерке, и я примерно поняла, где у нее запрятана секретная пачка сигарет.

– Покажете, может быть, пару своих работ? А институт художественный? В центре, наверное? Неудобно отсюда добираться, – посочувствовала я.

– Ничего страшного, – она взволнованно крутила резинку на косичке. – Здесь ходят маршрутки, я очень вам благодарна!

– Может, давай на «ты»? Я читала твой паспорт, и в матери я тебе не гожусь.

– Конечно, я и не имела в виду… – Она никак не хотела расслабляться. – Просто я правда очень рада, что Геннадий Николаевич нашел мне эту квартиру. Мне здесь хорошо пишется, и воздух такой… не городской, и экологическая ситуация.

Теперь она старательно избегала словесных конструкций, предполагающих обращение на «ты» или «вы». Ладно, Жозефина, оставь девочку в покое. Не готова она с тобой брататься и показывать свои картины, и так вон накормила, и кофе пыталась напоить, как умела.

– Что ж, Маруся, – я вытерла руки салфеткой после очередного блина, – спасибо за гостеприимство. – Подпиши мою копию договора, и я поеду. Увидимся, соответственно, через год.

Девушка вскочила, мазнула пальцами по полотенцу, висевшему на плече – прямо как у сестры Антонины, – быстро расписалась в документах крючками, похожими на басовые ключи. Потом замерла, задумалась, перегнулась через диван и достала из-за него плохо высохшее полотно – много разноцветных мазков.

– Это вот мое, – отводя глаза, проговорила Маруся. – Сегодня закончила. Надо издалека смотреть.

Она отошла к окну, встала с картиной так же, как дети на фотографиях гордых родителей позируют с дурацкими рисунками. И тогда я среди мазков разглядела лето, и сады, и розовые пятиэтажки.

– Это что, Сочи? – поразилась я.

– Не знаю, из головы рисовала, – почти прошептала Маруся. – Просто такое было настроение. Вам… тебе нравится?

В моей квартире живет талант – вот что я поняла, спускаясь на первый этаж и зажав под мышкой миску с подарочными блинами. Юный босоногий талант по имени Мария-Магдалина Сергеевна Андрющенко.

Я села за руль Шварцмана, включила радио. Там какая-то дама выла, изо всех сил демонстрируя весь диапазон своего голоса. В голове у меня играла альтернативная радийному нытью мелодия: I’ll never be Maria Magdalena (You’re a creature of the night). Мария-Магдалина, надо же. Хотя кто бы говорил – я-то Жозефина. У меня тоже есть собственная песня родом из 1980-х.

Я прогрела Шварцмана, вырулила с парковки.

Так, стоп.

Папа сказал, что Маруся – дочка его приятеля, которой срочно нужна квартира. А потом сам оформил с ней договор, и деньги мне тоже перечислял сам – потому что у приятеля Сбер, а у нас с папой нет…

Ой.

Либо папа вместе с этим другом оба состоят в тайном клубе любителей дурацких женских имен, либо… либо Мария-Магдалина никакая не Сергеевна.

Вечером, насыпав в Зайкину миску надлежащее количество еды и обдумав все происходящее еще раз, я написала Антонине: «Привет! Поздравляю тебя, у нас, похоже, есть еще одна сестра. В год по сестре – неплохой результат, как считаешь?»

Нехорошая квартира, 10 октября, за 19 дней до новоселья

– Ну, вообще-то не факт, что она именно сестра, – сказала сестра Антонина. – Подумаешь, Мария-Магдалина. У меня есть знакомая, которую зовут Дилайла. Дилайла Ивановна причем, в девичестве Курочкина, в замужестве Петухова. Всякое бывает в жизни.

– Ой, Петухова? – обрадовалась Лена Маленькая. – А я тоже Петухова.

– Ты Пастухова, – напомнила я неуверенно.

– Это да, – сникла мигом Лена. – Пастухова по мужу. Но раньше была Петухова – по папе. Я вышла замуж после третьего курса, пришла в институт в сентябре, и преподаватель литературы спрашивает: «Петухова, ты, говорят, фамилию сменила? На какую?» И я отвечаю: «Да знаете, примерно на такую же». Вся группа смеялась…

Мы с Антониной тоже улыбнулись. Лена Маленькая была поймана нами у соседнего дома, на тайной парковке, куда я ставила Шварцмана, выгрузив из него Антонину с Кузей, и затащена в гости. Лена, как обычно, сопротивлялась, смотрела на пустое запястье, где должны были, по-видимому, находиться часы, пыталась убежать к метро и говорила, что муж будет волноваться. Пришлось посулить ей семейную тайну – ту, что связана с Марией-Магдалиной Андрющенко и ее подозрительно необычным именем. Пока мы шли от парковки к дому, я быстро обрисовала девушкам ситуацию – чтобы скачущий впереди Кузя ничего не услышал.

Антонина в ответ качала головой, а Лена таращила и без того немаленькие глаза. Слова у обеих нашлись уже только наверху, в квартире, когда Кузя торжественно вручил мне пакет с тремя видами печенья из «Севера», а Лене – пряничного человечка с комментарием: «Елена Викторовна, это вам, потому что вы известная тульчанка, а тульчане любят пряники!» Лена поблагодарила, человечком восхитилась, и довольный Кузя побежал к себе в комнату налегке.

– А разве жители Тулы не туляками и тулячками называются? – спросила Лену сестра Антонина, инспектируя холодильник.

– Да, туляками и тулячками, – подтвердила Лена. – Но ребенку можно этого не говорить, иначе получается, он мне подарок – а я ему лекцию. Неравноценный обмен. Да и слово «тулячка» довольно дурацкое. Плюс, Кузя помнит, что я из Тулы, а не из Твери, например, а это уже немало.

Антонина задумчиво кивала, не закрывая холодильник.

– Тут в морозилке есть пачка фрикаделек, – изрекла она. – Изготовлены тридцатого октября прошлого года. У них скоро день рождения…

– С наступающим, конечно, но давай лучше кофе пить с печеньем, – предложила я.

– Человечек тоже готов поучаствовать, – поддержала меня Лена. – Сложить голову.

И мы наконец перестали ждать от холодильника того, чего он нам дать не готов, поставили на плиту все имеющиеся кофейники и турки, а потом сели за стол и начали обсуждать Марию-Магдалину и ее возможное происхождение. Тогда-то Антонина и сказала:

– Не факт, что она именно сестра. Подумаешь, Мария-Магдалина.

А Лена Пастухова-Петухова вскоре добавила:

– Я что-то тоже не верю в коварство твоего папы. Все, что ты о нем рассказывала, этому противоречит.

– А что я о нем рассказывала? – удивилась я. Мне казалось, мы с Леной Маленькой виделись раз пять в жизни и родственников моих не обсуждали.

– Например, ты говорила как-то, что вы с папой всегда много общались. Больше, чем с мамой даже. Ходили в походы, и на юг в отпуск ездили на поезде, играли в слова или в города, что ли. Еще помню, что он учил тебя водить машину… И с переездом помогал, велосипед на балконе повесил.

– И Старбакс! – подхватила Антонина. – История о Старбаксе – моя любимая.

Мой папа действительно изобрел Старбакс. Когда я перешла в 9-й класс, у мамы появилась идея устроить меня в московскую школу – чтобы повысить мои шансы потом поступить в столичный вуз. Выбрали некий лицей на Варшавском шоссе, хитрым способом, намухлевав с регистрацией, меня туда записали. И стала я ездить в новую школу из Белогорска. Каждое утро, включая субботу. К 8:30 утра, а в четверг – к благословенным 10:40, к третьему уроку. Папа договорился на работе, что будет туда слегка опаздывать, и возил меня в лицей на своем синем сузуки-джимни, очень напоминающем козу с дурным характером. Джимни прыгал по колдобинам сто положенных километров от Белогорска до Москвы и все пытался меня сбросить – причем колдобины он находил даже там, где их не было, а был только что положенный асфальт. Папа крепко держал козу за рога, то есть за руль, а я в это время сжимала между коленками термос с кофе. Термос закрывался двумя крышечками, одна побольше, другая поменьше. Где-то в районе Чехова папа съезжал к обочине, останавливался и наливал в эти крышечки кофе – на ходу этого не мог бы сделать даже заслуженный объездчик коз. На моей, большой, крышечке было несмываемым маркером написано «Жозефина», на папиной, маленькой, – «Геннадий». А в кофе папа постоянно что-то добавлял – то корицу, то ваниль, то где-то раздобытую жидкую химическую карамель. Я не знала, каким ароматом потянет из крышечки «Жозефина» на этот раз, и ждала наших остановок с трепетом, даже немножко просыпалась от предвкушения. Папа довозил меня до лицея, высаживал у порога и отправлялся в обратный путь – на работу. А я, измученная козьим родео, но взбодренная карамельным кофе, шла учиться. После занятий ехала домой уже с Курского вокзала, на электричке. Там же на коленях делала уроки. А если сесть не удавалось или же приходилось уступать место бойким подмосковным бабушкам, – не делала. К Новому году стало ясно, что толку от лицея на Варшавке немного. Я подтянула английский, с нуля выучила немножко французского (меня определили в лингвистический класс), но почти забыла химию и физику, которыми учеников иняза совсем не нагружали. Подруг я в новой школе тоже не завела – девочки предпочитали общаться с теми, кто живет поближе, да и мне некогда было дружить: я либо спала, либо спешила на вокзал. В общем, к третьей четверти я вернулась в Белогорск и, надо сказать, с облегчением. По лицею не скучала, а вот наших с папой поездок на норовистом джимни и кофе из крышечек мне не хватало. Когда лет через десять в Москве стали открываться Старбаксы, я отвела туда папу и заказала ему карамельный латте. Правда, на стаканчике тугоухий бариста написал «Надя» вместо Геннадия. Эта «Надя» до сих пор живет у папы в кабинете, переоборудованном из кладовки. А вот термос, к сожалению, потерялся.

– А ты спроси у этой Магдалины Сергеевны, кто ее отец. Вдруг все-таки Сергей? – выразила надежду Антонина.

– Да неудобно как-то, – ответила я, похрустев миндальным печеньем, – в душу человеку лезть. Увиделись один раз – и нате, я прочитала твой паспорт и имею вопрос!

– А если у твоего папы спросить? – предложила Лена Маленькая и забрала у меня чашку, чтобы подлить кофе.

– Папа в Греции до воскресенья, – сказала я. – С мамой!

– Кстати, вспомнила: у вас с папой замечательные и выразительные уши. И ты мне при первой встрече говорила, что у всех его детей должны быть такие же, – обрадовалась Антонина. – Как там у Магдалины с ушами, выразительно?

– Да обычные у нее уши, – с сожалением констатировала я. – Аккуратные. Не папины. Но вообще-то из папиных кровных детей я на самом деле знаю только себя. А тебе тогда про уши сказала просто для убедительности. Меня другое беспокоит…

– Ну? – хором подбодрили меня Антонина с Леной.

– Маруся – Мария-Магдалина – сказала: «Вы же химик по образованию». Откуда она могла это знать? Я точно не упоминала, и в паспорте моем такого не написано. Значит, ей кто-то обо мне рассказывал, и видимо, не однажды, раз запомнила.

– Ее настоящий отец Сергей? «Учись, Маруся, вот дочка моего друга Геннадия хорошо училась и поступила на химфак МГУ!» Нет? – спросила Антонина.

– Ну или твой папа, оформляя с ней договор, упомянул что-то, – предположила осторожно Лена. – Мол, хозяйка квартиры тоже училась в Москве, она химик…

– Может быть, – протянула я. – Тогда расследование зашло в тупик.

Пришел Кузя, который час назад уверял, что никогда не проголодается, но теперь захотел макарон. Антонина вскочила с места, открыла холодильник и в очередной раз объявила, что ничего, кроме прошлогодних фрикаделек, там нет. Лена Маленькая засобиралась домой. Я предложила ее проводить – а заодно покормить Кузю в спагеттерии недалеко от дома.

– А я думал, мы только в Питере в кафе ходим! – обрадовался Кузя и зачерпнул горсть подарочного печенья из вазочки.

Пряничного человечка никто не ел – было жалко.

На улицу мы вышли с Кузей и Леной Маленькой. Антонине позвонил из Питера Гоша, который снова не мог уехать оттуда из-за незапланированного концерта Лейсан, и мы решили оставить их наедине: пусть ругаются. Кузя принялся ходить по бордюру вдоль дома, расставив руки самолетиком, а мы с Леной стояли у подъезда, ждали.

Лена кусала губы, вздыхала, а потом, решившись, видимо, спросила:

– А если эта Мария все-таки дочь твоего папы, ты расстроишься?

Я помолчала, прикинула:

– Черт его знает. Наверное, должна. Получается, он маму обманывал. Ну и меня заодно. Типа предатель. Да и вообще… положено обидеться в такой ситуации.

– Ага, положено. Но с другой стороны, когда он тебя в школу возил, не обманывал, и когда Старбакс придумал, не обманывал, и когда… – Лена запнулась.

– Так-то ты права, – согласилась я, подумав. – А твои родители где живут? Ой, или…

– Все в порядке, – Лена остановила меня. – Живы-здоровы, живут в Туле. Просто мы с папой не общаемся.

– И он как раз предатель? – догадалась я, но догадалась неправильно.

– Нет, он меня предательницей считает. И правильно, наверное, но… В общем, у предателей тоже обычно есть своя история, и хочется, чтоб ее послушали.

– А что случилось-то? – спросила я, но тут из подъезда выбежала притворяющаяся веселой краснощекая Антонина. Мы двинулись в сторону спагеттерии и Курского вокзала, а разговор о предательстве пришлось отложить до худших времен.

Шаболовка, 16 октября, за 2 недели до новоселья

Родителей я встречала из Греции на машине. Забрала в аэропорту, посадила в Шварцмана и привезла к себе на Шаболовку, а по дороге сказала, что нам надо поговорить.

– О господи! – Мама, сидевшая рядом, чуть не выронила ручную кладь, из которой торчала коробка с моими любимыми духами. – Что случилось? Ты здорова?

– Да-да, и даже жива, как видишь, – в доказательство я ловко перестроилась через две полосы, вспомнив, что нам скоро поворачивать направо. – Правда, умираю с голоду.

– Этого мама не допустит, – подал голос папа с заднего сиденья. – Одних оливок набрала восемнадцать видов. На них можно год продержаться, если с вином.

– А вина мы тоже купили! – подтвердила мама. – И масла оливкового. Антонине возьмешь масла?

– Ей лучше вина, – вздохнула я, вспомнив, что сестра продолжает ссориться с Гошей, который вернулся из Питера лишь для того, чтобы теперь возить свою маму, опять обещавшую уехать в Воронеж, по магазинам.

– Можно даже водки узо. А о чем ты хотела поговорить? – вернулся к теме папа.

– Да ничего важного, – отмахнулась я от него. – До дома подождет.

Я не обманывала – обсудить собиралась только грядущий переезд с Шаболовки. Неделю я думала, стоит ли спрашивать у папы про Марусю, и решила все-таки промолчать. Чем дальше, тем беспочвеннее казались мои первоначальные подозрения: и уши у нее не те, и ростом маловата (мы-то в семье все высокие), и на папу не похожа. К тому же в голове засели слова Лены Маленькой: у предателей всегда есть своя история. Мне не хотелось, чтобы папа рассказывал такую историю: чтобы оправдывался или объяснял причины, по которым двадцать лет скрывает от меня сестру. Да и вообще – как прикажете начинать подобный разговор? «Кстати, пап, я тут встретилась со своей квартиранткой, Марусей. Она случайно не твоя дочь?»

– Кстати, пап, я тут встретилась со своей квартиранткой, – сказала я, когда он возился на моем балконе – снимал со стены прикрепленный хитрым способом велосипед. – Марусей. Она меня блинами кормила.

– А, – ответил папа, а его спина, обтянутая старой, давно потерявшей цвет футболкой, напряглась на секунду. Потому что велик застрял на балконной стене и пришлось приложить силу, чтобы его открутить, или потому что Маруся папина дочь? Неизвестно.

Папа продолжал со мной разговаривать и заниматься велосипедом. Спросил, как мне квартира после ремонта. Потом поинтересовался, не хочу ли я переехать туда, раз уж с Шаболовки выселяют. Тут мне показалось, что его спина, опять замерев, выдала новую тайну: Мария-Магдалина не просто дочь, а дочь любимая. Не в том смысле, что любимее меня, а просто – близкий человек, жизнь которого ему интересна.

– Да нет, не хочу я на Рощу, – сказала я тихо. – Найду другую квартиру.

– Опа! – радостно отреагировал папа, наконец поставив артачившийся велик на пол.

Наверное, в квартире на Потаповской Роще папа тоже оставил какую-нибудь свою старую футболку – чтобы приезжать и помогать Марусе по хозяйству. Велик прикручивать там, стены отмывать, мольберт устанавливать… Эта мысль заставила меня очень быстро собраться и пойти в магазин за кошачьим кормом. Вообще-то еда у Зайки была, и в окрестных торговых точках его любимый бренд отсутствовал, поэтому кот проводил меня обескураженным и особенно долгим «Мэ!». Но так, знаете ли, захотелось погулять по осенней Москве, пошуршать опавшими листьями на Шаболовке, осознать в 31 год, каково это – быть не единственным ребенком.

Догуляла я аж до Даниловского кладбища. Сестра Антонина рассказывала, что они с подругами, живя в общежитии МГУ, расположенном неподалеку, покупали у бабулек перед входом на кладбище цветы и дарили их преподавателям перед экзаменами. Так выходило дешевле. Я постояла у кладбищенских стен и ворот (две желтые буквы П и решетка между ними), внутрь решила не входить. Ущипнула себя за руку, сжимающую пакет с кормом. Да, Жозефина, великолепный ты человек. До последнего надеялась, что твой папа, Геннадий Николаевич Козлюк, если и заделал кому ребенка, то не общался с ним двадцать лет, а потом просто заселил в твою квартиру. В качестве извинения.

Я вернулась домой, в прихожей меня встретила мама. Забрала кошачий корм, подала тапочки, привезенные из Греции, – войлочные, вышитые розовым. Кот Зайка активно ненавидел тапочки, кусал их за помпоны и недоумевал по поводу корма:

– Мэ! Это что за массмаркет? Котик привык к люксу, эксклюзиву, лимитированной коллекции с индейкой. Вы что, тайно завели другого котика, неприхотливого, и скрываете его от меня? Остановите тапки, я сойду!

Я бесцеремонно щелкнула Зайку по крутому нахмуренному лбу и прошла в кухню. А там сидел папа в вылинявшей майке (я-то помню, она раньше была голубой!), в окно смотрел. И он сказал:

– Волчок, нам тоже надо с тобой поговорить.

Волчок – так меня часто зовут родители, особенно папа. Полное имя – Серенький Волчок. Однажды бабушка, мамина мама, спела мне четырехлетней одноименную колыбельную – а я не просто не уснула, но и начала задавать неудобные вопросы. Уточнила, с чего это, если Серенький Волчок такой маленький (волчок же, а не волк-зубами-щелк), он вдруг захочет хватать меня за бочок и тем более куда-то тащить. Бабушка сказала, что волчок плохой, и если я сейчас же не закрою глаза, он явится за мной в компании Бармалея, Бабы-яги и (внимание!) Валерия Леонтьева. Как ни странно, эта информация меня не успокоила, спать я расхотела окончательно, зато начала плакать. Бабушка обиделась, позвала папу, который в это время кротко мыл посуду, пытаясь угодить теще, и со словами «Укладывай свою дочь сам!» ретировалась. Папа быстро выяснил, что произошло, и спел другую, добрую колыбельную: «Серенький Волчок, Серенький Волчок, водит сиреневый грузовичок». С тех пор каждый вечер я узнавала о новых приключениях Волчка. То он вешал штанишки свои на крючок, то ехал в метро, заплатив пятачок, а то и просто бегал по улицам как дурачок. От последнего бессмысленного занятия его отвлекали зарифмованные друзья – паучок, светлячок, бычок и бурундучок. Никакого Валерия Леонтьева (его я, кстати, до сих пор побаиваюсь) в непосредственной близости не наблюдалось. Колыбельные мама с папой уже сочиняли по очереди. Причем в мамином варианте Волчок был очень хозяйственный (вырастил самый большой кабачок), а в папином – немного безбашенный (ехал в Париж, прихватив рюкзачок). Но за бочок, конечно, никого не хватал. Положительный был персонаж. Прослушав несколько вариантов песни, я натягивала одеяло до носа и принималась усиленно сопеть. Папа выходил, осторожно прикрывая дверь, и я слышала, как он шепчет маме: «Волчок наш спит». Так я и стала Волчком.

– Волчок, – сказал папа, сидя на моей кухне, – нам тоже надо с тобой поговорить.

– Про Потаповскую Рощу? – спросила я упавшим голосом.

– Да нет, – покачал он головой. – Про Краснодар.

Оказалось, мои родители тоже переезжают. И тоже через пару недель – только им, в отличие от меня, не нужно искать новую квартиру, потому что они ее уже нашли – в Краснодаре. Как у моих мамы с папой, всю жизнь проживших в подмосковном Белогорске, получилось так стремительно сменить его на далекую Кубань? Виновата судьба – а еще человек по фамилии Двуносов. Ну и китайцы немного.

Мой папа после института, получив диплом инженера, стал работать на единственном в Белогорске заводе – довольно большом, машиностроительном. Вскоре грянули 1990-е, и завод надо было либо закрывать, либо перепрофилировать. Руководство подумало-подумало и стало выпускать газонокосилки – а потом и другую садоводческую технику. А мой папа – к слову, устроенный на предприятие по блату и, как все думали, на время, – внезапно хорошо себя показал и в 28 лет стал главным инженером. «На время» подзатянулось. Папа остался на заводе до осени нынешнего года, когда господин Двуносов, новый и очень эффективный менеджер, решил вместо привычных хороших газонокосилок производить плохие, из китайских комплектующих, потому что так дешевле. Папа возмутился, пытался спорить, что-то доказывать, говорить о качестве и безопасности, за что товарищем Двуносовым был довольно быстро уволен. В Грецию они с мамой летали не в отпуск, а подумать, как жить дальше. Трудовую папа с завода уже забрал, а заодно, буквально за два дня, нашел себе новую работу – нетрудно догадаться, в Краснодаре. Туда его давно звал однокурсник, хозяин небольшого, но крепкого предприятия, и вот, наконец, дозвался. Теперь вместо газонокосилок папа будет улучшать разную бытовую технику – от микроволновок до фенов. И все это мои родители решили сами, без меня, как взрослые.

– Там Сочи рядом, – сказал папа. – И другие курорты. Можно купаться.

– До Краснодара всего два часа на самолете, – сказала мама. – Меньше, чем до Белогорска по пробкам на машине.

И оба уставились на меня с надеждой: Волчок, тебе ведь нравится эта идея?

Когда я была маленькой и мама с папой хотели пойти в Москве в театр или поехать к друзьям в «дальние» гости вдвоем, а меня оставить с бабушками-дедушками, они смотрели так же – с надеждой и немного виновато. Я пыхтела, как депрессивный еж, но отпускала их, даже не плакала. Соглашалась на предложение привезти мне что-нибудь вкусное – ради них самих, чтобы они, пообещав мне гостинец в качестве отступного, перестали грустить. Все равно ведь уедут, думала я, пусть уже едут радостные.

Сейчас я тоже вздохнула, подхватила на руки трущегося рядом кота и сказала родителям, которые в ожидании моей реакции на новость аж шеи вытянули от напряжения:

– В Краснодарском крае делают красное вино с дурацким названием. Говорят, хорошее. Как приедете, сразу купите ящик и ждите меня!

И они с шумом выдохнули, мама засуетилась, замахала полотенцами, зазвенела кружками, а папа, раскачиваясь на табуретке, стал искать в телефоне знаменитый сорт вина – в поисковую строку он вбил «вино краснодар дурацкое название». Оказалось – красностоп.

Поднимать тему Марии-Магдалины я снова не стала: я уезжаю с Шаболовки, родители уезжают из Белогорска, новостей и тем для «надо поговорить» на сегодня хватит. Завтра мы вместе поедем смотреть квартиры, а сегодня просто побуду любимым ребенком, которому привезли из Греции любимые духи (и восемнадцать сортов оливок).

Серенький Волчок, Серенький Волчок, укрылся одеялком – и молчок!

Стрельбищенский переулок, 21 октября, за 9 дней до новоселья

– Это я сделал под себя! – гордо сказал Аркадий, хозяин двухкомнатной квартиры в Стрельбищенском переулке. – Я тут все под себя делал! И вообще все под себя везде делаю!

Мы с папой и сестрой Антониной со значением кивали.

– Прекрасная реклама, – не выдержала сестра.

– Еще бы! – подтвердил Аркадий. – Мужику что самое главное? Чтоб руки откуда надо росли. Вот папка ваш соврать не даст.

«Папка» внимательно рассматривал семь разномастных выключателей, которые располагались на стене вдоль кровати на разном расстоянии от пола – какие-то выше, какие-то ниже. Над кроватью угрожающе нависал ядовито-розовый полог с золотистыми кистями.

– А зачем столько выключателей? – поинтересовалась я.

– Пойдемте в ванную, – позвал Аркадий. – Там у меня джакузи. Вчетвером можно поместиться!

И воззрился нас, как мне показалось, с надеждой. Мы с Антониной переглянулись, а папа невозмутимо щелкал выключателями. Сработал только один – самый скромный, на уровне пола.

Джакузи в ванной разместился на малахитовом постаменте. Две ступеньки – и вот ты уже восседаешь в монументальной ванне, а над головой у тебя сверкает огромное золотое панно с двенадцатью знаками Зодиака.

– Вот я, например, Козерог. Под Козерогом и сидел всегда, вот тут. А вы наверняка Скорпион? – прищурился Аркадий, глядя на меня оценивающе. – Видно скорпионью натуру.

– Не угадали, – говорю, – Телец.

– А Тельца из этого угла хорошо видно, – тут же нашелся Козерог-Аркадий и, перегнувшись, похлопал своей рукой по дальней ручке джакузи. – А вы, рыженькая, кто будете?

– Рыбы, – созналась Антонина.

– Ужас! – испугался хозяин. – Но зато у вас интуиция хорошая. Пойдемте полюбуемся туалетом!

Мы чуть отстали от Аркадия, делая вид, будто оглядываем раковину, и сестра шепнула мне:

– Моя интуиция подсказывает, что унитаз тоже золотой. А еще – что ты не смотрела фото квартиры, прежде чем сюда ехать.

– Да у него только кухня была на фотографиях, – оправдывалась я. – И пометка «скоро появятся другие фото». А кухня классная, черно-белая… спокойная такая!

– Видимо, ее он делал под кого-то другого.

Аркадий тем временем погрустнел, остановился перед дверью в туалет и, будто подтверждая мысль интуита-Антонины, вздохнул:

– Жалко, конечно, с Нинкой разводиться. Это жена моя. Но хоть человеком себя почувствую. А то вот на кухне пришлось ремонт делать по ее хотению – ей же готовить, не мне. И что – ни красоты, ни стиля, стыдно жильцам показывать. Эх, Рыбы! Что вы понимаете!

И Аркадий, недобро зыркнув в сторону Антонины, открыл дверь и царственно указал рукой на унитаз. Золотым он не был. Зато сиденье сверкало и переливалось – оно оказалось ярко-лиловым, с блестками.

– Вот! – произнес Аркадий претенциозно. – Здесь – все под себя!

Показ завершился нескоро – хозяин не желал нас отпускать, все рассказывал о своей жизни, о Нинке, делился знаниями из области астрологии и норовил дать пару полезных советов. На прощанье наклонился ко мне, понизил голос:

– Если решитесь, натальная карта от меня бесплатно. Вам в мужья нужен Рак, точно говорю.

Мы вышли на улицу, папа почесал нос: «Мда-а». Просмотр квартир действительно не задался. Астроаркадий был третьим за сегодняшний вечер. До этого мы посетили однушку в Мневниках, которая в объявлении значилась как «просторная и светлая», а оказалась крошечной – такой, что мы с папой, сестрой и корпулентной хозяйкой поворачиваться там могли только одновременно и по команде. Также в объявлении было написано, что «лишнюю мебель вывезем по вашему желанию». Шкаф-стенку в полкомнаты хозяйка, однако, убирать отказалась: «Вы чего! Она ж румынская!» Потом мы съездили посмотреть «шикарную студию в новом доме». Там стенок не было – были стены, практически голые. Дом оказался действительно новым: в него еще почти никто не въехал, зато вокруг азартно, с грохотом делали ремонт. В длинных мрачных коридорах отовсюду торчали провода, пахло бетоном и веяло могильным холодом. Лифт изнутри был оклеен фанерой, а прямо по ней маркером уже понаписали рекламных объявлений: тут тебе и сантехник, и пластиковые окна, и «Развивашки для детишек “Низнайка”». Сама шикарная студия более-менее подготовилась к приезду жильцов (кухня есть, кровать тоже, матрас стоит у стены в целлофане), но пока мы ее осматривали, там трижды отключали электричество.

А меж тем переезд с Шаболовки приближался неотвратимо: у хозяйки Валентины Степановны дела шли куда успешнее, чем у меня. Первые же кандидаты, которых шумная кругленькая риелтор привела в квартиру, сказали, что готовы ее купить. Звали их Самсоновы (так и представились), они были люди скорые на решения и очень свойские. Спросили, не против ли я две оставшиеся недели пожить с их двумя крысами: «Мы закинули б вам крысуль во вторник, а? В отпуск как раз собирались, а на старой квартире кормить их некому!» Я ответила, что должна посоветоваться с Зайкой, но он скорее всего будет не против, потому что как раз любит крыс. Тут кот вышел из-за угла во всем своем инопланетном великолепии и угрожающе зевнул.

– Кажется, котик за, – ласково сказала я, но Самсоновы уже передумали оставлять крысуль няне Зайке.

В общем, я потихоньку собирала вечерами вещи, мама занималась тем же самым в Белогорске, а папа на правах временно безработного жил в Москве и катался со мной и Антониной по квартирам. Сегодня вечером они как раз думали поменяться – папа уезжал в Белогорск, а мама собиралась ко мне.

– Ну что, эта была последняя? – спросил папа, когда мы отошли на безопасное расстояние от квартиры Аркадия-звездочета.

– Увы, – вздохнула я. – На сегодня все. Завтра два просмотра, один здесь же, на Сергея Макеева, напротив кладбища, другой – в Строгино.

– Я завтра не могу, прости, – сказала Антонина. – У тети Иры день рождения – ну, у Илюхиной матери.

– Ты же вроде не хотела идти? – напомнила я. – Я не к тому, что надо вместо этого ехать со мной в Строгино, но тетя Ира эта, помнится, своеобразный человек.

– Угу, и по этому поводу к ней уже не придут дети моего дяди от первого брака. Она звонила, жаловалась и рыдала. В общем, не хочу я драму множить. Поедем с Кузей, мамой и Леонидычем, продержимся как-нибудь.

– Ага. А я со своей мамой поеду квартиры смотреть. Она, конечно, не умеет проверять электрику, как папа, или убийственно шутить, как ты, зато любого разговорит и к себе расположит. Тоже полезный компаньон. Все скрытые дефекты квартиры вызнает. Помнишь, пап, как ей злобная продавщица мяса тайно всучила свежую вырезку, а остальным в очереди мороженую продавала?

– Да, мама у нас гений, – папа, как всегда, расплылся в улыбке при упоминании мамы. – Та продавщица свой маневр объяснила так: «Мне перед вами стыдно стало, вы такая хорошая женщина».

Неужели папа все-таки изменял маме? И ему не было стыдно? Чтобы прогнать эти мысли, я предложила всем погрузиться в Шварцмана и ехать по домам – пока таковые у нас еще есть.

– Я на метро, – сказала сестра. – У меня последняя глава «Девушки в поезде», я ее целый день мечтаю дочитать, а дома не дадут. Дочитаю символично в поезде.

Мы попрощались с Антониной, поспорили с папой, кто сядет за руль (я победила: теперь никому не дам водить Шварцмана!), и поехали на Шаболовку. Всю дорогу папа вспоминал истории о том, как мама очаровывала плохих людей и перетягивала их на сторону добра. Иногда, забываясь, называл ее не «мама», а «Ларчик». И улыбался каждый раз.

Строгинский бульвар, 22 октября, за неделю до новоселья

Мама у меня красавица. Понимаю, что похожего мнения о своих матерях придерживается большинство детей. Во втором классе нам было велено подготовить к 8 Марта рассказ о мамах, и моя подружка Гусева (та, что потом выгнала меня со свадьбы) встала и зачитала: «Мою маму зовут Гусева Галина Александровна, ей тридцать два года, она самая красивая!» На бедную Гусеву обрушился тогда гнев двадцати девяти одноклассников, нам с учительницей пришлось ее защищать – но в глубине души я тоже была оскорблена словами подруги. Ну какая, помилуйте, Галина Александровна! Куда ей до моей-то мамы! Ясно же, что самая красивая на самом деле она.

Темноволосая и темноглазая, высокая, с прямой спиной и… Нет, не получается у меня описывать собственную маму, все не то. Сестра Антонина, когда только ее увидела, сказала: «Ого, какая она у тебя – прямо Моника Беллуччи!» Что-то общее и правда есть – только мама гораздо живее, теплее, понятнее. Когда она шла по Белогорску в магазин, мужчины не оборачивались ей вслед, как настоящей Монике, и на асфальт не падали. Просто здоровались. В городе все друг друга знали и привыкли, что есть там такая Лариса Логвинова, в замужестве Лариса Козлюк. Не замечали уже ее красоту, как многие жители курортов перестают замечать красоту моря. Мама долго работала детским тренером по плаванию, и из ее группы детей чаще забирали папы – вот, пожалуй, и весь успех белогорского масштаба.

Я на маму до обидного не похожа. Даром что тоже кареглазая и высокая – не та кареглазость и стать совсем не та. Говорят, внешне я больше всего напоминаю какого-то загадочного брата дедушки с папиной стороны – ну и плюс знаменитые отцовские уши. Иногда я шучу: «Мам, как ты умудрилась с таким впечатляющим набором генов родить себе такую дочь?» Мама в ответ вскидывается по-особенному, пожимает своими идеально очерченными плечами и отвечает: «Дочь у меня красавица!» Объективно это не так, но мама плевать хотела на объективность. Она от меня в восторге.

– Все у тебя будет хорошо! – уверяет мама каждый раз, когда все довольно плохо. Она тренер, говорю же – и не из тех тренеров, кто орет на своих подопечных и срывает на них злость, а из тех, кто вдохновляет на победу, даже если она крайне маловероятна.

Вчера вечером мама явилась ко мне на Шаболовку с кучей каких-то тряпочек, чудодейственных моющих средств – и ведром оптимизма.

– Ох, не найду я, похоже, квартиру! – вздохнула я за вечерним чаем, когда папа уехал на вокзал, а мама вернулась, проводив его до метро и объяснив, где искать в белогорском холодильнике пропитание.

– Конечно, найдешь! – уверила мама, прихлебывая пустой чай: фигуру она блюла безжалостно, как настоящая спортсменка. – Самую лучшую найдешь, вот увидишь.

– Так всего неделя осталась, – напомнила я. Эх, зря я постеснялась воспользоваться телефоном риелтора, который дала Женя Кольцова. Может, еще не поздно?..

– Целая неделя! – Мама протянула мне сладкую соломку, как будто волшебной палочкой взмахнула. – За неделю еще столько всего может произойти! Твое от тебя никуда не денется.

И еще одну соломку выдала – мне почему-то можно мучное на ночь, а ей нет.

Наутро мы отправились на улицу Сергея Макеева, а потом в Строгино. С Макеевым, который сулил мне «супер вариант с евро ремонтом и мега адекватным хозяином» все получилось быстро: только я припарковала Шварцмана во дворе, как позвонил риелтор, тоже Сергей, и завопил:

– Дбрдень, а квартиру уже сняли!!! Вот только что молодой человек подписал!!!

Возможно, Сергей предполагал, я его поздравлю с удачной сделкой, но я лишь выдавила из себя невежливое «спасибо» и полезла обратно в машину.

– Ну что? – с надеждой спросила мама.

– Ну все. Не успели, сдана квартира.

– Ага, – приняла она к сведению. – Ну тогда в Сколково?

– В Строгино, – поправила я чуть раздраженно: до этого мама уже пыталась уехать в Свиблово, Солнцево и даже Люблино.

– Ну Строгино! Какая разница, – мама улыбнулась и наклонилась ко мне, чтобы убрать комочек туши из уголка моего правого глаза. – Выше нос, у меня хорошее предчувствие!

И мы втроем – мама, я и Предчувствие – поехали на Строгинский бульвар встречаться с девушкой Катей, не риелтором, а хозяйкой маленькой двухкомнатной квартиры на восемнадцатом этаже. Катя была славной, веснушчатой и беременной. С порога извинилась за то, что при показе присутствует собака чихуахуа:

– Простите ради бога, мы уже почти все свое отсюда вывезли, а Харви сегодня уезжает. Нервничает.

Харви, существо размером с накачанную мышку, воззрилось на нас с мамой черными глазами навыкате и немного захрипело.

– Он хочет сказать «добро пожаловать!», да? – произнесла мама умильным голосом, тем, что обычно взрослые приберегают для детей и микрособачек.

– Он хочет сказать «пригнитесь, гоблинши!» – возразила я и села на корточки.

Мое внезапное уменьшение Харви ничуть не успокоило, он мелко задрожал и опустился задом на голубенькую пеленку. Хрипеть, однако, прекратил.

– Не обращайте внимания, проходите, пожалуйста, – пригласила Катя. – Здесь кухня, мы объединили ее с гостиной. А спальня маленькая, но уютная, только что купили новый матрас…

Это была первая из просмотренных мной квартир, которая полностью соответствовала описанию «приличная». А Катя оказалась первой хозяйкой, соответствующей описанию «мегаадекватная». Она даже попросила меня показать фото кота и восхищалась им искренне: «Королевич!» А когда я спросила, как осуществляется оплата, она ответила:

– Раз в месяц на карту, если вы не возражаете. И фотографии счетчиков присылайте, несложно будет? Мы в Зеленограде купили квартиру побольше, я бы не хотела оттуда часто ездить, тем более… – и она указала на свой живот.

Я шумно выдохнула, серьезно напугав Харви. Похоже, мамино хорошее предчувствие ее не обмануло.

– Ну, вы подумайте, – сердечно сказала Катя на прощанье. – Я на связи. Просто хотела найти хороших людей, и вы мне понравились. Пишите!

Харви сидел у хозяйки на руках и чувствовал себя там высоким красавцем, поэтому даже не дрожал.

На улице мама первым делом позвонила папе, отчиталась: «Ген, мы вышли, квартира нормальная, восемнадцатый этаж, вроде чисто, и девушка приятная, и собачка у нее…» Потом она по-хозяйски бегло оглядела окрестности и оценила:

– Хороший райончик. Вон «Перекресток», а там «Пятерочка». Бульвар симпатичный, не шумно, елочки вон. И до воды недалеко, Катя сказала.

– Что еще она тебе сказала? Делись добытой инфой, – пока я выходила на балкон, чтобы понять, насколько сильно меня пугает жизнь на восемнадцатом этаже, мама с Катей мило беседовали, и я знала, что мама вызнала много полезного.

– Главное – напор воды, говорит, хороший, а зимой тепло, это не всегда так на последнем этаже-то. Из плохого – плита старая, одна конфорка вспыхивает. Но Катя плиту готова поменять, – докладывала мама. – Ванна отмыта до максимума, но все равно не очень белая. Душевая лейка чуть подтекает, этот папа поправит… Сосед справа любит подвигать мебель после ссор с женой. А у соседа слева дети бегают – они ж дети, чего им не бегать. Дальше… консьержка очень бдительная, не пускает чужих, гости жалуются потом. Зато любит ром, ей подъездом скидываются на праздники. От голубей бывает шумно, они там гнездятся на верхних этажах, и дождь хорошо слышно. А, и лифт раз в месяц где-то ломается, приходится пешком подниматься. Но это даже полезно!

Мама у меня всегда за физическую активность. А картину нарисовала такую уютную, что хоть сейчас переезжай. Дети, конфорки, лейки, голуби, шум дождя, ром. Кстати, рома у меня дома завались, привезли мы тогда… А, ладно.

– Неплохая квартира, – признала я. – Здесь у метро еще наши корпоративные маршрутки останавливаются – на случай, если Шварцман не заведется. Одна коллега где-то в Строгино тоже живет… А вон, кстати, и она.

По бульвару вышагивала Алла Солнечная. Она что-то эмоционально декламировала, руки держала по швам, а головой таранила воздух. За ней, в двух шагах медленно шел Антон Поляков с видом человека, которого ругают.

Солнечная меня не заметила, и я, конечно, не стала их окликать – зачем мешать людям ссориться, тем более в выходной день. Так они и ушли в сторону метро – Солнечная впереди, Антон позади.

– Мам, а вы с папой в молодости часто ругались? – спросила вдруг я.

– Смотря в какой молодости, – усмехнулась мама. – В седьмом классе он мне на пионерболе засветил мячом в лицо. Я так орала!

– Да нет, – поморщилась я. – Я имею в виду, когда вы уже были женаты, а в седьмом классе училась скорее я. Я просто не помню никаких скандалов, неужели их не было? Или вы так хорошо скрывались?

Это я так пыталась прощупать почву: а вдруг мама знает тайну Марии-Магдалины и выдаст мне ее ненароком?

– Если скрывались, то зачем теперь все рассказывать! – подмигнула мама. – Да нормально мы жили. Ну спорили иногда, как все.

А чего я, собственно, ожидала? «Ой, точно, припоминаю! Ты как раз была в седьмом, когда у папы родилась дочь на стороне. Она еще сейчас в твоей квартире живет».

– Ладно, пойдем через дорогу кофе выпьем в «Шоколаднице». Проверим, хорошая ли тут «Шоколадница» и стоит ли мне соглашаться на Строгино. Может, все-таки на Потаповскую Рощу вернуться, в свою квартиру, – я изобразила задумчивость, чтобы усыпить мамину бдительность и совершить еще один заход за правдой. Ни один мускул не дрогнул на красивом лице Ларисы Козлюк. Мои слова про «вернуться на Потаповскую Рощу» на нее никакого впечатления, похоже, не произвели – или она просто опытный разведчик и так быстро не колется.

– Надо все взвесить, да, – с энтузиазмом произнесла она. – Но место хорошее и хозяйка мне понравилась. Смотри, зеленый, побежали!

И до самого вечера мы обсуждали достоинства и недостатки Строгино, синей ветки метро, высоких домов и маленьких собачек. Я несколько раз пыталась вернуться к теме Рощи, рассказала маме, что встретилась с Марусей и видела ее рисунки и паспорт («Представь, надо же, девочку зовут Мария-Магдалина!»).

– Ага, – кивнула мама. – А у нас во дворе теперь близняшки гуляют, Меланья и Стефания. Такие хорошенькие, серьезные…

В общем, попытки прощупать почву ничем не увенчались, и в тот вечер я в очередной раз решила: все, больше никого ни о чем спрашивать не буду. В конце концов, хоть один жизненный урок надо усвоить. Как только я принимаюсь выяснять, кто кому ребенок и родитель, меня бросает близкий человек – или сразу два. Пусть мама с папой увозят семейные тайны в Краснодар – в том самом чемодане, в котором приехали мои восемнадцать банок оливок. А я останусь в Москве. Одна, с котом и, вероятно, в Строгино. Буду ходить тут в гости к Солнечной, ругать вместе с ней Антона Полякова и пить чай. Должна же я общаться с коллегами!

Улица Красных Зорь, 26 октября, за 3 дня до новоселья

– А давай за вином сбегаем! – предложила я. – На импровизированном корпоративе должно быть много алкоголя.

– Поддерживаю, – сказала Елизавета Барбос. – Я, в конце концов, за ивенты отвечаю, а видишь, не подготовилась.

Мы с Лизой только что закончили длинную, начатую еще в офисе беседу и допили все спиртное в ее доме. Увы, под красивой фразой «все спиртное в доме» скрывались примерно семнадцать капель бейлиса, которые мы буквально выколачивали из подернутой пылью бутылки. А разговор получился таким, что его лучше вином запивать.

Почему вечером я оказалась в Можайском районе вместо Строгино и у Барбос вместо Солнечной? Потому что днем натерла ноги.

На работу я утром явилась в новых сапогах. Причем пришла пешком – подумала, пока от дома до офиса полчаса ходьбы, надо этим пользоваться. Но дорога от Шаболовки до Якиманки показалась мне самой длинной в истории. Сапоги, которые в магазине притворялись удобными, на улице вцепились в мои ноги, будто стая злых шакалов. Я правда думала, не дойду – и порывалась вызвать такси каждые сто выстраданных метров, но почему-то, глупая, не вызывала и продолжала свой скорбный путь. В лифт на работе я вошла, слегка подвывая – впрочем, этот момент я толком и не помню, потому что перед глазами у меня тогда сверкали разноцветные звезды и мультяшные облачка с нецензурными восклицаниями. Я все же добралась до своего кабинета – а главное, до кресла. Села, стянула, морщась и охая, сапоги, поставила ноги сверху на офисные туфли (переобуться в них их меня сейчас не заставила бы даже грозная школьная уборщица тетя Наташа, у которой все отпетые хулиганы ходили в сменке как миленькие) и поняла, что домой сегодня не пойду ни за что. И вообще постараюсь не вставать.

Офис уже был заставлен коробками – на работе мы тоже готовились к переезду, и наш отдел отбывал на новое место одним из последних. Я надеялась разыскать где-то в коробках пару старых тапочек-шлепок (без задников! главное без задников!) и поехать в них на Шаболовку в такси, а сапоги ритуально сжечь где-нибудь на площади у метро «Октябрьская». Но чтобы искать тапочки, надо было встать… В общем, рабочий день выдался долгим. К половине девятого в офисе остались только я и Елизавета Барбос. Она сидела в своем углу, даже свет не включала, и что-то увлеченно печатала.

Я наконец решилась уйти с работы и окликнула ее:

– Барбосик, у тебя случайно пластыря нет?

– Нет, извини, – отозвалась Лизавета. А через пару минут появилась на пороге моего кабинета с маленьким шуршащим пакетом. Из него торчали белые тапочки – те, что выдают в отеле.

– Я тебя люблю, – произнесла я серьезно. – То есть, конечно, мне интересно, откуда ты узнала, зачем мне пластырь и все такое, но перво-наперво – я тебя люблю, повышаю тебе зарплату и делаю своим начальником.

Лиза, скрестив руки, постояла у моего стола, потом поняла, что мне неловко при ней натягивать тапки, и пошла обратно к себе. Сказала только:

– Я знаю, зачем тебе пластырь, потому что на работу ты сегодня пришла походкой циркуля.

На внезапное свое повышение она никак не отреагировала.

Еще минут через пять я, уже в тапочках, приковыляла в их с Попик и Солнечной кабинет.

– Босс Барбос, а вы чего домой не идете? – спросила я.

– Да уже почти, – ответила Лиза. – Заканчиваю. В субботу мой комп забирают в новый офис, и я предчувствую, что сначала там ничего работать не будет. Лучше сразу сделать заготовки, чем потом ничего не успеть.

– Хочешь, на одном такси поедем? Меня высадите на Шаболовке. Ты где живешь, где-то на «Кунцевской» же?

– На улице Красных Зорь. Это у железнодорожной станции Кунцево, не у метро, – объяснила Лиза, наморщив лоб, будто что-то обдумывая. – А ты случайно не хочешь в гости? Я по дороге пиццу закажу.

Приглашения я не ожидала. Во всяком случае, от Барбос – она казалась человеком закрытым, неохотно пускающим кого-то на свою территорию, тем более в буквальном смысле. О бывшем муже участковом Васе она мне рассказала только потому, что сам Вася заявился тогда на ресепшен, и с тех пор откровенных бесед у нас с Лизой не случалось. И пиццей она, кстати, не злоупотребляет…

К собственному удивлению, я согласилась поехать на улицу Красных Зорь в белых тапочках. Чувствовала, что если сейчас откажусь, Барбос больше никогда меня в гости не позовет.

Дом Лизы, одноподъездная многоэтажка, стоял у самой железной дороги. На первом этаже был продуктовый магазин, а около него на небольшой площадке расположились какие-то подозрительные мужчины в черных куртках и с черными бородами. Чем они занимались – торговали автозапчастями, делали ключи или сбывали оружие, неясно. Но один ласково предложил нам с Лизаветой пучок морковки. Мы отказались и, ускоряя шаг (в тапочках я очень резвая), двинулись к подъезду. Откуда-то очень явно запахло шаурмой.

– Здесь всегда жизнь кипит даже вечером, – прокомментировала Лиза, набирая код от подъездной двери. – Мне нравится.

В квартире первым делом Барбос, конечно же, извинилась за бардак:

– Прости, не убрала кроссовки утром. Передумала в последний момент и переобулась в ботинки в прихожей.

Я понимающе кивнула, хотя знать не знала, куда надо девать кроссовки, которые аккуратно стоят на резиновом коврике у входной двери. Оказалось – в специальный шкафчик внутри большого стенного шкафа.

– Вот теперь все, – с облегчением вздохнула Елизавета, убрав и кроссовки, и ботинки. – Проходи, пожалуйста, дать тебе тапочки?

– Еще одни? – засмеялась я, сбрасывая первые, белые. – Спасибо, нет.

Гостиничные тапочки, кстати, отлично вписывались в интерьер Барбосовой квартиры – там было идеально чисто, как в дорогом отеле после уборки. Пока я дошла до кухни, Лиза сунула «уличные» тапочки в свой волшебный ящичек. В кухне хозяйка усадила меня за белый-пребелый икейский стол и начала хлопотать. Пиццу мы заказали еще в такси, а пока Барбос решила угостить меня сыром, крекерами, оливками (родительскими, греческими – я подарила коллегам по баночке) и соленым миндалем. Выставив все это на стол в маленьких бледно-голубых плошках, она нахмурилась и сказала:

– А набор-то винный. Но вина нет. Могу только бейлиса в кофе налить, хочешь?

– Спасибо, но можно и не напиваться. Да и повода нет.

– Ну почему, – буднично проговорила Лиза, изучая полки кухонного шкафчика – вдруг вино там откуда-нибудь взялось. – Сегодня день рождения моего брата.

И так же спокойно добавила: «Только он умер». Тут я и согласилась на бейлис – даже без кофе.

Я чувствовала, что должна что-то сказать. Ну, что-то помимо «ладно, давай бейлис». Спросить, может быть, как звали Лизиного брата. Или сколько лет ему бы исполнилось сегодня. Или что с ним случилось. Я сидела и обдумывала правильную фразу, пока моя коллега Барбос бормотала себе под нос: «М-м-м, лучше другие чашки достану, эти мелковаты…» Она потянулась к самой верхней полке шкафчика, к двум большим фиолетовым кружкам, но ей немного не хватило роста, и кружки она чуть не уронила. Лиза громко и очень неожиданно выругалась.

Тут я засмеялась – и даже поперхнулась от собственного смеха.

– Прости, – выговорила я с трудом. – Я просто… меня вовсе не веселит тот факт, что твой брат…

– Умер, – подсказала Лиза и поставила с трудом добытые кружки на стол. – Да я даже сочувствую тем, кто мне пытается сочувствовать. Сказать людям обычно нечего, от этого им неловко, а мне неловко перед ними, все тонут в неловкости и беспомощно машут руками. В общем, лучше не начинать.

– Ну мы уже начали, – решила я настоять. – Расскажи про брата.

– Окей, – Барбос села за стол, поставила на него локти. – Звали его Володя. Он был мой самый любимый человек – и, как сейчас говорят, единственный значимый взрослый. На десять лет меня старше. Погиб восемь лет назад. Говорят, чтобы стало легче, надо, чтоб прошла половина того срока, что ты знал человека. Думаю, это полная фигня.

И Барбос стянула с одного плеча и свитер и показала мне вытатуированные на шее перечеркнутые палочки, которые я заметила еще в первый день нашего знакомства.

– Каждый год после его смерти делаю по одной. Знала я его двадцать лет, половина – это десять. Все жду, когда полегчает, – объяснила Лиза.

– Это про влюбленных так говорят, – сказала я. – Про романы. Мол, вот встречались вы с мужчиной четыре месяца, значит, два тебе на передышку. А с братьями, тем более единственными значимыми взрослыми, такое не работает.

– Угу, мне психотерапевт то же самое сказала, – кивнула Барбос. – Разрешила горевать. Это, говорит, нормально, Лиза, что тебе хреново, это травма на всю жизнь. Я даже ее зауважала как профессионала.

Тут стал названивать курьер, который интересовался, где в Лизином доме подъезд номер один. Подъезд был единственным, поэтому мы начали подозревать, что курьер бродит где-то не там. Внутренний навигатор у парня отсутствовал, а вот врожденное упрямство давало о себе знать, и от неправильного дома к правильному он уходить никак не хотел.

Когда подостывшая пицца все-таки явилась и отправилась с дороги погреться в духовку, мы еще немного поговорили о брате.

– Володя был желанным ребенком, а я случайным. Когда я родилась, отец уже пил, а мать уже от этого устала. Еще и боялась, что я получусь больной… Я оказалась здоровым толстым младенцем, но обрадовался мне только брат. Ночами я плакала, и мать на меня злилась, потому что я могла разбудить пьяного и с трудом утихомиренного отца. Тогда Володя брал меня на руки, подолгу ходил по комнате, укачивал. Песни пел, русский рок в основном – «Чижа», знаешь, «Идут в поход два ангела вперед»? Я песню помню, а укачивания эти, конечно, нет, но мама рассказывала – восхищалась сыном и слегка меня упрекала… В общем, я как-то быстро сделалась Володиной ответственностью. Всех это устраивало, а меня особенно. Я его обожала. А он ни разу не дал понять, что я ему мешаю – хотя мешала, конечно, – усмехнулась Лиза. – Из девушек при нем задерживались только те, кто спокойно реагировал на мое обязательное присутствие. Он меня к ним домой мог привести. В одной руке букет роз, другой Лизо́чка за капюшон держит… Лизочек – это я. Была.

Барбос открыла духовку, вытащила решетку с пиццей, сыр на ней угрожающе шипел.

– Передержала! – с досадой сказала Лиза и снова выругалась непечатно. – Прошу прощения, я сегодня прямо боцман.

– Барбоцман, – улыбнулась я, которую матерщинница Лизавета по-прежнему смешила. – И давай это сюда.

Я, вооружившись двумя серыми матерчатыми прихватками, отобрала у Барбосика горячую решетку и взглядом показала на тарелки. Лиза покорно разложила по ним куски пиццы, а потом долила нам в кофе остатки бейлиса – в основном, конечно, в мою кружку.

– Короче, Володя работал в МЧС. Сначала у нас в Омске, потом перевелся в Москву, очень был рад. Я поступила в омский пед, он сказал, Лизок, учись пока, потом тебя заберу. И вот обманул первый раз в жизни.

– МЧС, – повторила я, разглядывая пиццу на тарелке. – Погиб на вызове?

– А вот и нет! ДТП! – сказала Лиза быстро и сердито, так, будто обижалась за брата.

– Блин, – выругалась и я.

– Да, – кивнула она. – Ехал уставший ночью к девушке из Москвы в Трехгорку. Уснул за рулем. Очень глупо. Володька же серьезный был, правильный, идейный. За всю жизнь, может, три глупых поступка совершил. Несправедливо, что за один из них вот так расплатился. Вообще это все ужасно несправедливо… Его люди любили, буквально каждый человек. Он был такой, знаешь, спасатель по жизни, не только по профессии. На похороны народу пришло уйма – в тридцать лет обычно столько друзей не бывает… Девушка его плакала очень, хорошая, Настя зовут. Мы до сих пор общаемся.

– Ты поэтому в Трехгорке жила? – догадалась я. – У нее?

– Не у нее, рядом. Я уехала из Омска через полгода после похорон. Отец тогда как-то особенно сильно запил – посчитал себя вправе, видимо, – а мать мне пару раз недвусмысленно дала понять, что у нее погиб не тот ребенок, – Лиза говорила жестокие вещи, но я не перебивала. – Она на похоронах меня еще обвиняла в том, что я мало плачу: «Лизка у нас холодная». А я и правда плакать не могла, застыла… Извини, тебе, наверное, трудно такое про родителей слушать.

– Да ничего, – ответила я, хотя и правда было диковато. Холодная Лизка, угу.

– Ну вот, я уехала, перепоступила в Москве на заочный, поселилась в Трехгорке, пошла работать, не поверишь, товароведом в винный магазин, – Лиза усмехнулась, вспоминая, как только что шарила на полках в поисках вина. – Потом с мужем познакомилась, ну, с участковым Васей.

– А Настя? Девушка брата?

– Она тоже с мужем познакомилась, – легко улыбнулась Лиза. – Со своим. Сейчас родила, они переехали в Одинцово в новую квартиру.

– Ты говорила, вы общаетесь? – вспомнила я.

– Да почему бы нам не общаться, – махнула Лиза рукой. – Она классная. Тату-мастер. И если б вытатуировала себе на лбу знак скорби и соблюдала всю жизнь траур по Володе, мне б это все равно брата не вернуло.

– А родители как? – все-таки спросила я.

– Мы теперь видимся где-то раз в год, и на наших отношениях, я считаю, это хорошо отразилось. Они наконец избавлены от необходимости меня любить. Картинки в ватсап прислают. Сегодня вот Володины детские фото.

Барбос взяла телефон, порылась, открыла фотографию. На ней был улыбчивый, аж с двумя ямочками, мальчик в шортах и мрачный карапуз в панаме – видимо, как раз Лиза.

Я не стала говорить, что ей шлют их общие фотографии, не только Володины. И когда заметила в Лизином ватсапе прямо над фото сообщение от ее мамы «Как ты, доченька? Почему не отвечаешь?», тем более промолчала. Не мне учить кого-то любить родителей. И не мне лечить детские травмы под пиццу с бейлисом. Так что я предложила спуститься за вином.

В магазин на первом этаже Лизиного дома мы вошли в 22:42, за восемнадцать минут до прекращения продажи алкоголя. Пока мы стояли в очереди, в магазин забежали еще человек пять, и каждый на входе с надеждой кричал кассирше:

– Я успеваю?

Мы купили две бутылки темпранильо, погрели еще раз пиццу, выпили вино (Лиза повторяла: «Помни, у меня плохая наследственность!», но пить не отказывалась), и где-то к середине второй бутылки я рассказала ей о собственных родителях и сестрах, настоящих и воображаемых. Историю про Марусю Барбос выслушала без особых эмоций и прокомментировала так:

– Ну, я считаю, лучше, когда сестра есть, чем когда ее нет.

И в тот момент я (а также четыре бокала красного сухого) были с Лизой абсолютно согласны.

Нехорошая квартира, 27 октября, за 2 дня до новоселья

Наутро в офисе Барбос вела себя как обычно, ничем не показывала, что вчера мы азартно напивались вдвоем на улице Красных Сухих Зорь, и даже не спросила меня, как, например, моя голова – или сестра. Где-то в обед я, все еще прихрамывая, подошла к ее столу и выложила на него пакетик с белыми гостиничными тапочками – нашла дома в шкафу почти такие же, что она вчера давала мне. Лиза кивнула, тапочки убрала в стол. И вдруг широко улыбнулась. Оказалось, у нее на щеках, как и у брата, тоже две ямочки.

Едва я закончила конференс-кол с большим начальством, как зазвонил мой телефон и одновременно на него посыпались сообщения. Такое обычно бывает только после долгого перелета, когда ты приземляешься в аэропорту под аплодисменты соотечественников и включаешь намолчавшийся в пути телефон.

Звонила Валерия Расторгуева, глава трейд-маркетинга. Их отдел уже переехал на Новую Ригу, и она периодически жаловалась мне по телефону на то, как это далеко, как неудобен опенспейс и как ее бесит вся эта хипстерская муть с пуфиками и смузи в зоне отдыха – да и сама идея «зоны отдыха» на работе. В этот раз голос у нее был, однако, довольный и даже смущенный:

– Жози, дорогая, можешь кого-нибудь послать вниз на ресепшен? Курьера встретить.

– Да я сама схожу, – встала я с места, решив по дороге как раз дочитать все насыпавшиеся СМС.

– Вообще супер! – обрадовалась Валерия. – Мне там муж прислал букет, но по старому адресу. У нас годовщина сегодня.

– Поздравляю!

– Спасибо. Четырнадцать лет, агатовая свадьба, – мне показалось, что Расторгуева в трубке покраснела. – Я говорила ему, что мы переехали, но он творческий человек, сама понимаешь…

– Конечно! – Я уже спускалась в лифте. – А букет тебе на Новую Ригу отправить? Сегодня наверняка кто-то едет, я узнаю.

– Не-не, – испугалась Валерия. – Сама заберу на Якиманке, пораньше тут закончу – все равно работать невозможно в этом шуме.

– Хорошо, я тебя дождусь тогда, – я вышла из лифта. – Сейчас поищем твоего курьера. Ого! Его… хорошо видно.

На самом деле видно было не курьера, а букет – громадный шар из подсолнухов. Мальчик, державший его, был явно рад освободиться от своей ноши и вручить ее мне. Я криво расписалась в подсунутой бумажке, взвалила букет на плечо, как орудие труда, и пошла обратно в лифт.

– А-а, подсолнухи! – Алла Солнечная бросилась мне наперерез. – Какая красота! Эх, вот некоторым присылают в офис цветы…

– Да, – кивнула я, переложив букет на другое плечо. – Правда, не в тот офис, но все равно приятно.

– Я даже не буду врать, я тебе завидую, – продолжала Солнечная, горестно звеня серьгами и браслетами. – Вот есть особый тип женщин, за которыми ухаживают, которым дарят подарки…

– Ну да, – согласилась я. – И эта женщина – Валерия Расторгуева. У них с мужем годовщина свадьбы.

Радость осветила лицо Солнечной. Как иногда человеку мало надо для счастья – чтоб цветы прислали не той коллеге, которую ты считаешь конкуренткой! Валерия ей казалась старой, а ее счастливый брак – скучным. Браслеты перестали звенеть и отбыли работать.

Я дошла до своего кабинета, обогнула коробки, поставила букет в чудом сохранившуюся пластиковую вазу – она слегка треснула, и я не планировала брать ее с собой. Наконец руки дошли до сообщений в телефоне.

Хозяйка квартиры в Строгино, беременная Катя, писала: «Жозефина, здравствуйте! Как ваши дела? Хотела узнать, не приняли ли вы еще решение по квартире. Не тороплю, просто вдруг вы уже готовы! PS Харви уехал, котику путь свободен ». Я вздохнула. Вообще-то в эти выходные (то есть фактически послезавтра) мне уже надо было куда-то да переезжать. И видимо, в Строгино. Я посмотрела еще пару вариантов в разных районах, и Катина квартира объективно была лучшей. Но что-то мешало мне принять окончательное решение.

Я снова взяла телефон. Сестра Антонина писала: «Жозефина Геннадьевна, а заезжай-ка сегодня ко мне. Есть сюрприз, просекко и тема для разговора. Около восьми, м?»

Я вздрогнула. Нет, у нее явно не тот сюрприз, о котором я подумала. Сто процентов не тот. Но все равно надо навестить Антонину – когда мы с отделом окончательно переберемся на Новую Ригу, я перестану вот так запросто разъезжать по гостям, а общаться буду в основном с навигатором в пробках.

Остальные сообщения были от родителей – они, как и Катя, интересовались, где я все-таки собираюсь жить, потому что сами планировали в понедельник переехать в Краснодар и хотели до этого помочь мне переехать хоть куда-нибудь. Всем, кроме Антонины, я написала в ответ: «Пока думаю, завтра скажу точно», и села работать – чтобы не думать и не решать.

До Нехорошей квартиры меня подбросила Валерия Расторгуева – я была без Шварцмана, а она ехала домой на Преображенку и обрадовалась, что может отплатить мне услугой за услугу (почему-то мою готовность посидеть с ее букетом она сочла бог весть каким одолжением).

– Какой классный дом, – восхитилась Валерия, высаживая меня около Антонининого подъезда. – За него архитектору премию дали. А потом отобрали – потому что слишком красиво получилось. Мне муж рассказывал.

И помчалась на старой вольво (муж подарил, когда купил себе новую) праздновать агатовую годовщину на 3-ю улицу Бухвостова, что рядом с психиатрической больницей имени Ганнушкина (муж любит тот район).

Сестра Антонина встретила меня у лифта с двумя бокалами просекко и одним попугаем на плече.

– Это что у вас, презентация? – спросила я и забрала у нее тот бокал, в котором пузырьки бежали резвее.

– Пр-риветствую, синьор-ры и синьор-риты! – проорал попугай и, сочтя свою задачу выполненной, влетел в квартиру.

Мы последовали за ним.

– Ты не поверишь! – объявила Антонина. – Мы с мамой разобрали еще одну кладовку и нашли там старинный шкаф!

Вот, значит, какой сюрприз она подготовила. Допустим, именно этого я и ждала.

– Насколько старинный? – осведомилась я, выпив бокал до дна.

– Не очень, – признала сестра. – Советской эпохи. Но рыжего окраса и очень многоуважаемый. Я написала Марине Игоревне, и она о нем ничего не знала! Хотя жила в этой квартире двадцать пять лет.

– Ничего себе, – кивала в такт Антонининым речам и шла по привычке в кухню. – А портрет Марины Игоревны вы в этом шкафу не нашли?

– Увы! – Сестра удержала меня за локоть. – Ты куда! Пойдем шкаф смотреть.

Шкаф, действительно оранжевый и старый на вид, подпирал потолок в неизвестной мне ранее кладовке между гостиной и детскими комнатами. По сути, он стоял спиной к другому шкафу, книжному – тот занимал в гостиной целую стену, – но размером был поменьше, а внутри пуст. Я присела, чтобы войти в кладовку, попыталась открыть правую дверцу шкафа. Она заскрипела, всполошилась: как так, столько лет меня не трогали и тут на тебе! Запахло пылью, теплом и чем-то сложным, забытым, несовременным.

– На, – Антонина протянула мне следующий бокал просекко прямо в кладовку.

Я дернула левую дверцу шкафа, та распахнулась сразу, а потом не захотела возвращаться на место – пришлось прижать ее коленом и чуть приподнять, чтобы закрылась. Левая часть шкафа была с полками и тремя ящиками, правая – с деревянной перекладиной для вешалок.

– А помнишь, в другой кладовке мы кровать нашли? – спросила сестра, тоже налегавшая на просекко и отчего-то сильно волнующаяся.

– Еще бы. Двуспальную! Больше тут у вас случайно нет кладовок? А то я уже привыкла играть в игру «собери кукольный домик для гигантской девочки».

– Есть еще одна кладовка, – сказала Антонина. – Между комнатами чуваков (имелись в виду Кузя и Илюха). Но туда я еще не залезала.

– Там должен быть стол. Или комод. Или камин!

– Ага, нарисованный. А за ним – кукольный театр. В общем, пойдем на кухню, – оборвала вдруг сестра нашу беседу.

Пока я вылезала из кладовки, снимая с головы паутину, мой телефон зазвонил.

– Да, – ответила я и чертыхнулась: чудом не уронила бокал.

– Волчок, – позвал в трубке папа. – У нас тут непредвиденные обстоятельства.

– Что случилось? – пробормотала я, все еще борясь с паутиной.

– Да мы думали ехать тридцать первого, а на работу выходить после ноябрьских. А тут Виталий позвонил, ну, мой новый начальник краснодарский, и сказал, что на тридцать первое назначена встреча с серьезным заказчиком, и мне как новому главному инженеру надо бы там быть. В общем, отказаться не удалось, перенести тоже, так что, похоже, мы с мамой едем в Краснодар на машине в субботу, а остальные вещи потом привезут… Вот такие дела.

Я застыла с трубкой в руках. Нет, я была готова к тому, что родители переезжают. Но не в субботу же! Я думала, у нас еще целые выходные, много забот, сборов, разговоров. Думала, мы будем спорить с папой о том, как лучше запаковать мои коробки, а с мамой – о том, нанимать ли клинера или самим прибраться так, чтоб Монике Геллер стало стыдно. Думала, позову их на новоселье, и папа к нему пироги с вишней испечет, а мы с мамой все остальное приготовим. И вот. Родители, которые всегда были в доступе, в полном моем распоряжении и максимум в ста километрах, уезжают. Послезавтра. Я вдруг почувствовала то же, что в детстве, когда дед с бабушкой сказали: «Папа уйдет к другой дочке, потому что ты вредина». Мне захотелось, рыдая и разбрасывая ногами все на своем пути, побежать в Белогорск и уговорить папу остаться. Насовсем. Вместо этого я пошла на Антонинину кухню.

– Родители уезжают послезавтра, – хотела я сказать равнодушно и спокойно, а произнесла тоненьким детским голосом.

Сестра Антонина, которая планировала было разразиться какой-то речью, опустила бокал, встала прямо и стала кусать губу. Они так обе делают с тетей Леной, ее мамой, – когда нервничают, кусают губы. Ну, и тетя Лена еще покуривает, но об этом Антонина не знает. Зато Антонинина мама остается в Москве, а моя нет…

– Так, – решительно заявила сестра. – Садись. И слушай.

Я покорно села на подставленную табуретку. Чего уж тут спорить.

– Скажи мне, ты уже согласилась на Строгино?

– Ы, – покачала я головой.

– Отлично! – Антонина стукнула ладонью по столу. – И не надо никому жить в Строгино.

– Почему? Там Солнечная живет, ругается с Анто…

– Не перебивай меня своей Солнечной! – рассердилась сестра. – Дай договорить.

– Извини, – решительная Антонина меня немного пугала.

– Короче, я нашла тебе квартиру. Хорошую. Точнее, наоборот.

– Плохую? – не удержалась я.

– Говорю, не перебивай! Вот вредина!

Последнюю фразу она сказала совсем не так, как когда-то бабушка с дедушкой. Не предполагали ее слова «ты плохая, поэтому я уйду к другой девочке».

– Помнишь мою подругу Лисицкую? – продолжала Антонина.

– Которая во Флоренции?

– Которая в Питере. Во Флоренции Майка.

– А, я их путаю. Но помню, помню, – кротко уверила я.

– Когда Лисицкая жила в Москве, они с Лисицким снимали квартиру в Марьиной Роще, недалеко от нашей тогдашней работы. И у них на кухне был волшебный диван. Если у тебя все плохо, надо было приехать к Лисицким и посидеть на том диване часа полтора. И жизнь налаживалась. Как это работало, непонятно, но работало. Уж насколько Лисицкая моя рациональный человек, и то уверовала – а как не уверовать, если нашему фоторедактору Леле, например, потерянный кошелек с зарплатой вернули, пока она на этом диване сидела. Позвонили и вернули! Прямо к Лисицкой домой доставили…

– Круто, – кивнула я. – И что, квартира с волшебным диваном свободна? Марьина Роща – это… не знаю… не совсем…

– Не предлагаю я тебе Марьину Рощу! Тем более что волшебного дивана давно нет, его потом хозяева квартиры заменили на новый – и кстати, вскоре после этого наш журнал закрыли.

– А что ты предлагаешь? – Я смотрела на сестру и старалась не заплакать: мне было очень жалко волшебный диван. И себя. И родителей.

– Нехорошую квартиру, конечно. Переезжай сюда. В комнату с ружьем.

И стоит, кусает губу – придумывает, как меня убедить, наверное, какие еще аргументы привести.

– Нехорошая квартира – как один большой диван. Или как Выручай-комната в Хогвартсе, которая появляется, когда кому-то очень нужна, – заговорила снова сестра, когда я ничего не ответила. – И мне кажется, тебе сейчас Нехорошая квартира нужнее, чем Строгино. Да и к тому же ты тут и так постоянно тусуешься.

Я была согласна еще на фразе «переезжай сюда», но выслушала Антонину до конца. Во-первых, она просила не перебивать. Во-вторых, мне по-прежнему хотелось плакать, и это желание я пыталась всеми силами подавить. Так что официально я приняла приглашение сестры лишь после финального и железобетонного аргумента:

– Попугай тоже очень за. Я у него спросила, что он о тебе думает, и он сказал: «Хор-роша чер-ртовка».

Так и получилось, что в субботу, 29 октября, мы с котом Зайкой переехали в Нехорошую квартиру.

Серенький Волчок, Серенький Волчок в комнате с ружьем поставил старый сундучок.

Нехорошая квартира, ночь с 29 на 30 октября, после новоселья

Все началось с того, что на праздник явилось довольно внушительное количество гостей. Во-первых, мне хотелось поблагодарить тех, кто хоть как-то поучаствовал в поиске нового жилья для нас с Зайкой и вообще оказался рядом со мной в этот непростой месяц – давал телефон риелтора, угощал пирогами, блинами и сигаретами, называл надежным человеком, сомневался в коварстве моего папы. Во-вторых, концепция Нехорошей квартиры предполагает, что вечеринка должна быть многолюдной: любой дуэт здесь моментально превращается в хор, а с приглашенным непременно является еще парочка неприглашенных. В общем, сначала я позвала Антонинину маму тетю Лену, ее мужа Владимира Леонидовича и его многодетную дочь Женю, а также Лену Маленькую и Лизу Барбос. Потом подумала и пригласила еще Солнечную с Антоном и Попик с мужем Данькой – чтоб никто из коллег не обиделся.

– Ты тоже можешь прийти, так и быть, – сказала я сестре Антонине в пятницу, накануне новоселья, по телефону. – И даже Кузя!

– Благодарю, – отозвалась сестра. – Илюха тоже наверняка самопригласится, привыкай. И кстати, поздравляю, у нас сломалась плита. Упомянутый Илюха решил пожарить картошку на двух конфорках, теперь обе не включаются.

Ну что ж, зато включилось мое проклятие: во всех съемных квартирах, где мне довелось жить, приходилось в итоге менять плиту. Обычно она ломалась максимум на второй месяц моего пребывания, а та, что в Нехорошей квартире, даже сработала на опережение – наши с котом вещи еще не прибыли, а плита уже ушла на пенсию.

– Ничего, – продолжала беспечно Антонина. – Илюха, конечно, расстроился, а картошка получилась аль денте, но в целом никаких сюрпризов – ты же помнишь эту плиту.

– А она наверняка помнит инквизиторские костры. Но духовка пекла хорошо…

– В общем, я уже заказала новую, – сообщила сестра. – Недорого, зато с грилем! Будешь мне делать бутерброды с бри?

Первой на новоселье явилась как раз плита в сопровождении трех недовольных грузчиков, которых привычно возмущало отсутствие в доме грузового лифта.

– Я же предупреждала, что его нет, – оправдывалась Антонина. – Указывала в заказе.

– А не надо мне указывать, – назидательно перебил самый приземистый грузчик, явно лидер. – Допло́тите, и все.

Спорить с альфа-грузчиком мы не решились: очень хотели плиту. Раздосадованная бригада в одинаковых красных комбинезонах все-таки дотащила ее до восьмого этажа, поставила в прихожей, перегородив вход, и гордо удалилась.

– А вы не могли бы… – попыталась Антонина остановить парней. Но те уже с облегчением вызывали лифт – не грузовой.

Из сычевальни сизым облаком выплыл Илюха. «Вы чего тут спать людям не даете в два часа дня?» – говорило его недовольное лицо. Потом лицо заметило коробку в коридоре.

– Новая плита, что ли? – помрачнел подросток еще больше. Он чувствовал вину за то, что стал последним, кто видел живой старую.

– Грузчики решили, что эта коробка украсит интерьер, – ответила ему Антонина.

– Надо на ней написать «Добро пожаловать», – добавила я. – И пусть гости прыгают через плиту, как через костер.

– Ритуально и празднично, – согласилась сестра.

Пока мы с Антониной беспомощно соревновались в остроумии, Илюха куда-то исчез. Вернулся с телефоном и новостями:

– Гавриил и Жека скоро будут.

И снова ушел, махнув нам на прощанье челкой.

– Гавриил и Жека, – повторила я.

– Наверное, архангелы, – пожала плечами Антонина. – Жаль, не волхвы. Те хоть с дарами приходят, для новоселья самое оно.

Тут позвонили новые грузчики: приехали мои вещи. Немного препирательств по поводу грузового лифта – и вот в прихожей уже не одна коробка, а много. Оглядев территорию, заставленную гигантскими кубиками, мы с Антониной одновременно вспомнили о наших малышах.

– А где Кузя? – спросила я.

– А где Зайка? – всполошилась сестра.

Кота я сразу, еще по приезде утром, отнесла в комнату с ружьем – она же бывшая комната Горана, а теперь моя. Не хотела, чтобы Зайка волновался, поэтому с утра сразу захватила с собой его переноску, его домик, его лоток и его двухэтажную когтеточку. Себе не взяла ничего, кроме паспорта и карточек, а кота обеспечила всем необходимым. Он, однако, благодарности не испытывал. Сидел в домике, прижавшись пузом к полу, и периодически выдавал очереди возмущенных «Мэ!». Комната с ружьем ему очень подходила по настроению – не будь ружье игрушечным, точно начал бы отстреливаться.

– А Кузя у бабушки, – скучным голосом сказала Антонина. – Честное слово, он в основном живет со мной, ты на всякий случай имей это в виду! Просто вчера мама его из «Бурато» в Чертаново забрала, потому что у нас плита сломалась, а у них нет. Некормленый ребенок – позор бабушек.

– Ну на новоселье-то он приедет с бабушкой? – уточнила я.

– И с дедушкой Леонидычем. Ты к семи гостей позвала?

– Да вроде, – я покрутила руками туда-сюда. – Сказала, как стемнеет, приезжайте… Примерно в семь и будут.

– С ума сошла?! – встрепенулась Антонина. – Сейчас темнеет максимум в полпятого! Через два часа сюда явится толпа, а у нас в прихожей тетрис из коробок и никакой еды.

– Да вряд ли все затаились по домам, собрали вещи и ждут захода солнца, – оправдывалась я. – Вот тебе бы сказали, приезжай, как стемнеет, неужели б ты в пять приехала?

– Я вообще нерепрезентативная выборка! – металась Антонина меж коробками, как скоростной мастер гонок по лабиринту. – Я с работы ухожу минимум в восемь и все знают, что меня раньше девяти ждать нет смысла. А нормальные люди приходят вовремя. Кстати, ты все-таки позвала Марусю?

Ах да. Мысленно составляя список гостей, я, пусть и пунктиром, внесла в него Марию-Магдалину Сергеевну Андрющенко. Мне хотелось еще раз взглянуть на мою предполагаемую сестру Марусю – и чтобы на нее посмотрела Антонина. А папа ее не увидит, потому что сегодня он едет в Краснодар, а не ко мне на новоселье. В общем, я позвонила Марии-Магдалине с утра, а на третьем гудке трусливо нажала отбой: мол, я хотела пригласить, а она трубку не взяла. Маруся перезвонила мне секунд через семь. Заикаясь, объяснила, что не успела ответить, потому что была в душе. Судя по тому, как глухо звучал ее голос, не врала, говорила из ванной.

– Маруся, меня выгнали со съемной квартиры и я переезжаю, – начала я весело и непринужденно.

– Так… Я… Я понимаю, – сказала Мария-Магдалина убитым голосом, который изо всех сил прикидывался живым.

– Да нет, – спохватилась я. – Я не в твою квартиру переезжаю. Буду жить с сестрой Антониной. Но у нас проблема – никто не умеет печь блины на пиве. А новоселье уже сегодня.

– Я… Я могу прислать рецепт. У вас есть ватсап или… – Маруся переключалась из режима «отчаяние» в режим «кейтеринг».

– Я приглашаю вас на новоселье, – сказала я максимально гостеприимно, забыв, однако, что сама перешла с Марусей на «ты». – Простите, что так внезапно, у нас все только позавчера решилось. Сможете к вечеру подъехать? Это в пяти минутах от метро «Курская» или «Чкаловская». И скажите, что купить для блинов.

– Да я все привезу, – зазвенел голос Маруси-отличницы. – Спасибо за приглашение, я как раз сегодня свободна и… спасибо еще раз! Если у вас есть плита, все остальное решаемо!

Нервно прихихикивая, я пересказала актуальной сестре Антонине разговор с потенциальной сестрой Марией-Магдалиной. Антонина схватилась за голову (буквально приложила ладони к вискам, как человек с мигренью) и побежала на кухню. Я знала, что там она попробует включить старую плиту: а вдруг чудо, а вдруг у нас в квартире газ! Также я знала, что чуда не произойдет и надо искать другие способы добыть огонь.

В кухне материализовался Илюха, невозмутимый, как Прометей:

– Какой у нас домофон? Гавриил не может дозвониться.

– Ой, – Антонина бросилась в прихожую. – Опять кто-то трубку неровно положил. Или грузчики ее своротили!

Сестра поскрипела домофонной трубкой, снимая и обратно надевая ее, и через пару секунд раздался звонок – причем в дверь. Илюха, отодвинув Антонину, впустил в дом двух подростков, большого и маленького.

– Там женщина вышла, мы и вошли, – объяснил маленький, в очках, снимая куртку.

– Вот эта? – спросил большой, встав в позу борца у самой высокой коробки, как раз той, где плита. – Куда нести?

Илюха и парень в очках присоединились к накачанному товарищу. Мы с Антониной тоже предложили свои услуги, но нас тяжелым взглядом оттеснили к стене. Новая плита отправилась на кухню. Три подростка, двигая ее, даже матерились как-то изящно, нетривиально.

– Святой Евпатий, – шипел накачанный, когда его зажали в дверном проеме. – Жека, ты вообще знаешь, где лево?

– Илья, – тихо вопрошал Жека в запотевших и сползших очках. – Вы второй раз встали на мою ногу, вы хотите мне что-то сказать, подать знак?

Чуть позже выяснилось, что высокий статный Гавриил умеет отключать старые плиты и подключать новые – этому его научил брат, который когда-то бросил мехмат МГУ и стал профессиональным мастером на все руки и мужем на час.

– Михаил сегодня женится, – закончил Гавриил свой рассказ, проверяя газовый шланг. – На Бали. Так что сам приехать не может. Но я ему пошлю пару фот, он проверит работу, чтоб вы не волновались.

Антонина все равно волновалась: на ее лице было написано, что сразу после ухода Гавриила и Жеки она позовет настоящего газовщика – от греха подальше. Парни меж тем растащили оставшиеся коробки – какие-то выстроили в моей комнате, какие-то в холле, и пошли в сычевальню. Оттуда через пять минут раздались чарующие звуки электрогитар и сдержанное Илюхино пение.

– Это вообще кто? – спросила я Антонину.

– Видимо, одноклассники из волшебной школы БГ, – предположила сестра. – И наши первые гости.

Мы с Антониной энергично засновали по квартире, поняв, что остальные гости вот-вот придут, а из готового угощения им пока можно предложить разве что кошачий корм.

– Еще попугаичий, – поправила меня сестра. – Для веганов. Солнечная твоя вроде как раз веган?

И тут, конечно, в прихожей, без звонка и объявления войны, зато с пакетом из «Азбуки вкуса» в руках появился Антон Поляков.

– Привет. Ничего, что я один? – спросил он, разводя руками так, что его помиловал бы даже Волан-де-Морт. – Алла, кажется, не придет… Чем могу помочь?

Из Кузиной комнаты донеслось сердитое:

– Тили-тили! Тр-рали-вали!

Так посаженный в клетку попугай Исаич выразил свое отношение к гостям, новоселью и жизни, полной новых людей и котов.

– Ладно, понял, пойду копать картошку, – сказал Антон и отправился на кухню, засучивая на ходу рукава клетчатой рубашки.

Картошку мы вообще-то не собирались ни копать, ни даже чистить – думали обойтись фуршетом и курицей на вертеле (плюс Марусины блины, если не испугается и приедет). Поэтому сестра Антонина поставила Антона на кухне в угол – поручила ему изготовление бутербродов с паштетом:

– Смотри, вот багет, вот паштет. Мажь паштет на багет. В той комнате Илюха с друзьями, от них бутерброды охраняй, иначе быстро выйдешь в ноль!

Антон кивнул и взялся за нож. Потом спохватился:

– Я там кое-что принес из «Азбуки». И вазу на новоселье. Цветы хотел купить, но тут Алла…

Я сочувственно покачала головой и оставила Антона с ножом переживать свои горести пока самостоятельно. Открыла пакет, который он принес, достала оттуда круассаны и сэндвичи, решила их немного разогреть в духовке – и заодно ее протестировать. Пять минут я искала решетку, которая обнаружилась-таки на дне коробки, замотанная в бумагу, и еще минуты три разбиралась, в какую сторону крутятся у плиты ручки. Духовка оказалась электрической (что не мешало Антонине поминутно спрашивать меня и Антона, не чудится ли нам запах газа). На запах разогревающихся круассанов тем временем явилась из сычевальни Илюхина компания. У Гавриила на мускулистых руках восседал не кто иной, как мой кот Зайка.

– Смотрите какой! – похвастался Гавриил, наглаживающий Зайкину шею. – Сам к нам пришел.

Антон, внявший инструкциям от Антонины, заслонил собой бутерброды и тоже похвалил Зайку:

– Красавец. Приветствую вас, мастер Йода.

Кот мотнул головой – оскорбился. Антона он красавцем не считал и, когда мы встречались, на руки к нему не шел – впрочем, его особо и не звали.

Односложно брякнул домофон.

– Так, это мама с Леонидычем, наверное, – сказала Антонина. – У них есть ключи. Кольцо гостей все плотнее.

Зашумело в прихожей, и минуту спустя в кухню шагнул очень гордый Кузя с огромным «Наполеоном» на подносе.

– Я его всю дорогу на коленях вез! – похвастался он. – А вчера бабушке помогал печь коржи и делать крем.

– Ничего себе, – восхитилась я, озираясь: куда бы сунуть императора.

– Ага, – продолжал Кузя. – Коржи считал, а крем пробовал.

– И сколько там коржей?

– Четыр-над-цать! – довольный Кузя сунул мне в руки поднос и, потеряв интерес к торту, убежал в свою комнату приветствовать попугая.

В кухне появилась деловитая тетя Лена с двумя огромными пакетами в руках и Владимир Леонидович – примерно с двадцатью двумя.

– Добрый вечер, – поздоровалась тетя Лена с обитателями кухни, кивнув почему-то коту, как главному. – Девочки, доставайте пирожки.

– Мам, ты еще и пирожки пекла? – Антонина неубедительно изобразила возмущение.

– Ну да, с мясом, с картошкой и сладкие, – ответила тетя Лена так, будто без пирожков в жизни из дома не выходила, как Красная Шапочка. – А Кузя их считал. Там вроде бы по шестнадцать каждого вида, значит, всего… плохо я считаю в уме.

– Сегодня сказать «я плохо считаю в уме» все равно что сказать «я плохо умею метать копье», – счел нужным сообщить мускулистый Гавриил. – Калькуляторы же есть.

– Гуманитарий, что ли? Зря, – вздохнул Антон из своего угла. Он замер с ножом в руке, глядя, как тетя Лена и Владимир Леонидович выгружают из пакетов ассортимент небольшого продовольственного магазина – не был уверен, что миру теперь нужны и его бутерброды.

– Я не гуманитарий, я гуманист, – обиделся Гавриил, от которого сбежал кот, почуявший неладное (или слабосоленый лосось). – Считаю, людям не нужна в таких количествах математика и «Война и мир».

– В каких это количествах? – прищурившись, осведомилась тетя Лена, преподаватель литературы в институте.

Гавриил мгновенно оценил ситуацию, спорить не стал и попытался перевести тему:

– Или вот еще химия…

Тут насторожились мы с доктором Владимиром Леонидовичем.

– Короче, мне кажется, от каждого предмета должна быть практическая польза, – дипломатично заключил Гавриил.

– Я согласна, – сказала я. – Полгода я ездила в лицей на Варшавке, и там был предмет хореография. Обязательный. Наверное, я должна была научиться танцевать, но вместо этого выучила определение хореографии. Вот вы не знаете, наверно, что хореография – это самобытный вид творческой деятельности народа, подчиненный закономерностям развития культуры общества как одна из ее форм! А я знаю – намертво у меня в мозгах этот самобытный вид засел, без него зачет не ставили.

– Это мы так физру однажды сдавали. Устно, чтоб наказание посерьезнее было, – улыбнулся Антон. «Воздушный козел – горизонтальный брус длиной пять метров и шириной десять сантиметров, поставленный на высоте сто двадцать пять сантиметров».

– А меня разбуди посреди ночи – я тебе скажу формулу дискриминанта, – добавила Антонина. – Ну то есть сначала наору, а потом изволь – формула дискриминанта. Бэ квадрат минус четыре а це. И не спрашивай, что такое там бэ, а что це, особенно ночью.

– Гнать, держать, терпеть, обидеть, – ответил ей Антон.

– Бремя, время, стремя, знамя, – парировала Антонина.

– А литература! – встрял Илюха, вернувшийся вместе с очкастым другом Жекой и любопытным Кузей. – «Край любимый, сердцу снятся скирды солнца в водах лонных». Наш класс эти скирды читал двадцать восемь раз подряд, не понимая ни слова. Обычно все ломались на строчке «курит облаком болото».

– Швед, русский, колет, рубит, режет! – возвестил Жека страшным голосом. – И смерть, и ад со всех сторон!

– Как же я не видел прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец! – вернулся хитрый Гавриил к теме «Войны и мира».

Тетя Лена, считающая, что литературных цитат и вообще литературы в каждой голове должно быть как можно больше, погнала мужскую часть аудитории вон с кухни.

– Идите сделайте что-нибудь полезное, – проворчала она, обиженная в особенности за князя Андрея. – Шкаф там перетащите куда-нибудь.

– Шкафа, кстати, у меня в комнате нет, – вспомнила я. – Горану хватало комода. Закажу себе потом в «Икее».

– Как, а оранжевый шкаф? – обиделась сестра. – В кладовке который.

– Он не вынесет переезда, ты что, он старый и хлипкий.

– Это мы еще посмотрим, – сказал Владимир Леонидович, – кто тут старый и хлипкий.

И, сопровождаемый Илюхой, Гавриилом, Жекой и Антоном, который окончательно забросил идею изготовления бутербродов, двинулся в кладовку.

Тетя Лена с Антониной продолжили выкладывать из бездонных пакетов закуски и разноцветные блюда под них, Кузя сосредоточенно крутил ручки на старой отключенной плите – играл.

– Может, ее надо на помойку вынести? – спросила тетя Лена.

– Гавриил сказал, что за ней сегодня приедет его брат и отвезет на дачу, чтобы потом сделать из нее мусоросжигатель, – ответила Антонина.

– Так его брат женится на Бали, – вспомнила я.

– Это брат Михаил. А есть и другой.

– Рафаил? – подняла бровь тетя Лена.

– Фома, – сообщила Антонина. – У них многодетная семья, там еще сестер штук пять, и все с библейскими именами.

– Мария-Магдалина бы отлично вписалась, – заметила я. – Кстати, пойду-ка папе позвоню, узнаю, где они и как.

– Родителям привет, – передала тетя Лена. – И пожелания счастливой новой жизни!

– Ох, не знаю, – пробормотала я. – Я волнуюсь за них, если честно. Они, считай, нигде, кроме Белогорска, не жили и не работали. Сложно в таком возрасте…

– Вот если бы папу уволили и он остался дальше жить в Белогорске без работы, тогда было бы сложно. А так – сдюжат. Перемены только на пользу, – уверила меня тетя Лена. – Да и не такой уж у нас преклонный возраст. Пятьдесят лет, подумаешь.

– Им пятьдесят один, – вздохнула я. – Вам не понять, вы молодая.

Ее слова, впрочем, меня слегка успокоили. Тетя Лена как раз недавно кардинально сменила работу (ушла из белогорской библиотеки в московский университет) и семейное положение (вышла замуж за Владимира Леонидовича). Выглядела довольной и переменами не придавленной. Я вышла в холл, набрала папин номер, но ответила мне мама, причем странным голосом:

– Алло, алло, мы в дороге, тут плохо слышно. Все в порядке?

– У меня-то да, а вы где?

– В дороге, – упрямо повторила мама.

– Что проезжаете? Тульская область закончилась?

– Проезжаем деревья. И поля, – уточнила она милостиво.

– Ага, – сдалась я. – Ты, мам, всерьез задумайся о карьере экскурсовода.

– Что? Дочечка, тебя совсем не слышно, отключаюсь, перезвоню, – проговорила мама и бросила трубку.

Я недоуменно уставилась в телефон. Ну ладно. Надеюсь, ничего не стряслось. Сразу вспомнилась сотня случаев, когда мама вот так звонила мне и спрашивала, где я и как я и проехала ли Оку, а я имитировала плохую связь и бросала трубку – стремилась избавиться от родительского контроля (или угрызений совести, если проспала и выехала позже обещанного). Теперь, видимо, все изменится. Буду звонить маме с папой и спрашивать, позавтракали ли они и в шапках ли.

В домофон позвонили – приехали Барбос, Попик и Попиков Данька. Лиза была с цветами, а чета Попик – с шариками, так что Нехорошая квартира, заставленная коробками, сразу приобрела праздничный вид.

– Ты прости, мы ненадолго, – проговорила Попик, вручая мне шарики. – У свекрови день рождения завтра, так что нас сегодня еще в Клину ждут.

Слово «свекровь» она произносила с радостью: они с Данькой недавно поженились, и Насте нравилась взрослая замужняя жизнь и все ее атрибуты. Лиза Барбос сняла черный тонкий пуховик и оказалась в джинсах и клетчатой рубашке – почти такой же, как у Антона Полякова, только с капюшоном. На работу она ходила в юбках-блузках-пиджаках, так что теперь я ее с трудом узнала. К тому же Барбосик заплела две косички и на голову надела ярко-лиловый ободок.

– Ого, ты такая… неофициальная, – улыбнулась я, принимая из ее рук букет длинных голубых колокольчиков.

– У тебя на майке задница лисы, – ответила Лиза.

– Это корги, – обиделась я. – Ты же Елизавета, должна знать.

– Я еще и Барбос, – добавила Лиза. – Но в собаках не разбираюсь. О-о-о! Какая красота!

Последний возглас относился к коту Зайке, который сделал вторую попытку присоединиться к народу и высунул морду из комнаты с ружьем.

– Это твой? Сфинкс? – спросила Лиза, сев на корточки и протянув к коту руки. – Иди сюда, тьма египетская!

– Кот – Барбос, – представила я их друг другу и пошла искать вазу в Антоновом пакете.

Зазвонил мой телефон, в нем обнаружилась полная отчаяния Маруся:

– Простите, Жозефина… – начала она.

– Добрый день, Маруся. Не приедете? – догадалась я. Наверное, сейчас скажет, что внезапно температура поднялась или давление опустилось.

– Я уже почти у вас. В магазине около подземного перехода. И мне тут… пиво не продали! – сказала Маруся горько. – Паспорт не взяла и вот…

– Да приходите без пива, – рассмеялась я. – У нас и так можно.

– А блины!

– И без блинов. Тут полно еды.

– Нет, я же обещала. Вы не могли бы спуститься в магазин с паспортом?

К Марусе командировали Попикова Даньку – как совершеннолетнего человека, не успевшего снять ботинки.

Вернулись они втроем – Данька, Маруся и Лена Маленькая. Последняя выглядела так, будто вырвалась из лап чудовища: в расстегнутой куртке и кое-как повязанном шарфе, на лице – мокрые дорожки, плохо затертые кончиком шарфа.

– Она там с кем-то по телефону ругалась, – шепнул мне Данька. – На первом этаже. Когда я выходил, ругалась, и когда мы возвращались, тоже ругалась.

Я кивнула, Данька, наконец сняв ботинки, отправился в гостиную, куда Антонина с мамой уже перенесли еду. Я взяла у Маруси сумку с продуктами, а у Лены Маленькой – тяжелый пакет с какой-то коробкой.

– Проходите тоже в гостиную, – пригласила я обеих. – Все уже пришли, и нам явно пора выпить вина!

– А как же пиво? – округлила светлые глаза Маруся. – В смысле, блины.

– Они дождутся своего часа, – пообещала я. – А пока…

– А пока у вас, кажется, мебель крадут, – сменила тему Маруся.

Через холл медленно проследовало, периодически чертыхаясь, пятеро мужчин. Илюха, Жека, Гавриил и Антон Поляков тащили оранжевый шкаф, Владимир Леонидович руководил процессом – участвовать в нем напрямую ему мешала недавно поврежденная рука (а точнее, категорический запрет тети Лены чем-то серьезным эту руку нагружать).

– Илья, правее, – командовал Леонидыч спокойно. – Антоша, сбавь темп, иначе Евгений упадет. Так. Гаврила, не суетись. Ага. Встали. Отдохнули. И-и – взяли! Дверной проем. Чуть-чуть-да-да-да… Последний рывок! Всё.

Каким образом им удалось вытащить шкаф из кладовки, я так и не узнала: мне до сих пор это кажется невозможным. Однако он, оранжевый и ничуть не поврежденный, теперь встал в комнате с ружьем у левой стены. И когда я позже решила проверить его дверцы, оказалось, что они открываются и закрываются лучше, чем в кладовке, и даже почти не скрипят.

– Не надо оваций, – скромно попросил мускулистый Гавриил и мускулами своими немного поиграл – заметил Марусю.

Она посмотрела на него ласково – так, как смотрит мама на малыша, который нарисовал два кривых кружка и уверяет, что это лошадка.

Кстати о детях.

– Владимир Леонидович, а где же Женя? – спохватилась я.

– Я здесь, – отозвался басом Жека, который шумно дышал после операции со шкафом.

– Женя Кольцова. Ваша дочь с красивыми волосами, – уточнила я, обращаясь снова к Леонидычу, будто он мог забыть, кто его дочь. – Я же ее приглашала.

– К сожалению, у нее не получилось приехать, – ответил он. – Дети. Маняша расплакалась, а Дима с ней без Жени не справляется…

– Да приезжала бы с детьми! У нас тут людей считают десятками, а не единицами.

– Мы с Леной тоже так сказали, но увы… – покачал головой Владимир Леонидович.

– Понятно, – сказала я. – Надо было сразу с детьми приглашать. Простите.

Я расстроилась – и разозлилась на мужа Диму, который не справляется с собственными детьми, но и не согласен купить жене Жене немного свободного времени, наняв няню.

Однако уже явившихся гостей надо было развлекать, и я как можно беззаботнее позвала всех в гостиную.

Замыкали толпу мы с Леной Маленькой – Марусю все-таки увлек за собой мускулистый старшеклассник Гавриил.

– А у тебя что случилось? – спросила я Лену, которая, кажется, не произнесла ни слова с тех пор, как вошла в дом.

– Да ничего, – глухо ответила она. – Но я сегодня еду к родителям в Тулу.

– Правда?

– Нет.

И больше ничего не стала объяснять, только уточнила, что в пакете, который она принесла, находится вафельница для изготовления трубочек по советскому рецепту. Однажды я рассказывала, что такой же супергаджет был у нас в Белогорске, а потом пропал (или был украден соседкой Проскуряковой, но это не точно), и мама по вафельнице горевала. Мама тем временем прислала СМС: «Сообщи свой новый точный адрес с индексом, хотим отправлять открытки!» И смайлик с высунутым языком. Что ж, видимо, теперь по штемпелю на открытках и стану определять, где же они все-таки едут.

Следующий час прошел довольно весело. Вектор вечеринке задавать не пришлось, придумывать темы для разговоров – тоже. Компания подобралась хоть и разношерстная-разновозрастная, но вполне общительная. К тому же всем нравились тети Ленины пирожки и найденный под столом начатый ящик бордо.

Лиза Барбос сидела с котом на руках рядом с Антоном Поляковым, и выглядели они (за исключением кота) как близнецы – в почти одинаковых рубашках, с прямыми спинами и немного отстраненными взглядами. За Антоном я раньше такой отстраненности не помнила – он печально посматривал в окно. Наверное, по Солнечной скучал. Кот жаловался Лизе на жизнь. Мускулистый Гавриил подливал Марусе вина, а себе – апельсинового сока, потому что вино ему (а также Илюхе и Жеке) запретил пить Владимир Леонидович. Илюха взял гитару и что-то тихо наигрывал, Жека объяснял Леонидычу суть альбома The Wall, тетя Лена вовлекла Лену Маленькую в разговор о современной литературе, а мы с Антониной пошли на кухню ставить в духовку курицу.

– Ты там вертел не видела, когда противень искала? – спросила сестра.

– Видела, только его собрать нужно. И железяку еще одну установить, квадратную такую, – я полезла в коробку.

– Что ж все в жизни так сложно-то, – сказала Антонина с неожиданной досадой.

– Да ничего, я справлюсь, – сказала я максимально миролюбиво. – Или ты не о вертеле?

Антонина махнула рукой, не ответила. Видимо, пока я встречала гостей и любовалась переноской шкафа, произошло что-то нехорошее. Я молча насадила курицу на вертел, включила гриль. В духовке зажегся свет, а таймер начал отсчитывать секунды уютным щелканьем.

Мы с сестрой завороженно смотрели в окошко духовки – будто в телевизор.

– Вертится, – заключила Антонина через минуту. – Нормально вертится.

– Конечно, – подтвердила я. – Чего б ей не вертеться, мы же все правильно сделали!

– Мы с тобой прямо как сотрудницы небесного офиса, – засмеялась сестра. – Причем идейные такие, обожающие свою работу.

Заиграл домофон, я вздрогнула – вроде никого уже не ждала.

– Может, Женя Кольцова все-таки приехала? – спросила я Антонину. – Решила пренебречь материнскими обязанностями.

Я побежала в коридор, там столкнулась с Илюхой и тетей Леной – они тоже пришли открывать дверь.

– Кто? – спросила я в домофон.

– Шшшшшшш-ррррррр, – привычно отозвался он.

Я нажала кнопку. Когда-нибудь вот так, не разобравшись, впущу маньяка – впрочем, он вряд ли представится таковым даже по идеально работающему домофону. Зашумел лифт, за спиной моей прогалопировал кот Зайка – то ли спасался от гостей, то ли, наоборот, решил принести им с кухни еще пирожков. Маньяк все не приходил, и я вышла на лестничную клетку его искать.

– Дочечка, а я неправильно посчитала квартиры и уехала аж на десятый, – раздалось сверху.

По лестнице ко мне, чуть приседая, спешила мама – и тащила в левой руке старую синюю свою спортивную сумку, явно тяжеленную. Я бросилась вперед, попыталась забрать у мамы сумку, а на лестничную площадку уже выбежали чуть не все мои гости.

– Не смогла я просто так уехать, – оправдывалась мама. – Не повидав тебя да не посмотрев, как ты устроилась. Только отъехали от Белогорска, развернула папу, давай, говорю, в Москву хоть на пять минуточек заскочим… Он ругался: «Ничего себе “заскочим”, двести лишних километров!» Потом до Подольска со мной не разговаривал!

– А сейчас-то он где? – спросила я, с надеждой поднимая голову – вдруг спрятался на девятом этаже.

– Да парковку найти не смог! – огорченно объяснила мама. – Кружил тут туда-сюда, потом отправил меня одну. Говорит, он уже с тобой все равно попрощался… Как-то по-дурацки, конечно, все получилось. Зато вот лечо вам привезла.

Илюха отнял все-таки у мамы синюю сумку – она не спешила отдавать ее незнакомому юноше, а руки у нее сильные. Я обняла маму за плечи, потащила ее в квартиру, попутно знакомя с остальными гостями:

– Это Илюха, сын Антонины, а это Кузя, ее брат… Наоборот, в смысле. Это Лена, а это тетя Лена и Владимир Леонидович, ты их знаешь. Два человека в одинаковых рубашках – Антон и Лиза, ну да, тот самый Антон… А вот Настя и Даня, Настя с работы, а Даня ее муж, и где-то еще были Гавриил, Жека и Маруся, но они стесняются. Мам, проходи в комнату, посиди с нами, и папе позвоним!

Мама сидеть с нами наотрез отказалась и напирала на то, что в сумке у нее лечо, и лечо надо забрать, а сумку оставить в коридоре, чтобы она ее потом не забыла.

Илюха вытащил из сумки несколько разноцветных банок:

– Их в холодильник надо или как?

Помимо лечо там, конечно, оказались и огурцы, и помидоры, и еще какие-то причудливые смеси, и даже маленькие патиссончики.

– Мам, куда нам столько, – беспомощно взывала я к ее совести. – Антонина вообще овощи не ест!

– Как овощи не ест! – строго вопросила мама и уставилась на сестру Антонину. – Надо есть! Это очень полезно. И не зря же я их тащила.

Антонина виновато складывала губы дудочкой. Несколько банок с солеными помидорами мы все-таки уговорили маму забрать в Краснодар, потом я быстренько провела ей маленькую экскурсию по Нехорошей квартире, и она засобиралась к папе:

– Он там злится, наверно. Теперь по темени поедем…

– А вы сегодня до Воронежа хотели?

– Ну да. А завтра уж до Краснодара сразу… Хорошая квартира. И люди хорошие! До свиданья вам, приятно было познакомиться!

Я пошла провожать маму с сумкой на улицу, накинув в коридоре чью-то висевшую на вешалке справа зеленую куртку.

У подъезда мама позвонила папе. Он, как выяснилось, разворачивался где-то на другой стороне Садового и правда был сердит. Минут через пять перезвонил и велел маме подходить к подземному переходу. Мама взяла у меня сумку – из-за оставшихся банок она была по-прежнему довольно тяжелой – и попросила себя не провожать:

– Не ходи, дочечка. А то буду плакать.

Я взяла с нее обещание звонить или хотя бы писать каждый раз, когда они будут проезжать значимый населенный пункт. Она поправила на мне чужую куртку: «Тут воротник загнулся» – и ушла к грозному папе.

Я вернулась в Нехорошую квартиру. Пока ехала в лифте, пыталась придать своему лицу стабильное выражение – не хотелось разреветься при гостях. В коридоре меня встретили Антонина, Маруся и курица, снятая с вертела.

– Она чуть не сгорела, но мы ее спасли, – сообщила Антонина радостно. – И уже поставили в духовку следующую. Все работает! А народ желает дарить тебе подарки.

Я вздохнула, как гимнаст перед подходом к снаряду. Мои сестры, похоже, успели подружиться на почве спасения курицы. История не совсем для Greenpeace, но все равно хорошо.

В квартире стало больше коробок – добавились те, что принесли с собой гости в качестве подарков. Кроме уже врученных вазы и вафельницы, я получила оранжевую капсульную кофеварку с запасом разноцветных капсул от тети Лены с Владимиром Леонидовичем, красную капсульную кофеварку другой системы от девочек с работы и примкнувшего к ним Даньки, ремень для гитары от Илюхи, извинения от Гавриила и Жеки («Мы это… не знали, передадим потом с Ильей, хотите набор ножей?»), ночник в виде белого медведя от Кузи («Мы с мамой покупали, но выбирал я!») и плед от Маруси. Кроме того, вся компания, исключая, подозреваю, Илюху со товарищи и Марусю, преподнесла мне сертификат в «Икеа» на бешеную сумму. И розовую картонную пачку специального икейского печенья с шоколадной окантовкой.

Маруся окинула взглядом триста тонн закусок и куриц и робко спросила, понадобятся ли сегодня блины на пиве. Я предложила ей переночевать в Нехорошей квартире и порадовать всех блинами завтра с утра. Она кивнула и села в кресло-кровать – видимо, готовиться ко сну.

Попик с Данькой уехали в Клин, им с собой дали пакет пирожков. Антонина спросила оставшихся гостей, не хочет ли кто-нибудь поиграть в бумажки, и даже помахала шляпой Горана, которую тот, уезжая, специально оставил для этих целей. Но сегодня никто не хотел играть – разговоры текли сами собой и дополнительные развлечения не требовались. Антон, например, наклонился к Лизе Барбос так близко, что, казалось, она диктует ему важнейшую формулу перед экзаменом по физике. Он грустно кивал, а она что-то ему с жаром выговаривала. В метре от них три десятиклассника голосили: «Hey you-u-u!» А на полу сидели Лена Маленькая, Кузя и Владимир Леонидович и распечатывали яркие коробки с кофеварками – хотели проверить, какая лучше.

Я заметила на балконе тетю Лену в наброшенной зеленой куртке – видимо, той же, в которой я ходила провожать маму, – и решила постоять с ней за компанию. Попросила Гавриила принести мне из прихожей какую-нибудь верхнюю одежду. Он, не прерывая пения, торжественно втащил в гостиную шубу – черную, сверкающую меховыми иголками, старомодную, трапециевидного фасона.

На балконе выяснилось, что Гавриил настоящий провидец: в тот момент, как мы с шубой вышли подышать, пошел первый снег. Редкий, колкий, неуверенный, будто заблудившийся – но пошел.

– Опять курите? – кашлянув, спросила я тетю Лену и протянула руку. В ней тут же оказалась зажженная сигарета.

– Снег, – ответила тетя Лена и посмотрела наверх, удивленная. – Ждешь его, ждешь, а всегда неожиданность. Удивительно, да? И когда весной листья появляются, та же история. То голая земля, то вдруг за пять минут все зеленое и шумит.

– Можно к вам? – робко спросила Маруся, втискиваясь на балкон бочком. – В смысле покурить.

Я молча отдала ей свою сигарету и накрыла ее дрожащее тельце половиной своей шубы. Тетя Лена невозмутимо прикурила еще две и поделилась со мной.

– Слушай, – обратилась она ко мне очень похожим на Антонинин голосом, – а вы так и не нашли портрет Марины Игоревны?

– Не-а, – я затянулась. – Думаю, нет никакого портрета.

– Жаль. А она надеется, – покачала головой тетя Лена. – Заходила недавно, спрашивала. Мы с Антониной тогда шкаф нашли. А портрет – нет… Загадочный художник Шишкин, куда же он его задевал!

– Художник Шишкин? – оживилась Маруся, студентка института искусств. – Я его знаю!

– Это другой художник Шишкин, – ответили мы с тетей Леной хором. – Менее древний. Хозяин этой квартиры.

– Да-да, Николай Иванович? – настаивала Маруся, и лицо ее, несмотря на мороз и снег, горело энтузиазмом. – Я, правда, не знала, что он хозяин, но неважно. Точно же, в Басманном районе творил. Городские пейзажи писал и портреты элиты. Но главное – городские пейзажи. Город у него получался как живой, он же великий летописец советской Москвы. Я интересовалась его творчеством, жизнью, существует даже музей в Подмосковье…

– Николай Иванович, да, – удивилась я. – А что за музей?

Маруся нетерпеливо притушила сигарету в маленькой жестяной пепельнице, подышала в ладони и высвободилась из моей шубы. Уверенным и сильным голосом – до сих пор я такого не слышала – она произнесла:

– Музей создан земляком Николая Ивановича в селе Разореново Чеховского района. В следующем году, кстати, у Шишкина юбилей, восемьдесят лет. Возможно, будет выставка по этому поводу, я бы сходила. А что за портрет?

Мы с тетей Леной начали было рассказывать Марусе историю любви художника Шишкина, Марины Игоревны и Нехорошей квартиры, но на балконе появилась Лена Маленькая.

– Извините, – позвала она. – Мы там включили все кофеварки, решили их протестировать, и у нас, к сожалению, получилось… В общем, теперь в гостиной много кофе. Прямо много.

– Так «Наполеон» же есть! – засуетилась тетя Лена. – Сейчас-сейчас. Клубнику только достану и нарежу, правильный «Наполеон» должен быть с клубникой!

Она, сунув сигарету в пепельницу, побежала на кухню, Маруся с сожалением – не договорили же про Шишкина – последовала за ней, а я осталась на балконе, под снегом.

Стояла там, слушала, как шумят мои гости и кофеварки, и впервые за месяц ясно понимала, вот так, большими буквами, громко:

КАК ЖЕ МНЕ НЕ ХВАТАЕТ БОРИ!

Я на этом балконе, а он нет. У меня гости, а его среди них нет. Мне дарят подарки, приносят из прихожей шубы, двигают шкафы – и все это не он, не Боря. Сегодня со мной столько людей, хороших людей, которых я сама (кроме разве что Гавриила и Жеки) выбрала, но все они не могут заменить Борю, потому что заменить его нельзя. Нам без него, в принципе, весело, нам интересно, у нас работает плита, разогрелись круассаны, приготовилась курица и волшебным образом накрылся стол и несколько коробок, изображающих столы. Есть даже «Наполеон», даже почти с клубникой. А Бори нет.

Я месяц не произносила его имя – нарочно, и обрывала себя каждый раз, когда пыталась о нем вспомнить – нарочно, и у меня получалось, черт возьми. И тут вдруг – новоселье, хорошая компания, родители заехали, мама лечо привезла. О чем угодно можно думать, а думаю я о Боре и о том, как бы с ним все было сейчас иначе.

Новая плита бы сразу подключилась, а может, и старая не сломалась, а гостей явилось бы в десять раз больше, и Женя Кольцова пришла бы со всеми пятью детьми (неважно, что их трое), а папа нашел парковку для своего джипа, и они бы с мамой восседали во главе стола или коробки с сапогами. И с Марусей бы вопрос решился, и мы бы уже точно знали, кто кому сестра, и дружили бы, и не волновались. И цвета были бы ярче, а звуки четче, и первый снег бы пошел совсем другой – не редкий и острый, а белый-белый, величавый, хлопьями.

Все при Боре было бы по-другому. Я бы носила его кольцо, которое вместе с изогнутой подвеской на цепочке сейчас спрятано в коробке номер 7 с надписью «Хрупкое». И жила бы не здесь, а у него на Мантулинской вместе с котом, и Гоша (кстати, где он?) заходил бы в гости с Антониной.

Но Боря уехал, а я осталась. На фига, а? Отчего же все такое хрупкое.

Закутавшись в чужую шубу и докуривая чужую сигарету, я повторяла про себя Борино имя – с разными интонациями, разным тоном, пробуя и оценивая каждую букву. Как будто после долгого отсутствия вернулась домой и теперь читала на указателе название родного города и не узнавала его.

Там, под снегом, я впервые разрешила себе по Боре погоревать.

Я надеялась, что он приедет сегодня на мое новоселье. А раньше – что Антонина хотела поговорить со мной о нем, а не об оранжевом шкафе. Что Гоши нет, потому что он везет Борю из аэропорта – сюрпризом. Что в домофон звонит Боря, а не все остальные гости. Что по лестнице с девятого этажа спускается он, а не мама… Я скучаю по нему. Как же я по нему скучаю вот уже тысячу часов этой осени. Может быть, мне нужно просто взять и…

– Сестра Ж., – встревоженно спросила Антонина, сунувшись на балкон. – А где наш кот?

Шуба соскочила с моих плеч и, шурша, сползла на пол.

Следующий час двенадцать человек провели, разыскивая одного кота.

Сначала попытались установить, когда и кто его видел в последний раз. Я помнила только, как мама позвонила в дверь и Зайка бросился из гостиной то ли в нашу комнату с ружьем, то ли на кухню. Лиза Барбос (которая и забила тревогу: они с Антоном и Антониной поспорили, на кого кот больше похож – на Йоду, Уиллема Дэфо или Венсана Касселя, – и обнаружили пропажу)… Так вот, Лиза утверждала, что Зайка драпанул прочь, когда в гостиную влетел попугай Исаич, и случилось это давно, часов в семь, но она не знает, во сколько точно. Антон тоже запомнил попугая, потому что тот появился с криком «Здр-равствуйте, гости дор-рогие, р-расселись!». Сам попугай теперь сидел на голове Жеки и виновато давал показания («Пр-рошу пр-рощения, не р-рассчитал!»). Жека, не обращая внимания на болтливый головной убор, уверенно вещал:

– Кот психанул: новое место, много народу, этот хмырь («Сам дур-рак!» – парировал Исаич)… Скорее всего, котя залез в укромное место и пережидает. Наш кот, у нас обычный полосатый, так однажды сутки просидел в диване, мама обрыдалась, по улице бегала, звала Васеньку, а Васеньке по фиг было, ему в диване норм…

Я очень хорошо понимала Жекину маму – паника моя росла. Самые очевидные места, куда мог бы спрятаться Зайка от хаоса современного мира, мы сразу осмотрели. Шкафы (особенно оранжевый), углы, известные кладовки и закутки были обшарены тщательно и по несколько раз. Конечно, в Нехорошей квартире оставались недообследованные территории – и комнат много, и загадочных межкомнатных пространств. Их сейчас прочесывали Антонина, тетя Лена, Илюха и Кузя, хорошо знающие помещение.

Гавриил огласил известный факт: кошки любят коробки – и сам себя отправил на задание. Он искал открытые или плохо закрытые коробки и пытался нащупать внутри что-то похожее на лысого кота. Барбос и Антон решили мыслить нестандартно – заглядывали в духовки (работающую и неработающую), кастрюли, стиральную машину, ящики для носков, бельевую корзину. Антон с надеждой открыл хлебницу. Лиза проверила попугаичью клетку. Рядом стоял Жека и пялился в шляпу Горана.

Я вспомнила, что Зайка куда больше коробок обожает пластиковые пакеты – ведь их можно лизать. Полезла в большой пакет с пакетами, висящий у мусорного ведра, и само ведро вниманием не обошла – мало ли. Но нет, кота нигде не было. Я вернулась в холл, встала посреди него и пыталась думать, не впадая в истерику. По квартире ходили сосредоточенные люди, открывали все, что открывалось, и на разные голоса зазывали:

– Зая, Зая!

– Кис-кис-кис!

– Котя-котя-котя!

– Лысая твоя морда!

В ответ – ни одного, даже слабенького «мэ».

Рядом со мной выросла длинная фигура Владимира Леонидовича. Очень спокойным тоном он сообщил, что проверил балкон и черную лестницу, а теперь, наверное, пойдет на улицу… Господи, кот ведь действительно мог выскочить из квартиры миллион раз. Все шансы у него были – люди неконтролируемо входили и выходили, – и причины тоже: пусть раньше он ни разу не пытался убежать, но и общаться с таким количеством народа и спасаться от серых говорящих динозавров ему тоже не приходилось.

А на улице снег и холод. А он голый. Даже кофточку свою надеть отказался сегодня, а я уговаривала, но не любит он кофточки, глупый…

Входная дверь за моей спиной тихо открылась и закрылась. Я с надеждой обернулась. Но нет, это пришли Лена Маленькая и Маруся, которых Владимир Леонидович отправил проверять подъезд. Лена прошла вниз по лестнице, Маруся – вверх, в кабину лифта они тоже заглядывали, а дверь на чердак, по заверениям Маруси, была заперта.

Девушки ринулись на кухню – обшаривать полки с чаем и мукой. Откуда-то из района сычевальни раздался Антонинин голос:

– Мы нашли еще одну кладовку. Но кота тут нет…

Я услышала в коридоре что-то похожее на мяуканье и обнаружила Кузю – он сидел на синей калошнице, наполовину прикрытый какой-то висящей курткой, и плакал.

– Ты чего? – испугалась я.

– Э-это я-а, – безутешно и теперь уже громко зарыдал ребенок.

– Что ты?

– Выпусти-и-л!

– Ты выпустил кота? Зачем? В смысле когда?

– Не кота-а, – завыл Кузя, окончательно потеряв самообладание. – Попугая-а! Хотел, чтоб он полетал, а он котика напугал и теперь котик пропа-ал!..

Горе его было велико, а вина непосильна. Я села рядом, тронула неуверенно Кузину лохматую макушку, попыталась успокоить – но как успокаивать, точно не знала.

А вот Владимир Леонидович знал. Он уже оделся, обулся и стоял с моим пальто и детской курткой в руках.

– Давайте искать кота на улице. Кузя, ты ведь хорошо видишь в темноте? А у кошек в темноте глаза светятся.

Кузя закивал, с его ресниц упали две слезинки, он быстро размазал их по красным щекам и стал одеваться – куртку от волнения натянул задом наперед, а вместо своих сапог попытался влезть в Марусины дутики.

– Мы ушли, – крикнула я остальным, запахнув пальто. – Если что, звоните.

Мне самой, не хуже Кузи, хотелось плакать. И я-то понимала, что в пропаже кота виноват вовсе не ребенок и даже не попугай. От тебя все бегут, Жозефина Геннадьевна. Видишь закономерность?

Снега на улице уже не было, но похолодало с моего последнего выхода градусов на пять. Бедный Зайка. А тут еще и Садовое рядом, а на Садовом большое движение… Внутри у меня затянулись в узел страх и вина.

Кузя сразу от подъезда рванул во двор, пригнувшись – высматривал светящиеся глаза. Владимир Леонидович пошел было за ним, но остановился, сунул руку в карман пуховика. Вытащил телефон, сказал «Алло», долго слушал, никак не реагируя, а потом протянул трубку мне. Вид у него был, как всегда, невозмутимый:

– Это тебя. Мама.

Я взяла его телефон и одновременно проверила в кармане свой – не-а, оставила наверху. Молодец какая, а – и ведь сказала гостям звонить, если найдут кота. Но кота не нашли, зато мама меня, видимо, потеряла. Или просто доехала до Тулы.

– Алло, – сказала я в телефон Владимира Леонидовича. – Вы в Туле?

– Мы у поворота на Алексин, – зачастила мама. – Я тебе звонила-звонила, ты не берешь, я Ленке набрала, а она сказала, что ты на улице с ее мужем, ну и вот…

– Мам, я поняла, – перебила я ее. – Поворот на Алексин – это где?

– Да я же и говорю, километров двадцать от Тулы, – снова сбивчиво заговорила мама. – Мы остановились заправиться на заправке со львом. И тут такое…

– Что, бензин закончился?

– Не-а, – мама вдруг хохотнула внезапно. – Ты мне скажи, вы случайно котика не теряли?

Я не знаю, как так получилось. То есть понимаю, как кот забрался в синюю сумку с банками. И даже мотивы его понимаю – маму он хорошо знал, а сумка – это уютно и красиво. Воспользовался суетой, пока я проводила маме тур по Нехорошей квартире, и прикинулся ручной кладью. Но как мы, таскавшие сумку, не заметили там кота? Он же тяжелый. И, извиняюсь, живой!

– Он там затих, не двигался – мертвым притворился, – весело объясняла мама, стоящая сейчас перед указателем «Алексин» в темноте Тульской области. – А вы же мне вернули пару банок, я не удивилась, что вес большой. И кот не просто в сумку влез, а в пластмассовую корзину втиснулся, которая там стояла. Помнишь, белая у меня такая, старая? Лег на полотенчики, в которые я банки заворачивала, чтоб не побились, и причукнул там.

Причукнул. Прекрасное слово – а новость-то, господи, какая отличная!

Неясно только, что теперь делать родителям. Опять ехать в Москву с котом? Везти Зайку в Краснодар?

– Он не хочет в Краснодар, – хохотала мама, довольная. – Мы ж остановились на заправке, я полезла в багажник, а оттуда «МЭЭЭ!» возмущенное. Небось, сначала спал, а потом сообразил, что его похищают, и давай орать… Хорошо, остановились!

На заднем плане слышался папин голос – он успокаивал кота и говорил, что ладно, ничего не поделаешь, поедем, значит, в Москву. Не сердился даже.

Мы с Кузей и Владимиром Леонидовичем уже вернулись в Нехорошую квартиру, сообщили ее обитателям и гостям координаты кота, а потом снова позвонили моей маме – решать, что делать с Зайкой дальше.

– Говорят, сейчас повезут его в Москву, – сказала я, прижав трубку в груди и попросив маму подождать. – Видимо, другого выхода нет.

– Есть, – громко возразила Лена Маленькая, но все к ней обернулись, и она заговорила на два тона тише. – Кота можно оставить у моих родителей.

Я отвела Лену в сторону, чтоб не смущалась, а маме в трубку сказала: «Погодите, тут опять вроде хорошие новости, я перезвоню через пять минут!»

– Я из Тулы, – напомнила Лена Маленькая. – Мои родители там живут. А твои могут завезти к ним кота, завтра заберем. Если, конечно, он сильно не испугается… Но моя мама добрая, ее животные любят, она вечно их подкармливает на работе и во дворе.

Через полчаса мы с Леной сидели в Шварцмане, я громко хвалила ее за находчивость, а себя – за то, что не пила сегодня бордо, могу сесть за руль и поехать, например, в Тулу. Гостей я оставила на Антонину с тетей Леной и попросила не расходиться, пить кофе и есть «Наполеон». Мы решили, что до завтра с эвакуацией кота ждать не стоит – ночевать в незнакомом месте Зайке, после всего пережитого, противопоказано. Мама с папой уже доехали до Лениных родителей и выгрузили кота там. Мама хотела нас дождаться, но потом позвонила и сказала, что Зайка чувствует себя на удивление хорошо – попил водички, лег в уголке на пластиковый пакет и даже не орет:

– Мы ему все объяснили! Обещали, что ты скоро его заберешь.

– А он что?

– Отнесся с пониманием! Лежит ждет. Ленины родители такие хорошие люди, гостеприимные, нас кормят тут, а коту Наташа игрушку купила и тоже корм…

Наташа, стало быть, Ленина мама.

– А как твоего папу зовут, напомни? – спросила я, открывая навигатор. – И адрес мне продиктуй, пожалуйста.

– Папу зовут Витя, – Лена пристегнулась и подвинула пассажирское сиденье поближе. – А адрес – улица Пузакова…

Тут я вспомнила, что папа Витя с Леной не общается и считает ее предательницей. Но не стала, конечно, сейчас уточнять у нее почему.

– Казакова? – переспросила я про улицу, тыкая в навигатор.

– Пузакова. Как «пузо». Революционер такой был. Вроде бы.

– Наверное, в Туле много улиц, раз какому-то товарищу Пузо досталась собственная.

– Я в детстве всегда стеснялась называть свой адрес, – призналась Лена. – И говорила, что, когда вырасту, буду жить только на улицах с красивыми названиями.

– А сейчас на какой живешь?

– Крупской, – задумчиво ответила она. – Поизвестнее, конечно, персона, чем товарищ Пузаков, но в смысле красоты опять не повезло.

– А улица Ленина есть у вас? – спросила я.

– Проспект есть. С Крупской не пересекается, причем. Она ему параллельна…

– Исторически верно, – усмехнулась я. – Зато ты явно живешь в центре, судя по названию. Я в Белогорске жила на улице Ленина, а Антонина на Горького. Гоша с Борей в Воронеже – на Карла Маркса. Все центр. А какую-нибудь красивую улицу Тенистая или Сиреневая любят засунуть в микрорайон Верхний Хохотуй.

Я даже слово «Боря» произнесла спокойно, без подготовки, горжусь собой.

– Улица Крупской в центре, угу, – сказала Лена. – Зато я сегодня все-таки еду к родителям, как и наврала мужу. Видимо, нельзя мне врать, все сбывается.

Ого, наврала мужу! Впервые Лена сказала о нем что-то столь откровенное. Я решила, что по дороге в Тулу она еще что-нибудь поведает – про папу Витю например. Но Лена снова закрылась – я прямо слышала, как щелкнула ее раковина, – и дальше мы двести с лишним километров обсуждали то смешные топонимы (их особенно много по дороге в Питер и мое любимое название – Большое Опочивалово, а Ленино – Дурыкино), то Антонину (какая она хорошая), то Марину Игоревну (тоже очень хорошая), то остальных моих гостей (все как есть замечательные люди).

Проехав Оку, мы немного поговорили о Марии-Магдалине: Лена спросила, удалось ли раскрыть ее тайну, и сообщила, что Маруся страшно ей понравилась.

– Она цельная такая, знаешь, – как будто с завистью сказала Лена. – У меня в семье все такие, а я размазня.

Я снова ждала подробностей, но не дождалась – Лена перевела тему и заговорила о том, как раньше ездила к родителям на маршрутке от метро «Улица академика Янгеля» и однажды наблюдала чудо.

– У нас маршрутка под Серпуховом сломалась, водитель всех высадил, сказал, ничего не знаю, делайте что хотите. А мороз, тридцатое декабря, мы, пассажиры, сжались кучкой и обочины, рты раскрываем, пар выдыхаем, машины мимо несутся. И тут волга белая, с оленем, тормозит, там девушка сидит, уставшая, в шубке. Говорит, возьму двух девчонок, только вы разговаривайте всю дорогу, издалека еду, заснуть боюсь. Ну мы с еще одной девочкой, студенткой тоже, сели, я назад, она вперед. Сидим, греемся, щебечем что-то старательно. А на приборной панели у девушки-водителя портрет старика с белой бородой. «Это мой дедушка», – говорит. Понимаешь? Дедушка с бородой, блондинка в голубой шубе едет издалека, олень… Снегурочка это была! Чудо. Бывает иногда, что они случаются, если человек правильный, для чудес подходящий. Вот вы с Антониной такие.

Я хотела сказать, что олень – это скорее про Санта-Клауса, а чудеса случаются много с кем и все зависит в основном от восприятия реальности, но Лена сидела такая бледная и грустная, что в этот раз тему перевела я.

– А где ты училась? – спросила я.

– В педе московском, – ответила она почти безразлично. – На филфаке.

– Это где тетя Лена преподает? (Равнодушный кивок.) Ого, Антонина там училась год, ты знаешь? А потом ушла на журфак. А я училась на химфаке того же педа, а потом ушла в МГУ. Надо же, какое совпадение! – моя наигранная веселость массовика-затейника меня саму раздражала.

– Я никуда не ушла, я вышла замуж, – заключила Лена, отказываясь радоваться совпадениям. И я почему-то почувствовала себя виноватой.

Вскоре мы добрались до Тулы, я аккуратно проехала по всем ямам, из которых состоял двор на улице революционера с пузом, и припарковала Шварцмана у подъезда серой блочной пятиэтажки, где жили Ленины родители, а временно и Зайка.

Мы поднялись на пятый этаж, позвонили. Лена была какая-то сникшая и вялая. Мама ее мне сразу понравилась – от нее тепло исходило, как от мощного обогревателя. Кота она называла ласково «Братец», а дочке явно и искренне обрадовалась. Просила нас посидеть подольше, накрыла стол, предлагала переночевать. Папа появился один раз, вышел, ухнул «здрассте» и исчез в комнате, откуда раздавались скрипучие телевизионные голоса.

Братец Зайка был в общем приятно удивлен, но нервничал, мэкал, терся о мои ноги и, судя по всему, просился домой. Не был уверен, что его приключения на сегодня закончены.

Когда мы допили чай, позвонила моя мама, сказала, что они добрались до Воронежа и вселились в отель (она так и сказала – вселились, мой добрый дух по имени Лариса!).

Лена посчитала, что это знак и пора нам ехать обратно в Москву. Мама ее огорчилась, но скрыла это за суетой – начала собирать нам в дорогу какие-то судочки и пакетики. Спросила с надеждой:

– К Новому году приедешь? Я селедку б купила.

– Спасибо, мам, – неопределенно ответила Лена и почти побежала на улицу.

Мы сели, я начала вносить адрес Нехорошей квартиры – теперь мой, – в навигатор, Зайка расположился у Лены на коленях в переноске. Фиолетовую мышку, которую подарила ему добрая тетя Наташа, взял с собой.

– Мама мне покупает перед Новым годом селедку на рынке, у одной и той же женщины, вкусную очень. И разделывает, чтоб мне не возиться, все косточки достает. А я забираю, отвожу домой в Балашиху и делаю на Новый год селедку под шубой. Мой муж любит. Салат, – уточнила Лена. – А когда я уезжаю, не любит.

Она помолчала, потом сказала тихо-тихо, мне даже показалось, про себя:

– А хорошо все-таки, когда тебя кто-то всегда ждет. Не настаивая ждет, а надеясь. Такой свет в окошке, знаешь?

В Москву мы приехали уже ночью. Зашли со двора. В Нехорошей квартире горел свет. Я мысленно посчитала окна – Антонинина комната.

Теперь и меня кто-то ждет, не настаивая.

Нехорошая квартира, 30 октября, утро

На следующее утро я как встала, так начала помогать людям – в основном против их воли. Поднялась пораньше, чтобы опередить гостей: чувствовала себя немного виноватой за то, что бросила вчера всю компанию ради Тулы и кота. Сестра Антонина, правда, уверяла, что им и без меня было весело. Они много разговаривали, пару раз выпили кофе из новых кофеварок и все-таки поиграли маленькой взбодрившейся группой в «Монополию». А потом приехал Фома, брат Гавриила, чтобы забрать на дачу старую плиту и, собственно, Гавриила – который к тому моменту скупил в «Монополии» весь центр Москвы и на этом основании отказывался его покидать. Вопил и отмахивался пачкой монопольных денег: «Не поеду я в ваши Луховицы, у меня тут отель на Арбате простаивает!»

– Этот брат Фома выглядит, как Финист – Ясный сокол, – рассказывала сестра. – Так что мы его тоже позвали к столу. Он и пришел. С женой, которая сначала в машине осталась… Эх. Я уж думала, он нашей Марусе подойдет.

Так я выяснила, что Маруся теперь – наша.

Она, кстати, ночевала в гостиной, на кресле-кровати, как и было велено. Накрылась своим же пледом. Рядом на диване постелили Лене Маленькой. Тетя Лена с Владимиром Леонидовичем легли в своей комнате, а Антон – на диване в холле (ему разрешили с важным условием: спать он будет один). Лиза Барбос уехала на улицу Красных Зорь, мотивируя это тем, что может уснуть только в собственной кровати. Фома – Ясный сокол увез Гавриила, плиту, жену и Жеку, который живет где-то на Волгоградке по дороге в Луховицы. Антонина дождалась нас с Леной и Зайкой, предложила кофе с тортом-пирожками-бутербродами-курицей-гриль, мы отказались. Лену Маленькую наша поездка, похоже, утомила – она сразу пошла спать. Я тоже зевала и пыталась отпроситься у кота в ванную: он забрался мне на колени и припечатал их собой: все, ты моя, побег в сумке был ошибкой, блудный котик осознал и никуда от тебя теперь не денется (а ты от него тем более, мэ!).

– А я сегодня Борю вспоминала, – призналась я сестре.

– Я тоже, – сказала Антонина. – И еще решила расстаться с Гошей.

Мы с Зайкой подпрыгнули было, но сестра нас остановила:

– Не надо. Ты ведь не удивлена. Даже не спрашивала уже сегодня, где он, – привыкла, что его всегда нет. Вот и я привыкла. А это, знаешь ли, плохая привычка. В общем, мне теперь все ясно.

Она потерла глаза, как будто для лучшей видимости, и снова заговорила:

– Понимаешь, у него и без меня слишком много женщин. И проблем. Мама, жена, дочка. Они ведь с Лейсан даже не разведены, ты знала? Типа он выше всего этого и штамп в паспорте ничего не значит. А вот я б не сказала, что не значит. Каждое ее слово для него законнее любого брака. Она там в Питере осваивает азы материнства, и не слишком успешно. Показательно забрала Таню к себе, но тут выяснилось, что ребенком надо заниматься. Рано вставать, в школу водить, и к врачу, и на кружки, и вникать во всякие проблемы – почему подруг нет, почему живот перед уроками регулярно болит и что по окружающему миру задали. А Лейсан же человек творческий, не то что мы, все остальные, из окружающего мира. И у нее ночами вдохновение, сочинительство, концерты или новейший бойфренд со сложным характером – тоже творец, на саксофоне играет. В общем, как только им с Лейсан надо поиграть на саксофоне, Гоша выезжает в Питер первым же мустангом. А также – когда у Тани горло-живот болит или плохое настроение. А также – когда плохое настроение у Лейсан. Помнишь, мы с ним ездили в Питер праздновать нашу годовщину? Отлично отпраздновали. Он ночевал с Таней у Лейсан, а мы с Кузей у Лисицкой – даже бронь в отеле отменили. Потому что как только Лейсан прознала, что он в Питере, тут же оказалось, что Таня плачет и боится засыпать без папы. Он приехал – а плачет-то как раз Лейсан: кавер на Арету Франклин не записывается, саксофонист себя плохо ведет, беда бедой. Гоша помог записать трек, остался с Таней, Лейсан к саксофонисту отправилась мириться. Нормальная семья, ну.

Я вцепилась в Зайку так, что он попытался сбежать. Антонина же бесцветным голосом продолжила монолог:

– Ну вот, а в Москве у Гоши мама. Лидия Петровна. Царственно расположилась в его маленькой квартире и регулярно общается по телефону с Лейсаночкой. О том, что Гоша несанкционированно прибыл в Питер, конечно, она ей и сообщила. В Москве же у Лидии Петровны всегда находятся дела. Причем в основном по утрам – так, чтоб Гоша ее отвез (в метро шумно, такси дорого) и не ночевал, не дай бог, у меня. Он ночует у Бори – раз уж, извини меня ради бога, так все удачно сложилось, – и катает маму по тарологам и остеопатам. Вернулся от остеопата – и тут как раз Лейсан звонит… А если я начинаю кротко выражать недовольство, у Гоши сразу такое несчастное лицо становится. Типа «и ты тут еще». Ну вот. Я не хочу быть «еще». И не хочу насильно встраиваться в его жизнь. У меня, между прочим, тоже есть и ребенок, и мама, и бывшие, кстати – некоторые вон на диване храпят – и ничего… Чувства к Гоше тоже есть, к сожалению. А вот у него, по-моему, кроме чувства вины – перед Таней в основном, но и перед Лейсан, и перед маман, – уже и нет больше никаких. Ко мне так точно.

Я хотела возразить, но не успела и не придумала как. Сказала только «ох». Тем более что Антонина посмотрела на меня вдруг виновато. Гошу, что ли, изображала?

– Жозефина Геннадьевна, должна признаться, хоть и стыдно, – сказала она. – Я тебе завидовала. Ну, с Борей. Когда он… был. Уж очень они с Гошей себя по-разному вели. Прямо как назло. Пока Боря делал тебе предложение в Сочи, мы с Гошей ругались в Ялте. Потому что я спросила, будем ли мы, например, жить вместе. Когда-нибудь. Не про свадьбу спросила и не про любовь до гроба, заметь – про «жить-вместе-когда-нибудь». И тогда у него появилось на лице то выражение. А я поняла, что для него я еще одна проблема, а не любимая женщина. Мы поругались, помирились потом, но я об этом много думала. И придумала вот… Ладно. Пойду я, спокойной ночи.

Глаза у нее были не синие и не голубые, а серые. Не жалела, значит, себя, а злилась. Антонина действительно пошла в свою комнату, я попробовала ее остановить, но она покачала головой: не надо. Весело они без меня время провели, угу.

Я сидела ошеломленная, даже руки онемели. «Ты ведь не удивлена», – сказала сестра. А я очень даже была удивлена! Видела, конечно, что Гоша часто уезжает, а Антонине это не нравится, но не думала, что все настолько серьезно. Не замечала, не приглядывалась. Я решала собственные проблемы и забыла главное правило трудных времен: пока ты устраняешь потоп в ванной, на кухне наверняка что-то горит…

Спала я плохо – в отличие от Зайки, который устроился у меня под мышкой и занял полдивана, как полноразмерный и очень горячий человек. Часов до шести я думала об Антонине, Гоше, Марусе, маме, папе, Лене Маленькой – и о Боре, конечно. Потом пару часов смотрела обо всем этом тяжелые сны, а в восемь вышла на кухню, чтобы оказаться там первой и встретить гостей завтраком.

На кухне уже сидела Лена Маленькая, пила кофе из чашки с отбитой ручкой. Где она такую только нашла!

– Доброе утро, – вскочила Лена при виде меня. – Я уже уезжаю.

И бросилась к мойке, выплеснула туда кофе, почти целую чашку.

– Куда ты так спешишь и продукт зачем переводишь, – я нарочно говорила максимально добрым и шутливым тоном, но Лена в ответ пролепетала:

– Прости, я просто обещала… Кофе растворимый нашла, старый, вон там…

И указала на старую хромую тумбочку, которую до нее, кажется, никто никогда не открывал: даже кота вчера там не искали. Красивущая чашка, видимо, тоже оттуда.

Меня внезапно тряхнуло злостью. Древний растворимый кофе она пьет в квартире, где, во-первых, сто кофеварок самых разных модификаций, а во-вторых, ее, Лену, никто никогда не обижал. Сиротка, блин.

– Лен, сядь, пожалуйста, – попросила я. – Какой у тебя любимый цвет? М?

Она опустила глаза. Молчала и не садилась.

– Лена? – повторила я. – Какой у тебя любимый цвет? Зеленый? Красный? Фиолетовый?

Все равно молчала. Ушла, похоже, в астрал – редкий побочный эффект от просроченного кофе. Но я решила добиться своего, не считаясь для разнообразия с ее тонкими чувствами. А вдруг сработает. Я открыла шкаф с кружками и стаканами, порылась там, вытащила три больших чашки. Одну оранжевую с надписью I LOVE TEA, одну синюю с китайскими драконами, одну желтую с коровой.

– Желтый, – тихо сказала Лена моей спине. И села.

– Круто, – ответила я и убрала первые две кружки обратно. – Вот твоя чашка теперь. С коровой, запомнила? Ты как раз Пастухова. Му! Кот, подскажи Лене.

– Мэ, – охотно повторил Зайка, немножко намекая на то, что у котика в мисочке пусто.

Его страдания я оставила на потом. Взяла из длинной коробочки желтую кофейную капсулу, сунула ее в кофеварку, которую подарили тетя Лена с мужем, нажала кнопку, подождала, подставила чашку с коровой, вдохнула глубоко, почуяв запах льющегося кофе, переставила чашку на стол.

– Ты любишь с молоком или без?

– Без, – конечно же, ответила Лена. – Нет, правда. Честное слово. Я и растворимый, в общем…

– Отлично, – перебила я ее. – Я запомню. Желтый цвет, кружка с коровой, кофе без молока. Сахар?

– Спасибо.

– Спасибо да или спасибо нет?

– Ложечку… можно.

Стараясь не ругаться вслух, я поставила на стол сахарницу и положила чайную ложку. Сахарница у Антонины тоже была с коровой – но другой, крылатой. Лена Пастухова завороженно оглядывала свое стадо.

– Кстати, куда ты собралась в восемь утра? – продолжила я не щадить Ленины чувства. – Ты же якобы в Туле у родителей. В девять явишься из Тулы в Балашиху?

Лена долго мешала сахар в кофе, а потом ответила мне уже не испуганным голосом, а спокойным, полным смирения:

– Да, к девяти и обещала. На шестичасовом поезде.

Понятно. Видимо, зря я стараюсь и двигаю гору лбом. Ну, зато у Лены отныне есть тут своя кружка. Надеюсь, кстати, что она больше ничья…

– Теперь я тут живу, – напомнила я Лене, когда провожала ее в прихожей: она выпила весь кофе до дна, от еды убедительно («Клянусь, правда не ем по утрам») отказалась. – Заходи в гости, например, по четвергам. После работы.

Она в ответ улыбнулась неопределенно – то ли придет в ближайший четверг, то ли не придет никогда, – и поехала на свою улицу Крупской к девяти утра. Закрывая за Леной дверь, я вспомнила, что ни разу не видела ее хоть в чем-нибудь желтом.

Я вернулась на кухню, там нашла следующую Лену – которая тетя. Она была хмурая, варила кофе в турке. И снова здравствуйте!

– А вы почему кофеварку игнорируете? – спросила я вместо «доброго утра».

– Да чтобы не шуметь. В холле Антоша спит. А эта штука (она кивнула на кофеварку) грохочет, как перфоратор. С новосельем тебя, угу, – тетя Лена вспомнила, что сама подарила мне «штуку».

– Все в порядке? – поинтересовалась я больше для проформы.

– У меня да, – ворчала тетя Лена. – А вокруг, похоже, одни больные люди. И всем им срочно надо лечиться, причем обязательно у моего мужа. В восемь утра. В воскресенье! Сейчас опять поедет в чьи-то уши заглядывать. И такая дребедень целый… год.

Я ничего не ответила, сделала себе кофе в шумной кофеварке, ничуть не заботясь о покое Антоши. Не такая уж она шумная, кстати. Видимо, тетя Лена просто сердится – или уши у нее чересчур здоровые для жены лор-врача.

– Ты спросишь, зачем я выходила замуж за доктора, – начала она, отпив кофе, и пустилась в воспоминания. – В первый же день Володя прикрутил у меня дома дверную ручку, которая лет десять норовила оторваться. Походя так, между прочим, без показательных выступлений. Он просто не может иначе.

– Я заметила, – кивнула я. – У нас тут шкафы вчера гуляли, помните?

– Да, – она уже заметно подобрела. И повторила: – Не может иначе. Он потому и выбрал эту профессию – помогающую. Его отец по образованию тоже врач, но в науку ушел, чертову прорву диссертаций написал и Володе то же советовал. А Володя хотел лечить людей и отвечать на звонки в любое время дня и ночи… Вот и отвечает.

– Я должна была у вас спросить, зачем вы вышли замуж за доктора, – напомнила я.

– Да, точно! – она усмехнулась. – Ну, потому, что замуж стоит выходить за того, кто хоть как-то меняет твою жизнь… Должна быть видна разница, иначе смысла ноль. А, ну и еще мне больше никто не предлагал.

Тетя Лена рассмеялась, допила свой кофе, сделала еще один, перелила его в термос для Владимира Леонидовича и попрощалась:

– Пока, девочка моя. А девочке моей привет, как встанет.

И ушла греть машину, пока Владимир Леонидович в их комнате договаривал с кем-то по телефону. До меня донеслось: «Руфина Николаевна, я знаю все о Фединых отитах, мы практически вместе выросли…» Потом Леонидыч вышел из комнаты, быстро оделся в прихожей и, шепнув мне «Всего доброго, Женя обещала приехать в следующий раз», подкрутил пальцами ослабевший винт, на котором держалась вешалка для курток.

Я снова отправилась на кухню. А там уже Маруся – пиво из холодильника достает.

Увидев меня, она замерла с бутылкой в руке, как суслик в поле:

– Я думала, я первая встала. И я здесь не в смысле похмелья, а в смысле блинов.

– Ты пятая, – подсчитала я. – Люди совсем разучились спать по воскресеньям.

– Да я просто жаворонок. Выученный. У нас в Сосновке свой дом, хозяйство, куры, козы, – она задумалась, будто припоминая, и улыбнулась. – А, и два младших брата еще. Тоже особо не поспишь.

– Как зовут? – спросила я.

– Саня и Леха, – ответила Маруся. – Это если братьев.

Значит, Саня, Леха и Мария-Магдалина. Подозрительно. Ну и ладно, я же не следствие веду, а гостей развлекаю, такой был план. Вернусь-ка к кулинарной теме:

– Слушай, с блинами, наверное, придется подождать.

– Как, опять? – расстроилась Маруся.

– Ты же была в холодильнике, – объяснила я. – Там запас еды для сорока человек на случай апокалипсиса. Как-то мы вчера перестарались. Еще и из Тулы привезли салатов – кажется, «мимозу» и «лесную полянку», – и Лена Маленькая их забыла.

– Ну да, – согласилась Маруся, подумав, – печь блины будет неэкологично.

И решительно поставила пиво обратно в дрожащий холодильник, который, будто одобряя ее действия, временно перестал трястись: шумно выдохнул и замолчал.

– Давай я тебя лучше кофе напою, – миролюбиво предложила я Марусе. – Как гостя.

– Спасибо, а можно лучше чай? Вчера мальчики по очереди мне кофе приносили, неудобно было отказываться, я в итоге еле-еле уснула. Обычно я кофе пью только в сессию, а так не люблю.

Я вспомнила, каким суровым эспрессище она угощала меня на Потаповской Роще. Видимо, как раз по сессионному рецепту.

– Мальчики, смотрю, тебя не впечатлили? – спросила я, наливая воду в чайник.

– Да нет, они хорошие, – встрепенулась Маруся, как будто речь шла о моих сыновьях, которых я ей прочу в женихи. – Просто… маленькие.

– Вообще, конечно, да, – согласилась я. – Тебе ж девятнадцать, а им по шестнадцать. Я в одиннадцатом классе восьмиклассников вообще за людей не считала, а уж тем более за мужчин… Какой чай предпочитаешь?

– Травяной есть? Если нет…

– Как раз есть, Антонина из Ялты притащила. Тебе бронхолегочный, противовоспалительный или «Счастливые почки»? Ну прости, мы люди пожилые!

– Да не очень… – возразила Маруся неубедительно, так, что я чуть не расхохоталась.

– О, есть нейтральный. «Ай-Петри»! Заварю его, – решила я.

– Спасибо большое! Но вы правда не… пожилые. Мне вот, например, мужчины постарше как раз нравятся, – Маруся пыталась прикрыть свою оплошность чистосердечным признанием. – Лет тридцати восьми…

И с таким энтузиазмом она это сказала, что я поняла: существует вполне конкретный мужчина тридцати восьми лет. О боги. В два раза ее старше!

– Вот твой чай, – сказала я ласково. – Пирожок будешь?

Наконец-то мне удалось накормить гостя на этой кухне: Маруся согласилась и на пирожок от тети Лены, и на ложку салата от тульской мамы, и на круассан от Антона П. Жаворонки нормально завтракают по утрам и вообще птицы бодрые. Допивая чай «Ай-Петри», Маруся спросила, не осталось ли в Нехорошей квартире работ художника Шишкина, которые она могла бы посмотреть. Я ответила, что, увы, кроме того, предполагаемого портрета Марины Игоревны, ни одной. Тогда она попросила разрешения в следующий раз принять участие в поисках. Я разрешила, она заулыбалась – ямочка на правой щеке проявилась. Но тут мигнул Марусин телефон, она прочитала что-то с экрана, и я увидела, как с лица ее сползает радость. Ямочка исчезла, ресницы дрогнули. Маруся не сдавалась, нет: храбро продолжила разговор о художнике Шишкине, и слушала, и отвечала, и пару вопросов задала в тему. Но заметно было, что ей уже не до искусства и не до меня, а только до того, что написано в сообщении. Наверняка прислал его тот самый Мужчина-38. А еще, видимо, мы с Марусей все-таки родные люди – потому что я вдруг почувствовала острое желание врезать некоему почти сорокалетнему охламону по счастливым почкам, чтобы не морочил девочке голову и не портил настроение. Еще мне хотелось сказать ей что-нибудь мудрое и ободряющее – из тех фраз, что маленькие женщины запоминают на всю жизнь и потом вставляют в разговор с пометкой «как говорила моя умная старшая сестра…». Но ничего, как назло, в голову не приходило. Да и не делилась со мной Маруся своими горестями – история про Мужчину-38 была целиком построена на догадках… В общем, потом она быстренько выдумала реферат по психологии, который якобы надо дописать к понедельнику, и уехала грустить.

– Если захочешь напечь блинов, сразу приезжай, – напутствовала я ее в прихожей.

Маруся кивнула и закуталась в огромный воротник огромной куртки поплотнее – готовилась к невзгодам, которые ждали ее за пределами Нехорошей квартиры.

Закрыв за ней дверь, я еще немного постояла у вешалок. Все пыталась придумать мудрые слова от старшей сестры… Я вспомнила вчерашний ночной разговор с Антониной. Слишком много печальных женщин для одних суток!

Когда я снова шла в кухню, меня окликнул слабый голос:

– Дай водички, а?

Антон Поляков, ночевавший на диване в холле (один), был небрит и подавлен. Впрочем, и то и другое ему шло: если кого в мире и красит похмелье, так это Антона. Он сразу становится больше похожим на человека, чем на красивую статую, которая продала душу дьяволу за работу на российском телевидении. Я принесла Антону стакан воды и аспирин. Он жадно припал к источнику, на таблетку посмотрел недоверчиво и даже обиженно:

– А растворимого нет?

Антон терпеть не может лекарства, которые надо запивать водой («Я их еще потом целый день в горле чувствую»), мне кажется это детским и трогательным, и я всякий раз удерживаюсь от шутки «профессор, а вдруг они не тают?». Сейчас тоже удержалась, и даже интеллигентно отвернулась, когда Антон, скривив лицо до неузнаваемости, все-таки положил пилюлю в рот.

– Что у вас там с Солнечной-то случилось? – спросила я, принимая у него стакан. – Вчера написала ей осторожно: мол, приезжай все-таки на новоселье, я тебя жду, она в ответ прислала четырнадцать плачущих смайликов.

– Н-да, – Антон рухнул обратно на подушку. – Алла девушка эмоциональная.

Я решила, что разговор о личной жизни окончен и направилась было в кухню, но Антон постучал по дивану ладонью и расправил простыню: в смысле, садись.

– Ты, Жозефина, не пойми меня превратно, но как же меня достали эмоциональные девушки!

Короче, все просто и смутно знакомо: Солнечная хотела от Антона решений. Или хотя бы возможности регулярно встречаться на чьей-то территории. Раньше они ночевали у нее в Строгино, но с дачи, и так досидев там почти до ноября, вернулись демократичные Солнечные родители, и Алла начала с Антоном беседы на тему «куда движутся наши отношения». Тем временем в его химкинской квартире жили еще три взволнованных женщины: беременная сестра, сестра-первокурсница, поступившая не на ту специальность, о которой мечтала, и мама, фрустрированная тем, что больше не может контролировать жизнь своих детей. У самого Антона при этом толком не было работы – одни невнятные подработки, и он думал об этом, как за ним водится, почти круглосуточно. Но Солнечная хотела, чтобы думал он о ней.

– Ох, – сказала я, как вчера Антонине. – И что ты собираешься делать?

– Да знаешь, ничего не собирался, злился только на всех. А вчера поговорил с твоей коллегой… как ее… Лизой, в ободке, и знаешь что?

– Ну? – Меня повеселило супернаигранное «как ее, Лизой».

– Она сказала «сделай что-нибудь одно для начала». Понимаешь? Меня это поразило.

Вот у нас кто, оказывается, кладезь мудрости и автор запоминающихся фраз. Барбосик!

– Вот и сделай, – поддержала я как-ее-Лизу. – Что-нибудь.

– Да квартиру надо снять, наверное. И Алла обрадуется, и в Химках станет потише. Попробую поискать, может, через пару недель…

А я кое-что вспомнила. Не мудрость никакую, а полезный факт – тоже ведь считается.

– Есть одна отличная квартира в Строгино. На последнем этаже, правда, зато через пару домов от Солнечной. Хозяйка классная, беременная, с веснушками. Зовут Катя. Дать телефон? Вдруг еще не сдали.

Так, еще не успев почувствовать действие аспирина или хотя бы встать с дивана, похмельный Антон Поляков стал квартиросъемщиком. А я не сумела напоить никого из гостей кофе из новых кофеварок, но зато придумала, чем заняться завтра.

Клуб «22.20», кабинет без стульев, но с барабаном, 31 октября

В понедельник утром я должна была ехать в новый офис на Новую Ригу. Уже даже стояла готовая в прихожей. Но мне по очереди позвонили три сотрудницы моего отдела и сказали, что: а) заболели (Солнечная, врет); б) заболели (Попик, не врет); в) уже явились на работу, а там компьютеры свалены у входа и пустой опенспейс (Барбос, нашла свой комп среди горы других и подключила его в помещении, лишенном электричества). Я решила поработать удаленно, но не в Нехорошей квартире, а где-нибудь в кафе – потому что уже оделась по-офисному, и натягивание домашних штанов меня бы демотивировало.

У лифта ко мне бросилась незнакомая одухотворенная блондинка. Она обеими руками держала пачку ветхих листов А4:

– Девушка! – воззвала она ко мне, облизав глянцевые губы. – Вы здесь живете?!

– М, да, – вспомнила я. – Теперь да.

– Прекрасно! – оценила ситуацию блондинка. – А можно наш каскадер влетит в ваше окно?

И она умоляюще сложила руки так, что пачка листов А4 свернулась в божественную дудочку. В этот момент приехал лифт, из которого вышла сонная сестра Антонина – она отвела Кузю в школу и вернулась досыпать.

– Вот она, – указала я блондинке на Антонину, – точно здесь живет. И решения по каскадерам принимает лично. А мне работать надо.

Блондинка перегородила сестре дорогу, листы А4 превратились в шлагбаум. Антонина выглядела человеком, покорившимся судьбе.

– Не забудь, сегодня Званый Ужас, – сообщила она мне с прискорбием. – Если надо, возьми мою голову. И тыкву, главное, принеси.

– Ой, точно, – хлопнула я себя по лбу. – Крокодил же!

Женщина, ответственная за каскадеров, не изменила позиции – никакие крокодилы и тыквы не могли сбить ее с толку и отвлечь от задания. Она улыбнулась как можно шире и двинулась на сестру. Я услышала ее «каскадер влетит в окно» и Антонинино «разве я могу этому помешать», схватила крокодилью голову и побежала вниз по лестнице, накинув пальто.

Что ж, пора объясниться.

31 октября Хеллоуин. Издательский дом OMG, в котором работает моя сестра, устраивал вечеринку для рекламодателей в клубе «22.20», где работает Гоша. Называлась вечеринка креативно – «Званый Ужас». Я как раз рекламодатель, пиарщик йогуртов-сырков, так что меня туда позвали. А вот Антонину, собственно, и устроившую коллаборацию, не пригласили, потому что она не топ-менеджер: на праздник должны были прийти только ее главный редактор, издатель и директор по рекламе. В финале мероприятия обещали раздать веселые пластиковые тыквы, полные конфет, и Кузя на одну из них претендовал. В общем, я так и так собиралась на Хеллоуин в клуб «22.20», и даже наряд (вечеринка костюмированная) заготовила: плюшевую голову Крокодила Гены, в которой Кузя когда-то блистал на новогодней пати в детском саду. «Это очень удобно! – уверяла Антонина. – Можно надеть обычное платье, а голову взять с собой. Пять секунд – и ты одновременно секси и соблюдаешь дресс-код. Обхват головы меняется в зависимости от пожеланий владельца. На века покупали!»

Вечеринка, судя по приглашению в виде черной кошки, напугавшей Зайку, начиналась в 20:13 (13:13 в Огайо, где находится улица Вязов), а концерт группы My Very Favorite Nightmare – в 22:13 (13:13 в Техасе, родине «Резни бензопилой»). С утра и до семи вечера я работала удаленно, сидя в кафе на Шмитовском и выпивая разные виды кофе из их меню. К семи я была так бодра от кофеина и сахара, что до клуба «22.20» добралась одним триумфальным прыжком. В пакете с символикой нашей молочной компании ждала своего часа плюшевая крокодилья голова, а на дне моей сумки в холщовом мешке болтались праздничные туфли. Я была готова к встрече с нужными людьми.

В гардеробе уже дежурила Анна Иосифовна, которая при моем появлении удивленно отложила книжку и привстала:

– Жозефина, вы ли это! Неужто на вечеринку?

– Добрый вечер, Анна Иосифовна, – я протянула ей пальто, – и да и нет. Гоша на месте, не знаете?

– Кажется, пришел, – задумалась она. – Лена точно здесь. А сестра твоя тоже будет? Хотела с ней обсудить вот это…

И она кивнула на книгу. «Роберт Гэлбрейт», – прочла я.

– Ого, а я думала, вы классику предпочитаете.

– Ну вот Антонина уверяет, что это она и есть. Новая классика жанра.

– Нет, ну это как посмотреть, – сказала я. – Если вы любите только Агату Кристи, то лучше так ее и продолжать любить…

– У Агаты Кристи я больше всего люблю ее автобиографию, – махнула рукой Анна Иосифовна.

– О, и я! Хотя вру. Детективы тоже люблю. Кроме «Десяти негритят». Я в пять лет увидела советский фильм по этой книге и потом еще пять лет не спала. И до сих пор боюсь артиста Жаркова, а заодно артиста Кайдановского. Книжку так и не решилась прочитать. Так, Анна Иосифовна, стоп, почему мы обсуждаем книги? Это ваша с Антониной фишка, а она – отвечая на ваш вопрос – не придет сегодня.

– Ну, ты вот пришла. Сестры всегда друг за друга готовы сделать что-нибудь эдакое. Моя сестра Дора в школе мне математику решала, а я ей всю классику пересказывала – не без успеха, между прочим, с завываниями.

А я сейчас пойду и расстанусь за Антонину с бойфрендом, подумала я. Без завываний.

И я двинулась к Гоше в кабинет. Дорогу помнила: именно там, в кабинете, я дарила Боре на день рождения радиолу и предлагала поехать со мной в большое путешествие. Я и в клубе последний раз была, получается, в июле, на праздновании Бориного дня рождения. Четыре месяца назад всего-то.

Я постучала в дверь, услышала «да», расценила его как «войдите» и вошла. Гоша сидел за столом, грустно смотрел в ноутбук. Меня сначала даже не заметил – во всяком случае, в мою сторону не глянул.

– Привет, – напомнила я о себе и помахала ему для убедительности.

– Привет, – он улыбнулся, и лицо его внезапно преобразилось. Сидел заросший человек, похожий на печального Бена Аффлека, а теперь он скорее Пол Радд – актер комического дарования. Лицо то же, а смысл противоположный.

– Ты замечал, что Бен Аффлек и Пол Радд похожи? – спросила я.

– Нет, – ответил Гоша. – Но…

– …тебе говорили, что ты похож на обоих, – догадалась я.

Он кивнул и посмотрел вопросительно. Ну да, вряд ли я явилась только для того, чтобы рассказать человеку о его голливудских близнецах. Я поискала глазами стул, но нашла только большой африканский барабан, стоящий у стены. Гоша тем временем встал и предложил мне свое кресло:

– Садись, последний стул забрал Илюха с друзьями. Они с Ханом тут часто репетируют. А я на барабане посижу. Купил вот ребенку, он хотел дома практиковаться перед «Бурато»…

– Тане в Питер барабан потащишь? – удивилась я.

– Да нет, другому ребенку, местному.

– Который Кузя? – все еще не понимала я.

– Ну да, – пожал Гоша плечами. – Кто же еще.

– То есть ты решил подарить моему соседу по квартире барабан! Спасибо, блин.

Гоша улыбнулся Полом Раддом, потянулся к оставленному на столе ноутбуку, нажал пару кнопок и закрыл его:

– Извини, надо было добронировать билеты. Вроде бы все…

– Куда билеты? В театр?

– В Белград. К папе хотим съездить, ну и погулять.

– С Таней, – опять закивала я.

– Нет, с твоей сестрой. Она в Сербии не была ни разу.

– А-а. Ясно. А у вас с Антониной одинаковые ноуты, – заметила я озадаченно.

– Да это ее. Тормозить начал, я систему переставил.

Я помолчала, обрабатывая информацию. Гоша дружит с Антонининым братом Илюхой, купил барабан ее сыну Кузе, чинит ее компьютеры, собирается ехать с ней в путешествие. Участвует, значит, в ее жизни. И ни о чем дурном не подозревает.

– Я чего пришла-то, – сказала я, покрутившись в его кресле туда-сюда для верности. – Вообще-то на вечеринку я пришла, которая Званый Ужас. Ну, на хеллоуинскую. Общаться с издателями журналов и тырить для Кузи корзинки с конфетами. Но…

– Я в курсе, я здесь работаю, – снова улыбнулся Гоша. – Корзинки уже тоже взял, Лена сказала, можно.

И правда: на его столе стояли две веселые пластиковые тыквы – вторая, видимо, для Тани.

– Я, кстати, думал, что это опять Лена пришла, а не ты, – продолжал Гоша уже без улыбки. – Там какая-то куча проблем с этой вечеринкой. Организаторы с той стороны не очень организованные…

– Вот, – обрадовалась я, – куча проблем. Сейчас времена вообще такие. Много проблем. Может, ретроградный Меркурий?

– Ретроградный? Старик Меркурий? Это который любит романсы и лимерики и ходит в пенсне?

– Задом он ходит. Вроде бы, – запуталась я. Мои познания в ретроградных меркуриях, если честно, не то чтобы планетарного масштаба.

– Задом – это плохо, – серьезно сказал Гоша.

Как ни странно, беседа на этом не закончилась. Мы еще поговорили о проблемах у него на работе, и у меня, и у Антонины. Сошлись на том, что во всех них виноваты вовсе не планеты. Минут через десять я аккуратно подвела Гошу к главной теме дня:

– Скажи мне, Гойко (я назвала его полным именем, как Боря). А ты понимаешь, что у вас с Антониной сейчас все не очень хорошо?

На Гошином лице появилось то самое выражение, которое моя сестра определяла как «и ты тут еще». Он сидел на африканском барабане, сцепив руки, словно Иисус с полотна Крамского «Христос в пустыне». Бен, Пол, теперь Иисус – компания ширилась.

– Вот сейчас у тебя лицо, как у… – начала я, потому что мой оппонент молчал.

– Господи-Иисусе! – взорвался вдруг угадавший Иисуса Гоша. – Да, у меня такое лицо. Всю жизнь выслушиваю: почему ты такой грустный, почему ты вечно недоволен, почему ты не радуешься! Лицо такое. Ну не нравится – не смотрите.

– Нет, я рада, что мы все прояснили, – спокойно ответила я. – Просто такое лицо. А так-то волноваться не о чем.

Гоша посмотрел на меня удивленно – столько эмоций, да еще так быстро сменяющих друг друга, я у него вообще никогда не видела. Да мы и общались-то раньше мало и в основном по делу, и в большой компании.

– Волнуются чаще другие, – произнес он вдруг новым, незнакомым тоном – доверительным, что ли. – И чего-то хотят. А я всем должен и перед всеми виноват.

Он не жаловался, а скорее констатировал факт.

– А ты сам чего хочешь? – спросила я, тоже максимально по-дружески.

– Честно? Бросить все и куда-нибудь уехать, – он поднял на меня глаза. – Сбежать.

– Ну, один уже так и сделал, – тихо заметила я. – И как там его дела?

– Да фигово его дела, – ответил Гоша с досадой, в сторону.

– Жаль, – обрадовалась я.

Гоша встал с барабана, отошел в дальний угол кабинета, вскоре оттуда зашумел чайник, замигала голубая лампочка.

– Что-то здесь уже темно, – сказал Гоша, вернувшись с двумя чашками в руках. – Конфеты?

А сам зажег свет.

– Я вечно стараюсь, чтобы всем было хорошо, – продолжил Гоша разговор. – И вечно решаю все проблемы.

– А ты не рефай, – парировала я и спешно дожевала конфету.

– Угу…

– Нет, правда. По крайней мере, не все проблемы. Начни с какой-нибудь одной, – процитировала я великую и мудрую Лизавету Барбос.

В ответ раздалось еще одно скептическое «угу». Но меня было не остановить.

– Гойко, – позвала я. – Я серьезно. Реши одну проблему. Например, самую легкую. Или самую раздражающую.

– Маму, что ли, выгнать? – мгновенно отреагировал он на фразу «самую раздражающую».

– Например. Засиделась она в Москве. И не имеет права на тебе ездить, ни в переносном смысле, ни в прямом – тем более к тарологу. Да, не смотри на меня так, я много о тебе знаю. Сестры общаются между собой – особенно если кто-то из них решил расстаться с парнем.

– А она, значит, решила расстаться, – повторил Гоша и стал опять Беном Аффлеком.

– В общем, можно маму отправить в Воронеж, – продолжила я. – А можно, скажем, с женой развестись. Знаешь как Антонина обрадуется!

– Да я не женат… – начал он было свою песню.

– Это ты на Антонине не женат, – перебила я. – И она встречается с несвободным мужчиной, который интересы своей жены всегда ставит выше ее, Антонины, интересов. То есть она как бы у тебя на правах любовницы…

– Все вообще не так, – Гоша аж рассмеялся: видимо, мое предположение и правда казалось ему нелепым. – Какой к черту любовницы. Мы с женой расстались сто лет назад, у нас ребенок…

– У Антонины тоже ребенок, напомню. И знаешь, Гойко, вообще-то человек должен отвечать за ребенка, который с ним живет. Если Лейсан не справляется, пусть возвращает Таню в Москву. Но у нее нет шанса не справиться и понять это – потому что пока за нее прекрасно справляешься ты. Перестань бегать в Питер по первому свистку. На свете есть няни и мобильные телефоны. А у тебя – пока еще – есть девушка. Моя сестра.

– И зачем же я ей такой нужен, – проворчал Гоша и сердито развернул конфету. – Женатый и занятой.

– И очень нудный, – закатила я глаза. – Я тебе сейчас объясняю, как все выглядит со стороны. Ну, со стороны Антонины… А мне вот с моей стороны кажется, что вы очень друг другу подходите и очень вместе хороши.

– Да ну? – усмехнулся он, но слушать не перестал.

– Ну да. Вы же на любой вечеринке, в любой компании всегда вдвоем и всегда разговариваете. Отделяетесь от остальных, как будто в невидимую комнату заходите. Вам вместе интересно. Иногда бывает – гости разошлись, а вы все сидите, что-то обсуждаете, на диване или на лестнице этой вашей черной.

– Белой, – поправил он. – Белой лестнице.

– Ну да. И эту самую лестницу ты ей обустроил, потому что знаешь, что ей нужно, что ее обрадует. Понимаешь ее. А она тебя понимает. Вспомни, вот у тебя мустанг сломался посреди дороги, у поселка Веселая Жизнь. И представь, как бы на это отреагировала та же Лейсан. Представил? Вот-вот. Три часа бы слушал истерики. А с Антониной что?

– Да ничего, сидели, общались, ждали Риббентропа, – согласился Гоша, слегка улыбнувшись.

– Вот. И между прочим, с тобой моя сестра становится лучше. И жизнь ее меняется… (Тут я вспомнила утренние слова тети Лены о том, зачем выходить замуж.) Вообще-то Антонина довольно нервная и слегка параноик – а при тебе гораздо спокойнее. В истерику редко впадает, а особенно в мою истерику – что мне, конечно, выгодно, чего греха таить. А еще она гостей не очень любит. Но – абра-кадабра! – в Новый год у нее в доме тусуются твои музыканты и твои папы, и она этому даже рада. Боря мне говорил, что на тебя Антонина тоже хорошо влияет. А еще говорил, что, прости уж, это вообще самые нормальные отношения в твоей жизни. Или он сказал «единственные нормальные»? – я подмигнула Гоше, и он улыбнулся уже шире. Пол Радд вернулся!

– Ладно, – сказал Гоша. – Я тебя понял. И думал, что… Постараюсь, в общем, что-нибудь придумать.

– Вот и молодец. Только думай быстро – а то приедешь, а к Антонине в окно уже каскадер влетел.

– Какой каскадер?

– Вот именно, – я сделала загадочное лицо. – Рекомендую выяснить.

Гоша задумался, но, видимо, не над тем, над чем надо: открыл ящик стола, вытащил оттуда пачку печенья и сказал:

– Вот, кантуччини еще, вспомнил. Угощайся, – и внезапно добавил: – А мне, между прочим, ваши с ней отношения нравятся. Как вы друг друга поддерживаете и друг за друга горой. И даже когда спорите, на самом деле радостно соглашаетесь… Настоящие сестринские отношения, в общем.

– С Антониной-то? Ха, – произнесла я несколько высокомерно, однако от печенья не отказалась. – Мы даже не настоящие сестры! И знакомы не так давно.

Люблю я что-нибудь обесценить от смущения.

– Не знаю. Когда мы с ней познакомились, ты уже была. Поэтому мне кажется, наверно, что была всегда. Ну и вы какие-то… неразделяемые. Правда, когда она мне про тебя только рассказывала, я сначала думал, что ты ненастоящая.

– Чего это? – обиделась я, задержав в воздухе печенье.

– Слишком идеальная получалась. Как воображаемый друг.

– Не буду уточнять, разочаровался ли ты, – засмеялась я, весьма, впрочем, тронутая и польщенная.

А потом я хотела пойти уже на вечеринку, но почему-то решила остаться еще немного и сменить тему – не все же говорить о моей настоящей ненастоящей сестре.

– Кстати, – произнесла я некстати. – Это же ваш с Борей клуб? А как так получилось?

И Гоша почему-то очень обрадовался эту вопросу, заговорил:

– Ну, Риббентроп у нас чуть не с детского сада был бизнесменом…

История про Борю, Гошу и блистательные бизнес-проекты

Дальше я вкратце перескажу сама. Коммерцией Боря начал заниматься не в детском саду, а в пятнадцать лет, в Сочи, когда жил там у тети и ходил на пляжи с Ясей. Продавал паленую польскую косметику, которую его сочинские соседи Алдошины возили из Западной Украины. Потом вернулся в Воронеж, рассказал о бизнес-перспективах другу Гойко, и они стали ездить за косметикой уже сами, вдвоем.

Позже к помадам и кремам присоединились другие важные для населения товары – китайские двухкассетники, детские комбинезончики, взрослые дубленки. Парни сдавали все это богатство в комиссионки и сразу получали деньги. Тандем их был хорош, они уравновешивали друг друга: Боря придумывал приключения, а Гоша не давал им зайти слишком далеко. Например, когда торговцы младенческой одеждой как-то взяли деньги и не отдали товар, Боря сразу полез в драку, Гоша же вступил в переговоры. В итоге ребята остались при деньгах – а могли бы остаться без Бори.

Зарабатывали они по тем временам неплохо, так что, когда в 1993 году отправились в Москву и оба поступили в ИСАА, жить в общежитии не стали и сняли на двоих дачу в Софрино. В столице Боря обнаружил больше возможностей для сбыта, перестал ездить за товаром сам – нанимал людей. Покупал вещи оптом, перепродавал на рынке, потом и туда поставил человека вместо себя. Гоша на рынок не захотел, подумывал о журналистике, а пока торговал газетами – партийными листками каких-то новообразованных политических организаций. Однажды за месяц заработал больше, чем Боря, чем Борю изрядно озадачил.

После первого курса хозяйка софринской дачи, заведующая московским детским садом, предложила друзьям в этом детском саду пожить – бесплатно, пока в одном крыле шел ремонт. Обязала их таскать матрасы и помогать по мелочи. На этих матрасах парни и спали – на полу, естественно. За лето они скопили еще немного денег и полюбили район 1905 года: детский сад располагался в Стрельбищенском переулке. К сентябрю собирались переехать обратно в Софрино, но выяснилось, что дачу хозяйка вероломно продала. Тогда Боря нашел им другую, в Малаховке.

В доме было одиннадцать комнат, по случаю чего предприимчивый Борис расширил бизнес, а запасные помещения стал использовать как склад. Однажды зимой Гоша приехал на дачу с девушкой, а там отключено отопление и повсюду висят говяжьи туши, которые Боря где-то приобрел по дешевке. Девушка испугалась и убежала от маньяков по сугробам…

В Малаховке друзья прожили два года. Гоша пытался заниматься музыкой, собрал и распустил группу, устроился работать на радио. А Боря в 1996 году купил вагон дров, успешно их сбыл и понял, что лесом торговать круто и выгодно. Стал посредником между прямыми продавцами и строительными фирмами. Был пару раз кинут, потому что плохо читал документы, и тогда бухгалтерию взял на себя Гоша, который бумаги изучал скрупулезно и неожиданно хорошо считал. Все это лесные братья делали без отрыва от учебы в Институте стран Азии и Африки.

Из Малаховки они переехали в свой любимый район Москвы, на Мантулинскую улицу. Снимали пополам квартиру, которую Боря потом, едва получив диплом, выкупил. Гоша съехал было в Тушино – жить у друга бесплатно не захотел, – но тут Карлсон влюбился и решил продать свой домик на крыше. Карлсоном они звали Бориного соседа сверху, фотографа Малышкина. Он жил в единственной на шестом этаже квартире. Это был не чердак (хотя так его называл весь подъезд), а именно квартира, официально однокомнатная, но с большой нишей, которую вполне можно было превратить во вторую комнату. У фотографа там стояли диван и несколько стеллажей с пленками и техникой.

В Новый год, который жители подъезда праздновали вместе, Карлсон полюбил Борину соседку по лестничной клетке, бывшую балерину Ирину Ивановну (она была старше его на пятнадцать лет). Молодые поженились и решили переехать в Америку, выставив на продажу квартиры. Гоша стремительно занял денег, приобрел малышкинский чердак и в нише устроил музыкальную студию с диваном. Боря подумал немного и купил квартиру Ирины Ивановны, а впоследствии соединил ее со своей.

К 2000 году друзья прочно воцарились на пятом и шестом этажах и сдружились с оставшимися соседками – Анной Иосифовной и Дорой Иосифовной Альтман. Анна потом начала работать в гардеробе клуба «22.20», а Дора стала Таниной няней.

Кстати, клуб открылся как раз в 2000-м. Гоша тогда работал на радио, знал многих музыкантов, их менеджеров, представителей концертных агентств и всех, кто возит в Москву группы. А напротив дома на Мантулинской, у парка Красная Пресня пустовало красивое здание с колоннами. Гоша загорелся идеей открыть там клуб. Боря взял здание в аренду на 50 лет. Парни договорились, что будут совладельцами – 25 % на 75 %. Боря дал больше денег, а Гоша занимался всем – от концепции и переговоров до ремонта, закупки техники, оформления документов и найма персонала. Сейчас клуб «22.20» – его основное место работы, он, по сути, там CEO и арт-директор.

Боря в клуб заходил только изредка, ну и бумаги подписывал, когда надо. А зарабатывал другим. В начале 2000-х, когда лесом торговать частным лицам запретили, зато случился компьютерный бум, он стал возить из Китая и Тайваня комплектующие, позже – готовые компьютеры, ноутбуки и мобильные телефоны. Потом недолго владел платежными автоматами, продал этот бизнес задорого более крупными конкурентам. Думал стать банком, но не захотел рисковать и вообще понял, что не его это стезя, так что начал инвестировать в разные перспективные проекты.

– Риббентроп у нас, конечно, филантроп, – в рифму закончил Гоша свой рассказ. – Понятно же, что клуб был нужен мне. А сочинский отель – его друзьям Кузнецовым. Но он всегда рад помочь, прямо по-настоящему рад. Ну, и в убытке не остается, потому что его проекты обычно работают, даже вопреки логике иногда… Он наша счастливая звезда.

Тут я подумала: а ведь не я одна пострадала от Бориного отъезда. Гоша дружит с ним, своим Риббентропом, всю жизнь. С такой радостью сейчас говорил о нем, вспоминал их общее прошлое. Когда Боря уехал, он лишился важной точки опоры. Как он справляется-то вообще? Судя по всему, плохо. Надеюсь, хотя бы Антонина передумает его бросать. А еще надеюсь… Так, хватит.

Я отдала Гоше чашку и скрученный из конфетных фантиков мячик. Посмотрела на часы: ничего себе, думала зайти на пять минут, а просидела целый час. Вечеринка давно началась – хоть по огайскому времени, хоть по московскому.

Гоша приобнял меня на прощанье. Я поняла вдруг, что он довольно высокий – заметно выше меня. Раньше думала, мы одного роста – потому что он почти всегда сутулится. Значит, теперь сбросил гору с плеч…

– Гойко, – я замялась – не решила еще, хочу задавать этот вопрос или нет. – Скажи… Насколько фигово у него дела?

Гоша тоже помедлил – думал. Потом произнес тем самым, дружеским тоном:

– А ты у него спроси.

Направляясь к залу, где гремела вечеринка, натягивая плюшевую крокодилью голову поверх собственной и без того растрепанной прически, я все улыбалась и остановиться не могла.

А спрошу. Выпью бокал маргариты для храбрости – и спрошу. Отличная идея, мой новый друг Гойко.

Почти библиотека, ночь с 31 октября на 1 ноября

На вечеринке «Званый Ужас» я первым делом столкнулась с Леной Большой. Столкнулась в буквальном смысле – она бежала из одного конца зала в другой, сосредоточенная и нахмуренная, и влетела прямо в меня.

– Привет, – поздоровалась я.

– Простите, – ответила Лена, не признав меня под крокодилом. – Простите ради бога.

– Лена, это я, Жозефина. Теперь я вместе с Геной, – пояснила я.

На ее лице появилась радость узнавания – впрочем, с налетом осуждения: ну да, из-за меня уехал Боря, которого она, конечно же, давно разлюбила.

– Привет, Жозефин, – проговорила Лена быстро. – Извини, у нас тут дурдом. В смысле, вечеринка одного хренова издательства…

– Да, я на нее и пришла, – я еще раз указала на крокодилью голову: мол, это не просто укладка.

– О, точно, – закивала она. Сама Лена была в штатском. – Шарман. Проходи, располагайся, нажирайся. Бар там, рекомендую кровавую маргариту. А я пойду кого-нибудь убью, нах. Встретимся в туалете.

И Лена помчалась дальше, оставив меня в сомнениях: то ли она меня ненавидит, то ли шутит над нашим общим прошлым и хочет дружить в будущем. Я попыталась подобраться к бару, но там уже выстроились люди в три ряда. И не только люди, но и животные, а также монстры всех разновидностей – и каждый явно намеревался сегодня напиться до зеленых чертей. Один из чертей – не зеленый, а серый, лохматый, с тряпичными рогами, только что попытался обогнуть меня, накренился и пролил на моего крокодила немного виски.

– Пардоньте, – сказал он женским голосом. Черт оказался дамой.

Я снова с тоской посмотрела в сторону бара. Нечисть стояла стеной, шансы получить маргариту, тем более кровавую (клубничную, что ли?), были такими же призрачными, как вон тот низкий мужичок в костюме Каспера.

– Ладно, побуду трезвой, – обреченно произнесла я.

– Что вы, ни в коем случае, – раздалось за спиной. – Такие мероприятия алкоголь очень украшает.

Я обернулась. Мне насмешливо улыбался красивый мужчина в очках. Ну да, красивый – это первое, что бросается в глаза, и нечего тут стыдиться. Лена Большая, например, меня каждый раз поражает своей красотой. А этот, в очках, не поразил, но заинтересовал – надо же, существуют мужчины с правильными чертами лица. Чудно. Я почему-то сразу подумала: интересно, очки ему нужны, чтобы лучше видеть или чтобы казаться еще и умным? Впрочем, очки у него тоже красивые.

– Будете маргариту? – спросил он. – Я совершенно случайно взял две. Очень, видимо, обрадовался, достоявшись. Impulsive buying.

Он протянул мне красивый (заело, да) бокал с коктейлем. Зеленоватым.

– Это не кровавая маргарита? – уточнила я очевидное.

– Кровавая, – серьезно сказал он. – Но она в костюме обычной. Маскарад же.

Я улыбнулась, взяла коктейль, приподняла его, изобразив мини-тост.

– Прочность! – объявил мужчина в очках и легонько ткнул своим бокалом в мой.

– Что? – переспросила я.

– Это в сериале «Стрела» русские персонажи так говорили, когда чокались. «Прочность». С очень серьезными лицами. Я всегда теперь так делаю – уж куда лучше, чем «на здоровье!». Не смотрели сериал «Стрела»?

– Нет.

– И не надо. Самое интересное я уже рассказал. Хотя еще я оттуда почерпнул великолепную фразу «Анатолий, это еще на кой черт!», – последние слова он произнес с американским акцентом.

– А вы Анатолий? – спросила я, попробовав, наконец, коктейль. Отличный, хоть и не кровавый.

– Хорошо, что вы спросили, сколько можно флиртовать вхолостую, – с облегчением произнес красавец в очках. – Я Филипп, а вы?

– Жозефина, – представилась я, внутри ликуя: флиртовать! значит, мне не показалось! Филипп Красивый со мной флиртует!

– Ясно, вы выиграли, – продолжал мой собеседник. – Сильнее поразили бы меня, только оказавшись Анатолием… А скажите, Жозефина, my goodness, вам честно нравится этот клуб и эта вечеринка?

– Этот клуб принадлежит моим друзьям, – сказала я. – Так что нравится.

– Вот хорошо, что предупредили, а то я уже заготовил пару некорректных реплик. Теперь буду критиковать только вечеринку – хотя ее, между прочим, устраивали мои коллеги. Просто они не очень хорошо справились. Нагнали орду людей в костюмах и не придумали, чем этой компании заниматься. Вот все и шатаются, как зомби, у бара. А ваши друзья молодцы, да. Коктейли у них классные.

– Вы из издательского дома OMG? – поняла я. – А почему без костюма?

– Если ты в очках, всегда можешь сойти за Гарри Поттера. Такой лайфхак. Считайте, что я в мантии-невидимке, – и он изобразил, будто за спиной у него что-то развевается.

– Это не так работает, – улыбнулась я и поняла, что улыбаюсь беспрестанно уже минут десять.

– А как, кстати, работает ваша голова? – поинтересовался Филипп, указывая на крокодилий убор. – И, Жозефина, скажите, вас не смущает, что мы уже минут десять друг на друга орем? Вроде только познакомились.

В зале действительно было шумно, и нам приходилось перекрикивать все ту же толпу монстров, получивших свою выпивку. Но я этого не замечала – беседа с Филиппом шла легко, особенно под маргариту.

– Голову я быстро теряю, – сказала я и сняла сразу весь свой маскарадный костюм. – В этом ее основное предназначение. А что касается криков – ну, а куда деваться? Дальше вообще концерт.

– Давайте денемся куда-то, и правда, – улыбнулся он. – Куда-то, где потише?

– Это куда? В библиотеку? Там рефлекторно голос понижается.

– Можно и в библиотеку, – не смутился он. – Кстати, я думал, вы под крокодилом блондинка. А вы лучше.

И он посмотрел на меня сквозь очки так… Понравилось мне, как он на меня посмотрел. В этот момент откуда-то вынырнула Лена Большая, извинилась, что в прошлый раз была холодна, а сейчас занята – и внезапно, окинув равнодушным взглядом Филиппа, пригласила меня к себе в гости: «Я живу на Тараса Шевченко, маргариту делаю богическую, а по понедельникам почти свободна». Пока мы общались с Леной, Филипп, к моему вящему удивлению, продолжал рассматривать меня, а иногда, терпеливо, стену. На Лену внимания не обращал – как будто она нарядилась в мантию-невидимку. И это мне тоже понравилось. Может, красавицы не привлекают красавцев?

Когда Лена убежала спасать вечеринку, Филипп вернулся к своему предложению:

– Итак, о библиотеке. Давайте? И, предвосхищая ваш вопрос, это моя первая за вечер маргарита. И уж точно первая Жозефина, – он улыбнулся, потом разом посерьезнел. – Мне просто неловко за то, что учинили наши девочки из ивентов. Испанский стыд. Хоть бы посмотрели помещение, прежде чем список гостей составлять. Ну да ладно, пусть они за это перед начальством отчитываются и объясняют, почему Званый Ужас оказался таковым в самом прямом смысле. Я буду рад вас отсюда увести – особенно если вы, например, наш рекламодатель. Но – no pressure.

Я допила коктейль, подумала. Часто ли красавцы в очках зовут меня ночью в библиотеку? Нет. Предам ли я Гошу, Лену и Антонину, если покину клуб «22.20» задолго до конца мероприятия? Тоже нет. Хочу ли я флиртовать и веселиться в формате no pressure? Очень хочу, оказывается. Надоело грустить.

– Ладно, – сказала я, передав Филиппу пустой бокал. – Я пойду пообщаюсь с парой человек из вашего офиса и с парой из моего. Я и правда рекламодатель, – тут я назвала компанию, в которой работаю. – Если ваша любовь к тишине и литературе не ослабнет, ждите меня в гардеробе через двадцать минут.

Филипп кивнул, изобразил, как набрасывает на себя мантию-невидимку, и исчез в толпе.

Я двинулась к сцене, с которой топ-менеджер издательского дома пытался говорить в микрофон что-то очень корпоративное – до меня донеслись слова «поблагодарить наших уважаемых партнеров в лице…». Топ был в костюме Зорро. Ради речи он зачем-то спустил черную маску на подбородок, а фейковой шпагой активно жестикулировал.

Окрыленная недавними событиями, я быстро отыскала всех коллег и уважаемых партнеров, которым нужно было показаться на глаза, провела несколько смолл-токов (в частности, с Джеком Воробьем, Тигрой и парой ведьм из рекламы) и посчитала свою миссию выполненной. Тем более что тыкву для Кузи уже добыл инициативный Гоша.

На всякий случай я забежала в монументальный туалет – всегда так делаю перед библиотекой. У двери женского стояла очередь из двух пританцовывающих принцесс, а рядом, у мужского, маялся человек в костюме… унитаза. Читал что-то с телефона, удобно расположив руки на крышке от плюшевого бачка. Как выяснилось через полминуты, ждал свою даму – еще одну принцессу. Лену Большую я, к слову, не встретила.

Направляясь в гардероб, я замедлила шаг. А что, если никакого Филиппа там не окажется? Ну правда, мог же он мне, например, померещиться – или передумать, как уже двое мужчин разной степени красивости передумали на мне жениться…

Он не померещился и не передумал. Стоял у стойки гардероба, раскручивал на ней блестящий номерок, как будто волчок запускал. Когда я подошла, Филипп обрадовался. А когда он надел пальто, стал еще красивее: люблю мужчин, которые умеют носить пальто.

Он и мне мое, кстати, подал – чуть поколебавшись. Извинился:

– Надеюсь, вы не против? Если что, я уверен, что вы в состоянии управляться с верхней одеждой, открывать двери, платить за себя в кафе и водить комбайн и звездолет. No offense.

Я посмотрела на гардеробщицу Анну Иосифовну, которая только что выдала нам пальто. Судя по ее бесстрастно-доброжелательному лицу, Филипп ей не нравился. Ну понятно: ей слишком нравился Боря. Кстати, час назад мне хотелось выяснить, как у него дела в Израиле. Но сейчас, если честно, я была слишком занята, придумывая Филиппу остроумный ответ на тему феминизма и звездолетов. Так и не придумала – улыбнулась, поймала ответную улыбку, застегнула пальто и поехала в библиотеку.

На самом деле это была не библиотека, а маленький бар, расположенный на втором этаже книжного магазина. Магазин уже закрывался, но когда мы поднялись по витой лестнице в бар, подвижный рыжий парень ободряюще махнул нам из-за стойки: проходите, не стесняйтесь. Винной карты у парня не было, а вино было – причем хорошее. Даже гарнача нашлась, а под нее – карпаччо с хрустящим ломтиком багета. Гарнача и Карпача. Две сестры-близняшки, родившиеся в семействе сомелье.

Я вспомнила о собственной сестре. Где-то год назад Антонина вот так же ушла с Гошей из клуба «22.20», проговорив с ним минут десять. И началась их история, которая, надеюсь, продолжится – в том числе и моими стараниями. Эх, давно у меня не было такого хорошего настроения! Я взяла телефон, написала Антонине: «Привет, буду поздно. Тут, как выяснилось, Филипп…» Она почти сразу ответила: «Ого! НАШ Филипп? Который издатель?» Так, Анатолий. Это еще на кой черт?

– Ладно, Филипп, – отложив телефон, сказала я сидевшему напротив мужчине, который из солидарности пил со мной гарначу, хотя поначалу косился на пино нуар. – Расскажите мне о себе. Начнем с важного вопроса: настоящие ли у вас очки?

Очки оказались настоящими. А Филипп – тем самым Филиппом, издателем Антонины. Домой я вернулась в четыре утра.

Москва, снег, Академия наук, 1–3 ноября

Хороший поначалу выдался ноябрь. Даже будто и не ноябрь вовсе.

Нет, погода была вполне традиционной – стабильный «минус», грязный снег и ветра, выдувающие из человека остатки золотой солнечной пыли вместе с памятью о лете. Но настроение у нашей небольшой компании не падало ниже нуля.

Когда я вернулась в четыре утра со свидания с Филиппом, сестра Антонина сидела на кухне в темноте и освещала пространство собственным лицом.

– Привет! – сказала она мне торжествующим шепотом. – Представляешь, Гошина маман завтра уезжает в Воронеж! А мы с ним скоро едем к Горану в Белград! А в Питер временно никто не едет!

С Гошей я поговорила восемь часов назад. Кажется, не зря.

– Вот не зря я твердо решила с ним расстаться! – продолжала Антонина изъясняться восклицательными предложениями. – Только решила – и жизнь поменялась! Чтобы стало очень хорошо, надо сначала осознать, насколько всё плохо!

Мне хотелось улыбнуться в усы, но я просто кивала и слушала – у моей сестры мышление магически-логическое, особенно в стрессе: ей хочется во всем, хорошем ли, плохом ли, найти причину, следствие и божественное вмешательство. И пусть – она так радуется, когда все это находит, зачем лишать человека веры.

Меж тем Антонина перешла на предложения вопросительные:

– А как у тебя прошел вечер? Понравился Званый Ужас? И чем в особенности?

Мы с Филиппом, сбежав со Званого Ужаса, допоздна просидели в книжном баре, проговорили под вино, а потом он просто посадил меня в такси. Но почему-то рассказывать об этом сестре мне было неловко, хотелось придержать информацию.

– Вечер отличный, – ответила я. – Народу только много. Зато коктейли классные и голова крокодила имела успех. Надеюсь, завтра не будет болеть. Кстати, каскадер к тебе в итоге влетал или не влетал?

– Нет, – сестра мгновенно согласилась на смену темы, – я их отправила к Струкам на седьмой этаж. Машу Струк помнишь? Соседка, которая с младенцем сидит. Она недавно жаловалась, что ей скучно и нечего вечерами рассказывать мужу. Каскадер прямо-таки напрашивался в их личную жизнь.

И я была благодарна сестре за то, что о моей личной жизни она ничего выпытывать не стала. Мы же, как сказал реабилитировавшийся Гоша, с ней чаще всего не спорим, а радостно соглашаемся: в том числе и молчаливо.

Утром во вторник, проспав часа три, я отправилась на Шварцмане в новый офис. У метро «Строгино» подхватила Солнечную – она волшебным образом выздоровела, но не настолько, чтобы добираться корпоративным транспортом.

– У меня паническая атака начинается от одного слова «маршрутка», – жаловалась Алла по телефону, – сразу задыхаюсь!

В машине она атаковала меня рассказами про Антона: говорила, как мило, что он снял квартиру рядом с ней, и как важно ему туда поскорее переехать – чтобы «строить, наконец, серьезные отношения, которые из Химок строить совершенно нереально».

Да уж, дело именно в Химках – думала я, слушая Солнечную вполуха. Действие утреннего кофе заканчивалось, и я не была уверена, что в офисе есть кофеварка – или вообще что-то работающее, кроме Елизаветы Барбос. Тут она как раз позвонила:

– Привет, я на Новой Риге, докладываю обстановку. Если ты еще не выехала, то и не выезжай. А если выехала, поворачивай обратно. Тут как раз только что пришли сисадмины компы подключать. Они очень злые и в одинаковых свитерах.

– О нет, – простонала я. – Сколько это будет продолжаться? Трейд-маркетинг же как-то работает!

– «Как-то» и я работаю. Трейд-маркетингу просто повезло. У них счастливый этаж, там три директора сидят. А с нами только отдел кадров, и это, увы, не то же, что «с нами Бог». Я видела Нино из эйчара, она в ярости, собеседования чуть не на заправке ближайшей проводит.

Меня осенило: точно! Вот где есть кофе. И, совершив полицейский разворот, вызвавший у Солнечной еще одну паническую атаку, я съехала к красно-белой заправке.

– Добрый день, – крикнула нам веселая девушка из-за прилавка, – какая колоночка? А мы тут только что кленовые пеканы испекли.

– Два, – ответила я. – Колонка номер два, и два пекана, пожалуйста. И два американо.

Пеканы были прямо-таки горячими, кофе, соответственно, тоже, и нам достался столик с красными диванчиками. Я же говорю – ноябрь начинался отлично. А тут еще и Филипп написал.

«Доброе утро, Жозефина, в чем я лично сомневаюсь», – вот что он написал. Мы вчера под вторую бутылку гарначи обсуждали советские мультики, и Филипп признался, что всегда хотел быть Винни-Пухом, но получалось все больше Осликом Иа. «У тебя случайно не день рождения сегодня?» – быстро набрала я. «Почти: похмелье. Душераздирающее зрелище» – пришел ответ. И сразу за ним такой: «Но если хочешь приехать и подарить хвост, welcomе!» А потом еще: «И прости уж, что пишу сразу с утра, а не выжидаю три дня ».

Помимо мультфильмов, мы вчера много о чем говорили. Например, об условностях и правилах («Мужчина звонит женщине на третий день, женщина соглашается на секс после третьего свидания… Какие-то все это средневековые танцы с религиозным подтекстом. Бог, типа, любит троицу, а мы чем хуже!»). И об отношениях («Сначала человек ищет в другом человеке личность, а потом начинает эту личность из него выдавливать. Сначала ищут равноправного партнера, а потом пытаются стать ему боссом»). И о браке в целом («Жениться надо по приколу. Нет, правда. По приколу, а не под дулом пистолета и не в рамках шантаж-кампании “любишь – покажи паспорт”»). И о конкретном браке («Моя бывшая жена звала меня “главной феминисткой Москвы”. Просто потому, что я уважал ее чувства. И когда ее чувства ко мне прошли, отпустил без истерик. Подумаешь, big deal»).

Мне нравилось, что и как говорил Филипп. Нравилась его искренность – возможно, чуть подогретая смесью вина и текилы, – и образная речь, и основные тезисы. Нравились представления о равноправии. Нравилось, что о бывшей жене он упомянул так, что стало очевидным: она точно бывшая, без вариантов. Я слушала Филиппа и невольно вспоминала свои прошлые отношения. Ну да, меня немножко тащили в загс. И слегка придавливали своей любовью. И ответных чувств требовали – а когда не получили их в правильно оформленном виде, бежали в пустыню.

«Приехать не приеду, – написала я Филиппу только что, – не выспалась и надо работать». Вот и посмотрим, насколько он уважает мою личность и ее право на труд и сон. «О да, хорошо, что рабочая неделя короткая» – не обиделся Филипп. Главная феминистка Москвы прошла проверку.

Я улыбалась и улыбалась и совсем забыла про Солнечную, которая сидела напротив меня и задумчиво расковыривала кленовый пекан.

– А что там у него внутри? – спросила она. – Клен?

– Мне кажется, яблочный джем, – ответила я. – Хотя должен быть кленовый сироп.

– Ой, – испугалась Алла. – А пеканы тут настоящие? С клена?

Я хотела между делом поинтересоваться, что Солнечная думает о Филиппе-издателе – в нашем отделе именно она общалась с прессой, – но передумала. Орехи – более безопасная тема, и к ней-то я охотно и перешла.

С заправки мы с Солнечной поехали обратно в Строгино.

– А чего ты не взяла себе служебную машину? – спросила Алла, вылезая из Шварцмана. – Тебе же полагается.

– Да мне эта нравится, – ответила я, немного нервничая: остановилась я неудачно, на автобусной остановке, где нельзя долго стоять.

– Ну вообще да-а. Зачем рено, когда мерседесы дарят…

Погрустневшая Алла отправилась домой, а я, сверившись с навигатором и расписанием пробок, решила пару часов поработать в кафе. Засиделась, конечно, и в Нехорошую квартиру попала к пяти вечера (зато без пробок).

В коридоре стояло несколько чемоданов и высилась гора разнокалиберных пакетов. А на кухне обнаружилась сухая пожилая женщина с ультранедовольным лицом и Гоша – с лицом, против обыкновения, довольным.

– Это моя мама Лидия Петровна, – представил ее Гоша. – У нее через час поезд с Казанского вокзала.

– Очень приятно, – сказала я. Прозвучало это как «мне очень приятно, что вы уезжаете» – что, впрочем, так и было.

– Заехала попрощаться с Антониночкой, а ее нет, – пожаловалась Лидия Петровна.

– На работе, наверное? – предположила я.

– Она сегодня из дома работала, – ответил Гоша. – Решила маму проводить.

Я улыбнулась ему заговорщически: да уж, сестра должна лично убедиться, что поезд ушел.

– И вот Антониночка куда-то делась, – продолжала ныть Лидия Петровна. – А я так волнуюсь, как там мои кошки!

Я вопросительно посмотрела на Гошу.

– Кошки в Воронеже, – пояснил он. – Мама за них отсюда волнуется.

– А, – кивнула я. Который месяц места себе не находит.

– А лысый кот ваш, да? – спросила Лидия Петровна капризно и пригладила свои зачесанные наверх и собранные в учительскую «дулю» волосы. – Неприятненький.

Зайка в это время ел корм из своей миски и терпеливо ждал, когда неприятненькая женщина покинет наш дом. В коридоре послышались голоса – Антонина вернулась с Кузей из «Бурато». Я поспешила их встретить. Кузя умчался мыть руки и радоваться африканскому барабану, который привез Гоша, а я задержалась с сестрой в прихожей.

– Ну как тебе маман? – улыбалась Антонина, крайне медленно, по одной расстегивая пуговицы на пальто. – Ты уже очарована, надеюсь?

– А то. Мой кот ей не нравится, зато ты теперь нравишься. Зовет тебя Антониночка!

– Да-да, – шепнула сестра. – Чем ближе разлука, тем крепче любовь. Между прочим, тут выяснилось, что Лейсаночку она ненавидела все годы их с Гошей брака. Изводила претензиями, доводила до слез и называла Лейлой. А как только они разошлись, вдруг воспылала и к ней, и к ее фирменному кофе на песке.

– Короче, хороший город Воронеж, пусть едет, – постановила я.

Мы натянули провожающие улыбки и торжественно вплыли в кухню.

– Ой, Антониночка, – Лидия Петровна подалась вперед, – какой ты хороший кофе сварила! Это вот из этих штучек таких, да? Из красной машинки? Очень вкусный! Я дома Мишане скажу, чтобы тоже мне такую купил.

– Мишане? – переспросила я.

– Да, это мой супруг, – с достоинством графини в изгнании бросила маман. – А что?

Ничего себе. У нее еще и муж есть. Дама полна сюрпризов, даже почти жаль, что уезжает.

– Значит, кошки все-таки в Воронеже не одни, – заметила я. – Не стоит за них волноваться.

– А, – кокетливо повела она плечами. – Разве ему можно доверить живое существо! Он же разгильдяй. То балкон открытым оставит, то воды налить забудет. Кошки, кстати, лучше людей. У них душа есть. Ну, я так думала, пока вашего кота не увидела, ха-ха-ха… Сущий черт.

– Мэ! – огрызнулся Зайка. – Вам балкон не открыть ли?

А влетевший в кухню попугай Исаич коротко потребовал:

– Пр-рощайте, дор-рогуша!

Лидия Петровна отчего-то послушалась попугая, засуетилась, засобиралась, начала говорить, чтобы Гоша срочно хватал все ее чемоданы-пакеты и мчал что есть сил к Казанскому вокзалу, иначе она опоздает, и тогда кошки совсем, бесповоротно погибнут от равнодушия и криворукости непутевого Мишани. Гоша с мамой не спорил. На лице его застыла улыбка человека, который знает: еще сорок пять минут потерпеть и свобода. Они с Лидией Петровной и Антониной уехали на вокзал, а мне доверили ухаживать за живыми существами – Кузей, Зайкой и Исаичем. Ну, я ж не Мишаня какой-нибудь, справлюсь.

Вскоре я получила от сестры Антонины полное ликования СМС: «ВСЁ!»

Я улыбнулась в телефон и тогда написала Филиппу: «Предлагаю четверг». Он ответил: «Ок» и добавил: «Я рад». Ноябрь становился все лучше.

Четверг, 3 ноября, был сокращенным рабочим днем – в честь последующих праздников. Антонина взяла отгул (получается, у Филиппа!), отвела Кузю в школу и улетела с Гошей в Белград до воскресенья. Я предварительно спросила ее, не нужно ли мне Кузю из школы или «Бурато» забирать – втайне надеясь, что не нужно, – и Антонина удивилась:

– Да нет, мама возьмет к себе на выходные. Хм, как-то я не подумала, что ты это можешь. Тебе его и не отдадут.

– Ну здрасте, – оскорбилась я, хотя только что вздохнула с облегчением, – я вообще-то ему вполне официально тетя, а тебе по паспорту сестра. Мне, если что, даже твой труп отдадут!

И посмотрела на нее с превосходством.

– Ты события-то не торопи, мне сегодня на самолете лететь, – ответила Антонина. – Просто в школе и «Бурато» есть список взрослых, которым конкретного ребенка выдают. Все строго. Но я тебя туда внесу, раз ты хочешь.

– Внеси уж, – строго согласилась я и отпустила ее к Гоше, который ждал внизу.

Работала я все еще из дома: в новом офисе подключили компьютеры, но отключили отопление – причем во всем здании. Даже деятельная Барбос сдалась и осела у себя на улице Красных Зорь.

– Вчера в офисе я нарядилась в свитер, пуховик и шаль, – мрачно сообщила она мне по телефону. – Всерьез думала разжечь костер. Отдел кадров печатает в варежках. Трейд-маркетинг приходил в лыжных костюмах.

– А дресс-код-то сменился, с тех пор как я последний раз на работе была, – заметила я, прослушав фешен-репортаж.

– Слушай, а иностранное начальство когда приезжает? – вспомнила Лиза. – В понедельник? Может, перенести?

– Да нельзя их перенести, у них все за год спланировано. Будут седьмого числа как миленькие. Ничего, добавим колорита, встретим их в тулупах, хлебом, солью и сосульками, покажем, что Россия действительно холодная страна.

– И дикая – для этих целей у нас сисадмины есть, – прокашляла в трубку Барбос.

– В общем, у хозяйственного отдела осталось три дня, чтобы построить потемкинскую деревню, – подытожила я. – Я в них верю.

– А я купила портативный обогреватель, – отозвалась практичная Лизавета.

Вечером я рассказала всю историю нашего горе-переезда Филиппу. Он слушал внимательно, блестел очками, смеялся в нужных местах. И, что приятно, интересовался моей работой – расспрашивал про девчонок, про наши мероприятия, про структуру компании в целом. Не перебивал и не пытался без запроса делиться опытом. Телефон его лежал на столе и о чем-то беззвучно сигнализировал, однако Филипп не смотрел даже, от кого приходят сообщения, а смотрел на меня. Отправились мы на этот раз не в винную библиотеку, а в малюсенькую кофейню на Ленинском – похоже, переделанную из обычной квартиры.

– Давай посмотрим друг на друга трезвым взглядом, – предложил Филипп.

Я согласилась – самой было интересно, как все пойдет без вина и коктейлей. Нам стараниями Филиппа достался диванчик в эркере, и кофе принес сам хозяин – мощный и колоритный Степан, похожий на Чудовище из «Красавицы и Чудовища». Сам он едва помещался в эркер, а крохотные тонкие чашки тонули в его ручищах. Однако Степан ничего не уронил, ничего не перепутал, о кофе говорил с любовью, но не заговаривался, а в качестве десерта предложил домашний лимонный тарт под белым меренговым парусом и ловко пришвартовал два здоровенных куска на изящном круглом столике.

– Люблю я, когда человек любит свою работу, – с удовольствием произнесла я, как только широкая Степанова спина удалилась. – И лимонный тарт люблю.

– Видишь, ты уже говоришь мне о любви, – улыбнулся Филипп и наклонил голову. – Второе свидание, девушка!

– В этом смысле я как раз юноша, – отмахнулась я ложкой, которую погрузила было в тарт.

– То есть? Explain yourself, – притворно испугался Филипп.

– То есть у меня плохо со всякими важными словами, обозначениями отношений и публичной демонстрацией чувств.

– А, ну это пре-крас-но, – вздохнул он с облегчением.

– Неужто? Знаешь ли, такое мало кому нравится.

– Нет ничего хуже, чем когда-то кто-то из кого-то выбивает признания. У нас и так много чудесных традиций осталось от КГБ, можно хотя бы в личной жизни без этого обойтись.

– М, – я развела руками, потому что дело все-таки дошло до тарта и говорить я временно не могла.

– Ну правда, – серьезно сказал Филипп и поправил очки. – В отношениях двух взрослых людей, может, и есть всего два главных закона – не давить и не торопиться. И оба обычно нарушаются прямо на старте. Самое сложное – допустить, что человек остается свободным, даже если он выбрал быть с тобой… Sorry, я иногда калькой с английского говорю – знаю, это бесит.

– Да нет, – возразила я и поняла, что меня и правда не раздражает ни калька с английского, ни сами английские слова, которые он частенько вставляет. У него это как-то естественно получалось – а может, дело в удачном втором свидании.

– Ну и кстати, насчет «не торопиться», – бодро произнес Филипп. – Не желаешь ли зайти ко мне в гости? Да, я очень последовательный, сам себе нравлюсь.

Я молча улыбалась: он и мне нравился. Сильно. Но в гости я сегодня не собиралась.

– Прости, пожалуйста, там форс-мажор, – он кивнул на телефон. Значит, все-таки успел в него заглянуть. – Мы можем потом вернуться сюда и выпить весь кофе великолепного Степана, но сейчас я должен быть дома. Там Гриша один.

Гриша? Это его сосед по квартире? Пьяный. И агрессивный. Или младший брат? Тоже агрессивный. Сын?! Бойфренд?!

– Моя dog sitter пишет, что заболела. А Гриша, соответственно, дог. С ним надо погулять, – он посмотрел на часы. – Причем срочно. Ну либо посиди здесь, я сам сбегаю – я тут рядом живу, у Нескучного сада.

Но теперь-то я, конечно, хотела познакомиться с догом Гришей. Обожаю догов! Благородные, степенные, невозмутимые, до оторопи идеальные. Такими Бог наверняка задумал собак – а потом что-то пошло не так и свет заполонили всяческие мальтипу, лхаса апсо и, прости господи, шпицы. Карликовые. Кстати, дог Филиппу очень подходит. Странно было бы, если бы у него оказалась собака другой породы.

– Какой он у тебя? – спросила я, когда мы спустились в подземный переход. – Немецкий? Английский?

– Бельгийский, – ответил Филипп, как мне показалось, с некоторой досадой: наверное, волнуется за собаку.

– А, – сказала я, хотя о такой разновидности догов даже не слышала. Сейчас много пород появилось с красивыми названиями – и малинуа тебе, и акита-ину…

Мы дошли до калитки Нескучного сада, Филипп сделал несколько шагов влево, приложил таблетку к соседней калитке, и мы оказались во дворе дома, который знает каждый москвич, тем более москвич приезжий. Их два таких – полукруглых дома-близнеца на площади Гагарина, со скульптурами на крыше. А я-то приготовилась долго идти и мерзнуть… Ну а где еще может жить благородная собака дог. Или Филипп в красивых очках. Человек же сказал – у Нескучного сада.

Мы прошли к дальнему подъезду, Филипп открыл тяжелую дверь и, навалившись на нее плечом в сером пальто, пропустил меня вперед. Я заметила на пальто трио снежинок – значит, опять снег, а я и не заметила. Снежинки красиво таяли, давая себя перед этим рассмотреть.

В лифте Филипп не пытался меня поцеловать, хотя выглядел и улыбался так, будто сейчас попытается. Я аккуратно промокнула пальцем маленькую капельку на его пальто – то, что осталось от снежинки. Когда мы вышли на лестничную клетку, я увидела в окно, что снег уже пошел крупными яркими хлопьями. Еще недавно я думала, что такое может быть только при Боре.

Как у него дела в Израиле? Неизвестно. У меня в Москве дела хорошо.

Мы с Филиппом приехали на седьмой этаж. Он сунул ключ в крайнюю справа дверь. За ней послышался нетерпеливый, частый, ликующий топот лап и странное повизгивание. Давно дог один сидит, наверное.

– Ну начинается, – проворчал Филипп. – Песни и пляски.

Дверь распахнулась, и на лестничную клетку выкатился маленький черный комок нервов. Комок менял форму, подскакивал, совершал хаотичные движения, врезался посекундно в качественный серый драп Филиппова пальто и тяжело дышал. Повизгивать он при этом ничуть не забывал.

– Гриша! – неласково сказал Филипп. – Гриша, блин! Стой! Или как там – сидеть!

Комок на секунду замер, вытянулся как мог по стойке смирно. Я увидела бородатую черную морду с выступающей нижней челюстью, два блестящих глаза, два уха – перевернутых треугольника, хвост скобочкой и много отчаяния.

– Умница, – сказала я, чтобы что-то сказать. – Молодец.

От похвалы Черное Отчаяние мгновенно трансформировалось в Черный Восторг. Хвост заработал, как автомобильные дворники в сильный ливень, лапы отбивали дробь – а может, азбукой Морзе сообщали, что молодцу и умницу уже правда-правда, сильно-сильно пора гулять.

– Бельгийский, значит, дог, – произнесла я, когда мы уже втроем с Гришей, радостно пристегнувшемуся к поводку, ехали в лифте. Ну да, Филипп сказал dog sitter – и потом сразу dog, он любит английский, как бы то ни раздражало неподготовленную публику, а я глуповата после кофе со снегом.

– Бельгийский гриффон, – поправил меня Филипп. Он уже не обижался на Гришу и вообще явно обрадовался, что мы поладили. – Помнишь фильм с Джеком Николсоном As Good As It Gets? Там был похожий, но мой еще и черный…

– Ага. Того звали Верделл, в одном переводе я слышала – Почесун.

– Да ладно! – поразился Филипп. – Unbelievable!

– Он у тебя на домовенка похож, – сказала я.

– Ох, – вздохнул Филипп, наблюдая за тем, как домовенок Гриша атакует растущее во дворе дерево. – Надеюсь, это хорошо.

As Good As It Gets. Лучше не бывает.

Тем вечером мы втроем смотрели кино про Джека Николсона и Почесуна, а за окном светились «кубики» Академии наук.

К утру выяснилось, что без очков у Филиппа беззащитный вид – как у отличников, которым надо идти и подтягиваться на физкультуре. Только руки у него оказались вполне сильными.

Нехорошая квартира, нехорошее состояние, 4 ноября

Разбудил меня домовенок Гриша, которому опять надо было гулять. Он топтался у кровати и поскуливал – хотя и пытался себя сдерживать. Филипп на Гришины танцы и вокальные экзерсисы отреагировал просто: накрыл голову подушкой и громко вздохнул. Гриша расстроился и заработал лапами сильнее. Сбегал для убедительности в прихожую – показал, куда ему надо. Вернулся, увидел, что хозяин из-под подушки так и не вылез, разочарованно тявкнул и посмотрел на меня. Морда у него была скорбная, бородатая челюсть подрагивала. Когда я в детстве, обижаясь, выпячивала нижнюю губу, папа называл это «сковородничек» – и тут же делал то, о чем я просила. Грише, в совершенстве освоившего искусство сковородничка, отказать было и вовсе невозможно.

– Может, я с ним погуляю? – спросила я Филиппову подушку.

– Ты ангел, – протрубил Филипп и, отбросив подушку, сел на кровати. – А я тогда завтрак пока закажу.

Ну что ж, зато никакой неловкости наутро после совместно проведенной ночи, и темы для разговора искать не надо.

Я сползла с кровати, разыскала свою одежду, вышла в прихожую. Гриша уже ждал там, бегал туда-сюда, выписывая восьмерки. Когда я начала натягивать сапоги, скорость его резко увеличилась – пес поверил в чудо. На всякий случай, закрепляя результат, он совершил пару впечатляющих прыжков у крючка, на котором висел его поводок.

– Дверь просто захлопни, – распорядился Филипп из спальни.

Мы вышли в заснеженный двор. Я остановилась было на пороге, желая насладиться видом только что, за ночь, написанной зимней сказки, но Гришу белое нетронутое полотно явно нервировало – ему хотелось срочно вытоптать на нем свою историю. Он дернул поводок и понес меня вперед, как маленький мощный черный паровозик.

– Слушай, ездовая собака, сбавь скорость, – сказала я ему. Гриша обернулся, посмотрел на меня вопросительно и все-таки притормозил.

– Да, так лучше. Молодец! – оценила я.

Гриша изобразил хвостом восторг от похвалы и бросился обнюхивать большое дерево, которое не видел аж со вчерашнего вечера.

Прогуляли мы в итоге довольно долго – сходили в Нескучный сад, побратались с двумя джек-расселами, двумя мопсами и одним пуделем, пококетничали с девочкой корги, обругали (издалека) заносчивого добермана, подивились равнодушию старого ньюфаундленда.

– Это гриффон у вас? – спросила малорослая хозяйка ньюфаундленда. – Смешной. Как будто не собака, а нечисть.

Мы с Гришей вежливо улыбнулись, но немножко все-таки обиделись: это я могу называть его домовенком, а другие нет. Я вспомнила о другой нечисти – коте Зайке, который сегодня ночевал в Нехорошей квартире с Илюхой и попугаем (то есть, с его точки зрения, совсем один) и почувствовала себя виноватой: выгуливаю тут чужих собак, пока родной кот страдает.

– Не пора ли нам домой, – сказала я Грише. Тот попытался было изобразить новый сковородничек, но быстро понял, что фокус не пройдет, и засеменил к подъезду.

У подъезда я обнаружила, что не знаю кода, не помню номера квартиры и не взяла с собой телефон. Ключей у нас с Гришей тоже не было, а дверь мы захлопнули. Я поискала взглядом табличку над подъездом. Этаж у Филиппа вроде бы седьмой, а на лестничной клетке по четыре двери, и его последняя, можно подсчитать… Но тут дверь подъезда стала медленно открываться. Ура, мы спасены!

Спасителем нашим оказался очень древний дедушка в таком же древнем коричневом пальто – старики в этих пальто, кажется, рождаются. И клетчатыми шарфами они тоже сразу укомплектованы – за версту видно, какой этот шарф кусачий. Для полноты картины не хватало лоснящейся шапки-формовки и авоськи. Но наш дедушка был без шапки, а вместо авоськи нес ярко-желтый пакет из супермаркета, на котором было написано «Я помогаю детям». К этому пакету Гриша и ринулся. Я испугалась: дедушка имел вид настолько неустойчивый, что даже компактная собака вроде Гриши, казалось, легко собьет его с ног и превратит в пыль.

– Нельзя! – строго сказала я, одной рукой натягивая поводок, а другой придерживая подъездную дверь.

– Почему же нельзя, если дедушка сказал можно! – возразил человек в пальто неожиданно молодым голосом. Ну не совсем, конечно, юным, но и не старческим-скрипучим. У актеров в советских фильмах 1950-х годов были такие голоса – звучные и выразительные.

Гриша тем временем оставил в покое пакет и лизнул деду руку – как будто внезапно вспомнил порядок действий.

– Мы с Гришей хорошо знакомы, – пояснил дедушка. – И он, насколько мне известно, любит сосиски с сыром.

При слове «сосиски» Гриша поднял хвостом небольшой ураган. Дедушка сноровисто залез в пакет, оттуда достал другой пакет, поменьше, развернул его и достал сосиску.

Я забеспокоилась: мне ничего говорили о том, можно ли Грише колбасные изделия. Вчера он при мне ел какой-то модный корм. А что, если…

– Не волнуйтесь, – примирительно сказал дед, задержавший, к Гришиному неудовольствию, лакомство в воздухе. – Это хорошие сосиски.

Пес, по-видимому, данную точку зрения разделял да и вел себя так, будто встречи с дедом и сосисками для него были обычным делом.

– Я каждое утро Гришу угощаю, – подтвердил дедушка мои мысли. – С ним обычно Дашенька гуляет с четвертого этажа. И она нас не выдает.

Дашенька – видимо, та самая dog sitter, которая заболела. А дед смотрел на меня выжидательно: хотел гарантий, что тоже сохраню их маленькую тайну.

– Эм, – сказала я и перестала натягивать поводок: разрешила Грише взять сосиску из рук дедушки.

– Вот и славно, – улыбнулся старик. – Будем знакомы. Я Гришин сосед, меня зовут Борис Иванович.

Четыре сосиски спустя мы с Гришей звонили в дверь Филиппа, а Борис Иванович пошел гулять в одиночестве по Нескучному саду.

Филипп открыл не сразу, а когда открыл, выглядел заспанным.

– Привет, – сказал он, удивленно щурясь. – А я уснул, представь. Gosh, лапы!!!

Последнее он раздраженно крикнул Грише, который попытался прорваться в квартиру, пропустив обязательные водные процедуры. Лапы Грише тоже мыла я – Филипп нервничал оттого, что не успел заказать завтрак, и теперь лихорадочно тыкал в телефон и ругался на виснущие сайты и неинтуитивное расположение кнопок.

– Я, наверное, поеду, – сказала я, опуская чистого Гришу на пол. – Меня дома кот ждет, позавтракаю с ним.

– Ох, надо было и мне кота заводить, – ответил Филипп хмуро. – С ними проблем меньше.

И он с видимым облегчением отложил телефон.

Я снова надела только что снятые сапоги и пальто, попросила Филиппа принести мне сумку и телефон из спальни. Он, зевая, ушел в комнату, вернулся с моими вещами и протянул их мне, перегнувшись через лужу из растаявшего снега, который Гриша притащил в квартиру.

– Ну пока, – сказала я Филиппу, а потом Грише: – И тебе пока.

Гриша бросился ко мне, боднул мои колени, постучал по ним хвостом, ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Филипп зевал все шире, с места не двигался. Когда я начала открывать дверь, он встрепенулся вдруг и, хитро изогнувшись, поцеловал меня куда-то между щекой и ухом – куда достал. На этом свидание и закончилось.

В метро я почувствовала, как горит щека, которой он касался губами. Переночевала у мужчины, выгуляла его собаку, посмотрела, как она нелегально ест сосиски, вымыла ей лапы и уехала домой. Принесла много пользы, нечего сказать. Нет, а чего ты ждала, спросила я себя. Большой любви? Благодарности? Завтрака, может?

Ну, я ждала… продолжения. Хорошо же все начиналось. Классные кафе, правильные разговоры, Академия наук, собака славная, и снег, и дедушка в пальто, Борис зовут. И ночью все было куда темпераментнее, чем утром.

Я замотала головой, напугав женщину, стоявшую передо мной на эскалаторе. Так, все, срочно забыть и эту ночь, и это утро, и этот поцелуй Иуды то ли в щеку, то ли в ухо. Да какого Иуды – Филипп тебя не предавал, ничего тебе не обещал, зато много говорил о свободе личности и о том, что «в отношениях двух взрослых людей, может, и есть всего два главных закона – не давить и не торопиться». А ты явно поторопилась и теперь умираешь от стыда, хотя ничего плохого тоже не сделала.

Когда я добралась до Нехорошей квартиры, стыд улегся, а щека гореть перестала. Ну не вышло у тебя, Жозефина, ловко и красиво, как в кино, отомстить уехавшему Боре, с первого же раза отыскав себе новую хорошую любовь в клубе «22.20»! Подумаешь. Рано делать сковородничек. Не получилось кино – зато получилась жизнь. А в ней – и маргарита в ледяных бокалах, и снежинки на пальто, и меренга на лимонном пироге, и Джек Николсон. Все это было хорошо, а остальное можно смыть, добравшись до душа.

А потом – спросить у Бори, как его дела.

Я открыла дверь Нехорошей квартиры. В прихожей меня встретил не кот, не Илюха и даже не попугай, а друг Илюхи, мускулистый Гавриил.

– Простите, мы с Жекой думали свалить до того, как вы придете, – объяснил он, улыбаясь, и бережно взял у меня пальто. – Играли вчера допоздна, решили уже ночевать…

– Да ладно уж, – улыбнулась и я. – Здесь всегда кто-то ночует. Завтракать будете?

– Жека и Илья спят еще, – Гавриил, вспомнив об этом, перешел на шепот. – И кот тоже, и попугай. Мы их кормили и воду меняли, и лоток…

– Молодцы, – кивнула я. – Я вас тоже покормлю, когда будете готовы. Стучите в комнату с ружьем.

Парень прошептал «спасибо» и на цыпочках пошел в гостиную. Вскоре оттуда раздался низкий скрип (Гавриил сел на диван), а потом высокий скрип кресла-кровати и недовольное ворчание Жеки: «Че ты, рано ж еще…» Кот не показывался: видимо, для ночлега выбрал Илюхину сычевальню. Попугай и тот молчал.

Я бросила сумку в комнате с ружьем (называть ее своей комнатой пока не привыкла) и, прихватив пижамные штаны и майку, отправилась в душ. Минуту простояла под горячей водой, смывая память о сегодняшнем утре, надела пижаму, вернулась в комнату, натянула на себя половину одеяла и проспала тысячу часов.

Разбудил меня кот своим фирменным укоризненным «мэ».

– Ничего не знаю, – пробормотала я. – Всю ночь была здесь, никаких собак не выгуливала.

Зайка прыгнул на мою кровать и свернулся на ней всепрощающим узлом. А я включила подаренный Кузей ночник-медведь и проспала еще миллион часов.

Когда к вечеру я вылезла из постели, в Нехорошей квартире, кроме меня, уже не было ни одного человека. В ночнике-медведе села батарейка, он не светился. Где-то вдалеке попугай пел про розового фламинго. Под дверью нашлась белая картонная коробка с запиской: «Мы стучали, но… Это вам на новоселье яйцеварка, она все умеет, зовут Яйцеслав Восьмой». И подпись: «Гаврила и Женя». Я открыла коробку. И правда, яйцеварка, блестящая, хромированная, на восемь яиц. Будет дружить с бесчисленными кофеварками – какой только техники теперь нет у нас на кухне!

На кухне, кстати, было чисто. То ли парни не ужинали и не завтракали, то ли проявили сознательность и убрали за собой. К холодильнику была пришпилена магнитной коровой еще одна записка: «Предупреждение: молоко довольно винтажно. Илья». Я достала яйцеварку из коробки, скомкала картон и бросила его в мусорное ведро. В ведре нашла тонну яичной скорлупы и две упаковки от сосисок, забитых целлофановыми шкурками. Ужинали, значит – и завтракали.

Эх, сосиски. Эх, собака Гриша и дедушка Борис Иванович.

Я прислушалась к себе: нет, стыда уже точно нет. И сожаления, в общем, тоже. Вот и отлично – можно выпить кофе без винтажного молока и продолжить длинные праздники – от них осталось два дня и один вечер. Помнишь, ты хотела написать Боре? Может быть, хватит откладывать? Я сунула в кофеварку капсулу, налила воды, нажала кнопку и зашла в комнату за телефоном. Что написать Боре? «Привет»? «Говорят, дела твои не очень. Вот и мои тоже»? «Ты хотел знать, люблю ли я тебя, так вот…»? Я включила телефон. Много сообщений – от родителей из Краснодара, от Антонины из Белграда, от Барбос с улицы Красных Зорь, от Солнечной и Антона из Строгино, от телефонного оператора, банка, косметической сети и магазина спорттоваров.

И от Филиппа – самое верхнее, недавнее: «Прости меня, пожалуйста! Я совсем не morning person, плохо соображал утром и не высыпался неделю. Проснулся сейчас в ужасе: как я мог тебя так отпустить! Еще раз – прости. Должен тебе завтрак (хотелось бы большего, но это на твое усмотрение). Pleeeeeeeeease!» Сообщение сопровождало фото Филиппа с Гришей – и вопрос еще, у кого морда печальнее и сковородничек убедительнее.

Я налила себе кофе, несколько раз перечитала послание Филиппа, выучила его, придумала семь остроумных ответов и написала один: «ок».

Курский вокзал, 10–11 ноября

Ноябрь, чуть вильнув в сторону ухудшения, вроде бы выровнялся, и снова все наладилось. За длинные выходные я еще дважды побывала в гостях у Филиппа на Ленинском и оба раза выводила Гришу гулять утром. Во-первых, Филипп и правда далеко не жаворонок, ранние подъемы давались ему мучительно – я же встаю довольно легко. Во-вторых, я полюбила бродить по полупустому Нескучному саду и здороваться с собаками и их хозяевами. В-третьих, мы подружились с дедушкой Борисом Ивановичем, и их с Гришей сосисочные пиры я честно держала в секрете. А в-четвертых, сам Гриша мне очень нравился: и его живость, и целеустремленность, с которой он знакомился с миром, и готовность благодарить и боготворить любого, кто подарит ему немного ласки (или сосисок). Гриша бесхитростно радовался мне, с восторгом бросался к Борису Ивановичу, едва почуяв его приближение, а Филиппа в прихожей встречал залпами воображаемых фейерверков.

– Он тебя любит, – уверенно изрекла я, когда мы сидели на кухне у Филиппа и завтракали доставленной к порогу кашей с голубикой и тостами с пашотом.

– Это не любовь, это влюбленность, – пошутил Филипп, кивнув в сторону Гриши, который замер у стола в позе фотографирующегося первоклассника. – Причем влюбленность в пашот!

При слове «пашот» первоклассник Гриша с надеждой облизнулся.

– Только не давай ему ничего со стола, – предостерег Филипп. – И так слишком много внимания.

Меня удивил последний аргумент: не «ему вредно», не «у него особая гриффон-диета», не «на фига я тогда корм покупаю», а «слишком много внимания».

– Мне, конечно, по темпераменту больше кунхаунд бы подошел, – объяснил Филипп. – Флегма такая, обожаю. Или кот, опять же, с которым гулять не надо. А не это.

«Это» вскочило и исполнило пируэт: услышало слово «гулять» – но зря обрадовалось…

– А почему ты тогда выбрал гриффона? – спросила я, дуя на кашу: к пашоту приступать не спешила, неловко было перед Гришей. – Видно же, что он категорически не кунхаунд, кто бы это ни был.

– Моя бывшая жена – заводчик гриффонов. Наверное, я хотел произвести на нее впечатление, – Филипп немного нервно поправил свои красивые очки. – Пока ухаживал за ней, говорил, что мечтаю о такой породе. И она мне одного щенка оставила, когда уходила. Все, можешь осуждать.

– Погожу пока, – возразила я. – Кот, если что, отписан мне в наследство моими бывшими и их детьми.

– Ну, ты, как всегда, победила. Уйди отсюда, хватит пялиться, не могу!

Последнее относилось, вроде бы, к Грише – который, сделав самый скорбный из всех сковородничков, отбыл в прихожую на свой коврик. Тоненький, сиротский серый коврик.

– Может, ему лежанку купить специальную? Диванчики такие есть… – начала я.

– По-моему, моя собака тебе нравится больше, чем я, – улыбнулся Филипп, подошел и обнял меня сзади, зарылся лицом в мои волосы. – Это ужасно несправедливо. А я ведь даже завтрак сегодня заказал, я молодец!

В общем, вопрос собачьего диванчика повис в воздухе.

После длинных выходных начались еще более длинные будни. К нам на работу приехало иностранное начальство, целая делегация. Новый офис гостям понравился: хозяйственный отдел (подозреваю, обратившись к черным магам) за праздники придал помещению рабочий вид. Днем мы все заседали на митингах и брифингах, а вечерами развлекали наших визитеров – группами водили их в музеи, бары, клубы и театры. Больших начальников – в элитные заведения, начальников рангом пониже – в места попроще. Так, в среду мы с генеральшей Валерией Расторгуевой из трейд-маркетинга сопровождали четырех так-себе-боссов в Малый театр (большие боссы в это время сидели, соответственно, в Большом). Спектакль шел на Большой Ордынке, а не на исторической сцене.

– Ну, хоть Ордынка у нас большая, – шутила Валерия Расторгуева, когда так-себе-боссы не слышали. Впрочем, все остальное время она с ними общалась – объясняла, что происходит в спектакле (мы смотрели «8 любящих женщин»), рассказывала, что по этой же пьесе Франсуа Озон снял фильм, сыпала подробностями на беглом, пусть и простоватом английском. Гости были довольны, а мне почти ничего не приходилось делать, так что Валерию я тем вечером особенно любила.

После спектакля мы посадили иностранную делегацию в такси, а сами пошли к метро – машины обе оставили дома, так как в театральном буфете нам полагалось выпить с подшефными по бокалу шампанского.

– Ох, подышать хоть настоящим воздухом, – статная Валерия развела плечи, будто пытаясь растянуть легкие пошире, и с удовольствием засопела носом. – А то все кондиционеры, все ненастоящее.

– М, – согласилась я. – Спасибо тебе за то, что взяла на себя все общение. Вчера я с другой группой просидела в «Докторе Живаго» четыре часа – мы торжественно ужинали. Сегодня уже еле языком ворочаю, особенно английским.

– Да не вопрос, – отсалютовала Валерия, усердно выполняя план по вдыханию настоящего кислорода. – Всегда рада потрепаться-то. Мне муж говорит: Лер, я знаю, почему ты рыбу не любишь – потому что она молчит!

Она спохватилась вдруг:

– А вообще-то он у меня интеллигентный. Театрал, меломан, синефил, – сказано это было с интонацией «не подумай плохого». – Все, что я сегодня этим парням про кино да про театр задвигала, от него и узнала.

– Кем он у тебя работает, говоришь? – я была уверена, что Валерия упоминала профессию мужа, ведь к нему сводилась почти любая наша беседа.

– Преподаватель, детишек учит, – коротко ответила она и внезапно сменила тему. – Жози, а сколько тебе лет?

– Тридцать один, – удивилась я.

– А, – кивнула она. – Ясно. А мне вот тридцать девять. С половиной. Есть у тебя карточка на метро или тебя пропустить?

В метро мы с Валерией уже не говорили ни о возрасте, ни (что особенно странно) о ее муже. И вид у командирши Расторгуевой впервые за наши три года совместной работы был совсем не бравый – подавленный. Чем я так ее расстроила? Тем, что спросила, кем работает муж? Или тем, что мне тридцать один? Надо было сказать сорок один, ругала я себя. Валерия мне нравилась, и видеть ее такой грустной оказалось невыносимо: как будто атлант вдруг опустил руки.

На следующий день все боссы уехали. Сфотографировались с местным начальством на фоне модной бело-лиловой стены в новом офисе, выразили надежду, что нашу с ними молочную компанию ждут небывалые надои, и отчалили в Шереметьево. По этому поводу у нас с Елизаветой Барбос сразу сломались компьютеры: мой завис, а ее не включался. Зато прямо над нами задул холодным воздухом кондиционер: действие черной магии прекратилось. Солнечная принялась спасать гору бумаг на своем столе и пролила на него только что приготовленный на офисной смузи-станции фиолетовый смузи. Попик отсутствовала – вторую неделю лечила бронхит дома.

– Как же я хочу обратно на Якиманку! Проклятый опенспейс, – ругалась Солнечная, вытирая смузи со стола. Мы с Барбос подавали ей бумажные полотенца и не возражали: нам в новом офисе тоже не очень нравилось.

К компьютерам подошел нахохленный сисадмин и замахал на нас руками: уходите отсюда, вы все ломаете одним своим присутствием. В этот момент на рабочую почту пришло письмо от руководителя хозяйственного отдела – того самого, что занимался, в частности, переездом. Письмо было помечено флажком: особая важность, значит. Мы с Лизой уткнулись в телефоны и прочитали:

«Уважаемые коллеги! Прекрасная новость: кофеварка в оранжевой кухне 4 этажа СНОВА ВРЕМЕННО РАБОТАЕТ! Напоминаем ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ КОФЕВАРКОЙ. 1. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОЧИНИТЬ КОФЕВАРКУ САМОСТОЯТЕЛЬНО!»

Мы с Барбос отреагировали хором.

Она: «Первое правило бойцовского клуба…»

Я: «Широко жил партизан Боснюк!»

Я решила переслать это письмо Филиппу: ему должно понравиться. Тем более недавно он рассказывал мне, как у них на работе какая-то девочка из маркетинга предложила «уважаемым коллегам», включая генерального директора, «срочно ознакомиться с порно-роликами». Имелись в виду промо-ролики («По крайней мере, все на это надеются», – завершил историю Филипп). Вечером мы с ним собирались пойти в кино на «Прибытие», но я, честно говоря, лучше бы посидела в тихом кафе или даже дома – «прибытие» начальников и все сопутствующие мероприятия меня порядком утомили. Я хотела предложить это в следующем сообщении, когда Филипп ответит на письмо о кофеварке. Но он не ответил.

Мой компьютер наконец отвис, я села было работать. Однако меня постоянно кто-то отвлекал: то громкая Солнечная, у которой со стола что-то поминутно падало, то разъяренный сисадмин, у которого не получалось включить комп Лизы, то сама Барбос – она пыталась влезть в компьютер Попик, но тот не принимал ее пароль. К тому же каждый человек, проходивший мимо нашего отдела, на самом деле мимо не проходил. У всех возникали ко мне или моим сотрудникам вопросы, в основном пустяковые. Срабатывал рефлекс: увидел коллегу – надо что-то ему сказать. Права Солнечная, проклятый опенспейс! Я осознавала, что злюсь в основном из-за Филиппа. Он так мне ничего и не написал, хотя и прочитал мое сообщение про кофеварку…

Когда Боря уехал, я, помнится, сидела на раскладушке в комнате Антонины, вспоминала свою жизнь и клялась: все, я больше не буду бояться, что меня кто-то бросит. Бойся не бойся – бросят все равно. Иногда кажется, что страх что-то компенсирует: мол, понервничаю сейчас, чтобы не было больно потом. Но это иллюзия. Больно будет, да еще как. Так что лучше хотя бы сейчас побыть спокойной храброй Жозефиной – взять себя в руки и нести по жизни с достоинством.

Я украдкой заглянула в телефон: никаких вестей от Филиппа. Мне было совершенно ясно, что паниковать не стоит. Во-первых, он тоже на работе и, вероятно, занят. Во-вторых, мог не понять, чего смешного в письме про кофеварку. В-третьих, это одно неотвеченное сообщение, блин! Человеку нужно личное пространство – как и тебе, например, в вашем опенспейсе. Сосредоточься уже на работе!

И я сосредоточилась. До семи вечера стоически смотрела только в компьютерный монитор. А в семь пришлось взять телефон и позвонить Филиппу: надо же понять, где мы встречаемся и когда. Трубку он не взял. И через десять минут тоже. Солнечная и Барбос ушли домой, а я не знала, как поступить. Звонить еще? Ехать домой на такси (я снова была без машины)? Искать расписание корпоративных маршруток до метро «Строгино»?

Телефон зажужжал: нет, не Филипп. Сестра Антонина спрашивала, рассчитывать ли на меня сегодня в смысле ужина – а я и на этот простой вопрос ответить не могла.

– Перезвоню, – ответила я быстро, сделав вид, что очень занята. И снова села думать, как же быть.

На нашем этаже появилась Валерия Расторгуева, которую я вчера расстроила. Что ж, сегодня моя очередь грустить.

– Подбросить тебя до метро? – деловито спросила Валерия. От вчерашней ее печали не осталось и стыда, генеральская выправка вернулась. – До дома не могу: мне потом в торговый центр. У мужа утром командировка, а сейчас пишет, что лямка на рюкзаке оторвалась. Сто раз предлагала в мастерскую отдать, теперь придется покупать новый…

Не встречала я человека, который бы с таким удовольствием и нежностью говорил об оторванной лямке рюкзака.

От слов Валерии мне вдруг стало тепло. Что-то есть на земле стабильное – вот Расторгуевы друг друга любят, атланты небо держат. Я приняла решение: еду в Нехорошую квартиру, Филиппу больше не звоню и не пишу.

– До метро так до метро, – объявила я Валерии. – Видела письмо про кофеварку?

С трудом собранная конструкция «Храбрая Жозефина» СНОВА ВРЕМЕННО РАБОТАЛА.

Валерия, как и обещала, высадила меня у метро «Строгино». До «Курской» я доехала быстро, в пути читала жутковатый норвежский детектив и только на улице, по дороге к Нехорошей квартире вспомнила, что забыла перезвонить сестре Антонине (вот видишь, Жозефина, люди иногда забывают перезванивать!).

– Привет, – сказала я в трубку. – Я уже подхожу, прости. Купить что-нибудь?

– У нас все есть, – ответила сестра необычайно весело. – И еда, и гости, но…

– Гости? Илюха, что ли, с пацанами? Тогда надо купить еще еды. Три.

– Не-ет, – сказала Антонина. – Не угадала.

– Гоша? Твои родители?

– Тоже нет!

– Ну?! – Я еле устояла, поскользнувшись у подземного перехода, а сестра развлекает меня загадками.

– Купи, пожалуйста, цветы, – прошептала Антонина, видимо, сменив локацию. – Тут Лена Маленькая. И у нее день рождения. Возможно, сегодня.

Как только я выбрала в ближайшем цветочном подвале семь идеальных желтых хризантем, мой телефон снова зазвонил. И нет, это был не Филипп, а Мария-Магдалина Андрющенко, она же Маруся.

– Жозефина, добрый вечер, – заговорила она своим звонким голосом отличницы и тоном человека, в любой момент готового снова перейти со мной на «вы». – Я хотела спросить, не могла бы я в виде исключения переночевать сегодня у тебя в квартире? Э-э… Не в той вашей квартире, где я всегда живу, а в той, где жил художник Николай Шишкин. Дело в том, что завтра рано утром мне выезжать на экскурсию с Курского вокзала, а я задержалась в институте, и…

– Приезжай, – отрезала я, прервав ее заготовленную речь. – Ждем. Можешь купить цветов?

В прихожей меня встретила сестра Антонина с очень синими глазами.

– Так вы уже начали, – догадалась я.

– Ой, да чуть-чуть шампанского выпили, – отмахнулась сестра. – А то Лена Маленькая порывалась уйти сразу как пришла.

Что ж, на Лену это вполне похоже.

– А из какой чашки она пьет? – Я направилась в кухню, строгая, но справедливая. – Из желтой, с коровой, надеюсь?

– Она пьет из маминого хрустального фужера, – удивилась сестра. – Какие еще коровы, Жозефина Геннадьевна? Ты оставляй работу на работе-то.

А я уже вручала Лене букет желтых хризантем:

– С днем рождения!

– Спасибо, – Лена испуганно вскочила с табуретки – так, будто я сейчас начну охаживать ее веником за отсутствие коровы. – Завтра.

– Что завтра?

– День рождения завтра, – объяснила Лена и отпила из хрустального фужера для храбрости. – А сегодня надо встретить тетю Марусю.

– Какая она тебе тетя? – удивилась я. – И откуда ты знаешь?

Тут мы обе замолчали. А сестра Антонина решительно поставила на стол третий бокал:

– Так, сестра Ж., догоняй. А то мы явно в разных системах координат сейчас находимся, мне лично твоя логика недоступна.

Она открыла холодильник, достала красивую, фигурную бутылку кавы – почти пустую, хватило мне ровно на бокал.

– О, как раз, – обрадовалась Антонина. – А вторую нам откроешь? Пожалуйста.

Я умею ловко открывать шампанское, папа научил (перед моим отъездом в общежитие провел мастер-класс: сказал, пригодится, и был прав). Сестра Антонина бутылок боится, ходит с ними в ванную – ей там кажется безопаснее, – заворачивает в полотенце, сильно отклячивает зад, руки отводит далеко вперед, зажмуривается: в общем, один раз я застала эту сцену, очень смеялась, но повторения, пожалуй, не хочу. Я хлопнула пробкой новой кавы, налила девушкам по бокалу и произнесла тост:

– Ну, за завтра! Раз заранее не поздравляют.

– Да ты поздравляй, – разрешила отчего-то смелая Лена. – Постараюсь дожить. А завтра все равно с тетей Марусей праздновать.

Мы выпили, я начала что-то подозревать:

– Наверное, ты не мою предполагаемую сестру Марусю имеешь в виду?

– Нет, свою. Сестру свекрови. Мне надо ее сегодня встретить в час ночи на Курском. Она приезжает из Белгорода.

– К тебе на день рождения?

– Да, – Лена увлеченно наливала себе следующий бокал. – Такая традиция. Празднуем семьей.

– Твои родители, значит, завтра приедут?

– Нет, мои родители завтра не приедут, – проговорила Лена быстро. – Потому что…

Но она не закончила фразу – а я не стала спрашивать, почему, например, тетю Марусю встречает ночью хрупкая Лена ростом в 157 см, а не ее большой и толстый (уверена, что он именно такой) муж.

– А скажи-ка, – повернулась я к Антонине, – где у тебя еда? Ты же сказала, ничего покупать не надо.

– Да Лена принесла всякого сыра-винограда-крекеров. Я нам нарезала немножко камамбера, а все остальное разложила и убрала в холодильник, чтобы не испортилось до твоего прихода. А пицца в пути.

– Давно убрала?

– Полчаса назад где-то, – подсчитала сестра.

– Да уж, за полчаса все испортится, особенно крекеры. Они падут первыми. В сыре злостные микроорганизмы постараются основать государство, а столицей его станет славный город Виноград.

– Бе-бе-бе, – аргументировала Антонина и снова полезла в холодильник.

– У моей сестры интересные представления о свежести продуктов, – объяснила я кротко смеющейся Лене. – Параноидальные. Ты бы видела, с каким вниманием она читает упаковки! Как следователь – отчет криминалиста. И всегда думает, что несчастный творожный сырок имеет преступные намерения и хочет на нее напасть. Ведь сегодня десятое число, а у него срок годности истекает двенадцатого!

Антонина сунула мне в рот виноградину и изрекла:

– Все я правильно делаю. Лен, отдай мне букет уже! Поляков подарил нам вазу.

Лена так и держала мои хризантемы на коленях. И, судя по лицу, расставаться с ними не желала.

– Я очень люблю цветы, – призналась она, допив второй – только на моих глазах – бокал кавы. – А эти еще и желтые. И такие свежие!

– Это потому что у них нормальный срок годности, – заключила Антонина. – Давайте-ка выпьем за одиннадцатое число. Которое завтра. Лене исполнится… сколько тебе исполнится?

– Э, – вмешалась я, вспомнив, как расстроилась намедни Валерия Расторгуева, которой я назвала свой возраст. – Везде тебе надо дату изготовления посмотреть. Может, человек не хочет говорить!

– Да почему, – возразила Лена. – Тридцать четыре.

– Ого, я думала, ты моложе меня, – сказала я. На самом деле я так, если честно, не думала: Лена Маленькая, хоть и маленькая, выглядит вполне как взрослая. – С наступающим тебя! Подарок придется дарить позже, я же не знала про день рождения.

– Да я и не хотела говорить, – улыбнулась Лена. – Случайно проболталась.

– То есть ты просто так пришла сюда с двумя бутылками кавы и горой потенциально опасных крекеров? Чтобы скоротать время до приезда тети Маруси?

– Ну ты же сказала, что можно приезжать по четвергам, – засмущалась вдруг Лена. – А сегодня как раз…

Тут я поняла, что она, наверное, и в прошлый четверг приходила. Когда Антонина с Гошей были в Белграде, а я – на Ленинском у Филиппа, который меня сегодня бросил. Вот черт.

– Только она не с двумя бутылками кавы пришла, а с четырьмя, да пребудет с нами бог Дионис, – отвлекла меня Антонина от неудобных мыслей. А Лена заглянула в глаза: не переживай, все в порядке.

Тут зазвонил домофон.

– Пицца! – Антонина бросилась в прихожую.

– Маруся! – встрепенулась и я.

– Тетя Маруся? – поразилась Лена, но с места не встала.

Из Кузиной комнаты прибежал, собственно, Кузя, а также заспанный кот Зайка. Даже не встречает меня уже – хорошо у лысой нечисти с социализацией. Оказалось, мы с сестрой обе угадали: Маруся и пицца приехали одновременно. Курьер, серьезный и очень юный, передал коробки Антонине и Кузе, а Маруся вручила мне сложный и довольно огромный бело-желтый букет.

– Вот. Надеюсь, в вашем твоем вкусе, – она так и произнесла: «в вашем твоем». – Если что, есть еще колбаса.

– Цветы не мне, – шепнула я и кивнула в сторону кухни.

– А кому? – опешила Маруся.

– У Лены Маленькой день рождения, – ответила я. – Помнишь ее с новоселья? А в обычные дни можешь ночевать у нас просто так, без цветов, как ни странно. И даже без колбасы.

Антонина вернулась с кухни, где оставила пиццу, деловито забрала у Маруси палку сервелата (конечно, надо же срочно отправить его в холодильник, а то нападет!).

– Проходи, Лена на кухне, – сказала я и вернула Марусе букет. Она задумалась, потопталась в прихожей, влезла в свой необъятный рюкзак, что-то там нащупала и вытащила шуршащий пакет. В нем была веселая шапка с помпоном – желтая.

Эту шапку Маруся преподнесла Лене вместе с букетом.

– Желтенькое, – произнесла Лена, чуть не плача, и прижала все свои богатства к груди. – Спасибо большое, деточка.

Деточке Марусе тоже налили кавы. А деточке Кузе – колы. Мы все сели за стол.

– Елена Викторовна, какую пиццу вы пр-редпочитаете? – поинтересовался галантный кавалер Кузя, который вдруг начал рычать, как попугай Исаич. – Пепер-рони, гавайскую, четыр-ре сыра или кар-р-бонара?

– Сейчас решу, – задумалась Лена.

– Скор-рее, – поторопил голодный Кузя. – Скажите свое мер-рзкое слово!

– Какое?! – рассмеялась Лена.

– Свое мерзкое слово, – удивленно повторил Кузя и перестал рычать. – Есть такое выражение, Анна Александровна на уроках его употребляет.

Объяснив ребенку, что на самом деле употребляет его учительница, мы и сами продолжили употреблять. Кава лилась водопадом, пицца не заканчивалась, крекеры хрустели как новые.

– Елена Викторовна, – обратилась я к Лене, когда Антонина пошла укладывать Кузю спать. – Напомните мне, когда прибывает поезд вашей тети Маруси. А то, боюсь, забудем ее встретить, Дионис нас побери. А вы, Мария-Магдалина, может, спать пойдете от греха? У вас же поезд как раз утром. Я не выгоняю, я беспокоюсь – на правах самой трезвой в этой компании.

– У тебя усы от крекера, – сообщила Лена и захихикала. Маруся сосредоточенно изготавливала кораблик из куска камамбера, пластинки чеддера и зубочистки.

– Понятно, – оценила я обстановку. – Не пора ли чаю выпить?

– Зачем, – отозвалась Маруся. – У меня в рюкзаке еще бутылка розе.

– Что у тебя за экскурсия? На которую ты везешь колбасу и вино.

– Да какая экскурсия, – зевнула Маруся, у которой чеддер снова соскочил с зубочистки. – С парнем я еду.

Мы с Леной взволнованно приподнялись и синхронно склонили головы. Два бокала выпил ребенок. Два!

– А парню случайно не тридцать восемь лет? – как можно небрежнее поинтересовалась я.

– И-и-горь, – сказала Маруся.

Антонина вернулась на слове «Игорь» и сразу поставила чайник.

– У кого еще какие тайны? – спросила она, шаря по полкам. – Мамочки, тут на чае написано «очень крепкий». В нашей ситуации это опасно. Другой возьму.

У Маруси как раз получился кораблик, и она презентовала его Лене на салфетке:

– Яхта «Елена»!

Чайник забурлил, заволновался, Антонина успокоила его, нажав на рычаг, а Лена сказала вдруг:

– Надо же, «Елена». А мой папа меня не хотел называть Еленой. Хотел Эленой. Но когда я родилась, мама его отговорила.

– А твоего папу зовут Витя! – с восторгом сообщила Маруся. – Потому что ты – Елена Викторовна!

– Ага, – Лена вытащила из яхты мачту-зубочистку и вставила ее обратно. – Только папа Витя меня ненавитя. Нена… видит!

– А вот и тайна, – обрадовалась Антонина Витиной ненависти. – Выкладывай!

– Ой да ну, – пьяно покачала головой Лена. – Мы были у нас на даче под Тулой на папин день рождения. Папа сцепился с моим мужем из-за шашлыка. Папа всегда мариновал мясо в майонезе, а муж хотел в луке с уксусом, как его дед делал. Разругались, папа вообще вспыльчивый. Начал орать: «Тебе шашлык доверять нельзя, а я тебе, паскуда, дочь доверил!» Муж на «паскуде» психанул, сказал, поехали отсюда. И я поехала. Папа сказал, я предательница и больше ему не дочь. Мама пыталась всех помирить, безрузуль-результатно, вот. Муж к ним теперь не ездит и не хочет, чтобы я ездила. Ну отпускает иногда, но мне там тяжело, душно… Папа так молчит! А возвращаюсь – муж тоже молчит, обижается. Я ж говорю, предательница.

Мы трое тоже помолчали. Не потому, что обижались. Я хотела высказать все, что думаю о папе Вите, безымянном Ленином муже и их манере обращаться с людьми. Но кава подсказала мне следующую реплику:

– В кефире.

– Что? – переспросила удивленно Лена.

– В кефире шашлык лучше мариновать, – пояснила я виновато.

Но Лена ничуть не оскорбилась. Вместо этого встала, поддерживаемая напуганной Антониной, на табуретку, схватилась одной рукой за висящее на стене бра в виде гнома и громко потребовала:

– А давайте проголосуем! Кто за кефир?

Я подняла правую руку, левой взяла чью-то, точно не мою, каву.

– А кто за майонез? – продолжила Лена и подняла руку.

Маруся щелкнула пальцами (терпеть этого не могу) и пошла в прихожую – за розе.

Вернулась, проголосовала за уксус-лук: ее папа Сергей маринует именно так. Антонина воздержалась – любит только ребрышки в соевом соусе с медом.

Дальше мы устроили еще немного розе-демократии: голосовали за окрошку (одна за кефир, двое за квас, Маруся внезапно за минералку – рецепт ее мамы), котлеты (надо класть в котлеты булку? – лучше наоборот, класть на булку котлету! – единогласно), пюре (Маруся добавляет сыр, Лена – яйцо, мы с Антониной обеих осуждаем). Собирались еще поднять тему правильного оливье, но отказались от нее: слишком скользкая. При слове «скользкая» Лена попросила снять ее с табуретки: вдруг стала бояться высоты. Зато в остальном осмелела.

– Вот не обижайтесь, только не обижайтесь, девочки, – начала она, и мы немного напряглись: мало ли какие у нее к нам претензии. Но Лена несколько раз включила-выключила бра-гномика и заявила максимально дерзко: – Вам не кажется, девочки, что вкус папайи нектоль-несколько переоценен? И он напоминает сладкую вареную морковку.

– А манго похоже на мыло, – подхватила Маруся.

– А Жозефина – блондинка!!! – совсем некстати вступила Антонина.

Мы еще раз спонтанно проголосовали. Постановили, попререкавшись, что на самом деле я русая. Как и все присутствующие дамы. Как и все жительницы России (нам тогда хотелось мыслить глобально, простите нас, выраженные блондинки, брюнетки и рыжие).

Потом я принесла гитару и мы что-то пели. «Белая гвардия, белый снег» – точно. И кажется, «Зеленая карета» и «Зорька алая» – по всей палитре прошли. Потом Антонина возмечтала срочно испечь кексы, но, не встретив сопротивления, пригорюнилась:

– Мама говорит, муку надо взвешивать. А как ее взвешивать, а? Сначала взвеситься самой без муки, а потом с мукой? Ну чего вы, я правда не понимаю!

Маруся смеялась не переставая и еще иногда икала.

Разливая по бокалам последние капли розе, сестра Антонина серьезно, очень трезвым голосом обратилась к Лене:

– Дорогая Лена. У меня к тебе следующее праздничное спецпредложение. Если вдруг с тобой кто-нибудь не разговаривает, приезжай сюда. Мы тут вообще никогда не молчим!

Через пару часов мы вчетвером, плечом к плечу, стояли на зябкой платформе номер 2, путь номер 3. Антонина держала два Лениных букета и колбасу. Маруся все еще икала. Я слушала, как автоматическая вокзальная женщина повторяет противным голосом: «поезд из седьмого тупика» – и тихо, как мне казалось, напевала: «Из седьмого тупика начинается река».

– Белгород? – осведомилась я, временно обуздав пение.

– Ик, – ответила Мария-Магдалина.

– Лен, – не сдавалась я. – Белгород? Тетя Маруся прибывает из Белгорода?

Все молчали. Антонина выписывала в воздухе знак вопроса – сервелатом. Было четкое, очень новогоднее ощущение, будто мы не встречаем тетю Марусю, а провожаем Павлика.

Лена, стоявшая между мной и Антониной, начала сползать. Она натянула на глаза желтую шапку с помпоном и бодро спросила:

– Какая тетя Маруся?

Кафе с огоньками, 11 ноября

В восемь утра мы с Антониной встретились на кухне.

– А я себя нормально чувствую, – уверила меня сестра и налила себе воды в большой стакан. – Прямо на удивление нормально!

Воду она пила жадно, быстро, с громким бульканьем и, опустошив один стакан, налила следующий – куда бросила таблетку шипучего витамина С.

Я тоже проявляла все признаки нормальности: достала из холодильника заиндевевшее блюдечко с сыром и приложила его к голове. А на завтрак приготовила себе кофе с аспирином.

– Ну мы с тобой молодцы, вообще-то, – сказала я, подвинув блюдце ближе к виску, где продолжала пульсировать кава.

– О да, – согласилась Антонина. – Особенно я. Оставила ребенка ночью одного и пошла на вокзал махать колбасой.

– Не одного, а с Зайкой и Исаичем, – возразила я. – Они взрослые, Исаич вообще старец в душе. Да и не было нас полчаса максимум – одевались дольше. Зато все успели – и тетю Марусю встретили, и в такси их с Леной посадили, и даже номер его записали!

– Записали, да? – растерянно переспросила сестра. – А куда?

– В твой телефон!

– А, да, – согласилась Антонина, хотя явно ничего не вспомнила. – И они добрались же до Балашихи вроде? Лена звонила мне… или тебе.

– Угу. Доехала нормально, цветы не потеряла, тетю Марусю тоже.

– А наша Маруся, которая Мария Магдалина, не проспала свой поезд? – спохватилась сестра.

– Нет, я проводила ее в шесть утра. Она была свежа как белье на морозе. Эх, молодость!

– Ты сама-то спала вообще?

– Можно и так сказать, – зевнула я. – А сейчас даже на работу поеду.

– На машине?

– Да нет, конечно. В метро пойду, а там маршрутку поищу у «Строгино». Нельзя мне сейчас дышать на гаишников.

– Бедняжка, – Антонина допила свой шипучий витамин и решительно встала – отчего у нее, видимо, резко потемнело в глазах. – Ой. А я поведу Кузю в школу и постараюсь не дышать на Анну Александровну.

– Ты нормально себя чувствуешь, – напомнила я.

– Ага – скорее всего, потому, что все еще пьяная, – последние слова она промычала с закрытым ртом, так как в кухню вошел Кузя со школьным рюкзаком за плечами.

Они ушли, я оделась, накрасилась, собралась, поцеловала на прощанье кота и уже почти надела пальто, когда на рабочую почту пришло письмо от моего прямого начальника Стаса-Иконостаса, директора департамента. Стас сообщал, что сегодня нам, сотрудникам, которые «на неделе с 7 по 10 ноября принимали участие в сопровождении высоких гостей», разрешено взять оплачиваемый выходной.

Не иначе в новом офисе электричество отключили – думала я, возвращая на вешалку не пригодившееся пальто.

Я переоделась в домашнее и взяла телефон. От Филиппа, конечно, так ничего и не было – но с этим я смирилась еще вчера, когда мы с девочками открывали розе. Антонина тогда рассказывала что-то смешное про свою работу и вскользь упомянула Филиппа: типа «два часа обсуждали это у издателя в кабинете». Значит, жив и здоров парень, просто общаться не хочет. «Запомни, дочка, с ними Никогда Ничего Не Случается», – сказала как-то бабушка маме, когда та ждала папу ночью с корпоратива и собиралась звонить в больницу с милицией. Через десять минут папа явился домой – в полном порядке, веселый, чуть переобщавшийся с коллегами, – и я бабушке поверила.

Мама с папой, кстати, прислали мне фотографии своей краснодарской квартиры – немного обустроились за две недели и решили похвастаться, даже видеотур провели. Квартира мне понравилась: двухкомнатная, светлая, в приличном спальном районе, из окна видно реку. Родители на видео тоже понравились – похоже было, что они хоть и устали, но в целом на подъеме. Папа уже вовсю работал, а мама подумывала устроиться тренером в детскую школу плавания, которая открывалась после Нового года. На фотографиях периодически мелькали хорошо знакомые мне с детства вещицы: древний заварочный чайник с розово-золотыми цветами, тяжелая коричневая ваза в пупырышки, мамина соломенная шкатулка (крышка чуть разлохмачена), папина чеканка, изготовленная в юности (Нефертити в профиль, на ней шапка-ведро), картина с сосной. Привычные вещи в непривычных местах удивляли и вызывали легкие уколы печали – казались заложниками, которых уволокли в новую жизнь и там насильно удерживали.

В общем, мои попытки радоваться за родителей имели переменный успех. К тому же папа на видео был в выцветшей футболке, которая раньше хранилась у меня на Шаболовке: забрал ее в Краснодар. Эта футболка напоминала о Марусе – о том, что она все еще может быть папиной дочерью. Смешно, что вчера, пока она сидела со мной за одним столом и делала кораблики из сыра, я обо всем этом не думала. К Марусе у меня претензий не было – а к папе, выходит, были…

Вернулась из школы сестра Антонина. Почему-то не удивилась, что я дома. Села с телефоном за стол, вперилась в него.

– Ку-ку, – позвала я. – А мне тут интересное сообщение пришло от…

– Угу, – сказала она. – И мне.

Антонина молча подвинула ко мне свой телефон. Я заглянула туда. Человек в бандане по имени Геннадий Луговской написал ей: «Привет! А я твой папа». И поставил подмигивающий смайл.

О биологическом отце Антонины нам было известно немного. Почти тридцать лет тетя Лена придерживалась официальной, то есть задокументированной в белогорском загсе, версии: мол, Козлюк Геннадий Николаевич (мой папа, если кто забыл) является отцом Козлюк Антонины Геннадьевны – как он сам и изволил признать в 1986 году. Потом мы с сестрой познакомились, я рассказала ей правду – обелила, так сказать, папино имя. Перед своим прошлым днем рождения Антонина нашла в семейном архиве фотографию молодой тети Лены с ее петербургским университетским профессором – крупным рыжим мужчиной, и решила, что он и есть ее настоящий отец: сама-то Антонина рыжеватая, в отличие от всех известных ей родственников. Пару месяцев спустя тетя Лена опровергла и эту версию. И сказала, что рыжий профессор на самом деле Антонинин дедушка, а биопапашу ее зовут Геннадий, как и моего (вот удача).

В общем, когда-то тетя Лена влюбилась в однокурсника, который по совместительству был сыном ее научного руководителя. Искомый Гена, узнав новости о беременности, скрылся в питерском тумане. Дедушка профессор его осуждал, однако поделать ничего не мог. Хотел участвовать в жизни будущей внучки, но гордая тетя Лена запретила. Уехала в Белогорск, родила Антонину, дала ей фамилию моего папы, оставила с бабушкой и вернулась в Питер – писать под руководством профессора-дедушки диссертацию и преподавать в университете литературу. Потом Антонинина бабушка умерла, тетя Лена снова сожгла питерские мосты и возвратилась в Белогорск.

И вот Геннадий Луговской, драматично молчавший тридцать лет, заговорил смайликами. Написал Антонине, что давно хотел с ней познакомиться, назвал ее статьи, которые она периодически выкладывала в фейсбуке*, «достойными и даже талантливыми», а между делом сообщил, что будет в Москве сегодня, 11 ноября, и готов встретиться перед поездом где-нибудь в районе трех вокзалов. «Маму не бери», – пошутил Геннадий в финале и, чтобы его правильно поняли, поставил еще один смайл. С высунутым языком.

– Он все мои статьи пролайкал, – оценила нахмуренная Антонина, возвращая себе телефон. – Начиная с прошлого лета.

– Ну, старался человек, – подтвердила я. – Чем богат.

– Бандана, опять же, эффектная, – продолжила сестра. – И есть фото с мужиком-контрабасистом из группы, которая у Гоши в клубе выступала. Контрабасист, правда, на снимке как будто бы озадачен, как будто не хочет этого всего…

– А ты? А ты хочешь с ним встретиться?

– Не, я к контрабасистам равнодушна… – начала сестра, но я выразительно сморщилась, и она прекратила паясничать. – А с Геннадием этим – ну не знаю. Может, и хочу. Только пойдем со мной, а?

Что ж, это было идеальное похмельное мероприятие.

Под моим нажимом Антонина перенесла встречу с трех вокзалов на один – Курский. Точнее, не на вокзал, конечно, а в кафе с огоньками недалеко от Нехорошей квартиры и «Бурато»: там вечером как раз занимался Кузя. Отец Геннадий нехотя согласился на смену локации. Сетовал, что ему с его питерским менталитетом сложно будет разобраться в хитросплетениях московского метро. Проехать господину Луговскому предстояло ровно одну станцию – с «Комсомольской» до «Курской» по кольцу.

Заказываем по кофе – обмениваемся новостями за тридцать лет – платим каждый за себя – расстаемся – забираем Кузю из «Бурато» – обсуждаем дома, как Геннадию не идет бандана. Такой план мы с Антониной разработали, запивая очередной аспирин очередной порцией газированной воды (негазированная закончилась). А потом разошлись с ноутбуками по комнатам – у сестры тоже как раз был неофисный рабочий день. В «Бурато» Кузя пошел прямо из школы с группой товарищей и дежурным родителем, так что наше участие не требовалось. Поработав, вечером мы снова встретились на кухне, чтобы подбодрить друг друга и обсудить детали плана. Но тут приехал Илюха и начал чихать.

– Ты что, заболел? – испугалась Антонина.

– Да нет, мы декорации рисовали к Посвящению, – оправдывался Илюха, чихая уже по три раза подряд. – Тема – море. А у меня аллергия на синюю краску.

– Какое еще Посвящение? В какую секту тебя затянуло? – взволновалась и я.

– Сама ты секта, – огрызнулся подросток, помолчал и снова три раза чихнул. – В школе посвящение в лицеисты. Я новенький и посвящаюсь.

– В какой школе?

– В нашей же, – чихающий Илюха избрал тон человека терпеливого. – В БГ, Басманной гимназии.

– В школе, которая гимназия, будет посвящение в лицеисты, – повторила я. – Ты явно краски-то надышался.

– Ч-хистая правда! – чихнул Илюха. – Школа сначала была школой, потом гимназией, теперь лицей. А я сначала рисовал, потом консультировался насчет курсовой по физике.

– Ты же ненавидел физику, – засомневалась Антонина. – И считал себя гуманитарием.

– АБ крутой, – пожал Илюха сутулыми плечами. – Мы на спеце акустику изучаем.

– АБ – это твой физик? – начала догадываться Антонина.

– Да, Андрей Брониславович, – расшифровал Илюха ласково. – Офигенный мужик. Бутерброды есть?

Мы выдали ему башню из бутербродов с Лениным чеддером, а также чашку чая и таблетку антигистамина. Подросток благодарно чихнул и направился в сычевальню.

– Может, все-таки врачу позвонить? – спросила Антонина беспомощно.

– Мы не ведем переговоров с терапевтами, – отрезал Илюха и исчез во тьме коридора.

Сестра взглянула на часы и начала меня торопить: до встречи с Геннадием Луговским оставалось десять минут. Когда мы, замедляя шаг и поправляя друг на друге шарфы, подходили к кафе с огоньками, мне пришло сообщение от Филиппа: «Sorry, вчера был не в себе. Почувствовал, что надо побыть одному, пошел в зал. Надеюсь, ты, как взрослый человек, меня понимаешь и не обижаешься…»

Я фыркнула в телефон и спрятала его в сумку подальше. Обрадовалась, конечно, что Филипп написал, чего скрывать. Однако формулировка «я не в себе, а ты взрослая, так что изволь» мне совсем не понравилась. Для такого я и правда слишком взрослая.

Кафе с огоньками внезапно оказалось пивбаром, хотя раньше точно было кондитерской с элементами итальянской пиццерии. Нас с Антониной это озадачило.

– Я тут буквально недавно заказывала лавандовый раф и лимонный флан! – оправдывалась сестра. – Потом они закрылись на ремонт и повесили объявление: «Скоро открытие». С сердечком! Я и не знала, что они… откроют себя заново.

Ничего лавандового теперь внутри и близко не было: деревянные столы, пивной дух, грохочущая музыка и крики разгоряченных лагером и вайсбиром посетителей.

– Рульку желаете? – подскочила к нам жизнерадостная официантка. – В честь открытия за полцены.

– Рульку? – переспросила Антонина.

– И цыпленок табака за полцены! – кивнула девушка. – В честь открытия.

– А вы сегодня открылись, что ли? – Тянула сестра с ответом.

– В прошлую субботу! – весело тряхнула официантка черными кудрями. – Но до конца ноября у нас спецпредложения. А то грустно же в ноябре.

Я поняла вдруг, что сильно проголодалась. С утра не ела ничего, кроме аспирина.

– А рулька не слишком большая у вас? – спросила я официантку.

– Да нет, – пожала она плечами. – Обычная стандартная рулька. И к ней второе пиво бесплатно.

В общем, я заказала рульку и американо, Антонина – цыпленка и капучино (лавандовый раф, увы, в меню не значился), от пива мы отказались, а Геннадий Луговской опаздывал на пятнадцать минут. Наконец он появился у двери новообразованного пивбара, мы сразу узнали его по бандане. Геннадий озирался, выглядел испуганным и каким-то маленьким. Поверх банданы у него были надеты серые меховые наушники.

Компания за самым большим столом заорала что-то приветственное и синхронно хлопнула кружками, отчего Геннадий еще уменьшился и, кажется, собрался бежать.

– Эй, в бандане. Мы здесь! – махнула ему сестра.

Геннадий сделал вид, что обрадовался, засуетился и припустил к нашему столу.

– Добрый вечер, – поприветствовал он Антонину и меня. – Я заблудился, сначала не туда вышел, потом мимо кабака прошел, очнулся на бульваре уже. Ничего у вас в Москве не найдешь…

И начал бережно снимать меховые наушники, а потом утепленную кожаную куртку.

– Геннадий Эдуардович, – представился он, пристроив, наконец, куртку на спинку стула. – Можно Генри.

– Генри! – позволила я себе усомниться.

– Ну да, – обиделся он. – Я под таким псевдонимом печатаюсь в петербургской прессе – Генри О.

– О, – то ли повторила, то ли удивилась Антонина. – Ну а я Антонина Козлюк. Печатаюсь под именем Антонина Козлюк. А это моя сестра Жозефина Геннадьевна.

– Генна-адьевна, – притворно удивился Генри О. – Тут я точно, если что, ни при чем!

И руками замахал театрально, как экзальтированная тетушка.

Чтобы Генри О. чем-то занял руки, Антонина подвинула к нему меню.

– Порекомендуй уж что-нибудь, раз это твой любимый бар, – воспротивился Геннадий. – Только что-нибудь из здоровой пищи. Есть такое у вас в Москве? Ролл с огурцом там или табуле с булгуром?

В этот момент два официанта торжественно внесли рульку и цыпленка табака. Два официанта – потому что одного бы для этой операции не хватило. «Стандартная» рулька была размером примерно с Басманный район, а вместо цыпленка нам, похоже, приготовили птицу Рух, которая закрывает крыльями солнце. Процессию замыкала кудрявая официантка.

– Наслаждайтесь, девушки! – подмигнула она нам. – А молодой человек будет заказывать?

Генри О. так осчастливило обращение «молодой человек», что он перестал требовать от жизни булгур и заказал пиво с нюрнбергскими колбасками.

– Обычно я, конечно, о себе забочусь, – предупредил он. – Но сегодня все-таки с дочерью встречаюсь.

И почесал лоб под банданой.

В общем, я бы, может, рассказала подробно о нашем с ним разговоре, но, если откровенно, появление рульки с цыпленком было самым интересным в программе вечера. Генри О. оказался ровно таким, каким мы его представляли. Глуповатым молодящимся дядькой, который действительно о себе заботится – и только о себе. Сорок пять минут он то жаловался, то хвастался. Жаловался на старого отца-профессора, с которым давно рассорился, на редакторов питерских изданий, которые его неправильно редактируют, на московские цены и московскую суету. Хвастался знакомствами с какими-то маловразумительными рокерами, покупкой почти нового мотоцикла и культурной жизнью Санкт-Петербурга.

– У нас все с детства в музеи ходят. Интеллигентность у петербуржцев в крови. Надеюсь, и тебе передалось – ты ж наполовину петербурженка, – заметил он, яростно разрезая толстую белую колбаску. – В принципе, я нахожу тебя умненькой.

– А как вы меня, кстати, нашли? – спросила вдруг Антонина, которая в основном помалкивала.

– Ну я же журналист, – почти оскорбился Генри О., – у меня свои каналы.

– Наверное, увидели фотографию у моей мамы в фейсбуке*? – уточнила сестра.

Генри засопел и уткнулся в сосиску.

Мы расплатились (каждый за себя, как и было запланировано), вышли на улицу. Отец Антонины сообщил, что был рад знакомству, спросил, в какой стороне кольцевая станция метро, посетовал, что в Москве мало вежливых людей, и побежал вперед, смешно приседая.

– Что-то мне к Гоше захотелось, – задумчиво сказала Антонина.

– Рассказать ему про этого клоуна?

– Да нет. Скорее убедиться в том, что на свете бывают и нормальные отцы. А я на него еще обижаюсь за то, что он Таню любит…

Я подумала о своем папе. Больше тридцати лет у меня нормальный отец, а я принимаю это как должное. Ничего страшного, если он и Марусин папа тоже. Переживем.

Мы подошли к «Бурато».

– Надо еще с дедушкой познакомиться, – решила вдруг Антонина.

– Кузе? Зачем! Этот Генри про него даже не спросил.

– Не Кузе с Генри, а мне со своим. Ну, маминым профессором с фотографии. Раз он не общается с Генри О., значит, хороший, наверное, человек.

– Генри, кстати, весь вечер пытался выяснить, не претендуешь ли ты на дедушкину квартиру. Вокруг да около ходил: «А я вырос в театральном доме на Бородинской, а ты там была, кстати?»

– Да? Я не заметила. Зато помню, как он сказал, что у дедушки был инфаркт. Может, там помощь нужна.

– Надо его контакт тогда поискать…

– Я же журналист, – улыбнулась Антонина. – У меня свои каналы!

– В смысле, у мамы спросишь?

– Ага! – И сестра потянула на себя тяжелую дверь детского центра, где нас ждал ее ребенок – вполне любимый и предположительно довольный жизнью.

Ночью Филипп прислал мне еще одно сообщение: «Прости, вчера я разговаривал с отцом, это всегда выбивает меня из колеи. Я пойму, если ты не хочешь со мной больше общаться. Целую. Гриша тоже».

Хочу ли я общаться с очередной жертвой детско-родительских отношений? Даже не знаю, подумала я, и ответила Филиппу: «Хочу».

Туалет клуба «22.20», 23 декабря

– А у тебя-то как? Чего молчишь? – спросили меня три женщины, сидящие на полу в туалете.

И смотрят, такие, сердито: мол, мы тебе тут целый час интересное рассказываем, а ты скрытничаешь.

Я задумалась: а правда, как у меня дела? Что-то не было времени в это вникнуть. С тех пор как мы с Антониной похмельно прогулялись в кафе с огоньками и съели там рульку и цыпленка под убаюкивающие рассказы Генри О., прошло почти полтора месяца. Неделю мы с сестрой и Кузей болели подхваченным от Илюхи ОРВИ (увы, аллергии на синюю краску не бывает). Гоша привозил нам лекарства, кормил оздоровительными макаронами, показывал кино и рассказывал о музыке – получались целые лекции. Антонина познакомилась со своим петербургским дедушкой Эдуардом, пока по скайпу. Он оказался бородатым, громогласным и очень, несмотря на недавно перенесенный инфаркт, живым – даже трубку курил! Звал в гости. Генри О. на связь предсказуемо не выходил, но исправно лайкал Антонинины посты.

Когда я выздоровела, мы встретились с Филиппом. И с тех пор довольно часто виделись. Если я оставалась ночевать у него на Ленинском, по утрам водила Гришу гулять в Нескучный сад и вела нескучные беседы с дедушкой Борисом Ивановичем, пока Гриша поглощал свои законные четыре сосиски с сыром. Борис Иванович оказался ни много ни мало оперным баритоном, бывшим солистом Большого театра. Арий он мне не пел, но про театр говорил интересно. Также я познакомилась с соседкой Дашей, которая гуляла с Гришей в мое (и Филиппово, соответственно) отсутствие. Даша была очень похожа на Гришу – юная, черненькая, глазастая, беспокойная. Училась в одиннадцатом классе, готовилась к ЕГЭ. Общались мы в основном в лифте – мы с Гришей ехали гулять, а она в школу или к репетитору. «Я весь день сижу на попе, – улыбалась она, наглаживая Гришину блестящую шерстку. – С Григорием вот иногда двигаюсь. Он мой фитнес-тренер!»

Даше доставался тренер Григорий, когда мы с Филиппом ходили в модные клубы и оставались там допоздна. Я бы, конечно, с радостью не оставалась – не люблю шум и однообразную музыку, и тем более их перекрикивать. Да и в пафосной атмосфере мне было душновато. Сказала это как-то Филиппу, но он засмеялся:

– Бабуля осуждает молодежь! Ничего, что я еще и курю? – и достал из кармана входящий в моду айкос, который ему в офис прислали пиарщики.

А я вспомнила, как в вечер знакомства мы с ним сбежали в библиотеку-винотеку, чтобы поговорить в тишине, и немного затосковала. Но передумала: может, он прав, и на танцполе в 31 год оказаться логичнее, чем в читальном зале.

В одном из особенно модных мест на Рочдельской улице мы с Филиппом как-то встретили Лену Большую. Я удивилась несказанно. Последний раз так удивлялась, когда в белогорском автобусе кондуктор постучала меня по плечу и, всыпав мне в руку горсть мелочи, попросила: «Девушка, передайте за проезд».

– Привет, – прокричала я Лене, – а ты что, в других клубах бываешь?

Лена засмеялась, взяла с меня обещание не рассказывать клубу «22.20» о ее вероломстве, и тем вечером мы даже часок просидели с ней, ее кавалером и Филиппом за одним столиком. («Кавалером». Я и правда, наверное, немного бабушка.) А парень Ленин мне, кстати, понравился – смотрел на нее, как на Джоконду после пятичасовой очереди в Лувр, не верил своему счастью. Миша его звали, хороший мальчик, лет двадцати трех.

Мы с Филиппом не только развлекались – иногда говорили о серьезном. Он рассказал мне про родителей, например. Там все оказалось просто: они дипломаты, живут в Таиланде (в квартире на Ленинском половина мебели была из ротанга), в Москву наезжают редко, с сыном видеться особенно не стремятся.

– Я им все планы попутал. Они детей вообще не хотели, случайно получилось. Родился я и сразу отменил их долгожданную командировку в Японию. What a shame! Эту историю я слушал лет с пяти. Другим детям обычно рассказывают, какие они в младенчестве были клевые. Нет, родители меня вроде как любят, но вынужденно – потому что я их сын, а сыновей любить положено по протоколу. Звонят из Таиланда, спрашивают, как жизнь, свое мнение выражают… охотно. Когда я был маленький, мы жили сначала в Индонезии, потом в Китае. Мне было одиноко – посольским детям часто одиноко, особенно если нет братьев и сестер. Я в школах почти ни с кем не дружил и дома сидел один. Но понимал, что родителям жаловаться нельзя. Сразу как-то понимал, интуитивно… Знаешь, меня ни разу за всю жизнь не спросили, надел ли я шапку. Или покушал ли. Опять же, другие дети на это жалуются, I know. А филологи еще и слово «кушать» ненавидят…

Я тогда осталась у Филиппа ночевать, хотя не планировала.

Еще мы с ним много говорили о работе – и о его, и о моей. Я рассказывала про своих девочек из отдела, и про начальника Стаса, и про то, как мы все вместе начали готовиться к грядущему Дню сырка 2 февраля – главному празднику года, глобальному событию, которое всегда отнимало у всех сотрудников компании много времени и сил. Филипп живо интересовался подробностями и признался как-то, что сам давно мечтал заниматься ивентами и корпоративным маркетингом, а не изданием женских журналов:

– Как же достали меня все эти бабские «Амели» и «Наташи», I swear! И все эти «35 способов открыть тушь и не ткнуть ею в глаз». И заголовки «Маэстро, тушь!» Буэ. Bo-o-ring! Но за ивенты у нас отвечает дама, которая ничего не умеет, зато работает в издательском доме девяносто лет из своих ста двадцати, и поэтому неприкосновенна. Зовут Галкина. Ежегодно набирает в отдел стайку глупых девочек – галчат, они проваливают очередное мероприятие, потом галчат увольняют, а Галкина остается. Помнишь супер-праздник в этом вашем клубе на задворках цивилизации? «23.30»? Это галчата своими руками сделали – крыльями то есть. А Галкина еще и бонус наверняка получит…

В ту ночь я у Филиппа не осталась, хотя планировала. Неприятно было слушать и про клуб на задворках (в пяти минутах от модной Рочдельской), и про журнал «Амели», где вообще-то работала сестра Антонина, и про 35 способов. Помнится, Филипп гордо именовал себя главной феминисткой Москвы. Вряд ли таковая стала употреблять слово «бабский».

Он потом извинился – написал, что как раз накануне ругался с упомянутой Галкиной на большом совещании по бюджету, вот и не выдержал.

Филипп вообще часто извинялся. За то, что отменял встречу за полчаса до или через полчаса после ее предполагаемого начала. Или за то, что однажды накричал и даже замахнулся при мне на Гришу – потому что тот слишком сильно прыгал в коридоре и испачкал ему джинсы грязными лапами. Или за то, что, увидев меня после похода к моему парикмахеру, отреагировал так: «Оу. Может, найти тебе телефон нормального мастера? Все наши бьюти-девочки ходят к одному там Саше». А как-то ясным утром, когда солнце светило прямо в окно, небо синело не по-зимнему и ничто не предвещало беды, Филипп сидел, насупленно молчал, смотрел в одну точку и односложно отвечал на вопросы. Я делала тесто для оладий и спросила, где у него соль, а он закатил глаза и процедил: «Goodness, за что мне это» – и рванул в спальню. Я быстро собралась и ушла. А к вечеру поступило извинение: болела голова, сил не было терпеть.

Извинялся Филипп искренне – однако так, чтобы оставалось место для маневра. Мол, да, я виноват, но моему поведению есть простое объяснение («и ты могла бы меня понять и не доводить дело до конфликта» – впрочем, последнее я сама додумывала, напрямую он так никогда не говорил). Человек имеет право на головную боль, смену настроения и смену планов. Он не обязан хвалить мою прическу, но порекомендовать специалиста может. А про Гришу он сразу меня предупреждал – не совпадают они по темпераменту, и иногда его, Филиппа, заносит, особенно если времени в обрез и джинсы стирать некогда.

Каждый раз, получив извинение-оправдание, я думала: так, на фиг. Но потом перечитывала сообщение, находила в нем новые смыслы, прощала Филиппа и давала себе слово в следующий раз быть более снисходительной и понимающей. Обычно после этого у нас было одно-два идеальных свидания, но потом находился очередной повод для извинений.

Последний раз мы поссорились сегодня утром. Ну как поссорились – я расстроилась, но ничего не сказала. Вечером должны были идти вместе на день рождения Гоши в клуб «22.20», договорились об этом неделю назад. Я подозревала, что Филипп найдет повод отказаться, и пригласила его скорее для проформы, но он неожиданно согласился. А утром написал: «Привет! Big boss объявил срочное совещание в 16 (приложил скриншот приглашения). После него буду без сил, в леса ваши не потащусь, поеду домой орать в подушку. Заметь, предупреждаю заранее. Смайл-сердечко». Меня почему-то больше всего резанул приложенный скриншот – даже сильнее, чем «ваши леса», под которыми подразумевался парк «Красная Пресня». Типа вот тебе доказательство, все шито-крыто.

Я удалила сообщение, чтобы не искать в нем новых смыслов, и поехала на работу. А вечером встретилась в лесах, то есть в клубе, с Антониной и Леной Маленькой.

– Ура, ты пришла! – радовалась сестра, отнимая у Лены Маленькой куртку, из рукава которой торчала желтая шапка с помпоном.

– Угу, – вздыхала Лена. – Я ненадолго, в десять поеду уже…

– Какое поеду! Сейчас уже восемь. А в двадцать два двадцать только большой концерт начинается.

Лена не ответила, подавила очередной вздох. Я поняла: если в десять она не уедет в Балашиху, ее там потом тоже будет ждать концерт. Гоша пригласил Лену на день рождения только вчера, когда она забежала к нам в Нехорошую квартиру после работы – на десять минут, хоть и с пакетом безе. Приглашение Лена приняла обреченно, и мы думали, ни в какой клуб она не собирается – какое там, два вечера подряд, что ли, гулять?! Но наша бунтарка из Балашихи все-таки приехала.

Мы сдали в гардероб пальто и куртки (принимала их не Анна Иосифовна, которую тоже свалил сезонный грипп, а специально нанятая на несколько вечеров девочка, по виду одноклассница Илюхи) и пошли в зал искать именинника.

– Привет, девушки! – поймала нас у входа Лена Большая, одетая почему-то в джинсовый комбинезон. – Двигайте за мной, стол покажу!

Строго говоря, в клубе был обычный вечер – два концерта и дискотека. Просто Гоша оставил для своих друзей большой стол и попросил официантов периодически приносить туда еду и напитки. Ну и группы сегодня играли те, которые ему лично нравятся.

Когда мы подошли, за столом уже сидело довольно много народу. Я автоматически отметила: Бори нет. Некоторых гостей я знала – звукоинженера Хана, Павла (или Петра?) из Воронежа, Марину и Сережу Подоляк из Ялты, Илюху, конечно. Еще были незнакомые мне музыканты, и люди с радио, где Гоша вел программу о музыке, и девушка из концертного агентства (Антонина немного ревновала его к этой Стелле – а попробуй не ревновать к человеку по имени Стелла!).

Сам Гоша сидел с краю, рядом с ним – Стелла. Но как только мы подошли, он встал, попросил всех подвинуться, чтобы Антонина села возле него. Мне это понравилось, а ей и подавно. Мы с Леной Маленькой пробрались чуть вглубь – к Илюхе и Подолякам.

Принесли шампанское, Илюхе – безалкогольный (надеюсь) мохито, а Лене Большой – текилу.

– Оп, – весело сказала она, опрокинув стопку. – А я сегодня опять не на работе! С днем рождения, Гойко!

Мы тоже все зашевелились, стали поздравлять именинника. А тут и первый концерт начался – разогревающий. На сцену вышли какие-то рокеры в аквамариновых пиджаках и пошло веселье.

После первого концерта я поймала себя на мысли: надо же, совершенно не скучаю по Филиппу. Даже хорошо, что он не пришел.

После второго (пела английская группа в шляпах) я написала Филиппу: «Ну как твое совещание?» А сама допила очередное шампанское и подумала о Боре. В прошлом году вечеринку по поводу Гошиного дня рождения устраивал он – у себя дома. Хорошее было время, мы тогда дружили и никто не собирался ни в какой Израиль.

– Я собираюсь в туалет, – шепнула мне Лена Маленькая. – Пойдешь?

– Ой, ты не в Балашихе! – восхитилась я, взглянув на часы, которые показывали без пяти полночь.

– Вы куда, дамочки? – обняла нас обеих за плечи Лена Большая. – А то я тоже не в Балашихе!

– Эй, не уходите, еще же торт! – вынырнула откуда-то Антонина. – А-а, ага. Тогда я с вами.

В общем, в грандиозный туалет клуба «22.20» мы спустились вчетвером. И там нас, по сложившейся уже традиции, потянуло на откровенность.

– Как вам новая девочка в гардеробе? – намыливая руки, спросила Лена Большая, которая вроде бы была не на работе.

– Хорошая, – сказала я. – Милая очень.

– Ага, – подтвердила Антонина. – Шустрая и вежливая. Но Анна Иосифовна же вернется?

– Конечно, куда мы без нее, родимой, – улыбнулась Лена. – Кстати, девочка тоже Анна. Но просила звать ее, мать вашу, Наной. А еще у меня две новых официантки, обе Анастасии, одна Тася, другая Стася. Главное не перепутать.

– Не-ет, главное – Настей не назвать, – уточнила я.

– Почему-то люди с простыми именами пытаются их себе усложнить, а люди с необычными именами – упростить, – заметила Лена Маленькая. – Анастасия хочет быть Стасей, а не Настей, Мария – Марой, а не Машей. Зато Мария-Магдалина отзывается на Марусю. А какая-нибудь Аннабель непременно представится Аней. В отличие от Анны, которая чувствует себя – как ты там сказала – Наной?

– Жозефина Геннадьевна, подтверди или опровергни! – весело подначила Антонина.

– Да я не считаюсь. У меня и уменьшительного имени-то нет.

– А друзья тебя как зовут? – удивилась Лена Маленькая.

– Ну как ты меня зовешь? Жозефина. А она вот (я кивнула на Антонину) – Жозефина Геннадьевна или сестра Ж.

– А родители?

– Дочка. И еще Волчок. Бабульки во дворе пытались внедрить в обиход некую Жозечку, но не прижилось. А, коллега Расторгуева придумала сокращение «Жози»… Все.

– А вот Боря звал тебя Джо! – громко и, как мне показалось, укоризненно, заявила Лена Большая и села на пол, красивая и грозная.

Я помолчала – ну не оправдываться же. Звал, да. Что ж теперь, всем на пол падать?

– Может, пойдем того… чай? – неуверенно предложила Антонина.

– Я надеялась, он приедет сегодня, – горько произнесла Лена вместо ответа. – Все-таки Гойко… Я вообще не врубаюсь, как эти двое друг без друга столько времени!

И снова посмотрела на меня осуждающе.

– Так, – решилась я. – Ты хочешь мне что-то сказать? Говори.

Лена покачала головой:

– Да не хочу я ничего сказать. Текила во мне, может, хочет, а я нет. Так что молчим обе как рыба об лед. Просто жалко стало… нас всех. Что без Бори остались.

– Из-за меня, – подсказала я.

– Я этого не говорила, – поджала Лена прекрасные губы, а прекрасные глаза ее заблестели слезами. – Но мы с текилой хотели бы отметить, что после Наташки Боря только запил, а после тебя уехал!

Я услышала шепот Лены Маленькой: «Какой Наташки?» и ответ Антонины, тоже громким шепотом: «Наташа из “Бурато”, мама Давида».

Тут мне вдруг стало обидно. Значит, Наталья Налбандян, бывшая Борина неофициальная жена, для моей сестры Антонины теперь Наташа! Может, они и кофе пить вместе ходят в пивбар с огоньками? Или даже рульку есть. Обиделась я на Антонину, но в перепалку вступила с Леной Большой – она же первая начала.

– Лена, дорогая, – сказала я ей. – Хватит уже о Боре. Я давно с ним рассталась. А ты, прошу заметить, еще давнее.

– Шесть лет назад, угу, – кивнула Лена и поправила упавшую с плеча лямку комбинезона. – И вообще-то я его уже разлюбила… (всхлип). Просто он (всхлип) звал меня Ленка. Ленка. И все время был, а теперь…

Дальше было еще много всхлипов, вздохов и размазывания слез по щекам. Но зато Лена Большая, не без помощи текилы, наконец поведала их с Борей историю. Перескажу ее вкратце, только самую суть, без слез, мата, отступлений и мантры «вообще-то я его разлюбила».

Лена полюбила Борю с первого взгляда. Пришла наниматься на работу в клуб «22.20», поговорила полчаса с Гошей, все с ним обсудила и уже была практически принята, но тут Гоша сказал: «Сейчас еще мой компаньон зайдет, он как раз в клубе, познакомитесь».

Компаньон вошел в Гошин кабинет, весь такой стремительный, и все, Лена пропала.

Она привыкла быть красавицей, и привыкла, что мужчины либо замирают при виде нее и теряют дар речи, либо идут в атаку. А Боря не сделал ни того ни другого. Разве что подарил коробку разноцветного английского фаджа – у него с собой случайно была. Но фадж ведь не оружие. А с даром речи у Бори всегда все было в порядке…

Увы, с личной жизнью у него тоже все было ок, по крайней мере, на вид. Они с Натальей, будущей Налбандян, выглядели вполне стабильной парой. Так что Лена обмирала, страдала, но виду не подавала и намеков не делала. Работала хорошо, быстро стала незаменимым сотрудником. У Гоши с Лейсан тогда только родилась дочь, так что он много времени проводил с ребенком и был благодарен Лене за помощь в клубе. А с Борей Лена просто дружила. Даже скорее подруживала. Иногда они выпивали по паре бокалов в баре после ее «смены», но потом он шел домой к Наташе. Лена уже знала, что Боря не слишком счастлив в любви. С Наташей он сошелся, когда женился его лучший друг Гойко, из солидарности. Выбрал ту девушку, что ближе стояла – он тогда возил в Москву мобильные телефоны, а Наташа владела несколькими точками по их продаже. Взяла их отношения в свои руки и не выпускала. Боря не жаловался, но иногда закипал. И сокровенные мысли обсуждал не с Наташей дома, а с Леной в баре. Коробочку из-под фаджа Лена хранила дома, в прикроватной тумбочке.

Однажды, примерно через год, ей нужно было, чтобы Боря куда-то позвонил по делам клуба и решил очередную нерешаемую проблему, используя свойственный ему дар красноречия. Лена звонила ему, но он не брал трубку. Зашла к Гоше, тот был хмур и краток: «Я сам все сделаю, Риббентроп сейчас не в форме».

Еще через неделю она забежала из клуба к Гоше домой с документами. У его дочки была температура, Лейсан уехала в дом отдыха, и на работу он не ходил. Лена спросила: «Может, помочь чем?», Гоша подумал и неохотно попросил: «Зайди к Риббентропу, а? Я сегодня не был и беспокоюсь немного». Так она узнала, что от Бори ушла Наташа и он уже неделю пьет.

Любовь – интересная штука. Любимый человек нравится любым, в том числе похмельным, небритым и диким. Особенно если знаешь, что он теперь вроде как свободен.

Лена хорошо умела выводить из запоя, натренировавшись на своем отце, который служил подполковником в зоне в поселке Мозындор, что в Республике Коми (собственно, сразу после школы она покинула Мозындор, чтобы больше этим не заниматься). Так что Борино недельное общение с хорошим виски ее не особенно шокировало. Она отобрала у него спиртное, напоила лекарствами и уложила спать – действовала практически по заветам из русских народных сказок. Боря был молчалив и послушен: алкоголик из него получился так себе, не то что из подполковника с зоны.

Лена осталась ночевать в гостевой комнате. Утром встретила страдающего Борю большой порцией лекарств и сочувствия. Потом он опять пошел спать, а она сбегала через дорогу на работу и вскоре вернулась – варить бульон.

К следующему утру Боря уже был почти похож на себя настоящего, только тише и печальнее. От бульона не отказывался, а на Лену смотрел с благодарностью. Полдня они проговорили о том, как жить дальше и стоит ли звонить Наташе, а потом Лена снова осталась ночевать – и уже не в гостевой.

Она была счастлива. Он был слаб. Через пару недель оба окончательно протрезвели, и Лена поняла, что ничего, кроме благодарности и дружеских чувств, у Бори к ней нет. Чтобы сохранить хотя бы их, свела все к шутке: «Так, ну, я вижу, ты передумал умирать, поеду-ка я домой! Это было классное приключение». И упорхнула, светящаяся и легкая, в квартиру на Зорге, которую тогда снимала. Там несколько часов рыдала, скрючившись на полу у тумбочки, где хранилась коробочка из-под фаджа. Утром перестала рыдать, пошла на работу, стала дружить с Гошей и Борей одинаково. Боря звал ее Ленкой, был хорошим другом, в запои больше не впадал. А потом встретил меня и уехал в Израиль.

– Погоди, – сказала я, когда Лена закончила рассказ и в пятисотый примерно раз высморкалась в махровую салфетку. – Так ты ему ничего не говорила? Что любишь, что хочешь с ним быть, что не было это никаким приключением?

– Дет, – покачала головой Лена и шмыгнула для верности носом. – Сбысла де быдо.

– Не было смысла, – перевела я. – Почему? Может, он тоже…

– Он был охрененно рад, – оборвала меня Лена, – когда я сказала про приключение. Я видела – облегчение на лице промелькнуло. Не хотел он никаких отношений, у него только что они закончились.

– Ну допустим. А потом-то? Потом же столько шансов было объяснить, объясниться! – я сама не верила, что уговариваю Лену Большую завести с Борей роман.

– Камон, а, – вздохнула Лена и улыбнулась мне, как добрая учительница двоечнице. – У него тоже был квадрильон шансов. Но… Когда Боря любит, это заметно. Тебе ли не знать, дорогая Джо!

Дверь туалета резко открылась, вошла Стелла из концертного агентства, к которой Антонина ревновала Гошу. Увидела нас, горестно восседающих на полу под умывальниками, и, похоже, немного испугалась.

– Это я, Стеша, – представилась она зачем-то. – А вы чего здесь сидите?

– Вот, – подала голос Лена Маленькая. – Стеша! Моя теория верна.

– Скоро идем, – приподнялась было Антонина, но встать не смогла: ноги затекли. – А почему ты Стеша-то? Ты же Стелла.

– Меня так муж зовет, – улыбнулась Стелла, потеряв бдительность. – Мне нравится! Но вы приходите, уже скоро чай будет. И Гоша там волнуется, где ты.

Последнее она сказала лично Антонине. Теперь моя сестра сидела на полу как человек, о котором волнуются – и которому нет нужды ревновать своего бойфренда к красивой, но счастливо замужней женщине.

Стелла-Стеша вымыла руки и ушла, а мы зашевелились, чтобы все-таки встать и дойти до Гоши и чая, но тут Лена Маленькая сказала:

– А знаете, как зовет меня мой муж? Петька.

В общем, так получилось, что и она тоже поведала нам свою историю любви. Впервые Лена говорила о муже распространенными предложениями, и мы хоть что-то о нем узнали. Раньше нам были известны четыре вещи: он выгнал из дома в Балашихе попугая Исаича; не выносит, когда Балашиху покидает Лена; поругался с Лениным папой; в ее телефоне значится как «Любимый». Даже имени его не слышали – муж и все. По фамилии вроде бы Пастухов.

Историю четы Пастуховых мне тоже придется пересказать своими словами, убрав из нее все Ленины попытки оправдать мужа («В принципе, он неплохой человек и любит меня по-своему») и повесить вину на себя («Я могла бы быть мудрее/мягче/жестче/внимательнее/худее»). Каждый раз, когда Лена срывалась в пропасть самобичевания, мы морщились: «Да, Лен, ты просто чудовище, но продолжай уже!» Это удивительным образом возвращало ее в реальность. Попытки же честно поддержать не срабатывали – Лена только усерднее начинала доказывать, что муж вовсе не сволочь, а она сама во всем виновата…

Короче, вот моя версия семейной драмы длиной в семнадцать лет.

Лена Петухова закончила школу в Туле и с первого раза поступила в московский педагогический институт. На филфак. В их группе оказалось много-много девочек и целых четыре мальчика. Один был пухл и розовощек, как младенец, другой лысоват (это в семнадцать-то лет) и низкоросл, третий, поступивший в институт после армии, и вовсе женат. Четвертым был Олег Пастухов – холостой, 180 см, с волосами. Как тут не влюбиться! К тому же он сам выбрал Лену, хотя мог бы, по ее словам, претендовать на большее – например, одна из девочек, Света, Ленина соседка по общежитию, в родном городе завоевала титул «Мисс Улыбка – 98».

После первой же сессии Олег и Лена стали парой. Садились вместе на лекциях и семинарах, гуляли вечерами по Москве, нелегально ночевали у нее в общежитии (Мисс Улыбка отвлекала охрану, чтобы Олег мог проскользнуть мимо поста). Училась Лена за двоих. Писала по два реферата, за себя и за своего парня, помогала Олегу с курсовыми, а позже с дипломом, пересказывала книги так, что он после этого вполне мог сдать устный экзамен на «удовлетворительно». Лена, в отличие от большинства однокурсников, хотела стать учителем. Олег же поступил в институт, чтобы не идти в армию, и мечтал в будущем работать на себя. А пока учился и был идеальным бойфрендом: говорил о любви, помнил о годовщинах («сегодня мы вместе четыре месяца!»), дарил подарки на все праздники.

На втором курсе Олег познакомил Лену со своей мамой Еленой Васильевной. Лена очень волновалась, когда ехала в Балашиху – хотела маме понравиться, купила цветы и ореховый торт, заготовила темы для бесед. Елена Васильевна встретила ее холодно: «Мелкие розы? Ну давайте. А сладкое я, естественно, не ем. Тем более орехи, аллергия, м-да. Олежа, где ваза?» Посреди чаепития (торт все-таки разрезали) Елена Васильевна отчего-то расплакалась и ушла в другую комнату. Может, слезы от аллергии… Олежа бросился ее утешать. Вернулись они только через полчаса, Лена к тому времени вымыла посуду. Мама глядела в сторону, сын суетился вокруг нее. «Она меня одна воспитала, без отца, – объяснял он Лене потом, провожая ее к электричке. – Вот и расчувствовалась, когда поняла, что у нас с тобой серьезно. Не вини ее, не будь эгоисткой. Вот зачем ты упомянула, что я подарил тебе на день рождения духи?»

Лена обрадовалась, что у них «серьезно» и очень старалась впредь не быть эгоисткой. Но почти каждый раз, когда она приезжала, ситуация повторялась. Елена Васильевна расстраивалась и уходила, Олег бежал за ней, Лена мыла посуду. Понятие «не быть эгоисткой» ширилось. При маме много чего нельзя было упоминать: что они с Олегом вместе ночуют в общежитии, что будут проходить практику в одной школе, что Лена пишет курсовую по Блоку (мама любила его в юности и имела на него эксклюзивные права). Зато Елена Васильевна не возражала, когда Лена в Балашихе готовила и прибиралась: лишь бы тонкие материи не трогала.

На третьем курсе Олег сделал предложение – с одобрения мамы, разумеется. Елена Васильевна немного поплакала, но смирилась. Лена была счастлива, выбирала свадебное платье в Туле (чтоб подешевле), по выходным ездила в Балашиху, готовила там еду на неделю. Однажды не приехала – подруга Света, которая Мисс Улыбка, праздновала в общежитии день рождения. В ответ Елена Васильевна от имени Олега рассталась с Леной по телефону: «Для Олежи главное семья, а для тебя, значит, нет».

На следующее утро в институте Олег демонстративно сел один. Лена, еле держащаяся на ногах от слез, после пары подошла объясняться (и отдать реферат). Реферат Олег взял, а прощать любимую не спешил. «Света твоя профурсетка, – выговаривал он мамины слова. – Красивая, конечно, я сам хотел с ней поначалу замутить. Но выбрал тебя – как безопасный вариант. Думал, ты человек и для тебя наши отношения будут на первом месте!» Лена клялась, что да, конечно же, на первом, но Олег продолжал: «Она вообще на тебя плохо влияет и настраивает против меня». Последнее, в общем, было правдой. Незадолго до этого Олег отметил, что Лена себя запустила и прибавила в весе. Тогда она стала ночами качать в общежитии пресс, а Света сказала, что ни один мужик того не стоит.

В общем, Олег все-таки Лену простил. Она окончательно переехала в Балашиху, подальше от тлетворного влияния общежитских профурсеток. Потом, в Балашихе же, состоялась скромная свадьба, а вскоре Лена очень удачно поссорилась с папой и фактически перестала ездить к родителям в Тулу.

И зажили они втроем – Олег, его мама и Лена. Мама обижалась. Олег ее утешал. Лена оказывалась виноватой. Они с мужем ссорились, потом мирились. Олег варил печальной Лене какао и увещевал: «У мамы сложный характер, но ты-то будь мудрей!» Сходились в итоге на том, что главное – семья.

Оба получили дипломы. Олег временно пошел работать к матери – она снимала прилавок в магазине через дорогу от дома, торговала овощами и фруктами. Лена хотела устроиться в школу, но муж и свекровь были против: «Станешь истеричкой, будешь дома срываться на всех». О собственных детях ей тоже запретили думать: Елена Васильевна категорически не желала становиться бабушкой. «Вам бы только повесить на меня младенца! А я еще молодая!» – возмущалась она. Лена собиралась воспитывать своего ребенка сама (и даже немного надеялась, что по этому случаю они с Олегом уедут из Балашихи), но ее аргументы тонули в трясине свекровиных обид.

Прошло много лет. Олег все еще временно работал с матерью: овощи и фрукты пользовались стабильным спросом. «У мамы с сыном бананы брала», – говорили хозяйки. Лена кочевала с одной невнятной работы в Балашихе на другую, успевая и заниматься домом. Детей у нее не было, подруг тоже. Был попугай, единственный друг, но и того муж со свекровью выгнали из дома за плохое поведение: он слишком много говорил и слишком много знал. Лена тогда устроилась администратором в московский салон красоты (ей разрешили покинуть Балашиху, потому что салон находился прямо у Курского вокзала) и взяла попугая с собой на работу. Потом его и оттуда выставили – коварно, без Лениного ведома, в тот день, когда она взяла выходной, чтобы сопроводить свекровь к подологу. Попугая нашла на улице сестра Антонина, забрала в Нехорошую квартиру и назвала Исаичем. А потом подружилась с Леной и подружила с ней нас. Теперь муж Олег и свекровь Елена Васильевна были недовольны нами, новыми московскими профурсетками, и считали, что мы плохо на Лену влияем.

– Мы так и не узнали, почему муж тебя зовет Петькой, – напомнила я, когда Лена завершила свою историю словами «Но я, конечно, сама виновата».

– Петька – от моей девичьей фамилии Петухова, – объяснила Лена. – Просто Елена – имя его мамы, и ей не нравится, что мы тезки…

Мы втроем понимающе загудели. Петька тебе не Елена. Безопасный вариант.

– А какая девичья фамилия попугая? – поинтересовалась Антонина. – Ты никогда не говорила, как его звали раньше, до того как он стал Исаичем.

– Покупала я его как Гошу, – улыбнулась Лена.

– Опа, – обрадовалась сестра. – А то я удивлялась, почему он все время говорит: «Гоша хороший». Но думала, одобряет таким образом наши с Гошей отношения.

Лена Большая беспокойно заерзала на полу – хотела тоже задать вопрос, но не решалась. И все-таки не утерпела:

– Тезка (кстати, мне нравится, что мы тезки), говори как на духу, какого беса ты живешь с этим Олегом, а?

Мы с Антониной замерли: кажется, сейчас Лена Маленькая зарыдает и умчится в Балашиху навсегда. Но она ничего, сидела и не двигалась. Задумалась даже:

– Я его знаю полжизни. Ровно полжизни, серьезно, с семнадцати до тридцати четырех. Не помню уже, как без него жить, – произнесла она наконец. – Ну и правда, он неплохой. И я знаю, он меня любит по-своему. Даже просто любит. Скучает, заботится. Сегодня утром какао сделал…

– И бутерброд с сыром? – хмуро уточнила Лена Большая.

– Не надо так, – попросила Маленькая, опустив глаза. – Пожалуйста.

– Сорян, это цитата, – сказала Большая.

– Я знаю.

– Ладно, не буду, но ты мне скажи, – не сдавалась Лена Большая, – ты хотя бы какао любишь?

– Да, – еле слышно ответила Лена Маленькая, которая любила кофе.

Антонина, чтобы разрядить обстановку, заговорила с преувеличенным энтузиазмом:

– Так, кажется, теперь моя очередь рассказать что-нибудь душераздирающее. Но у меня, как назло, сейчас все нормально. Гоша хороший – попугай как в воду глядел. Разводится вот официально с Лейсан, заявление подал…

– Ишь каков шельмец! – обрадовалась Лена Большая.

– Ага, – застеснялась Антонина. – В Питер мы теперь вместе ездим, с дедушкой моим вот собираемся познакомиться в выходные… А мама купила мне весы для муки, голубые. Короче, не знаю. Грех жаловаться и страшно сглазить. Ну простите!

– Бесишь, – резюмировала Лена Большая. – Но прощаем, ладно. Не гнать же тебя из туалета. У нас вон еще осталась мадемуазель Жозефина. Рассказывай!

– Да, правда, – поддержала ее Лена Маленькая, довольная тем, что удалось легко соскочить с темы какао. – Я бы тоже послушала.

– Э-э, – начала было я и задумалась.

– Что за «э»? У тебя-то как? Чего молчишь? – возмутились три женщины: Антонина, у которой все хорошо, Лена Большая, которая разлюбила Борю, и Лена Маленькая, которую по-своему любит муж.

Я посидела еще пару секунд, вспомнила в подробностях, как у меня дела с Филиппом, и решительно встала на ноги.

– Нам пора пить чай. А то Гоша там в Москве, а мы на полу в туалете, – сказала я и протянула всем троим руки.

И они, пороптав, за эти руки схватились.

Когда торт был съеден, чай выпит, а Лены рассажены по такси, мы с Антониной стояли на улице у входа в клуб и ждали Гошу. Обе в расстегнутых пальто и с пакетами, в которых лежали Гошины подарки от уже разъехавшихся гостей. Сам он пошел в кабинет за остальными, более громоздкими подарками и ключами от квартиры. Антонина собиралась ночевать у него на Мантулинской, а я ждала свое такси, которое, судя по приложению, уже десять минут разворачивалось на одном пятачке в пятистах метрах от нас. Я не спешила и не злилась на таксиста – как раз хотела обсудить с сестрой один вопрос.

– А почему мы с тобой почти не говорим о Филиппе? – спросила я.

Антонина пожала плечами и покачала пакетом с виниловыми пластинками:

– Не знаю, почему ты о нем не говоришь. Возможно, потому, что он мой начальник?

– Возможно, – согласилась я. – Типа не хочу рушить его авторитет.

– А, – непонятно отреагировала сестра.

– Что «а»? Дальше уже некуда рушить?

– Да нет, – опять пожатие плечами. – Фил неплохой босс, в общем-то.

– Босс, – повторила я. – А человек, значит, плохой?

– Почему? – растерялась Антонина, но возражать не стала.

– Ну мало ли почему, – продолжила я, хотя разговор явно заходил в тупик. – Я же не знаю, как он себя ведет на работе.

– Да это и неважно, – честное слово, еще раз пожмет плечами, и я ее стукну подарочным Гошиным микрофоном! – Важно, как он ведет себя с тобой.

– По-разному ведет, – призналась я. – Но потом извиняется всегда. И в целом все понятно с ним – раненый мальчик-то.

– Это как? – сузила сестра глаза.

– Родители не любили, если коротко.

– Хм, и в чем это выражалось?

– Ну, он незапланированный ребенок, они хотели в Японию, а поехали в Индонезию, упрекали его вечно. Внимания не уделяли, – перечислила я, вспомнив все основные Филипповы беды. – Не спрашивали, надел ли он шапку…

– Может, потому, что дело происходило в Индонезии? – кротко поинтересовалась Антонина.

Я хмыкнула, сестра улыбнулась рассеянно. Потом сказала:

– Помнишь, я сначала не пошла к нему на работу в «Амели»?

– Нет. Разве?

– Угу. Он хотел хитроумным способом уволить Аню Миллер, которая тогда была в декрете, и взять меня главредом. Я отказалась. Потом Аня вышла из декрета и сама меня позвала в «Амели», своим замом. И Фил тогда сделал вид, что ничего не было. Как будто первый раз меня видит и никаким главредом сделать не пытался.

– Ну, а как ему еще поступать? «Ань, а я хотел на твое место Антонину посадить, клево, да? А вот и она, глянь, какие глаза голубые!»

– Да нет, – сотое пожатие плечами. – Но мне показалось, он правда не помнит, что было. Обстоятельства изменились – и он все начисто забыл. Потому что ему так удобно. Ходит, шутит с Аней, делает вид, что они друзья и команда…

– Л-ла-адно, – протянула я. – То есть ты хочешь сказать, он не очень порядочный.

– Да нет, – спохватилась сестра. – Он просто… как бы объяснить… вечно в центре мира.

– Так каждый человек центр своего мира, – спорила я, пожалевшая, что затеяла эту беседу на пороге клуба. – Сама мне это как-то говорила!

– Центр своего, а не большого общего мира, – объясняла Антонина. – Мне порой кажется, что для Фила существует только Фил. А остальные люди – неигровые персонажи, функции. Такое бывает у нелюбимых детей, кстати, они в детстве застревают, точнее, ждут, когда же это детство начнется по-настоящему: такое, чтоб любили, тискали, хвалили и вращались как вокруг солнышка.

– Ну вот, – окончательно расстроилась я.

– Так, – сестра примирительно стукнула своим подарочным пакетом о мой. – Все! Теперь я понимаю, почему мы о нем не говорили. Потому что я адское трепло. И потому, что Фил недавно мне немножко нахамил – но это день был такой дурацкий. Он извинился потом, все в порядке. Зря я, в общем, на него… Я и общаюсь-то в основном с Аней, а не с ним, они начальство, и больше между собой…

Извинился, угу. Как знакомо. Антонина продолжала сочинять что-то оправдательное, я слушала вполуха. Вспомнила, как Лена Большая тем вечером, что мы встретили ее в модном клубе, полушутя сказала мне, указывая на Филиппа: «Невероятно, парень постоянно говорит о себе, во талантище!» – он тогда разглагольствовал, кажется, о феминизме, но формально, а по сути она, увы, была права.

У меня замерзла правая рука, я переложила все пакеты в левую, а правую сунула в карман. Нащупала там телефон, достала. Где-то час назад, оказывается, пришло сообщение от Филиппа – мы тогда с девочками как раз откровенничали в туалете.

«Прикинь, Галкину уволили! – писал он в своем послании. – С Нового года я занимаюсь ивентами и corporate marketing. Для этого босс и вызывал. Никакой больше женской прессы. Yay! Чем не новогоднее чудо, м?»

– …И поэтому он правда довольно хороший начальник, – как раз закончила свою речь сестра Антонина, которая еще не знала, что Филипп ей больше не начальник.

Подъехало мое такси. В телефон упало еще два сообщения одновременно. Я думала, это Филипп – извиняется, шлет из центра мира фото Гриши в новом ошейнике с именной буквой G, который я ему подарила, и зовет меня отпраздновать свою новую должность. Но нет. Это писали две Лены, каждая из своего такси, и обе о любви.

Маленькая: «Еду в Балашиху. Мне так стыдно, что я наговорила сегодня всякого. Олег почти даже не ругался, что я поздно, и встречать выйдет. И я его люблю, наверное».

Большая: «Проезжаю Москва-Сити, болит зад, насиделась. НО. Рада, что выговорилась сегодня. Разлюбила Борю окончательно, стопуд».

Из клуба вышел Гоша, разговаривая по телефону. Судя по лицу и проскользнувшему слову «Риббентроп» – с Борей. Ну, либо со специалистом по истории Второй мировой войны, к которому испытывал искреннюю симпатию.

Я обняла Гошу и сестру Антонину на прощание, села в свое такси под недовольное бормотание водителя: он не мог найти парк «Красная Пресня» в районе Красная Пресня, а ведь тридцать лет за рулем и по Москве ездит с закрытыми глазами.

Я пристегнулась на заднем сиденье, прикрыла собственные глаза. Потом снова достала телефон. Перечитала сообщение – не Филиппово, а Лены Большой.

«Разлюбила Борю окончательно».

Везет ей.

Нехорошая квартира, 31 декабря – 1 января

Люди делятся на тех, кто любит Новый год, тех, кто его не любит, и тех, кто любит, но тайно. Я из последних. Не стану шумно радоваться каждой встречной елке, заклеивать окна снежинками, завешивать стены гирляндами и распевать в машине рождественские гимны с октября по январь. Но и показательно страдать в фейсбуке* «ах, опять эти праздники, ненавижу, лягу спать в десять» тоже не буду. В Новый год я надеюсь на чудо осторожно и тихо: это только между мной и Дедом Морозом. Не сказать чтобы под бой курантов на меня регулярно сыпались чудеса, но кое-что хорошее периодически происходило. Возможно, потому, что в праздничную ночь у меня меняется мировосприятие – я готова принять за чудо любое удачное стечение обстоятельств или мало-мальски приятное событие.

В прошлом году я, например, опоздала на самолет в Прагу, осталась в Москве и в итоге встречала Новый год в Нехорошей квартире с сестрой Антониной и толпой все прибывающих, хоть и не приглашенных, гостей. Познакомилась тогда и с родителями Антонины, и с отцом Гоши, Гораном, и с Антоном (с ним особенно близко), и с пятнадцатью музыкантами из двух-трех стран. Мы пели песни, играли на гитарах, скрипках и, кажется, кларнете, а также разоблачили одну очень опасную бутылку кока-колы. По-моему, вполне тянет на волшебство.

Но если меня спрашивают, как я отношусь к Новому году, я говорю, ну праздник и праздник. А сама втайне думаю: давай, приходи уже, тебе рады, неси что-нибудь классное! Возможно, люди, которые 31 декабря ложатся спать в десять вечера, тоже на что-то надеются – например, проснуться и обнаружить под елкой перевязанное ленточкой счастье. Даже, скорее всего, они надеются на это сильнее, чем я. И счастье им наверняка нужнее… Но я отвлеклась.

Когда я жила в Белогорске, Новый год мы встречали с мамой и папой, а после двенадцати шли в гости – к бабушкам, дедушкам, соседям, папиным друзьям, маминым подругам. Обходили за ночь полгорода, дарили и получали маленькие подарки, пробовали салаты (у каждой хозяйки свой оливье и своя «шуба»), играли один кон в новогоднего «дурака» – такая традиция была у соседей Смородкиных. Мы нигде подолгу не задерживались, никому не успевали надоесть, отхватывали как раз нужную порцию веселья и возвращались домой. А дома меня всегда ждал главный, большой новогодний подарок – тот, о котором мечтала, или еще лучше – мечтать не смела. Магнитофон, например. Или портативный тетрис. Лежал он не под елкой, а на табуретке у холодильника: мол, Дед Мороз вылез из морозилки (какой дымоход! там же жарко!), а тут мы как раз вернулись, и пришлось ему бросить подарок и бежать в Верхоянск (какой Северный полюс! там же никого нет, кроме белых медведей!). Кто на самом деле отвечал за доставку, я до сих пор не знаю – родители не признаются. Но думаю, соседи Смородкины: они были веселые и в новогоднего «дурака» играли вдохновенно, особенно их бабушка Феня.

Когда детство закончилось, я не перестала любить Новый год. Хотя проводила его очень по-разному. Как-то, например, сажала в скорую перепившего вьетнамского студента, который зашел к нам в общежитие на огонек и слишком сильно зажег. Мы потом ходили навещать его всем этажом. В другой раз на скорой везли уже меня – с подозрением на аппендицит. Хорошо, что дежурным хирургом 31 декабря был принципиально не пьющий баптист, да и аппендицит в итоге не подтвердился. А пару лет назад я поехала в Париж, без пятнадцати двенадцать вошла в свой гостиничный номер, где, как оказалось, уже жил мужчина – причем голый (в полотенце) и испуганный. Мы сначала встретили Новый год бутылочками из мини-бара и лишь потом пошли разбираться на ресепшен.

Я спрашивала сестру Антонину, любит ли она Новый год, и она ответила: «Стараюсь не возлагать на него больших надежд», а потом добавила: «В полночь всегда загадываю одно: пусть будет лучше, чем я думаю». Мне понравилась идея: подходит и оптимистам, и пессимистам, как ни наполняй бокал для шампанского. Новый год мы с Антониной решили встречать в Нехорошей квартире – позвать какое-то количество гостей и быть готовыми к тому, что их окажется в десять раз больше.

И вот 31 декабря часов в двенадцать дня я стояла на балконе с видом на Садовое кольцо, пила кофе и загадывала желание, не дожидаясь боя курантов. Дело в том, что я оказалась между двумя новогодними елками: одна в гостиной Нехорошей квартиры, прямо за моей спиной, а другая – на соседском балконе справа. Ту елку, полностью наряженную, с шариками, не убирали, по словам сестры, уже второй год, и соседи ни разу не появлялись ни на балконе, ни, скорее всего, в квартире. А между двумя тезками принято загадывать желание. Вот я и загадала – предварительно отсалютовав соседской елке чашкой американо.

Нехорошая квартира еще спала, на Садовое пикировал снег с дождем, в духовке поднимались шоколадные маффины, которыми я хотела удивить Антонину и Кузю, когда проснутся. Настроение у меня было вполне новогоднее – спокойствие пополам с надеждой.

И тут я услышала, что звонят в дверь.

Я вышла в коридор, посмотрела в глазок. Незнакомый дядька в большой, не по размеру, меховой ушанке.

– Кто там? – спросила я, помедлив: с одной стороны, лучше бы притвориться, что никого нет дома, с другой – зная фирменный стиль Нехорошей квартиры, дядька в ушанке может действительно оказаться чьим-нибудь дядей, а также отцом, братом, мужем или будущим мужем, пожаловавшим как раз к Новому году.

– Картошки купить желаете, хозяйка? – прокричал гость в замочную скважину, чтобы было лучше слышно.

– Нет, спасибо, – ответила я немного разочарованно.

– На оливье! – продолжал он уговаривать. – Возьмите мешок-то. Ну или два.

– Спасибо, обойдусь, – повторила я.

– А веник, – покладисто сменил дядька тему.

– Что веник? – спросила я, несколько досадуя на саму себя за то, что продолжаю этот разговор.

– Веник в баню! – обрадовался дядька за дверью. – Чистый можжевельник! Елкой знаете как пахнет! Прям к празднику, а?

– Нет, веник тоже не надо, – с сожалением произнесла я.

– Ну ладно, – сник вдруг дядька: видимо, ассортимент у него был небогат. – Лапти из фантиков тоже не хотите? Декоративные.

Тут я, повинуясь порыву, открыла дверь. Не потому, что срочно захотела приобрести декоративные лапти из фантиков – не видела такие с детства, – а потому, что в голосе мужика мне почудилось отчаяние.

– Что у вас стряслось? – спросила я через предусмотрительно оставленную цепочку.

– Ничего, – удивился он. – Коммерцией занимаюсь.

– А почему такой странный ассортимент?

– Чего странного-то, – не понял дядька. – Картошка вам странная? Или веник? Нормально вообще, картошка странная!

И, рассердившись вдруг, человек в ушанке направился по лестнице на следующий этаж, бормоча себе под нос «странная, ха». Я, помедлив, закрыла дверь. Еще только утро 31 декабря, а я уже разочаровала одного коммерсанта. Пойду-ка и правда поставлю вариться картошку на оливье. Мне как раз маффины позвонили по таймеру на плите: готовы, говорят.

Через пятнадцать минут на кухню пришла сестра Антонина и обрадовалась маффинам, как и было запланировано.

– Все-таки круто, что ты здесь живешь, – сказала она, отламывая от кекса глянцевую верхушку и любуясь дымящейся серединкой. – Я за три месяца привыкла к хорошему. И маффины у нас теперь есть горячие, и котик Зайка. Уютно.

Кот в это время сидел на полу и чесался. Но, услышав свое имя, передумал: замер с поднятой задней лапой, будто котелок приподнял приветственно.

– Давай подумаем, что еще у нас есть, – предложила я. – В смысле, сколько народу сегодня будет и сколько еды готовить. А то я собиралась варить картошку и яйца на оливье и зависла. Может, зря у мужика мешок не купила…

– Сейчас прикинем, – Антонина потянулась за вторым кексом. – Ты, я, Кузя – это три человека. Гоша – четыре.

– Он прямо к двенадцати приедет? – не поверила я. – Я думала, он в Новый год всегда работает.

– А вот не работает! – сказала сестра с гордостью. – Делегировал полномочия. У них в этот раз какое-то агентство организует новогоднюю вечеринку в клубе, так что и он свободен, и Лена Большая. Кстати, она – пятый человек. Ты же помнишь, что позвала ее к нам тогда, в туалете?

– Помню. Я и Маленькую позвала. Но сама понимаешь, – я развела руками.

– Угу, Балашиха и Олежа, – кивнула Антонина. – Но вдруг она как раз сегодня замыслила побег! Посчитаем ее из вежливости тоже – шесть. Дальше. Марина Игоревна из «Бурато» – семь. Мы с Кузей выяснили буквально позавчера, что у нее никаких планов, и пригласили. Маруся твоя – восемь, она будет?

– Обещала, да. Точнее, даже немного напросилась, – улыбнулась я. – Позвонила на днях, спросила, как дела, и таинственно замолчала. Пришлось позвать.

– У нее разве нет бойфренда?

– А тайна! – хмыкнула я. – Очередная. Вроде есть, но что-то с ним не так. В общем, приедет к нам. Клялась, что привезет тебе колбасы, а мне розового вина.

– Каждому по потребностям, – согласилась Антонина. – Итак, Маруся – восемь. Кто девять?

– Илюха небось, – предположила я. – Этот-то точно придет, как дух Рождества.

– Представь себе, не придет! Точнее, придет, и даже с двумя друзьями, но днем – поздравить. А потом они уезжают на Север, там какая-то школьная тусовка в лесу под Архангельском. Будут жить в деревянных избах и прыгать в снег.

– Ну, оливье-то им все равно нужен, просто не ночью, а днем. Чтоб были силы прыгать в снег. Так что – девять, десять, одиннадцать. А двенадцать, представь себе, Филипп!

Я совершенно не ожидала, что Филипп захочет праздновать со мной, да еще в квартире моей сестры. Явно не его вариант веселья. Но он, окрыленный новой работой и блестящими карьерными перспективами, всю неделю заваливал меня милыми сообщениями, комплиментами, фотографиями Гриши и предложениями выпить кофе, съесть яйца бенедикт по рецепту нью-йоркского ресторана «Астория» и послушать Вивальди в англиканской церкви. На Вивальди я сломалась и спросила, здоров ли он. Он тут же перезвонил – еще одно новшество: мы почти всегда общались письменно, – и сказал, что здоров, счастлив и очень по мне соскучился. «Кстати, надеюсь, Новый год мы встречаем вместе?» – немного кокетливо поинтересовался Филипп. Тут мне и пришлось рассказать, где и с кем я проведу праздники. «О, – воскликнул он. – Та самая Нехорошая квартира! Я буду счастлив присоединиться». Я хотела было напомнить, что он, по его словам, и так уже счастлив, но не стала выпендриваться и пригласила к нам.

– Ну что ж, теперь Фил не мой начальник, а просто твой бойфренд, – сказала сестра Антонина и забрала у меня чашку из-под кофе. – Удобно!

Мне показалось, что она чем-то недовольна, но я решила не уточнять: распригласить Филиппа все равно не могла. Вместо этого я продолжила считать гостей:

– Тринадцать – Лиза Барбос. Кстати, я ее начальник, но меня это не смущает. А четырнадцать – Антон Поляков.

– Один, без девушки с радостной фамилией?

– О да, абсолютно один. Там же драма.

Неделю назад Алла Солнечная, которую я, так уж повелось, регулярно возила на работу, подобрав у метро «Строгино», загробным голосом сообщила мне: «Жозефина, у меня печальная новость. Мы с Антоном расстались». Она вздохнула, попросила меня не выпытывать у нее подробности, а потом до самого офиса эти подробности выкладывала.

Если вкратце, Антон был кругом виноват. Во-первых, так и не нашел нормальную работу, продолжал заниматься ерундой (выпускал газету какого-то депутата, писал рекламные статьи про элитные жилые комплексы, безуспешно пытался устроиться на телевидение). Во-вторых, слишком много времени уделял сестрам и матери. Одна сестра только что родила девочку и боялась, что ей не хватит молока. Другая боялась не сдать первую сессию, особенно экзамен по истории, рыдала и утверждала, что трижды в день ловит панические атаки. Мама разрывалась между дочками, грустила в Химках и хотела домой, в Воткинск, где у нее подруги, знакомые магазины и старенькая свекровь без панических атак. Антон ездил из Строгино в Химки гораздо чаще, чем этого хотелось Алле. Успокаивал сестер, вслух читал одной про грудное вскармливание, а другой – про Рюриков, укачивал племянницу, водил маму в кафе «Зернышко» в соседнем доме – она по такому случаю наряжалась. А Солнечная злилась, ждала его в Строгино и однажды не выдержала: «Я поняла, что мы с ним живем в разных мирах! Хоть и в одном районе». Я довезла тогда Аллу до работы и позвонила Антону: «Ты как вообще?» Он плохо меня слышал – все заглушал плач ребенка. «Нормально, отлично, в полном порядке, – отчитался Антон, наконец спрятавшись от мира в кладовке. – Увидимся тридцать первого?» Так выяснилось, что Антонина уже позвала его встречать Новый год – во всяком случае, он был в этом уверен.

– В прошлом году я сказала: «Было весело, надо повторить», – объяснила сестра. – Антон это воспринял как приглашение. Ну ничего, я к нему уже привыкла. Без него уже и праздник не праздник. Моя мама называет его «сынок Антоша».

– А кстати, мама твоя будет в итоге?

– Нет, они с Леонидычем улетают в Питер, – сестра изобразила руками взрыв фейерверка. – Мама созвонилась с несколькими однокурсниками, и они собираются вместе праздновать у профессора Луговского, который мой дедушка. Студенческая тусовка, романтика, и Генри О., слава богу, не заявлен в списках гостей. Мама даже обещала, что не привезет нам с тобой никакой новогодней еды – до такой степени вернулась в юность. А твои родители?

– Мои собрались было в Белогорск ехать и там ностальгировать, но, к сожалению, подружились с соседями в Краснодаре. Теперь будут ходить по гостям и встраиваться в общество. Такие довольные, будто у них тоже студенческие годы заново начались. И никакая дочь им не нужна в ихнем краснодарском раю.

– Ну ладно тебе, у нас молодые родители, пусть себе сепарируются на здоровье, – разрешила Антонина. – Гошин папа вообще роман завел в Белграде. С девочкой сорокачетырехлетней, редактором своим. Зорица зовут, как же я обожаю сербские имена!

– Значит, Горан с красивым именем тоже отсутствует, – поняла я. – Итого тринадцать человек, включая Лену Маленькую, которая не приедет, и Илюху с друзьями, которые приедут, но уедут. Бедненько для Нехорошей квартиры. Где ялтинский дуэт из одиннадцати человек? Где британская рок-группа? Где все?

– Похоже, теперь остались только мы, плечом к плечу против суровой реальности, – сестра вытерла стол и накрыла клетчатым полотенцем оставшиеся маффины. – Вари шесть картошек и одиннадцать яиц – так предсказал оракул. Я займусь селедкой под шубой – Гоша любит, а моя мама манкирует в этом году. Даже свеклу варить буду сама: чувствую себя ужасно и непрошенно взрослой.

И тут в дверь снова зазвонили – так же яростно, как дядька с картошкой.

Я снова посмотрела в глазок и увидела множество лыж в чехлах, а за ними каких-то уверенных в себе людей.

– Привет, – сказала я Илюхе, Жеке и Гавриилу, впуская их в квартиру. – У вас же вроде ключи есть.

– Я свои дома оставил, – объяснил Илюха, который в оранжевом лыжном костюме и воровской черной шапочке совсем был на себя не похож. – Потеряю еще в сугробе.

– А в подъезд вы как попали?

– Мужик впустил, – деловито сообщил низенький Жека. – Мы вызываем доверие. Не будут же трое хулиганов ломиться в приличный дом с лыжами наперевес.

– Пришлось у него веник купить, – дополнил высокий Гавриил и обмахнулся искомым веником, распространяющим аромат хвои.

Илюха поставил лыжи в коридоре и проследовал на кухню с сумкой-холодильником.

– Моя мама передала вам селедку под шубой и уехала в Дубай, – сообщил он Антонине. – Это рецепт брянской бабушки с яблоком и минимумом майонеза. Или с майонезом и минимумом яблока, я не запомнил.

– Надо же! – обрадовалась и огорчилась Антонина и бросилась к плите, на которой в кастрюле стояли свекла с морковкой, не успевшие, к счастью, закипеть. – Спасибо тете Ире. А салатник-то какой красивый!

Салатник был что надо – тяжелый, хрустальный, раскудрявый и резной.

Я достала из холодильника бутерброды с икрой и красной рыбой – наделала их с утра, подозревая, что кому-нибудь да пригодятся. Мы сели за кухонный стол, открыли детское шампанское, тут пришел Кузя и начал радоваться маффинам, бутербродам, Илюхе и его друзьям. Парни вручили ему дерзкого тряпичного петуха, символ наступающего года, и пакет с тематическими конфетами «Золотой петушок». Мы отправили ребят под елку – там для них лежали заготовленные Антониной подарки: толстовки с символикой их любимых групп. Мы с сестрой внезапно получили по дорогому крему для рук – наверное, покупала их тетя Ира, автор селедки под шубой. Пока Илюха, Гавриил и Жека приканчивали бутерброды и остатки маффинов, а Кузя скакал по кухне верхом на можжевеловом венике, я мыла картошку и выставляла яйца в яйцеварку по имени Яйцеслав Восьмой. Каждое яйцо надо было предварительно проколоть специальной иголкой, входящей в набор, и эту задачу взяла на себя Антонина. Она испытывала к Яйцеславу и его инструментальному арсеналу уважение: «Я прямо как смерть Кащееву ищу!»

– Вы успеете оливье попробовать? – спросила я парней. – Правда, имейте в виду, это будет теплый салат, а то и горячее блюдо.

– Успеем. И попробовать, и с собой взять, – намекнул Илюха, которому очень понравились маффины. – За нами АБ заедет в четыре. Он на Бауманской живет.

– АБ – физик, – вспомнила я. – Андрей Борисыч?

– Брониславович, – обиделся Илюха. – А кексики есть еще?

– Будут, – пообещала я и пошла месить тесто, пока варились картошка и яйца. – Вам сколько надо?

– Нас сорок человек, – сообщил мускулистый Гавриил. – И нам четыре часа сидеть на вокзале, а потом встречать Новый год в поезде.

– Почему так долго на вокзале-то? – спросила Антонина.

– Потому что нас сорок человек, – пояснил Жека. – Из них пятнадцать опоздают, а четверо забудут паспорта и будут возвращаться домой. Школьная математика.

Мы с Антониной удвоили усилия в приготовлении оливье – начали резать лук и огурцы в четыре улучшенные хорошим кремом руки. Илюха, Гавриил и Жека отправились в гостиную ставить праздничный стол, потому что на кухонном осталось всего пара шоколадных крошек.

А в прихожей раздался шум и крики: «Здр-равствуй, Дедушка Мор-роз!» Это попугай Исаич встречал Владимира Леонидовича, тетю Лену и сто тридцать шесть мешков еды.

– Девочка моя, извини, – тетя Лена быстро прошла к кухонной раковине, чтобы вымыть руки. – Я встала с утра, подумала, не испечь ли мне лимонный пирог. А дальше как в тумане.

Владимир Леонидович уже невозмутимо выкладывал на стол контейнеры, салатники и подносы. Особое впечатление произвело желтое блюдо, полное миниатюрных хот-догов. Лимонного пирога видно не было – только черничный и все.

– Мам, – произнесла Антонина укоризненно, – ты как-то плохо сепарируешься. Это что, холодец? Его с утра никак нельзя было приготовить.

– Это я вчера рефераты студенческие читала, – оправдывалась тетя Лена. – Скучно стало. Экзистенция-экзистенция. Камю это надо. А в морозилке голяшка лежала, руки сами потянулись… Володь, подтверди.

Владимир Леонидович как раз поставил на последний свободный уголок стола маленькую баночку хрена.

– Со свеклой! – объявил он, а потом обратился ко мне:

– Моя дочь Женя просила передать, что ждет вас в гости первого января в Ясенево.

– Я ее вообще-то сюда приглашала, – сказала я.

– И я, – подхватила Антонина.

– Я спрошу, – коротко заметил Владимир Леонидович и достал телефон.

Тут из гостиной пришло трое подростков, один ребенок и один кот.

– Стол накрыт, – поклонился Илюха. – А в Петропавловске-Камчатском как раз полночь.

Тогда мы пошли и отметили Новый год в первый раз – уже не только детским шампанским.

А потом все как начали уезжать!

Ровно в четыре часа дня Илюха с парнями вскочили из-за стола: за ними приехал физик Андрей Брониславович. Ребята схватили лыжи, спустили их вниз, потом вернулись вместе с учителем, чтобы забрать коробки с лапшой и картошкой быстрого приготовления («карпюр» и «бич-пакеты»), которые куркуль Илюха, как выяснилось, хранил в сычевальне. Легендарный АБ оказался высоким человеком в ретроочках, причем довольно молодым – мы-то ждали почтенного профессора. Его прическа, очки и вязаный свитер с горлом мгновенно отсылали в 1970-е годы. Да и вообще Андрей Брониславович органично бы выглядел в интерьере какого-нибудь НИИ, не хватало только усов до подбородка. Говорил он очень спокойным голосом, но школьники его слушали и слушались. Я собрала им в дорогу всякой еды – как раз допеклась очередная порция маффинов, и Илюха, прежде чем взять пакет с «саможором», как они его назвали, посмотрел на АБ: можно ли. Тот кивнул и протянул мне громадный старый термос:

– Простите, вас не затруднит налить туда черного чаю? Дети почему-то в дороге переключаются с колы и энергетиков на чай, такое странное физическое явление.

Я пошла заваривать чай, а «дети» по настоянию АБ проверяли, все ли взяли паспорта, шапки, варежки и КЛМН – набор «кружка, ложка, миска, нож». Антонина, тетя Лена, Владимир Леонидович и Кузя о чем-то беседовали с физиком.

Когда я вернулась с чаем, три подростка с учителем схватили последние коробки «карпюра», а также пакет с маффинами и хот-догами, попрощались с нами и отправились навстречу снегам и Новому году в поезде – а пока всего лишь на Ярославский вокзал.

– Господи, какой же приятный адекватный мужик, – удивлялась Антонина. – Понятно теперь, почему Илюха так полюбил физику. Надо Кузю потом отправить в эту их волшебную школу БГ.

– Ира, Илюхина мать, тоже хвасталась школой, – подтвердила тетя Лена. – Говорила, что впервые в жизни не боится ходить на родительские собрания. И вообще как-то успокоилась она…

– Еще как! – закивала Антонина. – Она мне селедку под шубой передала с Илюхой! А в прошлом году привезла только самого Илюху и килограмм истерики. Вот это я понимаю прогресс и рост. В общем, спасибо Марине Игоревне за идею с БГ.

– А во сколько Марина Игоревна, кстати, приедет? – спросила я. – Она тебе звонила, кажется, телефон твой на кухне, я не успела подойти.

– Ой, – Антонина побежала разыскивать телефон.

Вернулась она с кухни расстроенная.

– Марина Игоревна не приедет, – сказала сестра. – Представляете, встать не может, в спину вступило. Говорит, бывает такое раз в год, но обычно не тридцать первого декабря…

– Может, просто не хочет ехать? Не спина болит, а душа, – предположила я. – Ну, Нехорошая квартира, они тут с художником Шишкиным жили, все такое…

– Так наоборот, она любит сюда приходить. Так радовалась, когда мы ее пригласили… Эх. Она там совсем одна у себя в Гольяново, у нее даже елки нет!

– Давайте привезем ее? В смысле Марину, – предложил Владимир Леонидович.

– Мы уже все шампанское пили, – напомнила я.

– Ну, такси вызовем или зятя моего попросим машину прислать. Заодно посмотрю, что у нее со спиной.

– Володя, нам в аэропорт скоро, – нахмурилась тетя Лена. – Хотя, в принципе, успеем, если прямо сейчас.

– Да не поедет она никуда, – отмахнулась Антонина. – Откажется сто процентов. Я, честно говоря, уже даже предложила. Не хочет никого напрягать, да и больно ехать-то, наверное…

Сестра все-таки еще раз позвонила Марине Игоревне и поуговаривала ее, но та не сдавалась, отшучивалась: «Не волнуйтесь за меня, я как раз хотела пересмотреть “Один дома”, очень кстати!»

– Теперь осталось, чтобы к ней залезли воры, – сказала Антонина, повесив трубку, и грустно пошла резать новый оливье.

Чтобы развеселить всех присутствующих, я предложила сыграть пару конов в новогоднего «дурака» (от обычного он отличался тем, что один раз каждый игрок может объявить смену масти на одной своей карте, прокричав «Новогоднее чудо!»). Кузя неожиданно выиграл – несмотря на то, что Исаич сидел у него на плече, подглядывал в карты и подсказывал соперникам: «Р-роял флэш!»

Вскоре тетя Лена и Владимир Леонидович засобирались в Шереметьево.

– Может, останетесь, отыграетесь? – предложила я.

– Лена ни разу не летала никуда в Новый год. Вот решили начать с Питера, – объяснил Владимир Леонидович, подавая жене пальто.

– В нашей стране вообще хорошая традиция уезжать в Питер тридцать первого декабря, – заметила тетя Лена. – Так, кстати, откуда в коридоре банный веник?

– Гавриил забыл. Или решил оставить его нам. Можно нарядить, он почти елка…

Антонина вдруг засуетилась и сказала, что пойдет провожать маму и отчима до такси:

– Там майонез закончился, заодно куплю.

Кузя попросился с ней, так что скоро я осталась в Нехорошей квартире одна.

До прихода следующих гостей было еще немного времени, я убрала посуду из гостиной, заново сервировала стол, выпила очередную чашку кофе (кстати, когда лазала в холодильник за молоком, нашла там большой пакет майонеза). Антонина с Кузей не возвращались, а гости не шли. Я спросила попугая и кота, не против ли они, если мы встретим Новый год втроем. Оба как по команде рванули из кухни в холл – ушли, значит, от разговора.

Я позвонила родителям, они были веселы в своем Краснодаре, мама уже нарядная и с прической, а папа занятой – ставил в духовку фирменного гуся.

Мне написала Алла Солнечная: «С наступающим Новым годом, дорогая Жозефина! Надеюсь, мы будем общаться, несмотря ни на что. Ты очень хороший начальник!» Видимо, боялась, что в их конфликте с Антоном Поляковым я встану на сторону жениха.

Антон, кстати, явился первым из гостей. Принес кондитерскую колбасу с печеньем, очень мне обрадовался – как будто и не ожидал меня застать в Нехорошей квартире.

– Это мама приготовила, – сказал он нежно про колбасу. – Обещала, что вам с Антониной понравится. И я ее отпустил домой в Воткинск на Новый год.

– За колбасу? – улыбнулась я.

– Из жалости. Она намучилась тут с девчонками, пусть отдохнет. Вернется после праздников.

– А сестры в Химках встречают?

– Ксюха с одногруппниками, ее позвали в общагу в последний момент, она даже рыдать перестала. А Сонька дома с младенцем Алисой.

– Ты с ними не хотел остаться? – я старалась никого не осуждать.

– Я даже очень настаивал, но Сонька меня выгнала. Сказала, наконец-то мы все свалим, она нормально уложит ребенка и посмотрит «Игру престолов».

– Ничего себе предпочтения у молодой матери!

– Да, она сейчас вообще жаждет крови, – подтвердил Антон. – Я ее боюсь. А такая хорошая была в возрасте Алиски. Я ее на руках тогда много таскал, она у меня засыпала хорошо.

Я вспомнила, что где-то уже слышала похожую историю: старший брат укачивал младшую сестру, а потом, кажется, умер…

Приехала Лиза Барбос, неожиданно красивая. Нет, она вообще очень симпатичная, но я каждый раз испытываю шок, когда вижу ее в человеческой, а не офисной одежде. На этот раз она надела маленькое черное платье без бретелек – из тех, которое непонятно на чем держится, а сверху вместо бус обмоталась фиолетовой мишурой так, что татуировки на шее было почти не видно. И волосы еще завила волнами.

– Уи-и-и, – завизжала она, заметив шоколадную колбасу. – Это ты сделала? Мое любимое! Здрасте, Антон.

– Это Антон сделал, точнее, его мама, – призналась я.

– И моя мать такую готовила! – восторгалась Лиза, жадно глядя на колбасу. – Торты печь ленилась или не умела, а колбаса у нее получалась офигенная. В кальку тогда заворачивали еще… Подарки куда, под елку?

Антон смотрел на Лизу, завернутую в маленькое черное платье, и молчал. Сглотнул только один раз и почесал подбородок – таково было его участие в беседе. Мелкие волны Лизиных волос четко повторяли сейчас рисунок его кардиограммы. Я и сама удивилась: так вот как выглядит Антон Поляков, когда ему кто-то сильно нравится. Бедняжка, он и сам не привык к такому, и явно не знает, что же теперь делать.

– Предложи девушке колбасу, – подсказала я и пошла в прихожую: кто-то звонил в дверь.

– А, да, – очнулся Антон. – Меня зовут Антон, а вас Елизавета. Я вас помню.

И опять замолчал.

– Я же отрежу себе колбасы? – осторожно уточнила восхитительная Елизавета и потянулась за ножом.

Я встретила Марусю, Марию-Магдалину Андрющенко, которая тоже принесла нам колбасы – правда, копченой, для Антонины. Мне же вместо обещанного розового вина она сунула в руки розовый букет:

– Я в прошлый раз хотела тебе цветы подарить. Не потому, что надо, а потому, что они тебе идут. И вот картина еще. Ты сказала, на Сочи похоже.

Маруся аккуратно вытащила из бумажного пакета дворовый пейзаж с розами – тот, который я видела на Потаповской Роще, когда мы только познакомились.

– Спасибо, Маруся, – я приобняла ее, растроганная. – Я тебе, к сожалению, купила только книгу. Зануднее некуда.

И я притащила из своей комнаты огромный том с работами Репина, который нашла в Третьяковке на Крымском валу.

Маруся внезапно запищала:

– Да ты что-о, это же та-ак круто! Тут уйма работ представлена, и прекрасное качество печати, и увеличение есть, так что полезно для изучения техники и разных приемов. И графика, ой, графику включили, поисковые материалы к работам. Мечта!

И мой художник-нерд, весящий чуть больше новообретенной книги, не переставая восторгаться, потащил подарок на кухню – рассматривать.

На кухне Лиза Барбос ела кондитерскую колбасу, а Антон Поляков молча наслаждался этим зрелищем.

Я поставила цветы в вазу, отнесла Марусину картину в свою комнату, прикинула, куда ее повешу – так чтобы гармонировала с игрушечным ружьем. И тут наконец вернулась сестра Антонина.

– Как-то у тебя много майонеза, – сказала я, увидев в Антонининых руках большущий пакет.

– Ну знаешь, Новый год же, мало ли что, – пожала плечами сестра. Она пожимает плечами, когда врет или когда не хочет обидеть. – Прикупили тут разного.

– Разного! – подтвердил Кузя и вытаращил глаза, отчего стал очень похож на бабушку. Антонина всегда говорила мне, что тетя Лена, когда лжет, выкатывает глаза, и в данный момент генетика была явно против Кузи.

Я пропустила странную парочку вперед, они побежали в детскую прятать пакет. Однажды археологи найдут здесь залежи окаменевшего майонеза, но нам уже будет все равно.

Приехали из клуба «22.20» Гоша и Лена Большая. Они передали дела агентству по организации вечеринок и теперь готовились встречать Новый год как обычные люди – не на работе, а дома. Обоим, судя по виду, это давалось непросто: Лена и Гоша быстро сгрузили под елку пакеты с подарками, положили телефоны перед собой на стол и стали ждать, кажется даже с надеждой, что те непременно зазвонят.

Я тем временем ждала Филиппа – он обещал приехать еще час назад. Утром прислал игривое сообщение: мол, выбираю рубашку, пытаюсь соответствовать твоей богемной тусовке. Я не поняла, кого он причисляет к таковой. Может, Кузю, который вытащил в центр гостиной подаренный Гошей африканский барабан и вдохновенно барабанил. Может, Марусю, которая сидела на полу по-турецки, зажав между острыми коленками книжку про Репина. Может, Елизавету Барбос и Антона Полякова, которые зачем-то ушли на черную Белую лестницу, прихватив чужие куртки, и никак не возвращались. Когда я проходила мимо, случайно услышала за дверью отчаянное: «Прости, Антоша, я не влюбляюсь…», смутилась и ускорилась. А может, за богему сошли бы клубные работники Елена и Гойко, обсуждающие закупку бокалов для мартини, или сестра Антонина, пытающаяся прицепить к можжевеловому венику новогодние шарики, или же я сама, подсчитывающая причастия в этом предложении.

Наконец зазвонил домофон, и все бросили свои барабаны и веники – хотели нормально сесть за стол и праздновать. Я вышла в коридор, взяла домофонную трубку: «Да?» «Это Филипп», – ответил Филипп таким тоном, что я сразу поняла: настроение у него вовсе не новогоднее. Ну, целую неделю продержался, что ж.

Я открыла дверь, впустила гостя. Он единственный пришел с пустыми руками – и с таким лицом, будто здесь не праздник намечался, а судебное заседание. Ладно, мало ли какое у людей выражение лица, вспомнила я. Гоша вот редко улыбается, но ничего плохого в виду не имеет.

– Давай пальто, – сказала я, включив режим «лучезарность» на максимум.

– А можно э-э… в шкаф его убрать? – спросил Филипп, оглядывая вешалку в прихожей, на которой уже скопилась тонна верхней одежды.

– Конечно, – согласилась я и взяла пальто.

Филипп все еще не снимал обувь, будто не решил – бежать или остаться. Рубашка на нем была нежно-розовая.

– Ну, – произнес он, начав все-таки расшнуровывать блестящие ботинки, – уставшая, конечно, квартира. Но если здесь сделать минимальный ремонт…

Тут уставшей себя почувствовала вдруг я.

– Слушай, ты это все сейчас зачем сказал? – спросила я, не пуская Филиппа в холл. – Представляешь контору «ЖЭК-потрошитель» или просто разговор поддерживаешь?

Филипп испуганно блеснул очками. Обычно я сторонилась его плохого настроения, игнорировала, делала вид, что его нет, а сама уходила домой и страдала молча. Но сейчас я уже была дома, на своей территории – этого он не учел.

– Извини, – перешел Филипп к покаянию. – Просто квартирный вопрос как раз с утра испортил москвичей.

– Что случилось? – я все еще была холодна.

– Родители звонили, – зло ответил он. – Якобы с наступающим поздравить. Между делом сообщили, что после праздников возвращаются в Москву. Типа не хотели раньше говорить, чтоб не расстраивать, а то я, понимаешь ли, остро реагирую. Теперь будут жить на Ленинском, а мне придется валить в Новогиреево!

Последнее слово он произнес с болью, в значении «преисподняя» и уставился на меня: искал понимания и сочувствия.

– А почему именно в Новогиреево? – спросила я. – Поезжай в Новокосино. Или в Новую Москву. Столько всего нового в мире.

– Потому что после МГИМО они купили мне квартиру в Новогиреево, – не уловил иронии Филипп. – Двушку. Чтобы с глаз долой.

– Ты учился в МГИМО. Ты не рассказывал, – повторила я усвоенную информацию.

– Ну да, они же дипломаты, – быстро ответил Филипп: для него это было само собой разумеющимся. – С детского сада меня туда готовили.

Значит, злые равнодушные родители помогли нелюбимому сыну поступить в МГИМО, а потом купили ему квартиру – оттачивали свое коварство.

– Ну видишь, – бесстрастно сказала я Филиппу. – Они были неправы. Ты совсем не остро реагируешь. Проходи, если остаешься.

Я повесила пальто в шкаф и пошла к гостям. Спиной чувствовала, что Филипп плетется за мной в нашу неотремонтированную гостиную.

Была половина десятого вечера. Мы наконец сели за стол, открыли самое холодное шампанское, разлили его по бокалам и выпили за уходящий год. Антон был бледный, Лиза румяная, Антонина задумчивая, Лена с Гошей сосредоточенные, Маруся мечтательная, Кузя снова проголодавшийся, Филипп обиженный, а я – я очень спокойная. Как будто весь запас нервов уже потратила в уходящем году, и сейчас ничто больше не могло вышибить меня из седла. Это был последний круг на карусели, какое к черту седло!

Гоша чуть подвинул тарелки, блюда и салатники, освободил место для своего ноутбука. То ли собирался поработать, то ли заранее готовился к бою курантов.

– У нас тут еще один гость, – сказал Гоша, установив, наконец, ноутбук в середине стола, на возвышении из конфетной коробки.

Тут раздались знакомые позывные скайпа, Гоша коротко щелкнул клавишей и улыбнулся:

– Привет, Риббентроп.

А на экране появился Боря.

Боря выглядел точно так же, как раньше. Удивительно. Последний раз я видела его три месяца назад и почему-то думала, что он должен был с тех пор сильно измениться. Похудеть, например, загореть дотемна, проколоть ухо, сделать татуировку дракона, отрастить волосы до плеч или хотя бы усы (в мексиканских сериалах, помнится, усами мерились эпохи: раз герой в них, значит, прошло двадцать лет). Но Боря был как Боря. Даже майку его я знала – серая такая, мы ее вместе покупали в Брно.

Увидев его в этой майке, я сразу подумала: «Мое платье! Я забыла одеть праздничное платье!» Так и подумала: «одеть», как Надя Шевелева. Платье, в котором я собиралась встречать Новый год, мы тоже купили в Брно. Оно было очень простое, но серебряное, Боре нравилось.

Следующая мысль, возникшая в моем шокированном мозгу, тоже была связана с одеждой. Ассоциация странная, предупреждаю, не очень красивая. В школе, бывало, бегаешь целый день с этажа на этаж, с химии на русский, и тебе вроде бы нормально, но что-то смутно не так. А потом забежишь в пустой класс, оглянешься, подтянешь колготки, которые, оказывается, спустились, или отрежешь ножницами с учительского стола ярлычок на свитере, целый день коловший тебе бок, – и тут-то понимаешь, что значит настоящая хорошая жизнь. Такая сразу радость, такое умиротворение.

Три месяца я не видела Борю, а теперь увидела – и сразу почувствовала: отпустило. Не колет больше бок и колготки на месте. А потом я почувствовала еще кое-что: руки Филиппа на своих плечах.

До Бориного появления Филипп вроде бы сидел со мной рядом, но на самом деле держался подчеркнуто на расстоянии. Смотрел в сторону, отклонялся, складывал руки на груди, демонстрировал, в общем, свое отчуждение и неприсутствие. А тут вдруг подвинулся ко мне вплотную – так резко, что аж стул завизжал, – и обнял. Однажды я видела, как крупный взрослый мужчина, проходя маршрут в веревочном парке, внезапно осознал, что боится высоты, и отчаянно ухватился за ближайший столб. Филипп сейчас так же вцепился в меня. Я чувствовала правым ухом его дыхание, а сама дышала с трудом и очень хотела освободиться от оков.

Боря тем временем весело общался со старыми друзьями и знакомился с новыми людьми. Задавал вопросы, слушал ответы, рассказывал, какая погода в Тель-Авиве (хорошая), просил Кузю показать ему первые подарки, сообщал Антону Полякову, что видел его книгу в магазине в Хайфе, спрашивал у Антонины про родителей и Илюху, у Гоши и Лены – про какую-то группу «Декабристы», у Маруси – про преподавателя Уткина из ее института, с которым почему-то был знаком. Уже минут через пять все забыли, что Боря говорит по скайпу и находится в другой стране. Было полное ощущение, что он здесь, с нами, и без него Новый год ни за что не наступит. Лиза Барбос под общий смех спросила, не положить ли ему пару ложек оливье.

На мне Борин взгляд почти не задерживался, зато я была уверена, что Филиппа он заметил.

Я сидела, застрявшая в Филипповых объятиях, как бумага в принтере, и молчала. Боре я сказала только «Привет» и смиренно улыбнулась, когда Лиза пошутила про оливье. Зато слушать его и любоваться им мне никто не мешал. И состояние «колготки подтянуты, жизнь налажена» не проходило. Колготки, да уж. Давным-давно, в Сочи, Боря рассказывал, как влюбился в меня, и назвал это «мне будто сердце заново запустили». А у меня – колготки. Ясно, кто из нас поэт и кто любить умеет.

– Жозефина Геннадьевна! – услышала я сквозь белый шум.

– М? – обернулась я к сестре Антонине.

– Осталось? – спросила она так, будто я правда понимаю, о чем речь.

– Наверное, – сказала я, а сама мысленно открутила назад разговор, который поддерживала автоматически, не вникая. Кажется, кто-то – Лиза? Лена? – сказал, что не пьет игристое вино, а моя сестра вспомнила, что за диваном у нас оставалось немного сухого красного.

– Бордо, – уточнила на всякий случай Антонина.

– Да-да, бордо. Осталось, – кивнула я так энергично, что Филипп даже убрал от меня руки. – Бесконечный ящик бордо, который год назад привез Боря.

Тут я улыбнулась и храбро посмотрела прямо в экран. Боря тоже смотрел на меня и улыбался. Долго.

– А скажи, пожалуйста… – начал он, но тут громко зазвонил телефон Гоши, а ко мне на колени из-под стола прыгнул кот Зайка.

Филипп отпрянул от меня, испугавшись (не исключаю, что этого Зайка и добивался), кот устроил свою тяжелую задницу поверх разложенной на моих коленях праздничной салфетки, а сам потянулся мордой к ноутбуку.

– Мэ! – поприветствовал он Борю с осуждением. – Думал, и не свидимся, большой парень. Ты там, наверное, в пустыне своей другого котика себе завел, лохматого. И зачем, скажи, тебе лохматый кот в таком климате, а?

– Здравствуй, друг, – сказал Боря. – Прекрасно выглядишь. Новая стрижка?

И вдруг экран ноутбука погас, а Боря пропал. Я, прижимая к себе Зайку левой рукой, правой подвигала компьютер туда-сюда (да, это всегда помогает), но связь была безвозвратно утеряна.

Вернулся Гоша, который уходил говорить по телефону, взял ноутбук, повертел его в руках, удивился:

– Хм, странно. Похоже, сел. Хотя стоял на зарядке.

– А зарядка где? – с отчаянием вопросила я.

– На работе осталась, – растерянно ответил Гоша.

– Так моя же есть, – напомнила сестра Антонина. – Сейчас принесу!

– О, давай, – сказал Гоша. – Только надо, наверное, гнездо предварительно почистить.

– Это попугай поможет, если что, – обрадовалась я. – Проконсультирует!

Перспектива возвращения Бори мне казалась очень важной. Настолько, что я не заметила Гошиного настроения. А он был взволнованный и на Антонину посматривал с опаской.

Наконец мы подключили ноутбук к зарядке, и тогда Гоша тихо сказал нам с сестрой: «Слушайте, тут у нас проблема…»

В общем, оказалось, что звонила Лейсан. Причем из Твери.

– Она сначала сказала: «Мы под Тверью», а я услышал: «Мы под дверью». Думал, приехали сюда, – говорил Гоша тоном немного оправдывающимся.

Но нет, они не приехали в Нехорошую квартиру. Лейсан и Таня сидели в Макдоналдсе где-то в районе Твери. Они отправились из Питера в Москву на машине саксофониста, бойфренда Лейсан, чтобы праздновать Новый год с ее родителями, братом и сестрой, приехавшими из Казани. Остановились перекусить, но Лейсан с саксофонистом поссорились, кажется, из-за морковных палочек. И саксофонист, как человек творческий и нервный, оставил любимую женщину и семилетнего ребенка в Макдоналдсе, а сам лихо развернулся и двинул обратно в Питер.

Я слушала Гошу и понимала: сейчас он умчится спасать бывшую жену, а моя сестра опять захочет с ним расстаться.

– Непонятно, что делать, – закончил Гоша свой рассказ.

– Ну как что делать, – сказала Антонина совершенно спокойно, – ехать в Тверь, конечно. Какие варианты? Таня встречает Новый год в Макдоналдсе и выкладывает морковными палочками слово «Вечность»?

И она улыбнулась Гоше так, что я бы на его месте полюбила ее на всю жизнь.

– Я постараюсь побыстрее, – говорил Гоша, ободренный внезапной Антониной щедростью. – Отвезу их к родителям Лейсан и вернусь. Успеем еще отпраздновать.

– Конечно, успеем, – кивала Антонина. – Хорошо, что ты минералку пил вместо шампанского… Не спеши, поезжай осторожно.

– Может быть, вы с Кузей со мной хотите? – предложил он не подумав, на волне энтузиазма.

– На мустанге? – встряла я. – Там сзади двое детей-то едва помещаются. Кому-то придется на обратном пути бежать за машиной.

– Вообще да, ты права, – согласился Гоша и пошел за ключами от маловместительного мустанга.

Сестра Антонина посмотрела ему вслед с той же ласковой улыбкой и тихо объявила мне вдруг:

– А мы с Кузей поедем к Марине Игоревне.

На секунду мне показалось, она даже рада, что Гоша в новогоднюю ночь отправляется куда-то под Тверь.

– Не должен человек встречать Новый год один, без елки и с больной спиной, пока другие веселятся в его квартире, – сказала Антонина. – Не должен!

Я могла бы возразить: Нехорошая квартира принадлежит вдове сына художника Шишкина, а вовсе не Марине Игоревне, неофициальной вдове самого художника Шишкина. Но Антонина была очень решительна, а Кузя уже тащил в коридор пакет, из которого торчала белая борода. Да и у меня понятие о справедливости иное, чем у тех, кто распределяет квартиры между вдовами.

– Ну одевайтесь, – приказала я. – Ребенок, это твоя борода или мамина?

Антонина и Кузя, оказывается, тайно зашли по дороге из майонезного магазина в клуб «Бурато», открыв его недавно сделанными запасными ключами, и там, в гримерке, нашли костюмы Деда Мороза и Снегурочки. В которые и решили облачиться, чтобы у Марины Игоревны в Гольяново меньше болела спина. Наряженный в шарики веник они тоже брали с собой.

– Прости, дорогая сестра Ж., – винилась Антонина, накручивая фальшивую косу на палец. – Мы с ней встретим и сразу вернемся.

– «Я не могу стать ее очередной потерей», – почти точно процитировала я Алексина, которого мы с сестрой когда-то читали синхронно, на разных улицах города Белогорска. – «И поэтому я еду сдавать свой билет».

Антонина порывисто обняла меня и поцеловала в щеку. Первый раз в жизни.

Они с Гошей и Кузей вышли одновременно – Гоша к мустангу, сестра-Снегурочка с ребенком-Дедом Морозом и елкой-веником к такси.

Я, закутанная в чью-то неопознанную зеленую куртку, помахала двум машинам и вернулась наверх.

А там как раз одевалась в прихожей Лена Большая.

– Тебе тоже тут скучно? – спросила я как можно более невозмутимо.

– Ага, в клубе «22.20» гораздо веселее. Там драка, – парировала она буднично.

– Кто дерется? – не удивилась я.

– Вот еду разбираться, блин, – вздохнула Лена и с сожалением натянула на красиво уложенные волосы маленькую серую шапку. – Организаторы вечеринки не справились с организацией. Какой-то гость наехал на солиста американской группы-хедлайнера. То ли требовал «Мурку», то ли просто гордился родиной и кричал «Янки гоу хоум!». В общем, капец, а Гойко уехал в Тверь, так что теперь в клуб еду я.

– А ты «Мурку» умеешь? – осведомилась я.

– Я все умею, – Лена обняла меня, поцеловала в щеку (эк их всех потянуло) и, опершись о мое плечо, сунула ногу поглубже в правый сапог. – Маловаты сапожки. У тебя случайно не тридцать восьмой?

– Тридцать восьмой, – автоматически кивнула я.

– Ну тогда я вернусь, примеришь, подарю, если что.

И Лена, надев улыбку главного решалы, поехала в клуб «22.20» исполнять «Мурку» и разнимать дерущихся представителей великих держав.

Я зашла к себе в комнату, переоделась в серебряное платье. Сняла со стены игрушечное ружье, повесила на освободившийся гвоздик Марусину квартиру с сочинским двором.

В дверь мою постучали. Тук-ту-тук. И еще один нерешительный тук.

– Чего? – крикнула я.

Автор только что нашедшего свое место шедевра стояла в дверном проеме и тискала в руках телефон. Сдернула с угла зеленый силиконовый бампер – надела обратно. Сняла – надела.

– Чего, Марусь?

Мария-Магдалина Андрющенко, предполагаемая дочь нашего отца, протянула телефон в мою сторону. Как будто комментарий у меня взять собиралась.

– Понимаешь, у меня есть любимый, – быстро произнесла она текст, который, видимо, долго готовила, но боялась обнародовать. – Он женат, но у них с женой давно ничего нет. Я знаю, как это звучит, но он не врет и хороший человек. Игорь… Валерьевич. Мой преподаватель по живописи, талантливый очень.

– Ага, – сказала я в ее протянутый телефон. Прокомментировала.

– В общем, он сейчас написал, что у них с женой произошла финальная ссора, она уехала к маме и узнала обо мне.

Прозвучало так, будто супруга Игоря Валерьевича узнала об измене мужа от собственной матери.

– Игорь хочет встречать Новый год со мной, – выдохнула Маруся и улыбнулась помимо воли. – Вызвал мне такси. Просит приехать прямо сейчас…

Кажется, наша компания сегодня обогатит московские службы такси, подумала я.

– Для нас это важный момент, – почти умоляюще произнесла Маруся. – Можно я поеду, пожалуйста?

Мне хотелось сказать «нельзя» и вслед прочитать целую лекцию о том, как девятнадцатилетним девочкам противопоказано общение с тридцативосьмилетними Валерьевичами.

– Где он живет? – спросила я. – И продиктуй мне номер машины.

– Здесь недалеко, на Преображенке, – зачастила Маруся, которую только что мамка отпустила на дискотеку. – Белый хёндай, номер триста одиннадцать, водитель Рыспек.

Водитель Рыспек, диспетчер Увожуха, подумала я. Проследила из окна за тем, как Маруся, подскакивая как коза, забирается на заднее сиденье белого хёндая. На переднее, значит, не хочет, заботится о безопасности. И куда же ее, такую осторожную, несет зимней ночью, и почему она не боится женатого преподавателя живописи, нарисовавшего ей туманные перспективы?

Я вернулась в гостиную.

Из гостей в Нехорошей квартире остались только Антон Поляков с Лизой Барбос и Филипп. В прошлый раз на Новый год сюда все постоянно приходили, а в этом, значит, только и делают, что уходят.

Антон, кстати, говорил по телефону, и я уловила фразу «Ну куда я сейчас поеду!». Лиза задумчиво тискала кота Зайку, втолковывала ему, что вовсе он не похож на Волан-де-Морта, что бы ни врали всякие маглы. Филипп снова делал вид, что его здесь вообще нет. Сидел на стуле у балкона, листал ленту в телефоне, допивал по капле бордо из бокала. Борино бордо. Кстати, он так и не позвонит больше, раз Гоша уехал?

Ко мне с видом раскаявшегося грешника двинулся Антон, только что закончивший телефонную беседу.

– Поезжай, – сказала я.

– Там Алиска не спит… – начал он.

– Поезжай, – подтвердила и Лиза Барбос, оторвавшись от Зайки. – Дело важное.

– Она только у меня засыпает, – теперь он оправдывался строго в сторону Лизы. – Сонька в истерике, никакой «Игры престолов» не получилось. Я не знаю, почему она не умеет укачивать собственную дочь!

– Поезжай, тебе два взрослых человека говорят, – повторила Барбос. – Какая разница, почему Сонька не умеет. Может, потому, что нервничает и ребенку это передается. Может, потому, что не высыпается. А ты вот высыпаешься и не нервничаешь. Check your privilege!

Услышав последние слова, Филипп у балкона встрепенулся и шаркнул стулом.

А Антон, продолжая для вида возмущаться Сонькиной несостоятельностью как родителя, устремился в прихожую.

– Я приеду, как только Алиска уснет, – поклялся он мне, расцеловав нас с Лизой в щеки, как с недавних пор стало принято в этом доме. – Она спит до утра, если уже решила…

Дверь за Антоном закрылась, мы с Барбос постояли у вешалок.

– А чья это зеленая куртка? – спросила Лиза.

– А чего это ты не влюбляешься? – спросила я.

Мимо нас пронесся кот Зайка, преследуемый невидимыми демонами.

Следом за ним под свет блеклой коридорной лампочки явился Филипп.

– Слушай, уже поздно, – сказал мне бойфренд в новогоднюю ночь. – Я пойду. Как-то плохо себя чувствую, то ли красное вино не стоило после шампанского, то ли холодец этот ваш… Who knows. Поеду высплюсь хоть раз в году. А то мутит.

И он неловко притянул меня к себе – так, будто после слов «мутит» и «холодец ваш» во мне должны были взыграть романтические чувства пополам со всепрощением.

– Может, таблеточку? – спросила Лиза Барбос с плохо скрываемой насмешкой.

– Я выпью дома, спасибо, у меня американские…

Мы с Лизой синхронно закивали, как пара рубашек, сохнущих на веревке во дворе в ветреный день.

Филипп торопливо надел поданное пальто, протер пальцем носок блестящего правого ботинка и поцеловал меня в щеку. Тоже в правую – в какую поближе.

– Я напишу тебе, Happy New Year, – проговорил он уже у лифта, набирающего скорость.

В ответ Елизавета Барбос, отпихнув меня от двери, с удовольствием ею грохнула.

На плечо мне сел попугай Исаич – я-то думала, он уже давно спит в клетке, досрочно встретив год Петуха.

– Улетел, но обещал вер-рнуться, – проворковал он.

– Да уж, все обещали, – подтвердила я. – Но по факту нас осталось двое.

– А сколько у нас шпаг, – прошелестела оптимистичная птица. – Четыр-ре!

– И то верно, – я осторожно погладила серую попугаичью голову. – Ты, кот Зайка, Лиза и я. Кот весь вечер жрет что-то со стола, так что будет Портос.

– В мер-ру упитанный в самом р-расцвете сил, – вернулся Исаич к цитированию «Карлсона».

Ну вот и мы. Атос, Портос, Барбос и Д’Артаньян. Атос явно я – потому что для графа де Ла Фер троих гостей слишком мало. А Д’Артаньян…

Тут оставленный на столе Гошин ноутбук снова заиграл мелодию скайпа, и на экране высветилось слово «Риббентроп» и Борина фотография.

В этот же момент Елизавета Барбос в ужасе произнесла два слова:

– Блин! Утюг!

Я рассмеялась в голос:

– Да ладно! Барбосик, серьезно? Утюг?!

– Погоди, – она наморщила нос: вспоминала. – Я погладила платье, повесила его…

– На что повесила? – зачем-то спросила я. – Оно же без бретелек…

– На штуки эти, – кивнула она куда-то в район подмышки, – петельки. Повесила, вернулась к гладильной доске и…

– И выключила утюг! – подсказала я. – Ты не можешь не выключить утюг, не такой ты человек. Ты правильная, педантичная и занудная, за что я тебя и люблю.

– …вернулась в гладильной доске, и тут мне позвонила мать. Из Омска. Третий раз уже, так что пришлось взять.

Тут как раз замолчал скайп – Боря отчаялся дозвониться. Ну вот и все.

– Я поговорила с родителями, опять пошла выключать утюг. Но по дороге заметила, что одна складочка на платье не отгладилась. А я занудная, как ты любишь, – напомнила Барбос. – И вот я стала гладить его заново. А что потом – хоть убей не помню. Обычно я выдергиваю вилку, оборачиваю провод вокруг утюга и специально пою песенку: «Утюги за сапогами, сапоги за пирогами, пироги за утюгами, кочерга за кушаком». А сейчас не пела… Значит, не выключила. Сколько стоит такси в новогоднюю ночь?

– Я тебе вызову, – обреченно пообещала я. Я знаю, сколько зарабатывает Лиза – не столько, чтобы ездить на такси за утюгами с кочергой и кушаком. – Одевайся.

– Э, нет, я сама, – воспротивилась она. – Не хватало еще. Я и так тебя тут одну бросаю.

И Елизавета Барбос, заспешившая в прихожую, показала подбородком на Гошин ноутбук. Который, кстати, снова издавал чарующие звуки скайпа. Боря звонил в третий раз, прямо как Лизина мама из Омска.

Я нажала на зеленую кнопку.

– Привет, – сказала я Боре. – Тут как раз последний гость уходит.

– С Новым годом, Борис! – нагнулась Лиза к экрану. – Мы еще встретимся!

И, клюнув меня в зацелованную уже правую щеку, замахала руками (провожать не надо) и убежала. Я даже дверь закрывать не стала. Села против ноутбука, расправила на коленях серебряное платье, улыбнулась Боре. Он тоже улыбался и молчал, не торопил.

– Привет, – повторила я. – Надеюсь, хотя бы Новый год сегодня придет, а не уйдет.

– Да, было бы хорошо, – коротко ответил он. И когда Боря стал таким немногословным? Наверное, он просто имеет в виду, что старый год у него не слишком удался – благодаря в основном мне.

– А когда там праздник приходит в Тель-Авив?

– Через час после Москвы, – сказал Боря. У него были поразительно черные глаза. Такие, в которых можно… Нет, тонут вроде обычно в синих, а в черных что – спасаются? Не ко мне вопрос, мне, как известно, больше удаются метафоры с подтянутыми колготками.

– Понятно, – кивнула я, получив информацию о разнице во времени между столицами двух государств. – Значит, у тебя сейчас половина одиннадцатого.

К ужасу своему, я не знала, что говорить дальше. Обсудим, сколько времени в Копенгагене, Кабуле и Канберре, может быть? Или сразу попрощаемся, раз уж все уехали.

– А куда все уехали? – спас меня Боря. Он всегда спасает, да.

– Кто куда, – начала я подсчет. – Гоша – в Тверь за Лейсан и Таней, у них проблемы с морковными палочками. Антонина с Кузей – в Гольяново к Марине Игоревне, у нее спина. Лена – в «22.20», у них драка. Антон – в Химки, у него ребенок. Маруся – на Преображенскую площадь, у нее Игорь Валерьевич. А Лиза – на улицу Красных Зорь, у нее утюг. Никого не забыла?

Конечно, я забыла Филиппа. Но намеренно – вот такая я хитрая.

– Кот на месте? – удостоверился Боря.

– О да, – заверила я. – Не то что в прошлый раз.

А дальше все пошло как-то легко. Я рассказала Боре историю о том, как Зайка случайно уехал в Тулу. И о том, как мы с девчонками пьяные встречали на вокзале тетю Марусю с колбасой. И о том, как появилась в моей жизни Маруся, которая Мария-Магдалина. И о том, как искала после Шаболовки хорошую квартиру, а нашла Нехорошую – про астролога Аркадия с джакузи и лиловым унитазом, про беременную Катю и ее чихуахуа, про ключ в сигаретной пачке, ушибленную руку Леонидыча и многодетную мать Женю Кольцову. Я также сообщила, что мои родители переехали в Краснодар, а офис – на Новую Ригу, и об успешности обоих этих мероприятий. Всю жизнь Боре, в общем, пересказала, за исключением той ее части, что касалась Филиппа. Даже жалко – Гришу бы я, например, с радостью упомянула, как и дедушку Бориса Ивановича, и соседку Дашу, и вечеринку с крокодильей головой.

Боря тоже кое-то рассказал о себе. О родителях, о трех-четырех новых бизнесах, о том, что уже объехал на машине весь Израиль. Брал вольво S90 напрокат.

– Как, кстати, Шварцман? – спросил он. – Хорошо себя ведет?

– Идеально, – призналась я. – Официально лишаю его звания икаруса. Шварцман – машина в лучшем смысле этого слова. Я очень тебе благодарна за него.

Получилось неловко – будто я благодарна Боре за то, что он уехал в Израиль. Неловкость эту я попыталась сгладить, начав сравнивать Шварцмана со своей прошлой машиной.

– Помнишь мой старый опель? – спросила я. – Ося я его звала, а в сердцах еще и Истеричкой. Ося был не просто машиной, а экомашиной. На нем было написано Eco. То есть он всячески защищал природу. И знаешь, было ощущение, что в основном от меня. Или от человечества в целом. Он мог заглохнуть в любой момент – очень сильно экономил бензин. На оживленном перекрестке любил, например, отключиться. Или по пути на парковку в торговом центре – когда угол подъема градусов восемьдесят. Особенно он ненавидел стоять первым на светофоре, нервировало его это. Все ждут зеленого, а Ося зеленого боится. Слишком высокие ожидания, знаешь ли. И вот зеленый загорается, а Ося затухает и уходит в астрал. И дальше я пытаюсь привести его в чувство под громкое единодушное бибиканье тех, кто стоит за мной – ведь не один Ося у нас нервный… Короче, Шварцман на этом фоне просто чудо. Спокойный, надежный, полный достоинства. Все умеет, слушается меня, но и сам умница. Огромный такой интеллигентный брюнет, любовь моя.

Тут получилось, что последним предложением я довольно точно описала Борю, поэтому пришлось добавить:

– Только хрен припаркуешь!

С этой романтичной фразой Новый год как раз наступил.

Я увидела в углу экрана цифры 00:00, поспешно налила себе теплого просекко поверх лимонада, Боря ушел на пару секунд из кадра и вернулся с красивой бутылкой примитиво, которую ловко откупорил в прямом эфире.

– Ну, с Новым годом, Москва! – сказала я преувеличенно бодро, прислонив бокал к экрану.

– С Новым годом, Джо, – тихо ответил Боря.

Мы еще немного поговорили.

А потом все как начали приходить!

Сначала явилась Елизавета Барбос с бутылкой полусладкого игристого вина дагестанского производства.

– Мне подарили, – объяснила она. – Оно розовое и бантик золотой, не отказываться же. Утюг, кстати, был выключен. Я спела ему песню и отправила спать.

Вслед за Лизой, конечно же, приехал Антон Поляков. Он привез хворост. Не тот, что в лесу собирают, а тот, что пекут.

– Сонька просила тебе передать, – объяснил он. – Я приезжаю, а Алиска уже спит, уснула. А Сонька, когда нервничает, печет. И когда хочет извиниться, тоже печет. В общем вот.

Антон сунул мне большой промасленный кулек хвороста и переключил внимание на Лизу. Сказал ей, например, что в такси почитал о ее родном городе Омске и выяснил, что там бывают пыльные бури, а в его родном городе Воткинске пыльные бури тоже случались. Лиза, не найдясь что ответить, вручила Антону дагестанское полусладкое и спросила, умеет ли он его открывать. Черные Антоновы брови сошлись на переносице: challenge accepted, сказал бы Филипп, если бы его кто-то спрашивал (или помнил).

Дальше в Нехорошей квартире стало интересно: например, появилось трое парней в лыжных костюмах и ни одной лыжи. В руках подростки держали по бутылке брюта.

– Господи, – произнесла я, открывая дверь Илюхе со товарищи.

– До Рождества вообще-то семь дней, – заметил Илюха.

– Это как посмотреть, – возразил запальчиво очкастый Жека. – У католиков…

– Евгений, оставьте католиков в покое, – предложил накачанный Гавриил раздраженно и стал искать кота. – Кис-кис, ты где? Давай уже иди сюда, котолицизм будем исповедовать.

Я воззрилась на снимающего ботинки Илюху.

– А Архангельск? А триста тысяч коробок картофельного пюре? А прыгать в снег?

– Допрыгались, – Илюха мрачно снял шапку. Волосы под ней были мокрые и торчали во все стороны. – Коробки погрузили, лыжи погрузили, все погрузили, кроме нас. Жека забыл паспорт.

Жека бочком, с видом виноватым и в то же время независимым, протиснулся в гостиную, где Антон Поляков сражался с намертво застрявшей в бутылке пластиковой дагестанской пробкой.

– Как забыл паспорт? – не поняла я. – Вы же тут триста тысяч раз проверили свои паспорта. Когда ваш АБ приезжал.

Видимо, мое любимое число – триста тысяч. Надо будет указать в резюме.

– Евгений взял загранпаспорт, – объяснил Гавриил, упавший уже в объятия Зайки. – А билет покупался на обычный российский.

– А проводник попался принципиальный, – дополнил Илюха, безуспешно приглаживая волосы.

– Да похмельный он был, а не принципиальный, – отчаянно прокричал Жека из гостиной. – Или злой, что работать приходится в новогоднюю ночь.

– Короче, – отмахнулся Илюха от Жеки, – Жеку не сажали. АБ, ТТ и ГБ полчаса уговаривали проводника посадить Жеку, а он ни в какую.

– Ну если уж ГБ не посадил… – согласно кивнула я.

– Не посадила, – поправил Гаврииил. – Галин-Борисна, завуч, она самая убедительная.

– В итоге Жека сказал, все, я не еду. И мы сказали, что тоже не едем, – финализировал Илюха. – Остальные тридцать семь человек тоже хотели остаться, но мы их успокоили. Весной на Кавказ поедем, ничего страшного.

– Мэ! – подтвердил кот из мускулистых рук Гавриила. – Весна хорошо, зима – холодно, котик мерзнет.

– Проходите уже, – поторопила я Илюху с Гавриилом. – Где вы, кстати, шлялись все это время? Поезд ваш с лыжами ушел часа два как.

– Пешком шли с Ярославского, шампанское искали, где продадут, – объяснил Илюха. – Ну, вам, в смысле, шампанское. В итоге Жеке продали по загранпаспорту. Он сказал, там написано, что ему восемнадцать, и они поверили.

– По-английски сказал? – вздохнула я.

– Ага. Евгений у нас очень умный, практически гений, – гарантировал Гавриил. – Не, серьезно, когда не надо тупо взять правильный паспорт, он прямо Эйнштейн.

Подозревая, что гениальная дружная троица уже выпила первую из незаконно добытых бутылок где-то на качелях между Ярославским и Курским вокзалами, я погнала их в гостиную – закусывать.

Там они быстренько наполнили свои тарелки до потолка, вступили с Борей в беседу о поэзии футуристов (не помню, как об этом зашла речь – кажется, Боря просто упомянул своего приятеля Лившица, который вот так же систематически забывал паспорт и потому эмигрировал в Израиль только с третьей попытки) и помогли Антону открыть бутылку плоскогубцами. Как раз наступил Новый год в Израиле, и мы шумно отметили его приход.

Тогда мне позвонила Маруся. И так плакала, что было ясно: не поздравлять звонит.

– Малыш, ты где? Куда тебе прислать такси? – спросила я, оставив остальные вопросы на потом.

– Я… Около подъезда… – рыдала она.

– На Преображенке? – уточнила я, стараясь не упоминать слова типа «Игорь», «живопись» и «жена».

– Около твоего, – зарыдала Маруся с удвоенной силой. – И мне стыдно!

– Сейчас приду за тобой, – оборвала я разговор, оделась и схватила с вешалки ту самую, ничейную зеленую куртку. Черт ее знает зачем. Марусе явно не помешает немного тепла.

Я вышла во двор, огляделась: нет никакой Марии-Магдалины Андрющенко, только вспышки дешевых фейерверков. Может, она со стороны Садового меня ждет?

А, нет. Вон сидит на уголке песочницы, прячется.

– На, – я подошла к песочнице и накрыла Марусю зеленой курткой поверх ее собственной, черной. – Отморозишь себе еще…

Она молча закуталась в куртку, пост свой не покидала.

– Малыш, – я второй раз назвала ее малышом, и это вышло как-то естественно, – пойдем. Стыдно должно быть не тебе.

– Я встречаюсь с женатым человеком, – сказала Маруся неожиданно взрослым голосом. – Конечно, должно. Его жена вернулась прямо передо мной… Он мне сообщение написал, когда я уже уехала. А так – просто не открыл дверь в подъезд. Наверное, сказал жене, что пьяные ломятся. Я раза три позвонила в домофон, постояла там и ушла. А водитель Рыспек ждал меня, оказывается. Сказал: я думал уехать, если вы в подъезд зайдете. Видимо, я не похожа на человека, которого куда-то впустят… Я потом тут у вас вошла с кем-то в подъезд, чтоб Рыспек не волновался и ехал спокойно, но опять вышла… И сижу.

– Ох, – я подняла ее с песочницы, как большую. – Пойдем выпьем. Ты хотя бы совершеннолетняя.

Хватит уже сидеть и стоять у подъездов.

– А кто нет? – очнулась Маруся.

– Там у нас три веселых и находчивых лыжника, а еще влюбленный Поляков, Лиза Барбос и снова на экране Боря Шпиц из Израиля.

– Это же который твой Боря? – Маруся обняла меня за талию. – Он мне понравился в скайпе, очень добрый.

– Ага. Был, – я открыла подъездную дверь. – Был мой, в смысле.

– Ы-ы, – коротко заплакала Маруся. – Как же хочется новогоднего чуда!

А к нам из-за угла уже бежал компактный Дед Мороз, махал красным пластиковым пакетом и кричал:

– Эй-эй! Не закрывайте!!! Мы ключи забыли!!!

Я поймала Деда за бороду и остановила его на бегу.

– Стой! А где Снегурочка? Ее что, украли? – вспомнила я канонический сюжет всех новогодних представлений от детского сада до взрослых корпоративов.

– Нет-ет, не украли, – обрадовался Кузя и стал прыгать вокруг нас с Марусей, как вокруг елок. Борода подпрыгивала ему в такт. – Снегурочка вон идет. То есть мама. Мы, кстати, с Мариной Игоревной решили, что если я Дед Мороз, то мама – Прабабушка Мороз, она же моя мама, поняли?

Прабабушка Антонина уже подходила к подъезду. Она все еще была в Снегурочкином парике и осторожно несла перед собой на вытянутых руках большое блюдо со снежками.

– Как хорошо, что вы тут, – Антонина была не по-снегурочьи румяная. – Придержите-ка дверь!

– Ой, это что, пирожные? – восхитилась Маруся, разглядев как следует снежки.

– Ага, представляешь, – с энтузиазмом ответила Антонина. – Демины привезли. Преподаватели из «Бурато». Они сразу после двенадцати к Марине Игоревне приехали, она так рада была! И нам вот снежков отсыпали.

– Из них можно делать маленьких снеговиков, мы с Таней будем лепить! – вмешался Кузя и нажал кнопку вызова лифта.

– Отлично! У нас там наверху еще хворост, – вспомнила я. – Антон принес.

– Его что, мачеха в лес послала? – уточнила Антонина.

– Примерно. В десертах мы теперь недостатка не испытываем.

– Ничего-о, – сестра закивала головой так, что чуть не снесла ею верхний снежок. – Тут скоро будет еще народ. Гоша везет Таню, она не захотела к казанским родственникам, а захотела к нам…

– Потому что те бабушка с дедушкой всегда ее укладывают спать! – пояснил Кузя. – А у нас дома спать не обязательно, я вообще никогда не сплю!

– Это ты, ребенок, опеке только не рассказывай, – приобняла я Кузю, пропуская его и Антонину со снежками и Марусей в лифт. – Кто там еще едет? Одной Тани мне мало!

– Лена Большая едет с большой же компанией. Звонила, спрашивала, удобно ли это. Я не поняла, что у них там за пожар…

– Там драка, – подсказала Маруся.

– А, ну значит драка, – согласилась Антонина. – Может, у нас финальная битва пройдет. Она сказала, музыканты какие-то с ней.

– «Поддоны БУ!»? – попыталась угадать я. – Дуэт из одиннадцати человек?

– Нет, американские вроде. Но «Поддоны» тоже едут, они в другом клубе сегодня выступали. Правда, усеченным составом, честным дуэтом. Ну, плюс, кажется, перкуссионист…

– Вот это я понимаю, – удовлетворенно произнесла я. – Теперь похоже на Нехорошую квартиру!

Лифт как раз остановился, наша шумная толпа смешалась с шумной толпой в квартире – и мы стали ждать прибытия следующих шумных толп.

В четыре часа утра 1 января 2017 года гости перестали приходить. Последними приехал звукоинженер Хан из «22.20» – друг Гоши и ментор Илюхи. Он отработал смену в клубе с организаторами вечеринки, допустившими драку, и его, видимо, потянуло к своим. Хан явился вовремя: на кухне как раз решалась судьба Илюхиной рок-группы – ей придумывалось название. В брейнсторме принимали участие все, кто имеет какое-то отношение к музыке. Например, американская группа «Декабристы», которую привезла на наше афтепати Лена Большая, ялтинский дуэт из трех человек «Поддоны БУ!», сотрудники клуба «22.20» (включая его совладельца из скайпа), и я, умеющая играть на гитаре.

Илюха сообщил, что они с парнями благодаря звукоинженеру Хану уже почти закончили первый альбом и грешно дописывать его, не определившись с названием.

– У вас есть хоть один вариант? – спросила я. – Чтобы было от чего отталкиваться.

– Есть, но очень тухлый, – признался Илюха. – «Илья про рок».

– И там только Илья заявлен, – подал голос тщеславный Жека в очках. – А нас все-таки трое.

– Мы пытались составить название из первых букв наших имен, – поделился мускулистый Гавриил. – Гаврила, Евгений и Илья. Но получился немного не тот месседж, и папа у меня слишком православный, не одобрит…

– А если из фамилий? – предложила Лена Большая.

– Селиванов, Яворский, Иоффе, – продекламировал Жека, слегка поклонившись на «Иоффе». – Бились-бились, из всего этого сочинили только адское «СелЯвИ».

– Почему, можно… «ЯСИ», – не сдавалась Лена.

– Яси, которые косили конюшину? – прищурился Илюха. – Мы не хотим ничего косить.

– Ок, а что хотите? – взялась за дело группа «Поддоны БУ!»: они были люди опытные, в прошлом году на этой же кухне мы придумывали название им.

– Что-то простое, но эффектное, – объяснил Гавриил, из которого бы получился отличный клиент рекламного агентства.

– Вижу ежа! – завопил вдруг перкуссионист «Поддонов». Мы испуганно огляделись, а потом поняли, что парень просто предложил название.

– Зову сову! – поддержал тему Боря с экрана.

– Беру баррэ? – с сомнением произнес Гоша.

– А мне всегда нравилась фраза из третьего «Крепкого орешка» – «Кинолог, в бойлерную!», – скромно сказал звукоинженер Хан. Это была самая длинная его речь на моей памяти, все даже притихли из уважения.

– Залечь на дно в брюках! – вспомнила Лена еще один фильм.

Дальше креатив задымил, мы выкрикивали, в общем-то, любые слова:

– Анархисты седьмого дня! – Это Антонина в кухню зашла за шампанским.

– Вооруженный глаз! И дресс-код – монокль… – мечтал Жека.

– Убежденный… нет, переубежденный холостяк, – это уже я.

– Сильные мира CEO, – а это Антонина никак не уходила.

Воцарилось молчание.

– Поющие в коровнике, – в отчаянии произнес кто-то из «Поддонов».

– Это типа «Звуки Му»? Хотя бы про музыку… – воодушевился Гавриил.

– Кстати, может быть, вам выбрать название уже существующей песни или альбома и сделать его названием группы? – предложил долго думавший Гоша. – Как Ladytron или Placebo. Кого вы там слушаете?

– У них школа БГ, – напомнила я. – Значит, слушают БГ. Какой у вас любимый альбом?

– Допустим, «Дети декабря», – быстро ответил Илюха, и тут его озарило: – Кстати о декабре. Может, «Декабристы» помогут? Чего они молчат.

«Декабристы» сидели, улыбались и ели оливье, который хвалили, но упорно называли potato salad. Они вообще не понимали, что у нас происходит – им, кажется, было достаточно, что никто, для разнообразия, не дерется.

Илюха обратился к ним по-английски, подключил к обсуждению. Минут через пять было решено: раз название американской группы связано с российской историей («Декабристам» действительно нравились декабристы с Сенатской площади), наши парни обязаны назвать свой коллектив в честь чего-нибудь эпично-американского. Так у беседы появился новый вектор.

– Гимн российской конфедерации, – предложил кто-то.

– Пока, Покахонтас!

– Thanks, Givi! А что, мы булочки у Гиви покупаем около школы, вкусные…

После этого Хан еще раз предложил «Кинолог, в бойлерную»: мол, «Крепкий орешек» же, куда эпичнее и куда более по-американски! Настойчивым оказался звукоинженер.

Илюха, Гавриил и Жека ни на что не соглашались.

– Вы прямо как гордые папаши, – заметила я. – Которые не могут придумать имя ребенку, потому что ребенок этот слишком хорош для всех существующих имен.

И тут лицо Илюхино озарилось вдохновением и он выпалил:

– Точно! «Отцы-основатели»! The Founding Fathers. Как вам?

Гавриил с Жекой хором заголосили, что идея хорошая, «Декабристы» ее тоже опасливо поддержали, а уж мы-то все и подавно: все-таки между «Вижу ежа» и «Отцами-основателями» разница заметная, а нам еще на концерты их ходить. Мы посчитали международный саммит закрытым и двинулись в гостиную: Илюха обещал научить «Декабристов» петь русскую новогоднюю песню.

В гостиной Антон Поляков с Лизой Барбос накрывали стол к чаю. Кузя, Таня и Маруся на полу играли в «свинтуса». Кот Зайка спал на диване, и его не будили даже регулярные крики «хлопкопыт!». Идиллическая картина: как будто семья с тремя детьми и котом готовились к файф-о-клоку – только, как всегда, в пять утра.

– Может быть, кто-то хочет кофе? – спросила Лиза, получила в ответ несколько скромных «мне, пожалуйста» и пошла на кухню. Я тоже развернулась и направилась туда: надо задействовать все свободные руки и всю технику.

Я сунула капсулы в две имеющиеся кофемашины, поставила чайник, засыпала кофе в гейзерную кофеварку и френч-пресс, огляделась в поисках турки – сама выпью по-турецки, если другого не достанется. Лиза внимательно смотрела в трясущийся холодильник – искала молоко.

– На дверце внизу, рядом с майонезом, – подсказала я. – А кто тебе шампанское-то подарил? Тайный Санта?

– Дядька из подъезда, – сказала Лиза, счастливо состыковавшись с молоком. – Смешной такой, в ушанке.

– Мешок картошки не предлагал? – полюбопытствовала я. – Или лапти из фантиков.

– Нет, но ругался, что бизнес плохо идет. Мы с ним даже выпили немножко на лестничной клетке, тоже розового дагестанского, и даже из настоящих бокалов. Странный Новый год получился, но… классный какой-то.

Она задумалась – то ли о картошке, то ли об Антоне.

– Жалко только, что ты зря ездила к утюгу, – сказала я, «поймав» кофе, убегающий из турки.

– А вы нормально с Борей поговорили? – спросила Лиза.

– Ну… да. Даже хорошо.

– Значит, не зря, – сказала она беспечно.

И я поняла, что ни к какому утюгу мой коварный Барбосик не ездил, а Новый год, видимо, встретил на лестничной клетке с незнакомым человеком в ушанке.

Я хотела сказать ей что-то доброе, но тут до нас донеслось вдохновенное и заглушающее любую мысль пение Илюхи:

– В лесу! Родилась! Елочка! A Christmas tree was born!

Когда мы принесли кофе и заварочный чайник с чаем, в гостиной нашли обескураженных «Декабристов», которым «Отцы-основатели» с жаром объясняли сюжет песни про елочку. Илюха подыгрывал себе на гитаре и на ходу переводил каждый куплет на английский. Он как раз дошел до самого сложного:

– Чу! Снег по лесу частому

Под полозом скрипит (Блин, каким полозом!)

Лошадка мохноногая (Какая на фиг?!)

Торопится, бежит…

Э-э-э…

Snow in the forest

Is doing squeak squeak squeak

Horse with very hairy legs

Is running very quick!

– Horse with very hairy legs? – переспросил сраженный в самое сердце главный «Декабрист». – So that’s your Christmas song?

– Это вы еще наш «хеппи бёсдей» не знаете, про неуклюжей, – самодовольно улыбнулся перкуссионист группы «Поддоны БУ!» и нежно погладил свой радужный ксилофон с динозаврами.

– А кстати! – принял вызов Гавриил. – Щас сыграем!

Но мы призвали всех пить чай, кофе и остатки шампанского, а также поглощать запасы кондитерских изделий, от шоколадной колбасы до меренговых снежков.

Я сидела прямо у балкона, поэтому сумела выскользнуть туда со своей чашкой кофе (американо, между прочим, а не турецкого!) при первой же возможности. Было холодно, но с кофе и новогодним настроением – терпимо. В углу, под правой балконной колонной, я заметила серебряную коробку с красным бантом и большой открыткой. Открытка гласила: «Волчку от мамы и папы, твоих друзей». Я аккуратно сняла серебристую обертку – всегда жалко ее рвать, – открыла коробку. Там были синие бокалы, как у Моники в сериале «Друзья». Я давно такие хотела, искала. И немножко поплакала, увеличивая слезами объем кофе. На соседнем балконе все еще стояла новогодняя елка. Зимой и летом стройная, зеленая, нарядная, как велено. Только хороводов вокруг нее никто не водил, обидно.

– Привет, елка, – сказала я ей. – Ты очень красивая. И много-много радости принесла, не думай. Все в порядке.

– А у тебя-то все в порядке? – спросила елка. Точнее, Антонина, тоже протиснувшаяся на наш балкон.

– Нормально, – пообещала я сестре. – Даже желание, можно сказать, сбылось.

– Не расстраивайся из-за Фила, – попросила Антонина. – Он…

А, точно, Филипп, который ушел в ночь, а потом поедет жить в Новогиреево. Или Новокосино? Да какая разница.

Балконная дверь со скрипом приоткрылась, и мы услышали, как Гавриил, превозмогая слабое владение английским, пытается передать основной смысл куплета про то, как прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино-эскимо.

– Хеликоптер! Альбус Дамблдор! Синема! Фри! Презент! Файв хандред эскимос!!!

– What? – не уставал удивляться главный «Декабрист». – Five hundred eskimos? Why?!

Он, конечно, понял это как «подарит пятьсот эскимосов». Добрый Дамблдор-рабовладелец, против таких как раз выступали настоящие декабристы.

Я допила кофе, который на морозе уже собирался превратиться в кофе со льдом.

– Пойдем, может? – спросила Антонина. – Холодно.

– Ага, – согласилась я. А потом добавила очень спокойно: – Знаешь, у Бори там, оказывается, девушка. Но все будет хорошо.

Работа и дом, 1—14 января

Пятьсот эскимосов покинули Нехорошую квартиру лишь к окончанию январских каникул.

Первого числа приезжала Женя Кольцова со всем семейством, включая младшего брата Алешу – симпатичного травматолога, который, видимо, по Жениной наводке, неловко за мной ухаживал. Мы расстались друзьями второго января, и тут же приехала из Балашихи Лена Маленькая, совравшая мужу и свекрови, будто у нее на работе утренник, а за ней и Марина Игоревна, у которой почти прошла спина. Третьего их сменили Антонинины друзья с работы, четвертого – ее же друзья с бывшей работы, а пятого – Кузины и Танины друзья из «Бурато» (я малодушно сбежала в кино с Леной Большой, испугавшись нашествия маленьких варваров). Шестого из Питера вернулись тетя Лена с Владимиром Леонидовичем, и мы все вместе нерелигиозно, под глазированную утку, встретили Рождество – подключив по скайпу моих родителей из Краснодара и обновив синие бокалы Моники. Седьмого Антонина с Гошей и детьми, наоборот, уехали в Питер – отвозить Таню к Лейсан, а также тусоваться с питерскими друзьями, пока Кузя тусуется с питерским прадедушкой, который курит трубку.

Я осталась в долгожданном одиночестве (Илюха не считался: он либо где-то гулял, либо почти не высовывался из сычевальни), расстелила на коленях кота и включила сериал. Тут Маруся написала, что вернулась со своим Игорем Валерьевичем из Суздаля. После Нового года он легко вымолил у нее прощение, а в Суздале, куда повез ее в извинительно-романтическое путешествие, сказал: «Надо б купить моей жене какой-то сувенир. Выбери ей платок на свой вкус». И Маруся выбрала. Услышав это все, я, конечно, позвала ее в гости. Мы вместе смотрели сериал про путешествия во времени, а я мечтала, чтобы Игоря Валерьевича случайно отбросило куда-нибудь в юрский период, прямо под ноги динозавру. «Ты думаешь, он меня не любит…» – спросила Маруся утвердительно, когда серия закончилась. Я в ответ могла только подавить вздох. Восьмого приехал Антон Поляков, угощал меня удмуртскими перепечами своей мамы и грустно оглядывался – искал Лизу Барбос по углам. Не нашел.

Филипп написал мне первого января вечером, часов в десять. Сообщил, что только проснулся, потому что вернулся из клуба под утро. Я не стала спрашивать, почему новогоднюю ночь он в итоге провел в клубе, хотя из Нехорошей квартиры уезжал якобы домой, больной и несчастный. Мне было известно, что он ответит: «Ну может же у человека измениться настроение». Хотела ли я получать такой ответ? Нет. И пока взяла паузу.

Седьмого января утром, собираясь в Питер, Антонина как бы между прочим заметила:

– А я думаю, нет у Бори никакой девушки, – и давай угги надевать.

– Он сам сказал, что есть.

– Прямо так и сказал?

– Ну да. Спросил про Филиппа – кто он такой. Я не стала врать.

– А Боря?

– Кивнул. И, повторяю, сказал, что у него тоже девушка, – я была терпелива.

– Хм, – второй валенок сестре не давался, убегал от нее по коридору. – Какая-то очень тайная девушка. Гоша про нее ничего не знает, я спросила. А Боря у нас не особо скрытный.

– Ну… – Я развела руками, не зная, чем опровергать ее доводы.

– А кстати, Филипп тебе кто? – строго уточнила сестра, справившись с уггами.

– Да черт его знает. Шлет фото Гриши… Посмотрим. Разберемся после праздников.

Девятого января я вышла на работу.

И к моему столу тут же подошла Солнечная – так поспешно, будто ждала меня в офисе с прошлого года и еле дождалась. В руках у нее был листок А4, который она решительно, с шумом выложила на стол и припечатала ладонью.

«Прошу уволить меня по соственному жланию с 13 января 2117 года…» – прочитала я. Половину букв Алла пропустила и добавила целый век. Говорю же, торопилась.

Я подняла глаза на почти уже бывшую сотрудницу. Солнечная сейчас была совсем не солнечной, смотрела холодно и дерзко.

– С тринадцатого января, – повторила я. – Неожиданно.

Глаза Аллы блеснули радостью – она явно ждала этих моих слов и была готова отразить их своими, заранее подготовленными.

– Я имею право! – сказала она незнакомым высокомерным тоном. – Не обязана отрабатывать две недели!

Я увидела, как Попик и Барбос синхронно вжались в свои столы, устремив заинтересованные взоры в компьютеры, и спросила Аллу:

– Может быть, зайдем в переговорную, обсудим…

– Нечего обсуждать, – отрезала храбрая Солнечная. – Все решено. В декабре я получила заманчивое предложение, и меня уже ждут на новом месте.

В декабре Солнечная каждый день ездила со мной на Шварцмане в офис, болтала про Антона, показывала новую дырку в ухе и новые бусы из аметиста, обсуждала отпуск в Таиланде (а может, лучше во Вьетнаме?). Заманчивое предложение, естественно, не обсуждала. Зато сегодня предусмотрительно добралась до работы сама.

– Я понимаю, что ставлю тебя в неудобное положение перед Днем сырка, – сказала Алла так, словно отчасти гордилась этим.

– В неудобное? – улыбнулась я. На самом деле она ставила меня в безвыходное положение: лишала рабочих рук накануне важного пиар-события. Вряд ли я за неделю найду нового человека и введу его в курс дела.

– Давай не будем, – закатила глаза Солнечная. – Перспектив я здесь не вижу, ты если кого и повысишь, то свою подружку Барбос (Лиза еще внимательнее стала изучать компьютерный экран). Я давно свою должность переросла, а на новом месте передо мной стоят амбициозные задачи.

Я вспомнила, что 31 декабря Алла написала мне сообщение, в котором назвала очень хорошим начальником и выразила надежду, что мы будем общаться, несмотря ни на что. Ну, может же у человека поменяться настроение – спросите Филиппа.

Остаток недели Солнечная работала по худшему для увольняющегося сотрудника сценарию: приходила поздно, уходила рано, делала примерно половину обещанного, коллегам отвечала резко, а мне – с вызовом и странной обидой, как будто это я ее уволила. Видимо, так себе я все-таки начальник. Прощаться с коллективом Алла не стала, а в пятницу, свой официальный последний день, вообще сказалась больной и в офис «по соственному жланию» не пришла.

Я почти всю неделю просидела на собеседованиях вместе с эйчаром Нино, которая ругала Солнечную на чем свет стоит. Никого толкового найти предсказуемо не удавалось – возможно, потому, что резюме присылали только люди со скучными фамилиями. Одна девушка, Любовь Потеряшко, показалась мне перспективной («Ну еще бы», – отреагировала Нино), но она могла выйти к нам только с февраля: не хотела подводить нынешнего работодателя, в отличие от Солнечной.

В пятницу днем мне написал сначала Филипп, а потом Антонина. Филипп спрашивал, перестала ли я обижаться и не хочу ли встретиться: «Давай отметим вместе Старый новый год, если тебе это так важно». А сестра делилась: «Сегодня, кажется, видела у нас на этаже твою Солнечную. Может, обозналась?»

Я не сразу поняла, где на этаже. Подумала сначала, у Нехорошей квартиры. А потом прочитала на профессиональном пиар-ресурсе горячую новость: «Алла Солнечная назначена старшим ивент-менеджером в Издательском доме Only Media Group (далее OMG)». Том самом издательском доме, в котором работает Антонина. И Филипп – который как раз с января стал руководителем ивент-направления.

Первая мысль у меня была такая: почему не Барбос? Это ведь она занимается у меня ивентами, о чем Филипп, которому я много (и беспечно) рассказывала о своей работе, прекрасно знал.

– Он сначала меня пытался схантить, – сказала Лиза, которая тоже прочитала новость. – Ну, не он лично, а их эйчар от его имени. Выкатили мне предложение двадцать седьмого декабря. Я отказалась, и вот, значит, за Солнечную взялись…

Я схватила телефон, ткнула в имя «Филипп», нажала кнопку «позвонить». Такой ярости я не испытывала давно. В этом году – старом ли, новом ли, – еще ни разу.

Филипп трубку не взял, прислал еще одно сообщение: «На совести. Перезвоню». Видимо, имелось в виду «на совещании» – совести-то у него нет. Я хотела передать привет его новой сотруднице, обозначив таким образом тему будущего скандала, но передумала: слишком много чести. Попыталась успокоиться, поводив настольными грабельками по песку, но укололась кактусом, который подарила когда-то Солнечная: «пустынька» теперь стояла на моем шкафу. Я разозлилась заново и опять открыла новость об Аллином назначении. Оказывается, в первый раз я не дочитала ее – помешала вылезшая реклама. Теперь же я увидела, что руководитель ивент-отдела издательского дома OMG Филипп Шопин выражает надежду, что Алла Солнечная благодаря своему опыту в международных компаниях справится с амбициозными задачами, которые перед ней стоят.

– Лиз, – позвала я, сдерживая смех. – А ты знала, что он Шопин? Я как-то нет!

– И я нет, – обрадовалась Барбос. – Ну, то есть узнала, только когда они со мной связались. Извини, надо было тебе рассказать, наверное. Не то, что он Шопин, а то, что они меня хантили. Но я не знала про Солнечную, а на Новый год этот Филипп и так себя показал во всей красе, я думала, вы больше не увидитесь…

Лиза частила и оправдывалась, и я ее остановила:

– Неважно. Важно, что Шопин.

– Это, по идее, он должен к нам на работу пойти, – со своего места пошутила Настя Попик, сняв наушники. – А вообще мне обидно! Всех к себе позвал этот ваш Шопин, кроме меня. Я что, наименее ценный сотрудник? Или он подумал, что Шопин и Попик не должны работать вместе?

– Да он наверняка считает себя не Шопиным, а каким-нибудь Шопеном и готов в доказательство предъявить фамильный герб…

Тут господин Шопин-Шопен мне как раз перезвонил.

В нашей беседе я, к сожалению, оказалась не на высоте. Плохо подготовилась, да и трудно выдерживать давление человека, хронически находящегося «в своем праве».

– Я не понимаю твоих претензий, – сказал Филипп. – Я сделал Алле предложение, ее оно устроило. Она не твоя рабыня, напомню, а наемный работник. Наши с тобой личные отношения не должны влиять…

– Ты же знал, что у меня День сырка! – кричала я. – И всего три сотрудника. Ладно личные отношения, но есть же профессиональная этика.

– Конечно, твой сырок важнее всего на свете, – вздохнул Филипп. – И тебе плевать, что у меня новая работа, переезд в Новогиреево и бесконечный стресс. Как я устал, goodness! Босс давит, родители давят, жильцы в Новогиреево истерики устраивают.

– Так у тебя там жильцы? – переключилась я на новую тему.

– Были. Я попросил их освободить квартиру перед Новым годом, так они скандалили, отказывались платить за клининг, хотя это было оговорено. Велосипеды еще на балконе…

– Велосипеды?

– Детские, две штуки, они их забыли. Теперь забирать приедут неизвестно когда, мне все это надо в голове держать, а завтра грузчики… И ты еще! Можем мы поговорить, когда ты успокоишься? А сейчас закончить на позитивной ноте? Сил нет, правда, – произнес он добродушно и примирительно: прощал меня, так и быть.

Два велосипеда – думала я. С Новым годом, родители двоих детей.

Я не стала заканчивать разговор с Филиппом Шопиным (да, я рада, что он оказался не Разумовским) на позитивной или какой-либо еще ноте. Бросила трубку, каюсь. И пошла на следующее собеседование.

К вечеру пятницы мы с девочками из отдела решили, что для Дня сырка вместо штатного сотрудника возьмем двух стажеров – Барбос нашла их, пока я сидела на интервью. А потом сделали в нашем углу несанкционированную перестановку: поставили между столами шкафы и ширмы: я давно обещала Лизе навести интровертный уют. Релакс-«пустыньку» с грабельками и кактусами забрала себе Настя Попик: меня она (не Настя) бесила.

Филипп ночью прислал сообщение «Пакуемся» и фото Гриши, который сидел в большой коробке. На Грише был ошейник с буквой G, который я ему купила, на коробке – надпись НЕ РОНЯТЬ!

Фото мне понравилось. На сообщение я не ответила.

А днем в субботу Филипп снова написал. Всего три слова: «Гриши больше нет».

Многим хозяевам кажется, что их животные умеют говорить. Филипп так про свою собаку не думал – потому что Гриша с ним не разговаривал. Зато он беседовал со мной. Шепелявил немножко – из-за выдающейся нижней челюсти.

– Гриша, пойдем гулять? – спрашивала я его рано утром в прихожей, обуваясь.

– КОНЕФНО!! – ликовал Гриша и от избытка чувств путался в поводке.

Мы выходили во двор, он бросался к своему любимому дереву, здоровался с ним, потом бежал ко мне, чтобы сообщить:

– НАФОЛ!!

Мол, все в порядке, дерево на месте, в мире стабильность.

– Гриша! – кричала я ему вслед, когда он, завидев своего приятеля, коричневого пуделя Винни, несся по Нескучному саду со скоростью, значительно превышающей человеческую. – Гришенька!

– ФТО?? – нетерпеливо оборачивался он ко мне: там друг заждался, столько вопросов надо обсудить, пока мопсы не пришли.

– Помедленнее, – просила я. – Не успеваю за тобой.

– БЫФТРО БЕФАЛ!! – соглашался Гриша и снова устремлялся к Винни.

Как-то хозяйка двух упомянутых мопсов, обменявшись со мной дежурными зевками и «добрыми утрами», спросила:

– А сколько вашему? Маловат он что-то для годовалого гриффона. А вот уши великоваты, обратите внимание.

Я проводила даму с мопсами взглядом, полным холодного негодования. А Гриша бросил шишку, с которой играл, и попытался меня успокоить:

– ФИФОН БОЛЬФОЙ КВАСИВЫЙ!!

– Вот именно, – подтвердила я. – У самой у нее уши великоваты, правда?

Но Гриша уже мчался навстречу юго-западному ветру и обзываться не желал.

На обратном пути мы встречали дедушку Бориса Ивановича, оперного певца в отставке, и у Гриши снова появлялся повод для радости:

– ДЕДУФКА!! – скакал он. – ФОФИФКИ!!

– Сейчас-сейчас, – шуршал Борис Иванович пакетом. – Все тебе принес, не волнуйся.

– ФОФИФКИ!! ФИФЫРИ!! – подсчитывал Гриша, благодарил и принимал угощение.

– Ты уже завтракал, – напоминала я, но сосиски, конечно, не отнимала.

– ДЕДУФКА МОФНО!! – возражал пес: дедушка, мол, вовсе не против второго завтрака, а то и третьего, потому что является одним из лучших людей на Земле.

А когда я уходила, Гриша всегда провожал меня в прихожей, весь понурый и гнутый, и ворчал:

– НУ И ФРЯ!!

Опять же, не обзывался, просто предупреждал, что зря я так, могла бы и остаться, позавтракали б еще пару раз, погуляли.

Я хотела купить ему специальный собачий диванчик вместо старой тонкой лежанки. Синенький, в цвет ошейника. А теперь получила сообщение «Гриши больше нет».

– Что случилось? – Я сразу перезвонила Филиппу, а слова эти выговорила не сразу: горло сдавил ужас.

– Я повел его гулять в Нескучный. И хотел кофе выпить, у меня дома хороший кофе закончился, покупать уже глупо было перед отъездом, а голова болела, просто хотелось нормального кофе, – начал Филипп свою неуместно длинную историю. – Мы доперлись аж до парка Горького, здесь у нас так себе кофе, песок один, и я встал в очередь в кофейный ларек – там какая-то бабуля не могла решить, нужен ей пончик или нет, а мне уже грузчики звонили…

Я не торопила: когда знаешь, что скоро услышишь что-то страшное, не хочется приближать финал.

– В общем, Гриша вертелся под ногами, и ладно б у меня, у той бабки тоже, пончик, что ли, выпрашивал. Она на него шикала, меня осуждала. Дальше тетка с ребенком стояла, тоже недовольная. Я и спустил его с поводка – чтоб не мешал. Он рядом бегал, дерево какое-то нашел… И тут у бариста сломался терминал, оплата у меня не проходила, пришлось искать нал, я и отвлекся. Оборачиваюсь – курьер несется на велике, вот куда он на велике в январе! А на курьера бросается ротвейлер без намордника со зверским рыком. За ним девчонка бежит с поводком – но не успевает.

Я замерла. Кто виноват в том, что Гриши больше нет – курьер на тяжелом велосипеде или ротвейлер с огромными зубами, о господи?

– В общем, они меня чуть не снесли, – пожаловался Филипп. – Я отскочил в сторону, кофе расплескал.

Бедняжка.

– Ну вот, смотрю – нет Гриши. То ли большой собаки испугался, то ли велосипеда. Минут двадцать там бегал, звал. Мне даже бабка с пончиком сочувствовала… И грузчики звонили, – закончил Филипп.

– Погоди, так он убежал? – переспросила я, чувствуя, как плавится телефон в моей руке.

– Ну я кому рассказываю! Да, убежал. И я искал его.

Да, минут двадцать, я слышала.

– В Нескучном смотрел? А во дворе? – быстро спросила я. – Других собачников спрашивал? Знакомых?

– Нет у меня там знакомых, это у тебя там есть знакомые. Я с собачниками не общаюсь! – гордился и обижался Филипп.

– Надо вернуться, – я не обратила внимания на его обиду. – Подойди к каждому, кто в Нескучном с собакой гуляет, объясни, что Гриша убежал, черный гриффон. Его там знают, кто-то мог забрать, если увидел, и…

– Слушай, у меня переезд тут, total mess. Я не могу от вещей отойти, а грузчики….

– …звонили, – перебила я. – Но сейчас, сразу, больше шансов его найти.

– Да какое сразу, уже несколько часов прошло, you kiddin’ me, – сердился Филипп. – Я тут вещи собирал, закрутился, только вот написал тебе. В понедельник уже родители приезжают…

Несколько часов. Мое сердце, которое начало было отогреваться надеждой, снова замерло, заледенело. Зато телефон грелся и грелся.

– Так, – придумала я. – Позвони Даше, которая Гришу выгуливает, и Борису Ивановичу. Пусть они пока идут в Нескучный и опрашивают собачников.

– Борису Ивановичу? Полторацкому, что ли, деду? У меня нет его телефона.

– В дверь позвони, у него квартира этажом ниже, первая на лестничной клетке, темно-коричневая дверь с молоточком. Пожалуйста, сходи к нему, это недолго.

– Знаю я, где его дверь! Я здесь вырос вообще-то, он меня конфетами закармливал назло матери, – снова разозлился Филипп, который не хотел идти к деду Полторацкому. – Дашке напишу. Не знаю только, дома она или нет. Может…

– Хорошо, я сейчас приеду, – оборвала я его.

Когда мы со Шварцманом добрались до дома Филиппа, сам Филипп как раз уезжал – со мной он поговорил через окно своего такси.

– В общем, грузчики увезли мои вещи в Новогиреево, я еду следом, не могу уже ждать. Деда и Дашку организовал искать собаку. Пишите тогда.

Организовал – как хороший начальник. И уехал, потому что грузчики.

Я сразу побежала в Нескучный сад, там минут через пять встретилась с Борисом Ивановичем и Дашей. Они уже начали поиски, обошли двор и прилегающие территории. Борис Иванович был оптимистичен и деловит, Даша плакала и вытирала слезы варежкой. Мы обменялись телефонами и пошли в сторону Парка культуры разными дорогами. Звали Гришу, опрашивали встреченных собачников и обычных прохожих, смотрели внимательно под ноги и по сторонам, вслушивались – вдруг что-то скрипнет, вдруг раздастся знакомый топот и такое родное «НАФОЛ!!».

Но Гриша нас не нашел. Когда мы вернулись к дому, я уже тоже готова была размазать слезы варежкой, только варежки дома забыла.

– Ну что ж, – сказал не теряющий бодрости Борис Иванович, – нужно развесить повсюду объявления. На столбах, деревьях, заборах, чем больше, тем лучше.

– Я могу распечатать, – сказала я. – Съезжу домой и привезу тогда.

– Да это бесполезно, – всхлипнула Даша. – Кто их читает, эти объявления. И кто ночью узнает черную собаку в черном парке… Если он, конечно… Если…

– Жив, – заявил Борис Иванович по-актерски убедительно. – Вот увидите. Кто-то подобрал наверняка. Возможно, даже кто-то из соседей, дом-то большой. На двери подъездов тоже надо объявления повесить.

– Слушайте, есть же соседские группы в соцсетях, – вспомнила я. – Районные, в каждом районе своя. Народ там активный и отзывчивый. И котят пристраивают, и парикмахеров советуют, и скидками обмениваются. Вот бы там написать, что пропала собака. Вы не состоите в какой-нибудь такой группе?

– У меня мама вроде бы… – неуверенно сказала Даша. – Я спрошу.

– Ага, это же Гагаринский район?

– Типа, – Даша уже писала своей маме. – Да, мама в группе!! Сейчас попрошу ее!

– А я попробую вступить в несколько соседних и там тоже про Гришу рассказать, – предложила я. – Хамовники, МГУ, что еще?..

– Тематические еще, – всхлипнула Даша. – Типа «Потеряшки», что ли…

– Я вообще не понимаю, о каких группах речь, так что пойду-ка сделаю еще кружок по саду, – сказал Борис Иванович и решительно поправил клетчатый шарф в старом пальто. – Сосиски с собой возьму только, может, почует.

Ночью я сидела в Нехорошей квартире, переписывалась с незнакомыми людьми в соцсетях и периодически принималась рыдать. Кот Зайка лежал рядом и не мог взять в толк, что это со мной: какой еще Гриша, мэ? зачем он нам? котик же здесь, дома, такой хороший. Я гладила Зайку, вспоминала, как он пару месяцев назад сбежал из дома в сумке – и опять плакала: тогда-то все закончилось хорошо, а теперь не факт. Гриша маленький даже для гриффона, а на улицах большие злые собаки, большие злые машины и злая холодная зима. Филипп сказал, что даже комбинезон на Гришу не надел – ненадолго же вышли. В дверях появлялась то Антонина, то Гоша, то Илюха с Кузей. Гоша сверстал объявление и распечатал на принтере много копий. Антонина безуспешно пыталась накормить меня ужином или таблетками. Дети, маленькие и большие, просто были растеряны – я при них раньше не плакала, и теперь они хотели, чтобы это немедленно прекратилось.

– Собаки возвращаются домой. Даже через десять лет, я читал! – трубил Илюха.

– А собачка Гриша придет к нам в гости, когда найдется? – сеял надежду Кузя.

Попугай Исаич шумно сел ко мне на плечо и заглянул в компьютер.

– Кр-расивый! – сказал он изображению Гриши на экране.

– Большой красивый, – поправила я его и снова, к Илюхиному ужасу, заревела.

Филипп прислал за вечер и ночь одно сообщение: «Доехал, разбираю вещи. Как там у вас?» Порадовать мне его было особенно нечем. Какой-то бегун из парка сказал Борису Ивановичу, что видел Гришу на набережной, но это не точно. Хозяйка пуделя Винни пообещала разместить Гришино фото в Виннином инстаграме*, у которого, оказывается, двести тысяч подписчиков (я и не знала, что мы дружим со звездой). Люди из соседских и тематических групп охали, ахали, сочувствовали, но в основном спрашивали, почему собака гуляла без чипа и адресника и не знала команду «рядом!». Мне нечем было оправдываться.

Утром я взяла кипу распечатанных объявлений, вышла из Нехорошей квартиры, стараясь никого не разбудить, и поехала на Ленинский. Там мы с Борисом Ивановичем и Дашей расклеили объявления, а потом снова ходили, искали, звали, спрашивали… и постепенно теряли надежду. Когда мы зашли погреться к Даше домой и ее мама принесла нам чай, Борис Иванович грустно заглянул в свой пакет, где хранились сосиски.

– Сейчас бы не четыре ему дал, а все шестнадцать, – вздохнул он. – Филя ругался, что я Гришу подкармливаю, но я же как лучше…

Я поняла: даже Борис Иванович уже тоже не верит, что Гриша найдется.

– А Филе вашему Гришенька и не нужен! – вдруг зло сказала подросток Даша и стукнула чашкой об стол. – Небось, рад, что он убежал! Может, вообще сам его привязал где-то и ушел! Чтоб проблем меньше.

– Ну зачем ты, – взмолилась я, понимая, что сейчас снова начну плакать.

– А я правду говорю! – не унималась Даша, уткнувшаяся маме в плечо. – Филя ваш Гришеньку не любил! Ругался, гулять с ним не хотел, а Гришенька скулил, плакал за дверью, пока Филя дрых! А когда я Гришеньку приводила после прогулки, Филя через дверь говорил: пусть у тебя побудет пару часов. А нам нельзя, у мамы аллергия! И вообще Филя мне как-то лично сказал: лучше б я его бывшей вернул!

– Да он в сердцах, злился просто, – тихо сказал Борис Иванович, который угощал маленького Филю конфетами и не хотел верить, что из мальчика выросла пустая обертка.

– Он всегда на него злился, – Даша вытерла нос салфеткой, которую протянула молчаливая ее мама с аллергией. – Вообще ни за что! Просто за то, что Гриша собака. Можно подумать, сам такой… ценный человек.

Борис Иванович поднялся с табуретки, поблагодарил Дашину маму за чай и сказал, что, пожалуй, пойдет обратно в Нескучный сад и по соседям. Сидеть на месте и испытывать отчаяние ему было тяжело.

– Мам, посмотри, в группе «Гагаринский» ничего нового? – спросила Даша.

Я тоже взяла свой телефон, чтобы почитать новости во всех группах сразу.

И тут мне пришло сообщение от Илюхи. Точнее, несколько сообщений, каждое по одной фразе – Илюха так пишет, когда волнуется.

«Привет.

Я дома.

В смысле у себя, на Кутузе.

Моя мама тут читала в фб группу “Дорогомилово”.

Короче.

Это не может быть ваш Гриша?»

И я увидела прикрепленный Илюхой скриншот. Отличнейший скриншот. На фото был черный гриффон. Большой, красивый, с идеальными по размеру ушами, а главное – в синем ошейнике с очень узнаваемой буквой G.

Я думала, придется долго и уважительно заталкивать старенького Бориса Ивановича в Шварцмана и объяснять, как там пристегиваются, но дедушка неожиданно попросился за руль. А получив вежливый отказ, стал ворчать и досадовать – а потом и учить меня, где лучше сворачивать и перестраиваться.

Даша всю дорогу повторяла:

– А это точно Гришенька? Может, просто похож? Или не может быть просто похож, когда такой ошейник?

Мы втроем ехали на улицу 1812 года за Гришей. От Ленинского до Кутузовского домчали минут за десять (Борис Иванович наверняка записал это в свои навигаторские заслуги) и даже парковку нашли сразу – у мусорных баков, правда, но ничего. А вот нужный подъезд пришлось поискать. По телефону нам объяснили:

– Со двора у нас подъезд номер три, а с улицы подъезд номер два. Но на улице домофон не работает, а во дворе работает. Постарайтесь не перепутать!

Мы, конечно, немного перепутали. Побегали с Дашей туда-сюда в арку и обратно, оставив Бориса Ивановича у заколоченного на зиму фонтана. Нашли два первых подъезда, два вторых (это только со двора), а потом наконец и третий. Позвонили в домофон, поднялись на пятый этаж и уже от лифта услышали ликующий лай.

– Точно Гришенька, – улыбнулась я Даше.

А он уже несся к нам со всех лап.

– ДЕДУФКА!! ДАФА!! ФОФЕФИНА!! – Гриша подскакивал к каждому по очереди. – НАФОЛ!!

В дверях сцену великого воссоединения наблюдала группа людей, больших и маленьких. Мы уже знали, что это семейство Худяковых.

– Его наша бабушка нашла, – похвасталась румяная рыжая девочка лет десяти.

Бабушка, одетая в розово-салатовый домашний костюм, тоже вышла на лестничную клетку и взволнованно заговорила:

– А я, главное, иду по парку, ем хот-дог! И тут он выскакивает. Один! А видно же, что домашний, чистенький. И не боится, и так смо-отрит! Ну, пришлось угостить…

– ФОФИФКА БУВОСЬКА ФКУФНЫЙ!! – подтвердил Гриша, на секунду перестав прыгать ради серьезного разговора. – БАБУФКА ХОВОФЫЙ!!

О, а у нас новый гастрономический опыт.

– Нина Михална сразу мне позвонила, – продолжил рассказ коренастый отец семейства Худяковых. – Ну я, значит, прибежал, сфоткал его и выложил в соседскую группу!

– Вадик, модератор группы, – объяснила его кругленькая жена, нагруженная младенцами. – Видите, как хорошо получилось!

– Да уж, – отреагировала я. – Невероятно просто. И как он только сюда попал, в ваш район? Это ж далеко, мы и не думали здесь искать… Как ты оказался в Дорогомилово, а?

– БЫФТРО БЕФАЛ!! – объяснил Гриша, показывая нам всем язык.

– Он сосиску съел, нервничать перестал, спокойно с нами пошел, даже шарфом не пришлось привязывать, – похвалила Гришу Нина Михайловна. – Дома водички дали, покормили еще, вывели на поводке – у соседей одолжили. Искали клеймо – не дался, не нашли. Намучился, конечно, бедный, спал у двери, плакал…

– Мы-то что в дверях стоим! – спохватилась Вадикова жена. – Проходите, пожалуйста! Я напекла сосисок в тесте.

Покинуть гостеприимный дом наших новых друзей Худяковых получилось только часа через два. Взрослые снова и снова рассказывали в подробностях историю Гришиного спасения, дети не хотели расставаться с собакой, а собака – с сосисками. Пришел Илюха – он, как выяснилось, живет совсем рядом, через дорогу (когда не живет в Нехорошей квартире). Наша Даша сделала вид, что высокие зеленоглазые молодые люди ее совершенно не интересуют, но Илюха, кивнув на ее наушники, спросил: «Что слушаешь?», и завязался диалог о музыке. Борис Иванович беседовал с Ниной Михайловной о каких-то волшебных палках, я играла с рыжей девочкой Тасей в слова. Тася грустно косилась на Гришу и загадывала: «собака», «хвост», «лапа». Я поддавалась, подолгу не угадывала.

Потом мы все-таки вышли во двор – Борис Иванович, Даша, Илюха, Гриша и я.

– Какие замечательные люди, – с чувством произнес Борис Иванович. – Нина Михайловна занимается скандинавской ходьбой! Весьма интересная дама.

Илюха пригласил всех, особенно Дашу, на концерт группы «Отцы-основатели» и ушел. Я отвезла Бориса Ивановича с Дашей домой, на Ленинский. В дороге дедушка уже не учил меня водить машину: держал Гришу на коленях и показывал ему из окна Москву, пока Даша их художественно фотографировала. На прощанье Гриша расцеловал своих разновозрастных друзей и пообещал приезжать в гости. Худяковым он это, кстати, тоже обещал, особенно рыжей Тасе. Борис Иванович и Даша вышли из машины и медленно, по очереди оборачиваясь, направились к дому. А мы с Гришей поехали в Новогиреево – мне надо было вернуть его хозяину.

Сегодняшний Филипп в переписке разительно отличался от Филиппа вчерашнего. Регулярно спрашивал, есть ли новости о Грише, и обрадовался, когда новости появились. Теперь смиренно ждал нас в Новогиреево и даже ни жаловался на то, как там серо, скучно и далеко от центра. Более того, извинился передо мной и поблагодарил за хлопоты: «Спасибо тебе громадное! И прости, что вчера так все вышло. Да и не только вчера… Что-то я уже год не в себе. А ты делаешь меня лучше. Спасибо еще раз. Приезжайте скорее, поговорим, м?» И ни одного английского слова.

В мертвой пробке на шоссе Энтузиастов у меня было время подумать, и я думала: возможно, нам с Филиппом и правда надо поговорить. Последнее время я плохо его слушала и увлеченно делала из него монстра. А ведь при всей сомнительности выбираемых им методов он в чем-то прав. Солнечная – не моя рабыня, и да, имеет право работать там, где ей хочется. В Новый год Филиппу вполне могло быть неуютно в чужой компании – тем более что я его игнорировала и волновалась в основном о Боре. Переезд – это всегда стресс, и вынужденный в особенности. Плохие отношения с родителями огорчают в любом возрасте. А развод, даже самый цивилизованный, причиняет боль. «Я уже год не в себе», – сказал Филипп. Как раз год после развода. Может быть, их с бывшей женой расставание прошло не так гладко, как он рассказывал. А Гриша ему об этом напоминал одним своим видом…

Ладно. Вот наконец и Новогиреево – и большой дом на Свободном проспекте, в котором Филипп теперь живет. Симпатичный дом, кстати. И Терлецкий парк недалеко, Грише понравится там гулять. Я припарковала Шварцмана, взяла Гришу на руки. Сейчас мы во второй раз за сегодняшний день найдем третий подъезд, позвоним в домофон, поднимемся на пятый этаж. Филипп откроет дверь, увидит нас с Гришей, и все начнется заново, с чистого листа, с чего-то хорошего. Я скажу: «Вот. Я нашла твою собаку». Он обрадуется и…

– ФТО?? – спросил Гриша, задрав бородатую мордочку.

– В общем, я поняла, что Филипп нам не обрадуется. То есть обрадуется, но ненадолго. Завтра, максимум послезавтра все начнется заново – и не с хорошего, а с плохого. И выяснится, что я не делаю его лучше, а вероломно пытаюсь переделать… Ну и много чего еще. Я в целом не против того, чтоб работать над отношениями. Но не в две смены без отпуска на опасном производстве… Так что мы постояли там и уехали. Побывали вот в Новогиреево, – рассказывала я сестре Антонине, когда поздно вечером она поила меня чаем в Нехорошей квартире. – Ты точно не против, что теперь здесь живет собака?

Антонина налила воды в чайник и задумчиво произнесла:

– Я за. Кузя и подавно. И кажется, я знаю, кого нам тут не хватает. Осла! Будут натуральные бременские музыканты. Учти это, когда будешь знакомиться со следующим парнем.

Попугай Исаич возмущенно вскричал «Мр-рак!»: его, получается, только что обозвали петухом. Кот Зайка и пес Гриша пока относились друг к другу настороженно. Заняли разные стороны кухни, лежали по углам, смотрели недоверчиво, готовились к худшему. Но не дрались, уже хорошо.

– А вообще не надо осла, – продолжила сестра. – Пусть у нас будет музей древностей. Сфинкс, грифон, птеродактиль.

– Озор-рница! – снова пожурил Антонину Исаич, который динозавром становиться тоже не желал.

– Не подходит, – возразила и я. – В нашем гриффоне два «ф».

Гриша обрадованно подскочил ко мне, заработал хвостом, подтвердил:

– ФИФОН!! ФА ФЭ!!

Зайка, одарив меня скорбным взглядом, а Гришу – уничижительным «мэ», медленно проследовал из кухни в холл.

– Кстати о «ф», – напомнила Антонина. – Ты Филу-то позвонила? Сказала, что хочешь оставить собаку?

– Угу, – сказала я, осторожно поглаживая Гришину шерстку так, чтобы Зайка из другой комнаты этого не почувствовал. – Нормально поговорили, кстати. Он не ныл, не обвинял меня ни в чем. Согласился, что Грише будет лучше со мной – а ему самому будет лучше без Гриши. Вздохнул с облегчением, как я и думала. А, сказал еще: «Я понимаю, что не нужен тебе такой».

– Наверно, ждал опровержения, – заметила безжалостная Антонина.

– Может быть, но… Боюсь, тут мне возразить нечего. Теперь зато понятно, зачем мне вообще понадобились эти отношения.

– И зачем же?

– Это был очень креативный способ завести собаку!

Нехорошая квартира – Сухие Прудищи – Нехорошая квартира, 25–26 февраля

Теперь у Гриши был личный синий диванчик, набор мисок, пара модных комбинезонов для холодов, ошейник с адресником и стабильность. Каждое утро и каждый вечер мы шли с ним до Покровского бульвара, гуляли по нему и возвращались обратно. Нас часто сопровождал сосед дядя Леня – мужчина в ушанке, который пытался продать мне в Новый год картошку, – и его старый бассет по имени Марта. «Нам с Марфушкой полезно общество молодежи», – говорил дядя Леня и предлагал мне пахучую сигарету из вечно мятой пачки. Я отказывалась, дядя Леня сам с удовольствием закуривал и командовал: «Вперед, собака курильщика!» Марта, чуть помедлив, трогалась с места – судя по выражению морды, осуждая хозяина за вредную привычку. Гриша мчался обгонять – что у него, конечно, легко получалось. Они с Мартой были полными противоположностями: он юн, витален и болтлив, она флегматична, молчалива и предположительно мудра. По моим ощущениям, Гриша за одну прогулку делал в десять раз больше шагов, чем приземистая, основательная Марта, чьи роскошные уши подметали зимние дорожки.

– Как будто пожилая гувернантка гуляет с маленьким непослушным барчуком, – сказала сестра Антонина, встретив как-то вечером нашу компанию у «Бурато».

В этот момент Марта встала как вкопанная и идти дальше отказалась. Потом вообще легла. Дядя Леня спокойно курил: он знал, что его Марфушке иногда надо отдохнуть, подумать. А Гриша нарезал вокруг Марты круги, волновался:

– ФИФОН БЕФАЛ, МАРФА ЛЕФАЛ!! БЕЗОБРАЗИЙ!!

– Зато она точно от меня никуда не денется, – сказал дядя Леня, докурив. Видимо, личная жизнь его была в прошлом полна драматизма.

Мы дождались, когда Марта отдохнет, дошли все вместе до лифта, попрощались с дядей Леней и его бассетом. У нашей двери Антонина спросила:

– Кстати, Гриша больше не пытался куда-нибудь деться? После того раза.

– Да нет, – ответила я. – Зачем. Я думаю, от Филиппа он тогда не просто так сбежал. Почувствовал, что не нужен ему. Прямо…

Я не договорила, но подумала: «прямо как Боря от меня».

В Нехорошей квартире Гришу уже ждала его банда – кот Зайка и попугай Исаич. Едва дав нагулявшемуся гриффону вымыть лапы, Зайка начинал их любимую игру – «диван-царевич». Кот ложился на Гришин синий диванчик и располагался там поудобнее. Гриша возмущался: «ФАЙКА БЕЗОБРАЗИЙ!! ДИВАНФИК ФИФОН!!», прыгал и пытался Зайку со своего лежбища прогнать. Исаич откуда-то сверху подначивал: «Кто цар-рь гор-ры!» Потом Зайка, получив порцию внимания и повоспитывав как следует молодежь, уходил на собственную лежанку – куда вскорости прибегал Гриша: «ФИФОН ФАЙКА ФОФКУЧИЛСЯ!!» В общем, кот с собакой жили полной жизнью.

Я же остаток января и почти весь февраль, помимо наблюдения за животным миром, либо работала, либо что-то бесконечно праздновала. Сокращенно-неопытным составом (Барбос, Попик, две стажерки и я) мы таки подготовили День сырка, который с успехом прошел 2 февраля. Потом случился концерт группы «Отцы-основатели», девичник для одиночек «День святого Валентиндера», устроенный Леной Большой, и несколько дней рождения в офисе. 19 февраля тетя Лена и Владимир Леонидович отмечали в Чертаново первую годовщину свадьбы. 20 февраля сестре Антонине исполнился 31 год, но ее день рождения пришелся на понедельник, и она сказала: да ну, в марте отпразднуем, когда снег, например, сойдет. Я, подуставшая от вечеринок, горячо поддержала идею. Но тут приехал Гоша – поздравлять Антонину, а за ним еще человек тринадцать-четырнадцать.

Как мы все после этого пошли на работу, не знаю, но до конца недели я дотянула с трудом. В пятницу уехала из офиса пораньше, чтобы не попасть в пробку, но в результате попала в три. Приехала домой злая, погуляла с Гришей, подобрела, расселась на кухне в окружении лохматых и лысых собеседников, заварила себе чаю из черной пачки, упавшей мне прямо на голову с верхней полки шкафчика. Тут пришла сестра Антонина и с порога начала:

– Слушай, двадцать восьмого день рождения у…

– Я больше не могу! – прервала я ее.

– Что не могу?

– Не могу больше дни рождения. Пожалей меня.

– А, да нет. Ничего праздновать не надо. Просто двадцать восьмого день рождения у Марины Игоревны, а мы так и не нашли ее тайный портрет работы Шишкина. Хотела предложить – давай в выходные поищем еще раз, а? Вдруг получится сюрприз. И можно мне тоже чаю, это какой-то новый?

Чай был старый. И очень крепкий. На пачке так и написали большими буквами: «очень крепкий черный чай». И внизу маленькими: «Осторожно, сильно бодрит!»

Мы с сестрой Антониной, выпив на ночь по три чашки, взбодрились настолько, что решили завтра поехать в деревню.

– Помнишь, Маруся рассказывала, что в каком-то селе под Чеховом есть музей нашего художника Шишкина? Даже дом-музей, – подскакивала я на табуретке в ажитации. – Нам явно пора его посетить. Там наверняка знают все про художника и его портреты, особенно секретные.

– Отличная идея! – Антонина припечатала стол ладонью. – Завтра и поедем! Как раз Кузя у мамы, а Гоша у Тани, удачно! Пораньше только стартанем, чтоб музей не закрылся! Часов в девять! И Марусю с собой возьмем!

В девять утра субботы идея уже не казалась нам такой уж отличной.

– Блин, ну куда мы попремся, – стонала Антонина, которую мы с Гришей честно разбудили после прогулки. – Какой еще музей, какое село…

– Разореново, – подсказала я максимально мрачно. – Маруся сказала – Разореново.

– Сейчас, между прочим, февраль! – упрекнула меня Антонина.

– Поздно, – обреченно произнесла я. – Маруся уже на «Курской», идет к нам.

– Ымгш, – произнесла сестра и исчезла под одеялом.

– НАФОЛ!! – воскликнул Гриша, засовывая под ее одеяло бородатую мордочку.

Маруся была бодра и говорлива безо всяких чаев. Стояла в прихожей, пританцовывала, торопила нас с Антониной, пока мы пытались сообразить, чем отличаются левые сапоги от правых, и вгрызалась в огромную поджаристую плюшку.

– А я кровь сдавала, – рассказывала она. – На шоссе Энтузиастов. Теперь так есть хочется!

– БУВОСЬКА ВКУФНЫЙ!! – намекнул Гриша и тут же получил аппетитный сахарный завиток от плюшки.

– А ты что, болеешь? – спросила я, выбирая куртку потеплее. – Зачем кровь?

– Да нет, донорскую сдаю. Ну, чтоб помогать людям.

– Разве у таких, как ты, кровь берут? Слишком ты тощая, чтоб помогать людям.

– Не такая уж тощая – пятьдесят шесть кило, иногда пятьдесят семь. У меня мама вообще почетный донор России! – с гордостью сказала Маруся. – Начала сдавать еще в институте и почти ни одного года не пропускала, только когда детей рожала. У нее, правда, группа первая положительная, универсальная, а у меня вторая, но тоже ведь можно…

– Опа, – изрекла Антонина, справившись наконец с разъезжающейся молнией на пуховике. – Я готова! Поехали в твое Разореново. Долго туда добираться-то?

– Вообще я тут выяснила, нам не совсем в Разореново. Нам в деревню Сухие Прудищи, это еще километрах в десяти оттуда. На электричке полчаса до Чехова, потом маршрутка до Разореново, потом автобус в Прудищи или наоборот… В интернете показания расходятся. Ну разберемся! Я так рада, что мы побываем в этом музее! – Маруся прямо сияла. – Замечательно вы придумали, я очень благодарна…

– Благодари очень крепкий чай, – усмехнулась я. – Кстати, если на свете бывает чайное похмелье, то у меня именно оно.

– Ничего, – пообещала Маруся. – Тебя излечит сила искусства!

Но к искусству на прием мы попали далеко не сразу.

В Чехове выяснилось, что маршрутка до Разореново, от которого ходит автобус до Сухих Прудищ, только что ушла, а следующая придет, например, завтра. Или в ноябре, как получится. Маруся пошла на разведку в здание вокзала – искать альтернативный путь к Прудищам.

– Объясни-ка мне, почему мы не поехали на моей машине? – спросила я Антонину.

– Ты вчера сказала, что на электричке романтичнее. Что ты хочешь смотреть в окно и восклицать: «Надо же, сколько снега за городом!»

– А я восклицала?

– Нет, – виновато сказала сестра. – Я забыла тебе напомнить. Меня все время отвлекали люди, продающие наборы терок с разными насадками.

– Еще бы, – поддержала я гундосым голосом, изображая продавца из электрички. – Ведь в магазине такой набор стоит ТРИ тысячи рублей, а нам его предлагали всего за ШЕСТЬСОТ рублей…

– Угу. А снега, кстати, и правда много, – заметила Антонина, надевая капюшон. – За городом, что называется, зима-зима-зима. Я уже ушей не чувствую.

Вернулась Маруся, принесла нам всем по жареному пирожку с повидлом и добрые вести:

– Там есть Михаил на уазике. Он сказал, что теоретически может добросить нас до Сухих Прудищ.

– А практически?

– А практически у уазика пробито два передних колеса. Но Михаил решает вопрос, – успокоила нас Маруся. – Только вот он сомневается, что в Сухих Прудищах есть музей…

Через полчаса, съев по пирожку и напившись кофе «три в одном» из кафе «одного окна», мы погрузились в уазик сомневающегося Михаила. Михаил был мал ростом, длиннорук, черноглаз и крайне ворчлив. Как сел за руль, так не переставая бормотал тихие проклятия миру до самых Прудищ. Возможно, его уазик работал на недовольстве, а не на бензине. Впрочем, проклинать было что: промерзшая намертво дорога от Разореново до Прудищ состояла исключительно из колдобин, рытвин и ухабов. Мы помимо нашей воли прокатились на мегаэкстремальных американских (хотя каких американских, самых что ни на есть русских) горках. Ап – летим вверх под Михаилово «итить!», оп – падаем на дно ямы под «едрить!». Я периодически ловила ощущение невесомости, и каждый раз в такие моменты Михаил мелко крестился на иконы, прилепленные над магнитолой. Руль он при этом храбро отпускал.

– Ну, допустим, на Шварцмане мы бы сюда не доехали, – заключила я, когда Михаил, буркнув «говорил же, довезу», круто развернулся у ржавой будки неизвестного назначения и, нисколько не жалея плохо залепленных передних колес, отбыл в сторону Разореново.

– Надеюсь, не зря вез, – вздохнула Антонина, оглядывая окрестности. – Хотя я уже не помню, зачем мы приехали и кто вы такие. Из меня вытрясло воспоминания последних трех лет. А еще боюсь спросить, как мы поедем обра…

– Смотрите, – вскричала Маруся, – «музей» написано! «Музей Шишкина»!

Мы с Антониной увидели впереди красную светящуюся надпись: «ЕЙ ШИШ». Она располагалась над ладным коричневым домом с резными окнами. Некоторые буквы не горели, зато оставшиеся дарили трем потенциальным посетительницам музея надежду. Маруся первой подбежала к дому, постучала. Раздались торопливые шаги, дверь распахнулась, и мы увидели самого счастливого человека в мире. Лицо его сияло улыбкой, которая легко затмевала вывеску «ЕЙ ШИШ». Человек был одет в фиолетовый костюм-тройку с розовым галстуком-бабочкой.

– Добро пожаловать! – сказал человек. – Проходите! Нагинайло!

И протянул каждой из нас руку для приветствия. «Нагинайло», как быстро обнаружилось, означало фамилию, а не предупреждение.

– Нагинайло Петр Федорович, – пояснил человек в костюме, когда мы втроем (кстати, пригнувшись) вошли в дом. – Создатель и смотритель музея Шишкина Николая Ивановича. А также в некотором роде односельчанин и сосед мастера!

– Здравствуйте, Петр Федорович, очень приятно, – заговорила Маруся, которую, похоже, ничего не смущало. – Мы приехали из Москвы.

– Замечательно, прошу надеть бахилы и ознакомиться с экспозицией. А позже посмотреть фильм о Николае Ивановиче, который создал ваш покорный слуга!

Мы натянули бахилы – огромные войлочные тапки с завязками – и прошли в первую, большую комнату. Обычную, уютную, как из кино – с круглым столом, тяжелым книжным шкафом, лампой под шелковым абажуром и парой кресел. В правом кресле дремала полосатая кошка.

– Это, наверное, кошка художника Шишкина, – пошутила Антонина.

– А знаете, она может быть родственницей кошки Муськи, которая принадлежала семейству Шишкиных, – подмигнул Петр Федорович. – Так же, как этот стол может быть родственником того стола, за которым наш герой в детстве ел кашу.

– Родственником стола? – переспросила я.

– Ну да, ведь настоящий стол сгорел. И шкаф. И даже кресла. Вместе со всем домом Шишкиных в 1987 году, – проговорил Нагинайло с сожалением.

– То есть это не дом Шишкина? – уточнила я.

– Нет, что вы. Это мой дом. Я здесь живу… и работаю, – Петр Федорович не то чтобы сник, но стал улыбаться чуть менее лучезарно.

Мы с Марусей и Антониной молчали. Так, значит, дом ненастоящий. И музей ненастоящий.

– А вы были знакомы с Николаем Ивановичем? – спросила Маруся, и в ее фразе читалось пропущенное «хотя бы».

– А как же! – снова воссиял основатель музея. – Я вишни у него воровал. Он меня даже хотел крапивой отстегать!

Последнее Петр Федорович явно считал проявлением искренней симпатии. Воодушевленный, он приступил наконец к экскурсии. И тут выяснилось вот что: пусть дом и музей не совсем настоящие, интерес смотрителя Нагинайло к жизни и творчеству живописца Шишкина подлинный. О своем герое Петр Федорович, кажется, знал все – от рождения в 1937 году до смерти в 2012-м. Ранние годы в деревне, война, отец Шишкина погибает в первые месяцы. Эвакуация с матерью на Урал, возвращение, мать выходит замуж во второй раз, но детей с новым мужем у них нет – это ее условие, вся любовь достается маленькому Коле. Талантливый ребенок поражает учителей сельской школы зарисовками деревенского быта. Переезд к дальним родственникам в Москву, художественная школа, училище, Суриковка. Оттепель, недолгое увлечение «суровым стилем», поиск собственного. Знаменитая серия портретов «Безотцовщина» – на них дети войны, близкое художнику поколение. Женитьба, рождение сына – горячо любимого, ссоры с женой, побег в родную деревню, серия портретов «Бабушки», почти на всех – мать. Тоска по сыну, возвращение в Москву. По настоянию жены пишет портреты «нужных» людей, получает премии, выставляется в лучших залах, но вдохновения не испытывает. Несколько лет пребывает в творческом застое, затем в тайне от супруги пишет серию работ «Портреты Москвы». И это не единственный его секрет…

– Неожиданно для всех портретист Шишкин превращается в Шишкина-урбаниста. Поздний период творчества художника малоизвестен, – выводил Нагинайло поставленным голосом экскурсовода. – В последние годы мастер проживал в Москве на улице Земляной Вал и вел затворнический образ жизни. Выставлялся редко, писал много, но, что называется, в стол. Ходили слухи, что незадолго до своей кончины он стал экспериментировать со стилем, отходить от канонов реализма. Впрочем, подтвердить эти слухи нечем, потому что последние официальные работы Шишкина датированы 2003 годом, а скончался он, как я уже говорил, в 2012-м. Свет на происходившее с ним пролить могли бы члены семьи художника, однако и его официальная супруга Виктория, и сын Вячеслав порвали все связи с Николаем Ивановичем, когда он встретил новую любовь, Марину Заиюльеву, в 1987 году. Интересно, что дом Шишкиных сгорел вскоре после той роковой встречи. И на селе – тогда Сухие Прудищи были еще селом, позже нас разжаловали обратно в деревню, – так вот, на селе поговаривали, что к поджогу могла быть причастна Виктория Шишкина. Мол, это был акт мести – уничтожить родовое гнездо неверного супруга, дом его родителей, которых он очень любил, разбить ему отданное другой женщине сердце… Сейчас спросить некого: Виктория Шишкина скончалась в 2006 году, Вячеслав Шишкин – в 2014-м. У Вячеслава есть дочь Майя, внучка, стало быть, Николая Ивановича, но она деда совсем не знала. Марина Заиюльева, разлучница и роковая женщина, после смерти любовника покинула дом на Земляном Валу и следы ее затерялись…

– Кхм, – вступила я. – А что, если они не совсем затерялись? Что, если мы, например, знаем, где находится разлучница Марина?

– …и, например, внучка? – добавила Антонина, которая дружила с внучкой Шишкина Майей со студенчества.

– Как вы смотрите на то, чтобы помочь нам раскрыть одну небольшую тайну? – закончила мысль Маруся.

Петр Федорович насторожился, словно Гриша, почуявший сосиски. А услышав слово «тайна», заулыбался с такой силой, что вывеска «Музей Шишкина» просто обязана была от этого вспыхнуть всеми необходимыми буквами.

– Садитесь, пожалуйста, – поторопил нас основатель музея, чуть ослабив бабочку на шее. – Перво-наперво вы должны посмотреть мой фильм!

Петр Федорович исчез в дальней комнате и долго там чем-то гремел. Я думала, он вернется со старинным кинопроектором. Но он всего лишь принес ноутбук – который, однако, был ненамного моложе (или легче) любого кинопроектора. Ноутбук трижды приветствовал нас фирменной мелодией виндоуз, прежде чем действительно загрузился. Потом он долго отказывался «видеть» вставленную Петром Федоровичем флешку, но наконец смилостивился, и на экране возникло название кино: «Николай-негодник: фильм о любви к искусству и не только…» – веселые буквы, шрифт Comic Sans. Следом шли титры: «постановка: Петр Нагинайло», «сценарий: Петр Нагинайло», «кастинг: сама жизнь…». Закадровый текст, прочитанный, естественно, Петром Нагинайло, гласил: «Что важнее – быть творческим человеком или человеком счастливым? Что выбрать, искусство или любовь? Русский живописец ХХ века Николай Шишкин получил и то и другое. Однако многое и потерял – включая единственного сына. Жалел ли он о чем-то? Чтобы это понять, нужно разобраться, каким он был – художник Шишкин Николай Иванович, каков был его характер, каковы стремления и чаяния. Об этом расскажут люди, которые в разное время хорошо его знали…»

Экран драматично затемнился, и мы услышали: «Он очень любил сына, это я точно вам говорю. Не стал бы человек, которому неинтересен собственный ребенок, кормить ораву друзей этого ребенка и рисовать их портреты. Хороший был отец художник Шишкин. И человек, насколько я помню, тоже хороший…» Слова эти кто-то произнес смутно знакомым мне голосом. И не успела я удивиться, как в кадре появился мужчина, чей голос я точно слышала – и слушала с пеленок.

Интервью режиссеру Нагинайло давал мой папа.

«Геннадий Козлюк, инженер, друг семьи» – так папа был оттитрован в фильме. Мы с Антониной и Марусей синхронно наклонились к экрану, прочитали для верности титр, не веря своим глазам, потом уставились друг на друга.

– Что-то не так? – забеспокоился Петр Федорович и нажал на паузу. – Плохо видно?

– Как раз хорошо, – произнесла я. – А откуда вы знаете… инженера Геннадия?

– О, это интересная история! – живо откликнулся Нагинайло. – Фильм я снимал в двенадцатом году, вскоре после смерти Шишкина. Его ближайшие родственники со мной говорить отказались – сын в грубой форме, внучка – вежливо. Объяснила, что с дедом знакома не была, но обещала прислать несколько фотографий по почте. С возвратом, разумеется. Правда, на фото был, опять же, не Николай Иванович, а его сын Вячеслав. В том числе с друзьями. На оборотной стороне одной из них я прочитал имена этих друзей, а потом разыскал некоторых через социальные сети. Вот, Геннадий Николаевич Козлюк как раз ответил на мой призыв, с удовольствием общался. Они с Вячеславом Шишкиным учились вместе в институте, и Геннадий часто бывал в той квартире на Земляном Валу, которая тогда служила художнику мастерской.

– Да ладно! – не выдержала я. – Геннадий бывал в Нехорошей квартире?!

– А почему вас так это удивляет? – осторожно уточнил Нагинайло. – И почему нехорошей?

Мы с девочками снова переглянулись и решили рассказать Петру Федоровичу все, что знаем. И про разлучницу Марину, и про утерянный портрет, и про то, кем мне приходится словоохотливый Геннадий Николаевич Козлюк.

Нагинайло долго ахал, садился и снова вскакивал, волновался и теребил розовую бабочку на рубашке. Антонина с Марусей тоже много шумели.

– Слушай, а почему же твой папа не сказал тебе ничего про Нехорошую квартиру? – спросила Антонина.

– Сама думаю… Но так-то, что он мог сказать? Я переехала к тебе, он в тот же день переехал в Краснодар. В Нехорошую квартиру не заходил, заходила только мама – ну, когда Зайку унесла. Адрес слышал, но мог его забыть за столько-то лет. Про художника Шишкина я папе и не говорила ничего. Если б тогда, в день новоселья, он нашел парковку, может и рассказал бы, а так…

– Погодите, – дрожа от причастности к сенсации, произнесла Маруся. – А что, если Геннадий Николаевич…

– …знает, где художник мог прятать портрет! – закончил за нее Нагинайло. – Он рассказывал мне немного о квартире. Говорил, что там много потайных дверей, ниш, кладовок. Он в студенческие годы изредка ассистировал Шишкину и работы свои ему показывал. Он ведь тоже рисовал в юности…

– Папа рисовал? – недоверчиво переспросила я.

– Конечно! – хором ответили Петр Федорович и Маруся.

Хм, интересно, значит, Маруся знает, а я нет. Давно у меня не болело в этом месте. Давно я не думала о том, дочь она моему отцу или не дочь. Просто дружила с ней и все, потому что она славная девочка.

– Геннадий Николаевич очень настаивал, чтобы я рисовала, – горячо заговорила Маруся. – Моим родителям все внушал: пусть Маня не бросает это дело, я бросил и жалею. Покупал мне первые профессиональные краски, узнавал про институты, помогал с поступлением. Квартиру вот нашел. Твою. У него, кстати, талант… был, я видела пару его работ. Но что-то не срослось.

Я знаю, что именно не срослось. Мама забеременела, родилась я, и папа стал инженером, мужем и отцом, а не художником. Зато Маруся видела его картины. А еще он покупал ей краски и устраивал в институт.

– А давайте позвоним Геннадию Николаевичу! – торжественно предложил Нагинайло. – У меня сохранился его телефон!

– И у меня! – обрадовалась идее Маруся.

– И у меня, как ни странно. Он же мой отец, – сказала я и поняла, что это прозвучало по-детски, жалко и неуместно.

Антонина моргнула и бросилась спасать положение.

– Давайте лучше досмотрим фильм, – сказала она. – А Геннадию позвоним по скайпу дома. Здесь плохой интернет, я уже пыталась на сообщения отвечать, получается только на каждое второе.

– Как же так, – огорчился Нагинайло, который еще недавно очень настаивал на том, чтобы мы увидели его кино. – Теперь я и не узнаю, чем закончилась эта история…

– Обязательно узнаете, – пообещала я, благодарная Антонине за ее инициативу. – Вы же буквально официальный биограф художника Шишкина (Нагинайло зарделся). Позвоним, все расскажем. Можем подарить музею какие-то вещи из Нехорошей квартиры. Мы там недавно двуспальную кровать нашли… И портрет человека с бородой, сильно, кстати, напоминающего моего отца.

Глаза Петра Федоровича зажглись огнем коллекционерского азарта.

– А как вы считаете, – робко спросил он, – Марина Заиюльева… Она могла бы дать мне интервью? И рассказать о позднем этапе творчества художника?

– Можно попробовать, – сказала Антонина. – Только вы, пожалуйста, перестаньте называть ее разлучницей и разорительницей гнезда. Они с Шишкиным счастливо прожили вместе двадцать пять лет. Она заслужила право называться его женой. И вдовой.

– И кстати, никаких домов на прощанье не жгла, – заметила я.

– Конечно-конечно, – испугался Нагинайло. – Я же не знал… У нее даже соцсетей нет!

Мы вернулись к фильму. Полюбовались еще моим папой, послушали и других знакомых художника – односельчан, однокурсников, коллег. Все они были благожелательно настроены к Шишкину, его словесный портрет получался весьма симпатичным. Роман художника с Мариной Игоревной никто не осуждал – впрочем, о нем никто из опрошенных толком ничего не знал. Обходились предположениями: «Ну, раз он с ней столько прожил и не бросил работать, значит, она его вдохновляла». Или: «Любовь дело такое… Ее не всегда находишь в семье. Тем более мужчина он с детства был творческий». Петр Федорович, появившись в кадре еще и в качестве героя, поведал историю о том, как воровал вишни и почти был бит крапивой. «Увидев, что я маленький и худой, он эту крапиву бросил. Добрый был человек!»

– Это меня жена моя снимала, Асенька, – похвастался шепотом Нагинайло. Мы коллективно удивились, что Петр Федорович женат, но виду не подали.

Фильм заканчивался так: «Жизнь живописца Шишкина доказывает: ни искусство не может помешать любви, ни любовь – искусству. При условии, конечно, что и то, и то является подлинным…»

Когда экран погас, я увидела, что Марусины глаза наполнены слезами. Творчество Петра Федоровича Нагинайло произвело на юную художницу Марию-Магдалину Андрющенко оглушительное впечатление.

Мы еще немного поговорили с основателем музея и засобирались домой. Спросили, можно ли вызвать в Сухие Прудищи такси. Петр Федорович снова растворился в темноте дальней комнаты, а через минуту вместо него к нам вышла дородная серьезная женщина – стало быть, Асенька, жена.

– Доставлю в Чехов, – лаконично пообещала она. – Одевайтесь.

Мы послушно надели куртки, сняли войлочные бахилы, вышли на улицу, задышали ударившим к вечеру морозом. Красные буквы «ЕЙ ШИШ» продолжали честно гореть.

– Все деньги тратит на музей. В костюм наряжается, говорит: я на работу! Хотя вообще-то на автобазе работает в Разореново. Все над ним смеются, а ему что? Вы в музее этом первые посетители за… не помню, за сколько. Фильм свой снял, а его в ютубе с ним забанили. Вывеску купил, а она не горит, – недовольно проговорила Асенька.

И вдруг нежно добавила:

– Дурилка мой.

– Нет, не дурилка, – возразила долго молчавшая Маруся. – Подвижник! На таких людях, как он, все держится.

Асенька покосилась на Марусю с подозрением: уж не собирается ли тощая девица отбить ненаглядного дурилку? Хмыкнула удовлетворенно (вроде не собирается) и пошла заводить старую ниву. Из дома вышел переодевшийся в кэжуал Петр Федорович, погасил вывеску – закрыл на сегодня музей.

– Вы непременно мне позвоните, когда найдете портрет, – торопливо увещевал он. – И насчет Заиюльевой!..

Петр Федорович долго махал вслед ниве, которую суровая Асенька, не чета Михаилу, вела спокойно и без ворчания. Мы даже подскакивали, мне показалось, куда реже – будто рельеф местности здесь меняется в зависимости от характера водителя. А еще Асенька довезла нас не до Чехова, как обещала, а до ближайшей станции московского метро.

– Позвоните ему! – наказала она, прощаясь. – Визитка у тебя в куртке.

И, коротко кивнув на Марусю, снова завела ниву. Маруся сунула в карман руку, вытащила картонный прямоугольник, на котором было напечатано фиолетово-красными буквами: «П. Нагинайло, музей живописца Н. Шишкина, д. С. Прудищи. Интересные экскурсии круглый год!!!». И номер телефона.

– А вы заметили, что в доме-музее Шишкина только одна картина Шишкина? – сказала Антонина весело. – И то не того?

В комнате над круглым столом в доме Нагинайло и правда висела репродукция другого Шишкина, Ивана – «На севере диком», с заснеженной сосной.

– Да какая разница, – с досадой произнесла Маруся. – Разве это главное?

– Нет, я просто… – растерялась Антонина.

– Ладно, я домой, – отрезала Маруся.

– А не хочешь к нам? Звонить Геннадию и искать портрет? – сказала Антонина звонким и преувеличенно бодрым голосом – так она разговаривает, когда на нее кто-то вроде бы обиделся, но это пока не точно.

Маруся в ответ только покачала головой и затянула шарф, который уже и так был хорошо затянут. Точно обиделась. Потом все-таки соизволила объясниться:

– Моя квартира тут почти рядом… То есть твоя квартира.

Тут Маруся посмотрела на меня виновато и даже воровато.

– А если ты разок не уточнишь, что это моя квартира, думаешь, я тебя выселю? – спросила я, с трудом (и довольно безуспешно) подавляя возникшую вдруг неприязнь к Марии-Магдалине Андрющенко.

Маруся нахохлилась и стала смотреть в асфальт. Антонина, вместо того чтобы сглаживать углы, в чем она обычно хороша, смотрела в сторону. Я решила, раз такое дело, посмотреть в телефон. Там показывали заставку с Зайкой и Гришей и один пропущенный звонок от папы. Тут я вспомнила, отчего так злюсь на Марусю. И разозлилась сильнее – уже на себя. Думала извиниться, но не сформулировала за что.

Мы помолчали еще, потом, неловко попрощавшись, разошлись. Маруся направилась к маршрутке, мы с Антониной спустились в метро.

– Блин, нормальный же был день, чего она! – сердито пожаловалась сестра и упала на сиденье, когда вагон резко тронулся.

– Подростки, – пожала я плечами и села рядом. – Чертовы тинейджеры.

– Ладно, до двадцатого марта эта отмазка прокатит, – улыбнулась Антонина.

– А что будет двадцатого марта?

– Марусе исполнится двадцать лет. Будем с нее спрашивать со всей строгостью. Хватит!

– А, ну да, двадцатого марта у нее день рождения. И как ты все помнишь!

– У меня двадцатого февраля, у тебя двадцатого мая… – начала перечислять сестра.

– Хочешь сказать, мой папа принципиально рожает детей двадцатого числа?! – вскинулась я.

– Угу, – спокойно согласилась Антонина. – Именно это я и хочу сказать, что же еще. О принципиальности твоего папы и его уникальной способности к деторождению.

Я вздохнула, потом засмеялась. Антонина тоже улыбалась неуверенно – не решила пока, обижаться на меня или нет.

– Напомню, я тебе точно не конкурент, у меня есть свой отец Геннадий. Плохонький, но свой, – уточнила Антонина, решившая все-таки не обижаться. – Опять вчера лайкнул пост.

– А у нас всю жизнь на кухне висела картина маслом, – сказала я, когда дикторский голос наконец перестал объявлять уважаемым пассажирам следующую станцию. – Сосна Шишкина, другого Шишкина. Такая же, как у Нагинайло. И я теперь думаю: наверно, ее папа рисовал.

– И что?

– А я не знала.

– Да что мы вообще знаем о своих родителях, – махнула рукой сестра.

И мне отчего-то стало легче.

Мы добрались до дома, наскоро выгуляли вдвоем Гришу и сразу же позвонили по скайпу моему папе. На звонок он ответил с краснодарской кухни. Прямо за спиной его висела та самая картина с сосной.

– Привет, звезда, – сказала я. – А мы тебя сегодня по телевизору видели.

– Это где же? – добродушно поинтересовался папа и крикнул куда-то в сторону: – Буду!

– В селе Сухие Прудищи, конечно. А что ты там будешь?

– Оладьи с яблоками, мама печет, – похвастался папа. – Про прудищи не понял… Какие прудищи?

– Сухие же, – повторила я, но решила больше папу не мучить: человека ждут оладьи и мама. – Помнишь, ты давал интервью про художника Шишкина?

– М-м, – задумался папа. – Помню вроде. Про Славкиного отца. Мужичок такой смешной снимал, в бабочке. Только это давно было, я думал, так и не получилась у него передача. Неужели показали? А по какому каналу?

– По зашифрованному, – серьезно сообщила я. – А ты, значит, бывал в квартире художника Шишкина? И картины рисовал?

– Ну бывал, – папа выглядел озадаченным. – И рисовал. Писал. А что за допрос-то?

Допрос! Это мы еще тему Маруси не поднимали – подумала я недовольно. А вслух, при участии сестры Антонины, рассказала папе про Нехорошую квартиру, портрет и наше путешествие в дом-музей Шишкина-Нагинайло.

Папа удивлялся, качал головой и радовался:

– Люблю такие совпадения! А я маме тогда на Садовом сказал, что вроде бывал в этом доме в студенческие годы. Но она (папа понизил голос) не очень любит про мои студенческие годы слушать, так что…

Папа учился в Москве, а мама – она оканчивала институт физкультуры заочно – ждала его по выходным в Белогорске и ревновала к одногруппницам. А ревновать надо было не к ним, а к маме Антонины. Или к маме Маруси… Ох уж мне все эти секреты! Так, погодите. А что за секретная ниша? Кто-то сказал про секретную нишу?

– …была секретная ниша, – говорил папа с экрана. – Николай Иваныч там хранил неудачные наброски и еще хороший алкоголь, который нас, студентов, как вы понимаете, особенно интересовал. Я там впервые дегустировал, например, виски. И не какой-нибудь, а лафройг.

– Украл? – строго спросила я, твердо решившая в чем-нибудь папу уличить.

– Нет, конечно, Славка угощал, сын Николая Иваныча, и вроде даже с согласия самого Николай Иваныча…

– Ты ж не пьешь якобы, – упрекнула папу неудержимая я.

– А вы с дядей Славой прямо дружили? – перебила меня Антонина.

– На первых курсах да, – сказал папа. – У нас вообще дружная группа была, постоянно куда-то всей толпой ходили. А потом я немного откололся, семья, то-се (он виновато кивнул в ту сторону, где, предположительно, мама пекла оладьи). Ну и Славка вскоре женился на нашей однокурснице Светке Фроловой. А когда Николай Иваныч… встретил ту женщину, Славка с ним жутко поссорился, а нам запретил эту тему поднимать и вообще говорить об отце. Взял жену и дочку – она только родилась тогда, – и уехал на Север работать, последний курс они со Светкой заочно оканчивали. Ну и мы потеряли связь. Когда этот ваш Нагинайло мне написал, я узнал, что Славка с отцом так и не помирились. Очень жаль, я считаю, я так и сказал в интервью. Надеялся, что Славка увидит передачу и, может, вспомнит наши студенческие годы, и то, как отец ему радовался всегда, и друзьям его радовался, бросал свои картины и картошку нам жарил с мясом, прямо так, весь в краске, едва руки помыв… Квартира на Садовом была мастерской Николай Иваныча, а семья жила на Бауманской. Ну и на Бауманскую он не очень стремился, это было заметно… А мастерскую свою звал «моя сычевальня»!

– Сычевальня! – Антонина посмотрела на меня. – Как все интересно закольцевалось.

Я кивнула: Илюхе надо сообщить.

– А Славка, значит, не увидел передачу, – сказал папа. – Я читал на институтском сайте, что он умер. Кошмарно рано, так жаль…

– У него сердце больное было, – вздохнула Антонина. – А тетя Света, жена его, жива-здорова, в Москве она, мы дружим. Собственно, она мне эту квартиру и сдала… И теперь, кстати, они еще дружат с Мариной Игоревной. Ну, той женщиной, с которой Шишкин…

– Да, я понял, – кивнул папа. – Буду рад со Светкой увидеться, как приедем в Москву. А дочка их как?

– Во Флоренции живет! – сообщила Антонина. – Очень хорошая, зовут Майка. И сейчас, кажется, беременна…

Я решила прекратить процесс обмена новостями и вернуться к основной теме:

– Пап, а что за секретная ниша-то?

– Да, точно, – спохватился папа, перед которым волшебным образом появилась тарелка с мамиными оладьями. – Это была ниша внутри другой ниши. Где-то рядом с кухней. В первой нише посуду хранили, и там полки съемные, а дальше…

– Кастрюльная? – перебила его взволнованная Антонина. – У нас есть кастрюльная, там кастрюли. Можно я вас туда отнесу?

И, не получив согласия, схватила ноутбук и потащила папу к кладовке, в которой действительно стояли кастрюли, сковородки, ковши и прочая крупная кухонная утварь (скороварка из 1980-х размером с динозавра, например). Я пошла за сестрой, с третьей попытки открыла дверь кастрюльной, запертой на упрямую измазанную краской щеколду. Антонина развернула ноутбук:

– Вам видно? Где тут секретная ниша?

– Чуть подальше отодвинь, сливается все… Вот, так нормально. Слева, за скороваркой – у нас, кстати, такая же была, – есть угол, а прямо за ним нащупай маленький крючочек, просунь руку подальше.

Антонина держала ноут, поэтому секретную нишу, естественно, искала я. Подбадривали нас кот и пес, разбуженные шумом. Крючочек я нашла не сразу – пришлось сначала развернуть громоздкую скороварку, а потом и вовсе вытащить ее из тесной кладовки на радость Зайке и Грише, которые стали по очереди засовать в нее головы. А вот и он, крючок. Кажется, застрял, и кривоват на ощупь. Но не сдаваться же. Я подергала крючок туда-сюда, а потом изогнулась и сильно стукнула по нему пальцем снизу. Сезам открылся! Но не совсем – похоже, внизу был еще один замок. И надо было до него добраться.

Мы с Антониной принялись в четыре руки вытаскивать из кастрюльной кастрюли и снимать полки, на которых они стояли. Папа снизу (Антонина поставила ноутбук прямо на пол) возмущался, что ему ничего не видно, но мы его игнорировали и говорили, чтобы ел свои оладьи. Потом папа примолк – не потому, что занялся оладьями, а потому, что Зайка с Гришей заглянули в камеру поздороваться.

– Готово! – крикнули мы хором папе, когда вошли внутрь и все-таки смогли открыть потайную дверь, которую снизу держал второй, такой же незамысловатый и такой же кривой крючок.

– Что там? Портрет? – спросил папа с азартом: поучаствовал в поиске сокровищ как-никак.

Мы молчали. В секретной нише обнаружилось много интересных вещей. Стопка журналов «Юность», например. Какие-то заляпанные листки, на которых художник Шишкин разводил краски. Три старых бутылки вина и шесть – крепкого алкоголя, от виски до текилы. Банка лохматых, негодных уже, кисточек. Тряпичный слон. Еще какие-то тряпки, из которых никого пока не сшили. Пустая коробка конфет «Ассорти». И наконец, портрет. Портрет женщины в синей шляпке. Женщина сидела в плетеном кресле и совсем не напоминала Марину Игоревну…

– Может, это все-таки он? В смысле, она, Марина Игоревна? – спросила я папу, показав ему найденное полотно.

– Это не Марина Игоревна, это Ренуар, – с сожалением ответил папа.

– В смысле?

– Ренуар, «У моря». Портрет Алины Шариго. Копия, конечно, – объяснил папа. – Это известная картина, я тоже пытался по молодости ее копировать. Плохо получилось, а вот у Николая Иваныча хорошо, что и понятно…

– А ты уверен, что это Николай Иваныч? И что Алина, а не Марина? – попыталась я ухватиться за последнюю художественную соломинку.

– Насчет Николая Иваныча не уверен, но копия отличная, профессиональная. Да и любил Николай Иваныч Ренуара, так что… Но это не Марина, нет. Да вы не расстраивайтесь так. Посмотрите в нише, может, там еще что-то есть?

Мы с Антониной обшарили нишу еще раз. Пролистали все журналы «Юность» – вдруг меж страниц найдется картина. Посмотрели на свет каждый листок с разведенными красками – что, если портрет обнаружится под разноцветной мазней, например, этой, фиолетовой! Открывали коробку из-под конфет и задумчиво изучали крышку, дно и белую шуршащую бумажку. Хотели распороть тряпичного слона, но вовремя остановились: никакие картины внутри него не прощупывались, незачем было отправлять животное на срочную операцию.

– Может, если оторвать этикетки от алкоголя, мы увидим портрет? – спросила Антонина, тупо глядя перед собой.

– Или если выпить весь этот алкоголь залпом, – предложила я.

Мы поняли, что пора прекращать поиски. Значит, не в этой нише хранил художник Шишкин свою тайную картину. Остались у него и другие ниши и секреты.

– Как же обидно, – почти плакала Антонина. – Мне казалось, что найдем портрет – и что-то хорошее случится. И день рождения же у Марины Игоревны… Эх!

– Я постараюсь еще что-нибудь вспомнить, – попытался утешить нас папа, который давно доел оладьи. Тут я заметила, что его рука (правая? левая? на экране же все наоборот) перевязана бинтом.

– А что это у тебя? – спросила я, и папа быстро убрал руку под стол.

– Где?

– Под столом! Что с рукой? На производстве что-то?

– Дома пилой порезался!! – возвестила дождавшаяся своего часа и заслонившая экран мама. – Соседу пошел помогать на балконе, а у соседа пила ржавая. И вот он ею! Крови было-о!

– Мам, ты как будто рада, – укорила я ее, содрогнувшись. – Привет, кстати.

– Привет, дочечка, и Тонечка, привет, – заворковала мама.

– Мама просто хотела, чтобы я пошел с ней в магазин, а не к соседу. Теперь торжествует, – сказал снова появившийся папа и ласково поглядел на маму. – Но с рукой все нормально, правда. Соседская пила мне не очень навредила.

Сделав ударение на «соседскую», он снова посмотрел на маму – на этот раз весело. Мол, классно я пошутил, а?

– Ой, можно подумать, его дома пилят, – засмеялась мама. – Ты не видел, как пилят. Вот Наталья, соседка…

Я сидела и любовалась родителями, слушала их обычный уютный, убаюкивающий диалог, в котором всегда было столько любви. Неужели папа все-таки изменял маме с Марусиной мамой? И неужели я всегда теперь буду об этом думать?

– …Кровь остановить сразу не получилось, я уж думала в травпункт ехать, – рассказывала мама историю про пилу. Она всегда произносила «травпункт».

– Мам, хватит кровавых подробностей, Антонина боится! – протестовала я.

– Да ничего я не… – начала сестра.

– Боится! – поклялась я. – Очень боится крови, едва держится на ногах…

И вдруг я сама чуть не упала, хотя не стояла, а сидела в кресле с ноутбуком на коленях.

Я поняла.

Я все поняла.

Но тут звякнул в кармане мой телефон. Антонинин тоже зажужжал одновременно с моим.

В обоих всплыло сообщение: «Мария-Магдалина Андрющенко добавила вас в группу «Поклонницы творчества Шишкина». Это Маруся, которая недавно на что-то обиделась, делала шаг к примирению.

– Илюха тоже так мирится, – сказала довольная Антонина. – Картинки мне присылает ВКонтакте.

А я молчала, я была счастлива.

Спать я тоже ложилась счастливая. Пусть секрет картины так и остался секретом, зато я лично раскрыла другую тайну – для меня, если честно, куда более важную.

Маруся не может быть дочерью моего отца!

Утром она сказала, что ездила сдавать кровь. И что у нее вторая группа, а у ее мамы – первая, универсальная. Так вот, у моего папы, который сегодня так кстати поранил руку, тоже универсальная первая. Я еще в школе часто развлекалась, решая биологические задачки на группы крови. Согласно самой простой такой задачке, у ребенка моего папы и Марусиной мамы могла быть только первая группа, а вторая быть никак не могла. Детектив-биолог Жозефина расследование закончила. И будет спать спокойно и любить всех своих некровных сестер просто так – без камней за пазухой. Сейчас надо только последние вопросы Марусе задать.

«Не спишь?» – написала я ей (лично, а не в группу). «Не» – отозвалась она. «А кто тебя назвал Марией-Магдалиной?» Она долго печатала и прислала вот что: «Короче, мой папа работал в подчинении у твоего папы, и твой папа оч тобой гордился, что ты такая умненькая, рассказывал все время. Мой папа женился, хотел меня тоже Жозефиной назвать, потом посоветовался с твоим, они придумали Марию-Магдалину. Маме осталось согласиться (смайл), она хотела просто Марию. Братьев уже она называла сама – Сашей и Лешей, она более приземленный человек. Короче, два папы назвали, получается, ха-ха. А что???» Ничего. Два папы! Два.

А портрет – да найдется он еще. Может, завтра, а может, в следующем году, время есть.

Он нашелся завтра.

Утром мы с Гришей, соседом дядей Леней и бассетом Мартой долго гуляли. Было неожиданно тепло, почти весна, Марта часто останавливалась, чтобы погреться на солнышке, а дядя Леня курил и охотно слушал мою историю про портрет. Первый раз со дня нашего знакомства сосед был без своей ушанки. Под ней голова его оказалась трогательно лысой.

– А вы художника Шишкина, кстати, знали? – спросила я дядю Леню, когда Марта в очередной раз устроила привал, а Гриша принялся бегать вокруг нее то по часовой стрелке, то против часовой.

– Знал, – коротко ответил дядя Леня. – Но с ним больше дети мои дружили.

– Дети? – удивилась я. – И сколько их у вас?

– Пятеро, – пожал он плечами в значении «сколько ж еще!» – Три дочки, два сына.

– Ого!

– Да чего «ого», – немного рассердился дядя Леня. – В этом доме квартиры вообще многодетным давали. Вашу тоже могли б многодетным дать, а дали художнику.

Ясно, дядя Леня испытывал к Шишкину классовую неприязнь.

– Нет, мужик-то он нормальный был, я не в претензии, – продолжил сосед. – Плохого б дети не любили. Мои там у них постоянно ошивались и возвращались с гостинцами всегда – печеньем там заграничным, зайцами шоколадными. Один раз старшей дочке куклу Барби подарил, я велел вернуть, слез было… Жена потом ругалась на меня.

– Я бы тоже ругалась. И рыдала бы заодно! Это ж Барби! Я знаете, как мечтала о ней в девяностые, и…

– Ай, – махнул дядя Леня сигаретой в сердцах. – Вот будет у тебя три дочки, тогда и порыдаешь. Особенно если дочки три, а Барби одна! Короче, мужик был незлой, говорю же. И Марина его мне нравилась, вежливая такая, «доброе утро» – «добрый вечер»… На Новый год к себе нас приглашала, но куда мы такой оравой пойдем, я отказался, жена потом тоже ругалась.

Как же так получилось, что от всей дяди-Лениной оравы осталась только престарелая собака Марта? Я боялась об этом спрашивать. Видимо, дети выросли, а жена устала ругаться.

– Когда Рая моя умерла, Марина все поминки на себя взяла, – сказал тихо дядя Леня. – Девчонки ревут по углам, мальчишки напуганы, я ничего не соображаю, а Марина на кухне салаты режет… Так ее и запомнил. Она потом всего раз заходила, уже когда Шишкин ее помер. Куртку его мне принесла, новую почти. Бери, говорит, твой размер. Я отказался…

И никто не ругался, подумала я и еле удержала слезы. Мне нестерпимо захотелось что-нибудь дяде Лене подарить. Такое, чтоб не вздумал отказываться. И чего было не купить у него в Новый год мешок картошки? Дура эгоистичная.

– Приходите к нам с Мартой на чай и собачьи галеты, – только и могла предложить я. – Прямо, например, сегодня.

– Сегодня к средней дочке поедем с Марфушкой, дом у них свой с мужем под Троицком, – сообщил внезапно повеселевший дядя Леня. – Новость, говорит, у меня, пап. Может, думаю, внук? Как считаешь?

– Не исключено, – обрадовалась я. – А это первый будет внук, если да?

– Да не, третий уже. Но остальные по заграницам живут, а тут бы могли видеться… Троицк все-таки не так далеко, да?

Когда мы с Гришей выходили из лифта, дядя Леня попросил на прощание:

– Найдешь портрет – скажи. Порадуюсь за Марину.

Я пообещала, что буду держать дядю Леню в курсе. Вон уже сколько народу ждут, когда мы отыщем тайное полотно художника Шишкина!

Дома обнаружилась внезапно бодрствующая и уже даже выпившая кофе сестра Антонина.

– Ты что это в такую рань вскочила? Воскресенье же, – напомнила я. – Думала, после вчерашнего будешь спать весь день.

– Колонку надо писать, – наморщила нос Антонина. – Завтра дедлайн. Вечером Кузя приедет, потом Гоша, лучше уж я сейчас тогда…

Колонку-сериал про девушку Олесю сестра писала для одного женского журнала – не того, в котором работала, поэтому под псевдонимом. Каждый раз в процессе мучилась, страдала, ныла, зато читательницы эту ее Олесю и ее приключения обожали, и Антонинин псевдоним уже прославился сильнее, чем сама Антонина.

– Про что колонка-то? – спросила я, со стыдом вспомнив, что обещала прочитать предыдущие две, но так и не собралась.

– Про одиночество. Там еще новый герой появляется, а я его как следует не продумала, есть только основная мысль…

Одиночество. Я опять вспомнила дядю Леню. «Куртку принесла, новую почти…»

И тут меня осенило: куртка! Зеленая куртка из прихожей. Большая, с карманами, неизвестно чья. Мы все тут в ней по очереди ходим на мороз, но так и не выяснили, откуда она взялась в Нехорошей квартире.

– Ты что? – спросила обиженно Антонина, которая что-то говорила про колонку и сложности выстраивания арки героя, а я не слушала.

– ФТО?? – заинтересовался и Гриша, который как раз выкурил Зайку со своего синего диванчика и жаждал новых игр.

Я никому не ответила, бросилась в прихожую и начала срывать с крючков верхнюю одежду.

Вот она, зеленая куртка! Притаилась под моим парадным белым пуховиком и чьей-то тяжелой шубой (кстати, чьей? ладно, сейчас не до того). Зеленая куртка, вероятнее всего, принадлежала художнику Шишкину. А значит, в ней он мог спрятать портрет Марины Игоревны. В потайном внутреннем кармане у самого сердца, например.

– НАФОЛ!! – возликовал Гриша, нападая на ничейную шубу, которую я бросила прямо на пол.

Я не делала невоспитанному гриффону замечаний, я ощупывала карманы зеленой куртки. А потом всю подкладку, сантиметр за сантиметром. И капюшон даже.

– В куртке нет портрета, – пожаловалась я Антонине минут через пять. – Фальстарт.

– Вот черт, – рассеянно посочувствовала сестра, которая уже была вся в колонке. – Пойду попишу, как раз появились кое-какие мысли про нового героя. Подумала об тебя – и вижу его как живого. Не поминай лихом!

Антонина отправилась на черную лестницу, которую зовет Белой лестницей, в свой кабинет. А я повесила на место все куртки, пальто и шубы, отобрав их у резвившегося Гриши, и решила спокойно позавтракать, раз уж выпало одинокое воскресное утро. Пашот сделаю! С лососем и бриошью, и домашним соусом олландез. Идеальный пашот получается, если готовить его в кофейных фильтрах, такое ноу-хау: выливаешь яйцо в фильтр, сажаешь в кастрюльку с кипящей водой, ждешь четыре с половиной минуты. А идеальный олландез…

Тут дверь с черно-белой лестницы открылась, и в квартиру вернулась донельзя удивленная Антонина. За ней шел незнакомый и ненормально красивый парень. Весь такой светловолосый и сероглазый, косая сажень в плечах, как из русских народных сказок.

– Вот, – сказала сестра. – Полюбуйся. Это Иван.

– Ты что, сама его сделала? – спросила я Антонину, когда налюбовалась, как и было велено, Иваном – Косой саженью. – Это тот самый новый герой колонки?

– Нет, он мне на голову свалился, – объяснила сестра. – На Белой лестнице. А вообще он наш сосед из другого подъезда, как-то так.

– Я покурить вышел, – уточнил Иван из сказок. – Я всегда там курю… Раньше курил. На эту лестницу два выхода, из вашей квартиры и из моей. И я действительно из другого подъезда, первого, такая архитектура в доме.

– А вы, Иван, архитектор? – поинтересовалась я, хотя было очевидно, что он никакой не архитектор, а просто сказочный герой, которому настоящую профессию иметь не обязательно.

– Я актер, – смутился вдруг парень.

– О боже, – вздохнула я. И правда ненастоящая профессия. Ладно, как там в сказках надо – накормить, напоить, а потом что – спать уложить? – Хотите пашот?

– Не откажусь, – обрадовался Иван. – А вы кто? И где Марина?

За пашотом с лососем и бриошью разговор пошел веселее.

– Я из первого подъезда, – повторил Иван, когда мы с Антониной вкратце объяснили, как попали в Нехорошую квартиру и куда делась Марина Игоревна. – Жил тут раньше, но давно не был.

– А это не ваша елка на балконе? – озарило меня.

– Моя, – кивнул Иван, придвинув к себе большую кружку с кофе. – Мы всем кагалом тут Новый год встречали… лет пять назад.

– Кагал – это ваш курс ГИТИСа? – с умным видом уточнила я.

– Кагал – это мои сестры, семь штук. Плюс мужья-бойфренды. Вы знаете, что эти квартиры давали многодетным?

– Нет, – сказала Антонина.

– Да, – кивнула я, удивив сестру.

– Ну вот, мы тут жили с сестрами. И с родителями. Самая многодетная семья в доме. Петровы, не слышали? – обратился он ко мне, такой всезнающей.

– Увы, – произнесла я. – То есть вы, стало быть, Иван Петров!

– Угу, – улыбнулся он идеальными актерскими зубами. – Мечта паспортисток.

– А еще вы, вероятно, старший ребенок, судя по имени, – предположила Антонина. – Родители еще только разогревались.

– Наоборот, самый младший – у них фантазия закончилась, – продолжил шутку Иван Петров. – Ой, какой классный! Чем тебя угостить?

Красивый Иван увидел большого и красивого Гришу, который как раз вбежал в кухню с криком: «ПАФОТИК СКОРЕЙ!!»

Некоторое время все, особенно Гриша, молча наслаждались завтраком, потом Антонина спросила Ивана, хорошо ли он знал художника Шишкина.

– Конечно, мы с дядей Колей вместе курили на черной лестнице. Так и подружились. Потом он заболел, курить ему запретили, и мы просто так там встречались. Сидели на диване, общались. Он рассказывал интересно. Там другой диван был…

– Да, черный, – кивнула Антонина.

– Ну вот, – продолжал Иван. – В старости дядя Коля уже был немножко чудной. Ну, больной человек, понятно. Иногда заговаривался или молчал подолгу. Потом очнется – и опять начинает талдычить про портрет.

– Портрет? – навострила уши Антонина.

– Я возвр-ращаю ваш пор-ртрет! – запел (точнее заорал) появившийся в кухне Исаич.

– Господи, прости, – Иван звякнул вилкой о тарелку. – Это кто?

– Это попугай, еще у нас есть лысый кот. И дети. Вы про портрет рассказывайте, – поторопила я, всей кожей ощущая долгожданную сенсацию.

– Да портрет он писал Маринин. В тайне от нее, типа в подарок. Только говорю, старик уже был не в себе, и не знаю, почему он ту картину называл портретом…

– Так вы ее видели?! – привстала Антонина.

– Угу, но лучше б не видел. Надо ж было подбадривать дядю Колю, восхищаться. А я врать не умею вообще.

– Что, плохая картина? – спросила я.

– Ну, просто это не портрет был. А какая-то фигня. Листочки с разноцветными кругами он притаскивал, все время разные…

– Листочки! – шепотом повторила Антонина и встала.

– С разноцветными кругами, – вскочила и я, напугав весь зверинец. – Фиолетовыми?

– В том числе, – подтвердил Иван и тоже встал, из солидарности.

Мы с Антониной подбежали к кастрюльной и начали заново вытаскивать из нее кастрюли и доставать полки. Иван, гость с Белой лестницы, славянский deus ex machina, не задавал дополнительных вопросов, принимал из наших рук сковородки, кастрюли и ковшики и ставил их на пол.

Мы открыли секретную нишу и достали стопку разноцветных листков, на которых, как мы думали, художник Шишкин разводил краски.

– Эти? – помахала ими Антонина перед Ивановым лицом.

– Да, они, – сказал Иван, даже не вглядываясь. – Можно я не буду их хвалить?

Дальше мы размахивать листками не стали – наоборот, осознали внезапно их ценность и хрупкость. Аккуратно разложили веером на столе, выгнали из кухни Гришу, Исаича и Зайку и позвонили главному художнику нашего проекта – Марии-Магдалине Андрющенко.

– Ничего не трогайте, – скомандовала Маруся, как суровый коп, которого незадачливые свидетели вызывают на место преступления. – Я выезжаю.

Она прибыла на такси через полчаса, с собой привезла несколько рам разных размеров и много картона.

– Отойдите, – сказала Маруся, продолжавшая играть роль сурового копа. – Дальше я сама.

Подошла к листкам, внимательно рассмотрела каждый и стала осторожно выкладывать их в разных комбинациях на картон.

Мы, свидетели, наблюдали из угла. На голове у Ивана Петрова сидел попугай Исаич и не пускал его домой. В дверь кухни по очереди пытались вломиться два опасных преступника, бородатый и лысый.

– Мэ! Котику на стол нельзя, а бумажкам можно?! – скандалил один.

– БЕЗОБРАЗИЙ!! ПАФОТИК ИФЁ!! – жаловался другой.

Маруся ни на что не реагировала, собирала божественный пазл.

– Все, – сказала она наконец. – Молодой человек, подержите вот здесь.

Она даже не поинтересовалась, как зовут молодого человека, и, похоже, не заметила, какой он красивый. В тот момент Маруся принадлежала только искусству.

– Вот, глядите. Только издалека. Теперь понятно? – позвала нас Маруся.

Мы подошли к столу, но не слишком близко – так, чтобы видеть картину целиком. С получившегося полотна на нас смотрела Марина Игоревна – разноцветная, состоящая из множества ярких мазков, красивая, как весна.

Нашелся портрет. Вот он какой – поздний период творчества Шишкина, Николая-негодника. Вот как он экспериментировал со стилем. Старик увлекся пазлами! Но не растерял мастерства – или любви к своей женщине.

– Я не дотерплю до дня рождения, – очнулась Антонина. – Позвоню прямо сейчас Марине Игоревне!

– Я позвоню папе, – решила я.

– Я позвоню Петру Федоровичу Нагинайло, – сказала Маруся.

Сосед Иван Петров, благодаря которому история получила счастливый финал, улыбнулся и произнес:

– А мне надо бежать в театр, но я вам еще позвоню. Например… в дверь. Был рад познакомиться! И спасибо за пашот.

Иван направился в прихожую, как настоящий гость.

– Идите же через Бел… черную лестницу, – остановила его Антонина, почему-то начавшая краснеть. – Вам же в другой подъезд, а вы голый. В смысле, неодетый. В смысле… господи, ну вы поняли.

– Да нет, спасибо, я добегу так. У вас там кабинет, а соседей и их личное пространство надо уважать. Я, кстати, побуду пока вашим соседом. Поживу в родительской квартире, ну, где елка. О! Моя куртка! – восхитился вдруг Иван. – Я ее тут сто лет назад оставил, забыл уже!

И, надев большую неопознанную зеленую куртку, новый сосед, Косая сажень, ушел.

– Девочки, – сказала Антонина почти шепотом, когда дверь за Иваном закрылась, – я, конечно, понимаю, что у меня есть Гоша и прочее, но… вы когда-нибудь видели таких красивых людей?

– Видели, – ответила я. – Лену Большую. Надо их познакомить, кстати. Наконец-то у обоих появится шанс строить отношения на равных.

Антонина вздохнула: кажется, не готова была пока знакомить ни с кем сказочного Ивана. Она пошла звонить Марине Игоревне, а потом – писать колонку, которую уже должна была давно закончить. Мы с Марусей тоже позвонили каждая своему адресату. Папа был рад, что портрет нашелся, Петр Федорович Нагинайло – в полном восторге.

Я предложила Марусе пашот, Гриша уговорил ее согласиться (и поделиться), и мы посидели еще немного на кухне. Портрет Марины Игоревны пришлось пока отнести в закрывающуюся треугольную комнату между Кузиной детской и Илюхиной сычевальней.

– Потом придумаю, как в рамку вставить… А я вчера так расстроилась, – сказала Маруся, отхлебнув побольше «очень крепкого чая». – Когда послушала про Шишкина и Марину Заиюльеву в фильме.

– Почему? – спросила я, хотя в принципе уже догадывалась почему.

– Он ее полюбил и стал с ней жить. И все. Вот так просто, – горько произнесла Маруся.

– Угу, – согласилась я. – Но вообще-то просто бывает не всегда.

– Может, если не получается просто, то и не надо никак? – напирала Маруся.

Мне хотелось ей сказать: конечно, бросай своего преподавателя Игоря Валерьевича. Бросай не думая, ищи любовь, в которой будет легко. Но я промолчала. А вдруг Маруся спросит, как ее искать? Мне нечего ей ответить. Не получается у меня так, чтобы легко, радостно, все друг друга любят и понимают и никто не сбегает в Израиль.

– Через два дня весна, – утешила я Марусю как могла. – А весной все становится яснее. Складывается картинка, как с этим нашим портретом. Можем же мы подождать пару дней?

И мы сели ждать весну.

Нехорошая квартира и прилегающие помещения, март – апрель

Я понимаю, всем интересно, что там с Борей. Как раз собираюсь о нем рассказать.

27—28 марта

Весна началась стремительно. А потом так же стремительно закончилась: 27 марта, например, уверенно шел снег – даже не шел, а скорее бежал длинную дистанцию.

– Ничего удивительного, я помню снег первого мая, – сказала сестра Антонина и включила электрическую вафельницу, которую мне подарила Лена Маленькая.

– А я первого июня однажды метель застала, – похвасталась Марина Игоревна. – Мы, кстати, как раз в тот день с Колей познакомились. Снег в лицо летел, невозможно было идти. Мы оба спрятались под козырьком магазина и разговорились… Ох, девочки, спасибо вам огромное за то, что нашли портрет! Вы не представляете, что это для меня значит! Такой привет от Коли, такая радость…

Месяц назад мы вручили ей картину художника Шишкина, состоящую из нескольких картин поменьше, а потом познакомили с Петром Федоровичем Нагинайло. Он ликовал, взял у Марины Игоревны подробнейшее интервью и засел за новый фильм про Шишкина. Коллекция музея в Сухих Прудищах пополнилась двуспальной кроватью (это было непросто), тряпичным слоном и парой портретов молодых людей (а Геннадия Козлюка с бородой я оставила себе). Мария-Магдалина Андрющенко в свободное время рисовала для музея сайт и между делом разблокировала юзера Нагинайло на ютьюбе.

– А Маруся скоро приедет? – спросила Антонина. – Вроде должна была в семь. Пора трубочки делать или не пора?

20 марта Марусе исполнилось 20 лет, но с нами она пока отметить не успела – то к родителям ездила, то встречалась с проклятым Игорем Валерьевичем, который на день рождения подарил ей очередную истерику в стиле «зачем я тебе нужен такой женатый». Два часа она его успокаивала, а потом плакала дома и писала мне в ватсап: «Почему все опять так сложно! Почему он меня даже не поздравил!» Внутри меня все клокотало, и я переслала ее сообщение сестре Антонине с комментарием «Может, потому, что он мудак?». Тут оказалось, что отправила я его не лично Антонине, а в наш общий с Марусей чат «Поклонницы творчества Шишкина». Поняв свою ошибку, я сразу удалила сообщение, но Маруся успела его прочитать и написала: «Ок, спасибо. Есть о чем подумать». И думала несколько дней молча. Утром 27 марта в чате появилось: «Девочки, хочу сегодня заехать к вам часов в 7 и напечь блинов на пиве, ок? Ничего не готовьте плз». Мы с Антониной обрадовались, купили пива и достали вафельницу. Ничего не готовить, кроме вафельных трубочек – это мы можем себе позволить.

И вот Маруся опаздывала, Марина Игоревна рассыпалась в благодарностях по поводу картины, Кузя на краю кухонного стола делал уроки, Гриша с Зайкой мирно спали на синем диванчике, а Антонина развлекала попугая Исаича, который решил прогуляться по столу и дойти до блестящей сахарницы. Я испытывала по поводу всего этого смешанные чувства – тревогу пополам с тихой радостью. И чтобы больше радоваться и меньше тревожиться, начала готовить для будущих вафельных трубочек начинки: сладкие, несладкие, со сгущенкой и белковым кремом, паштетом и творожным сыром. Со всем, что нашлось в холодильнике, кроме пива, которое нельзя было трогать.

В половину десятого, когда мы уже испекли примерно миллион трубочек, а Марина Игоревна, в последний раз поблагодарив нас, отправилась домой на «Щелковскую» любоваться портретом, в домофон позвонили.

– Это я, – сказала Маруся совсем детским голосом. – Ничего, что поздно?

Она вошла в Нехорошую квартиру заснеженная, замерзшая и какая-то заторможенная. Сняла сапоги, осталась в куртке – огромной, в четыре Маруси. Поставила ноги носками внутрь и обратилась ко мне с удивлением:

– А я с Игорем рассталась…

Стараясь не выражать восторг слишком бурно, я стащила с Маруси мегапуховик и отвела ее на кухню, к Антонине, Кузе, зверям и вафельным трубочкам.

– Садись, поешь, – скомандовала я.

– А блины? Опять без блинов? – расстроилась Маруся.

– Завтра испечешь, – отрезала я. – Как раз начинки много осталось. С наступившим тебя днем рождения!

Антонина, услышав про день рождения, сбегала в мою комнату и принесла оттуда подарки – этюдник, набор красок, кисти в кожаном чехле и кучу холстов разных размеров. Все дорогущее, узкоспециальное, заказанное под диктовку сопротивляющейся Маруси еще в начале марта.

– Ага, – сказала Мария-Магдалина безучастно. – Спасибо.

Ну ничего, позже обрадуется.

Антонина пошла укладывать Кузю и попугая спать, я положила Марусе на тарелку веер вафельных трубочек с разными начинками, налила чаю. Подумала, сходила в гостиную, нашла последнюю оставшуюся бутылку Бориного бордо, налила еще и вина в бокал – синий, как у Моники из «Друзей».

Маруся ела с аппетитом, трубочки хрустели, вино закончилось первым.

Вернулась Антонина, села со мной рядом, напротив Маруси, поставила подбородок на кулак. Мы честно ждали.

– В общем, – сказала Маруся, дожевав, – вы были правы. Насчет Игоря.

– Слышала? Хорошо-то как, – обратилась ко мне Антонина.

– Приятное чувство, – согласилась я.

Маруся засмеялась громко, с удовольствием, даже фыркая. А потом произнесла фразу, которую мы никак не ожидали услышать:

– Знаете о скандале с Уткиным? Вот из-за него-то все с Игорем и вышло.

О скандале с Уткиным я не знала вообще ничего, а сестра Антонина слышала отголоски, но понятия не имела, при чем тут Маруся и тем более Игорь. Пришлось нашей гостье рассказывать все с самого начала.

– Уткин – звезда нашего института, – начала Маруся. – Лучший преподаватель живописи, талантище, настоящий художник. Все мечтают учиться у него, и я тоже. На последних курсах так и должно было быть, а пока я попала к Игорю… Неважно. Короче, Уткина стали из института выживать. Кому-то наверху это было выгодно, и ректорат решил не сопротивляться. Началась травля, реальный буллинг, все пошло по соцсетям, мерзкие эти посты, преподавателям предложили подписать петицию, типа, Уткин зло, не место ему в нашем учебном заведении. Некоторые подписали, некоторые нет, кто-то молчит, кто-то сам хочет уволиться на эмоциях. К студентам тоже сделали заход, но тут ничего не добились, Уткина о-бо-жа-ют! Ради него только и поступают в наш институт, просто вот ради имени. Ну и сегодня я узнала, что Игорь… Валерьевич не просто подписал петицию, он подписи собирал лично! Из зависти, чтобы Уткин ему не мешал, молодой и гениальный, знаете же историю Моцарта и Сальери? Я видела пруфы, видела эти бумажки, Игорь там такой красноречивый, намекает, что у Уткина со студентками «не сугубо профессиональные отношения», это чья бы овца мычала!.. Короче, он так мне противен стал. Игорь. Смотреть на него не могу. И вот я мысленно с ним рассталась. Ну чего смешного, блин!

Мы с Антониной старались хохотать незаметно и даже трубочками веселость свою прикрывать, но получалось плохо. Овца мычала! Мысленно рассталась! Знаете историю Моцарта и Сальери? Значит, женатый преподаватель под сорок, который в Новый год ссорится с супругой, потом не ссорится, а потом заставляет тебя покупать ей извинительный платок в Суздале – это ничего. Но если он пытается очернить доброе имя художника Уткина – все, позор ему и никакой любви. Мысленно, конечно. Какое восхитительно принципиальное поколение!

– Гений и злодейство, – страшным голосом возвестила Антонина. – А знаешь, какая у Моцарта и Сальери была разница в возрасте? Шесть лет.

– Правильно, – кивала Маруся. – У Уткина с Игорем как раз где-то так. В пользу Уткина.

– В пользу – это он моложе или старше? – уточнила я.

– Да ну вас, – оскорбилась Маруся. – Я теперь две трубочки съем, сладкую и несладкую сразу. Потому что я бунтарь.

И действительно засунула в рот две трубочки, со сгущенкой и творожным сыром, устроив нам аттракцион «исхудалый моржик».

– Что-то Гоша нехорошее пишет, – нахмурилась Антонина, глядя в телефон. – Пойду ему позвоню.

– Что? – испугалась я, подумав, что он, например, тоже решил расстаться с моей сестрой по внезапно возникшим этическим соображениям.

– Да в клубе проблемы, – ответила Антонина, перечитывая сообщение. – Не поняла толком. Ладно, Марусь, с днем рождения и избавлением от Игоря, я тебе постелила в гостиной, одеяло коротковатое, прости, всем пока.

И Антонина ушла в свою комнату, а Маруся наконец-то заметила свои подарки и еще пару часов рассказывала мне о различиях между хорошими красками и плохими.

На следующий день я приехала на работу довольно поздно. Явилась при этом первой, но подчиненных своих не осуждала. В начале марта рядом с нашим, чуть усовершенствованным, опенспейсом построили огороженную клетушку для юридического отдела. Огороженную – потому что юристы якобы должны были в этом кабинете обсуждать корпоративные тайны. На самом же деле они там бесконечно разговаривали по телефону со своими родственниками, друзьями и остальным миром. Громко, четко, эмоционально. Например, юрист Данила утешал жену, которая думала, что он ее мало любит. Юрист Алена ругалась с курьерами, которые буквально всё, от китайской лапши до итальянского кухонного гарнитура, доставляли не в то время и не по тому адресу. Юрист Павел звонил девушкам, причем разным, и наводил туман («Зачем тебе знать, каковы мои планы на наши отношения? Разве не важнее, какой я человек?»). А начальник отдела юрист Тамила делала по телефону математику с сыном Аланом и хохотала: «Дебил ты, Алан, какой же ты дебил, не знать, что такое знаменатель!», а затем жаловалась своей бабушке: «Бабулечка, какой же он дебил!» – и снова хохотала. Этот хохот уже снился нашему отделу ночами. Новый сотрудник Любовь Потеряшко влилась в коллектив, когда в первый свой официальный рабочий день, услышав смех Тамилы из-за перегородки, сказала: «Мне это отчетливо напоминает роман “Джейн Эйр”». В общем, юристы нам мешали, мы страдали и приходили на работу все позже.

28 марта я села за свой стол, включила компьютер, послушала, как дела у жены Данилы, курьеров Алены, пассии Павла и сына Тамилы (там начались десятичные дроби) и начала отвечать на письма в качестве утренней офисной растяжки.

И тут пришла глава трейд-маркетинга Валерия Расторгуева, теребя платочек на шее, подкатила ко мне кресло отсутствующей Лизы Барбос, села.

– Жози, мне надо с тобой поговорить, – сказала Валерия, решительно завязав на платочке второй узел. – Только это пока тайна.

– Обожаю тайны, – соврала я. – Например, хотелось бы выяснить, почему у меня письма моему начальнику не отправляются. Может, у Стаса ящик переполнен?

– Может, – согласилась Валерия и понизила голос. – Жози, я ухожу в декрет. Через две недели. Это не шутка.

Ого! Я автоматически оценила размер расторгуевского живота. Потом поспешно отвела взгляд и сделала вид, что на живот ее вовсе и не смотрела. Валерия, конечно, женщина статная и мощная, но никаких следов беременности я не заметила.

– Ничего себе, – только и сказала я. – По-здравляю?

Наверное, в голосе моем звучало больше сомнений, чем я хотела показать, но Валерия не обиделась, рассмеялась:

– Я понимаю, что никто от меня такого не ожидал. Ты, небось, думала, я хотела сплетню какую рабочую тебе рассказать?

Угу, или про мужа своего поговорить, добавила я мысленно и тут же устыдилась себя. Человек радостью делится, секрет мне доверяет, а я! Но я правда удивилась. Прозвище Расторгуевой – генеральша, а генеральши не ходят в декреты, у них обычно взрослые дети, которых надо пристраивать в институт…

– В общем, я и правда не ожидала, но рада за тебя, – сформулировала я достойный ответ. – И ты отлично выглядишь!

– Спасибо, – улыбнулась Валерия. – Беременной точно не выгляжу, и на то есть причина, но это еще одна тайна. Короче…

Но тут я увидела, что к своим рабочим местам спешат, прерывая нашу секретную беседу, Настя Попик и Люба Потеряшко. Я жестом показала Валерии: тс-с! Она обернулась и совсем другим, обычным своим тоном, поздоровалась с Настей и Любой:

– Опаздываем, девицы? Нехорошо!

Девушки залепетали что-то оправдательное, глядя на Валерию, а не на меня, своего прямого начальника, и стали шумно рассаживаться и включать компьютеры. Из юридического «аквариума» раздался голос Тамилы: «Алан, слушай сюда! Целая часть – это ДО запятой, а десятичная – ПОСЛЕ! Опять забыл, дебил? Ты понимаешь, что тебя из школы так выпрут скоро?»

– А ты понимаешь, Тамилочка, дорогая, что тебя на весь этаж слышно? – внезапно крикнула Валерия.

В юридическом отделе воцарилась тишина – кажется, даже зловещая. Расторгуева удовлетворенно кивнула, встала и обратилась ко мне:

– Ладно, я тогда пошла, а ты зайди ко мне вечерком, как освободишься. Пообщаемся еще.

– Обязательно, – пообещала я. – А у тебя красивый платок, кстати.

– Да, правда, хороший платок, – поблагодарила Валерия. – Муж привез из Суздаля. Сказал, комплиментарно для глаз.

И Расторгуева отправилась к лифту, из которого как раз вышла Лиза Барбос.

– Привет, я с утра во внутренних коммуникациях сидела, – сказала Лиза. – А что это у нас так тихо? И кто сидел на моем стульчике, и где он?

– Да генеральша пришла и быстро научила Тамилу, как себя вести, – объяснила шепотом Попик.

– А, тогда ясно, – кивнула Барбос, катя своя кресло на место. – На любую силу найдется другая сила!

– А почему она генеральша? – спросила круглолицая и мечтательная Люба Потеряшко. – У нее что, муж генерал?

– Ха-ха, спроси ее про мужа обязательно, – усмехнулась Попик. – Уж она расскажет! А вообще – характер такой просто, сама ж видела…

Я в беседе не участвовала. У меня в голове засели четыре слова, сказанные Валерией: «платок», «Суздаль», «муж привез».

Мозг мой вопреки моему желанию быстро-быстро собирал досье.

Маруся до вчерашнего дня имела роман со своим преподавателем живописи. Валерия Расторгуева говорила, что ее обожаемый муж учит «детишек» и вообще творческий человек. Как-то осенью муж Валерии нуждался в новом рюкзаке, потому что отправлялся с учениками в поездку, и тогда же Маруся ехала на лжеэкскурсию со своим любовником. В Новый год Игорь Валерьевич поругался с женой так, что та уехала к маме, но потом в решающий момент вернулась. А после Нового года Валерия Расторгуева сказала мне, что праздники у нее прошли так себе, лучше б их не было. К тому же жили супруги Расторгуевы в районе Преображенской площади, как и Игорь, мать его, Валерьевич. И теперь платок. Платок, который Валерии привез муж из Суздаля. И платок, который Марусин любовник заставил ее выбирать для жены – где? В Суздале. Так что же, муж Валерии и любовник Маруси – один и тот же человек с Преображенки?!

Ой нет, такого быть не должно. Это же пошло и неправдоподобно. Вчера Маруся рассталась (мысленно) с Игорем Валерьевичем, съела целую поленницу вафельных трубочек, немножко поплакала и опробовала новые краски и кисточки на новом холсте – зарисовала Зайку и Гришу на синем диванчике. Идеальный финал истории. Не хочу я ничего больше знать про ее Игоря, пусть исчезнет уже!

А Валерия? Бедная генеральша Расторгуева, которая так рада платку, любит мужа и собралась в декрет! И что теперь делать мне? Не делиться же с ней своими догадками. Но с другой стороны – можно ли не поделиться? Приду в конце рабочего дня и буду не моргнув глазом слушать, какой замечательный отец выйдет из ее мужа и как они хотят называть ребенка, чтоб под отчество подходило?.. В журналах, где работает моя сестра Антонина, описывались дилеммы типа «Вы увидели парня своей подруги с другой женщиной. Расскажете ей или промолчите?». Я свысока относилась к подобным статьям. Думала, все понятно. И надеялась, что мне не придется делать такой выбор.

Рабочий день я специально растягивала, придумывала себе дела: а вдруг Валерия устанет меня ждать и уйдет домой пораньше? Домой, к своему мужу, угу… Творческому человеку. В восемь вечера Расторгуева позвонила:

– Жози, ты долго еще? Я схожу тогда куплю себе бутерброд…

– Да нет, сейчас приду, – с тоской ответила я. – Уже выключаю комп.

С нашего, четвертого этажа на расторгуевский третий я тащилась часов сто. И в пути все равно ничего не придумала: говорить ей, не говорить, как утешать, как смотреть в глаза…

Валерия сидела за столом, уплетала все-таки купленный бутерброд и выглядела очень довольной и молодой.

– Девочка у нас будет, Мария. Муж так захотел, – произнесла она нежно, когда я села рядом, готовая к экзекуции.

– Мария. Красиво, – повторила я. Мария-Магдалина, тут в честь тебя детей называют, а ты и не в курсе, спала сегодня спокойно в Нехорошей квартире, трогательно высунув пятки из-под короткого и кусачего зеленого одеяла.

– Мария, Машка, – Валерия опустила бутерброд на стол. – Сама не верю, что все это правда. Мы ж родить не можем, мы годами пытались. Там с двух сторон проблемы… И на усыновление давно документы собрали, да тоже дело не двигалось. В Новый год разругались с мужем от отчаяния, от бессилия. И вообще ссориться стали, и на работе пропадать оба.

Угу, особенно он на работе пропадал. Со своей студенткой Марией-Магдалиной.

– Думала уж все, разведемся, – продолжала Валерия. – И тут недавно нам позвонили, сказали, появилась девочка. Забирайте, говорят! Представляешь? Наша девочка! Пухленькая, кудрявенькая, и взгляд суровый, взрослый как будто, а ей месяц… Муж сразу жутко обрадовался. А я, знаешь, сначала испугалась, заметалась. Рыдала часа два в ванной, это от хорошей-то новости, а?! А потом вышла, подумала: да чего я маюсь, такая девка, глазки-реснички, как у Андрюшки…

– У Андрюшки? – переспросила я тупо.

– Ну у мужа, – пояснила Валерия. – Он у меня прям цыган внешне, кудрявый, черноглазый. А я-то среднерусская, конечно, овальная вся, но знаешь, Андрюшка говорит, Машка на меня тоже похожа, волевая, орет исправно…

– А я почему-то думала, муж у тебя Игорь, – сказала я, чувствуя себя ракетой, от которой отделяется тяжелая и ненужная в космосе ступень.

– Не-е, – протянула Валерия. – С чего ты взяла? Андрей он, Андрей Расторгуев. Мою фамилию взял, у него была некрасивая, Моськин. Была б сейчас дочка Машка Моськина, а будет Машка Расторгуева…

– Замечательно звучит, – честно сказала я, едва сдерживая ликование. – Мар-рия Андр-реевна Р-растор-ргуева! Попугаю нашему понравилось бы.

Господи, какое счастье-то. Какое счастье, что кто-то внезапно не Игорь, а Андрей!

– Спасибо, Жози, – Валерия подкатила ко мне кресло и накрыла обе моих руки своими. – Ты первая, кому я сказала, даже эйчар не в курсе пока. Дочка у нас будет, представляешь? Настоящая маленькая девочка…

– Поздравляю, моя хорошая, – сказала я, стараясь не зареветь. – Девочке с мамой повезло.

– Да и с папой повезло, – волновалась Валерия. – Знаешь, какой Андрюшка добрый? Его в школе дети знаешь как обожают!

– В школе? – опять переспросила я.

– Ну да, в школе он работает, я ж говорила вроде. На «Беговой».

– В БГ, что ли? – понадеялась я на еще одно совпадение.

– В каком БГ? В школе, – она назвала неизвестный мне номер. – Математику преподает. И кружок ведет архитектурный, ну, для любителей, он сам увлекается.

Математику, а не живопись. В школе, а не в институте. И дети его обожают – как учителя, а не как мужчину, и ездят с ним на экскурсии, совершенно ничего не опасаясь. А он покупает жене платок под глаза. Потому что нравятся ему ее глаза. И вообще бывает так, что люди просто живут себе на Преображенке, любят друг друга и решают удочерить девочку Машу. Прекрасно, не правда ли?

Мы с Валерией еще посмотрели фотографии мужа Андрюши и новенькой дочки. Я искренне признала, что девочка похожа на Валерию. Потом счастливо замужняя мадам Расторгуева села в подаренную супругом вольво и отправилась домой. Я тоже пошла к Шварцману, а по пути нашарила в сумке телефон.

Там было 24 сообщения от сестры Антонины, из которых следовало, что в жизни нашей назревают нежелательные перемены.

Ни клуба «22.20», ни клуба «Бурато» больше не будет – вот такие новости принесла снежная весна.

Красивое здание «22.20» у парка на Мантулинской привлекло внимание каких-то приближенных к кому надо и оттого могущественных бизнесменов. Они захотели его присвоить – то ли построить на месте клуба шикарный торговый центр, то ли открыть его прямо там, чтоб долго не возиться. У Бори с Гошей была выкуплена аренда на 50 лет, но могущественных бизнесменов это не очень волновало.

– В общем, к лету нас выгонят, – сказал мрачный и усталый Гоша, который теперь не был похож ни на Пола Радда, ни даже на Бена Аффлека, а скорее на бассета Марту в худшие ее дни.

Потом он уехал с кем-то о чем-то договариваться, но с таким видом, будто договориться вряд ли получится.

Тем временем маленький желтый особнячок, в котором располагался детский клуб «Бурато» под руководством Марины Игоревны, тоже сменил владельца и моментально стал элитным. Новые хозяева сообщили, что со следующего учебного года повышают арендную плату в шесть раз.

– В шесть, представляете? Даже не в пять. И торг неуместен, так и сказали, – делилась Марина Игоревна. Она сидела на той же табуретке, с которой недавно встал печальный Гоша, и оптимизмом тоже не лучилась.

Антонина сидела напротив, насупленная, обиженная – как выяснилось, на мироздание.

– Я думала, этот дурацкий портрет нам радость принесет, – ругалась сестра, когда Марина Игоревна уехала домой, напоследок сказав: «Ну, поборемся». – Фигушки! Все ровно наоборот.

– Ну, Марине-то он радость принес, – робко поспорила я и сразу поняла, что делать этого не стоило. Антонина сфотографировала меня синими глазищами и начала мыть сковородку так яростно, будто хотела превратить ее в дуршлаг.

Я сочувствовала сестре и понимала ее. У Гоши отбирали «22.20», у Кузи – «Бурато», а Антонина получала в свое распоряжение сразу двух сердитых разочарованных мужчин. Перспектива, прямо скажем, удручающая: страдай, утешай и молчи.

– Марина Игоревна вроде бы сказала, что поборется. И Гоша вон поехал договариваться, – промямлила я беспомощно. Ответом мне было громкое натирание сковородки мыльной губкой.

15 апреля

Апрель стал месяцем борьбы. Гоша сражался за клуб, Марина Игоревна билась за «Бурато», Маруся с другими студентами пытались отстоять преподавателя Уткина. Все старались как могли: искали спонсоров и знакомых в верхах, подключали журналистов, составляли петиции, подписывали бумаги, ездили в банки за кредитами. Гошу поддерживали музыканты и, естественно, сотрудники и партнеры клуба. За Марину Игоревну горой стояли родители и дети Басманного района. О Марусином институте писали СМИ и блогеры. Только этого было недостаточно. Я видела: наши проигрывают и сами это понимают. Пытаются уже смириться и перестроиться, а не победить.

– Уткин обещал довести всех своих дипломников, – сказала Маруся в середине апреля. – Это хорошо.

– Последние спектакли будут фантастическими, – пообещала Марина Игоревна. – Всем запомнятся, и детям, и родителям! Надо будет памятные подарки приготовить…

Гоша ничего не говорил про финальные концерты в клубе «22.20» и про то, как они потрясут зрителей. Подарков тоже не покупал. Но как-то приехал к нам, и они с Илюхой молча, долго и громко играли в сычевальне на гитарах. Мы не жаловались, соседи тоже. Дядя Леня в час ночи постучал в нашу дверь и в ответ на мои извинения сунул мне в руки банку меда. Подсластил реальность.

В Нехорошей квартире теперь часто бывали Лены – Большая и Маленькая. Над обеими висела перспектива потери любимой работы, они проживали ситуацию по-разному.

Лена Большая виртуозно материлась и богохульствовала: «Нет, я, конечно, говорила, как мне надоела хренова музыка и чертовы рокеры, но я ж шутила! Думала, у бога есть ум и чувство юмора. Хотя фигли на него надеяться: помните, он своего младшего сына оставил со старшими детьми и они его уморили…»

Лена Маленькая отчаянно покорялась судьбе: «Ну да, все это было слишком хорошо, я так и знала. Я должна была в следующем году начать вести у малышей подготовку к школе… Теперь, наверное, в Балашихе куда-нибудь устроюсь».

Обычно Лены приходили страдать по очереди. Но как-то в субботу вечером обе оказались на нашей кухне. А потом еще Маруся приехала и Марина Игоревна зашла. Получился большой страдательный девичник. Грустных дев надо было кормить чем-то воодушевляющим (и подходящим к розовому вину), так что половину вечера я плавила на гриле сыр бри с хлебом.

Часов в одиннадцать вечера позвонили в дверь. Я была занята, раскладывая по тарелкам бутерброды, Антонина ввинчивала в холодное розе штопор, так что дверь открывать пошла сидевшая ближе всех к выходу Лена Большая.

Мы услышали из прихожей удивленные голоса – мужской и женский, а через секунду в гостиной появился сосед Иван Петров, Косая сажень, с охапкой разнокалиберных цветов.

– Что это у вас тут? – спросил Иван, неуверенно улыбаясь. – Я прямо как в детство попал. Прихожу домой, а там много женщин и все недовольные…

– А у тебя тут что? – дерзко поинтересовалась Антонина. – Кому цветы?

– Да вам, – уже широко улыбнулся Иван. – Я со спектакля приехал, подарили вот. Ты сама в прошлый раз сказала, что если мне цветы от зрителей не нужны, то вы на них претендуете…

Антонина действительно так сказала: в присутствии Ивана она становилась смелой и кокетливой. Флиртовала, правда, слишком уж совестливо: «А ты знаешь, у моего парня фамилия почти как у тебя! Ты Петров, а он Петрович, круто?»

Иван тем временем пошевелил губами, пересчитал присутствующих дам, заметно обрадовался и раздал каждой по букету. Последний, самый изысканный, фиолетово-белый, протянул Лене Большой.

– Вот, – сказал он, кашлянув. – Это вам.

И опустил глаза.

– Та-ак, – развеселилась Антонина. – Историческая встреча состоялась. Иван, скажи честно – ты ж у нас врать не умеешь – ты когда-нибудь видел такую красивую женщину, как Лена?

Иван ответил будто нехотя:

– Честно – видел. Я ж на актерском учился. Там сплошные красавицы. Но дело-то не в этом…

– Актер, который не умеет врать? – немного высокомерно улыбнулась Лена Большая. – Хороший, наверно, актер.

– Средний, – сказал честный Иван.

– Оставьте человека в покое, он спектакль отработал, – потребовала Марина Игоревна, режиссер. – Здравствуй, Ванечка!

Иван вздрогнул: узнал наконец Марину, жену Шишкина, стал неловко извиняться («ну сколько лет прошло, вы изменились и румяная») и спрашивать ее, как дела. Примерно полчаса все женщины наперебой рассказывали Ивану-царевичу, как у них дела, и царевич кивал и проникался ситуацией.

– Может быть, вы устроите в «Бурато» актерский мастер-класс? – осмелев, предложила Лена Маленькая. – Детям, напоследок.

– Да какой мастер-класс, – испугался Иван. – Я и сам-то мало что умею, а с детьми…

– Когда будешь в следующий раз резюме составлять, позови меня, – не выдержала я. – Как ты вообще в театр попал?

– Да дуриком, – признался Иван. – Нас полкурса взяли по типажам.

Пиарщик во мне хотел было еще раз запротестовать, но тут Иван почесал нос и произнес:

– А знаете, есть в нашем театре один хороший спектакль с моим участием. «Зойкина квартира». Приходите посмотреть. Театр на Речном, слышали? Не самый, конечно, известный.

Сказал он это, глядя прямо на Лену Большую, хотя приглашал вроде бы всех. Она снисходительно бросила:

– Ну после такой рекламы как не прийти!

Иван на ее снисходительность не обратил никакого внимания, сообщил, что ближайшая «Зойкина квартира» будет сыграна в среду 19 апреля и пообещал оставить нам всем проходки. Засим, угостив Гришу половинкой бутерброда, откланялся.

Мы еще немного пообсуждали его внешность и честность (с упором на первое). Маруся заявила, что красивым Ивана не считает:

– Он слишком правильный, мне как художнику такое неинтересно. Нужны детали, изъяны…

– А давай в следующий раз без изъянов, – строго попросила я, вспомнив ее отношения с Игорем Валерьевичем.

– А она права, – поддержала Марусю Лена Большая. – Ты и Филиппа своего красивым считала, хотя он максимум на смазливого тянул в своих очочках. Ничего не понимаешь в мужской красоте.

– Допустим, – проворчала я, понимая, что Лена опять сердится на меня из-за Бори, которого якобы разлюбила. – Но Антонине Иван тоже нравится, например.

– Не верю! – по-театральному воскликнула Лена. – Ванечка ваш, блин, актер. И маленький к тому же.

– Маленький?! – тихо возмутилась Лена Маленькая. – Высокий же. Или это мне опять так кажется из-за моего роста?..

– Да я о возрасте, – сказала Лена Большая. – Пацан совсем.

– И сколько ты думаешь ему лет? – вступила, улыбаясь, Марина Игоревна.

– Ну, двадцать два, – предположила Лена.

– Ого. А я думаю, тридцать шесть, – возразила я.

– Ничего себе разброс, – удивилась Антонина. – Но я скорее считаю, как Жозефина Геннадьевна.

– И хорошо, что разброс, – пояснила все еще улыбающаяся Марина Игоревна. – Значит, актерский потенциал высокий. Может разные роли играть. А так-то ему тридцать два года. Сходите, Леночка, на спектакль, вдруг Ваня вас удивит.

– А схожу, – дернула Лена Большая эталонной бровью. – Все равно скоро работы не будет, чем еще заниматься?

19 апреля

Из всей компании на спектакль в ту среду пошли только мы с Леной Большой.

– Что ж так далеко-то этот их театр! – неистовствовала Лена, прыгая через лужи у метро «Речной вокзал».

– Ну хватит тебе, оп, – прыгнула и я. – Ну, верх зеленой ветки. Хороший, между прочим, считается район. Так, один сапог мокрый…

– Знаешь, как я определяю хорошие районы? – спросила Лена, протянув мне руку помощи перед следующей лужей. – До этих станций всегда ходит метро. «Поезд следует до станции “Сокол”» – слышала? А дальше типа не следует, ждите другого. Вот значит Сокол – хороший район. Там можно чувствовать себя элитой. Все, что выше, – жопа. У нас на синей ходят до «Строгино». А на желтой ходили до «Шоссе Энтузиастов». Но я жила на «Площади Ильича», на две остановки раньше! А на фиолетовой…

– Ага, поняла. Ты у нас элита.

– Ну, теперь-то я на набережной Тараса Шевченко живу…

– Лен, иди в задницу, – не выдержала я.

– А я уже тут, – улыбнулась Лена. – С тобой! Мы типа в театр идем. Практически провинциальный.

Я решила не напоминать уроженке поселка Мозындор о ее происхождении. Подозревала, что Лена нервничает из-за закрытия клуба, не хочет искать работу и боится: а вдруг найдется чудный офис в каком-нибудь Ховрино! Как такое пережить.

– Извини, у меня сегодня предчувствие нехорошее, – глухо объявила Лена. – Или не предчувствие, а похмелье.

– Субботнее еще? – удивилась я. – С нашей вечеринки?

– Да не, в субботу-то мы выпили немного. А вот на следующее утро, во вторник…

– Ага, – кивнула я, приземляясь на бордюре. – Неделя, в общем, задалась. Предупреждаю: спектакль идет три часа с антрактом.

Мы как раз доскакали до театра. Он располагался на первом этаже многоэтажного дома. У входа толпились дисциплинированные зрители, в основном женщины. Выясняли, у кого ноги мокрее и кто сильнее любит Булгакова. «Обольянинов хорош, сегодня звездный состав», – услышала я, огибая шумную компанию нарядных театралок.

Я открыла тяжелую дверь, мы спустились по ступенькам вниз, оказались в уютном и странно тихом холле, за секунду получили в кассе свои проходки у приветливой женщины. Потом другая приветливая женщина проводила нас в гардероб, а третья предложила сдать, помимо пальто, любые зонтики, пакеты и саквояжи, как-либо омрачающие наше пребывание в театре.

– Хм, – удивилась Лена, передавая гардеробщице пакет с платьями, которые купила накануне, – а я думала, это ноу-хау нашего клуба и лично Анны Иосифовны. Относиться к гостю, как к человеку, а не раздражающему обладателю зонтов.

– Как она, кстати? – спросила я. – Гоша говорил, болеет.

– Да расклеилась из-за всей этой истории с клубом, – Лена зло передала в гардероб и мое пальто. – Дора ее замещает, сестра. Ты ее знаешь?

– Конечно, она же няня Тани и Кузи, – ответила я. – Бодрая такая и кругленькая.

– Ну вот, мы хотели опять кого-то нанять временно, а Дора ни в какую. Говорит, я Нюрино место никому не отдам. Проблемка в том, что Дора жаворонок, и бодрая днем, а в девять вечера уже никакая. А концерт начинается в двадцать два двадцать. А кофе ей нельзя, потому что возрастной ЗОЖ. В общем, теперь ваш Илюха и его друзья по очереди дежурят в раздевалке, когда там дежурит Дора, и деликатно ее развлекают. То чаем поят, то разговоры разговаривают, то сериал с ней смотрят про аббатство – книжки она, в отличие от Анны, не особенно любит. Ну ничего, осталось недолго.

И Лена, нисколько не смущаясь наплыва посетителей, подтянула тонкие серые колготки под черным платьем и пошла искать буфет, а я за ней.

Вместо обычного буфета в Театре на Речном было целое кафе со столиками – это мы выяснили, спустившись еще на несколько ступенек. В кафе продавали красивые эклеры, презентабельные жюльены и аппетитные бутерброды с очень тонко нарезанной копченой колбасой и розовой рыбой. Не знаю, как именно режут колбасу в театре, но толщина ее идеально соответствует моим представлениям о прекрасном и бутербродах. Когда я вырасту, встану за прилавок и накормлю мир колбасой, тогда и пойму, что моя жизнь имеет смысл.

Очередная приветливая женщина налила нам кофе, выдала жюльены и блюдечко с бутербродами и напомнила, что до третьего звонка еще есть время. Мы выбрали столик в углу, сели в удобные красные кресла. В противоположном углу усатый мужчина, прикрыв глаза, играл на синтезаторе. Я уловила мелодию Love of My Life. Лена спросила, точно ли мы не хотим шампанского. Я лично не хотела: и так хорошо.

– Классный театр, – вздохнула Лена, которая еще не видела спектакль. – Видно, что всем тут нравится работать. Как и нам в «22.20». Ох блин, Гойко, конечно, сказал вчера, что у него есть еще одна, последняя идея спасения клуба, но как-то неубедительно сказал… Придется, видимо, привыкать к тому, что место работы и место силы – не одно и то же. Может, меня сюда возьмут администратором? Говоришь, Ванечка ваш на меня запал? Пусть составит протекцию, ну.

– Зы-в-вых, – ответила я, увлеченная жюльеном. – Совесть у тебя есть? Администратор выдавала нам билеты. В фиолетовой брошке такая. Похожа на всех героинь Тургенева сразу.

– Да уж. Ты будешь есть свой бутерброд?

Я собиралась есть бутерброд, но еще больше хотела, чтобы Лене понравилось сегодня в театре. Так что не пожалела для нее глянцевой, ароматнейшей колбасы на свежем батоне с корочкой… Пожалела то есть, но виду не подала.

А потом мы пошли в зал и пропали на три часа.

Нет, в антракте мы снова ходили в кафе и ели там эклеры и пили кофе, и мужчина с усами что-то играл – кажется, Street Spirit. Но спектакль мы начали обсуждать уже в такси, по дороге в Нехорошую квартиру – Лена ехала к нам ночевать, потому что сказала, что не уснет сегодня.

– Я его не узнала! – уверяла Лена. – Вообще не узнала! К концу первого действия начала подозревать. А мы вроде не на детектив пошли, Жозефин!

Мне приходилось прятать улыбку в вороте пальто. Я-то узнала Ивана сразу – но в основном потому, что у меня хорошая память на лица. Да и вообще странно не узнать собственного соседа, который ходит к тебе в гости через день, ест приготовленную тобой рыбу (Иван любит треску с картошкой) и кормит твою собаку сосисками, как Борис Иванович.

Иван Петров играл в «Зойкиной квартире» Обольянинова – наркомана, труса, слабака, потрепанного жизнью аристократа. Играл, не побоюсь этого слова, божественно.

– Он сказал это свое «Я могу жить только на Остоженке», – вещала Лена. – И мне стало стыдно за «Сокол». Ну, что туда поезд следует.

– Потому что Остоженка – больший центр, чем Сокол? – спросила я спокойно.

– Отвали, – пихнула меня Лена в плечо. – Нормальный этот ваш Ванечка-то. Сказал, средний актер, угу. Видела я его, средненького… В пальто кутался так, что мне холодно стало. Прям жалко, что цветов не купила. А в прошлый раз ему за что букетов надарили, не знаешь?

– Вроде за Меркуцио, – вспомнила я. – Или за Тибальта. Я их путаю.

– Шекспир, значит, – Лена протерла запотевшее стекло в машине. – Схожу. Билет прям сама куплю. Зал, кстати, удобный, видно все. А что еще они играют?

– Да все, – сказала я. – Чехова, Гоголя, Пушкина, Островского. Булгакова – «Мастера и Маргариту» еще, знаменитый, оказывается, их спектакль – пять часов идет. И всяких там Гольдони с Мольером. У них каждый вечер аншлаг, пишут. Возможно, из-за колбасы и общего энтузиазма сотрудников.

– Ну нет, – возразила яростно Лена. – Я сразу поняла, в чем фишка. Помнишь, нас в школе заставляли угадывать, что хотел сказать автор?

– Угу.

– Вот они все доходчиво объяснили. Причем честно доходчиво – так, что никто не лежит в гробу, не мажется говном и не летает четыре часа на белых качелях в развевающихся одеждах.

– Сочувствую, – сказала я, – твоему зрительскому опыту.

– А еще тут видно, что ему за тридцать, – не слушала Лена. – Ванечке. Он, блин, как-то морщины изобразил! Лицом.

У «Красных Ворот» она попросила таксиста остановить машину.

– Подымим на Садовое? – сказала Лена, вылавливая в блестящей сумке пачку сигарет.

Я курить не стала, купила в затрапезном магазинчике с мутными окнами бутылку воды: кажется, я перепила в театре кофе.

– А у меня морщины видно? – спросила Лена, осветив свое лицо зажигалкой.

– Какие морщины, Лен, – я отхлебнула сразу треть бутылки. – Ты ж богиня. Венера Милосская, только с руками.

– И такая же старая, – спокойно сказала Лена, затянувшись. – Тридцать шесть мне сегодня исполнилось. Все, теперь я ближе к сорока, чем к тридцати.

– Ничего себе, – отреагировала я.

– Угу, много, – кивнула Лена, стряхивающая пепел во встретившуюся урну.

– Да нет. «Ничего себе» – в смысле «с днем рождения, дорогая, желаю тебе классного года и исполнения желаний, жаль, что ж ты не сказала, мы б устроили тебе вечеринку-сюрприз».

– Спасибо, не люблю я свой день рождения, – безо всякого кокетства ответила именинница. – Но вот кстати о классном годе. У вашей мелкой Лены скоро день рождения?

– В ноябре вроде, – вспомнила я. – А что?

– А то, что ей надо к психотерапевту, – заявила Лена Большая. – И лучше сейчас, а не в ноябре. Чтоб начать пораньше. Там дел на долгие годы. Можете сочинить какой-нибудь праздник и подарить ей денег на специалиста? Иначе пропадет девка.

– Ты чего это? – удивилась я, обходя компанию на самокатах.

– Я по первому образованию психолог. И у меня много знакомых – успешно практикующих терапевтов, аналитиков. Есть преподаватель мой – гениальная совершенно тетка, лучше прям к ней. Бегом.

– Строгая ты!

– Да глаза мои не глядят уже на эту Лену. Она в прошлый раз извинялась за то, что ее колготки слишком громко скрипят об стул. А потом поперлась в свою Балашиху, откуда никогда не выберется. Дайте ей денег, а? Вручите как-то красиво, придумайте, вы креативные.

– Да не возьмет она… – спорила я из упрямства и растерянности.

– Возьмет. Вопрос подхода. Все лучшее в жизни она делает тайно – и с вами дружит, и попугая навещает, и детей собирается обучать. Пусть выделит пару секретных часов на психотерапию. И через пару лет мы ее не узнаем. Тетка моя принимает в Большом Харитоньевском, недалеко от «Курской».

– Так «Бурато» закрывается, – предприняла я последнюю попытку.

– А спорим, муж Лены Мелкой об этом узнает последним, и она еще долго будет ездить на несуществующую работу? – скосила глаза Лена Большая.

– Ох, – сдалась я. – Ты проницательная. Мне и в голову не приходило… С днем рождения, Лен. А кто ты по второму образованию?

– Экономист, – она бросила следующую недокуренную сигарету в следующую урну. Третья специальность – управление персоналом.

– И сколько лет ты работаешь в клубе «22.20» администратором?

– Много, – Лена достала жвачку, предложила мне, я отказалась.

– Почему?

– Потому, – она спрятала жвачку. – Так догадаешься или надо три образования?

В подъезд мы входили лучшими подругами. У меня долго не было лучшей подруги, с самого института. Не получалось как-то с ними: то со свадьбы выгонят, то… опять со свадьбы выгонят. Антонина другое, Антонина сестра, ближний круг и немножко альтер эго. Маруся тоже сестра, но младшая. Лена Маленькая – симпатичный человек, вызывающий сочувствие. Лиза Барбос – коллега, вызывающая восхищение… На роль лучшей подруги больше всего, пожалуй, подходил Антон Поляков. Но он, увы, влюбился в Лизу Барбос и теперь все разговоры сводил к тому, почему она его не любит. В общем, лучшая подружка из него эталонная, но скорее для подросткового возраста – поздно Антоша созрел. А мне хотелось бы нормальную психологически устойчивую взрослую подругу. Лет тридцати шести.

– Дашь мне погонять эту сумку? – спросила Лена в лифте, разглядывая мой старый замшевый клатч. – Красивая, на Шекспира с ней пойду. В свитере с горлом, холод собачий…

– Бери, конечно, – обрадовалась я: так ведь лучшие подруги и делают – обмениваются одеждой и аксессуарами.

– Я тебе еще сапоги в Новый год обещала, – вспомнила Лена. – Принесу.

Я открыла дверь, и нас встретили одинаково воодушевленные Гриша, Зайка и Антонина.

– Гуляли? – спросила я сестру.

– КОНЕФНО!! – отвечал за нее Гриша. – СКОРЕЙ ГУЛЯТЬ ИФЁ!!

– Завтра, – пообещала я собаке, споткнувшись о коробку вина, стоящую посреди прихожей. – Завтра с тобой пойдем, солнце обещают.

– ФАФТРА ФОЛНЫФКО!! – поддакивал гриффон.

Я взяла на руки Зайку, который скорбно терся о мои ноги и даже не смел мэкать: конечно, все внимание теперь этому позитивному молодому бородачу, а гладеньким котикам из поколения X – жалкие остатки.

– Пойдемте в кухню! – пригласила Антонина с показным равнодушием. Не иначе кексов напекла: каждый раз, когда сестра что-то печет, у нее вид скромного, но гордого героя. Впрочем, кексами не пахло, зато доносился гул голосов.

Мы ринулись через холл в кухню. На подступах к ней я весело объявила Антонине:

– Ну что ж, поздравь нас. Мы с Леной сегодня влюбились в актера Ивана Петрова. Не зря сходили в театр.

– Поздравляю, – сестра взяла меня за локоть, останавливая.

Первой я заметила гардеробщицу Анну Иосифовну и подумала: значит, ей лучше. Потом увидела ее сестру, кругленькую Дору Иосифовну, и двоих детей. Между Кузей и Таней сидел Гоша и, кажется, смешивал им в стакане кока-колу с фантой.

А дальше я услышала вопль Лены Большой:

– О боже, о боже, о боже!!!

Сама Лена пролетела мимо меня, смешно размахивая руками-крыльями. И теперь я спокойно наблюдала за происходящим и ничего, абсолютно ничего не чувствовала. Робот Жозефина просто стоял у стены фиксировал нехитрые кухонные события.

Лена бросается на человека.

Лена обнимает человека.

Человек обнимает Лену в ответ.

Человек встает во весь рост.

У него борода.

На нем белая рубашка.

Он пахнет знакомым одеколоном.

И давным-давно он предлагал роботу Жозефине стать его женой.

Я же обещала, что расскажу о Боре.

1. Нехорошая квартира, 20-е числа апреля

Боря приехал, и он приехал не ко мне.

Я думала об этом до трех часов ночи, пока мы сидели на кухне в Нехорошей квартире и праздновали его чудесное появление, а заодно Ленин день рождения, и потом, когда провожала гостей. Последними уходили как раз Боря и Лена Большая – она передумала у нас ночевать. Подвыпившая веселая Лена в прихожей повисла на мне и не хотела отпускать, а потом еще смачно поцеловала в висок. Боря помог ей надеть пальто и обернулся было, чтобы обнять на прощание меня, но Лена потянула его за собой к двери, и он просто неловко махнул:

– Пока, девчонки.

За мной стояла Антонина. Я вытерла висок от Лениного поцелуя. Дверь закрылась, мне уже не надо было изображать гостеприимную хозяйку.

Боря приехал, подумала я снова. Но он приехал не ко мне.

Обернувшись, я увидела несчастное лицо сестры Антонины и поняла, что слова эти произнесла вслух. Я быстро пошла в свою комнату, за мной семенил разбуженный Гриша: «ФТО ТАКОЙ??» Антонина осталась стоять.

Я взяла Гришу на руки, легла на кровать, подвинув недовольного Зайку, который грелся между покрывалом и одеялом, и решила поплакать. Но слезы что-то не шли. Я вспоминала, как Боря почти обнял меня в прихожей. Сделал это мимолетное движение в мою сторону. И еще вспоминала, как, собирая со стола тарелки, чтобы заменить их на чайные чашки и блюдца, споткнулась о резиновый Гришин мячик на полу, и Боря молниеносно выставил руку, чтобы меня поймать – не поворачивая головы и не прерывая разговора с Гошей. Вспомнила, как мы с Анной и Дорой Иосифовными что-то долго обсуждали за столом (то ли сонеты Петрарки, то ли салат с петрушкой), а потом я развернулась, чтобы передать Анне блюдце с лимоном, и наткнулась на Борин взгляд. Он сразу его отвел, но я успела заметить.

В комнату вошла Антонина, запоздало стукнула пару раз по внешней стороне двери и села на мою кровать, снова разбудив задремавших было кота и собаку.

– Ему идет борода, – неуверенно сказала сестра.

– Грише? – улыбнулась я.

Антонина молчала, трепала задумчиво Гришины лохматые ушки. Судя по сосредоточенному не в меру лицу, она собиралась сообщить мне что-то неприятное.

– Слушай, какая вообще разница, к кому он приехал? – заговорила наконец сестра. – Приехал же!

– Ну да, – согласилась я. – Гоша нарисовал в небе знак Бэтмена, и Боря примчался спасать мир. И вообще у него девушка в Израиле.

Только что я сидела тут вся в мечтах и надеждах, чувствовала тепло Бориной руки на талии и обмирала от его взгляда, но теперь настрой мой внезапно сменился. Мне захотелось поспорить с Антониной о Боре – чтобы она меня убеждала, разубеждала и доказывала, что приехал он именно ко мне и теперь все будет ослепительно хорошо.

– Ладно, – вздохнула сестра и резко встала с моей кровати. – Девушка так девушка. Что-то я не в силах.

И ушла, сопровождаемая еще одним предателем, Гришей, который, видимо, решил, что пора гулять.

Вот тогда я накрылась одеялом и зарыдала вволю, до икоты и боли в глазах.

Утром Антонина встала раньше меня (что неслыханно), накормила Кузю завтраком и отвела его в школу – хотя последнее время по четвергам и пятницам это делаю я, чтобы сестра могла выспаться.

– Вам сегодня к нулевому уроку, что ли? – миролюбиво зевнула я, провожая их в прихожей.

– К первому! – охотно сообщил Кузя. – Просто мы сегодня не опоздаем!

Антонина хмыкнула, двинулась за Кузиным рюкзаком к двери и бросила мне независимым тоном:

– С Гришей я уже погуляла.

Вот так моя сестра ссорится: вскакивает чуть свет, готовит завтраки детям и выгуливает собак. Не худшее применение сердитости.

Я пошла на кухню, сварила кофе (Антонине тоже – я-то ни с кем не ругалась, а кофеин ей не повредит, когда топливо злости закончится) и скромно села в уголке с пирожком от Доры Иосифовны.

Сестра вернулась из школы все такая же недовольная мной. От моего кофе отказалась, буркнула: лучше чай. Пирожок, правда, взяла – не я же его пекла. Села, насупилась, взгляд уперла в телефон. Мы долго молча жевали, как две подружки-коровы на лугу.

– Думаешь, нет у него девушки? – как можно тише спросила я и втянула голову в плечи.

Антонина аж вскинулась, будто давно ждала, чтобы я произнесла что-нибудь возмутительное:

– А может, я не об этом думаю? Не приходило тебе в голову?

– Чего ты вопросом на вопрос…

– А ничего, Жозефина! «Гоша позвал – он примчался», – процитировала она меня противным голосом, которым люди обычно изображают неприятных собеседников. Еще и Жозефиной назвала, без Геннадьевны или сестры Ж.! – А знаешь, каково Гоше? И всем, кто в клубе работает? А Марине Игоревне? А детям, родителям «Бурато»? Боря для них, скорее всего, последний шанс. А для тебя – чувак, с которым ты никак не можешь разобраться. Вот он, приехал. Есть вопросы к нему – задавай. Я не знаю, кто у него там в Израиле, девушка или не девушка. И отказываюсь сейчас тебе сочувствовать. Точнее, не отказываюсь, но…

Видимо, она растеряла запал, или чай оказался недостаточно крепким, или в принципе моя добрая сестра Антонина не умеет всерьез произносить слова вроде «отказываюсь сочувствовать». Она замолчала и придвинула к себе чашку с остывшим кофе. Причем мою, а не свою.

– Еще и вылакала… все, – сказала она с раздражением, уже явно притворным, и мы обе засмеялись.

– Прости, пожалуйста, – попросила я уже максимально серьезно. – Сейчас новый сварю, горячий. И про Борю ничего говорить не буду.

– Угу, не будет она, – ворчала сестра сквозь пирожок. – У тебя глаза узкие, как… блин, не до метафор, просто узкие. Ревела всю ночь, да?

– Не всю, – призналась я. – Вообще, когда говорят «всю ночь не спала», обычно преувеличивают. Но ревела! Потому что ему правда идет борода.

– Причина супер, – кивнула Антонина.

– Ну и еще потому, что я подумала тут… Вот он уехал, и я жила без него, и нормально жила. Столько всего произошло. С людьми хорошими познакомилась, с животными… Животных у меня теперь в два раза больше, чем было, например. И сестер тоже в два раза больше, а друзей вообще молчу – чуть не в сто. Я переехала сюда, тайны какие-то раскрывала, спасательные операции возглавляла, побывала в Туле и в Сухих Прудищах, и почти четыре кило набрала, потому что мы тут вечно жрем пирожки с вафлями по ночам… И я вроде справлялась одна, без него. Ну, ты понимаешь, с вами со всеми, но одна, – я в сотый раз нажала на кнопку кофеварки, а она не хотела варить кофе. – И вот он вчера приехал, и я… Мне теперь кажется, что я все это делала, все это прожила только для того, чтобы ему рассказать. Иначе никакого смысла.

Я стояла к Антонине спиной и все сражалась с кофеваркой, а та мигала кнопками – сломалась, наверное, и капсула пропала зря, и моя жизнь. Сестра встала, подошла, выдернула кофеварку из розетки, выдержала паузу, включила и снова села.

– Перезагрузка нужна, – сказала Антонина.

Я нажала кнопку. Кофе полился в чашку, сопровождаемый кофеваркиным шипением.

– Получилось, – констатировала сестра. – А ты хорошо описываешь любовь. Только повтори это все… адресату. Мне кажется, имеет смысл.

Но адресат был занят, потому что приехал не ко мне. Пока я собиралась с мыслями и силами, пока придумывала повод заговорить с ним (менее невинный, чем «я тебя ждала, Антонина подтвердит»), Боря делал то, для чего прилетел – решал проблемы. Ездил по Москве, с кем-то встречался, о чем-то договаривался, и был в этом, как всегда, блистателен.

Неделя у него ушла на то, чтобы вернуть им с Гошей клуб и найти для «Бурато» новое здание – не желтый особнячок, а зеленый, побольше, через дорогу.

– Это будет самый комфортный в мире переезд! – радовалась Марина Игоревна, заглянувшая в гости. – Посмотрели налево, посмотрели направо, сделали семь шагов и пришли! В новом доме и места больше, и сцена шикарная, настоящая, и лестница с колоннами. Правда, колонны кое-где рассыпаются, но это ерунда, ремонт за лето точно успеем…

Она говорила, и говорила, и не могла остановиться, а счастливый Кузя ей поддакивал, а счастливый Гоша со счастливым Илюхой играли в сычевальне на гитарах что-то триумфальное. Вечером в клубе «22.20» намечался праздничный концерт.

– Еще раз спасибо Бореньке передайте, – сказала Марина Игоревна. – Какой умничка, он нас буквально спас, да, Кузя?

Я бы с радостью умничке что-нибудь передала (вот и повод заговорить!), но Боря в Нехорошей квартире не появлялся – был занят, не всех еще спас. По слухам, устраивал Марусиного опального преподавателя Уткина на новую, наверняка лучшую работу.

Марина Игоревна уехала домой, Гоша с Илюхой стали собираться в клуб – им надо было туда традиционно пораньше, а нам с Антониной попозже. «Неужели Боря даже на концерт не придет?» – подумала я горько, и тут в телефоне зазвонил скайп.

Черт, я совсем забыла! Мой начальник Стас был в командировке в Калифорнии и собирался сегодня провести со мной какое-то важное совещание по скайпу. Несколько раз напомнил и очень волновался – я уж подумала, не решило ли руководство его уволить (или, чего доброго, не его, а меня!). Встреча наша должна была начаться калифорнийским утром – то есть в 7 вечера по Москве. Я крикнула сестре Антонине, чтобы в клуб, если что, ехала без меня, и, на ходу вдевая наушники, опрометью бросилась в свою комнату совещаться с начальством.

Уволить, как выяснилось, никого не собирались, а собирались даже расширить мой функционал. Но на то, чтобы мне это доступно объяснить, медлительному и бесконечно экающему Стасу понадобилось полтора часа. И еще полчаса он слушал мои предложения и с умным видом кивал, иногда замирая на экране в нелепых позах.

Когда я, немного охрипшая и красноглазая, вышла из своей комнаты, в квартире было тихо и темно. Все уехали на Мантулинскую – взрослые в клуб, а Кузя к няне Доре Иосифовне. Если потороплюсь, успею на концерт, подумала я. Возьму Шварцмана, так быстрее, пить не буду. Кстати, воды бы надо выпить, горло аж шершавое. В темноте я дошла до кухни, нащупала выключатель – и в последний момент отдернула руку, передумала: над столом уже горело бра-гномик, и его света было достаточно. Во всяком случае, Борю я заметила сразу. Он сидел на табуретке, прислонившись спиной к стене, и спал. На коленях его свернулся Зайка, у ног похрапывал Гриша, в углу пел заунывную песню и приплясывал древний холодильник. Боря умеет засыпать в любых обстоятельствах.

Я постояла, посмотрела. Вспомнила: примерно год назад мы с ним ехали из Воронежа в Ростов на Шварцмане, который в то время был просто безымянной машиной. Боря тогда свернул к обочине и сказал, что устал и хочет поспать минут десять. А я мучилась, потому что только что в него влюбилась и не знала, что с этим делать. Просто сидела рядом и разглядывала его лицо. Год прошел, мало что изменилось. Только на этот раз я стою, а не сижу.

Надо разбудить его. И поговорить. Сказать, чтобы он приезжал только ко мне, а лучше вообще никуда не уезжал. Антонина утверждает, что я хорошо описываю любовь. Сейчас мне так нужно это умение, так важно подобрать правильные слова, а они все прилипли к горлу, и щекочут его, и не дают составить хотя бы одно осмысленное предложение.

– Боря… – начала я, пытаясь незаметно прокашляться. – Боречка. Ты, кажется, уснул.

Констатация факта – сильный ход. Ох и хорошо я описываю любовь! И главное, тихо: холодильник меня успешно перекрикивает, и даже Зайка с Гришей не проснулись.

Боря тем не менее открыл глаза, моргнул, сел прямо.

– Привет, – сказал он сонным, мало что понимающим голосом. – Я, кажется, уснул.

Я коротко засмеялась и снова закашлялась. Тут-то очнулись звери и интеллигентным аллюром рванули из кухни в холл. Оставили нас вдвоем, даже не пожаловались на жизнь и угощения не попросили.

Я набрала в легкие воздуха и начала по одному припоминать важные слова, которые собиралась сказать Боре. Но выдохнула и быстро проговорила:

– Сделать тебе кофе? Вроде бы пирог с рыбой еще есть.

Сдулась. Я Жозефина. Я не говорю красивые слова, я кормлю людей пирогами и бесконечно варю им кофе в сотне кофеварок. Вот мое амплуа, а не героини-любовницы.

– Капсулы закончились, – продолжала я болтать о своем, притом что Боря сидел и молчал, что полностью противоречило его амплуа. – Марине Игоревне последнюю отдала, она сказала, что ты умничка и всех спас. В турке ты не любишь, а во френч-прессе? Не помню что-то. Лучше найду гейзерную, минутку. А, вот она.

Гейзерная кофеварка сохла у мойки в разобранном виде. Я схватила все три ее части сразу и стала собирать, скручивать. Детали не попадали одна в другую, выскальзывали из рук. То одна кофеварка меня не слушалась, теперь другая! Вот эту штуку сюда, а теперь закрутить… Нет, забыла ту, с ситечком. И зачем я ее собираю, если туда надо сначала кофе засыпать. И воды налить.

– Сейчас, погоди, почти готово, воду только переставили куда-то опять, а кофе этот жестковат, мне не нравится, там робуста… Ладно, сначала кофейник. Не получается собрать. Не получается, не получается.

Боря встал за моей спиной.

Кофейник полетел в мойку, все его три серебристые детальки. Они загремели оглушительно, рассыпались, покатились в разные стороны.

Я сгорбилась над раковиной, развернулась и пошла на Борю тараном.

Я забыла, совсем забыла его прикосновения. А теперь вспоминала и оживала под каждым: похоже, всю осень и зиму я простояла замороженной, как старое дерево, только не понимала этого. Думала, правда живу, работаю, держу руками снег.

Вот мои руки, а вот его. И его губы – я их знаю, и подбородок, снова выбритый, чуть шершавый, и ресницы, которые дрожат, когда их целуешь. А вот сюда, чуть ниже плеча, так хорошо класть голову, засыпая… А это вот – ухо.

Очнулась я не скоро. Мы все еще стояли посреди кухни. Я уткнулась Боре в грудь и слушала через рубашку: тук. тук. тук. Вдох – смесь парфюма и хорошего табака попадает мне в нос. Выдох – мои руки смыкаются у него за поясом. И – еще громче: тук. тук.

– Девяносто восемь, – считаю я вслух. – Девяносто девять… Сто один. Пульс высокий, потому что ты высокий, да?

Боря опускает голову, его губы касаются моих волос, он ничего не говорит. Когда он вообще последний раз что-то говорил? Придется опять мне.

– Сто двенадцать… Скажи, у тебя есть девушка в Израиле?

Улавливаю то ли кивок, то ли покачивание головы. И еще одно. Кажется, все-таки «нет».

– А ты говорил, есть, – жалобно произношу я, еще глубже зарываясь в его рубашку.

Снова покачивание: нет, не говорил.

Тут я вдруг ясно, дословно вспоминаю нашу новогоднюю беседу по скайпу.

– Этот, в очках твой новый парень? – спросил тогда Боря про Филиппа.

– Ну… да, – ответила я, хотя просто-таки мечтала соврать. – Типа того. А у тебя как?

– Да нормально.

Нормально. Вот что он сказал. Не «у меня есть девушка». А я уже придумала его новой возлюбленной имя и историю. Решила, что она, наверное, американка по имени Эмили – ее зовут почти так же, как сочинскую тетю Милю. Эмили, скорее всего, блондинка или светлая шатенка, очень милая, благополучная, с еврейскими корнями по бабушке. Преподает в Тель-Авиве английский детям, а на рождественские праздники уехала к родным в Чикаго, и только поэтому Боря встречает Новый год один…

Нет никакой Эмили. Есть мы, на кухне, сплелись ветвями. Тук. Тук. Тук.

– Боря, – снова, в который раз говорю я. – Ты останешься? Останешься со мной?

Покачивание головы – опять. Так, точно покачивание? Может, все же кивок?

– Не останешься? – уточняю я, улыбаясь.

И Боря отвечает уже сам, голосом, хрипло:

– Нет.

Слушайте, я тоже хотела хеппи-энда. Никто больше меня его не хотел. Ну, разве что, сестра Антонина, которой я потом, поздней ночью, пересказывала, что случилось.

– Поверить не могу! – повторяла она. – Не-мо-гу. Никак от него такого не ожидала. И не понимаю его, совсем.

Я, в отличие от нее, Борю хорошо понимала. Возможно, потому, что смотрела прямо на него, когда он мне все объяснял. Видела его лицо и тени под глазами.

На то самое кухонное Борино «нет» я ничего не ответила. Спросила только, хочет ли он выйти на балкон покурить, и выпустила из объятий. Он взял пачку сигарет из пиджака, лежавшего на табуретке, пиджаком укутал меня, а сам закатал рукава рубашки до локтя. Наверное, думал, что мне будет холодно, а ему жарко.

Мы вышли на балкон, он закурил, проверил, куда дует ветер, встал с безопасной стороны. Все движения знакомые, да и в его пиджаке я много раз стояла на ветру. Даже странно, что Боря больше не хочет быть со мной.

– Ты сказал «нет», – напомнила я, крутя в пальцах пиджачную пуговицу. – На этом мы остановились. Теперь можем продолжить разговор. Моя версия – тебя подменили. Ну или нас обоих: я все время болтаю, а ты молчишь.

Он меня, кажется, не слушал. Зато вскорости сам заговорил. Нервно, глухо, не своим голосом – во всяком случае, точно не тем, к которому я когда-то привыкла.

– Помнишь, я рассказывал тебе, что у нас в семье все однолюбы? Тетка, мать, я сам. Ну то есть технически я, как это называется, двоелюб, что ли? Нет, звучит ужасно… Короче, полюбил дважды – в пятнадцать лет и в сорок. И оба раза неудачно, так получается.

– Да почему… – начала я, но он остановил меня, тронул за локоть.

– Яся – помнишь Ясю, первую мою сочинскую любовь? – Яся тогда уехала из Сочи и сразу, оказывается, меня забыла. Закрутила школьная жизнь, там другие парни появились, плюс в стране черт те что происходило, интересно было жить. Она даже писала мне письма какое-то время, но так, вполсилы. Романтическая составляющая ей нравилась, а вот я уже не очень… Это она мне сама рассказала, призналась в Нижнем Новгороде, когда мы встречались. А я тогда – не в Нижнем, в смысле, а в Сочи в девяносто первом году, – по сути умер. На время, но качественно. Не помню, например, что был путч. Вылетело из головы или даже не влетало. До сих пор смутно могу пересказать полгода в сочинской школе. Знаю, я тебе даже что-то говорил про наши школьные приключения, но это все больше воспоминания Кузнецовых, которые они вложили в мою пустую башку. А меня, считай, не было. Я умер, и Кузнецовы таскали мое длинное тело за собой – пытались его оживить.

Я вспомнила невысоких одинаковых Кузнецовых и улыбнулась: представила эту картину. Подвинула Боре пепельницу поближе.

– Так вот, – продолжал он. – Потом я все-таки немного ожил, до такой степени, что лет через двадцать пять полюбил тебя. Здесь, на этом самом балконе. Сильнее, чем Ясю – накопилось любви за годы, наверное, а дурости юношеской убавилось, так что все серьезно пошло, вплоть до вручения кольца. Кузнецовы, что интересно, снова участвовали в деле. И оп – история повторилась: в итоге я оказался тебе не нужен.

– Да Боря… – снова попыталась я возразить.

– Джо, я понимаю, – прервал он меня. – Ты иначе все видишь. Ты хороший человек. Честно пыталась любить в ответ, честно полгода дружила, ходила в театры и гости. Потом у тебя случился эмоциональный всплеск в Сочи, в той поездке, – и ты решила, вот оно, ура. Но это было не «оно». Не любовь это была. И ты это быстро, в общем-то, поняла, только не хотела верить, тем более что я такой хороший и с кольцом…

– Боря, все было не так, – слова у меня опять застревали у меня в горле, но я спешила их произнести, пока он не перебивал. – Вообще не так. Даже не в Сочи, а в Воронеже все началось. И потом я постоянно боялась тебя потерять, помнишь?

– Боялась и одновременно хотела, по ощущениям. Подсознательно пыталась избавиться.

– Дурацкие у тебя ощущения, а подсознание мое не такое умное, как ты думаешь. Я в ужасе была перманентном. Ревновала тебя ко всем: к Ясе, Лене, тетке из «Бурато», имя ее забыла сейчас от волнения… Наташа!! Вот, Наташа с сыном Давидиком. Ревновала и боялась, что ты куда-то денешься. А потом ты делся! Ты уехал, помнишь? Ты!

– И что? – ровно спросил он.

– Что – что?

– Что ты сделала?

Я задохнулась от возмущения. Как это что? Легла на Антонинину раскладушку, потому что ноги подкосились. Порыдала, встала, пошла. Да, жила свою жизнь, не умирала. Только снег без Бори был недостаточно белым, а смех недостаточно громким. И кортадо я ни разу без него не пила. Господи, помоги, я ж так складно Антонине тогда все излагала. Как же это было, сейчас-сейчас…

– Ничего не сделала, – сказал Боря устало и затушил сигарету. – И не сказала.

– Что не сказала? Про любовь? Опять ты об этом? Я не могу говорить такие слова, когда у меня их требуют! Немота наступает и все. Мне казалось, ты меня понял, но теперь вижу, нет. И опять же – что я могла сделать, когда ты уехал? А? Что?

– Не знаю, – он смотрел не на меня, а вниз, на Садовое. – Сказать: «Боря, возвращайся»?

Он был такой спокойный, бледный, и, как я теперь увидела, невыносимо печальный.

Боря, возвращайся. Так просто. Я и правда могла ему это сказать, написать, да хоть с Гошей передать или Антониной. Почему я этого не сделала? Почему не сделала вообще ничего?

– Прости, – я придвинулась к нему, прижалась, попыталась поделиться его же пиджаком. – Прости, мой хороший. Ты что-то дрожишь, пойдем в дом.

– Джо, я не могу, – сказал он. – Не могу, нет. Я бы и не приехал, если бы не Гойко. Знал, что мы тут с тобой увидимся и все опять покатится. Эмоции, долгая разлука, ностальгия, воспоминания разные. У тебя случится очередной всплеск, приступ нежности, как тогда… А потом… Вот ты меня в Новый год спросила, как я живу. А я не жил, я как раз только умирать перестал. И знаешь, наумирался, хватит.

Я не спорила. Могла бы, конечно – как могла когда-то попросить: «Боря, возвращайся», – но не стала. Аргументов не было: как я докажу, что у меня не приступ нежности, а нежность хроническая? Никак – тут мое слово против его. Сил тоже не было, растратились. Но главное, я промолчала из любви к нему. Из любви и уважения, вот так бывает, оказывается. Он хватанул со мной печали и больше не хочет. Его право.

Напоследок я еще рассказала Боре про Сергея Чудилина из комнаты 404. Про то, как он страшно меня любил-обожал, позвал жить вместе в Перово, подарил кольцо и пропал, и я так и не знаю, что случилось, а он знает и живет, довольный, в Смоленске, растит близнецов. Должен же Боря быть в курсе, что не только у него случались грустные любови. И что я имею историческое право на паранойю, а когда боялась его потерять, боялась честно – и избавиться не пыталась ни сознательно, ни под-.

На мой рассказ Боря отреагировал довольно вяло. «Сергей Чудилин, значит, – кивнул. – Ясно». Да я и сама говорила без ожидаемого вдохновения. Вспоминала Сережу и почти ничего не чувствовала – так, слабые отголоски былой обиды, а любви и вовсе никакой. Вот блин. Как там было у Токаревой: «И из-за этого обмылка (или огрызка?) испорчена жизнь…»

В прихожей я обняла Борю еще раз, он не сопротивлялся. Мы постояли так, обнявшись и покачиваясь, минут пять. Я что-то шептала ему, какие-то слова. Потом он поехал в клуб, а я нет. Мы вообще-то должны были, оказывается, вместе туда ехать, на Шварцмане. Так придумала Антонина, оставившая Борю дожидаться меня на кухне, но ее план не сработал.

– Ты не расстраивайся, – сказала я сестре, когда ночью мы обсуждали произошедшее. – И постарайся его понять.

– Да мне чего его понимать, мне тебя надо понимать, – вздохнула Антонина. – Я, как ты знаешь, всегда на стороне невесты.

– Ну, невесте пока довольно фигово, – призналась я. – Но она крепкая. И, как ни странно, сейчас на стороне жениха.

– Я не верю, что он тебя разлюбил, Жозефина Геннадьевна. Может, испугался, обиделся, но не разлюбил.

– Да, наверное, не совсем разлюбил, – согласилась я. – Просто ушел достаточно далеко, и уже жалко возвращаться. Так бывает.

– Сестра Ж., ты такая спокойная, что мне плакать хочется. Отупевшая будто от боли. Скажи, ты отупевшая от боли? Тебе надо вколоть обезболивающее?

Я помолчала, провалившись в воспоминания. Какие у него все-таки глаза удивительные. Черные абсолютно. И как же хотелось хеппи-энда!

– Обезболивающее не надо, – сказала я Антонине. – Вот бы мне… обезборивающее. И свалить отсюда подальше. Моя очередь.

И вот теперь я сижу одна среди пирожных, переживаю кризис Ж… А, рано. Было же еще несколько событий, которые меня к этим кризисным пирожным привели.

2. Нехорошая квартира, 27 апреля

Обезборивающее мне никто не вколол, поэтому утром я просто поехала на работу. Причем на метро: Шварцмана вечером забрал Боря (я чуть не силой впихнула ему ключи). В вагон на «Курской» меня внесло толпой и тут же прижало к вертикальному поручню у противоположных дверей. Я кое-как высвободилась и попыталась за этот поручень ухватиться, чтобы не упасть хотя бы до «Площади Революции». Одновременно со мной в него вцепилась блондинка с ярко-лиловым маникюром в ромашку. Своей рукой она на мгновение накрыла мою, и я автоматически извинилась – возможно, за то, что у меня маникюр был самый обычный, классом пониже, да и то нуждающийся в обновлении.

– Ой, – воскликнула блондинка в ответ на мое «простите», – Козлюк!

И тут я ее тоже узнала. Передо мной, сверкая платиновыми локонами, стояла Гусева – моя бывшая белогорская подруга, которая давным-давно, еще не будучи блондинкой, выгнала меня со своей свадьбы и с тех пор ни разу не поздоровалась.

– Привет, Оксана, – неуверенно произнесла я: по установившейся давным-давно традиции, она и сейчас мне может не ответить.

– Приве-ет! – заголосила Гусева на весь вагон. – Я та-ак рада тебя видеть! Ты просто не представля-аешь!

Да уж, я не представляла. Откуда такой энтузиазм у человека, успешно игнорировавшего меня сколько – тринадцать лет?

– Я… тоже рада, – продолжала я гнуть дипломатическую линию. – Как дела?

– Ой, дорогая, а ты спешишь? Куда едешь?

– На работу.

Дорогая?

– Ой, жалко, – ойкнула Гусева еще раз. – А можешь хотя бы полча-асика мне уделить? Мне та-ак важно с тобой поговорить!

– Ну, я еду до «Строгино», это полчаса примерно и есть… – подсчитала я автоматически.

– Не-ет, это не то. Давай выйдем на «Парке Победы», там прямо у метро «Шоколадница», быстренько поговорим и поедешь дальше? Мне о-очень нужно! Просто здесь (она обернулась презрительно) лю-уди.

После треволнений вчерашнего вечера я была слишком слабой, чтобы сопротивляться гусевскому напору. Да и любопытство некоторое ощущала: что она хочет со мной обсудить через тринадцать лет молчания, да еще и так срочно?

До «Парка Победы» Гусева безостановочно рассказывала о том, как провела все эти годы. Мама ее здорова, папа до сих пор работает, брат им помогает, потому что сама Гусева мало зарабатывает. У брата уже трое детей, а у самой Гусевой только двое, две девочки. Они болеют по очереди и не ходят в сад, и гусевское начальство недовольно ее постоянными больничными, а муж недоволен, что дома беспорядок и у Гусевой не получаются голубцы.

Мы вышли на «Парке Победы», преодолели длиннющий эскалатор (за это время я многое узнала о голубцах) и сели в «Шоколаднице» за последний свободный столик, очень неудобный и на ходу. Народу было столько же, сколько в метро: похоже, на работу сегодня никто не торопился.

– Ну вот, – с облегчением произнесла Гусева, сев на деревянный стул и красиво положив ногу на ногу. – Я тут работаю недалеко в салоне красоты. Дай я на тебя посмотрю! Ты изменилась…

Ну да, вчера мне разбили сердце, а сегодня я, невыспавшаяся и вздрюченная, оделась не глядя, наугад сунув руку в оранжевый шкаф, собрала волосы в разъезжающийся хвост и, кажется, накрасила только один глаз. О маникюре и говорить нечего. Персонал салона красоты был бы в ужасе.

– А ты прекрасно выглядишь, – честно сказала я Гусевой. Я бы даже произнесла слово «шикарно», но не люблю его. Гусева блистала – ну, на свой лад: локоны, каблуки, что-то кожаное и в обтяг, и глаза накрашены точно оба.

– Спасибо!! – Гусева бурно обрадовалась комплименту. – Я губы вот немножко подколола, заметно?

– М-м, – я не знала, какой ответ правильный. – Тебе очень идет!

– Классно смотрится, да, естественно? – с облегчением засмеялась Гусева. – Ой, Козлюк. Прости меня, дуру.

Так, видимо, мы переходим к главной теме.

– Помнишь мою свадьбу? Ну, с Павликом. Ну конечно помнишь. В общем, я, да, виновата! Но на самом деле все устроила не я, а Инка, – тут же объявила Гусева себе амнистию. – Инка, такая черная, с носом, из колледжа моя подружка, в фиолетовом платье была.

Я помнила Инку: именно она объявила мне, что Гусева с мужем (видимо, Павликом) не хотят видеть меня на свадьбе, потому что я порчу им праздник и жизнь.

– Короче! Инка тебя приревновала к своему парню, он фотограф был на свадьбе, и ей показалось, что слишком долго тебя фотографировал и много трогал, когда всех выстраивал в ряд. Ну, она подошла к Павлику моему и спросила: ты не против, если эта (ты, значит) уйдет? А Павлик дебил, сказал, не против. И потом мы с ним вдвоем еще фотографировались, он отошел, а она ко мне: Окс, твоя свидетельница сказала, что платье у тебя безвкусное и ты выглядишь, как баба на самоваре. Ну я и… сама понимаешь, разозлилась.

– Надо же, – только и могла сказать я. – Какая страстная и коварная девушка. Все продумала!

– Конечно, страстная, у нее мама с Кавказа, – охотно подтвердила Гусева, почему-то понизив голос на слове «Кавказ». – Теперь ты понимаешь? Я два года ничего не знала. Думала, ты меня ненавидишь. А ты – что я.

– Два года? – переспросила я: в состоянии холодной войны мы пребывали несколько дольше.

– Угу, потом Павлик раскололся, ему этот фотограф рассказал все, когда Инку бросил. Я так переживала, так мучилась! Мы поругались даже.

Но что-то помешало Гусевой сразу же объяснить все мне. Или, например, попросить свою маму снова начать здороваться с моей. Я-то уже уехала в Москву и в Белогорске бывала редко, а мама расстраивалась…

– Короче, с Павликом мы потом развелись, сейчас у меня другой муж, дети от него уже, мы тоже в Москве… Я хотела зайти, когда в Белогорск приезжала, но как-то не совпадали мы с тобой. Это чудо, что сегодня встретились случайно! Тако-ой камень с души! Я та-ак счастлива!

Рассказав историю до конца, Гусева снова начала растягивать гласные.

Я сидела на неудобном стуле и пыталась понять, что чувствую. Обиду? Да нет, я все понимаю (в последние пару суток вообще сильно продвинулась в дисциплине «понимание»): Павлик как муж был актуален, а я как подруга уже нет, так что выбор очевиден, да и жизнь шла вперед, тащила за собой, не давала хвататься за прошлое. Облегчение чувствую? Наверное, но не формата «камень с души», скорее «камешек из ботинка». С некоторых пор все мои юношеские трагедии перестали казаться мне трагедиями. Пережила я их, переросла. Я даже не была особенно зла на коварную Инну: это ж как надо сходить с ума от ревности, чтобы устроить такое на чьей-то свадьбе. Наверное, если бы мы с Гусевой были тогда взрослее, умнее и вообще способны к диалогу, все сложилось иначе. Дружили бы до сих пор, обсуждали голубцы и маникюр. А так… Ну, хорошо, что загадок не осталось. Маме расскажу, она обрадуется.

Гусева тем временем заверяла меня, что всегда ждет в гости у себя на «Электрозаводской» (вот только взяли ипотеку, кошмар, столько денег уходит!) и очень хочет снова общаться, например, сходить вместе в торговый центр! Спросила, замужем ли я, есть ли дети. Пожалела: сказала «ну ничего, молодая еще, все сложится». Еще поинтересовалась, своя ли у меня квартира…

Минут через двадцать я вырвалась из ее крепких объятий и побежала к метро. Бежалось мне легко. Любовь – вот что я чувствовала после встречи с Гусевой, которая уже давно была не Гусевой, а Калининой, а до этого Грибковой (дважды сменила царство). Любовь эта была большой, цельной, ни на кого конкретно не направленной. И вдохновляла. Правда хорошо, что мы встретились с Гусевой. Я даже съезжу к ней на «Электрозаводскую», а то и в торговый центр. На первый взгляд у нас мало общего, но так было и в детстве, однако мы дружили десять лет. Увидим.

Когда я проезжала станцию «Крылатское», Гусева подписалась на меня в инстаграме*, который я не веду, но иногда просматриваю. Тогда новообретенное вдохновение подсказало мне вот что: а попробуй-ка, Жозефина, найти еще одну свою старую подругу, Эльку. Эльку с химфака. Ту, что вышла замуж за Адольфа-Эльдара Усенко и после свадьбы прислала письмо «ты нам, увы, уже не друг, это наше общее решение». Как им там, интересно, живется и не разбилась ли о берега реальности любовная лодка, из которой они выбросили всех старых друзей? Эльвира Усенко в инстаграме* была всего одна – красивая и очень модная. Эльдар Усенко присутствовал почти на всех ее фотографиях: в основном черно-белых, очень художественных, с обнажением и полуобнажением. Похоже, чета Усенко теперь не режиссеры, а фотографы, и – как же иначе – концептуальные. Все снимки были подписаны по-английски с множеством хештегов. Предпоследний выложенный Элькой кадр, однако, отличался от других. Он был цветным и на нем поместилось несколько девушек богемного вида – одетых. Девушки, в том числе сама Элька, сидели в ресторане, сдержанно улыбались из-за бокалов с фантазийными коктейлями. Фотографию Элька подписала так: Girlzzzzz. My team. My partners in crime. Always! #friendsforever.

Форева? Олвейз? Что ж, герлззззз, однажды вы будете сильно удивлены, ждите письма. Но злорадствовать нехорошо, дай бог всем счастья, успехов в творчестве и новый объектив, подумала я и с грохотом закрыла инстаграм* – а заодно, видимо, гештальт.

Любовь и вдохновение мои никуда не делись и даже подросли. Мы с ними еле поместились в корпоративную маршрутку у метро «Строгино». А там уже как раз сидела Лиза Барбос, мой куда более актуальный, хоть и недавно появившийся друг.

– Привет, – сказала я, подсаживаясь к ней. – А давай сегодня вместе пообедаем?

– Давай, – Лиза почесала татуированную шею. – Только я мрачная: девять лет со смерти брата.

– Я тоже мрачная, – кивнула я. – Закажем черный кофе и пасту с чернилами каракатицы.

Лиза улыбнулась, поправила идеально отглаженную юбку и стала смотреть в окно. А я подумала: хорошо, что с друзьями можно иногда просто молчать. Добравшись до офиса и немного поработав, мы спустились в корпоративное кафе на первом этаже – то, что подороже: там и правда можно рассчитывать на пасту с каракатицей.

– Как ты вообще? – спросила я, когда мы заказали почему-то по салату «цезарь».

– Ужасно, – призналась Лиза. Хорошо, что она мне не врет. – Мать звонила, звала на майские в Омск. И я согласилась, а теперь думаю зачем…

– А почему согласилась?

– Да… она в последнее время старается. Прямо интересуется моей жизнью, и не только в контексте Володи. Я с психотерапевтом долго обсуждала, стоит ли ехать, а потом даже стыдно стало. Матери за семьдесят. Когда я родилась, было за сорок. Муж пил, здоровья никакого, денег нет, сплошное выживание. Она меня не любила, как любят детей, и с облегчением сбросила на Володю. Минус одна проблема, типа. Но может, сил у нее тогда на любовь не было, или вообще депрессия, никто ж не диагностировал. Вот сейчас пытается наверстать, такая трогательная, когда звонит, лопочет, лопочет… Володя – наше общее горе, так-то. А я его присвоила. В общем, я и на мать злая, и на себя злая, и брата жалко. Ты, наверно, не на этот водопад чувств рассчитывала, когда спрашивала, как я?

– Рассчитывала как раз, – я переложила ей на тарелку помидоры черри: она любит. – И хорошо, что поедешь. Я так думаю.

– Это, наверное, все из-за Антоши, – неожиданно сказала Лиза.

– Хм? – я-то как раз хотела поговорить с ней об Антоне Полякове, и тут само вышло.

– Ну, он для своих сестер прямо как Володя для меня. Так же с ними носится. И с матерью очень терпеливый, нежный. Тоже как Володя. Мы ж ходили с Антошей на пару свиданий, и я видела-слышала кое-что. Мама его, например, звонит, и он всегда, всегда берет трубку! Даже если ей ерунда какая-то нужна. И я подумала: вот Володя так же бы брал трубку. А теперь у нашей мамы осталась одна я, и… кто будет трубки брать?

Тут Лиза уронила в салат пару слезинок и вытерла глаза тыльной стороной руки.

– Посолила, – она смотрела в тарелку. – Самое противное – Антоша, кажется, ко мне всерьез, а я не могу ему ответить. Я девять лет как замороженная. Не могу влюбиться, не до этого мне. Замуж за Васю Барбоса я тоже без особой любви выходила. Но тот был, поначалу, по крайней мере, человек дела. Мне такие нравятся – с умением, с идеей. Как Володя был. А Антоша – он незрелый еще. И помешан на своем телевидении, ну кто в наше время может мечтать о телевидении! В общем… Антошу тоже жалко, я виновата, получается, опять. Он твой друг, а я о нем такое…

– Ни в чем ты не виновата, – уверила я. – Антону даже полезно. У него это первое безответное чувство – ну, если не считать телевидения, конечно. Сделает выводы, повзрослеет. А ты заканчивай… свой процесс. Найдешь потом человека дела, если захочешь, а не захочешь – не найдешь.

– Спасибо, – Лиза глубоко вздохнула: вот он, настоящий камень с души. – Главное, Антоша так похож на моего брата, я должна была бы в него влюбиться, но…

– …но влюбляться в братьев, кажется, нездорово, – закончила я.

– И то верно, – согласилась Лиза. – Спасибо, правда. А у тебя что случилось, почему ты мрачная?

Тут я рассказала немного о Боре. И Лиза первым делом переложила со своей тарелки на мою несколько веточек рукколы: я люблю.

Вечером я вернулась домой, намереваясь посидеть в тишине наедине со своим новообретенным вдохновением, но в Нехорошей квартире все ходило ходуном. Так много народу там не было, наверное, с Нового года. Дети, взрослые, подростки и животные заполнили все пространство. Даже с Гришей, как выяснилось, уже погуляли несколько раз разными составами. «ФИФЫРИ!!» – уточнил он. Сестра Антонина, встречая меня в прихожей, замучилась перечислять:

– Гоша привез Таню к нам на майские – так рано, потому что Лейсан внезапно собралась на ретрит в Индию. А Кузя еще раньше позвал в гости друга Сашу, который сын Жени, которая дочь Владимира Леонидыча. Женя привезла сюда Сашу, а еще старшую Катю и младшую Маняшу, потому что их некуда было деть. А Марина Игоревна узнала, что Таня здесь, и с моего разрешения привела еще из «Бурато» пару Таниных подружек. Ну и Лену Маленькую заодно. А потом явился Илюха, тоже не один, естественно, а с Жекой-Гаврилой, и Лена Большая, которая талдычит про какой-то клатч, который ты ей обещала, и Иван Петров, которому было скучно в соседнем подъезде, зато теперь весело, потому что Лена здесь. Ну и наконец… – Антонина перевела дух, – наконец приехал Боря, привез тебе ключи от машины.

– О, – сказала я. – Удивительно. Сам привез! Не через Гошу передал.

– Ладно, не язви… – попросила сестра. – Хотя вообще-то, знаешь, язви. Привез ключи и не уедет никак. Сидит там… Всем видом, понимаешь ли, показывает, что не хочет с тобой быть!

– Друг у него тут, – напомнила я. – Друг Гойко. И друг Лена. И вообще он любит тусовки.

– Ага, тусовки он любит, – Антонина и сама умеет язвить. – Это, конечно же, первое, что приходит в голову.

Нет, подумала я. Раз он хочет отдать мне ключи, значит, Шварцман ему не нужен, и он собирается уехать в Израиль. Вот что первым приходит в голову. Черт, я опять это не подумала, а сказала вслух?! Да что ж такое.

– Но… – растерялась сестра. – А может, просто решил оставить тебе Шварцмана, а себе купить другую машину? Иначе вообще дурак какой-то…

– Так, – вздохнула я решительно. – Мне сейчас точно не нужны ложные надежды. А тебе с Борей еще общаться много лет, потому что Гоша. Поэтому давай закроем тему машин и дураков. Сейчас я просто зайду в кухню и поздороваюсь. И не буду даже думать о том, что у нас с ним могла бы быть прекрасная жизнь, а все эти дети могли быть нашими. Я не из таких!

– Не из таких? – Антонина будто сомневалась во мне. – Ну ладно, иди на кухню, здоровайся.

– О, Жозефина Козлюк, женщина-клатч! Привет тебе! – из кухни вышла Лена Большая. – А пойдем покурим на балконе? Боря что-то не хочет.

– Я хочу, – вызвалась Женя, дочь Владимира Леонидовича. – Можно с вами?

У Жени изменилась прическа: вместо эталонного каре теперь был очень короткий ежик. И выражение лица как будто тоже стало другим – дерзким не в меру.

– Э, а тебе можно вот так открыто курить? – засомневалась я. – При детях…

– Мне теперь все можно, – ответила Женя и понизила все-таки голос. – Курить, пить и даже, наверное, драться.

И взъерошила гордо короткие волосы. В этот момент через холл пронеслось стадо детей. Они были веселы и не дрались, уже хорошо. Антонина велела нам отправляться на балкон, раз решили курить, а сама побежала на кухню, потому что кто-то взрослый там что-то, похоже, разбил. Или просто решил сыграть ноктюрн на флейте из посуды.

Мы с Леной и Женей вышли на балкон, девушки принялись жадно прикуривать.

– А что это ты сегодня такая смелая? – спросила я Женю.

– А то, что мой муж Дима, – она сделала большую затяжку, – на днях потребовал у меня четвертого ребенка.

– Прямо потребовал, – повторила я. – И-и? Для зачатия надо больше курить и пить? Новое сенсационное открытие российских медиков?

– Для зачатия, – парировала Женя, – прежде всего нужна я. А я никакого четвертого ребенка рожать не хочу. Я хочу выйти на работу, и даже знаю куда, мне брат Алеша место нашел. О чем муж Дима был вполне осведомлен, но, как всегда, сделал вид, что первый раз об этом слышит. Ну, я напомнила. И много что вообще вспомнила про тринадцать лет счастливого родительства без няни и помощи.

– Вообще без няни? Ты герой! – восхитилась Лена не к месту.

– Вот матерью-героиней только не хочу быть, – Женя зажгла, чертыхнувшись, погасшую от эмоций сигарету. – У нас же не просто няни нет. Бабушкам-дедушкам тоже нельзя отдавать внуков, потому что, цитирую, «они используют неверные методы воспитания и могут навредить». Это мой-то добрейший папа! Или моя уютнейшая мама, она, правда, в Новосибирске живет. Да даже свекры нормальные люди у меня, ну, с закидонами, но… А я в прошлом году, чтобы отправить Сашку в Анапу с моим папой, выдержала тако-ой скандал! А ребенок вернулся счастливый и грязный. Счастливый, потому что грязный, может быть, в том числе. И пусть, я считаю!

И Женя торжественно затушила сигарету.

– Ох, – только и сказала я.

– Ну да, – запал у Жени пропал, она заметно погрустнела. – Теперь мой муж Дима уехал думать. К свекрам, кстати, в Свиблово. Как бы не навредили ему воспитанием.

– А ты?

– А я уже все придумала. Постриглась вот. Нравится?

Мы не успели ответить: в балконную дверь стали слаженно и радостно барабанить дети.

– Ма-ам!!! – с видимым удовольствием тянули они хором. – Там Маняша плачет!

– Иду, – устало сказала Женя и пошла успокаивать младшую дочь, оставленную на попечение чужих и наверняка вредоносных людей.

Мы с Леной помолчали. Она курила, я нет.

– А я иногда хочу замуж, несмотря на все это, – произнесла вдруг Лена. – А ты?

Я пожала плечами: слишком больной пока вопрос.

– Что там у вас с Борей-то? – спросила она с таким деланым равнодушием, что я даже поморщилась. – Он там сидит тихий какой-то. И я так рада! Вот он вернулся, смотрю на него – и ничего не чувствую абсолютно! Хорошо же?

Замечательно. А еще там сидит актер Иван Петров. Сидит исключительно ради нее. И у него, кажется, не будет шанса, пока вся эта история про «я разлюбила Борю» не закончится.

– Лен, – сказала я, стараясь звучать строго, но участливо. – Пожалуйста, Лен. Поговори с Борей, а. Скажи ему, что чувствуешь. На самом деле чувствуешь. Хватит врать себе и ему, и всем вокруг, и хватит бодриться. Нет моих сил на это смотреть. Не стыдно кого-то любить, и признаваться не стыдно. Может, у тебя есть шанс, может, нет. Но ты будешь знать.

– Э… Но… – Я впервые видела Лену такой растерянной, беззащитной. – Как это…

– Меня смело вынеси за скобки, если ты об этом. У меня там свои дела, у тебя свои. Иди в мою комнату, ту, которая с ружьем, а я его позову. Сюда кто-нибудь наверняка начнет ломиться…

Лена покорно пошла, недокуренную сигарету аккуратно поставила в пепельницу, как маленькую пушку.

Я чуть постояла, подышала. Что я делаю, господи, ишь удумала… Да нет, все правильно. Лена мне друг, и так для нее будет лучше. А для меня хуже уже не будет.

Перепрыгивая через расшумевшихся детей и животных, я дошла до кухни, заглянула:

– Боря… Здравствуйте, здравствуйте все, Боря, можно тебя на минутку?

Я увидела в его глазах вспыхнувший огонек радости, но запретила себе об этом думать. Нет, нельзя!

– Я привез тебе… – начал он.

– Ключи, да. Спасибо, это потом. Поговори, пожалуйста, с Леной, она в моей комнате, там что-то важное.

Теперь Боря выглядел озадаченным и (или мне показалось?) разочарованным. Но об этом я себе думать тоже запретила.

Он пошел в мою комнату, только сунул мне молча ключи. Закрыл за собой плотно дверь.

И не выходил часа полтора. Восемьдесят шесть минут, если быть точной. А я была очень точной и постоянно поглядывала на часы.

Что еще я делала, пока Боря и Лена разговаривали о любви в моей комнате? Сидела на кухне, болтала, смеялась, подкармливала Гришу, гладила Зайку. Утешала Лену Маленькую, которая, оказывается, разбила свою чашку с коровой и готовилась теперь отправиться за это на каторгу. Держала на руках маленькую Маняшу. Разговаривала по телефону с Маняшей постарше – Марией-Магдалиной, Марусей. У нее до сих пор случались рецидивы, приступы любви к Игорю Валерьевичу, и мы договорились, что, прежде чем наделать глупостей, она позвонит мне. И она звонила, и мы каждый раз решали, что все будет хорошо.

– А Уткин получил кафедру в другом институте, – сообщила, всхлипнув последний раз, Маруся. – Я попробую туда перевестись. Заодно буду подальше от Игоря…

Значит, у Бори получилось спасти преподавателя Уткина. Конечно, получилось. Боря вообще может все. Только со мной быть не может, но об этом я запретила себе думать восемьдесят пять… нет, восемьдесят шесть минут назад.

Что я делала, пока Боря говорил с Леной? Пыталась не думать.

– Всем пока, я поехала, – заглянула Лена Большая в кухню. – Проводишь?

Последнее относилось ко мне, хотя Иван Петров уже был готов вскочить со стула.

Я прошла вслед за Леной в прихожую через холл. Бори видно не было.

– Ну, в общем, нет, – заговорила Лена, разыскивая свои туфли среди сотни чужих. Она была спокойная, сосредоточенная и заплаканная. – Шанса у меня нет. И нет, я его не разлюбила. Но, может быть, теперь разлюблю…

– Мне жаль, – совершенно искренне сказала я.

– Да нет, все норм. Хорошо, что я спросила. Ну и Боря во всем Боря, ты же его знаешь, – засмеялась она нервно, вытирая островок туши под глазом. – Вроде бы по сути говорит: «Ленка, у нас ничего не выйдет, люблю другую женщину», а получается необидно как-то, бережно. Даже, наверно, дружить с ним все равно буду… А, вот моя туфля. Сапоги забыла тебе принести, блин… ну, неактуально, потеплело резко. Дружить, говорю, с ним буду. Когда-нибудь потом.

Голос Ленин окреп, она даже не забыла попросить у меня клатч, который я ей с радостью и вручила, хоть насовсем, сказала, бери.

В холле замаячила внушительная фигура актера Ивана Петрова. Он двинулся было в нашу сторону, но я махнула ему: уйди. Не сейчас, Иван, не сейчас. Не твой выход.

Лена уехала на такси. Боря, как выяснилось, ушел еще раньше. Нелегко ему, наверное: каждый вечер приходится отвергать в Нехорошей квартире какую-нибудь женщину. Не язви, осадила я сама себя словами сестры Антонины. Все, что ты сегодня делаешь, ты делаешь из любви. Вот и не меняй стратегию.

Я вернулась на кухню к гостям, мы еще долго сидели, разговаривали, варили кофе-какао и открывали вино. Потом гости стали расходиться (по домам, а не от выпитого). Иван исчез вскоре после Лены. За Таниными подружками приехали родители, Женя с детьми решили остаться ночевать – точнее, младшие давно уснули, и было жалко их будить. Илюха с парнями тоже остались, раскладывали спальники в гостиной. На них печально поглядывала Женина старшая, тринадцатилетняя Катя, весь вечер любовавшаяся мускулистым Гавриилом. Марина Игоревна предлагала отвезти Лену Маленькую в Балашиху. Та привычно отпиралась и все еще испуганно спрашивала, как возместить нам великий ущерб за разбитую кружку.

Ну, любовь так любовь, подумала я и потащила за собой Лену на балкон. Антонину тоже потащила – мне нужно было ее участие.

– Скажи, Лена, – начала я, – какие у тебя планы на майские праздники?

– Планы? – Лена Маленькая стала еще меньше и опустила глаза. – Я дома буду, конечно. Елена Васильевна планирует генеральную уборку…

– …И, конечно же, твоими руками? – уверенно предположила я.

– Ну я буду помогать, да, ей тяжело от пыли, а муж физически не выносит грязь…

– А ты химически обожаешь грязь, и от пыли тебе легко! – завершила я.

– Да просто…

– Леночка, – не выдержала молчавшая Антонина. – Я думаю, моя сестра хочет сказать, что это все ненормально. Ты сама себя послушай!

– Да! – подтвердила я. – Угадала. Именно это я хочу сказать. А ты мне, Лена-Леночка, признайся, как бы ты на самом деле хотела провести майские праздники? Поехать к морю? Сходить в спа-салон? В музей? Заняться сексом с незнакомцем?

– Или, может быть, все вместе? – подсказала Антонина.

Лена взглянула на нас горестно, сложила руки на груди, как будто собралась солдатиком прыгнуть с балкона на Садовое, и проговорила:

– Я бы хотела… поехать к маме в Тулу на несколько дней. У нее первого день рождения, она всегда приглашает. Но у меня почти никогда не получается.

– А давай у тебя в этот раз получится? – предложила я. – Такая идея.

– Девочки, вы не понимаете. Мне же потом будет хуже, – запричитала Лена. – Легче остаться и сделать все, как они сказали, чем потом выслушивать.

– Как раз понимаем, – устало сказала Антонина. – И хотим помочь.

– Это не поможет, потому что… – упрямо начала Лена, но я ее перебила:

– Завтра в четыре часа дня ты садишься в мою машину, и мы едем в Тулу. Можешь дома наврать что угодно, но мы едем. Ты поздравишь маму, подаришь подарок, побудешь любимой дочерью, наешься вкусного и не вытрешь ни одной пыльной полки. А когда вернешься, позвонишь вот по этому номеру и пойдешь на прием к женщине по имени Лиана Галактионовна. Она психотерапевт, очень хороший – одно имя чего стоит. А кроме имени есть еще рекомендация Лены Большой. Первые сеансы предоплачены, а дальше уже сама думай, по результатам.

Антонина стояла и одобрительно кивала: мы с ней все обсудили на прошлой неделе и подготовили деньги для великой и ужасной Лианы Галактионовны.

– Спасибо, девочки, но я никуда не пойду, – сказала Лена.

– Ок, пойдем втроем, – кивнула Антонина. – В первый раз одной страшно.

– Можем еще попугая взять как животное для эмоциональной поддержки. Он сегодня орал: «Р-рена хороший!» Явно про тебя.

– Я его учила когда-то, – Лена впервые расслабила лицо и почти улыбнулась. – В Балашихе еще. «Лена хорошая». Думала, даже если Елена Васильевна услышит, ничего: подумает, это про нее…

– Леночка, ты правда очень хорошая, – сказала Антонина. – Но надо, чтоб ты научилась к себе относиться как к хорошей. Ну хотя бы как к человеку.

– Это будет наш подарок твоей маме на день рождения, – добавила я. – Маму тетя Наташа зовут? Мне она понравилась, кота моего баловала, игрушку ему купила. Ради нее, м?

– Но там же еще папа, – напомнила нам Лена. – Который со мной не разговаривает.

– Пригрози ему, что нажалуешься Лиане Галактионовне, – предложила Антонина.

Лена в конце концов обещала подумать, и, расхрабрившись, поехала в Балашиху с Мариной Игоревной. Победа! Кажется, кое у кого будет психолог. И вероятно, перспективы. «ФИФОЛОГ!!» – одобрил Гриша и уютно устроился на синем диванчике.

В Нехорошей квартире было почти тихо. Только Илюха с друзьями возились в спальниках да Гоша периодически звякал посудой, наводя порядок на кухне.

– А ты-то зачем в Тулу? – спросила Антонина, прежде чем уйти спать. – Не помню, чтоб мы обсуждали.

– А я не в Тулу, я в Краснодар. В Тулу только Лену завезу, – сказала я. – И мы с тобой не обсуждали. Просто после этого всего (я потрогала Борины ключи в кармане) мне что-то невыносимо захотелось к маме. И папе. Есть вкусное, быть любимой дочерью, в общем, все, что я Лене Маленькой обещала.

– Ясно, – задумалась Антонина. – Ну ладно.

– Что? А, прости. Вы не против взять на себя пацанов? Если что, Гришу я Борису Ивановичу отвезу на Ленинский, он всегда рад, а то вам вставать рано…

– Да нет, я не про то, – отмахнулась сестра. – Пацанов берем. У нас все равно Таня жаворонок и Горан послезавтра прилетает, и дедушка Эдик из Питера. Есть кому гулять.

– А питерский дедушка все еще курит трубку?

– Да, к сожалению, – нахмурилась Антонина. – Думаем, кстати, устроить ему на эту тему интервенцию.

– Правильно! А то его бабушки любить не будут. Хотя они тоже иногда…

– Угу, – Антонина не слушала. – Сестра Ж., а ты точно хочешь в Краснодар? Я просто думала… Боря тут, и ты тут, и ключи от машины как предлог, ну и… Так, все-все. Не злись. К маме так к маме.

А я и не собиралась злиться. По-прежнему испытывала только любовь. К сестре Антонине в том числе. Она сидела сейчас такая серьезная, в своем любимом голубом платье с зайчиками, терла синие глаза и отчаянно пыталась придумать хеппи-энд. Вот интересно. Сестры бывают разные – родные, сводные, двоюродные. А мы какие? Однажды я слышала выражение sister-in-love: сестра по любви. Так милая пожилая американка родом с Юга назвала свою золовку, с которой дружила пятьдесят лет – переиначила английское sister-in-law, сестру в законе. Не знаю, протянем ли мы с Антониной еще полвека, но звание sister-in-love ей вполне подходит. Или я стала сентиментальная со всей этой своей вселенской любовью…

Да неважно. Важно, что она, вселенская любовь, подсказала мне блестящую идею. Тайный план, которым пока не поделилась даже с Антониной. И чтобы воплотить этот план, мне действительно надо было сначала поехать к маме.

3. Москва – Тула – Воронеж – Краснодар, 28–30 апреля

На следующий день к маме поехали почти все. Лиза Барбос в Омск, Лена Маленькая в Тулу, я в Краснодар. Женя Кольцова, мать троих детей, проснулась утром в Нехорошей квартире, взъерошила прическу-ежик и позвонила своей маме в Новосибирск. Спросила, хочет ли она видеть внуков. Мама очень хотела: мы всей квартирой слышали ее ликование в телефоне. Женя села срочно искать своей маленькой тургруппе билеты и нашла, прямо на тот же вечер.

Я вернулась с работы в три часа дня – быстро переделала все дела и устроила себе и сотрудникам короткий день. Мы с Гришей сбегали на внеочередную экспресс-прогулку, я покидала в сумку вещи и в четыре села ждать Лену Маленькую. Боялась, что она саботирует поездку, но Лена явилась вовремя и принесла новую кружку с коровой. Мычащую, между прочим, кружку! Зайка был в шоке.

Антонина, Гоша и дети в это время собирались в кино. Гоша, нахмурившись, как он делает всегда, когда хочет о чем-то попросить, отвел меня в сторону и сказал:

– Слушай, ты ведь едешь через Воронеж?

– Ну да, – ответила, с удовольствием отмечая, что он теперь произносит «слушай» точно так же, как сестра Антонина.

– Ты не могла бы захватить одну маленькую вещь и передать ее моей маме? Просто отдать, общаться с ней не надо, – торопливо уточнил он.

– Конечно, могла бы.

– Отлично, спасибо, – Гоша сходил в Антонинину комнату и принес оттуда белую зарядку от телефона в прозрачном пакетике. – Вот. Мама ее забыла и очень по ней скучает. Я купил ей уже две новых с доставкой, но… Они недостаточно белые.

– Поняла, – я прекрасно помнила особенности Гошиной мамы.

– Спасибо, – повторил он и задумался: искал, чем бы мне отплатить за любезность – как тоже делает каждый раз. А хорошо я его изучила за то время, что мы оба тусуемся в Нехорошей квартире.

– Все, идите уже, опоздаете, – поторопила я.

– Да, сейчас, – Гоша оглянулся: нет ли кого лишнего поблизости. – Слушай. Давай я… с ним поговорю?

Вряд ли он решил обменять зарядку на Борю. Просто хотел помочь, бескорыстно.

– Не стоит, правда, – сказала я, тем не менее, с благодарностью. Хорошо, что Гоша мне теперь тоже друг. – Так, шевелимся, мне еще в Воронеж через Тулу добираться!

Итак, к маме ехали все: Лена, Женя, Лиза, я, белая зарядка. Конечно же, мы с Леной и Шварцманом встали в пробке на Варшавке, а потом под Подольском, и еще под Чеховом. Зато когда добрались до улицы Пузакова, Ленина мама выбежала нас встречать. Маленькая, как Лена, в цветастом халатике, с пластиковым контейнером треугольных блинчиков – это для меня. У подъезда маячил Ленин папа и, когда дочь-предательница поравнялись с ним, взял у нее сумку и вроде бы что-то спросил… Я рада была застать сцену счастливого семейного воссоединения. Помахала им и поехала в сторону трассы «Дон». Блинчики ела прямо из контейнера, поставив его на пассажирское сиденье.

До Воронежа я добралась поздно ночью, заселилась в тот же отель, что и год назад с Борей и компанией. Гоша как раз говорил, что его мама живет недалеко, на улице Владимира Невского. Утром я первым делом завезла ей зарядку. Общаться не стала, сослалась на цейтнот. Однако пару обид на Гошу и Антонину она все же высказать успела. Когда я сбежала по лестнице на улицу, откуда-то сверху раздалось:

– А еще я в Москве кофе хороший оставила, мне Лейсаночка подарила, а они небось его весь выпили!

Гошина мама стояла на балконе, очень худая, очень недовольная, в темном платье – напоминала графиню из детского фильма «Бронзовая птица».

– Это я выпила! – поклялась я графине и, совершив признание, помчалась к Шварцману.

Мы с ним поехали в центр Воронежа, туда, где Боря и Гоша выросли. Я прогулялась по улице Карла Маркса, нашла их старый дом, и Гошин балкон, и Борин эркер. Дошла до школы – всего в пяти минутах от дома, на улице Студенческой. Боря рассказывал, что его сочинская школа построена по тому же типовому проекту, что и воронежская, они как близнецы. Даже тайная дверь, через которую опоздавшие проникали в здание, а курящие из него сбегали, находится в одном и том же месте. Я вернулась на Карла Маркса, прошла мимо дома, где влюбилась в Борю год назад. Мы тогда сидели у их с Гошей одноклассника, я пыталась играть на гитаре без струны, а потом Боря заговорил про учителя Байрона – и все.

Нет, все – это сейчас. А тогда было только начало.

Я остановилась у доски с театральными и концертными афишами. Где-то давали спектакль «Кризис жанра», но его афишу уже наполовину заклеили другой, поэтому читалось так: «КРИЗИС Ж». О, а это про меня. Чем там меня заклеили, чем сердце успокоится? Ага, «Неоконченный роман». Неплохо. Ну, либо вот, внизу – «Жених с доставкой на дом» и «Жена напрокат». Весь спектр услуг! Интересно, кроме меня, кто-нибудь гадает по афишам? Пообещав себе в следующий раз сходить в один из воронежских театров (только на нормальный спектакль), я купила кофе на вынос, выпила его почти залпом и заторопилась в Краснодар. В Ростов на этот раз решила не заезжать: навигатор обещал, что, если я перестану рассматривать афиши и всячески прокрастинировать, у родителей буду в относительно приличное время.

Естественно, всю дорогу от Воронежа до Краснодара меня мучили воспоминания о той, прошлой нашей поездке. Я даже радио специально включила, чтобы их заглушить. Но поймала, как назло, станцию «Мелодия. Бобров», которой весело подпевал Боря… И понеслось! Вот здесь мы вдруг синхронно, не сговариваясь, затянули на два голоса: «Вы слыхали, как поют бобры-ы?» Вот тут останавливались ненадолго, Боря спал, и я на него смотрела. А потом он показал мне на карте хутор Каюковка и спросил, не хочу ли я туда заехать с краеведческими целями… А вот уже и указатель «Веселая Жизнь». В прошлый раз, проезжая его, я грустила. Боря не знал, что случилось, и пытался меня отвлечь. Рассказывал о своем детстве: например о том, как мама впервые привела его к «взрослому» окулисту, а Боря увидел таблицу проверки зрения с буквами Ш и Б, решил, что это его личная таблица – ну, раз с его инициалами, – и у каждого человека она своя. Я смеялась тогда, стала веселая Ж., безо всяких кризисов…

Ну ладно, ничего. У меня же есть мой тайный план. Он должен сработать, осталось чуть-чуть потерпеть.

К родительскому дому я подъехала в полночь. И тут повторилась сцена семейного воссоединения, только уже с моим участием. Мама встречала меня во дворе – правда не в халате, а в спортивном костюме. Обнимала, отнимала сумку (тяжеленная, ты что!), задавала миллион вопросов: как доехала, не устала ли за рулем, сразу ли нашла дом, чего не позвонила от поворота на (здесь неразборчиво), ведь договаривались. Погрозила мне пальцем, набрала папу, скомандовала: «Ген, ставь картошку!», и снова мне: «Вот, а позвонила бы от (опять неразборчиво), уже бы пюре было готово, а теперь бутерброды придется! Я шла за мамой к подъезду и улыбалась. Кажется, сто лет я только и ждала этой фразы: «Ген, ставь картошку». Так много в ней тепла, и не только потому, что картошка горячая.

В квартире родители принялись за меня вдвоем. А посмотри, какую я тебе ночнушечку купила, очень приятная к телу, померишь? А бутерброды тебе с икрой или со шпротами, а почему, а давай оба? И с колбасой еще, местная, хорошая. – Лар, отстань от человека, дай руки помыть! Волчок, иди скорее лапы мой, смотри, из окна тут звезды видно, одиннадцатый этаж. Лар, а покажи ей, где она спит, я постелил. – Ген, ну сам же говорил про руки, а сам!..

Руки я все-таки вымыла, бутерброды съела, а также пару салатов, пюре с отбивной и чай с творожными конвертиками, и звезды нашла, и кровать тоже, и легла на новое хрустящее белье в новой хрустящей ночнушке. Пахло домом и чуть-чуть лавандой. Надо же, город другой, квартира другая, а запах точно такой же, родной. Вот и замечательно. И план я придумала хороший! Подумав это, я мгновенно и крепко, как в детстве, уснула.

Утром проснулась оттого, что за дверью кто-то шастал. «Гриша, – решила я, забыв, где нахожусь. – И Зайка». Но нет, это были родители. Будить меня они не хотели, маялись аж до без пятнадцати двенадцать, а потом по очереди ходили проверять, не встала ли я. Прислушивались и сопели.

– Входите уже, – позвала я, и папа, а за ним и обрадованная мама с деревянной лопаточкой в руке, ввалились в комнату.

– Доброе утро, Волчок, шторы нормальные, темные? – строго спросил папа.

– Дочь, доброе утро, тебе оладьи с чем? – суетилась мама, поигрывая лопаточкой, как фокусник-виртуоз.

Оладьями пахло на весь Краснодарский край и примыкающую Адыгею. Оладьи – это тоже запах дома, особенно по выходным.

– Шторы отличные, оладьи со сметаной, – ответила я. – На каком вы, говорите, этаже?

– На одиннадцатом! – оповестила мама.

– Жители десятого этажа, готовьтесь, я встаю, – произнесла я и чуть сползла с предоставленной мне раздвижной зеленой тахты. – Скоро увидимся.

– Ой, подумаешь, съела вчера немножко картошки, – обесценила мои достижения мама и убежала к оладьям.

Папа отдернул правую штору, в глаза ударило настойчивое солнце.

– Здесь уже почти лето, – объяснил он. – Ты не передумала?

– А ты маме сказал? – ответила я, прикрывая лицо подушкой.

– Пришлось, – произнес папа таким тоном, будто я получила двойку в четверти. Впрочем, за оценки меня никогда не ругали. – Она расстроилась, но я сказал, на обратном пути заедешь. И ты заедешь, да?

Позавчера я позвонила папе и сказала, что хочу приехать к ним двадцать девятого. Тридцатого побуду целый день, а первого мая поеду в Сочи по делам. Маму надо было предупредить заранее, иначе у нее лопаточки начнут из рук валиться.

– Пап, я постараюсь, – заверила я, нащупывая ногами тапочки. – Не от меня зависит.

С самого детства я научилась родителям не врать, но – не договаривать. Я плохо себя чувствую (потому что слопала коробку «Птичьего молока», отложенного на Новый год). Географичка ничего не задала (но о контрольной говорила). Этот котенок просто сидел в подъезде (а принесла его туда Гусева, которой не разрешили его оставить). Мои маленькие «секретики» – так их звали дома – неизменно всплывали на поверхность, но мама с папой не злились. Ну конфеты. Ну контрольная. А черный кот Морган и вообще прожил с нами длинную, полную приключений жизнь, и был всеми любим.

Теперь я тоже немножко не договаривала, но папа, как обычно, допытываться не стал.

– Подъем, Волчок, – он энергично отдернул вторую штору. – Время не ждет, оладьи стынут!

Едва позавтракав, мы поехали в центр Краснодара, на улицу Красную. Папа сел за руль Шварцмана, потому что давно хотел прокатиться на мерседесе.

– Хорошо идет, – с удовольствием отмечал он, – мягко так. Лар, не укачивает?

Мама с заднего сиденья – меня-то, конечно, впихнули на переднее – уверяла, что ей там очень хорошо, ведь у нее фантастический вестибулярный аппарат.

– Надо же, – сказала я, когда мы вышли, припарковав Шварцмана напротив отеля, в котором год назад я пила кортадо и ела «Наполеон», принесенные Борей. – Самый центр, а тут столько частных домов. И сразу же – сетевая гостиница. Прямо город контрастов.

Мама встрепенулась: ей не хотелось, чтобы Краснодар казался мне городом контрастов, лучше пусть будет суперсовременной столицей Кубани.

– Там в конце улицы много красивых кафе, даже с фалафелем, – уважительно произнесла она. – А еще у нас парк строят, как в Москве, осенью обещали открыть.

– Мне кажется, где-то здесь было кафе с вафлями, – сказала я. – Или не здесь?.. Кафе маленькое, а вафель много.

– Есть, есть такое, – закивала мама, вытирая губы. – Хочешь туда?

Организм мой был до бровей заполнен оладьями, но немного ностальгии в нем тоже плескалось. Так что мы с родителями пошли в кафе с вафлями, где год назад суровая Зинаида обещала сестре Антонине взбить сливки и взбила.

Мама читала меню, как псалтырь, водя пальцем по строчкам. Папа сразу захотел вафлю с горой бекона на подушке из майонеза, потому что, видимо, оладьи ел без сметаны. Я выбрала что-то красивое, с ягодами и кремом. Тут определилась с предпочтениями мама: вафля из муки грубого помола с пророщенным воздухом – что-то такое она вычитала, зожница наша. Папа пошел делать заказ к стойке, где стояла девушка с белым, как мука высшего сорта, лицом. Пока они там веселились («Грубого помола нет, есть бесцеремонный, и пророщенного воздуха нет, есть только отдельно кислород и водород»), я решила немножко допросить неподготовленную маму.

– Мам, у меня важный вопрос не про вафли.

– Слушаю, дочь! – кивнула она, как заправский тренер.

– Помнишь, папа уходил к тете Лене? – Еще бы она не помнила, жестокая ты, Жозефина, женщина. – Почему ты его обратно приняла? Только из-за меня?

– Ай, хочешь, скажу, что из-за тебя, – засмеялась вдруг мама. – Тебе как лучше?

– Мне бы правду, – немножко обиделась я.

– Ну правду так правду, – мама немного понизила голос, когда в кафе вошли три бритых амбала, тоже захотевшие вафель. – Не твое это дело!

– А, – засмущалась я так, как не смущалась, когда раскрылось преступление с новогодними конфетами.

– Между двумя людьми нет никого, – добавила мама. – Ни детей, ни родителей, ни любовников. Как двое решат, так и будет. Я тебе хоть слово сказала про твоего Борю? Нет. Хотя, может, было что сказать. Но я молчала и папе не велела вмешиваться. Потому что нас это не касается. А про меня и отца твоего знай одно: мы живем хорошо и жалеть нас не за что, поняла?.. Ген, я передумала, хочу кукурузную вафлю с семгой. Поменяешь?

Папа, подошедший было к нашему столику, развернулся и отправился обратно к бледной девушке – превращать водород в кукурузу. Мамочка выглядела настоящей королевой.

Мы погуляли по центру, потом по родительскому району. Мама показывала мне все местные магазины и новехонький бассейн, где обучала плаванию маленьких детей. Папа во дворе играл со Шварцманом. После долгого, часа на два, ужина (история о возвращении Гусевой произвела фурор) мама убежала к соседке – надо было помочь ей с приготовлением торта для чьего-то завтрашнего юбилея. Папа встал мыть посуду, а я вытирать – как будто мне семь лет и только что закончилось 8 Марта.

– Пап, – сказала я, рискуя получить отлуп, как от мамы, – помнишь, ты ушел к тете Лене? Почему ты вернулся? Я понимаю, что это не мое дело, но хотела бы знать.

Папа расставил на разделочном столе чашки и стаканы, как на шахматной доске. Чашки играли за черных, стаканы за белых.

– Ну почему не твое дело, – протянул он. – Твое тоже. А вернулся я, потому что захотел.

– Хм.

– Захотел быть с мамой. Жить с ней жизнь. Раньше, до твоего рождения, этого хотела в основном она, а тут я тоже… принял решение. Ну и вот. С тех пор в нем не сомневался.

Я автоматически приняла у папы большое блюдо, вытерла его насухо, чтоб скрипело, как моя новая ночнушка. Захотел он, значит.

– А я все детство боялась, что ты уйдешь, – пожаловалась я.

– Угу, я в курсе, – невесело ответил папа. – Помнишь, что было, когда мы тебе решили рассказать об Антонине?

– Помню, да. Мне было двенадцать лет, и я все уже знала. Бабки во дворе просветили, а дедушка с бабушкой добавили.

– А истерику свою помнишь? – Папа выключил воду, чтобы лучше меня слышать.

– Ну не прям истерику. Я испугалась немножко, что вы разводитесь и ты уходишь к другой дочке, но потом быстро успокоилась.

– Ага, быстро, – папа принялся ногтем оттирать несуществующее пятно на чайной чашке, – ты в обморок упала. Мы скорую вызывали. Потом пришла в себя и рыдала так, что, думали, ребра сломаешь. Кричала, папочка, не уходи, и давилась водой.

– Господи, – я даже села на стул. – Правда, что ли? Я не помню такого совсем…

– И я рад, что не помнишь, – папа сел рядом. – Хуже себя никогда в жизни не чувствовал. Это же все из-за того, что ушел, когда ты маленькая была. Не знаю, что должны по возрасту понимать маленькие дети, но ты явно ту историю как-то по-своему поняла.

– Пап, да ладно, ты ни при чем, – начала я утешать его. – Это дедушка с бабушкой палку перегнули.

– Ну, к дедушке с бабушкой мама тогда вообще запретила тебя пускать, – кивнул папа. – И еще сказала мне, что если я когда-нибудь хоть повод дам…

– Опа, – только и произнесла я.

– Ну, я не давал! Я ж не идиот, – сказал папа с гордостью. – Так что вставай, Волчок, вытирай салатник, чтоб блестел. Мама придет – на свет посмотрит.

Вот так живешь 31 год, думаешь одно, а оно совсем другое. Мама у меня, оказывается, королева и императрица, а папа подкаблучник, но оба – в хорошем смысле. Я хотела поговорить с ними и узнать какую-то истину, подкормить свою уверенность в том, что план, который я придумала, сработает. Все-таки императрица и подкаблучник – мои любимые и очень любящие друг друга родители. Они могли бы поделиться мудростью, дать ценный совет, касающийся любви. Но мама сказала: «Это не твое дело», а папа сказал: «Я захотел и вернулся». Вот и устраивай тут личную жизнь.

– Я завтра в Сочи часов в одиннадцать выезжаю, – сообщила я папе, поставив в шкафчик последнюю сухую чашку. – Как лучше ехать, расскажешь?

4. Сочи, 1–2 мая

Ну, пора рассказать о моем плане, иначе не очень понятно, что это меня вдруг оторвало от семьи и большой неуверенной щепкой понесло в город-курорт Сочи.

Расставаясь со мной, Боря привел такой аргумент: «Ты ничего не сделала. И не сказала». Вывод напрашивался один: надо сказать и сделать. И так как со словами у меня регулярно и особенно в его присутствии возникали проблемы, я начала действовать. В свой последний перед майскими короткий день на работе я многое успела:

1. Купила Боре билет на самолет в Сочи на 2 мая – номер его российского паспорта, слава богу, нашелся где-то в недрах нашей старой переписки;

2. Забронировала себе сочинскую гостиницу на 1–3 мая. Не «Журавленок», конечно – какую-то синюю, четырехзвездочную, у моря, со скидкой;

3. Написала Боре письмо. На это и ушел, честно говоря, почти весь короткий рабочий день. Я писала и переписывала, ставила и переставляла местами слова, добавляла и убирала эпитеты. «Я тебя правильно понял?» – спросил Боря в решающий момент нашей жизни. Теперь мне было как никогда важно, чтобы он понял меня правильно.

Финальный вариант письма выглядел так: «Борис Натанович! Нам нужно многое обсудить. Жду Вас в кафе “Молнии” (отель “Журавленок”, первый этаж) 2 мая 2017 года с 16:30 и до упора. Помните: дверь стеклянная. С уважением, Одноглазый Джо.

P. S. Боря, возвращайся. Возвращайся, пожалуйста». И присоединила pdf билета.

«Добавить тему? Вы хотите отправить это сообщение без темы?» – всполошилась электронная почта. Пришлось быстро придумать тему письма: «Лучшие отели Сочи». Я нажала Send, выключила компьютер. И стала ждать, получится или нет.

Утром 1 мая папа с мамой посадили меня в Шварцмана, снабдили инструкциями («когда внезапно начнется Адыгея, не пугайся!»), наставлениями («в горах совсем не ловит связь, но ты звони») и салатами в серебряном противотемпературном пакете. Непонятно было, доеду ли я, но одно казалось незыблемым: салаты доехать обязаны. Они же, если что, позвонят родителям.

В Адыгее, которая меня, вопреки всему, совсем не испугала, я заехала на заправку. И пока расслабленный бородатый мужичок щурился на солнце и поигрывал бензиновым пистолетом, решила написать сообщение всем своим друзьям. В горах связь и правда плохая. Значит, сейчас напишу, а потом всю дорогу буду периодически получать ответы. Скрашивает долгий путь, между прочим. «Ты там как?» – спросила я Антонину, двух Лен, Лизу Барбос, Антона Полякова, Марусю, Валерию Расторгуеву и Женю Кольцову. Насчет Жени я была не уверена, но, раз уж мы так славно курили на балконе и обсуждали ее новую прическу и мужа Диму, пусть тоже отчитывается, не отлынивает.

Она, Женя, ответила первой, пока я еще была на заправке: «Немножко сплю, не спала 13 лет)))». Под Джубгой написала Антонина: «Все ок! Приехал Горан, мама с Леонидычем, дедушка Эдик из Питера (с трубкой) и Гоша с Анной Иосифовной. Леонидыч готовит ризотто. А ты как?»

Ближе к Туапсе отозвались Лиза с Антоном. «Мать сделала шоколадную колбасу, отец трезвый, чудеса!» – это Лиза. «Охота на Лиз окончена: сказала, не любит. Позвали в маленькую конторку делать сериалы, может, и хорошо. Что думаешь?» – это Антон.

Сообщение от Маруси пришло, когда я въехала в Большой Сочи и как раз дослушала альбом Queen Jazz – гораздо более жизнерадостный, чем Innuendo, который мы слушали с Борей, проезжая в прошлый раз по этим же местам. «Я ок. 1 или 2???» – написала Мария-Магдалина и прислала фото двух эскизов. На обеих картинах – наш с Антониной дом, тот, в котором Нехорошая квартира. На первом эскизе небо серое, на втором синее. Я ответила: «2», потому что видела сегодня синее море.

Валерия Расторгуева завалила меня фотографиями дочки Маши. Я разглядывала их, стоя в пробке в районе Лазаревского и ожидая, когда же нашу колонну пустят по реверсивной полосе: там велись ремонтные работы. «А мы пузыри пускаем», – похвасталась счастливая Валерия.

Лена Маленькая, очевидно, прочитала мое сообщение не сразу: уж очень долго и красочно извинялась, пока я обгоняла вонючий и медлительный грузовик на подступах к Дагомысу. Зато она все еще была в Туле, и ей доверили зажигать свечки на мамином именинном торте. «Как твои? – спрашивала Лена. – Тоже обрадовались?»

Последней проявилась Лена Большая – я уже ехала по центру Сочи и пыталась понять, где же мне сворачивать к отелю: навигатор надышался кавказских трав и завис в самый ответственный момент. «Временно недоступна», – вот что ответила Лена Большая на мои «как ты там?». Ладно, позже попробую еще.

Мы со Шварцманом прислушались к коллективной интуиции и с третьего раза нашли забронированный синий отель. Я остановилась у разъезжающихся дверей, вошла в лобби, спросила сонного мальчика на ресепшен, есть ли у них парковка. «Добро пожаловать, нету», – равнодушно произнес мальчик. Я подождала, пока он снимет сотню копий с моего паспорта, расписалась тут и там, получила ключ-карту, выслушала информацию о завтраке до одиннадцати и пароле от вайфая, вернулась к Шварцману и отвезла его в тихое бесплатное место. Он мигнул фарами и мгновенно уснул, прямо как Боря. А я повесила на плечо сумку, сунула под мышку пакет с салатами, доехала на дребезжащем лифте до номера 708 и, толком не рассмотрев его, тоже легла спать: завтра большой день.

Большим был только день, а вот номер – наоборот. Ночью я этого не заметила, но утром, встав с постели и стукнувшись сразу ногой о кровать и локтем о стену, подумала: что это за коробка из-под мороженого, в которой я очнулась? Не просыпаясь, сходила в ванную, возвратилась, прихрамывая (ушибла палец), попыталась снова заснуть, но тут либретто заиграл целый оркестр перфораторов. Я полежала, подождала: ну, что-то где-то срочно чинят, сейчас починят и перестанут. Однако концерт не прекращался.

Я вышла в коридор прямо в маминой ночнушке. Прошлась налево, потом направо. Посчитала: в пяти номерах на этаже активно шел ремонт. Рабочие либо не обращали на меня внимания, либо воодушевленно махали мне, отгоняя от лица пыльные облака.

Из номера я позвонила на ресепшен:

– Доброе утро, это семьсот восьмой. Видимо, произошла ошибка, на моем этаже ремонт.

– Да, все верно, – подтвердила мои опасения равнодушная девочка, сменившая на посту равнодушного мальчика. – На седьмом ремонтные работы. Продлятся до первого июня.

– Тогда можно меня переселить? – спросила я, все еще уверенная, что ночной мальчик просто плохо соображал, что делает, и потому отправил меня в царство перфораторов.

– Жозефина Геннадьевна? – зевнула девочка, пощелкав клавиатурой.

– Да.

– Вы бронировали двадцать восьмого по скидке. Свободных номеров нет. Мы фуллибукт.

– Вы кто?

– Фулли! – отчеканила она. – Букт! Все занято, отель полон гостей. У нас четыре звезды, поэтому было так дешево.

– Ах, четыре звезды, – произнесла я, даже не надеясь на то, что девушка поймет сарказм. Остальные мои мысли потонули в перфораторном крещендо.

Что же, большой день начинался так себе. Я взяла с тумбочки часы: времени было 9:09. Рановато гулять, но можно принять душ. Возвращая часы на тумбочку, я заметила между ней и надкроватной лампой медную табличку с веселым смайлом: «НОЧНИЧОК». Двинулась в ванную, нашла еще несколько табличек со смайлами. Они, как оказалось, сопровождали каждый мой шаг. «ХОЛОДНАЯ ВОДИЧКА», «ГОРЯЧАЯ ВОДИЧКА» – висело над кранами. А над никелированными крючками и того лучше: «ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ ВАШИХ РУЧЕК», «ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ ВАШИХ НОЖЕК» и окончательно меня добившее «ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ ВАШЕГО БЛАГОУХАЮЩЕГО ТЕЛА». Я и не знала, что мы так близки, господин Фуллибукт.

Горячую водичку мне, к счастью, не отключили, поэтому под душем я немного взбодрилась. Оделась и отправилась гулять.

До 16:30 оставалось целых семь часов.

Я прошла от отеля с десяток шагов налево и оказалась в ухоженном тенистом парке, полном пальм, магнолий и неизвестных мне цветущих кустов. Парк тянулся вдоль моря, но уровнем выше. Море блестело внизу, переливалось, меняло цвет, периодически пряталось за деревьями. Народу в парке было мало: несколько дружных пенсионерок, пара мам с колясками и телефонами, три джек-рассела с хозяйкой и я – гостья перфорированного четырехзвездочного отеля.

Я села на первую попавшуюся свободную скамейку, по-детски радуясь тому, что она обращена «лицом» к воде. Почему-то на наших курортах, как я помню еще из детства, принято скрывать море от отдыхающих: и тропа к нему вечно тайная, неочевидная и идет через чужие дачи, и скамейки воткнуты где попало, так чтобы перед глазами у тебя оказалось что-нибудь мрачное: яма, закрытый киоск или ржавый гараж с надписью «Машины не ставить!!!». Но здесь, в центре Сочи, я получила совершенно бесплатный вид на море. Только наслаждаться им мешала тревога.

Четыре дня я думала, что мой план по возвращению Бори хорош или достаточно хорош. А сегодня поняла: нет у меня оснований верить в успех. Может, негостеприимный отель был тому виной, а может, пострадавший там палец, который теперь приходилось поджимать и идти вполсилы, некрасиво ставя ногу и ловя взглядом страховочные скамейки. Я вдруг увидела себя со стороны: женщину, которая самое важное в жизни пропустила и растеряла, и теперь пытается собрать большой лего-корабль из горсти чудом уцелевших деталек. Когда-то ей предлагали настоящий фрегат, или галеон, или бригантину, или еще какой парусник со звучным названием, и обещали увезти за горизонт, на прекрасный остров. Но ей не надо было горизонтов и островов, а надо было как следует помучить капитана. Тот терпел-терпел, но отшвартовался как-то ночью и умчал подальше на всех парусах. И вот сидит она (то есть я) на берегу и удивленно рассматривает пластиковое корыто с дырой в центре – все, что ей удалось соорудить из оставшихся кубиков.

Ну, зато есть вид на море. Вид на море, виды на Борю… Так, хватит, Жозефина Геннадьевна. Встаем, принимаем максимально удобное положение и идем бродить средь пальм и магнолий. Пойдет дождь – накроемся корытом.

В стене старомодной, по-советски величественной белой гостиницы было вырезано окно, из которого только что начали чем-то торговать. Я встала в очередь за тремя энергичными бабушками и двумя квелыми мамами. Купила кофе и булочку. Булочка называлась красиво – «со штрейзелем» и была еще горячей. Кофе тоже не подкачал, пусть и пролился через плохо надетую пластиковую крышку и посадил мне на белой майке пятно в виде перевернутой Австралии. Я села на очередную скамейку, выпила кофе, съела булочку…

А вдруг Боря прямо сейчас ко мне подойдет? Сюрпризом, не дожидаясь 16:30. Спросит, с чем булочка, обнимет за плечи, поведет жениться. Нет, его самолет прилетает только в два часа дня, а сейчас половина одиннадцатого. Тогда так: я приеду в «Журавленок», сяду за столик в кафе «Молнии», и тут он появится из стеклянной двери. Улыбнется, возьмет за руку, поведет жениться… Или так: я зайду на ресепшен «Журавленка» и услышу за спиной: «Девушка, вы в очереди стоите? Хочу забронировать тринадцатый номер». И поведет в тринадцатый номер, а потом жениться.

Хорошо на меня действует булочка со штрейзелем: похоже, опять я уверовала в хеппи-энд.

Я прошла весь парк, оттуда по лестнице спустилась на набережную и сразу пожалела об этом. В первую же минуту мне предложили: заплести афрокосички, опустить ноги в аквариум с плотоядными рыбками, собрать прямоугольник (что-то новое). По набережной я почти бежала: нога как раз научилась располагаться в кроссовке так, чтоб палец почти не болел. Я миновала здание Морвокзала, вышла через скверы и магазины на Курортный проспект, перешла его по подземному переходу и, сверяясь с навигатором, двинулась к «Журавленку». На улице Воровского начинался Сочи, который я полюбила с Борей. Розовые пятиэтажки с палисадниками, раскидистые сосны, зелень, зелень, зелень, хитрые проходы между домами, через которые можно попасть с одной улицы на другую – теперь все это казалось мне родным. Только вот Бори рядом не было. И возможно, не будет. Впрочем, узнаю в 16:30, тогда и буду думать.

Вот это последнее, умеренно пессимистичное состояние души мне понравилось больше всего. Да, он может не приехать. Да, я могу это пережить. Нет, не надо ему писать фальстартом или тайно проверять, зарегистрировался ли он на рейс. Смотри лучше, как красиво цветут розы в чьем-то палисаднике.

В кафе «Молнии» я неожиданно опоздала. Не рассчитала время, закружилась в улицах и розах, слишком медленно шла по набережной реки Сочи и слишком долго искала в районе Цветного бульвара дом Бориной тети. Вроде бы он стоял прямо за их школой, а может, и слева от нее. И я запомнила его пятиэтажкой, а пятиэтажек там не было, только четырех-… В общем, очнулась я в 16:32 и побежала что есть сил к «Журавленку», и его тоже не сразу нашла, потому что телефон как раз сел вместе с навигатором.

В 16:37 я, взмыленная и почти отчаявшаяся, стала биться в дверь кафе. Она не поддавалась. Что, неужели закрыто?! Ну нет, тогда бы здесь висела табличка. И люди внутри есть, вот же они, сидят, смеются – пока не надо мной. Может, закрыто на спецобслуживание, банкет там у них? Тоже бы была табличка! Черт, да. Вот она, табличка. С надписью «На себя». Как-то не складывается у меня с дверями «Молний»…

Я вошла в кафе, огляделась, стала искать знакомую фигуру. Ну, подождал бы он меня, наверное, даже если бы и пришел ровно в 16:30. Но нет, Бори не было, и свободных мест за столиками тоже. Ладно, я обещала ему быть тут «с 16:30 и до упора».

У витрины с пирожными я заметила барную стойку на пару стульев, к ней и направилась. Ого, как много у них пирожных, почти все новые и каждое – произведение искусства. Вот, например, круглое, маленькое, аккуратное, с каплей зеленого крема сверху, называется «Редиска». Как картошка, только красное. Забавно и что-то напоминает.

– Здравствуйте, – приветливо и весело сказала девушка-бармен, когда я, примерившись, села на высокий стул. – Как ваши дела?

Ну вот, наняли мисс Лучезарность, теперь будет спрашивать, желаю ли я кофе на альтернативном молоке и все ли мне понравилось в кафе и моей жизни.

– Хорошо дела, – улыбнулась я вполсилы, пытаясь пристроить на перекладине стула внизу разболевшуюся ногу.

– Надолго к нам? Чего не предупредили? – продолжала болтать барменша.

– До вечера примерно, – ответила я. – А кого надо было предупредить, вас лично?

Барменша моргнула, расстроилась и совсем другим тоном начала предлагать кофе. Тут-то я ее и узнала. Боже мой, это ж Василиса, дочка Кузнецовых. Я видела ее трижды в жизни, и каждый раз с разной прической. А прическа сильно меняет человека! Был человек-Василиса с прямыми волосами до плеч, потом с воинственными кудрями, собранными в «рога», а теперь – с асимметричной стрижкой, слева почти ничего, справа черно-лиловое «крыло».

– Василиса, – покаянно произнесла я, прочитав, кстати, на ее бедже это имя. – Вот это да! Прости дуру грешную, не узнала!

– Ничего, – заулыбалась с облегчением Василиса. – Дядя Боря меня тоже как-то не узнал! Помните? Когда про редиску разговаривали?

Тут я вспомнила, да. Маленькая Василиса, Васька, хотела пирожное «картошка», а попросила редиску, и только Боря понял, что к чему.

– Прости, – повторила я. – Ну, богатой, может, будешь. Вон, кстати, сколько народа в кафе. Небось, за твоими пирожными пришли. Особенно за редиской!

– Есть успехи, ага, – польщенно ответила Василиса. – Соцсети хороший приток клиентов дали, Афоня нашел очень умненького мальчика… Афоня, мой парень, помните?

– Да все я помню, – уверила я. – Афанасий, похожий на Камбербэтча, официант.

– Он уже не официант, а сушеф! – с гордостью выговорила Василиса. – А мамски позвать? Она тут. И где дядя Боря?

Ох, Василиса же ничего не знает. Явно уверена, что я приехала не одна. От ответа на вопрос про дядю Борю меня как раз спасло появление «мамски» – Ольги Кузнецовой.

Ну как спасло. Ольга смерила меня таким взглядом, что я поняла: вот она-то знает все. И сейчас, чего доброго, выгонит из своего кафе.

– Привет, – поздоровалась я немного заискивающе.

Ольга кивнула. Выглядела она сейчас, как строгая географичка, которая пришла в школьную столовую, чтобы взять за руку хулиганку Козлюк и отвести ее к директору. А когда мы впервые встретились, Кузнецовы напомнили мне пару добрых лабрадоров…

Василиса делала кофе, Ольга продолжала стоять. Ждала, может, что я догадаюсь и сама уйду. Но мне никак нельзя было уйти, я не могла пропустить Борю. Поэтому я взяла со стойки налитый Василисой капучино (для кортадо еще не время) и спросила Ольгу:

– Выслушаешь меня?

Она вроде бы смилостивилась, показала знаком: идем. И сделала пару шагов к стеклянной двери, ведущей из кафе в отель – той двери, в которую я тогда влетела лицом.

– Нет, – сказала я твердо.

– Что нет? – наконец заговорила Кузнецова. – Пойдем в мой кабинет, ты ж вроде хотела что-то сказать.

– В кабинет не могу. Мне надо быть здесь.

Я чувствовала на себе заинтригованный взгляд Василисы из-за стойки.

Ольга почему-то решила не спорить. Оглядела кафе, увидела, что освобождается маленький столик в самом углу – оттуда, сцепив руки, как раз уходила влюбленная пара подростков, все время просидевшая на одном стуле рядом.

– Ника, – позвала она, видимо, официантку. – Убери, пожалуйста, седьмой и подойди к нам.

Появилась воздушная черненькая Ника с родинкой над губой, моментально сгребла со столика чашки и блюдца, унесла, вернулась вихрем, вытерла стол.

Мы с Кузнецовой сели (на два стула. Я – на тот, с которого видно все кафе), и к нам уже бежала Ника.

– Заказывай, да побольше, – предупредила меня Кузнецова. – У нас тут вообще-то бизнес.

Я прочитала официантке три верхних строчки меню, не вникая – заказала. Ника повторила заказ, я ее не слушала.

– Ну? – Ольга коснулась рукой золотистого узла своих волос, поправила торчащую из него шариковую ручку (зато прическу не меняет). – Я тебя слушаю.

Ох и не так она говорила со мной, когда мы только познакомились… Называла, помню, красавицей и предлагала попробовать разное вино. Ага, и попросила: «Не мучь только больше Борьку, он тебя так любит». Она была очень четко на стороне жениха, и я этого жениха обидела, а значит, и ее.

Я не стала оправдываться и вытягивать из ямы свой утонувший имидж. Поведала Ольге довольно подробно всю историю – от помолвки, при которой Кузнецовы фактически присутствовали, до нашего с Борей недавнего разговора на балконе. Напоследок рассказала, как отправила ему письмо с билетом. Объяснила свое присутствие в кафе «Молнии» с 16:30 и до упора.

Кузнецова посмотрела на часы.

– Семнадцать тридцать, – ответила я за них. – Я слежу по своим. Минус час.

Ольга сидела и качала головой – осмысливала, видимо, услышанное. Презирать меня вроде бы стала чуть меньше.

– Ну, со свадьбой он поспешил, я считаю, – с вызовом сказала она наконец.

А, нет, все еще презирает. Считает неподходящей партией.

– Наверное, – промямлила на все согласная я.

– Да точно. Рано было, я и Кузнецову так сразу сказала, – продолжала Кузнецова. – Чувства хрупкие, недавние, ты нежная девочка, ходила тут боялась. Но он же нетерпеливый – Борька. И давить может о-го-го как. Вынь да положь ему свадьбу, да прям завтра.

Так, погодите. Она что, назвала меня нежной девочкой? И предположила, что волшебный Борька в чем-то неправ?

– Я Борьку очень люблю, порву за него, – угрожала тем временем Кузнецова. – Но тебя тоже в чем-то понимаю. Сама не выношу, когда давят. Хочется сделать наперекор, даже если потом хуже будет. Действие равно противодействию.

Я продолжала слушать ее, внешне никак не реагировала. Смотрела только то на один вход в кафе, то на другой. Не-а.

– Короче, я за справедливость, – подытожила Кузнецова. – Но! Что ж ты его, правда, обратно-то не позвала-то ни разу, не попыталась поговорить? За весь Израиль. Представляю, как он там с ума сходил, бедный, и думал, что тебе ничего не надо.

– Мне было надо, – вздохнула я устало. – Но у меня, видимо, так: если человек уехал, он уехал. Я правда не думала, что это… обратимо. Вот и молчала. У меня вообще с отношениями не очень.

– Кто ж тебя так лихо бросил-то? – спросила проницательная Кузнецова. – Папка или парень? Что ты теперь вечно в брошенках собираешься ходить.

– Я не собираюсь, – буркнула я для проформы и взглянула на запястье. – Только вот уже семнадцать сорок пять.

Весь наш маленькой столик теперь был заставлен большими голубыми тарелками с красивейшими завтраками. Шесть яиц пашот в разном обрамлении. Завтраки в «Молниях» подавались весь день, а в меню шли первыми.

– Так, а ну ешь, – Кузнецова тоже обратила внимание на невостребованное гастрономическое разнообразие.

– Не могу, – сглотнула я. – Рада бы, все такое красивое. Но не лезет.

– Ника! – позвала Кузнецова, понимающе кивнув. Ника с родинкой, будто вещая каурка, выросла перед боссом. – Отнеси мальчикам на заднем дворе, которые изгородь ставят. Подай в беседку только красиво, пусть покушают.

Все мои пашоты отправились на подносе каким-то неизвестным мальчикам.

– Ремонт у нас там, – пояснила Кузнецова озабоченно.

– М, и у вас тоже, – мотнула я головой. 17:53. Направо – нет Бори. Налево – нет Бори.

– Угу, облагораживаем территорию. Но без шумных работ!

Я рассказала ей про отель, где идут очень шумные работы. Она поахала, повозмущалась, надо же, какое неуважение к гостям, – и без перехода заявила:

– Приедет он! Должен.

– Ничего не должен, – возразила я горько. – Я сама виновата.

– Ну, виновата не виновата, а придумала ты хорошо с этим билетом, – рассуждала Ольга спокойно. – Ему понравится, он такой романтик! Как мы ту штуку на дверь лепили, когда он предложение решил сделать… Эй, а ну не реви!

Я и не хотела, но куда денешь слезы, если они есть.

18:10.

Кузнецова передвинула свой стул, села рядом со мной, стала мерно похлопывать меня по плечу, утешать. Потом ей кто-то позвонил, и еще кто-то, и все по работе. Она извинялась, уходила, возвращалась, снова уходила решать проблемы. У нее был обычный занятой день. В кафе сменялись посетители. Их было много, они пили кофе, ели пирожные, пашот и круассаны. Бори среди них не было.

19:30. Три часа.

За окном совсем стемнело, в кафе зажглись красивые огоньки. Теперь посетители часто входили через «мою» стеклянную дверь – гости отеля «Журавленок» спешили на ужин. Это в основном были хорошие и приятные люди – помню, для таких Ольга и строила свою гостиницу. Но все они были не Боря.

20:30.

Кузнецова в очередной раз подсела ко мне, посмотрела вопросительно: ну что? Хотя очевидно, что никакого высокого брюнета рядом со мной не появилось.

– Не понимаю… – задумчиво произнесла она. – И не звонил, не писал?

– Нет, – ответила я.

– Во дает, – отругала отсутствующего Борьку его подруга Кузнецова. – Как так можно-то?

Я даже улыбнулась. Прошло четыре часа, и она постепенно переходит на сторону невесты. Эммм… Тут я вспомнила, что все эти четыре часа мой телефон разряжен – сел еще на подступах к кафе. Нет, мне не приходило в голову его зарядить. Я сконцентрировалась на том, что Боря должен приехать. Или – не приехать. Два варианта. Звонки, сообщения или, допустим, ответ на мой имейл в алгоритм не попали.

– Давай сюда, – протянула Кузнецова руку, когда я показала ей телефон с черным экраном, – горе мое.

Как назло, «горе мое» сказал Боря год назад, прямо перед тем, как мы… как мы…

– И она опять ревет, – прокомментировала Кузнецова с добрым раздражением. – Сейчас.

Розетки вблизи моего наблюдательного пункта не было, так что Ольга унесла телефон Василисе, попросила зарядить у стойки.

21:00. 21:20.

Кузнецова вернулась с телефоном в руках и торжествующим выражением на лице:

– На! Тридцать процентов. Смотри, что там. Наверняка звонил.

Я нажала кнопку включения, подождала, когда телефон загрузится, ввела пароли.

Проверила все существующие мессенджеры, сообщения о неотвеченных звонках, почту.

Ничего от Бори.

21:30.

Ольга стояла надо мной в растерянности.

– Непохоже на него, – говорила, – совсем непохоже.

– Вы до двенадцати? – спросила я, проигнорировав ее замечания.

– До одиннадцати, – произнесла она с сожалением. – Дальше только бар в лобби и повар дежурный остается, на случай, если гости в номер что закажут… Извини, опять названивают. Алло!

Никто ей не названивал: она ушла, потому что не вынесла моего поражения.

Это было поражение, теперь очевидно. Я, конечно, писала ему «до упора», но человек, который не пришел в 16:30, в 21:30, скорее всего, тоже не придет. И тем более в 23:00.

Но я досидела в «Молниях» до закрытия, до того момента, как маленький, но мощный мальчик-официант, давно сменивший Нику с родинкой, поднял наверх все стулья, кроме моего.

23:15.

Кузнецова подошла, сняла свой стул, снова поставила рядом с моим, села.

– Ты даже не ела ничего весь день, – упрекнула она меня и ласково-ласково сняла с моих волос кусок салфетки. Это я их тут мяла и рвала, сама того не замечая.

– Если бы он приехал, – сказала я, – я бы все-все ему сказала. И что люблю, и что детей… Я думала, думала… Готова была, что не приедет, но ни фига не готова…

– Я знаю, – ответила Ольга. – Супчика поешь.

Миску с супом осторожно, как большую ценность, принесла Василиса. Посмотрела на меня с тревожным любопытством.

– Иди-ка домой, – сказала Кузнецова и положила в суп откуда-то взявшуюся ложку.

Я зависла: мне идти домой или есть суп? А, «домой» – это она Василисе.

Суп был вкусный. Наверное. Я сидела ела, Кузнецова смотрела на меня, как бабушки смотрят на тощих внуков, которых наконец удалось изловить и накормить.

Вот сейчас хороший момент для появления Бори, пронеслось в моей затуманенной голове. Он бы вошел в почти закрытое кафе, а тут мы с супом. Спросил бы: вкусно? И повел жениться… Ох. Даже во всех моих фантазиях он просто приходит и ведет меня куда-то. А я ничего не делаю (максимум ем) и никаких важных слов не говорю. Вывод: правильно Боря сделал, что не приехал.

Я доела. Кузнецова решительно отобрала у меня тарелку и ложку и распорядилась:

– Сегодня переночуешь здесь.

Хорошо, прямо на этом стуле и останусь. Все равно я в него вросла.

– У нас есть свободный номер, пятый, самый маленький, – пояснила Ольга. – Мы его пока не сдаем, там ребенок прыгал по дивану и сломал его, и завтра к вечеру ждем мастера. Кровать нормальная, спать можно, все остальное работает.

– Да я к себе поеду, вещи там, машина, я с одной сумочкой, – вяло отпиралась я, хотя с ног меня валила смертельная усталость, которая бывает только от горя.

– Нет уж, я тебя не пущу к твоим ремонтам! Честь отельера. У тебя размер одежды M или L? – бесцеремонно поинтересовалась Кузнецова.

– М, – ответила я, – Но после супа, может, и L… Я на опасной границе.

– На границе она. Пограничница, – Ольга чему-то обрадовалась – собственному гостеприимству, наверно. – Запас пижам у меня есть. Принесу. Ну, халат, тапочки, туалетные принадлежности, понятно, в номере… Косметика всякая тоже. Пойди и выспись. Второй этаж. Пятый номер. Ключ вот.

Я больше не спорила, хотя точно знала, что после сегодняшнего дня миссия «пойди и выспись» невыполнима. Максимум – пойди. Я и пошла, прихрамывая, и стеклянную дверь миновала успешно. Вот сейчас доберусь до номера, открою его, а там Боря. И такой: давай жениться. А я ему: давай, я тебя, кстати, люблю…

Я поднялась на второй этаж, нашла дверь с цифрой 5, открыла. Номер был пустой, зато красивый. Даже желтый диван, который якобы сломал какой-то ребенок, выглядел целым. Через пять минут в дверь постучали: Кузнецова принесла мне желтую, в цвет дивана, пижаму и новую, без пятна, белую футболку.

– Белье нижнее не надо? – спохватилась она.

– Есть у меня, господи, в сумке, – моим щекам стало жарко.

Невозмутимая Кузнецова пожелала мне спокойной ночи. Я сняла с руки часы, мамины старые, механические, люблю их. Обе стрелки красиво сошлись на двенадцати. Ну вот. Я обещала ждать Борю 2 мая с 16:30 и до упора. А теперь уже третье, и я иду спать и плакать.

5. Сочи, 3 мая

Спала я плохо, но крепко. В длинных и мутных снах все пыталась объясниться Боре в любви, но не могла открыть рот и произнести хоть что-то членораздельное. Или же пробовала раз за разом ему дозвониться, но путала цифры, не попадала по телефонным кнопкам – они проваливались под моими пальцами. Проснуться усилием воли не получалось: мозг отказывался верить, что я сплю – сны сильно напоминали реальность. Помучившись так до заколдованных девяти утра, я встала, выпила воды, простояла почти час под душем и решила уже не ложиться обратно. Здесь, конечно, никто перфоратором мозг не штробит, ну так я сама себе перфоратор.

Пустая и одновременно тяжелая голова просила кофе, но о кафе «Молнии» я пока боялась даже думать. Встречу еще Кузнецову, а она спросит… Нет, все. Зато нога, к моему удивлению, не болела. Я оделась, спустилась вниз, проскользнула мимо ресепшен (вдруг там Василиса!) и пошла снова искать дом Бориной тети, ту самую пятиэтажку. Вчера же не нашла, незавершенная какая-то ситуация. Начинаем сначала.

Вот Цветной бульвар, вот большая игровая площадка, слева в глубине – неказистый продуктовый, куда я ходила за творогом для сырников. Вот школа. За ней и стоял дом. Помню, как мы обогнули школу слева, прошли среди зелени по узкому коридорчику, и Боря сказал: «А здесь жила моя тетя». Первый подъезд был, самый левый. С самодельной аркой, увитой цветами. Во дворе – куст жасмина и розы. Квартира предпоследняя на последнем этаже, номер, кажется, 15… Так, на лестничных клетках было по четыре квартиры – я еще подумала, что если Боря откроет тетину дверь, то сосед из 16-й свою дверь открыть уже не сможет. Значит, номер 15 на четвертом этаже, а не на пятом. А этаж точно был последним. То есть ищем четырехэтажку.

Вот эту. Сто процентов она.

Вон арка, вон розы. И жасмин.

А вот Боря стоит у подъезда. Курит спиной ко мне, смотрит вниз.

На этот я раз долго не думала, слов не готовила. Подбежала к нему сзади, обняла с размаху, прижалась головой к его спине. И на выдохе задала самый глупый из всех возможных вопросов:

– Ты что здесь делаешь?

– Да вот, стою, собираюсь с мыслями, – ответил Боря. – Потом пойду к тебе.

Он выбросил сигарету, развернулся, ловко перехватил меня так, что теперь я упиралась лбом в его грудь, а не спину.

– А я тебя нашла, – сказала я. – Я искала тетин дом, а…

Он уже целовал меня вовсю, не давал говорить.

Потом отпустил на секунду – дыхание перевести, и я попыталась:

– Боря, нам ведь надо обсудить, надо…

Он притянул меня к себе еще ближе, я еле могла пошевелиться.

– Сейчас обсудим. В общем, ты меня любишь, да? – спросил Боря.

Я как можно энергичнее кивнула.

– И хочешь быть со мной, – продолжил он.

Снова мой кивок – тут я исхитрилась поцеловать его куда-то в район правой ключицы.

– И даже не против когда-нибудь – не прямо сейчас – выйти за меня замуж, – завершил Боря. – А, и детей. Но не четверых. Я все правильно понял?

Три кивка.

Боря чуть ослабил руки, отстранился от меня, посмотрел прямо в глаза и очень нежно произнес:

– Ладно. Меня устраивает.

Оказалось, пока я разъезжала по югу страны и сидела в засаде среди пирожных, мои интересы представляло бюро адвокатов-любителей – так их назвал Боря.

– Сначала со мной поговорила Антонинка. Потом со мной поговорил Гойко. Потом еще дядя Горан пытался, но от волнения на сербском, я понял только, что Жозефина «добра особа». Потом я уехал в Смоленск, а мне туда что-то довольно нетрезвое, по ощущениям, писала Ленка. Но тоже про тебя. Вернулся – Анна Иосифовна желает со мной побеседовать, в квартиру войти не дает. А Дора Иосифовна стоит и поддакивает. А вчера захожу в клуб, и ко мне спешит ваш Илюха с явным намерением пообщаться. Я уже собрался было убежать, но он всего лишь попросил устроить стажировку своему другу Жеке. И тут позвонила Кузнецова и стала на меня орать. Интересно, конечно, когда подруга детства начинает разговор с фразы: «Привет, дорогой, что за херня? Девушка же ждет». А ты реально не знаешь, что за херня и что за девушка.

Я улыбнулась, потерлась виском о его голое плечо. Мы снова были в тринадцатом номере.

– То есть ты не получил мое письмо с билетом? – спросила я, хотя это, в общем, уже было неважно. Какая разница, почему он приехал, если приехал.

– Получил, а как же, – он перелег на бок, провел пальцами по моей щеке. – А вчера еще и прочитал, когда Кузнецова мне про него рассказала. Нашел в спаме. Ты его отправила с корпоративной почты. И тема «Лучшие отели Сочи», серьезно?

Я попыталась укрыться от стыда под одеялом, но меня не пустили.

Потом Боря долго курил на балконе, вернулся, сел на кровать со мной рядом.

– Джо, если бы я получил твое письмо, приехал бы сразу, – сказал он тихо. – Я… правда тронут. Да и вообще приехал бы, конечно.

Я взяла его за руку, поцеловала ладонь, как тогда, в первый раз. И спросила:

– А что ты делал в Смоленске?

Он как будто смутился, но ответил:

– Искал твоего Сергея Чудилина.

– Что?!

– Нашел, – продолжил Боря уже спокойно. – В баре его любимом, где он каждый день чекинится.

– И убил? – попыталась я пошутить.

– Напоил. Изобразил собутыльника, наплел ему что-то про студенческую любовь, вывел разговор на тебя, – Боря смотрел в сторону. – В общем, он тогда задолжал куче народу, в том числе серьезным парням каким-то – ну, с его точки зрения. Работать не работал, изоврался весь. Отца себе московского выдумал вместо настоящего – смоленского алкаша. У матери кольцо взял без спроса, подарил его тебе, а после у тебя тоже выкрал, заложил и уехал с этими деньгами. Ничего интересного, короче. Пустой, как банка из-под леденцов. Хорохорится, рассказывает, что был королем общаги. Тебя, похоже, кстати, любил – ну, насколько умел… А вот его собственные дети его не любят, и жена бросила давно. В соцсетях, в общем, тоже вранье сплошное, кроме названия бара. Все, финита.

– Понятно, – растерянно произнесла я. – Вот, значит, как. Кольцо с моей тумбочки, значит, он забрал. А сбежал ровно в тот день, когда мы должны были квартиру в Перово снять. То есть хозяину деньги «лицом» показать – тут уж словами не обойдешься. Н-да. А я столько лет мучилась, что же случилось. Сестра Антонина, когда услышала эту историю, сказала мне: есть вещи, которые мы никогда не узнаем, и надо смириться…

– Ну а я так не считаю, видимо, – возразил Боря. – Считаю, лучше разобраться. Но хватит об этом.

Я подумала, а он прав: хорошо, что я все узнала. Нет, кардинально ничего не изменилось, но… Будто старая рассохшаяся дверь, через которую вечно сквозило грустное прошлое, наконец закрылась, и стало тихо, светло и уютно.

Господи, он ездил в Смоленск искать моего бывшего парня-огрызка. А я никак не удосужусь произнести простую фразу «Я тебя люблю, Боря»… Притом что вообще-то правда люблю.

– Ну вот, – сказал Боря и осторожно, как будто боясь спугнуть что-то важное, накрыл мою руку своей. – Вот и произнесла.

Правда хорошо, что иногда я, разволновавшись, начинаю мыслить вслух?