© Rudy Rucker. The Hollow Earth. New York. William Morrow, 1990

Cover by Romas B. Kukalis

Вчера я ходил на похороны По. Там были только священник, четверо скорбящих да могильщик. Этот самый могильщик обозвал меня паршивым ниггером и прогнал взашей. Жаль, Ота этого не видел.

Эдди собирался описать наше «беспримерное путешествие», но он мертв, как ни крути, а Ота канул в Бесчисленных Морях. Вот и вышло, что мы с Силлой живем в Балтиморе на положении нищих свободных негров, а на носу уже зима 1849. Так что пишу я со всей скоростью, на какую способен.

Зовут меня Мейсон Алджерс Рейнольдс. Я белый человек, виргинский джентльмен. Мое беспримерное путешествие началось тринадцать лет назад, когда я покинул отцовскую ферму в Хардвере, штат Виргиния. Нас на ферме было пятеро: па, я, Ота, Люк и Тёрл.

В тот последний день дома я проснулся затемно. Мне снилось, что меня хоронят заживо. Сон был скорее утомительным, чем пугающим. Во сне я ничего не видел, только слышал и осязал. Сначала доносился гул голосов – это люди молились надо мной, потом послышался глухой стук: гроб выносили и опускали в землю. Спели какие-то псалмы, потом меня засыпали землёй, и всё погрузилось во тьму.

Сразу после пробуждения всё вокруг казалось мне гробом – моя кровать, моя комната, ферма па. Но потом я обрадовался, вспомнив, что мне пятнадцать лет и что завтра я поеду в город на повозке.

Я встал, чтобы помочиться в окно. Луна стояла низко, и предрассветный ветерок доносил запах полей, напоённых дождём. Мы, Рейнольдсы, пережили ещё одну зиму, и завтра уже наступило. Па посылает нас с Отой в Линчберг продать три бочки виски. Нам нужны семена, новый плуг, книги для меня и, если удастся найти, жена для Оты. Всю зиму у меня не было другого чтения, кроме скопившихся номеров «Южного литературного вестника», – оттуда, если вдуматься, и пришла ко мне мысль о погребении заживо, из рассказа Эдгара По «Потеря дыхания».

Где-то в глубине души мои мысли всё еще катились по рельсам того дурного сна: я размышлял о червях, что пожирают трупы. Были ли могильные черви теми самыми бурыми выползками, на которых мы с Отой ловили рыбу? Или же это были жирные белые личинки с твердыми кусачими головами? Как-то раз я вычитал в «Вестнике», что если бы ангел с далекой звезды спустился к нам, чтобы провести перепись земного населения, он решил бы, будто это планета червей – просто потому, что их здесь больше, чем любых других живых тварей. Жуки, насколько я помню, шли на втором месте.

В хлеву похрюкивала наша недавно опоросившаяся свиноматка – тепло, сонно, утробно. Я прочёл молитву и снова провалился в сон.

По-настоящему меня разбудила уже Тёрл – она вопила снизу, от подножия лестницы, что пора завтракать. Тёрл была видной цветной женщиной и никогда не уставала повторять, что она слишком хороша, чтобы оставаться рабыней. Если верить Тёрл, ее бабка была готтентотской принцессой, а дед – испанским флибустьером. Ни для кого не было секретом, что она думает обо всех нас: па – пропойца, я – мечтатель, Ота – сущий младенец, а Люк – вьючный мул. Из всей своей родни она отзывалась добрым словом лишь о маленьком Пёрли, сыне её сестры, жившем у господ Перроу в Линчберге. Мы все терпели ее нрав, потому что ма умерла, и Тёрл осталась единственной женщиной, способной позаботиться о нас, мужиках. Когда она бывала в добром расположении духа, то она стряпала, шила и убирала просто на славу.

Но сегодня Тёрл была не в духе. На завтрак она состряпала склизкую холодную бурду из водянистой кукурузной каши и прогорклого шпика. Тёрл плеснула этого варева в миски мне и па, а остальное унесла в невольничью хижину, поджав губы и выставив подбородок вперёд с таким видом, будто весь мир ей противен. Я прямо-таки радовался, что уезжаю сегодня.

– Ну как ты, сынок, Мейсон? – спросил па, входя в дом из хлева. Он уже успел задать корм скотине. Па был крупным, сильным и носил черную бороду. Иногда я гадал, как ма вообще решалась его целовать – на том единственном портрете, что у нас остался, она выглядела такой хрупкой, что, казалось, жесткая щетина должна была в кровь разодрать ей лицо. Я пошел в ма: белокурый, низкорослый, с бледно-карими глазами. Она умерла, разрешаясь от бремени мною. Временами я малодушно боялся, что па ненавидит меня за это; не то чтобы он бывал со мной суров – совсем наоборот. С другими мужчинами па мог обойтись круто, но в нем еще оставалась неизрасходованная нежность, и почти вся она доставалась мне.

Он подошел и положил мозолистую ладонь мне на шею.

– Готов к поездке, сынок?

– Ещё бы, па! Я собрался ещё два дня назад! Вот позавтракаем, и я помогу погрузить бочки в повозку.

– Мы с Люком и Отой сами справимся, Мейсон. Мой мальчик слишком хорош, чтобы мозолить себе руки. Ты у меня в университет пойдешь!

– Да ладно, па, ты тоже садись, поешь.

Какое-то время мы ели молча, но вскоре па ухмыльнулся.

– Сразу видать по вкусу, что Тёрл не в духе.

Я поджал губы, изображая её сердитую физиономию, и па расхохотался ещё громче. Смех у него был низкий, раскатистый, словно ворчание медведя. Я поставил свою миску на пол, чтобы Арф доел остатки. Он, как обычно, караулил под столом.

– Казалось бы, Тёрл сама должна спать и видеть, как ее сынок обзаведется женой, – промолвил па. – Раз уж её собственное чрево иссохло, это единственный для нас способ получить еще хоть сколько-то голов негритянского приплода.

– Ота боится, – сказал я.

– Недолго он будет бояться. Молодой жеребчик вроде него быстро освоится, – па вытер рот и внимательно посмотрел на меня. – А ты, Мейсон, испугался бы жены?

– Нет, сэр. По крайней мере, думаю, что нет. Если бы она была такой же доброй и красивой, как ма.

– Ты только берегись девок из отеля «Либерти», Мейсон. Красивые-то они красивые, да вот доброты в них ни на грош. Как продашь виски мистеру Слоуту, ступай прямиком к судье Перроу и оставайся у него. Я распорядился погрузить в телегу оплетенную четверть моего лучшего домашнего виски – подарок для него.

– Да, сэр. Обязательно передам.

Главным достоинством судьи Перроу была его дочь Люси – безрассудная белокурая девушка, на несколько лет старше меня. Прошлым Рождеством па привозил меня в город, и Люси играла со мной в игру с поцелуями.

– Вот и ладно. И еще, Мейсон: пожалуй, неплохой мыслью будет просто купить Оте девку из челяди судьи или у кого-то из его знакомых. Бог весть через что пришлось пройти тем несчастным ниггерам на невольничьем рынке. Помнится, у судьи была славная черномазая девчушка по имени Вавона. Присмотрись к ней у Перроу, прежде чем пороть горячку.

Я поморщился при одной мысли о том, что придется иметь дело с желчным старым судьей Перроу. Ни для кого не было секретом, что он считал меня хилым книжным червем. На прошлогоднем рождественском обеде я попытался заговорить об одном из рассказов Эдгара По, напечатанном в «Вестнике», и судья разразился длинной тирадой против самого По и вообще против литературных умствований. Все наши родственники и знакомые давно знали, что я мастак читать и писать; и правда, если па или дяде Таку нужно было составить письмо, они всегда шли ко мне. Когда же я посмел возразить против нападок судьи на литературу, он сравнил меня с собакой, что повадилась кур душить, и спросил, уж не сожрал ли я словарь. Ума не приложу, как он и такая славная девушка, как Люси, вообще могут быть одной крови. Па заметил мою кислую мину и вздохнул:

– Ты просто гляди, чтобы новая девка была широкобёдрой и здоровой, Мейсон, и постарайся не платить больше шестидесяти долларов. Оте особой воли не давай, он всё равно каждые десять минут меняет решение.

Со двора донеслось гиканье, и в дверях вырос Ота.

– Поехали, миста Мейсон! Поехали в город!

На нём была воскресная одежда – старые вещи па, заботливо залатанные Тёрл. Ота был на три года старше меня и на целый фут выше ростом. Худой и долговязый, как Тёрл, и угольно-чёрный, как Люк. Голова у него была маленькая и круглая, а рот – такой широкий, будто занимал треть лица. Вчера он был напуган, но сегодня прямо-таки копытом бил от нетерпения.

Люк уже ждал на дворе у телеги, куда были погружены три бочки виски, выгнанного папашей за зиму. Летом мы выращивали кукурузу, а зимой папаша перерабатывал её в виски. И дело было не только в том, что папаша любил выпить; просто так было сподручнее всего доставлять наш урожай на рынок. Одна бочка виски ценилась так же, как пятьсот фунтов кукурузного зерна.

Ота помог папаше и Люку закатить бочки по доскам прямо в телегу. Арф заволновался и принялся лаять. У него был благородный профиль и пушистые лапы ретривера. Лапы и воротник у него были белыми, а вот голова и туловище – рыжеватым с подпалинами, как у колли. Я с самого детства привык разговаривать с ним как с человеком. Он так выразительно поводил бровями и вилял пушистым хвостом, что мне часто казалось, будто он понимает каждое мое слово. Вот и сейчас он стоял посреди двора, его глаза и хвост так и лучились весельем, а сам он задорно заливался лаем, задрав морду к небу. Тёрл нигде не было видно. Па вернулся в дом, чтобы забрать оплетенную четверть для судьи Перроу.

– Чё, привезёте нам славную девку, миста Мейс? – спросил Люк. Это был сильный мужчина с вечно потерянным видом, будто он еще много лет назад бросил всякую попытку думать.

– Никаких «нам», папаша! – воскликнул Ота. – Мне привезём! Это я намылился через метлу прыгать с новой девкой.

В наших краях, в Виргинии хозяева женили рабов именно так: заставляли их перепрыгнуть через черенок метлы, которую держали в паре футов от земли.

– И то правда! – поддакнул Люк. – Прям как мы с твоей мамкой. – Он опасливо покосился на невольничью хижину и понизил голос: – Только не привози тощую, злую, цветную стерву, масса Мейс, истинный Бог. Привези мне черную девку с большим задом.

– Да не тебе же девка-то будет, папаша, – в который раз повторил Ота.

Он попытался рассмеяться, но голос его сорвался. Я знал, что ему хотелось убраться отсюда не меньше моего. На нашей маленькой ферме стало слишком тесно.

Я сходил в хлев и вывел нашего мула. Звали его Даммит – ну то есть «Проклятье». Папаша от пуза накормил его с утра кукурузой, так что Даммиту не терпелось двинуться в путь. Мы с Отой впрягли его в дышло и провели немного вперед, проверяя, ладно ли улеглись бочки. Они были такими тяжелыми, что нам с Отой всю дорогу придется идти пешком, но это пустяки. Апрельский день разгулялся, вовсю светило солнце, и дорожная грязь уже порядком подсохла.

Наконец вышел па с судейской четвертью. По его дыханию я сразу почуял, что он к ней уже приложился. Теперь, когда меня не будет рядом, чтобы приглядывать за ним, он, небось, неделю пропьянствует. Бедный па. Я обнял его на прощание, и Ота повел Даммита к воротам. Мы все знали, что Тёрл еще закатит нам сцену напоследок, и точно – она уже стояла в дверях своей хижины, вся в слезах.

– Ота!

– Чего, мам?

– Ота, неужто ты даже не попрощаешься с матерью?

– До свидания, мам… – Ота выглядел совершенно несчастным.

– Ота, зачем ты бросаешь свою мать?

Она пошла через двор прямо к нему. Раз уж я был достаточно взрослым, чтобы самому сопровождать повозку в город, то и с Тёрл совладать сил бы хватило. Я решительно встал между ней и Отой, преграждая ей путь.

– Мы вернёмся через несколько дней, Тёрл. До свидания.

– А ну пошел с дороги, щенок!

Она замахнулась, будто собираясь влепить мне пощечину, и я лихорадочно соображал, как быть. Но па вмешался прежде, чем дело дошло до рукоприкладства:

– Тёрл!

Она замерла – гордая, тощая женщина, до смерти боящаяся потерять сына. Ота прикрикнул на Даммита, направляя его в ворота, а следом за ними и я покинул двор. За нами выскользнул Арф, скромно поджав хвост. Я прикрикнул на него, он припал к земле, но всё равно упрямо потащился следом. Люк, па и Тёрл стояли и смотрели нам вслед; рука Тёрл так и застыла в воздухе. Но под конец она всё же начала махать нам. Я мысленно молился, чтобы мы не увязли в раскисшей колее, что вела через холм к тракту – хотя этот самый тракт на поверку был всего лишь грунтовой дорогой шириной в три колеи. Только бы поскорее скрыться с глаз взрослых!

Ота думал точно так же, и если бы Даммит в тот миг заартачился, мы бы ему, кажется, все бока пересчитали. Но Даммит навалился на хомут, повозка стронулась, и всего через несколько минут мы кое-как взобрались на гребень холма, отделявшего нашу ферму от тракта. Мы обернулись и помахали домашним на прощание, и в тот миг совсем не думали, что больше никогда их не увидим – впрочем, даже знай мы об этом заранее, нас бы это не остановило. До того нам осточертела жизнь на этой ферме.

День выдался на редкость погожий – последний день апреля. Земля еще так сильно исходила влагой, что солнечный свет казался блеклым и водянистым. Тракт оказался куда более грязным, чем я ожидал, и Оте то и дело приходилось заходить сзади и толкать повозку, пока я погонял Даммита спереди. Арфу больше всего нравилось, когда Даммит упирался и мне приходилось тянуть мула за уздцы. Тогда Арф тоже бросался «помогать» – лаял, щёлкал зубами и подбирался так близко, как только мог, рискуя получить копытом, и всё время поглядывал на меня, будто ожидая одобрения. Спускаясь с холмов, мы с Отой запрыгивали на повозку и изо всех сил налегали на рычаги тормозов, прижимая колодки к колесам. Работа была тяжелая и грязная, особенно для Оты, но чем ближе мы подбирались к Линчбергу, тем сильнее пела душа. Ота принялся подтрунивать надо мной насчет Люси Перроу – мне ведь, кроме него, и рассказать-то было некому, когда она тогда меня поцеловала, – а я в ответ выложил ему планы па насчет Вавоны.

– А из себя-то она какая? – допытывался Ота.

Я помнил только косички да широкую улыбку, но расписал её Оте в самых лучших красках, втайне надеясь, что до аукциона дело не дойдет. На рынке наверняка соберется всякое грубое мужичьё, и меня там обведут вокруг пальца – это верно, как то, что ночь сменяет день.

В окутанном зеленой дымкой лесу цвели белым деревца кизила, выглядывавшие из чащи, словно стыдливые девчонки. Попадался и яркий багряник, но краше всего были огромные лиловые колокольчики павловнии, расцветавшей лишь раз в несколько лет.

Дорогу в Линчберг я уже знал – мы ездили туда с па раньше. Тракт восемь миль тянется вдоль ручья Ракер-Ран, а потом внезапно выводит на высокий утёс, откуда открывается вид на реку Джеймс и сам город Линчберг на другом берегу. Ручей срывается вниз прямо с обрыва, но ехать надо влево и делать большой крюк, чтобы обогнуть утёсы и добраться до Джеймса.

Прежде чем запрыгнуть на повозку и, налегая на тормоза, спуститься по петляющему по склону тракту, мы с Отой немного передохнули. Я выпряг Даммита, и мы отвели его к последней заводи ручья Ракер-Ран напоить. Он немного похлебал воды, а потом принялся щипать раннюю траву, зеленевшую посреди грязи. Арф перебрался через ручей и исчез в кустах, отправившись на поиски какой-нибудь мелкой живности. Когда Арф охотился, он так напрягал ушные мышцы, что его висячие уши оттопыривались в стороны на добрый полдюйма дальше обычного. Это придавало ему озабоченный и до крайности настороженный вид.

Мы с Отой смыли с себя дорожную грязь, а потом обогнули заводь и вышли к самому краю обрыва, откуда ручей низвергался водопадом. Сверху открывался прелестный вид на Линчберг, обрамленный потоками воды и цветущими деревьями. Городок располагался на холме, спускавшемся к самой реке.

– Я птица! – запел Ота. – Всё вижу, а как нагажу – берегись! – Он ткнул пальцем через реку в сторону вершины холма. – Гляди-ка, Мейс, вишь, карета катит по гребню, а за ней две собаки бегут? Спорим, это твой судья Перроу. Вавона, встречай, я иду! И господи, господи, Мейс, глянь, сколько народу внизу на рынке. Неужто суббота сегодня? У-у-ух ты! Смотри туда, на реку, лодку грузят! Слышь, а отправишь меня с моей новой девкой в Ричмонд на медовый месяц?

Лодка, на которую показывал Ота, была из тех, что зовут «бато». Это были вовсе не прогулочные суда, а плоскодонные баржи, приспособленные для перевозки табака по мелководной, каменистой реке Джеймс до самого Ричмонда. Грубые и неудобные, они управлялись рабами, толкавшими их длинными шестами как по течению, так и против него.

На первой улице от реки располагались табачные склады, а также сигарные фабрики и мельница. На следующей улице жили оптовые торговцы: владельцы кормовых складов, работорговцы и тому подобные. Еще через квартал начиналась Мейн-стрит с ее рыночной площадью, модными магазинами и отелем «Либерти». Еще выше была вершина холма, на склоне которого разросся процветающий Линчберг; на самой этой вершине виднелся величественный купол окружного суда, зажатый со всех сторон конторами банкиров и законников, жиреющих на городской торговле.

В реальность нас вернул отчаянный вой Арфа. С визгом и треском, отчаянно путаясь в зарослях, он вывалился из подлеска. Уши его были испуганно прижаты к голове. А следом за ним по пятам гнался чумазый полуголый дикарёнок лет десяти.

– Индеец! – воскликнул Ота.

Арф, подняв тучу брызг, пересёк заводь и рухнул рядом со мной, широко разинув пасть и тяжело дыша. Но стоило ему остановиться, как пёс сразу же совершенно успокоился. Мальчишка-индеец ему угрожал? Или всё было как раз наоборот?

– Эй! – крикнул я грязному краснокожему пареньку в набедренной повязке. Впрочем, он был даже не столько грязным, сколько разрисованным. То есть черные отметины на его груди и лице были не случайными грязевыми кляксами, а ровными, правильными полосами. – Ты зачем за моей собакой гонишься?

Мальчик сделал какой-то жест рукой и словно растворился в лесу.

– Индейцы едят собак, – обронил Ота. – Особенно весной.

– Что это он рукой сделал? – спросил я. – Попрощался, что ли?

– Может, порчу на нас навёл. Пошли отсюда, Мейсон.

Когда мы оставались наедине, Ота никогда не величал меня ни «миста», ни «масса».

К тому времени как мы с Отой спустились мимо утесов к парому, день уже клонился к закату. Паромный домик оказался убогой лачугой у самой кромки воды. Поскольку река Джеймс раз в несколько лет разливалась, все постройки у ее берегов были временными. Я порадовался, что сегодня речная вода была чистой и спокойной. Я повел Даммита с телегой вниз, на булыжный скат причала. В полуразвалившейся хижине жили паромщик с женой; его благоверная приторговывала домашними лепёшками и ломтями жареной ветчины.

– Купи поесть, а? – взмолился Ота.

– Не могу, – сказал я чистую правду. – У нас не будет денег, пока не продадим этот виски мистеру Слоуту.

От кольца, вбитого в утес, через всю реку тянулся толстый канат. Другой его конец был закреплен на противоположном берегу точно так же; канат служил паромной направляющей. Сейчас паром стоял на той стороне, чуть выше по течению от причалов для бато. Я помахал паромщику, и тот наконец медленно двинул свое судно в путь. На пароме были кольца, зацепленные за канат, чтобы судно не снесло течением. Паромщику помогали два раба, каждый с длинным шестом.

Когда паром подошел ближе, из лачуги, тяжело топая, вышла его жена и принялась меня допрашивать:

– Ты чьих будешь? Видать-то я тебя видала, да только ты ишь как вымахал! – Её рот расплылся в подобии улыбки.

– Я Мейсон Рейнольдс из Хардвера.

– Так я и знала! – взвизгнула она. – Нешто вы со своим пареньком есть не хотите, миста Рейнольдс? Могу предложить горячего сомика на сла-а-вной такой лепёшке.

– У меня пока нет денег, – объяснил я. – Вот продадим эти три бочки виски, тогда будут.

– Господи! А мужу-то моему ты как платить собирался?

В этой старухе не было ни доброты, ни мягкости. Она напоминала обломанную ветку, покрытую речной тиной: на вид гладкая, а заденешь – сразу поранит. Из-за оплаты она так разволновалась, что шагнула к нам, и Арф тут же залился лаем. Для чужаков у него был припасен особый, утробный лай, шедший из самой груди, совсем не похожий на тот высокий лай «одним носом», каким он заходился от простого возбуждения.

– Я заплачу ему на обратном пути, – сказал я. – Надеюсь, джентльмену вы доверяете.

Па любил повторять, что мы с ним джентльмены, но старую каргу этим было не пронять.

– Джентльмен из грязекопов да самогонщиков! А что ежели ты оставишь мне эту четверть на хранение, а? – Старая сука приметила оплетенную бутыль с виски, которую я вез для судьи Перроу.

– Да вы ж из неё всё до капли вылакаете! – вскричал я.

– Два доллара, – отрезал паромщик, как раз сошедший на берег. – По двадцать пять центов за мула и негра, полтинник с молодого джентльмена и доллар за гружёную телегу. Заезжайте прямо сюда, да затяните тормоза как следует, пока будем плыть.

– Да он говорит, что у него денег нет! – закричала жена паромщика. – У него повозка виски набита!

– Принеси кувшин, Хелен. Джентльмен отольёт нам галлончик из своих запасов.

– Мы за галлон нашего виски три доллара выручаем! – запротестовал я.

– А я три доллара беру за то, чтоб его перевезти, – невозмутимо парировал тот.

– Есть страсть как хочется, – негромко напомнил Ота.

– Несите нам две лепёшки с рыбой! – крикнул я вслед старухе, которая уже припустила к дому – без сомнения, на поиски самого огромного кувшина на свете.

Вскоре она объявилась снова: в одной руке еда, в другой – кувшин. Каждому из нас она принесла по небольшой лепёшке, разрезанной надвое, на которой лежал целый сом, ещё тёплый после пароварки, с совершенно побелевшими глазами. Свою лепёшку я отложил на телегу, а Ота прямо на ходу вынул из рыбы кости и тут же её смолотил. Я достал из телеги четверть и тонкой струйкой наполнил кувшин паромщика. Тот с довольной улыбкой наблюдал, как его посудина поглощает едва ли не половину судейской доли. Когда я ставил бутыль обратно, моя лепёшка с сомом соскользнула и шлёпнулась прямо в грязь. Арф мигом заглотил скользкого серого сома, издав отвратительный хлюпающий звук. Никто ничего не заметил, а я был слишком раздосадован, чтобы об этом говорить. Я подвёл Даммита к парому и стал подгонять его, чтобы он втащил повозку по наклонным сходням на борт. Даммиту это было не под силу, а когда я велел Оте подтолкнуть телегу сзади, тот замешкался. Потеряв всякое терпение, я обозвал Оту ленивым черномазый дураком. По правде говоря, я просто хотел покрасоваться перед паромщиком и его женой. Рабовладелец Мейсон Рейнольдс, как же! Ота удивлённо посмотрел на меня и молча упёрся изо всех сил в застрявшую повозку.

Наконец мы отчалили и плавно заскользили по зеленой глади реки Джеймс к Линчбергу. Выше по течению шумели огромные пороги, и вечерний бриз приносил оттуда прохладную водяную дымку. Паромщик приложился к свеженалитому кувшину, блаженно вздохнул и уставился в темнеющее небо.

– Тебе вообще нравится тут, на реке? – спросил я Оту.

Он покосился на меня с подозрением, всё ещё помня мои резкие слова.

– Мы-то тут, Мейс, да только ни один из нас плавать не умеет.

В Линчберге уже зажигались огни. Чем ближе мы подплывали к городу, тем огромнее он казался.

– Я буду по-человечески с тобой обходиться, Ота, можешь на меня положиться. Я наорал-то на тебя только потому, что Арф мою рыбу сожрал.

– Арф не дурак, – буркнул Ота. – И я не дурак. А вот ты – гов…

Последнее слово он проглотил, но двое рабов паромщика уловили суть его выпада и широко ухмыльнулись, прямо-таки подзадоривая меня возразить. Я был всего лишь пятнадцатилетним деревенским парнем, а они – взрослыми городскими мужиками. Я смолчал, только поглаживал Арфа и кусал губы. Вот пример того, о чем всегда толковали рабовладельцы: дай вороне зернышко, так вся стая твое поле склюет.

Паром ткнулся в причальный настил Линчберга. Мы с Даммитом пошли первыми, Арф и Ота двинулись следом, и вот они мы, собственной персоной, на линчбергской набережной – в шесть часов субботнего вечера, 30 апреля 1836 года.

Ота пристроился рядом, и мы застыли вдвоем, глазея на толпу. Полно было ниггеров, целые артели, и при них свои же черные бригадиры. Одна такая артель облепила «бато», загружая его огромными бочками с табаком. Другие таскали тюки или просто околачивались без дела. Тут и там суетились придирчивые белые банкиры да торговцы, а еще толпилось местное мужичьё. Столько разного люда в одном месте я не видел за всю зиму в Хардвере. Я стоял разинув рот, вдыхал запахи – по большей части прескверные – и слушал причальный гомон: плеск набегающих волн, скрип брёвен, грохот катящихся бочек, перекрываемый криками и прощальными возгласами портовых работяг. А за всем этим шумом угадывался великий гул тысячи голосов Линчберга и непрестанный скрежет тысячи его колёс.

Кто-то похлопал меня по руке. Я глянул вниз и увидел белого коротышку ростом фута в четыре, со здоровенным пистолетом на поясе.

– Здоро́во, – сказал он.

Нос у него был вздёрнут так сильно, что видны были ноздри изнутри.

– Добрый вечер, – отозвался я.

– Что за груз? – спросил карлик, словно не чувствовал запаха доброго кукурузного виски, просочившегося сквозь истёртые и побитые дорогой клёпки наших бочек.

Я сразу принял его за чертова ворюгу. Пушка на поясе означала, что он работает на какую-нибудь из банд грабителей, которые зовут себя «властью». Соединенные Штаты, Содружество Виргиния или город Линчберг – по словам па, все они одним миром мазаны: только и думают, как бы прижать честного человека. Па строго-настрого наказывал мне не отвечать ни на какие расспросы на пристани, не то придется раскошеливаться перед каждым вором, возомнившим, будто имеет право с тебя что-то требовать.

– Дела джентльмена тебя не касаются, – спокойно отрезал я. – Мы с моим слугой направляемся в город. Всего хорошего. Ота, полезай назад и приглядывай за грузом.

Я запрыгнул на козлы нашей повозки и хлестнул Даммита вожжами. Мы с грохотом покатили вверх по наклонной, мощёной булыжником улице. Коротышка что-то кричал нам вслед, но Арф залаял и зарычал так яростно, что мелкий воришка побоялся за нами сунуться. Время от времени Арф прямо-таки превосходил сам себя.

После целого дня пути Даммит так и норовил замедлить шаг на подъеме к Главной улице. Я не давал ему спуску: то огрею, то заведу разговор про овёс. К счастью, отель «Либерти» стоял как раз на том же углу, где мы пересекали Главную. Мы свернули во внутренний двор позади здания. Из конюшни вышел конюх – востроносый белобрысый паренек чуть повыше меня. Вид у него был на редкость бдительный, а под рукой, в кобуре, висящей на стене, даже имелся пистолет. Я попросил его напоить Даммита и насыпать ему полведра дроблёной кукурузы. А чистка щёткой подождёт, пока мы не доберёмся до дома Перроу.

Ота отправился к кухонному навесу и вовсю принялся болтать с кухарками. Глядя, как легко и непринужденно он там устроился, можно было подумать, будто он всю жизнь ошивался в Линчберге. Что до меня, то я чувствовал себя маленьким и никчемным. Стоя во дворе, я мог заглянуть сквозь небольшое открытое оконце в салун при отеле. Народу там собралось порядочно, и веселье шло полным ходом. Мужчины пели и бранились, а красивые женщины смеялись громко и бесстыдно. Один только их вид мигом поднял мне настроение. Вот они, те самые женщины, о которых меня предупреждал па! Как только я заключу сделку с мистером Слоутом, надо будет поближе поглядеть на этих знаменитых девиц. Я закинул Арфа в повозку сторожить виски, а сам вошел через заднюю дверь отеля.

Задняя дверь вела в тёмный коридор с дощатыми стенами. Слева от меня была лестница, а справа на стене висело несколько потемневших от копоти картин в рамах. Шагов через десять коридор переходил в вестибюль с мягкими креслами и небольшим восточным ковриком на полу. Па никогда раньше меня сюда не приводил, но про этот коврик рассказывал. Он был удивительный, с красно-синем бордюром и расчерчен на двенадцать квадратов, и в каждом причудливый узор навроде зигзагообразного взрыва. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть, как он соткан.

– Не спешите устраиваться на ночлег, деревенский кузен, – произнёс чей-то голос. – Комнаты наверху. Желаете зарегистрироваться?

Я обернулся, заливаясь краской, и увидел толстяка за конторкой в дальнем углу вестибюля. На нем были серые брюки и лоснящийся черный сюртук. Я покраснел еще гуще, понимая, что в своих грубых башмаках, простых синих штанах и просторной белой блузе выгляжу ничуть не лучше давешнего конюха со двора.

– Вы… вы мистер Слоут?

– Боюсь, сэр, вы знаете обо мне больше, чем я о вас, – ответил Слоут, вопросительно склонив голову набок.

Его глаза были тёмными и живыми, резко выделяясь на белом, как тесто, округлом лице.

– Я Мейсон Алджерс Рейнольдс из Хардвера, Виргиния.

Слоут взял карандаш и покусал кончик.

– Те самые Рейнольдсы, что гонят виски?

Я-то думал, он обрадуется, но вид у него был совершенно рассеянный.

– У меня три двадцатигаллонных бочки на телеге, там, во дворе. Папаша говорил, вы можете заплатить по четыре доллара за галлон, а это выходит двести сорок долларов, верно ведь?

– Верно, – Слоут покачал головой и коротко, безрадостно усмехнулся. – Боже, спаси меня от этих мелких виргинских джентльменов с навозом на башмаках. Подойди поближе, сынок, и не наступай на ковёр.

Па предупреждал, что Слоут – тёртый калач. Самый крайний предел, до которого я мог уступить в цене за виски, составлял два доллара за галлон, хотя в прошлом году Слоут выложил два с половиной, а в этом мы надеялись на три.

– В этом году сусло на редкость удачное, – сказал я. – Кукуруза прошлым летом уродилась на диво сладкой. – Я вспомнил про уже откупоренную четверть для судьи Перроу. – Не желаете попробовать, мистер Слоут?

– Сусло у вас, может, и лучше прошлогоднего… Мейсон, верно? – Я кивнул, хотя мне хотелось, чтобы он величал меня мистером Рейнольдсом. – Сусло-то, может, и лучше, да вот торговля у меня идет хуже. Цены упали. Самое большее, что я могу дать за галлон, это… – Он уставился мне прямо в глаза, и я готов был поклясться, что он читает мои мысли. – Два доллара за галлон.

Он понял, что я у него в руках, и сразу стал дожимать:

– Мои люди разгрузят твою повозку, а ты остановишься здесь как мой личный гость… мистер Рейнольдс. – Еще один пристальный взгляд мне в глаза. – Для такого ценного поставщика, как вы, всё в моем отеле бесплатно: комната, стол и… – он перевел свои блестящие глазки на дверь салуна по ту сторону вестибюля, – …и приятное общество на одну ночь.

Одна из женщин снова рассмеялась, громко и безудержно, как будто завтра не наступит никогда. Никто ведь и не узнает. Я мог бы поехать к Перроу завтра и сказать, что только-только прибыл в город. Ота подтвердит мои слова, если я… Вот только где спать Оте? Уж точно не в моей комнате, да еще когда там будет женщина.

– А как же мой слуга? – спросила я мистера Слоута.

Он только плечами пожал:

– Пускай конюх постелет свежей соломы в стойло к твоему мулу. Там обоим места хватит.

Я понимал, что не могу так поступить с Отой. Он приехал сюда искать жену, а я уложу его спать рядом с мулом ради того, чтобы самому завалиться в постель со шлюхой? Он же потом наверняка всё па разболтает. Перебирая всё это в уме, я пошел за мистером Слоутом по коридору во двор.

Люди мистера Слоута скатили наши бочки в подвал отеля, а затем хозяин отвёл меня обратно в свой личный кабинет – тесную тёмную каморку прямо за его конторкой в вестибюле. В двери был прорезан глазок, чтобы мистер Слоут мог держать всё под присмотром. Ещё один глазок имелся в левой стене.

У мистера Слоута имелся большой письменный стол с убирающейся крышкой-шторой и металлический сейф с замком. Дверца сейфа была приоткрыта. Слоут пристально на меня посмотрел, а потом склонился над сейфом, отсчитывая причитающиеся мне сто двадцать долларов – шесть золотых монет, «двойных орлов». Они были такими тяжёлыми, что я испугался, как бы они не прорвали мне карман.

– Ну вот, – сказал он, почти до конца прикрывая дверцу сейфа. – С делами покончено, благодарю вас, мистер Рейнольдс. Желаете отужинать у себя в комнате или у барной стойки?

– Я… – я всю дорогу думал, как бы это сказать, но слова давались с трудом. – Мне нужно ехать дальше, к судье Перроу, мистер Слоут. Но если… если вы серьёзно насчёт… приятного общества… – Из-за стены донёсся громкий, заливистый женский хохот. – Всего на часок, – выдавил я наконец. – Просто узнать, каково это – быть с женщиной.

Мистер Слоут расплылся в улыбке, будто я его несказанно обрадовал. Видать, ему доставляло особое удовольствие сбивать молодёжь с пути истинного.

– Ступай в бар да выбирай любую, – сказал он, откидываясь на спинку кресла и поводя жирной рукой в сторону двери. – Их там четверо, девки сочные, свежие, только и ждут.

Я лишь переминался с ноги на ногу и качал головой. Девки ни за что не поверят, что мне дозволил сам мистер Слоут, а пьянчуги меня просто засмеют. И растреплют всем своим неотёсанным приятелям. Па узнает, и судья Перроу тоже. Люси узнает. Нет, я не могу просто так заявиться в бар и позвать женщину наверх.

– Глянь в глазок, если робеешь, – вкрадчиво предложил мистер Слоут. Он кивнул на маленькое выпуклое стёклышко, вставленное в стену кабинета. – Посмотри туда, выбери, какая глянется, и я пришлю её к тебе наверх.

Ему почему-то страсть как не терпелось меня уломать. А я был таким деревенским лопухом, что никак не мог взять в толк, с чего бы это ему.

Я долго всматривался в глазок. Сначала было трудно что-то разобрать, но потом глаза привыкли, и я стал различать фигуры. Там были две женщины постарше и две помоложе: две блондинки и две брюнетки. Из-за Люси выбирать молодую блондинку мне не хотелось, поэтому я сказал мистеру Слоуту, что сойдёт и молоденькая темноволосая. Он отправил меня наверх, в третью комнату. Она оказалась довольно простой, с закрытым ставнями окном, выходящим во двор. Я какое-то время посидел на кровати, но ничего не происходило. Наконец я приоткрыл ставни и выглянул вниз, во двор. Сумерки доживали свои последние минуты. Прямо под окном стояла наша повозка: Арф лежал в ней и самозабвенно вылизывал свои яйца, а Даммит дремал, приткнувшись у колеса. Интересно, куда подевался Ота?

– Добро пожаловать в Линчберг, Мейсон, – раздался за моей спиной нежный голос.

Я резко обернулся, и ставни захлопнулись. Это и впрямь была та молодая брюнетка; она улыбалась мне, держа в руке свечу. Вблизи стало заметно, что волосы у неё с мелкой курчавинкой. Квартеронка, должно быть, но, видит Бог, выглядела она опрятно, и пахло от неё приятно. Она поставила свечу и подошла прямо ко мне, прежде чем я успел занервничать и задуматься, что вообще делать. Звали её Сьюки.

Па толком не объяснял мне про премудрости отношений между мужчиной и женщиной, но к концу часа я уже знал всё о том, как делаются дети, и своими глазами увидел, откуда именно они берутся – хоть мы и закапали простыню свечным воском. Я кувыркался со Сьюки три раза – чисто для того, чтобы убедиться, что всё усвоил правильно. Это меня так вымотало, что я тут же провалился в сон. И проснулся только оттого, что Ота вовсю орал внизу во дворе:

– Миста Мэ-э-эйсон!

В комнате стояла кромешная тьма, а девицы и след простыл. Я встал и, натыкаясь в темноте на всё подряд, сумел-таки распахнуть ставни.

– Миста-а Мэ-э-эйсон?

Я разглядел его смутный силуэт на фоне бледного булыжника во дворе. Справа поодаль горели кухонные очаги.

– Тсс, Ота, иду я.

– Ты там чего делал? – спросил он с напускной невинностью, а потом так и прыснул со смеху.

Черномазые всегда знали обо всём, что творят белые. Я оставил ставни открытыми и начал одеваться в слабом свете, падавшем с улицы. Тут я сообразил, что следовало припрятать золото, но – слава Богу – карман по-прежнему приятно оттягивало. Сразу вслед за этим я запереживал, что у Перроу почуют приторный аромат духов Сьюки, оставшийся у меня на коже, так что спустил штаны и принялся споласкиваться водой из таза. Который вообще час?

Я поспешил вниз и увидел Оту, прислонившегося к повозке. Он казался еще более расслабленным, чем обычно, и жутко довольным жизнью.

– Который час, Ота?

– Часов у меня нету, Мейс. Знаю только, что время ужина тю-тю, прошло давно. Я выменял у кухарки ужин на пару кружек нашего виски. И-их, до чего ж хорошо-то было! Настоящий говяжий бифштекс, Мейс, шкворчащий, с картошечкой да с луком, и запил я всё это городским пивом. Я больше не хочу возвращаться на ферму.

Из гостиничного салуна доносился шум – мне даже показалось, что я слышу, как поёт Сьюки. Окна вокруг светились теплым светом. Должно быть, сейчас не позже восьми или девяти вечера.

– Пора нам двигать к Перроу, Ота. Я здесь закончил.

– Оно и видно, – он расплылся в широченной улыбке. – Ну как, сладенькая?

Только на следующее утро я узнал, что Сьюки заменила все мои золотые монеты свинцовыми кругляшами.

Я проснулся под звуки церковных колоколов и шум дождя. Люси говорила, что сегодня мы пойдём в епископальную церковь Святого Павла в центре города. Я знал, что у Перроу есть закрытый экипаж, так что дождь значения не имел. Мысль о том, что я поведу Люси в церковь, задела за живое что-то глубоко внутри меня. Теперь я был мужчиной, тут и сомневаться нечего, и не пройдёт и нескольких лет, как я женюсь. Сперва, конечно, надо отучиться в университете, но уж после…

С полчаса я валялся в постели, слушая дождь и перебирая в памяти счастливые мгновения моей чудесной встречи со Сьюки. Интересно, доведётся ли мне свидеться с ней снова? Сами ощущения от нашей близости уже слегка стирались из памяти. С ней всё было так легко, мягко и тепло.

Дорога до дома Перроу далась нам легко: с полным брюхом и пустой повозкой Даммит совершенно не упрямился. Ота догадался перелить остатки виски, предназначавшегося судье, в небольшую плотно закрывающуюся бутыль с кухни отеля. Судья милостиво принял подношение, даже не подозревая, что вдвое больше ушло на сторону. Миссис Перроу, как всегда, суетилась и изображала радушную хозяйку, счастливая хоть немного отвлечься от бесконечных разговоров мужа о политике. Рабыню Вавону привели мне на смотр: она оказалась крепкой, бойкой и сразу проявила интерес к Оте, устроившемуся на ночлег вместе с остальной прислугой Перроу. Судья сказал, что отдаст её нам за шестьдесят долларов. Но больше всех моему появлению радовалась Люси. Перед сном на лестнице она подарила мне множество поцелуев. Я ложился спать счастливым и проснулся с тем же чувством. Все любили друг друга.

– О-о, Мэ-э-эйсон! – голос Люси донёсся с кухонной лестницы. – Вставай, соня! Сегодня же Первое мая! Ты обещал проводить нас с мамой в церковь!

Судья Перроу был вольнодумцем, и женщины его семьи радовались возможности хоть раз пройтись до церкви в сопровождении мужчины.

– Уже спускаюсь, радость моя! – учтивые слова сами легко слетели с моих губ.

Какую же перемену произвела во мне Сьюки, тихая, лучезарная Сьюки, богиня ночи!

Да, действительно, это была всем переменам перемена. Умывшись, я полез в карман штанов, что носил накануне, и вытащил… шесть серых свинцовых кругляшей.

Дождь лил как ни в чём не бывало, и Люси снова позвала меня, как и минуту назад. Но я стоял как громом поражённый, уставившись на серый металл, освещённый серым воскресным светом, падавшим из окна. Ну конечно, Слоут сам хотел, чтобы Сьюки поднялась ко мне. Сьюки обобрала меня дочиста, и ведь даже не ради собственной выгоды.

– Мейсон! Мне что, подняться к тебе и стащить тебя вниз?

Я медленно достал из саквояжа лучшую одёжку па: белую льняную рубаху, чёрные брюки и сюртук. Я так предвкушал, как надену этот щегольской наряд после того, как Тёрл подшила мне рукава и штанины, но теперь всё это пошло прахом. Даже ярко-красный шейный платок, подаренный па, не поднял мне настроения. Я опустил свинцовые монеты в боковой карман сюртука и в полном оцепенении спустился на кухню. Люси сидела за столом, а Бейсти, мать Вавоны, суетилась у плиты.

– Ветчины с яичницей, Мейсон? – спросила Люси. – Ешь быстрее, времени в обрез. Валлун уже начистил твои сапоги.

В её голосе звучала властная деловитость, какой я раньше не замечал.

– Мне ветчины и кукурузной каши, – безучастно отозвался я, всё ещё перебирая пальцами свинцовые кругляши в кармане. – А когда заканчивается служба? – Мне кровь из носу нужно было повидаться со Слоутом.

– Начало в десять, – ответила Люси, – а сейчас уже девять. Видишь мои часы, Мейсон? Лейтенант Бастлер подарил мне их на Рождество. – Она вытянула руку, показывая маленькие золотые часы-брошь, которые держала в ладони. Меньше часов я в жизни не видывал – всего с дюйм в поперечнике, и у них даже была тонкая, резво бегающая стрелка, отсчитывающая секунды. – Разве это не мило с его стороны? – продолжала Люси, переворачивая часы и открывая заднюю крышку. – Посмотри, тут портрет лейтенанта Бастлера. – На миниатюре был изображён круглолицый мужчина с бакенбардами и высоким воротничком.

Бейсти поставила предо мной тарелку с ветчиной и кашей и налила большой стакан молока. К каше полагались масло и ежевичное варенье. Несколько минут я механически ел, ни о чём не думая. Когда я снова обратил внимание на Люси, она разглядывала портрет лейтенанта Бастлера и время от времени поглядывала на меня. У меня было такое чувство, будто я должен о чём-то её спросить, но я понятия не имел, о чём именно.

– А Бастлер будет в церкви? – спросил я наконец.

– Нет, – дрогнувшим голосом ответила Люси. – Лейтенант Бастлер служит по морскому ведомству в Норфолке, штат Виргиния. Я-то думала, Мейсон, что он заберёт меня с собой, но судьбе было угодно иначе.

Она посмотрела на меня так, словно хотела рассказать гораздо больше.

– А я бы ему не доверял, – ляпнул я. Из-за потери денег па я и сам был на взводе. – Твой лейтенант Бастлер выглядит слишком туполобым для чего-либо, кроме солдафонства. Да и что за дурак вообще идёт в военные, Люси? Один дурак сражается с другими дураками по приказу главного дурака.

Я не раз слышал эти слова от па.

И вдруг Люси расплакалась.

– Ты прав, милый Мейсон. Я слишком ему доверилась. Он… он сделал так, что я оступилась, и – о Мейсон! – теперь все об этом знают!

С покрасневшим, искажённым от слёз лицом в утреннем свете она выглядела на редкость некрасиво. Но у меня сердце разрывалось от жалости к ней.

– Полно тебе, Люси, не говори так. Найдёшь ты себе мужа, и очень скоро, вот увидишь. Да ну, если дотерпишь до времени, когда я окончу университет, я, может, и сам приду к тебе свататься.

Невольное признание того, что прямо сейчас я за ней не ухаживаю, только ухудшило дело. Она зарыдала ещё пуще, и Бейсти вышла из комнаты – без сомнения, направляясь в Африканскую баптистскую церковь вместе с остальной прислугой. Я подошёл к кухонной двери и уставился на дождь. Мимо прошла сестра Тёрл, Калла, неся на руках его двухлетнего племянника Пёрли – хорошенького маленького негритёнка с тонкими чертами лица, чёткими, словно чеканка на новенькой монете. Свинец тяжёлым грузом лежал у меня в кармане. В дверь кто-то поскрёбся. Я приоткрыл её на ширину ладони, и внутрь протиснулся насквозь промокший Арф. Я успел схватить его, но не раньше, чем он как следует отряхнулся, забрызгав бурыми каплями бледно-голубое платье Люси.

– Чёрт бы тебя побрал! – взвизгнула она в приступе внезапной ярости. – Дурацкий книжный червь с дурацкой собакой! Не нужна мне твоя жалость, Мейсон Рейнольдс!

И прежде чем я успел хоть что‑то ответить, Люси вихрем взбежала наверх. Я скормил Арфу изрядный кусок ветчины, вытер его кухонным полотенцем и тайком увёл по задней лестнице к себе в спальню.

– Хороший пёс, – сказал я ему. – Сиди здесь.

Он уставился на меня и дважды моргнул – он всегда так делал, когда притворялся, будто всё понял. Я уложил его на бок, надеясь, что он заснёт.

Состоится ли теперь поездка в церковь? И что мне сказать Слоуту? Жаль, что у меня нет пистолета. Я вспомнил коллекцию оружия судьи Перроу. Быстро спустившись обратно и пройдя через кухню, я очутился в кабинете рядом с прихожей, где стояли оружейные шкафы. Они были заперты, но – вот удача! – ключ отыскался в первом же ящике стола, проверенном мною. Замечательно. Я открыл ящик с пистолетами и прихватил четырёхствольный пеппербокс[1] – он был достаточно мал, чтобы поместиться во внутреннем кармане сюртука. По всему дому раздавались торопливые шаги: женщины уже почти собрались. Я быстро зарядил пистолет прямо на полу. Просыпавшийся порох я смёл под ковёр, запер шкаф и бросил ключ обратно в стол.

– А, вот ты где, Мейсон! – пропела миссис Перроу, заглядывая в кабинет. – Люси переоделась, и мы совершенно готовы! Обувайся!

Вес судейского пистолета уравновешивал тяжесть свинца, подсунутого Слоутом. Всю службу я просидел спокойно, наслаждаясь редким ощущением – быть частью толпы.

В епископальной церкви Святого Павла в Линчберге, штат Виргиния, служил пастор по фамилии Спикетт – пожилой человек с редеющими волосами и елейной манерой речи. Его проповедь была посвящена нашему попечительству над негритянской расой. С тех пор как чернокожий проповедник Нат Тёрнер[2] и его последователи перебили около полусотни белых, прошло не так много времени, и люди всё ещё вовсю судачили об этом. Все мы понимали: если рабы когда-нибудь поднимут настоящее восстание, тут-то и начнётся сущий ад. Может быть, стоило бы дать им свободу заранее? Но что тогда станут делать чёрные и что будет с Югом? Мы глядели на преподобного Спикетта в ожидании ответов.

Темой проповеди преподобного Спикетта стали слова Иисуса: «Пустите детей приходить ко Мне». Черномазые, по его заверениям, и были нашими детьми, вверенными Богом заботам белой расы. Мы должны были проявлять твёрдость, но в то же время мягкость, никогда не забывая о том, что негр – наш подопечный, низший человеческий вид, чьё развитие обречено вечно плестись в кильватере за более мудрой белой расой. Тут преподобный подошёл к главному: хотя когда-нибудь и настанет время, когда будет правильно обучить грамоте отдельных негров, это время ещё не пришло. Ни один негр не должен читать, независимо от того, умеет он это делать или нет. Тем не менее, всем чадам Божьим надлежало обрести Иисуса Христа через вдохновлённое Богом слово Библии. А потому церковь Святого Павла берёт Африканскую баптистскую церковь под своё крыло в качестве миссии и уже начала посылать дьякона на их воскресные службы, дабы тот служил чтецом. Прихожан настоятельно призывали увеличить сегодняшние пожертвования, дабы помочь этому святому делу попечительства.

В церкви было полно семей богатых плантаторов, и они наполняли церковные блюда для пожертвований до самых краёв. Все без слов понимали невысказанный намёк: Нат Тёрнер ведь тоже был негритянским проповедником, читавшим книги. Мысли мои блуждали, и я поймал себя на том, что раздумываю, каково это – владеть Сьюки. Она ведь, считай, всё равно была чернокожей, разве нет? Но если я настолько её мудрее, то как же ей удалось превратить моё золото в свинец? И почему Ота обыгрывает меня в шашки всякий раз, когда по-настоящему этого хочет? Эти смутные мысли постепенно улеглись, сменившись каким-то забытьём, пока я сидел и глазел на красивые переливы витража над алтарём. Там был изображён Иисус, стоящий на земном шаре в окружении облаков, а над головой у Него сиял яркий свет.

Мы причастились и спели несколько церковных гимнов. Мне было забавно выхватывать слухом отдельные голоса из общего пения, а потом оглядываться и смотреть, кому они принадлежат. К концу службы мне казалось, будто я знаю тут уже кучу народу, хотя никто, конечно, не поспешил подойти и раскланяться. Похоже, Люси не ошибалась, считая, что из-за истории с лейтенантом Бастлером общество от неё отвернулось. Зато миссис Перроу была в хороших отношениях с преподобным Спикеттом и самолично потащила меня знакомиться.

– Это Мейсон Рейнольдс из Хардвера.

– А, да. Я знаю вашего отца. Настоящий мужчина. – Спикетт окинул меня взглядом, из которого так и читалось, что по сравнению с па я пустое место. Я ведь ещё не вошёл в полную силу. – Он здоров?

– Когда я уезжал, он был здоров. Он поручил мне отвезти наше виски в город.

– Уверен, Линчбергу как раз не хватает виски! – весело отозвался Спикетт и повернулся, чтобы пожать руку следующему прихожанину.

– Кстати, – сказал я Люси и миссис Перроу, когда мы выходили из церкви. – Мне нужно заглянуть в отель «Либерти» и поговорить с мистером Слоутом.

– Ты же не думаешь, что мы туда пойдем! – воскликнула Люси. Она была готова устроить очередную сцену. – Право слово, мама, ты только посмотри, какие манеры у Мейсона!

– Это дело не может подождать до завтра, Мейсон? – спросила миссис Перроу.

– Нет, мэм, честное слово, не может. – Отель был виден прямо со ступеней церкви. – Позвольте мне сходить туда одному и встретиться с вами дома.

– И оставить нас без сопровождения? – запричитала Люси.

С каждой минутой она нравилась мне всё меньше.

– Если ты обернёшься быстро, Мейсон, – предложила миссис Перроу, – мы можем доехать в экипаже до рыночной площади и встретить тебя там.

– Замечательно. – Я помог им сесть в экипаж, которым правил их чернокожий паренёк Валлун.

Я проехался на передней скамье до самого отеля и там спрыгнул, чтобы разобраться с моим золотом.

В вестибюле было пусто. Я прошёл за стойку мистера Слоута и толкнул дверь в его кабинет. Он был там, как и ожидалось. Его лицо было злым и испуганным, но он быстро натянул на себя похотливую ухмылку.

– И что ты там такого творил с моей Сьюки, Мейсон? Она упорхнула из клетки! Она говорила тебе что-нибудь о том, что собирается сбежать?

– Ты проклятый лжец, Слоут! – Я выхватил из кармана свинцовые кругляши и швырнул их на стол. – Верни мне моё золото!

Он несколько раз повёл бровями вверх-вниз, а затем выдавил из себя хохоток.

– Так она и тебя обобрала, выходит? У меня вон целый чемодан столового серебра умыкнула! Но мы её поймаем, парень, не бойся.

Слоут был скользким типом. Он сам велел Сьюки обобрать меня, а теперь она где-то залегла на дно – готов был в заклад биться. Но кто поможет мне это доказать?

– Вы представителям закона уже заявили? – выдавил я наконец.

– Так, чисто по-свойски. Шериф Гарми – мой приятель. Сдаётся мне, ты его тоже знаешь, Мейсон. Коротышка такой, при пистолете. – Слоут прищурился и мерзко захихикал. – Шериф поминал, что ты вчера на пристани с ним больно круто обошёлся.

Я так тяжело вздохнул, что это больше походило на стон. Эти городские ловкачи обложили меня со всех сторон. Если бы я наставил на Слоута пистолет, то мигом оказался бы в тюрьме. Стоять и смотреть на его ухмылку было без толку, так что я просто вышел из кабинета.

Повинуясь внезапному порыву, я тихонько выскользнул через задний ход отеля и замер во дворе, задрав голову к окнам. Большинство из них были закрыты ставнями, но – клянусь Богом! – два окна на самом верхнем этаже стояли распахнутыми, и у одного из них сидела Сьюки: смотрелась в ручное зеркальце и расчёсывала свои чёрные кудряшки. Я поспешил убраться на Главную улицу, пока она меня не приметила.

Вокруг рыночной площади, вымощенной булыжником, медленно кружило не меньше дюжины экипажей. Тучи рассеялись, и солнце ярко блестело в лужах. Все эти холёные кони и богатые кареты являли собой внушительное зрелище. Настоящий Первомай[3], как ни крути. Люси приметила меня и со смехом помахала из окна кареты. Я припустил к ней и ловко вспрыгнул на узкую подножку у дверцы.

– Добрый день, прекрасная леди! – я изо всех сил старался загладить утреннюю оплошность.

Скоро мы потолкуем с Отой и сделаем то, что должно. В голове у меня уже складывались наброски плана. Ни за что не позволю Слоуту прикарманить деньги Рейнольдсов за виски. Слоут ещё не понимает, с кем связался. Ни капельки.

– Ты что, сам с собой разговариваешь, Мейсон? – удивилась Люси. – Что с тобой такое?

– Да вовсе ничего, – я нацепил дежурную улыбку.

Оте, как выяснилось, не на шутку приглянулась Вавона. После воскресного обеда я вернулся на кухню и попросил его выйти со мной. Дом Перроу стоял на вершине длинного пологого склона, спускавшегося к реке. На склоне были разбиты огороды, а чуть дальше тянулись несколько акров табачных посадок. Серые клочья туч, плывущие по бледно-голубому небу, делали этот вид по-настоящему живописным. Ота без умолку трещал про «ту девчушку».

– Я куплю её для тебя, – сказал я. – Но ты должен помочь мне раздобыть деньги.

– Накой раздобывать то, что у тебя уже есть, Мейсон? Вавона стоит шестьдесят доллар, а миста Слоут отвалил тебе целых сто двадцать!

– Говорю же тебе. Та девка вчера ночью, Сьюки, вытащила золото у меня из кармана и отдала мистеру Слоуту. Я сегодня пошёл и спросил его об этом, а он прикинулся, будто она сбежала. Но она до сих пор там, в отеле «Либерти». Я сам видел её в окно. Вернее всего, наши деньги уже снова лежат в сейфе Слоута, откуда он их изначально и брал.

– Чёрт и преисподняя, – длинную, поджарую фигуру Оты передёрнуло от ужаса. – Ты ж шутишь со мной, Мейсон! А чем тогда ты бренчал в кармане вчера ночью?

– Свинцом.

– Чёрт и преисподняя. Я хочу Вавону, Мейсон, вы, белые, мне это задолжали. Я не виноват, что ты профукал деньги из-за расфуфыренной шалавы. Скажи судье, что заплатишь ему в рассрочку. Эта девчушка завтра поедет с нами домой. – Его голос смягчился. – Она такая милая. Я держал её за руку в церкви.

– Ты хоть слушал, когда белый Библию читал?

– Не слушал я его вовсе. Страницы у Библии белые, да только буквы-то чёрные. Нат Тёрнер говорил, что Бог чёрный, вот что люди толкуют.

Я испуганно огляделся по сторонам.

– Не смей так говорить, Ота. Мы тут не у себя на ферме. Это Линчберг, и если ты думаешь, будто судья Перроу разбогател, продавая рабов в рассрочку, то ты просто бредишь. Ты должен помочь мне вернуть эти деньги. Украсть их обратно.

– Чтобы нас поймали, выпороли, а меня с молотка пустили в счёт твоего штрафа? Сам будешь Тёрл объяснять, замарашка малолетний?

Это было детское прозвище, которым Ота всё ещё дразнил меня время от времени. Я его ненавидел, и он прекрасно это знал.

Чтобы не стоять в унизительной позе, глядя на Оту снизу вверх, я уставился куда-то вдаль.

– Если ты и дальше будешь мне тут дерзить, ниггер, то лучше нам утереться и катить обратно домой. Тебе, мне, Даммиту и Арфу. Нас небось пашня заждалась.

Ота издал высокий, протяжный звук, рождённый где‑то в глубинах горла, и посмотрел на меня сверху вниз своими большими жёлтыми глазами.

– Выкладывай свой план, дурак набитый.

В город мы спустились уже под вечер, в сумерках. На мне всё ещё были отцовские брюки и сюртук – я ещё никогда не носил их так долго. Они сидели мешковато, но после вчерашнего я усвоил урок: лучше уж так, чем казаться неотёсанным деревенщиной в коротких панталонах. Ота, как и положено, шёл в трёх шагах позади, а Арф держался поближе к Оте.

Мы не спеша прогулялись мимо входа в «Либерти», проверив, сидит ли мистер Слоут за своей конторкой в вестибюле. А после Ота взял Арфа и хорошенько вывалял его в огромной грязной луже, не забыв и свои собственные ноги уделать так, что грязь на них налипла коркой. Я поспешил к заднему ходу гостиницы и тихонько проскользнул внутрь. К тому времени, как я подобрался к вестибюлю, переполох уже начался.

– Не-а, са, – говорил Ота. – Я не уйду, покудова не повидаю мистера Бастлера.

Они с Арфом стояли прямо посреди восточного ковра: Арф отряхивался, а Ота шаркал ногами. Никакого Бастлера здесь, само собой, не было, но меня изрядно позабавило, что Ота пустил в ход фамилию этого кругломордого ухажёра Люси.

– Миз Бастлер страсть как расстроена. Я шибко извиняюсь, что тревожу вас, люди добрые, но…

– Сойди с ковра! – взвизгнул Слоут. – Ты что, оглох?!

– Я шибко извиняюсь, са, но миз Бастлер сказала, что она не собирается…

Кресло Слоута с грохотом ударилось о стену, а сам он, тяжело пыхтя, бросился через вестибюль. В ярости своей он не заметил меня – я ждал в начале коридора, ведущего к чёрному ходу. Я метнулся за угол и влетел в его личный кабинет – только полы сюртука взметнулись. Из вестибюля доносился крик Слоута, заливистый лай Арфа и бубнёж Оты, всё тянувшего свою нудную рабскую песню.

Я направился прямиком к сейфу и дёрнул за дверцу – она оказалась не заперта. Я проверял ящик за ящиком, пока не наткнулся на нужный. В небольшом металлическом отделении у самого дна лежало несколько пригоршней золотых двадцатидолларовых монет. Забрать их все? Пугающая мысль! Разве я не джентльмен? Я взял только шесть причитающихся мне монет и рванул обратно в вестибюль, стремясь укрыться в безопасной темноте коридора.

Всё прошло бы гладко, как по маслу, если бы Арф не бросился ко мне. Слоут всё ещё был занят тем, что пытался согнать Оту со своего драгоценного ковра, но то, как резво пёс устремился ко мне, заставило его обернуться. Он повернулся как раз в тот момент, когда я показался из-за его конторки – с поблёскивающими в кулаке золотыми монетами.

– Мистер Мейсон Рейнольдс, – произнёс Слоут на удивление спокойным голосом, хотя лицо его всё ещё оставалось багровым. – А это, полагаю, ваш паренёк. – И тут он снова сорвался на крик: – Шериф Гарми! Арестуйте обоих!

Стоило Слоуту подозвать его, как этот чёртов вчерашний коротышка тут же возник в дверях салуна. Его вздёрнутые ноздри зияли чёрными дырами на бесстрастной крохотной физиономии. Я припустил по заднему коридору отеля со всех ног. Арф и Ота не отставали ни на шаг.

Белобрысый конюх во дворе успел схватить меня, но Ота оттолкнул его прочь. Оглянувшись, я увидел, как конюх выхватывает пистолет из кобуры, висевшей возле стойл. Мой собственный пистолет, лежащий во внутреннем кармане, колотился о грудь. Я выхватил его и пальнул назад, в сторону отеля, и в то же мгновение конюх выстрелил мне вслед. Я точно знал, что он выстрелил, потому что пуля пролетела у самого моего уха, с противным свистом рассекая воздух. Раздался крик. Мы завернули за угол на Главную улицу и нырнули в первый же переулок, ведущий к реке. Прохожие оборачивались, глядя, как мы с топотом несёмся мимо. На следующей улице мы повернули направо и перешли на шаг, чтобы больше не привлекать внимания. Впереди показался еще один переулок, и по нему мы спустились к самой реке. У реки было темно и тихо. А наверху, в городе, вовсю кричали люди… и кричали громче, чем это казалось уместным для простого сведения счётов.

– Ну и напортачил ты, Мейсон! Уж это точно.

– Надо перебираться через реку и топать домой. Как думаешь, сможем вплавь? Чёрт, собаки же могут плавать, Ота. Готов поспорить, мы тоже сможем

– А как же повозка и мул? – Ота покачал головой. – А как же та девчушка?

– К Перроу нам возвращаться нельзя, Ота. Я вчера сказал Слоуту, что остановлюсь у них. Туда они кинутся в первую очередь.

– Твой отец будет в ярости.

Я понимал, что имел в виду Ота. Когда дела шли наперекосяк, па замолкал на целые дни, ну и напивался вдобавок. Но всё ещё могло обойтись!

– Слушай, Ота, если только Слоут не раздобудет бумагу на арест повозки, Валлун сможет пригнать её к нам. И Вавону привезёт, Ота! У нас на ферме эти городские законы не действуют. Нам надо только переправиться через реку и дойти до дома. Я же вернул деньги, разве нет?

– Уж и не знаю, Мейсон. Вернул ли?

Совсем рядом вдруг раздался гомон голосов. Шериф Гарми!

– Сюда, парни! – прокричал он своим противным тенорком. – Мы ищем белобрысого мальчишку, долговязого черномазого и псину.

У них были факелы, но они пока держались в паре сотен футов от нас.

– Тсс! – прошипел Ота. – Лезь в бато!

Бато, в которую рабы как раз грузили табак, была причалена рядом. Мы торопливо соскользнули внутрь, чувствительно приложившись о борта.

Арф остался стоять на пристани, глядя на нас сверху вниз.

– Живее! – прошипел я. – Прыгай сюда, Арф!

Он зафыркал и попятился. Я резко подался вперёд и ухватил его за шкирку. Лучший друг человека, разумеется, не удержался и взвизгнул, и тут же поднял тревогу в банде факельщиков шерифа. Я рывком втащил Арфа в бато, и мгновение спустя мы втроём забрались под брезент, втиснувшись между табачными бочками и мешками с провизией.

Брезент пах смолой и рекой, бато медленно покачивало течением реки. Очень скоро нас троих сморил сон.

Ноги. Кто-то наступил мне на спину, и я проснулся. Первое, что я увидел, были измазанные грязью пальцы ног Оты прямо перед моим носом. Кругом слышались голоса и звуки шагов: говор чернокожих лодочников и шлёпанье босых ног. Сквозь брезент пробивались крошечные лучики света. Наступил рассвет, и команда бато готовилась к отплытию в Ричмонд.

Я лежал неподвижно, стараясь не обращать внимания на ногу, давившую мне на спину.

– Давай, Куста! – гаркнул кто-то. – Бери шест и налегай, сынок. Это тебе не пароход, да и паруса мы поднимать не собираемся!

Ногу неохотно убрали. Арф ткнулся носом мне в лицо и лизнул в губы. Я пригнул его голову к мокрым доскам бато. Мы с Отой втиснулись сюда валетом, а Арф устроился между нами. В тусклом, пробивающемся сквозь дырочки свете – да ещё когда судить приходилось по одной только ноге – трудно было разобрать наверняка, но, похоже, Ота всё ещё спал. Спать он любил.

– Берегись, Ричмонд, Гарланды возвращаются! – радостно выкрикнул тот же голос.

С тяжёлым покачиванием, плеском воды и стуком шестов наша бато, судя по всему, выбиралась на стремнину реки Джеймс.

– Разворачивай, парни, и гони вниз по течению!

По двум длинным настилам, устроенным вдоль бортов бато, зашаркали ноги. Лодка натужно застонала, развернулась и стала быстро набирать ход.

– Левее, левее, левее-е… Куста, держись!

Мы обо что-то с грохотом ударились. Затем последовал ещё один удар, и ещё, а следом раздались крики и хохот. Нога Оты дёрнулась; я сильно ущипнул её. Он немного подумал, а затем его невидимая в темноте рука сжала и одобрительно похлопала меня по лодыжке.

Удары о камни продолжались ещё несколько минут, а потом мы вышли на спокойный участок. Лодочники с шестами мерно зашагали взад-вперёд по бато. Когда стало совершенно ясно, что Линчберг скрылся из виду, я попытался сесть. На это ушла целая минута: Арф, полы моего сюртука и ноги Оты – всё перепуталось. От сильного запаха табака у меня слегка кружилась голова. К тому времени, как я наконец высунул голову и плечи из-под тяжёлого брезента, вся команда бато уже тыкала в меня пальцами и возбуждённо галдела. Мой воротник съехал набок, а красный шейный платок наполовину развязался.

– Господи спаси! – завопил один из лодочников, коренастый парень моих лет. – Это же чертов призрак конюха!

Тут прямо рядом со мной высунул морду Арф, и коренастый истошно взвизгнул фальцетом:

– Это призрак и сам дьявол! – С этими словами он потерял равновесие и свалился за борт.

– Лови Кусту, Маркус! – крикнул жилистый коротышка, стоявший у рулевого весла. Это был тот самый голос, что я слышал раньше. У него были высокие скулы и живые, бегающие глаза. – Он же плавать не умеет! Тащи топор, Лютер! Никакой это не призрак, это убийца!

Круглоголовый, иссиня-чёрный мужчина с мощной, бочкообразной грудью метнулся к нам с носа лодки, на ходу выхватив топор из ящика с инструментами. Он сдёрнул с меня брезент и навис надо мной, держа оружие наготове. Арф яростно зарычал.

– Там под брезентом ещё один! – крикнул рулевой. – Я вижу его ноги! А ну вылезай, длинноногий!

Пока двое матросов перетягивали пухлого Касту через борт, Ота выбрался из-под брезента и сел рядом со мной. Я обрадовался, увидев его. Уж он-то сумеет успокоить этих дикарей.

– Уйми собаку, Мейсон, – тихо сказал он мне. – Я знаю этого человека.

Я обнял Арфа за шею и прижал к себе, успокаивая. При моём прикосновении Арф коротко тявкнул, но быстро притих.

– Мы никого не убивали, дядь Тайри, – сказал Ота, поднимая взгляд на рулевого.

На лице у Оты появилось то самое особенное, честное выражение, которое он всегда напускал на себя при разговоре со взрослыми.

– Ты меня, может, и не помнишь, но ты ж двоюродный брат моей мамки, Тёрл, работающей у Рейнольдсов в Хардвере. А это вот миста Мейсон Рейнольдс. Мы…

– Я тебя знаю, Ота, – перебил Тайри. – Весь город уже судачит о том, как ты и твой молодой хозяин обобрали массу Слоута и пристрелили его конюха. Шериф Гарми назначил за голову Мейсона Рейнольдса награду в сто долларов, живым или мёртвым.

– А за меня? – спросил Ота.

– Мёртвым ты ни цента не стоишь, длинноногий. Твой хозяин теперь в бегах, так что ты, надо полагать, тоже будешь считаться беглым и пойдёшь с молотка. Разве только вернёшься на свою ферму.

– Мы оба хотим вернуться на ферму, – вмешался я. – Я не убивал конюха. Это был несчастный случай. И у мистера Слоута я забрал свои собственные деньги. Просто высадите нас здесь, Тайри, а до Хардвера мы уж сами доберёмся. – Я выпрямился. – И велите своему бою убрать топор.

– Ты кого это боем назвал, щенок? – отозвался иссиня-чёрный громила по имени Лютер. – Шериф выложит мне сотню долларов, если я отрублю твою башку. Как раз хватит, чтобы выкупить вольную мне и моей старухе.

– Я первый его увидел! – завопил Куста, мокрый до нитки и уже выбравшийся обратно на борт. – Награда моя!

– Делить будем поровну, – пропел низким голосом крепкий мужчина с безупречной фигурой. – Верно, Молин?

– Башку ему отрублю я, – подал голос последний из пяти лодочников. – Прикончить белого мальчишку для меня вообще не вопрос.

И по нему было видно, что он не шутит. Сложен он был не менее крепко и ладно, чем Маркус, но в какой-то прежней заварухе лишился передних зубов, а его нос был совершенно плоским, словно размазанным по лицу. Глазки у него были маленькие и злые.

– Скормим его тушу сомам, и бато легче идти будет.

Ота состроил мину, исполненную изысканного презрения.

– Я, может, и деревенщина, но вы, парни, круглое дурачьё. Вы и правда думаете, что какой-то белый шериф отсыплет каждому из вас по золотому двойному орлу? И ваш хозяин Гарланд при этом слова не скажет? Вы серьёзно рассчитываете заявиться в Линчберг с головой белого парня в руках? Да они всех вас подравняют под твою рожу, Молин.

Все с минуту переваривали услышанное. Бато продолжало нести по течению Джеймса. День был ясный, с редкими кучевыми облаками. Спокойная коричневато-зелёная речная вода идеально, как в зеркале, отражала облака. Река здесь была шириной всего ярдов двадцать, и доплыть до берега не составило бы труда, умей я плавать. Но даже выберись я на сушу, эти негры быстро меня выследят. К тому же, теперь я понимал: даже если мне удастся сбежать и добраться до фермы па, за мной всё равно явятся охотники за головами. Единственной моей надеждой было переманить лодочников на свою сторону.

Почувствовав, что сбившийся воротник и измятый шейный платок не добавляют мне внушительности, я сорвал их и запихнул в боковой карман перепачканного сюртука. Сквозь ткань я ощущал рукоять пистолета. Лютер с круглой, как ядро, головой угрожающе повёл топором, но я так посмотрел на него, что он невольно отступил.

– У меня есть для вас предложение, – сказал я, обводя взглядом всю команду бато: поджарого Тайри, огромного Лютера, похожего на глупого щенка Кусту, красавчика Маркуса и обозлённого обладателя расплющенного лица – Молина. – Я сам выплачу вам эти сто долларов награды. Доставьте меня и моего человека, Оту в Ричмонд, и деньги будут вашими. Даю вам слово джентльмена.

– Вы только послушайте его, – сказал Тайри.

Он сморщил своё худощавое лицо и сплюнул в реку.

– Вы ничего не получите, если погоните бато обратно в Линчберг, дядь Тайри, – проговорил Ота. – Ничего, кроме отбитых спин да лишних хлопот. Шериф ведь наверняка решит, будто ты нас укрыл умышленно, а потом просто передумал. Особенно если я ему сам так скажу. А вот если отвезёшь нас в Ричмонд, каждый получит по золотому двойному орлу. Миста Мейсон врать не станет.

– А ну, покаж золото! – крикнул Маркус.

Я сунул руку в карман брюк и нащупал шесть монет. Вопросительно посмотрел на Оту. Он кивнул. Стараясь держаться как можно увереннее, я вынул монеты и показал их на раскрытой ладони. На ярком речном солнце они сверкали просто чудесно. Я повернулся туда-сюда, чтобы каждый мог их рассмотреть.

– Шесть монет, – сказал я. – Больше я не взял. Если отдать каждому из вас по одной, нам с Отой останется одна на двоих.

Лютер опустил топор и потянулся к монетам, словно мальчишка, который хочет поймать красивую бабочку.

– Не так шустро! – Ота шлёпнул Лютера по руке. – Получите свои монеты, когда на горизонте покажется Ричмонд!

– Слоут и шериф брехали, что твой молодой хозяин тысячу долларов увёл, Ота, – заворчал Тайри. – Где остальное-то?

– О нет, там было целых десять тысяч, – отозвался Ота. – И мы всё до цента спустили вот на этого рыжего кобеля. Он у нас такой умный, что своё имя выговаривает.

Арф как по команде потянулся, поклонился и трижды встряхнулся.

– Его зовут Арф, – сказал я, убирая монеты обратно в карман. – Ну что, держим курс на Ричмонд?

– Навались, ребята! – нараспев скомандовал Тайри. – Прибудем пораньше да заберём своё золото!

Путь занял пять дней, хотя обычно на него уходило семь. Ота немного помогал орудовать шестом, но мне это, само собой, было не по чину. Целыми днями я сидел на бочке посреди лодки и разглядывал мирные пейзажи Виргинии. Вдоль реки тянулись огромные ясени и вязы – толстоствольные великаны, чьи кроны далеко нависали над водой. За вязами и на многочисленных каменистых отмелях реки густо разросся кустарник. Заросли только начинали зеленеть, и холмистый рельеф здешних земель всё ещё легко угадывался. Время от времени мы проплывали мимо плантаций, где огромные расчищенные поля окружали барские усадьбы. Попадались и фермы победнее; белые фермерские ребятишки слышали наше приближение и сбегались к реке, чтобы помахать рукой. Когда это случалось, я ложился на дно бато вместе с Арфом.

По ночам мы разбивали лагерь у самой кромки воды, на поросшей вязами поляне. Разводили костёр, и Молин варил сытное месиво из свинины и сушёной кукурузы. Команда наедалась до отвала, а потом они ещё с час сидели у огня – болтали и жевали табак, прежде чем провалиться в сон. Мы с Арфом ели то же самое, хотя Молин всякий раз всем своим видом показывал, как неохотно он делится со мной едой.

Мне было интересно слушать их песни и истории. Никогда прежде я не взаимодействовал так тесно с ватагой рабов. Тайри верховодил ими в том числе и потому, что знал кучу песнопений и легенд, уходивших корнями прямиком в Африку. Если верить Тайри, отец его отца был африканским знахарем, и эта сила вместе со знаниями передалась ему по наследству. Каждый вечер первым делом после еды всякий, кто за день успел порезаться, заработать синяк или растяжение, шёл к Тайри; тот втирал в раны какие-то травы и затягивал напевы на африканском наречии. Понаблюдав за этим пару раз, я и сам позволил ему поколдовать над локтем, который сильно расшиб о корпус бато. И ведь его шаманство действительно немного уняло пульсирующую боль.

После знахарских обрядов Тайри они обычно пели парочку спиричуэлс – но переиначивали слова так, чтобы в песнях пелось не о смерти и вознесении на небеса, а о побеге на Север. А затем наступал черёд историй с привидениями. Куста знал десятки леденящих душу баек об убийствах и покойниках. Наслушавшись его страшилок, я потом всю ночь видел перед собой заострившееся лицо несчастного мёртвого конюха, нависавшее надо мной в темноте. В моих кошмарах этот конюх становился всё больше похож на меня самого. Мы ведь могли бы стать друзьями или даже братьями, а я пристрелил его, хотя в этом не было вообще никакой нужды. Я уже подумывал выбросить чёртов пистолет, но так и не смог заставить себя расстаться с ним. Всегда оставалась вероятность, что кто-то из этих людей вздумает забрать мои деньги под покров ночи.

Деньги были ещё одной важной темой для разговоров. Двадцати долларов ни одному из этих людей не хватило бы, чтобы выкупить вольную – а этого, казалось, хотели они все, и Лютер сильнее всех. По закону рабам не дозволялось иметь при себе деньги – ровно так же, как не дозволялось уметь читать. Поэтому, с точки зрения закона, любая сумма, не дотягивающая до стоимости раба в шестьдесят-сто долларов, могла сгодиться лишь на то, чтобы припрятать её в кубышку. Однако – хоть они и избегали говорить об этом прямо в моём присутствии – если раб решался на побег и держал путь на Север, двадцать долларов могли здорово помочь ускользнуть от «пэдди-роллеров» – ловчих, что охотились за беглыми. К тому же в Ричмонде хватало ростовщиков, охотно пачкавших руки сделками с рабами. Какой-нибудь домашний слуга мог принести к задней двери такой лавки стянутую серебряную ложку, а уйти со складным ножом, отрезом сукна или коробкой мятных леденцов. Команда подолгу спорила о достоинствах того или иного подобного заведения, и чаще всего всплывало имя Абнера Леви.

Их болтовня различалась по степени понятности. Если им по-настоящему хотелось, чтобы я ничего не уразумел, они начинали так безбожно коверкать слова, что с тем же успехом я мог бы слушать воронье карканье. Я наблюдал за проплывающими мимо пейзажами, глядя то на берег, то на извилистое течение реки. Я просто не мог заставить себя думать о том, что ждёт впереди. Всю вторую половину пятого дня лодочники лопотали на совершенно непостижимом наречии. Что-то явно затевалось. Вечером мы причалили бато к песчаной отмели чуть выше гучлендских мелей и порогов. Здесь уже стояли два других таких же судна.

– Завтра поутру зайдём в канал ярдах в четырёхстах выше по течению, миста Мейсон, – сообщил мне Тайри. – А оттуда до Ричмонда ещё миль двадцать с гаком.

Течение Джеймса здесь заметно ускорялось, и в сгущающихся сумерках впереди белели бесчисленные покрытые пеной валуны. Слева, там, куда указал Тайри, возвышалась гранитная дамба, где от реки ответвлялся Канавский канал. Там наверняка будут сборщики пошлины – люди, которые могут запомнить меня, если шериф когда-нибудь заберётся так далеко.

– Для нас всех будет лучше, если завтра вы с Арфом весь день просидите под брезентом.

– Ладно, – согласился я.

От мысли о том, что наше путешествие подходит к концу, у меня со страху свело живот. В Ричмонде я никогда не бывал.

– Ты бы лучше заплатил нам прямо щас, миста Мейсон, – вставил Лютер. – Чтобы потом путаницы не вышло.

Он улыбался, искренне радуясь скорым деньгам.

– Ну же, – подхватил Молин, суя свою уродливую рожу мне прямо в лицо. – Давай сюда это чёртово золото, белый.

Никакие деньги не могли его порадовать.

– Я же сказал, что заплачу в Ричмонде, – неуверенно произнёс я.

Неужто они всё-таки замышляют сдать меня властям?

– Нет, ты заплатишь нам щас, – отрезал Тайри. – А то ещё ушмыгнешь в Ричмонде, как пить дать задумал.

Они мне не доверяли? Все пятеро тесным кольцом обступили меня посреди бато. Я взглянул на Оту, но тот лишь пожал плечами и кивнул. Я достал из кармана золотые монеты, доставшиеся мне такой горькой ценой, и раздал по одной Тайри, Лютеру, Касте, Маркусу и Молину. Пять ушли, осталась всего одна монета на нас с Отой. По его виду казалось, что я должен отдать её ему, но я запихал её обратно в карман.

Здесь было настоящее обжитое становище. Команды двух других бато уже разожгли свои костры. Лодочники ходили друг к другу в гости, и повсюду раздавалось это их непонятное воронье карканье. На всей стоянке я был единственным белым. Когда наш костёр разгорелся, Молин поставил вариться свинину с дроблёной кукурузой. Как обычно, он сначала раздал еду всем остальным, вот только сегодня, когда очередь дошла до меня, в котле ничего не осталось.

– Какая жалость, Мейсон, – издевательски бросил он и отошёл в сторону со своей огромной, полной до краёв миской.

Хотя я был страшно голоден, будь я проклят, если стану выпрашивать еду у этих ниггеров. Кое-кто из них – Куста, Молин и Маркус – ухмылялись, глядя на меня, но я не доставил им удовольствия и смолчал. Вместо этого я нашёл местечко помягче и лёг спать. Арфа, должно быть, кто-то покормил, потому что через какое-то время он пришёл и улёгся рядом со мной. Я втайне надеялся, что Ота принесёт мне хоть немного еды, но он так этого и не сделал.

Посреди ночи я внезапно проснулся. Арфа не было. Костры прогорели до багровых углей, а луна стояла высоко. Живот так сводило от голода, что я ни о чём другом не мог думать, кроме как поскорее его набить. Я решил набрать немного кукурузы из мешка с припасами и сварить её. Мешок я нашёл без труда – у кострища, там, где его оставил Молин. Я отнёс котелок к реке и зашёл в воду, чтобы зачерпнуть чистой. С минуту я так и стоял в реке, глядя на дрожащие на речной ряби лунные блики и слушая доносившийся снизу по течению ровный гул порогов. Стоя там, я окончательно стряхнул с себя остатки сна и понял: что-то не так.

А не так было то, что я остался совершенно один. Вокруг ещё валялось какое-то тряпьё и узлы с одеждой, но у нашего костра не было ни души. Приглядевшись к местам, где располагались две другие команды, я увидел, что их стоянки тоже опустели. И всё же все три бато по-прежнему стояли на песчаной отмели – я только что их видел.

Я сварил немного кукурузы, всё время настороженно прислушиваясь. И точно: из глубины леса доносилось какое-то мерное гудение, сливавшееся с шумом реки. Время от времени вместе с гудением слышался чей-то крик. Я наспех заглотил недоваренную дроблёную кукурузу и двинулся сквозь деревья, крутя головой по сторонам, чтобы уловить источник звука. Земля под ногами стала сырой и топкой; гудение нарастало. Впереди забрезжило оранжевое зарево. Я прошёл ещё ярдов двадцать, стараясь не хрустеть подлеском, и, выглянув из‑за ветвей молодого сассафраса, наконец увидел…

Это была поляна на небольшой возвышенности, посреди которой пылал огромный костёр. Мокрая земля вокруг костра отбрасывала вокруг блики и отсветы пламени. По ту сторону костра стояла палатка и высился огромный старый дуб, опалённый молнией и наполовину выгнивший изнутри. В дупле этого дерева восседал громадный человек с кожей белой как бумага. У него были кучерявые белые волосы и толстые губы – его вполне можно было принять за негра-альбиноса. И всё же эта его белизна была настолько абсолютной и необычайной, что он казался скорее представителем какой-то совсем иной расы.

На ближней стороне от костра, сгрудившись тесной кучкой, стояли человек пятнадцать-двадцать рабов; среди них были и все шестеро моих попутчиков. Они монотонно распевали какую-то фразу, слов которой я не мог разобрать. Время от времени великан на дереве манил кого-то рукой, и один из рабов подходил к нему.

Какой-то мужчина с чужого бато принёс мешок кукурузы; когда он опустил его на землю, из дупла высунулась огромная белоснежная рука и протянула ему кожаный кисет на шнурке. Мужчина повязал шнурок вокруг пояса и с улыбкой припустил обратно к остальным. Он то и дело прижимал этот кисет к своему причинному месту; надо полагать, это был какой-то заговор на деторождение. Подношения следовали одно за другим, а затем подошла очередь Тайри. У него был небольшой свёрток табака, который он, должно быть, стащил из одной из бочек на нашем бато. При виде Тайри на лице бумажно-белого великана распахнулась огромная, приветливая дыра улыбки; казалось, они были старыми друзьями. В отсветах костра казалось, будто у этого странного существа ярко-красные зубы. Он немного пошарил вокруг себя в дупле, а затем выдал Тайри три маленьких мешочка в обмен на табак.

Я как раз размышлял, хватит ли у кого-нибудь из парней дурости отдать своему знахарю одну из моих золотых монет, как именно это и сделал Молин. Он вытащил свою монету, поднял её высоко в воздух, ловя отблески костра, и решительно зашагал прямо к дереву, в котором, точно термит, таился этот огромный белый человек. Не успел я опомниться, как Молин и этот колдун уже закружились у костра в танце. Они представляли собой устрашающее зрелище: Молин с его темным, искаженным ненавистью лицом и огромный древесный житель, белый, как нутро поганки. В пламени костра я смог разглядеть его лицо куда отчётливее, чем прежде. Хотя у него были характерные для негра толстые губы и курчавые волосы, нос его был тонким и заострённым, а лоб – плоским и высоким. Сначала я принял его за толстяка, но теперь, когда он двигался, стало видно, что все эти бугры – чистые мышцы. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка с причудливым узором. Я подумал: а не с Фиджийских ли он островов? Может, попал в Америку на каком-нибудь китобойном судне. Это было диковинное зрелище.

Он всё больше распалялся, выкрикивая одно и то же снова и снова – это звучало как «Ламалама текелили». И зубы у него действительно были красные. Лодочники с бато тоже плясали и вовсю орали «Ламалама», и даже этот проклятый Арф, как я теперь заметил, носился прямо посреди их воинственной пляски – он так завёлся, что практически ходил на задних лапах. Ещё немного поплясав и покричав, Маркус распалился настолько, что тоже отдал своё золото огромному альбиносу, и тогда этот тип метнулся в палатку и вытащил оттуда шпагу. Все одобрительно взревели и принялись выкрикивать его имя – Илайджа, а тот выкрикнул в ответ то, что – уж на этот-то раз – я понял слишком хорошо: «Убивайте хозяев!»

Стоило ему это выкрикнуть, как Арф вылетел из человеческого круга, словно ком грязи, сорвавшийся с раскрученного тележного колеса. Он промчался сквозь подлесок и врезался прямо в меня. Я порадовался, что он меня не цапнул.

Я решил вернуться на стоянку. Арф не выказал ни малейшего желания вести меня за собой, но, ориентируясь по луне и шуму реки, я отыскал дорогу назад к месту своего ночлега. Примерно через полчаса после того, как мы с Арфом улеглись, лодочники потянулись обратно. Я крепко сжимал в руке пистолет – на случай, если Маркус решит опробовать на мне свою огромную шпагу. Но они завалились спать, так меня и не тронув. Я не смыкал глаз до самого рассвета, размышляя об увиденном.

Наутро Молин исчез, у Маркуса была шпага, но никто и не подумал объяснить всё это. Я не стал допытываться; мне просто хотелось, чтобы это путешествие поскорее закончилось. Мы с Арфом забрались под брезент, и лодочники направили бато в канал. На протяжении всего пути по реке в голове у меня была абсолютная пустота, но теперь мысли забурлили. Лица Илайджи, па, Сьюки, Люси, Слоута и убитого конюха – всё поплыло перед моими глазами. Должен ли я предупредить людей об Илайдже? Как скоро я смогу вернуться в безопасный Хардвер, к грандиозным планам па на моё будущее? Что станет со мной в большом городе? На что я буду жить? Мне ведь было всего пятнадцать лет!

Большую часть этого долгого последнего дня я провёл в полузабытьи. Вновь и вновь конюх показывал мне дыру у себя во лбу, вновь и вновь я подносил свечу, чтобы заглянуть Сьюки между ног, вновь и вновь Илайджа яростно кричал: «Убивай!» Канал был оживлённым, и каждый раз, услышав чужой голос, я вздрагивал и просыпался, думая, что это мерзкий коротышка шериф Гарми. В моих кошмарах он уменьшался настолько, что мог пролезть сквозь отверстие для пробки в бочке, и каждый таракан, ползший по моему лицу, казался мне шерифом.

Наконец спустились сумерки, и наша бато с глухим стуком причалила в канальном затоне. Куста снова наступил на меня, а Арф снова лизнул меня в лицо.

– Здесь хорошо, дядь Тайри, – услышал я голос Оты. А затем: – Вылезай, Мейс.

Я выбрался из-под брезента. Мы были в затоне канала – лагуне посреди Ричмонда. Впереди виднелась пристань, у которой с дюжину бато находились на разных стадиях разгрузки. Но прямо здесь, слева от нас, тянулась низкая каменная набережная, окаймлявшая почти безлюдную площадь. Не теряя ни секунды, я ухватился за край стены и выкарабкался на сушу. Ота передал мне Арфа, а затем и сам выбрался ко мне на берег. Команда торопилась отчалить, чтобы их, упаси бог, не увидели с беглым преступником. Мы наспех попрощались с ними, и они, отталкиваясь шестами, уплыли в сторону грузовых пристаней.

– А как же моё, Мейсон? – Ота протянул свою бледную ладонь за последним двойным орлом. Вид того, как вчера все остальные негры получали монеты, явно слишком сильно на него подействовал.

– Мистер Мейсон, пожалуйста, Ота. Люди же могут услышать. Не забывай, что ты мой раб. Монету я оставлю у себя. Ты же знаешь: всё моё – твоё.

– Ну да. А я тогда тоже свой собственный? Сдаётся мне, я к этому готов.

– Ты что, просишь у меня вольную, Ота? С какой стати я должен её давать? Разве ты не понимаешь, что нам лучше держаться вместе?

Тогда было не самое подходящее время для таких разговоров, но у меня уже зрел смутный план: если прижмёт, сдавать Оту внаём как фабричного рабочего.

– Это ты всё испортил, Мейс. Ты потерял мои деньги на выкуп невесты и убил того парня. Я всё ещё могу тебя сдать.

– Конечно, можешь. Сдашь меня – и Слоут продаст тебя на юг, вниз по реке. Продаст тебя в Алабаму, где хозяева вместо пустой болтовни сразу берутся за кнут!

Я по-настоящему разозлился. За последние пять дней я насмотрелся на чёрные лица на всю жизнь вперёд. Лицо Оты стало суровым и мрачным. Он снова выставил руку вперёд.

– Гони деньги, Мейсон. Мы расходимся.

Позади Оты я видел улицу, через несколько кварталов поднимавшуюся вверх, к какому-то зелёному лугу. В нижней её части располагались конторы, но выше виднелись красивые дома с блестящими латунными табличками на дверях и кружевными занавесками на окнах. Весь этот огромный мир ждал меня. Неужели я никогда не стану свободным? Охваченный внезапным омерзением, я вытащил монету из кармана и швырнул её Оте в руку.

– Ну и катись, тупой ниггер. До смерти устал тобой командовать. Катись отсюда. Нанимайся хоть к этому сумасшедшему Илайдже, мне плевать.

Ота без улыбки сунул монету в карман.

– Не смей звать меня ниггером, белая шваль.

Он развернулся на пятках и зашагал через площадь к пристани, где разгружались бато. Арф потрусил за ним.

– Иди сюда, Арфи, – позвал я его. – Давай, мальчик, останься со мной.

Арф остановился, оглянулся на меня и удивлённо приподнял бровь. Ота продолжал идти.

– Давай, Арфи! – повторил я.

Арф высунул язык и припустил за Отой. Я вырастил Арфа белым, а он превратился в чёртову ниггерскую псину. Провалиться им обоим сквозь землю.

Я зашагал по той красивой улице, что приметил раньше. Сердце колотилось так сильно, что у меня темнело в глазах. Не прошёл я и двух кварталов, как врезался в кого-то – хорошо одетого господина в модном сюртуке нового фасона.

– Прошу прощения, – резко бросил он, смерив меня взглядом, от которого я остро осознал, каким оборванцем, должно быть, выгляжу.

Когда он ушёл, я присел перед латунной табличкой на одной из элегантных дверей, используя её как зеркало.

Я всё ещё был во сюртуке и брюках па, но после пяти дней на бато они превратились в настоящее жалкое тряпьё. Я весь был покрыт пятнами от ила и речной воды. К одежде прилипли собачья шерсть, мёртвые насекомые и обрывки травы. Рубашка, носки и бельё воняли так, что запах чувствовался даже мне. Сапоги совсем скрылись под слоем засохшего речного ила; этот же ил склеил мне волосы. Из всех пожитков в карманах, помимо съёмного воротничка и шейного платка, у меня оставалась лишь этот проклятый пеппербокс, всё ещё заряженный тремя пулями, – хотя после стольких дней на реке порох наверняка слишком отсырел для того, чтобы вспыхнуть.

Мне позарез нужно было найти ночлег на каком-нибудь постоялом дворе, где я мог бы помыться и отдать одежду в стирку. Но кто пустит меня в долг с таким-то видом? Я побрёл дальше вверх по склону, пока улица не упёрлась в то самое поле, что я приметил раньше. Поле занимало всю вершину холма и было обнесено невысокой чёрной железной оградой, чтобы туда не забредал скот. Посреди поля, на самом верху холма, высилось огромное белое здание с колоннами. Я понял, что это, должно быть, капитолий штата, который мистер Джефферсон спроектировал по образу римского храма, увиденного им во Франции. Я перемахнул через ограду и пошёл наискосок через поле, чтобы получше разглядеть здание. Конструкция у него была простая: длинная прямоугольная коробка с треугольной крышей и огромными колоннами по обоим торцам. Колонны были настолько высокими, что, когда я глядел на них снизу вверх, у меня перехватывало дыхание. Даже если вся политика – сплошь воровство да враньё, подмостки для этой игры эти ребята себе отгрохали знатные. Я пересёк остаток поля, называвшегося Капитолийской площадью, и прошёл ещё квартал, пока не вышел на улицу под названием Брод-стрит. Там вовсю шла торговля, сновало множество людей и экипажей. Дело шло к сумеркам, а ведь была пятница. Мне нужно было найти жильё до того, как на улицах совсем стемнеет.

Чуть правее виднелась церковь – Монументальная епископальная. Может, местный проповедник сумеет мне помочь. Я начал подниматься по церковным ступеням, но не успел даже дойти до дверей, как нарядно одетая женщина хмуро посмотрела на меня сверху вниз и спросила, что мне нужно. В руках она держала какие-то куски ткани – похоже, пришла прибрать у алтаря. Представляться ей я посчитал лишним, а потому просто сказал, что ищу, где бы остановиться.

– В лошадях разбираешься? – спросила она, смерив меня взглядом с ног до головы. У неё был упрямый аккуратный носик и густо нарумяненные щёки. – Моему брату, кажется, как раз нужен конюх.

Конюх. От этого слова меня так и бросило в дрожь.

– Прошу прощения, мэм, – отчеканил я. – Я джентльмен.

Она рассмеялась и закрыла дверь.

Я прошёл ещё квартал по Брод-стрит. Парни с бато что-то толковали про эту улицу, и на следующем перекрёстке я наконец вспомнил, что именно. Где-то неподалёку отсюда, совсем рядом с капитолием, должны были располагаться ломбарды. Я мог бы заложить свой пистолет и раздобыть денег, чтобы привести себя в порядок и подыскать место, подобающее моему положению.

Я свернул в пустой переулок слева за церковью, потом ещё в один справа от него. Ещё раз налево – и действительно, там оказалось здание с тремя золотыми шарами над дверью. Под шарами висела маленькая табличка: «АБНЕР ЛЕВИ». Я поймал себя на том, что улыбаюсь впервые за последние несколько дней.

В лавке горел газовый рожок; внутри сидел плотный, коренастый мужчина с тёмными волосами и толстыми губами. Стоило мне войти, как он тут же расплылся в дежурной улыбке.

– Добрый вечер, – произнёс я. – Примете в залог пистолет?

Мы были в лавке одни, и упоминание оружия его сперва немного насторожило. Но стоило мне протянуть ему пистолет рукоятью вперёд, как он заметно оживился.

– Не стоит оставлять заряды внутри, – заметил он, выстукивая порох из стволов прямо на прилавок. – Сырой порох, когда подсохнет, может неожиданно бахнуть. Я не расслышал, как вас зовут.

– Лейтенант Бастлер, – непринуждённо бросил я. – Из Норфолка, штат Виргиния.

Услышав это, темноволосый удивлённо вскинул брови – что и немудрено, учитывая, что перед ним стоял светловолосый пятнадцатилетний подросток ростом пять футов и два дюйма. Но рядом не было никого, кто мог бы услышать мою ложь, поэтому он решил не заострять на этом внимания.

– Я могу дать вам под него три доллара на месяц, – сказал он вскоре. – Если вернётесь до шестого июня, сможете выкупить свой пистолет за четыре доллара.

– Идёт, – согласился я, не желая торговаться.

Он выписал залоговый билет и отсчитал мне в руку три доллара. Когда он наклонился над столом, чтобы заполнить квитанцию, я заметил у него на затылке маленькую круглую шапочку.

Я вернулся на Брод-стрит и пошёл в ту сторону, откуда пришёл. Рядом с капитолием обязательно должен был найтись постоялый двор. На тротуаре толпился самый разный люд: джентльмены, дамы, фермеры, рабы и свободные негры. В своём оборванном виде мне было стыдно смотреть кому-либо из них в лицо – я ужасно боялся, как бы меня не приняли за нищего или пьяницу. Ещё через несколько кварталов я увидел золотую вывеску постоялого двора «Лебедь» и направился прямиком туда.

К счастью, внутри было темно, так что женщина за стойкой не смогла толком разглядеть, до чего же я измызган. Без лишних разговоров я договорился с ней насчёт комнаты, попросил подать мне ужин, приготовить ванну и забрать мои вещи в стирку. Всё это обошлось мне в два с половиной доллара с оплатой вперёд. Я расплатился, и служанка проводила меня наверх. Час спустя я уже спал в своей постели, чистый и сытый.

Я проснулся раньше, чем хотелось бы. Попробовал было уснуть снова, но тщетно. Сегодня начиналась моя новая жизнь в Ричмонде – увильнуть от неё было нельзя. Мои вещи ждали в коридоре за дверью: выстиранные, отглаженные и аккуратно сложенные. Рядом стояли сапоги, начищенные ваксой. Если уж мне суждено найти какое-нибудь место, лучше сделать это сегодня.

Я одевался со всей тщательностью, наслаждаясь прикосновением чистой ткани к чистому телу. В комнате висело отличное зеркало; я поправил шейный платок, чтобы скрыть складки на воротничке, и пару минут разглядывал своё отражение. Мои светлые волосы были чистыми и прямыми, бледное лицо слегка порозовело после дней, проведённых на бато, а карие с зелёной искрой глаза выглядели ясными и отдохнувшими. Вот бы быть чуть повыше ростом… и чтобы на лице уже была растительность! Я попытался улыбнуться – нет, вышло слишком по-плутовски. Я решительно сжал тонкие губы – так-то лучше. Деловитый молодой человек из хорошей семьи, готовый добиться успеха.

Вот только в чём? Я спустился по лестнице и прошёл через постоялый двор, заверив хозяина, что обязательно вернусь. Если разыграть карту правильно, можно надеяться перехватить здесь ещё пару дней в долг. Ноги сами понесли меня к Капитолийской площади. Сегодня я заметил, что похожий на римский храм капитолий – далеко не единственное здание на этом поросшем травой холме. Рядом стояло постройка поменьше, увенчанная куполом. Какой-то прохожий подсказал мне, что это городская ратуша Ричмонда. Мне пришло в голову, что я мог бы подыскать работу именно там. В конце концов, я прекрасно умел читать и писать – а такими навыками наше аграрное Содружество едва ли могло разбрасываться. И если я и впрямь вор и убийца, то не самое ли мне место на политической арене?

В ратуше было открыто всего несколько кабинетов – как-никак, девять часов утра субботы. В одном кабинете, задрав ноги на стол, дремал краснолицый чиновник. В другом – какой-то худой тип яростно скрипел гусиным пером. В третьем – дюжий молодой человек в рубашке с закатанными рукавами пытался втолковать что-то по поводу ремонта улицы своему подчинённому. Самый просторный кабинет вмещал троих мужчин за столами и ещё пятерых, сидевших на скамье; все как один – в брюках и сюртуках. Я примостился на левом краю скамьи, где оставалось свободное место. В комнате приятно пахло сигарным дымом. Я приметил четвёртый стол, за которым никого не было. Может, это место как раз для меня!

Время от времени кто-нибудь из сидевших за столами мужчин поднимал глаза и звал:

– Следующий!

Тот, кто сидел на скамье крайним справа, вставал и пересаживался на стул возле стола, после чего они с чиновником принимались шуршать бумагами. По мере того как шло время, я постепенно продвигался ближе к началу очереди, а слева от меня тем временем усаживались новые посетители. Наконец подошла и моя очередь!

– Следующий!

Я сжал губы и решительно зашагал к столу у окна, где меня ждал чиновник. Это был плешивый господин с сальной полоской седых волос над ушами. На носу у него поблескивали в солнечных лучах очки. Его губы были сжаты куда сильнее, чем я когда-либо смог бы сжать свои.

– У вас долговое обязательство или доверительный акт? – спросил он.

– Я Мейсон, э-э, Мейсон Бастлер, – представился я. – Джентльмен.

– Разумеется. – Он протянул руку. – Передать нотариально заверенный документ сторон, находящихся в пределах юрисдикции?

Я сделал вид, что роюсь в карманах.

– Давайте лучше воспользуемся одним из ваших бланков. Я умею читать и писать. Более того, у меня есть литературный слог.

Именно так мой дядя Так отозвался о десятистраничном письме, которое я для него накатал, и это было чистой правдой. Благодаря моему пристрастию к вдумчивому чтению я мог изъясняться столь же витиевато, как пишут в журналах.

Плешивый откинулся на спинку стула с таким видом, словно вообще не понимал, о чём я толкую.

– Вы отказываетесь от передачи гарантийных обязательств?

– Я работу ищу, – я ткнул большим пальцем в сторону пустующего стола. – Похоже, вам не помешал бы ещё один помощник.

Чиновник снял очки, чтобы получше меня разглядеть. Похоже, это не особо помогло.

– В течение девяноста дней необходимо предоставить письменное заявление о праве собственности на имущество, – сказал он мне. – В качестве подтверждения предполагаемого срока владения.

– Могу я приступить сегодня?

– Болван, – он снова водрузил на нос очки и сделал прогоняющий жест рукой. – Следующий!

Выходя, я заметил на полу что-то похожее на выброшенную газету; я поднял ее и взял с собой.

Стоял погожий солнечный майский день; сорняки и пучки травы пробивались наружу в каждом свободном уголке грязных пустырей и улиц Ричмонда. Я подумал, не улыбнётся ли мне удача в самом здании капитолия. Вряд ли. Я устроился на чистом участке лужайки, чтобы почитать газету.

Я с удовольствием обнаружил, что это был апрельский номер «Южного литературного вестника». До нашей фермы этот выпуск ещё не добрался. Пробежав глазами оглавление, я наткнулся на статью Эдгара По под названием «Шахматный аппарат доктора Мельцеля». Он был моим любимым современным писателем; чуть ли не каждый месяц в «Вестнике» появлялась его новая история – либо жуткая, либо юмористическая. Я тут же, не сходя с места, прочитал «Шахматный аппарат доктора Мельцеля» от начала до конца.

Это оказалось эссе, а не рассказ ужасов, которого я ожидал, – статья о шахматном автомате, который некий мистер Мельцель возил с показами по всей стране. Эдгар По доказывал, что это не может быть настоящей машиной, иначе она всегда бы выигрывала. Вместо этого, писал он, внутри автомата должен прятаться карлик, и даже приложил подробный чертёж, показывающий, как именно тот там помещается. Я дочитал статью с чувством глубокого удовлетворения и какое-то время сидел, размышляя о том, каково это – работать карликом, прячущимся внутри шахматной машины. В шахматы я играть не умел, зато в шашки резался недурно, пусть и не так здорово, как Ота.

Перелистнув обратно к началу «Южного литературного вестника», я заметил, что редакция находится по адресу Мэйн‑стрит, 1501, Ричмонд. Почитав редакторские заметки (которые обычно пропускал), я узнал то, о чём раньше и не догадывался: Эдгар По теперь был главным редактором «Вестника»! Какая удача! Эдгар По поймёт моё отчаянное положение – он и сам хлебнул лиха. По словам судьи Перроу, По выставили из университета за карточные долги. Пойду и попрошу у него работу!

Я добрался до перекрестка Пятнадцатой и Мейн-стрит, даже ни у кого не спросив дорогу. Как говорит Эдгар По, высшая способность человека – это умение рассуждать.

Когда я подошёл к нужному перекрёстку, стоял тихий, пыльный полдень. На самом краю дороги в неглубокой грязной луже спал боров. Вокруг громоздились кирпичные здания; на первом этаже дома 1501 по Мейн-стрит располагалась лавка, где торговали ювелирными изделиями и оптикой. Табличка у бокового входа сообщала, что внутри находятся офисы «Южного литературного вестника», владелец – Т. У. Уайт. Поблизости не было ни души, но дверь послушно открылась от моего прикосновения. Я оказался в большой комнате с дощатым полом, заваленной исписанными листами бумаги и типографским оборудованием.

Центральное место в комнате занимал печатный станок – массивная машина из чёрного чугуна, на удивление богато украшенная завитками и орнаментом, с мощными на вид винтами и рычагами со всех сторон. В дальней стене была огромная двустворчатая дверь, которая, как я предположил, вела на погрузочную площадку и в переулок. Рядом с этой дверью высились стопы газетной бумаги и пачки готовых номеров – майского выпуска «Южного литературного вестника». Вдоль ближней стены, выходившей на Пятнадцатую улицу, стояли столы, освещённые большими окнами. В косых лучах света плясали пылинки. Было так тихо, что я слышал, как кто-то разговаривает в лавке за стеной.

На одних столах лежали гранки с неровно обрезанными краями, подготовленные для корректуры, другие были усыпаны металлическими буквами и знаками препинания. Повсюду лежали наборные линейки и лотки с литерами, выложенными в зеркальном порядке, а рядом стояли горшочки со смолой, которой закрепляли набор. Длинная низкая наборная касса, находившаяся прямо на столах, вмещала десятки мелких ящичков – по ящичку для каждого начертания каждой буквы. Поскольку вокруг никого не было, я припрятал в карман три красивые курсивные литеры: М, А и Р.

Слева от двери, через которую я вошёл, была лестница, а на стене рядом с ней красовалась нарисованная указующая рука. Я поднялся наверх.

Наверху я обнаружил просторную, светлую комнату с окнами на две стороны. Полки ломились от печатной продукции, а вокруг высились шаткие стопки рукописей, журналов, газет и книг. Там стоял единственный пустой письменный стол с табличкой: «Т. У. УАЙТ, ВЛАДЕЛЕЦ». С потолка свисали изрядно послужившие листы липкой бумаги от мух. Всё здание пропахло типографской краской.

– Эй! – подал я голос. – Есть кто?

В ответ донёсся сухой, деликатный кашель.

В дальнем правом углу в комнату вдавался небольшой квадратный кабинет. Дверь в него была приоткрыта, и на ней золотыми буквами значилось:

Я заглянул внутрь. Молодой человек небрежно растянулся на марокканском диване. Он взглянул на меня без особого интереса.

– Полагаю, вы мистер По, – сказал я. – Я Мейсон Алджерс Рейнольдс из Хардвера, штат Виргиния.

Он едва заметно кивнул. Поскольку передо мной был не кто иной, как сам потрясающий Эдгар По, я почувствовал, что могу говорить начистоту.

– Я нечаянно убил собственного двойника. Я беглец, и теперь нуждаюсь в месте.

Он слегка округлил глаза – глаза, что были глубокими омутами тьмы под высоким и, пожалуй, излишне выдающимся лбом. Даже если я позабуду всё остальное об Эдгаре По, образ его глаз не изгладится из моей памяти никогда. Казалось, они смотрели одновременно наружу и внутрь – в любой миг с одинаковой пристальностью следили и за игрой фантазий его собственного разума, и за случайностями внешнего мира. Его глаза были чудесными вратами между двумя мирами. Что до остального лица, у него был прямой рот, приятный орлиный нос, тонкие усики и тёмные волнистые волосы, уже слегка поредевшие на висках. Но глаза решали всё; они были светильниками, на свет которых летел трепещущий мотылёк моей души.

– Сколько вам лет? – наконец спросил он.

Голос у него был низкий и ясный, а линия губ, пока он говорил, успевала передать удивительно широкий спектр чувств: от презрения к скуке, от скуки к веселью, затем к интересу и, наконец, к искреннему участию.

– И почему вы говорите о двойнике?

– Мне пятнадцать, мистер По. Я называю его двойником, потому что парень, которого я застрелил – исключительно по случайности, заметьте! – был блондином, как и я, и в точности моего роста. Мне паршиво из-за этого, а шериф Гарми желает заполучить меня живым или мёртвым. Я всего лишь забирал обратно деньги па за виски у мистера Слоута в отеле «Либерти» в Линчберге. На эти деньги я должен был купить жену для нашего раба Оты, но одна из девиц мистера Слоута стащила их у меня.

– Блуд и смертоубийство в пятнадцать лет, – задумчиво произнёс По. – Живенький малец. Истинный виргинец. Надеюсь, своего африканца вы к нам в контору не притащили?

– Никак нет, сэр. Ота пошёл своей дорогой, едва вчера мы добрались до Ричмонда. Я читал ваши рассказы в «Вестнике», мистер По, и они мне очень понравились. Я «Беренику» и «Рукопись, найденную в бутылке» практически наизусть знаю. Я читаю и пишу лучше всех в Хардвере и даже в Линчберге. Как думаете, нашлось бы для меня какое-нибудь место? Только вы не должны никому называть моё настоящее имя. Зовите меня Мейсон Бастлер.

– Что ж, входите, младший брат, – сказал он, быстро взмахнув своей тонкой белой рукой. – И закройте дверь.

Я переступил порог кабинета и притворил за собой дверь. Помимо дивана, здесь были книжные полки, два деревянных стула с прямыми спинками и письменный стол, заваленный ворохом бумаг. На полу то там, то сям тоже громоздились книги. В стене за столом мистера По имелось окно. Я взял один из стульев и сел.

– Я мог бы помогать в типографии, – предложил я.

– Настоящий типографский чертёнок[4], – сказал По. – Вас зовут Мейсон? Ваш отец принадлежит к Вольным каменщикам?

– К масонам? Нет, сэр. Мы епископалы. Ма умерла, а па пьёт. Всё моё достояние – пятьдесят центов да залоговый билет на пистолет.

– Вы забываете о своём буколическом здоровье, – с улыбкой заметил По. – И о великолепном облачении, что вы носите на своих плечах. Вы пустились в плаванье по воле волн, Мейсон, и приливы судьбы уносят вас в открытое море. Мне знакомо это чувство, слишком хорошо знакомо.

Он умолк и некоторое время разглядывал меня, выражение его лица слегка менялось в такт стремительному потоку его мыслей.

– Я помогу вам, – произнёс он вскоре. – Хотя сперва мне нужно записать свои утренние размышления. Сегодня я отложил в сторону эти проклятые книжные рецензии, чтобы поработать над новой историей. Употребляете ли вы спиртное?

– Нет, сэр. Не хочу стать таким, как па.

– Я тоже не желаю быть безумным фермером-рабовладельцем, Мейсон, но сегодня библейская суббота, а мистер Уайт уехал в Питерсберг. Позволь мне, как я уже сказал, сохранить плоды моих прерванных трудов, а затем мы с вами отправимся в кабак, юный убийца, юный чертёнок, юный Мейсон, née[5] Рейнольдс, appellé[6] Бастлером. Бастлер – в этом имени слышится что-то от гнусного, ханжеского дурака. Вам лучше сохранить собственное имя. Я близко дружен с неким Иеремией Рейнольдсом, блестящим человеком со всеобъемлющим умом. Он приедет сюда на следующей неделе, возможно, чтобы устроить мою судьбу. У меня есть чудесный план исследовательской экспедиции. А теперь – тишина!

Спустив ноги на пол, он проворно пересел за свой письменный стол. Взяв в руку перо, он быстро писал без малого час. За всё то время, что его перо безостановочно бегало по бумаге, он ни разу даже не взглянул в мою сторону. Не желая мешать его трудам, я коротал время за просмотром книг, сложенных стопкой на полу возле моего стула. Я заметил книгу писем и воспоминаний поэта Кольриджа, памфлет под названием «Экспедиция к Южным морям» того самого Иеремии Рейнольдса, о котором только что говорил По, а также несколько путевых заметок о Швейцарии, Испании и Пенсильвании. На самом же дне стопки покоился географический трактат со следующим заглавием: «Теория концентрических сфер Симмса, доказывающая, что Земля полая, обитаемая изнутри и широко открытая у полюсов. Сочинение Гражданина Соединенных Штатов». Этот странный трактат привлёк моё внимание, и я погрузился в его чтение.

«Теория Симмса» открывалась целой чередой предисловий, оправданий и объявлений, суть которых сводилась к тому, что капитан Джон Кливс Симмс, «Ньютон Запада», был великим гением, коего мир ценил крайне мало. О Симмсе говорилось так много, что я вскоре пришёл к выводу: книгу написал он сам. Когда все хвастовство и разглагольствования остались позади, выяснилось, что Симмс считал нашу планету огромной полой сферой с колоссальными отверстиями зияющими на Северном и Южном полюсах. Согласно Симмсу, каждое из этих отверстий насчитывало около четырёх тысяч миль в поперечнике. Симмс утверждал, что корабль вполне может перевалить за кромку такого отверстия и пройти прямиком на внутреннюю поверхность Полой Земли. Предполагалось, что эта внутренняя поверхность покрыта материками и океанами точно так же, как и внешняя. У Симмса имелись и дальнейшие выкладки о других полых сферах, расположенных концентрически внутри главной, но эти дополнительные сферы показались мне лишь излишней приправой к той вдохновенной чепухе, коей являлась его первоначальная идея – Полая Земля.

Эта мысль до того меня позабавила, что я с жадностью принялся читать дальше, совершенно позабыв про Эдгара По, занятого за своим столом. У Симмса – или у его рупора, Гражданина Соединенных Штатов, – имелся целый список причин, почему наша планета на самом деле представляет собой полую оболочку. Центробежная сила стремится вытолкнуть всё вещество вращающейся планеты наружу, превращая его в сферическую оболочку. Если поднести конец магнита к листу бумаги с железными опилками, опилки сами собой сложатся в пустотелое кольцо. Стебли пшеницы и птичьи перья внутри полые. Тяжёлые горы стоят поверх лёгкой почвы. Вещество вокруг Сатурна складывается в кольца. Полюса Марса выглядят тёмными, потому что это на самом деле гигантские отверстия, ведущие внутрь полой планеты. Правильное толкование древнееврейских слов theoo и beoo, показывает, что вместо привычного начала: «Земля же была безвидна и пуста», в Библии на самом деле сказано: «Земля была безвидна и ПОЛАЯ!» И наконец, как решающий аргумент: планеты должны быть полыми, потому что это «сие являет великую экономию материи».

Великую экономию материи. Мне по душе пришёлся ход мыслей Симмса. Меня всегда тянуло к неизведанному; о, каким приключением стало бы открытие целого нового мира – мира, сокрытого внутри! Каково это – перевалить на корабле через эту огромную толстую кромку и очутиться внутри? Каковы там условия, под сводами Полой Земли? И почему до сих пор ни один путешественник не привёз известий об этих гигантских, размером с материк, провалах в арктических и антарктических морях? У Гражданина Соединенных Штатов нашлось два ответа. Во-первых, земное магнитное поле во внутренней вселенной меняет своё направление, а это значит, что вдоль краев этих отверстий поле устремляется с востока на запад, порождая феномен, именованный Гражданином «закрученными меридианами». Исследователь, который попытается довериться компасу и держать путь к Северному или Южному полюсу, неизбежно закончит тем, что будет кружить на восток или на запад вдоль самого края одного из этих исполинских отверстий. И даже если исследователь откажется от использования компаса в пользу более надежного метода – астрономической навигации, его попытки проникнуть внутрь будут серьезно затруднены из-за «великих ледяных стен», окружающих провалы как на севере, так и на юге. Эти ледяные валы иногда видели моряки – китобои и промысловики, застигнутые штормами, – но никто из известных нам людей не выжил после попытки пройти за них. Симмс полагал, что лучший способ достичь Полой Земли – двигаться на север через ледяные поля от самых северных берегов Сибири.

– Чудно, – произнёс По, бесцеремонно вторгаясь в мои грёзы об исследовательских экспедициях. – Мой герой пущен в плавание; я жажду и трепещу. Теперь, когда кривоногий Уайт убрался со сцены, я дерзну переступить запретные пределы таверны Хогга.

Заметив у меня в руках книгу, он широко улыбнулся.

– Как вам теория Симмса, Мейсон? Он безумнее и пьянее вашего отца-фермера.

Как я узнал позже, это было очень в духе Эдди По: уцепиться за какую-нибудь мелкую детальку, которую вы ему сообщили, и возвращаться к ней снова и снова. Я был не в том положении, чтобы заступаться за отца, а потому пропустил колкость мимо ушей и ответил прямо на вопрос.

– Интересно, каково там, внутри Полой Земли? Как вы думаете, может ли на внутренней стороне быть своё солнце?

– Солнце! Любопытная мысль, – говоря, По споро сворачивал только что исписанные листы в свиток, который затем перевязал лентой. – Я держал в уме теорию Симмса, когда писал свою «Рукопись, найденную в бутылке». Разумеется, там, чтобы поставить точку, я заполнил провал исполинским чёрным водоворотом. Вы когда-нибудь видели водоворот?

Он уставился на меня своими тёмными глазами.

– Исполинский водоворот? Нет. Хотя, пока мы спускались по реке Джеймс, мелких водоворотов там хватало. Я приплыл сюда на бато вместе с командой рабов.

– Вы общались с ними?

– Конечно. Послушали бы вы, мистер По, какие истории они рассказывают по ночам у костра. Некоторые из этих сказок уходят корнями в саму Африку.

– Absit omen[7], – обронил По, сделав в мою сторону знак из двух пальцев, призванный отвести сглаз. – Избавь меня от компании твоего па и рабов. И не зови меня мистером По, младший брат, зови меня Эдди. Я тебе не какой-нибудь мистер Как-Там-Его, я – всемирный гений двадцати пяти лет от роду.

Мы вышли из кабинета, причём Эдди дважды возвращался, дабы удостовериться, что надёжно запер замки. Оказавшись на улице, мы пересекли Мэйн-стрит наискосок и направились к таверне Хогга.

– Я ночевал в «Лебеде», – сказал я Эдди, когда мы вошли. – Может, нам стоило пойти туда? Если они увидят меня с кем-то столь важным, как вы, они наверняка откроют мне кредит.

Эдди теперь был в прекрасном расположении духа, и это моё предположение заставило его так и затрястись от смеха.

– Неужели ты думаешь, Мейсон, будто писатели – богачи? Столпы общества? Я сижу без гроша в кармане, хотя мне до смерти невыносимо оставаться в таком положении, – последние слова он произнёс едва слышным шёпотом, поскольку мы уже вошли внутрь таверны Хогга.

Внутри почти никого не было. Эдди сделал повелительный жест и обратился к трактирщику:

– Эй, Хогг, два жгута табака, будь любезен.

Эдди бегло осмотрел табак, а затем вернул его на стойку:

– Что-то мне не по вкусу этот табак, Хогг. Принеси-ка нам вместо него рому с водой.

Мы устроились на скамье у стены. На скамье лежали подушки, набитые конским волосом. Сидеть там было уютно. Хогг принёс нам кувшин воды, мерную кружку рому и два стакана. Когда Эдди поднял кружку, я накрыл свой стакан ладонью.

– Пожалуйста, не надо, – попросил я его. – Я против крепких напитков. Несколько раз пробовал виски па, и мне совсем не понравилось. От него только голова кружится и тошнит.

– Счастливчик, – сказал Эдди. – Приземлённый, скучный фермер. Ну, тогда говори, а я буду пить. Рассказывай свою историю во всех драматических подробностях.

Я поведал ему всю историю целиком: как ушёл с фермы, наломал дров в Линчберге и бежал в Ричмонд. Особое впечатление на него произвело то, что мне до сих пор снится покойный конюх.

С каждой порцией рома, которую Эдди вливал в себя, его поведение заметно менялось. После первой порции он оставался веселым и язвительным, после второй – погрустнел и задумался, после третьей – разволновался и размяк, а после четвертой начал разглагольствовать про теорию Симмса о Полой Земле. Ром окончательно развязал Эдди язык, и тот чистосердечно признался, что в глубине души искренне верит в истинность этой гипотезы.

Буквально в прошлом месяце друг Эдди, Иеремия Рейнольдс, произнёс в Конгрессе речь в поддержку американской исследовательской экспедиции к южным полярным областям. И хотя Рейнольдс некогда и сам был последователем Симмса, пред лицом Конгресса он не посмел заикнуться о Полой Земле. Вместо этого он призывал к полярным изысканиям ради таких ничтожных, надуманных предлогов, как улучшение торговли и составление более точных карт.

Эдди был глубоко разочарован тем, что Рейнольдс упустил возможность прочесть Конгрессу лекцию о Полой Земле, и тот безумный сумбур, вываливаемый теперь им на меня, являлся как раз тем, что, по мнению самого Эдгара Аллана По, следовало сказать Иеремии Рейнольдсу. Доводы Эдди в пользу этой теории вовсе не имели отношения к науке. Его вера зиждилась на том, что он именовал «поэтической необходимостью».

– Чрево и череп, – изрёк он нараспев, выпрямившись и многозначительно погрозив мне пальцем. – Чрево, череп и Полая Земля. Если голова человека – всего лишь шар из полой кости, то почему наш мир должен быть устроен иначе? И чем является чрево, как не пещерой из мускулов и жил? Разве не символично, что фермер Симмс превращает наш цветущий земной шар в оскаленный memento mori? Но кто или что сожрало влажный мозг или плод, что прежде гнездился внутри? Какой-нибудь герой должен пробиться к Полюсу и отыскать червя, что не ведает сна! Быть может, юный Мейсон, именно тебе суждено довести это до конца.

Его темные глаза магнетически приковывали мой взгляд к себе, их глубины вращались подобно водоворотам.

Прошло мгновение. Эдди моргнул и вылил в стакан остатки рома из кружки. В кружке оставалось лишь несколько капель.

– Великая ледяная стена – это последний барьер между нами и Южным полюсом. Подобно добродетельной женщине, Земля прячет своё потаённое лоно за целомудренным ледяным корсетом. Ледяной обруч отделяет нас от этого провала, Мейсон, но разве мы живём не в век аэронавтики? Разве парящий полет фантазии не способен перемахнуть через самую высокую стену? Я написал обо всём этом Рейнольдсу, и в следующую субботу он прибудет, дабы претворить мой план в жизнь. Кое-кто зовёт меня мистификатором, но в своём роде я человек науки. Только наука способна спасти меня от меланхолических сравнений, коими переполнен мой разум.

Он угрюмо уставился на последние капли рома в своём стакане.

– Мерзость, – вздохнул Эдди. – И рождение, и смерть – мерзость невообразимая: быть запертым в чьем-то теле, быть заколоченным в ящик! Я задыхаюсь. Мне нужен воздух!

Допив остатки рома, он вскочил на ноги и нетвёрдой походкой устремился к дверям таверны, а я поплёлся следом за ним.

– Джентльмены! – окликнул нас Хогг. – Вы, кажется, забыли расплатиться за ром с водой.

– Расплатиться за ром с водой! – воскликнул По, и рот его упрямо сжался от гнева. Вся его дурашливость вмиг испарилась, голос звучал на удивление твёрдо. – Разве я не отдал тебе табак в обмен на ром с водой?[8] Чего ещё ты требуешь?

– Но, сэр… – Хогг замялся, выглядя несколько растерянным. – Что-то я не помню, чтобы вы платили за табак.

– Что это значит, шельма? Разве не твой табак вон там лежит? С какой стати я должен платить за то, чего не брал?

– Но, сэр…

– Оставьте свои уловки для простаков! – огрызнулся Эдди и решительно зашагал на улицу.

Он так стремительно припустил вдоль квартала, что я едва за ним поспевал. Его плечи подрагивали; когда я наконец поравнялся с ним, то увидел, что он тихонько посмеивается и разговаривает сам с собой.

– … блестящее надувательство, – бормотал он. – Истинно первосортное надувательство. Как хорошо, что бдительный Уайт откладывал мой первый визит к Хоггу. Сегодня я улыбаюсь, как мошенник!

Он растянул губы в неестественной ухмылке и повернул голову, чтобы посмотреть на меня.

Я был совершенно сбит с толку.

– Я… вы же не… Я хочу сказать, Хогг-то прав! Вы должны ему за ром. Табак тут вообще ни при чём.

– Табак имеет ко всему самое прямое отношение, Мейсон, как шляпа фокусника имеет отношение к его кроликам. Разве я не тружусь? Разве я не нищ? И разве я не испытываю жажды? Я тружусь, я нищ, я жажду – ergo, я имею полное право надуть Хогга. Сосредоточься на первых двух посылках этого силлогизма: я тружусь; я нищ. Журнал мистера Уайта, Мейсон, – тот самый «Южный литературный вестник», где ты ищешь место, – начинал с тиража в пятьсот экземпляров, а под моим редакторским началом вырос до двух тысяч. И при всём том я нищ. Мои лучшие силы растрачиваются на службе у неграмотного и пошлого человека, у которого нет ни ума, чтобы оценить мои труды, ни воли, чтобы их вознаградить. И вот я брожу пьяным по улицам этого жалкого Ричмонда, и некому созерцать моё падение, кроме пятнадцатилетнего деревенского мальчишки.

По театрально застонал и свернул за угол на улицу, уводящую вниз, к реке Джеймс. Там, внизу, раскинулась гавань, где на якоре стояли паровой пакетбот и несколько крупных парусных судов. От гавани дул прохладный свежий бриз. День был по-прежнему ясный, согретый тёплым послеполуденным солнцем. Я никогда прежде не видел кораблей; вид их мягко покачивающихся мачт взволновал меня до глубины души.

– Таверна на Рокеттс-Лендинг – наша следующая остановка, – сказал По.

Походка его была нетвёрдой, но он был далеко не так пьян, как казалось, когда мы уходили от Хогга.

– Там меня хорошо знают, так что надувательство исключено. Я вынужден умолять тебя одолжить мне те полдоллара, о которых ты говорил. Взамен я обещаю тебе приличное жильё и место ученика печатника. Я две недели не брал в рот ни капли, а теперь желаю испить чашу вакхического безумия до самого дна. Аллопатия, юный Мейсон, – это научный метод лечения недуга ядом, чьи симптомы противоположны проявлениям самой болезни. Выпивка – это аллопатическое лекарство от того водоворота безумия, по водным склонам которого я несусь. Морская повесть, начатая мною сегодня… – Он помахал свитком рукописи перед моим носом. – Эта повесть должна поправить моё материальное положение, Мейсон, и если дураки-издатели не пожелают мне помочь, я найду иной способ разбогатеть. Банкнота – всего лишь чернила и бумага.

Я протянул Эдди полдоллара. Если он действительно собирался приютить меня и найти мне работу, то цена была невысокой. Но почему, почему в такой чудесный день и в таком удивительном городе ему обязательно нужно было напиться?

– Я подожду у таверны, – предложил я. – Хочу посмотреть на корабли.

– Мудрое решение, – отозвался Эдди. – Сделай для меня вот что: зайди в таверну и разыщи меня до заката. Позаботься о том, чтобы я добрался домой, в пансион миссис Яррингтон на Банк-стрит, что у Капитолийской площади. Я снимаю там жильё вместе с моей дорогой тётушкой и милой Сестрёнкой. Если я усну и проснусь в этой таверне, дело может кончиться моим самоубийством.

– Могу я тоже остаться в пансионе?

– Ты будешь спать под моими стрехами, маленький буревестник, – сказал он. Последний раз отдав мне салют свитком бумаг, он исчез в таверне на Рокеттс-Лендинг.

Я провёл несколько приятных часов, слоняясь по гавани. Понаблюдав, как колёсный пакетбот, пуская пар, уходит вниз по реке Джеймс в сторону Норфолка и Балтимора, я решил разузнать побольше о парусных судах. Там стояли небольшая шхуна, двухмачтовый бриг и трёхмачтовый барк покрупнее под названием «Грампус»[9]. Мне удалось подняться на борт «Грампуса». Матросы попались дружелюбные, но не сводили с меня глаз: этим утром они обнаружили на судне беглого раба, он тайно пробрался на борт и прятался в трюме. Я немного помог им с погрузкой, и один из мужчин дал мне кусок хлеба и шмат солонины. Это была моя первая еда за весь день, и пришлась она как нельзя кстати. Оставалось надеяться, что миссис Яррингтон хорошо кормит своих постояльцев, а главное – что она вообще согласится меня принять.

Работая бок о бок с матросами, я думал о том, как ловко Эдди надул Хогга с ромом. Если уж так устроен мир, то я свалял дурака, не прихватив ещё несколько золотых монет из сейфа Слоута. Если верить Эдди, Т. У. Уайт был порядочным скрягой. И всё же мысль о том, чтобы стать учеником печатника, мне нравилась. За пару лет я смогу полностью освоить печатное дело. С таким ремеслом можно отправиться куда угодно и везде найти работу. Если сегодня Ричмонд показался мне удивительным – с его набережной и капитолием на холме, возвышающимся над городом, – то когда-нибудь мне наверняка захочется двинуться дальше: возможно, в Балтимор и Нью-Йорк, возможно, в Европу, а может, и в какие-нибудь дикие новые земли на таком вот барке, как «Грампус».

Накормивший меня моряк отвел меня на нижнюю палубу, чтобы показать носовой кубрик. Койки там были тесными, точно гробы. Странно получалось: чтобы уйти дальше всех, приходилось сильнее всего себя стеснять. Мне хотелось увидеть мир, но теперь, сбежав с фермы па, я ещё не был готов втиснуться в матросскую койку.

Когда спустились сумерки, я зашёл в таверну на Роккетс-Лэндинг. Эдди я нашёл мертвенно-бледным; он мёртвой хваткой цеплялся за полупустой стакан тёмного рома. Я сел рядом, но спиртное уже окончательно одолело его, и он едва узнавал меня. Он сидел за столом с двумя мужчинами, один из которых – сильно загорелый шотландец – оказался старпомом «Грампуса». Он-то и проставлялся весь день.

– Я тут утречком забрал двадцатидолларовую золотую монету у одного раба, тайно пробравшегося к нам на борт, – сообщил мне шотландец. У него были длинные волосы и приветливая улыбка. – Мошенник хотел оплатить проезд! Ты можешь в это поверить? Не желаешь стаканчик рому, приятель?

– Нет, спасибо, – ответил я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – А кто это был? То есть… как звали этого раба?

– Да он поначалу отпирался, – хохотнул старпом. – Здоровенный такой черномазый детина, настоящий дикарь. Но плёткой мы из него ответ-то выбили, уж будь уверен. Лютер Гарленд его зовут.

От этих слов у меня точно тяжёлый камень лёг на сердце. Я вспомнил, как в наш самый первый день на реке Лютер тянулся к золоту – тянулся с простодушным, чистым стремлением человеческой души к свободе. А теперь он избит, закован в кандалы и возвращается в Линчберг.

– А он не сказал, откуда у него деньги? – услышал я собственный вопрос.

– Да ничего он не сказал, кроме имени, – отмахнулся старпом. – Он так кричал, что и имя-то едва разобрали. Пей давай, Эдди, и толкни нам ещё какую-нибудь речь!

– Эдди пора домой, – сказал я старпому. – Я должен его увести.

– Он обещал мне стихи, – возразил старпом и, потянувшись через стол, ткнул Эдди пальцем в грудь. – Сказал, что расплатится за выпивку стихотворением, написанным для моей жены, Елены.

– К Елене… – пробормотал Эдди. – Записывай.

По крику старпома трактирщик принёс перо и бумагу. Эдди принялся читать стихи, а я записывал их под диктовку. Вещь была прекрасная, хотя пока я переписывал строки, мне вспомнилось, что я уже читал их раньше в «Вестнике». Старпому они пришлись по душе – правда, лишь после того, как я растолковал ему значение всех этих слов.

К Елене

Елена, как никейский чёлн

Краса твоя! – Во время оно

По глади благовонных волн

Скиталец мчался окрылённо

К себе, в родное лоно.

Моя каморка на чердаке, по сути, представляла собой лишь половину мансарды. Мою часть отделял от чулана ряд больших, поставленных на попá сундуков. Стены и потолок щеголяли голой дранкой и стропилами. Постелью мне служил набитый соломой тюфяк, лежавший прямо на пыльном полу. Каждое утро мне приходилось спускаться на три пролёта вниз во внутренний дворик, чтобы вынести помои и набрать свежей воды в умывальный таз. И всё же в этой комнатушке я был счастлив.

Стряпня миссис Клемм была сытной, пусть и простой, да и остальные постояльцы оказались людьми порядочными. В моей комнатке имелось небольшое слуховое окно, выходившее на ричмондские крыши; по ночам мне доставляло истинную радость любоваться огнями спящего города. А самое главное, что вместо того, чтобы вязнуть в заботах па – ферме, выпивке и рабах, – я оказался в большом мире и осваивал современное ремесло.

В первое воскресенье Эдди весь день пролежал в постели. Я собирался было проводить дам семейства Клемм в церковь, но за завтраком миссис Клемм сухо объявила, что они не религиозны. Поскольку сопровождать было некого, я и сам пропустил службу и до самого обеда слонялся по Ричмонду. Меня занесло даже в Скримертаун – квартал, где жили свободные чернокожие. Многие из них были ремесленниками и держали небольшие мастерские в своих крошечных дворах. Я внимательно поглядывал по сторонам, надеясь увидеть Арфа и Оту, но тщетно.

Днём, когда мы все отобедали варёной ветчиной с капустой, Вирджиния уселась за пианино в гостиной пансиона и запела. Для четырнадцатилетней девочки у неё был на редкость мощный голос. В том, как ходили мышцы её горла, определённо крылось что-то странное и пугающее. Эти звуки поневоле заставили меня вспомнить забой свиней и огромный нож, которым наш Люк перерезал им глотки. Вирджиния и понятия не имела о моих мыслях; напротив, я, похоже, пришёлся ей по душе, и в перерывах между куплетами, переводя дыхание, она то и дело одаривала меня улыбкой. Когда она улыбалась, её пухлые щёки ещё сильнее округлялись, превращая глаза в узкие щелочки. Пение тянулось бесконечно, но я рассудил, что встать и уйти будет совсем не по-джентльменски. Наконец всё закончилось, и я отправился спать с жуткой головной болью.

В понедельник утром я спустился к завтраку пораньше, чтобы По не ускользнул на работу без меня. На завтрак давали чай, тёплое молоко, овсянку и патоку. Я размеренно ел, пока не появился Эдди. И хотя за столом, кроме меня, больше никого не было, его взгляд скользнул мимо, словно я был всего лишь очередным безликим постояльцем.

– Доброе утро, Эдди, – сказал я.

Он вздрогнул и пролил немного чая на стол.

– Ты должен звать меня мистер По.

- Вы ведь меня помните, мистер По? Мейсон Бастлер?

– Я думал, твоя фамилия Рейнольдс, – угрюмо буркнул он, размешивая тягучую каплю патоки в своём чае. – Иеремия Рейнольдс приезжает к нам на следующей неделе. Вы не родственники?

Я покачал головой. В брошюре Рейнольдса о Южных морях говорилось, что он из Пенсильвании, а моя семья жила в Хардвере с 1710 года.

– Вам не стоит звать меня Рейнольдсом, мистер По, потому что… – не желая произносить это вслух, я сложил большой и указательный пальцы, изображая пистолет. – Мой двойник?

– Смутные фантазии, – отозвался он, допивая чай с болезненным видом. – Ты – кошмар, явившийся на мою голову.

– Пожалуйста, мистер По, вы ведь обещали порекомендовать меня мистеру Уайту на должность…

– …чертёнка. – Он так и впился в меня своими тёмными сверкающими глазами. – Разве у меня мало собственных забот?

– Я должен платить вашей тётушке три доллара в неделю, – поспешно сказал я. – И готов делать всё, что смогу, чтобы помочь вам: бегать с поручениями, переписывать тексты – что угодно.

Он ненадолго задумался и наконец коротко и мрачно кивнул.

– Ну хорошо, Мейсон. Ты изводишь меня до полусмерти, а потом предлагаешь любую помощь? Что ж, ты действительно будешь делать всё что угодно, и гораздо быстрее, чем тебе кажется, – он поглядел на меня ещё какое-то время, а затем поднялся, собираясь уходить. – Сбегай наверх и скажи тётушке, пусть отдаст тебе свиток рукописей, позабытых мной.

В редакции «Вестника» Эдди представил меня мистеру Уайту и Глендону, их печатнику. Уайт был краснолицым и нетвёрдо держался на ногах, а Глендон оказался поджарым, длинноволосым мужчиной с густыми усами и протяжным южным выговором. Чтобы проверить мои способности, Уайт, Глендон и Эдди встали надо мной и принялись наблюдать, как я вычитываю колонку и набираю строку текста. Почему-то выкладывать литеры в зеркальном порядке, как того требовал наборочный станок, давалось мне без всякого труда. Меня наняли помощником Глендона с жалованьем в шесть долларов в неделю, с условием, что в свободное от печати время я буду исполнять обязанности мальчика на побегушках.

Первые несколько дней пролетели незаметно. Глендон в основном занимался самим набором; я же грел смолу и раскладывал использованные литеры обратно по ячейкам касс. Кроме того, я помогал управляться с большим железным прессом – настоящим чудовищем, куда более строптивым, чем наш старый Даммит.

До пансиона было рукой подать, так что каждый день в полдень я возвращался туда на обед. Эдди обычно оставался в редакции «Вестника», поглощённый своей новой морской повестью и редакторскими заботами – перепиской и рецензиями. За обедом Вирджиния неизменно садилась со мной рядом; она где-то выведала, что я вырос на ферме, и теперь обожала расспрашивать меня про детёнышей всякой скотины. Я потакал её любопытству, хотя от писклявого голоска, вырывавшегося из сокрытого в её пухлой шее горла, у меня всякий раз зубы заходились.

В субботу нас отпустили в полдень. Глендон сказал, что я отлично справляюсь, а мистер Уайт выдал мне шесть серебряных долларов. Я был на седьмом небе от счастья. Перед самым моим уходом Эдди высунулся из своего кабинета и подозвал меня. В руке он держал написанное от руки письмо. Было заметно, что содержание письма чем-то его расстроило. Шагая взад-вперёд по комнате, он потребовал, чтобы я отдал ему три доллара за проживание, которые задолжал миссис Клемм.

– Я бы предпочёл этого не делать, мистер По, – ответил я ему. – Мне будет спокойнее, если я передам деньги ей лично.

– Тётушка Мария доверяет мне ведение дел, – сказал Эдди, нетерпеливо протягивая руку.

Всю неделю он был трезв, но сейчас я засомневался: не вернулась ли к нему жажда выпивки? Мистер Уайт не платил ему каждую неделю, как мне. Эдди получал жалованье только в последнюю субботу месяца, а это значило, что прямо сейчас он был так же нищ, как и на прошлой неделе. Отдай я ему эти три доллара, он, скорее всего, спустил бы их в первой же таверне, а потом меня же и обвинил бы. Я крепко сжал деньги в кулаке, не вынимая руки из кармана.

– Я как раз возвращаюсь в пансион, – сказал я, пятясь из кабинета. – Время обеда. Пойдёмте лучше со мной, Эдди. Вам же не хочется, чтобы всё закончилось так же, как в прошлую субботу.

С явной неохотой он поплёлся вместе со мной обратно в пансион. Миссис Клемм приготовила суп из белокочанной и цветной капусты, аромат которого чувствовался еще с улицы. Я прошёл в столовую и уселся рядом со старым доктором Кастером – врачом, уже отошедшим от практики. Вирджиния тут же заняла стул рядом со мной и спросила, сколько времени нужно крошечным пушистым цыплятам, чтобы вылупиться из скорлупы, и случается ли так, что эти милые малютки задыхаются, пока вылупляются. Эдди, сидевший во главе стола, так и буравил нас взглядом, пока мы болтали. Как бы мне хотелось, чтобы он поменялся со мной местами! Миссис Клемм сидела на другом конце стола, а напротив нас с Вирджинией расположились вдова Боггс средних лет и братья Реддл. Реддлы были близнецами, похожими как две капли воды, а звали их Райс и Брауни. Оба они вкалывали на фабрике плиточного табака. В Хардвере мне уже попадались подобные личности.

Когда миссис Клемм разливала суп, один из Реддлов наклонился вбок и громко испортил воздух. Не успел звук стихнуть, как второй тут же съязвил:

– Не извиняйся, Брауни. Всё равно пахнет точь-в-точь как наш обед.

Они заржали как гиены, а вслед за ними захихикала и Вирджиния. Однако больше никто не нашёл это забавным, и уж особенно Эдди. Он так резко вскочил со стула, что тот опрокинулся на пол. Схватил Вирджинию за руку и увёл её из столовой наверх. А я преспокойно продолжал есть. Какая-никакая, а всё же еда, к тому же к ней полагался грубый хлеб, который можно было макать в суп.

После обеда я отдал миссис Клемм три доллара за постой и еду и вышел посидеть на крыльцо. Я было подумывал спуститься в Скримертаун и поискать Оту или дойти до речного затона и пораспрашивать, что стряслось с остальными парнями с бато. Я никак не мог выкинуть их из головы. Неужели они все тоже дали дёру, как Лютер? И пошёл ли уже слух о том, что я сбежал в Ричмонд? Как там па справляется без меня? Может, стоит попросить у Эдди немного бумаги да черкнуть ему письмо?

Стоило мне подумать об Эдди, как он тут же объявился. Не успел я и слова вымолвить, как он уже навис надо мной – встал так близко, что я даже не мог подняться со своего кресла-качалки. Его лицо было искажено злобой и яростью.

– Ну и изворотливый же ты, вкрадчивый хорёк, не так ли? – он так ткнул меня в грудь, что моё кресло резко качнулось. – Убийца! Ты таскаешь меня по тавернам, ты без зазрения совести пользуешься моим расположением, ты змеёй вползаешь в мой зачарованный сад, а теперь ещё и из кожи вон лезешь, чтобы настроить мою милую Сестрёнку против меня.

Он угрожающе поднял руку.

– Не будь ты такой ничтожной, смердящей тварью, я вызвал бы тебя на дуэль.

Он попытался ударить меня по голове, но я смог уклониться. Это разозлило его ещё сильнее. Он снова ткнул меня пальцем в грудь.

– Тебя надо пороть кнутом, паршивый деревенский олух! А ну вставай, если смелый!

Эдди вообще был не из тех людей, кто мог испугать физической мощью, но я при всём желании не мог подняться: кресло раскачивалось взад-вперёд со страшной силой, а сам он стоял так близко, что мои колени упирались в его собственные.

Он воспринял это как победу и гордо зашагал прочь через луг Капитолийской площади, напоследок бросив на меня злорадный взгляд:

– Твори свои худшие козни, демон, но её рука всё равно будет моей!

Я так и остался сидеть, недоумевая, в чём вообще дело. Во всём этом бенефисе Эдди мне почудилась какая-то фальшь. На крыльце появилась миссис Клемм.

– Он ушел? – спросила она меня.

– Да, пошёл вон в ту сторону, – ответил я ей. – Был очень зол.

Миссис Клемм склонила голову набок и задумчиво посмотрела на меня.

– Ты что же, неравнодушен к моей Вирджинии? – спросила она наконец.

– Нет, мэм.

Она вздохнула.

– Я так и думала. Вирджинии нравится разговаривать с тобой, Мейсон, потому что ты, мальчик, ближе ей по возрасту. Но она принадлежит Эдди. Так было предначертано. Когда-то я мечтала вывести Вирджинию в свет, но Эдди – гений, и мы ему так нужны. Они должны пожениться как можно скорее. Он и слышать ничего другого не желает.

– Они женятся из-за меня? Поверьте, миссис Клемм, я не имею никаких видов на Вирджинию.

– Дело не только в тебе, дорогой, – сказала миссис Клемм. – Я всегда считала, что совместная жизнь Эдди и Вирджинии в одних комнатах может вызвать пересуды. Для всех будет лучше, если они поженятся. А уж раз Эдди так распалился, то почему бы не сделать это сегодня.

Она ушла в дом, а на крыльцо вышли Райс и Брауни Реддл, направлявшиеся в таверну. Они спросили, не хочу ли я пойти с ними, но я отказался. Брауни дал мне плитку табака, и они ушли. В Хардвере я привык ничего не делать, так что мне было вполне по душе просто сидеть на крыльце, жевать табак и ощущать в кармане приятную тяжесть трёх серебряных долларов.

– Простите, молодой человек, здесь живёт Эдгар По?

На меня смотрел крепко сбитый мужчина среднего роста. У него был маленький нос, широкое лицо и сильно обветренная, загорелая кожа. Я знал, что у Эдди ещё остались неоплаченные долги, поэтому не стал отвечать напрямую.

– Как вас зовут, сэр? – спросил я.

– Иеремия Рейнольдс, – представился он. – Приехал из Вашингтона повидаться с мистером По. Я посылал ему письмо, уведомляя, что прибуду сегодня.

Я встал и поприветствовал его.

– Эдди о вас рассказывал. Он ушёл, но, полагаю, скоро вернётся. Меня зовут Мейсон Бастлер. Я… я знаю нескольких Рейнольдсов из Хардвера, в Виргинии.

– Ну, я-то родом откуда угодно, только не из Виргинии, – рассмеялся Рейнольдс, ставя на пол свой дорожный саквояж и присаживаясь. Когда он улыбался – а делал он это часто, – его дублёная кожа собиралась множеством морщинок. – Так чем ты занимаешься, Мейсон? И что же мистер По обо мне рассказывает? Надеюсь, только хорошее?

– Мистер По взял меня на должность типографского чертёнка в «Южный литературный вестник», – сказал я. – А что до вас… он свято верит в теорию Симмса о том, что на Северном и Южном полюсах есть огромные дыры, ведущие внутрь земли. И он был страшно разочарован, что в своей речи перед Конгрессом в прошлом месяце вы ничего не сказали о Полой Земле.

– Десять лет назад я и сам был такой же горячей головой, как наш Эдди, – усмехнулся Рейнольдс. – Я ездил из города в город вместе с мистером Симмсом и читал лекции. Странная он был птица, наш Симмс. Он ведь умер, ты знаешь; на его могиле в Огайо красуется огромная полая сфера. Мы с Симмсом обратили в свою веру немало людей, и Конгресс даже одобрил экспедицию, но из этого ничего не вышло. В конце концов мне пришлось самому возглавить экспедицию в высокие южные широты. Мы дошли до шестьдесят седьмого градуса – на тысячу миль южнее Фолклендских островов. Ты ведь наверняка слышал о Южноокеанской Пушной Компании и Исследовательской Экспедиции?

– Об этой экспедиции и шла речь в вашей брошюре? – вежливо спросил я.

– Именно так! – Рейнольдс прямо-таки просиял. – Какое удовольствие встретить столь эрудированного юношу! Знакомство с мистером По определённо пошло тебе на пользу. Да, я повёл собственную экспедицию на поиски южного полярного отверстия, но очень скоро команда – невежественные, жадные до наживы зверобои – взбунтовалась и заставила нас повернуть назад. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, я велел высадить меня в Чили, где и провёл несколько лет в скитаниях. Мне потребовалось без малого пять лет, чтобы вернуться в то, что мы зовём цивилизацией. Тоже мне, цивилизация – эта свора краснозадых джексоновцев, заседающая в Конгрессе нашей бедной молодой страны! Но отверстие Симмса реально, юный Мейсон. У меня есть образцы и свидетельства, доказывающие это. Что скажешь вот об этом?

Он достал из кармана какой-то белый предмет размером с большой палец и протянул мне. Это был клык какого-то животного, сплошь покрытый линиями, в которые какой-то туземный умелец втёр чернила. Вдоль всего зуба тянулась подробная карта – очертания Чили со всем его хитросплетением островов. С меньшей точностью было вырезано восточное, патагонское побережье Южной Америки, а еще более схематично изображались зубчатые бастионы южной ледяной стены. Но самым поразительным в этой грубой поделке было то, что в самом кончике зуба было просверлено отверстие, а его сердцевина до определённой степени выдолблена изнутри. И там, на внутренних стенках, был выгравирован мифический пейзаж с диковинными плодами и исполинскими животными.

– Туземцы рассказывают о Полой Земле? – спросил я, возвращая зуб Рейнольдсу.

– Именно так, – кивнул он, и его добродушное лицо вмиг сделалось серьёзным. – Они называют её землёй Текелили[13] и утверждают, будто там обитают их боги. Когда извергается вулкан, это боги тянут к нам руки из самой Текелили. Но у меня есть кое-что посерьёзнее туземных басен, Мейсон, куда более веские свидетельства. Я не решаюсь говорить об этих вещах открыто – вовсе не хочу, чтобы надо мной потешались, как над беднягой Симмсом, – но раз уж ты друг Эдди, ты меня поймёшь. Знаешь ли ты, что в самых южных краях Чили, едва наступают холода, тюлени и перелётные птицы устремляются по воде прямо к полюсу? И что там обитает огромный белый кит по прозвищу Мокка Дик[14], который вскидывает на прощание хвост, уходит на глубину и не показывается на поверхности целых три дня? Он плывёт сквозь бездонный океанский провал, Мейсон, чтобы вынырнуть уже в морях Текелили. О, если бы я только мог проделать этот путь в его чреве.

– А Конгресс разве не собирается голосовать за исследовательскую экспедицию?

Рейнольдс устало рассмеялся:

– Теперь-то я верю, что они в конце концов выделят деньги на настоящую правительственную экспедицию Соединённых Штатов, но проку от неё, как и опасается мистер По, будет мало. Изворотливый рябой подлец по имени капитан Уилкис[15] уже сейчас строит козни, чтобы прибрать командование к рукам; от него не дождёшься, что он отважится продвинуться дальше семидесятого градуса южной широты к восьмидесятому, а оттуда к заветной полярной девяностой параллели, где и сокрыта великая тайна. Высокие южные широты таят в себе чудеса, непостижимые для разума. Там скрывается целый новый мир, который только и ждёт людей, способных перемахнуть через ледяные стены! – Он умолк и покачал головой, а затем испытующе посмотрел на меня своими синими, лихорадочно блестящими глазами. – Хватит об этом болтать, Мейсон. Пришло время действовать. Ты, стало быть, говоришь, что ты печатник?

– Да, сэр. Я только учусь на печатника, – ответил я. – Хочу иметь возможность путешествовать куда вздумается. В «Вестнике» сейчас стоит один из этих новых железных станков – потрясающая машина.

– Да, да, мистер По писал мне о нём, – обветренные щёки Рейнольдса порозовели от волнения. – И ты пользуешься полным доверием мистера По? Знаешь ли ты в таком случае, зачем я приехал?

Не успел я ответить, как появился Эдди, гневно шагающий по пологому склону Капитолийской площади. Как выяснилось, для получения разрешения на брак ему необходимо было внести временный залог в сто пятьдесят долларов – залог, который возвращался, как только брак будет фактически заключён. Но поскольку против мистера Эдгара Аллана По было подано множество исков от кредиторов, одной его подписи для оформления бумаг оказалось недостаточно. Чтобы получить разрешение, ему требовалось физически передать в руки судебного чиновника золото или банкноты на сумму в сто пятьдесят долларов – пусть даже всего на сутки.

– Это больше, чем мне платит этот скряга Уайт за два месяца! – возмущался Эдди.

Теперь, когда приготовления к свадьбе шли полным ходом, он перестал считать меня своим смертельным соперником. Роль нового врага досталась судебному чиновнику.

– Самое абсурдное во всём этом то, что мне вернут эти деньги, как только мы обвенчаемся! Но для куцего разумения этого мелкого, назойливого крота-пристава ничто, кроме дисков из редкой руды да обрывков отпечатанной банком бумаги, не может служить должным свидетельством благородства и состоятельности! Не достойнее ли было бы, если бы я одолжил ему рукопись моих «Рассказов Фолио-клуба»? Издательство «Харпер энд Бразерс» вернуло мне её, Иеремия. Каждая дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Эдди застонал и рухнул в кресло.

– Иеремия, я знаю, ты приехал обсудить мой план с воздушным шаром, но где, скажи на милость, нам взять деньги?

– Мы их напечатаем, – тихо сказал Рейнольдс. – Я последовал твоему совету.

Эдди судорожно вздрогнул и огляделся. На крыльце не было никого, кроме него, меня и Иеремии Рейнольдса. Из дома доносились звуки пианино – Вирджиния тихонько пела. Голос её звучал одиноко и испуганно. Перед нами тянулась Банк-стрит с её оживлённым движением – сновали пешеходы, цокали копытами лошади. Базарный день подошёл к концу, и люди расходились по домам. Эдди поспешил в дом, перебросился парой слов с Вирджинией, а затем вернулся – весь переполняемый энергией – и повёл нас в пустующие кабинеты «Вестника».

Едва мы оказались в безопасности внутри, как посмеивающийся Рейнольдс с дублёной кожей открыл свой саквояж и достал два стальных печатных клише с гравировкой, на которых были изображены лицевая и оборотная стороны пятидесятидолларового золотого сертификата Государственного банка Кентукки.

– Откуда они у вас? – спросил я Рейнольдса. – Они краденые или это копии?

– Ни то, ни другое, – ухмыльнулся Эдди, беря в руки одну из пластин и вглядываясь в тончайшие детали гравировки. – Никакого Государственного банка Кентукки в природе не существует. Я подумал, что мы могли бы обвести виргинцев вокруг пальца и разжиться у них изрядным запасом товаров, прежде чем они заметят отсутствие подобного заведения. Но у меня было мало надежды, что мой план действительно принесёт плоды. Иеремия, это просто великолепные образцы гравёрного мастерства!

– Спасибо, Эдгар. Джеймс Эйтс[16] изготовил их для меня с условием, что деньги пойдут исключительно на снаряжение полярной экспедиции на воздушном шаре, которую ты предложил.

– Потрясающе, – сказал По. – Сможешь установить их в станок, Мейсон?

Я взял клише и осмотрел их в гаснущем свете вечернего солнца. Это были четвертьдюймовые пластины из прочной высококачественной стали, покрытые убедительным количеством орнаментов и юридической белиберды. Главные надписи гласили: «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК КЕНТУККИ», «ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ» и «ЗОЛОТАЯ МОНЕТА». На одной стороне банкноты красовался крупный рисунок: первопроходец из длинного ружья стреляет в чёрного медведя; на другой были изображены пароход, табун лошадей и конопляное поле. Картинки выглядели на редкость правдоподобно. Оттиск должен был получиться отличным.

– У вас есть какая-нибудь другая краска, кроме чёрной? – осведомился Иеремия Рейнольдс.

– Чёрт подери! – воскликнул По. – Нет. Зелёная или жёлтая подошли бы в самый раз, верно? Мейсон! Сбегай-ка в «Ричмонд Уиг» и узнай, не уступит ли нам Джон Плезантс немного зелёной краски. Я отлично помню, что в прошлом году весь их рождественский выпуск был отпечатан зелёным.

– Стойте-ка, – сказал я, возвращая печатные клише Рейнольдсу. – Вы хотите, чтобы я открыто пошёл за краской для печати этих банкнот? Если никакого Государственного банка Кентукки не существует, не пройдёт и месяца, как все узнают, что эти бумажки фальшивые. В «Уиг» меня запомнят. И что тогда, Эдди?

– Тебя и так уже разыскивают за убийство, Мейсон Рейнольдс, – холодно произнёс Эдди. – Раз уж тебе суждено быть преступником, почему бы не стать толковым? Назови Плезантсу другое имя, олух. Скажи ему, что работаешь на Томаса Ритчи в «Энквайрер».

– Что? – спросил Иеремия Рейнольдс, в изумлении уставившись на меня.

Каким же я был дураком, что доверил Эдди свой кровавый секрет; про себя я поклялся больше никогда ни с кем не делиться подобными откровениями. Мёртвый мальчишка-конюх был моим крестом, и мне следовало нести его в одиночку.

– Мейсон убил мальчишку во время неудавшегося ограбления в Линчберге, – хладнокровно пояснил Эдди. – Его настоящая фамилия Рейнольдс, но он сменил её на Бастлер. Он в бегах. Он напечатает нам банкноты, а затем, ради полной безопасности, двинет дальше.

– Куда дальше? – возмутился я. – Мне нравится моё место здесь!

– Мейсон, – тихо сказал Эдди. – Ты один из избранных детей судьбы. Ты ловок. Я думаю, что вы с Иеремией полетите на нашем воздушном шаре над ледяными стенами и достигните Полой Земли. Я и сам планировал лететь, но… – его голос на мгновение сорвался, – я скоро женюсь, и у меня просто не хватит духу оставить здесь дрожащую от страха молодую жену.

– Не нужно смущаться, Эдди, – отозвался Иеремия. – Достаточно быть гением, вовсе не обязательно быть ещё и первопроходцем. Этот юноша отлично заменит тебя. И как же символично, что его настоящая фамилия Рейнольдс! Мы наверняка родственники! Какое удивительное совпадение! – Он достал из кармана десятидолларовую золотую монету и протянул её мне. – Ступай, кузен Мейсон, принеси краску. Нам с Эдгаром нужно поговорить.

До конторы «Уиг» было десять кварталов. Я шёл, погружённый в тяжёлые думы. Вместе со своими собственными сбережениями у меня в кармане было тринадцать долларов. Раздобуду я краску или нет, Эдгар По всё равно выставит меня из Ричмонда через неделю. Я раздумывал, не лучше ли прямо сейчас спуститься к Рокетс-Лэндинг и сесть на пакетбот до Норфолка. Смерть мальчишки-конюха была несчастным случаем, но печатать фальшивые банкноты – это уже умышленное, хладнокровное преступление!

И всё же я продолжал идти к «Виг». Меня поражала дерзость замысла Эдди: подделывать деньги несуществующего банка! Как это было в духе Эдгара Аллана По: По, бедного, полуобразованного сироты, изображающего из себя американского литератора; По, лжежреца нашей несуществующей культуры. За неделю, проведенную с ним в редакции, я быстро научился видеть его насквозь. Рукописи, отправляемые им нью-йоркским издателям, неизменно возвращались с отказами. Рецензии, написанные им для «Вестника», представляли собой простые обличительные тирады, разбавленными щедро накрошенными цитатами из разбираемых книг. Многоязычные изречения, вставляемые им в свои эссе, он заимствовал из иностранных разговорников. В нём не было ни капли честности, и ко всему прочему он всё ещё был должен мне пятьдесят центов.

Подойдя к зданию «Уиг», я помедлил и посмотрел в сторону речного порта. Уже начинали сгущаться сумерки, но я разглядел, что на месте «Грампуса» стоит другой барк. «Грампус» ушёл в море! Я представил себе это судно в Нью-Йорке, на Маркизских островах, у неведомых островов людоедов в далёких южных морях. Если я правильно понял Эдди и Иеремию, они планировали запустить воздушный шар где-то неподалёку от великой южной ледяной стены. Какое же это будет приключение, особенно если теория Симмса верна! Сперва плыть под парусом, а затем лететь! Экспедиция будет опасной, но это во всех отношениях лучше, чем прозябание в Хардвере и Линчберге, лучше даже, чем Ричмонд и моё обучение печатному делу. Сердце у меня так и подпрыгнуло, и я громко вскрикнул – решение было принято раз и навсегда: я отправляюсь с ними.

На звук моего голоса из переулка у здания «Уиг» выскочила собака и бросилась на меня. Лапы у неё были белыми, а голова и туловище – рыжевато-бурыми. Она упёрлась передними лапами мне в живот и потянулась мордой к моему лицу. Её пушистый хвост ходил ходуном со страшной скоростью. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: это же мой дорогой старина Арф.

– Арфи! Ты как здесь оказался, Арфи, мальчик мой? – Арф принялся, поскуливая, лизать мне руки, а потом повалился на спину.

Я опустился на колени и долго-долго его гладил. Он лежал, забавно извиваясь, с поджатыми передними лапами – точь-в-точь как у дохлого кролика. Когда я перестал его тормошить, он вскочил и яростно затряс головой. Тряс он ей всегда по-особенному: вытягивал шею далеко вперёд, а потом крутил головой туда-сюда с такой скоростью, что уши хлопали, точно крылья взлетающего голубя. Этим встряхиванием Арф всегда проставлял знаки препинания при смене настроения. Раз уж с приветствиями было покончено, пришло время для чего-то другого. Он замер рядом со мной, вывалив наружу длинный язык.

Я прошёл в тёмный переулок, откуда выбежал Арф. Большие боковые двери здания «Уиг» были распахнуты настежь; рабочие как раз грузили в телегу кипы завтрашнего воскресного выпуска.

– Где хозяин? – спросил я одного из рабочих на погрузочной площадке.

Тот показал большим пальцем на двери. Я подхватил Арфа на руки и вошел в типографию «Уиг». Крупный, длинноволосый мужчина с кривящимися губами спросил, что мне нужно. Он был одет по вечернему и собирался уходить.

– Две вещи. Мне нужна зелёная краска, и… – я продолжал тискать Арфа, чтобы мужчина не мог толком меня разглядеть, – я бы хотел побольше узнать об этой собаке.

– Прелестный льстец, не правда ли? Настоящий собачий эпоним, этот ваш Арф[17] – животное столь поразительного ума, что весь собачий род обречён произносить его имя, – заговорил он с ироничной аристократической тягучестью. – Не думаю, что мы с вами имели удовольствие встречаться, молодой человек. Я Джон Плезантс.

– Я Иеремия Аллан. Работаю на мистера Ритчи в «Энквайрер». Мистеру Ритчи нужна краска для особого поэтического памфлета.

– Выживший из ума старик Ритчи печатает зелёные стишки? – воскликнул Плезантс. – Ну, теперь я, кажется, слышал всё. Уж не пасторальные ли это стихи, которые надобно тиснуть на травяной бумаге? Коровьи рифмы на корм ревущей бурёнке? Зелёная краска! Я платил по три доллара за банку, так что пускай твой старый маразматик выложит мне все десять. Смотри не забудь передать своему мистеру Ритчи, юный Аллан, что я его безбожно надул.

– Ладно, – сказал я, продолжая ласкать собаку. Мне было глубоко плевать на любые распри Плезантса с Ритчи, а уж если я в открытую собирался печатать фальшивые деньги, то десять долларов меня точно не волновали. Но как здесь оказался Арф? – Так это Арф, значит? Как вам пришла в голову такая кличка, мистер Плезантс?

– Увы, столь мощный порыв гениальности слишком уж по-африкански самобытен для моего бледного ума. Благородный Арф, со всеми его блохами и паршой, был любовным подношением той эбеновой Венере, которая вытирает у нас пыль в комнатах, когда под руку не подворачивается серебро, чтобы его украсть. Её зовут Хусита, его – Ота, а Арф – символ их нежных уз. Надеюсь, он увяжется за тобой до самого дома.

Арф, разумеется, пошёл за мной. К тому времени, как я добрался до «Мессенджера», стемнело настолько, что работать было невозможно, а Эдди посчитал неразумным привлекать лишнее внимание и зажигать лампы. Рейнольдс и Эдди отправились в таверну на Рокетс-Лэндинг, а я повёл Арфа домой к миссис Клемм. Я скормил ему кое-какие объедки и пустил к себе на соломенный тюфяк. Я расспрашивал его о том, где он пропадал, но он лишь обнюхивал мои пальцы и хлопал ушами.

Всё воскресенье я провёл за печатью пятидесятидолларовых золотых сертификатов Государственного банка Кентукки – наштамповал аж на десять тысяч долларов. В «Вестнике» мы откопали запасы отличной тряпичной бумаги, и банкноты выглядели великолепно. Эдди, всё ещё пьяный после вчерашнего, собственноручно выводил на каждой купюре красными чернилами «подпись президента банка». Причём каждая подпись представляла собой новую анаграмму его собственного имени: Пил О. Гарланд (Peale O. Garland), А. Продегал Лейн (A. Prodegal Lane), Лёрн А. Годлип (Learn A. Godleap), И. Аполлд Гроун (E. Apalled Groan), Лоун А. А. Пледжер (Loan A. A. Pledger), Гейл Пан Дилер (Gaol Pan Dealer) – и так далее, больше двухсот вариантов. Иеремия, который и сам немного баловался писательством, поразился тому, как молниеносно Эдди выдавал эти анаграммы; Эдди же заявил, что это всего лишь простое применение принципов криптографии. Как по мне, Эдди вёл себя неоправданно нагло.

Чем лучше выглядели банкноты, тем сильнее я беспокоился. Люди ведь станут принимать их, и мы превратимся в заправских фальшивомонетчиков. Неужели так трудно отследить эти бумажки до зелёной краски, которую я одолжил, до Эдгара Аллана По, чьи анаграммы красовались на каждой купюре, и до печатных станков «Южного литературного вестника»? Мы сошлись на том, что пускать в ход банкноты в Ричмонде, где нас с Эдди все знали, было бы чистым безумием. Куда сложнее оказалось решить, кто будет носить деньги при себе. В итоге мы просто разделили их на три равные стопки и каждый рассовал свою долю по карманам. Едва Эдди припрятал свою часть, как тут же объявил, что завтра намерен отнести три банкноты городскому судебному чиновнику Ричмонда. Мы с Иеремией горячо протестовали, но Эдди упрямо стоял на своём: мол, хотя главная цель этих денег – финансирование полярной экспедиции на воздушном шаре, его женитьба на Вирджинии важна ничуть не меньше. «Просто ищет предлог, чтобы никуда не лететь», – невольно подумал я. Три наши новенькие купюры должны были стать залогом для его женитьбы.

– Этот олух-чиновник не станет разглядывать банкноты, – пояснил Эдди, прикладываясь к бутылке, которую он невесть откуда выудил. – Он увидит три полтинника, натужно сложит цифры в уме и успокоится. Преподобный Эйса Конверс обвенчает меня с моей Вирджинией в понедельник, а во вторник утром молодые супруги отправятся в свадебное путешествие. Сладкие слова! Я пущу слух, будто мы едем в Петерсберг на дилижансе, но на самом деле мы сядем на пакетбот до Норфолка. И, разумеется, я заберу залог перед самым нашим отъездом.

– Я отправлюсь в Норфолк уже сегодня и сниму для нас убежище, – сказал Иеремия. – Пущу на аренду последние честные деньги. Мейсон, поедешь со мной?

Всё происходило так быстро. Уехать сегодня?

– Нет, нет, – быстро сказал Эдди. – Мейсон должен оставаться рядом с новобрачными. Он у нас – бойкий холостяк; хоть и мал и молод, наш Мейсон – человек бывалый. Свадебное путешествие он начнёт вместе со мной и Вирджинией. Не хмурься так, юный убийца!

Я хмурился, гадая, что на самом деле задумал Эдди. Его истинные намерения всегда было трудно разгадать. А он продолжал болтать:

– Мы с Иеремией продумали всё до мельчайших деталей. В Норфолке я предстану как… полковник Эмбри, кентуккийский заводчик породистых лошадей, и закуплю там всё необходимое для нашей экспедиции: шёлк, каучук, лозу для корзины, печь, тёплую одежду, инструменты и так далее. Всё это мы тайно переправим в убежище, которое Иеремия честно снимет, и прежде чем фальшивые банкноты обнаружат, полковник Эмбри растворится в прозрачном морском воздухе. Il est disparu[18].

Эдди умолк и снова приложился к бутылке.

– Что это за тварь, и что она тут делает?

– Это мой пёс Арф. Я нашёл его вчера.

Эдди решительным шагом направился в угол, где лежал Арф. Арф прижался к полу и испуганно повёл глазами вверх, нервно наблюдая за дёргающимся лицом Эдди. Арф просидел с нами в типографии весь день, но Эдди заметил его только сейчас. Виной тому был алкоголь, я полагаю, а также то, что он был чересчур взбудоражен грядущей свадьбой и кучей денег, которые мы напечатали. За сегодняшний день Эдди уже несколько раз хватал большие пачки наших новых банкнот и самозабвенно тёр ими лицо, уверяя потом, будто делает это исключительно ради того, чтобы купюры не выглядели слишком новыми.

– Хвала богам, это не кошка, – произнёс Эдди, осторожно ткнув Арфа носком сапога в рёбра. – Терпеть не могу этих тварей – они только царапаются и воют. Однажды на меня напала кошка. Я ударил её в ответ, но это дьявольское отродье так глубоко вонзило зубы и когти мне в руку, что я не мог высвободиться.

Он качнулся в мою сторону, сжал кулак и задрал рукав, обнажая предплечье.

– Видишь?

На бледной, тонкой руке Эдди действительно виднелись едва заметные шрамы.

– Я ударил чудовище о мостовую, – продолжал Эдди, разыгрывая сцену в лицах. – Она закричала, когда у неё сломались рёбра, и я смеялся над этим звуком. Я бил её уродливую костлявую массу, пока её кровь не смешалась с моей. Но она не отпускала! Что бы я ни делал, её зубы-иглы и цепкие когти держали мёртвой хваткой. Эти живые кинжалы словно пришили её к моей плоти. Спас меня лишь мой благословенный холодный рассудок, иначе я бы до сих пор носил это чудовище на себе.

– И что же вы сделали?

– Я окунул руку в бочку с дождевой водой. Тили-бом, тили-бом, кошка в ад сошла живьём.

В понедельник утром Эдди всё ещё был сам не свой, хотя уже не до такой степени. Я отправился в редакцию «Вестника» и сообщил мистеру Уайту, что Эдди уезжает на этой неделе в Петерсберг в свадебное путешествие. Уайт посмотрел на меня с недоверием и спросил, не пьян ли Эдди. Я всё отрицал и заодно упомянул, что мне тоже понадобится отгул на несколько дней. Мне не хотелось увольняться в открытую, пусть даже моё возвращение и казалось маловероятным. Уайт удовлетворил мою просьбу небрежно, без лишних вопросов: он и все остальные в «Вестнике» были слишком поглощены утренними новостями о восстании рабов в округе Гучленд, что к западу от Ричмонда.

Пока я был занят с мистером Уайтом, Иеремия Рейнольдс сходил с Эдди в городскую ратушу и подделал подпись на брачном залоге, засвидетельствовав, будто четырнадцатилетней Вирджинии уже исполнился двадцать один год. В полдень Иеремия отбыл в Норфолк на пароходе. А во второй половине дня пришёл преподобный Эйса Конверс и обвенчал Эдди и Вирджинию. Эдди был мертвецки пьян, хотя, я уверен, сам он всем сердцем желал оставаться трезвым. Он находился в самом разгаре такого запоя, какие то и дело случались с моим па, – из этого состояния не было иного выхода, кроме чуда или полного беспамятства. После церемонии у нас был праздничный обед. Поначалу мне казалось, что Вирджиния понимает истинное значение свадьбы не больше, чем ребёнок, играющий в куклы. Но они с миссис Клемм обменивались такими многозначительными взглядами… а затем, сразу после торта, случился поцелуй, который она подарила Эдди. Она вложила в этот поцелуй всю силу своей странно мускулистой шеи, прижавшись лицом к Эдди так же крепко, как сосунок-поросёнок прижимается к свиноматке. От этого поцелуя на широком лбу Эдди выступил холодный пот.

Я лёг спать пораньше, но проснулся от того, что Арф залаял мне прямо в ухо. За окном стояла кромешная тьма, но с чердачной лестницы падал свет. Я дал Арфу затрещину и прислушался. С лестницы донёсся едва слышный звук – тонкий, высокий, от которого у меня мурашки побежали по коже. Там был Эдди, всё ещё полностью одетый; с ним явно творилось что-то очень странное. Зрачки его глаз были огромными и угольно-чёрными. Каким-то чудом ему удавалось ровно держать перед собой зажжённую свечу. Сразу за спиной Эдди была… Вирджиния. На ней было белое платье, а распущенные тёмные волосы падали на плечи. Губы её застыли в дерзкой и одновременно испуганной улыбке.

Эдди вышагивал по лестнице, словно автоматон; он медленно обошёл комнату, а затем остановился у моего соломенного тюфяка. Он застыл там, словно живой канделябр. Наконец он кивнул. Вирджиния, все еще натянуто улыбаясь, стянула с себя платье и легла на спину в мою постель.

Было ясно, чего от меня ждут. Мне было пятнадцать, и я был достаточно возбужден, чтобы согласиться.

Во всё время, пока длилось это тягостное действо, Вирджиния почти не замечала меня, настолько она была поглощена разглядыванием лица Эдди. Наконец, когда я излился, Вирджиния содрогнулась всем телом. Свет отчаянно задрожал; свеча с грохотом упала на пол, и всё погрузилось во тьму.

То, что в ту ночь ни Эдди, ни Вирджиния, ни я не произнесли ни слова, имело огромное значение. Без слов, которые могли бы привязать её к реальности, наша странная, больше никогда не повторившаяся оргия уплывала куда-то на самую границу между явью и сном.

За завтраком мы поздоровались как ни в чём не бывало: Эдди пошатывался, а Вирджиния была весела. Для поездки я уже облачился в сюртук, стоячий воротничок и шейный платок. Поскольку никого больше в комнате не было, Эдди велел мне спуститься к Рокетс-Лэндинг и купить три билета до Норфолка по пять долларов каждый, расплатившись банкнотой Государственного банка Кентукки. Он упрямо твердил, что это совершенно безопасно. В конце концов, для общества я был мелкой сошкой, на которую никто не обратит внимания. Сам он тем временем собирался сходить в ратушу и забрать те три купюры, что оставил там вчера. Вирджиния должна была собрать вещи. Мне следовало вручить им оба билета прямо при посадке на судно, но разговаривать нам при этом запрещалось. В Норфолке Иеремия проводит их до убежища, а я пойду следом.

– Почему кругом одни секреты, Эдди? – спросила Вирджиния.

– Не тревожься, Сестрёнка. Разве ты не хочешь новые платья? И пианино с подсвечниками? И собственный дом с садом?

– О да! – она захлопала в ладоши от радости.

– Ну вот, – сказал Эдди с вымученной улыбкой. – А секреты оттого, что я раздобыл кучу денег, и людям из правительства очень не понравится, если я начну их тратить. Мы обведём этих старых скряг вокруг пальца. Хотя мы едем в Норфолк с Мэйсоном, мы всем скажем, что едем в Петерсберг только вдвоём.

– Я никогда не должна лгать маме.

– Пожалуйста, солги совсем чуть-чуть, Сестрёнка.

Она вскинула голову и на миг одарила меня точно такой же застывшей улыбкой, какую я видел прошлой ночью. Она вовсе не была такой глупой и невинной, какой силилась казаться.

– Ну хорошо, Эдди, но я хочу, чтобы Мейсон взял с собой свою милую лохматую собаку.

– Тебе нравится Арфи, Вирджиния?

У меня пересохло в горле, и голос предательски сорвался. Я жалел, что вообще связался с ней. Податливый суккуб из прошлой ночи снова скрылся за дневным обличием Вирджинии: тугими засаленными косичками, известково-бледной кожей в пятнах и неестественно высоким, пронзительным голосом. Под столом Арфи принялся стучать хвостом. Он всегда замечал, когда кто-то произносил его имя.

Вирджиния пронзительно захихикала:

– Большой хвостик шумного мальчика!

На улице шел дождь – нудный весенний моросящий дождь. Я снял с вешалки зонтик доктора Кастера и вышел из дома через заднюю дверь. Под влиянием Эдди у меня начисто пропадали всякие понятия о морали. Толстая пачка новеньких банкнот шуршала в нагрудном кармане прямо у сердца. Арф трусил следом; дождь его ничуть не пугал. Улицы были запружены людьми, снующими туда-сюда. Для утра вторника это выглядело необычно, а отойдя на пару кварталов, я заметил и другую странность: вокруг не было видно ни одного чернокожего. Я перехватил спешащего куда-то оборванца и спросил, что стряслось.

– Да ниггеры совсем с катушек съехали! – выдохнул он, утирая дождевые капли с глаз. Он был небрит и щербат. В обычное время я бы и разговаривать с таким не стал. – Вчера в Гучленде вырезали две белые семьи, а этой ночью в самом Ричмонде ещё пятнадцать человек укокошили! Наши ребята утром троих вздёрнули на окраине Скримертауна, и ещё бы добавили, да эти чёртовы солдаты припёрлись нас утихомиривать! Они вообще на чьей стороне, а?

– Я не понимаю. Из-за чего они их убили?

– Из-за восстания! Эти дикари-убийцы хотят забрать всё, что у нас есть! Хотят наши дома, нашу одежду, наших женщин и наши копченые окорока! Из подговорил какой-то чертов проповедник-ниггер, здоровенный белый ниггер по имени Илайджа! Солдаты поймали его и его приспешников, они везут их к ратуше! Пошли, парень, надо задать им жару!

Он перевел дух и поспешил в сторону Капитолийской площади.

Илайджа! С тех пор как я приехал в Ричмонд, я почти не вспоминал то странное сборище у костра, свидетелем которого стал в Гучленде. Да, Илайджа кричал: «Убивайте хозяев!», но тогда это казалось скорее игрой, чем настоящим заговором, пусть даже Молин и остался с ним. Но теперь Илайджа заставил рабов подняться на бунт и убивать – точь-в-точь как Нат Тёрнер в тридцать первом году. Сама эта мысль казалась такой же немыслимой, как если бы собака набросилась на своего хозяина. Арф ткнулся носом мне в ногу, и я посмотрел на него сверху вниз.

– Ты ведь тоже отплясывал у костра Илайджи, Арфи. Плохой ты пёс.

Он преданно уставился на меня своими тёмными глазами, его нос и глаза казались тремя чёрными точками. Мы двинулись дальше вниз по склону.

На полуденный пакетбот до Норфолка выстроилась длинная очередь: люди боялись, что восстание рабов перекинется на весь Ричмонд. В такой суматохе кассир даже не обратил внимания на странный вид моей кентуккийской банкноты. Он дал мне сдачу в тридцать пять долларов чистым, полновесным золотом. Что и говорить, в воскресенье мы хорошо поработали.

Было уже пол-одиннадцатого, и мне не сиделось на месте. В голове крутились мысли о странном белом Илайдже и о том, какой на ощупь была бледная, подрагивающая кожа Вирджинии. Воспоминание о нашем соитии было как нарыв на десне – болезненно и неприятно, но отчего‑то хотелось снова к нему прикоснуться.

Я сунул руку в боковой карман, чтобы проверить, на месте ли залоговая квитанция на мой пистолет. Она была там. Я решил сбегать обратно в город, забрать оружие у Абнера Леви, а заодно, если повезёт, хоть краем глаза взглянуть на Илайджу на ступенях ратуши.

Перед ратушей собралась внушительная толпа, в основном сброд вроде того малого, с которым я только что разговаривал. Двойное оцепление вооружённых солдат тянулось от ступеней ратуши до самой Брод-стрит. Я залез на дерево, чтобы получше всё разглядеть. Вскоре, поднимая тучи грязных брызг, подкатили две телеги, забитые солдатами и чернокожими. Похоже, хватали вообще любого темнокожего без разбору, кто только попадался на глаза. Вымокшая, оборванная толпа хлынула вперёд к телегам, но солдаты её удержали, а следом подкатили ещё две повозки, полные потенциальных мятежников. Тут толпа разом перестала напирать. Никому не хотелось связываться с такой оравой чернокожих одновременно. Прибыла последняя телега; в ней сидели несколько солдат и двое мужчин в цепях. Одним из них был огромный Илайджа – он стоял во весь рост и что-то кричал. Вторым был смуглолицый человек с изуродованным лицом – Молин, вырядившийся в армейский капитанский мундир. Он крикнул что-то, от чего и рабы, и толпа пришли в ярость.

Солдаты начали стаскивать Илайджу с телеги, и тут начался сущий ад. Я не мог разглядеть во всех подробностях, но показалось, будто Илайджа прямо на ходу разорвал цепи, сковывавшие его руки и ноги. Только что его волокли по ступеням ратуши, и вот уже в следующую секунду он превратился в бледный, яростный вихрь, брыкающийся и раздающий удары направо и налево, а его красные зубы сверкали, точно рубины. Толпа бросилась на него, грянуло несколько выстрелов, и в тот же миг телеги с арестантами опустели. Разом вся Капитолийская площадь сделалась похожа на развороченный муравейник: белые и чёрные бежали куда глаза глядят, скользя и падая под потоками проливного дождя. Какой-то чернокожий мальчишка резво полез на то же дерево, где сидел я. Он увидел меня, злобно зыркнул и полез дальше мимо меня, к самой верхушке.

Илайджу за горой навалившихся на него людей уже было не разглядеть, но стало совершенно ясно, что дело принимает совсем скверный оборот. Время поджимало, да и насмотрелся я по горло. Арф ждал меня у подножия дерева. Он побежал за мной через Брод-стрит и дальше по переулкам, к ломбарду Абнера Леви.

Леви только что опустил жалюзи – я понял это по тому, что они еще раскачивались. Я громко постучал, и он приоткрыл дверь. Он тяжело дышал. Я сказал, что пришёл выкупить заложенную вещь, и он впустил меня внутрь. Арф проскользнул следом за мной.

Я положил на прилавок ломбарда залоговый билет и пятидолларовую золотую монету.

– Я оставлял у вас четырёхствольный пеппербокс, – напомнил я ему.

Он взял деньги и билет и повернулся, чтобы порыться в шкафу.

Тем временем Арф как следует встряхнулся и начал всё обнюхивать. В ломбарде стояла вешалка с дорогими сюртуками, выстроились витрины с часами и драгоценностями, попадались изящные маленькие столики и несколько больших сундуков. Один из сундуков особенно заинтересовал Арфа. Он обнюхал его, хорошенько поскрёб лапой, а затем упёрся в него передними ногами и оглушительно залаял.

– Уберите отсюда эту собаку, – сердито крикнул Леви. – Почему все всегда происходит одновременно? Уймите его, я вам говорю!

Я оттащил Арфа от сундука, но он снова прыгнул к нему, отчаянно заливаясь лаем. Тут я заметил, что замок не заперт, и решил заглянуть внутрь. Леви крикнул мне, чтобы я не смел этого делать, но он находился по другую сторону прилавка. Я поднял крышку сундука, и там, свернувшись калачиком на боку, обнаружился Ота. Он повёл своими огромными глазами в мою сторону и тут же сообразил, кто перед ним.

– Масса Мейс! – Ота сел и раскинул свои длинные руки. – Как же я рад тебя видеть!

Он выпрыгнул из сундука и исполнил короткий танец, разминая длинные затёкшие конечности. В его карманах что-то громко звякало. Хоть он и вымок до нитки и слегка перемазался в грязи, разодет он был в пух и прах: жёлтые кожаные туфли, чёрные бархатные штаны, чудного покроя фиолетовый сюртук и рубашка из муарового шёлка с галстуком из зелёной парчи.

– Ты давно в этом сундуке, Ота?

– Да нет, совсем недолго. Я шмыгнул сюда аккурат перед вами, масса Мейс. Я б и раньше пришёл, да задержался маленько – солдаты меня сгребли за то, что разгуливал без присмотра да такой весь из себя видный, а вольной при себе не имел. – Он обхватил меня руками и крепко прижал к себе. – Да накой мне вольная, коли со мной мой маленький масса!

Я не удержался и обнял его в ответ. В его карманах было полно каких-то твёрдых предметов. Арф радостно скакал вокруг нас и заливался лаем.

– Ты забежал сюда? – спросил я наконец.

– Солдаты меня на телегу возле ратуши усадили, а как Лайджа бунт поднял, так я и сбег. Леви тут обещал меня в Балтимор спровадить в обмен на кое-какое добро. – Ота подскочил к прилавку. – Мне таперича в ящике ехать без надобности, мистер Леви, так что выкладывайте наличные за тот серебряный чайник, что я вам давеча отдал.

– Боюсь, это невозможно, – отрезал Леви, поджав губы. – Со своей стороны я уже пошёл на риск. Ваша нерешительность ничего не меняет.

– Это что ж, вы пустой сундук в Балтимор отправите? – закричал Ота. – Никакой не отправите! Вы мне полста долларов должны!

Да уж, за последние одиннадцать дней он изрядно набрался городских замашек. И откуда только у него взялись эти дорогущие шмотки и серебряный чайник, что он вручил Леви?

– Хочу свои деньги! – настаивал Ота.

Леви повернулся ко мне.

– Вот ваш пистолет, мистер Бастлер. Благодарю вас за сотрудничество. И… в будущем, пожалуйста, не приводите в мой магазин рабов и животных.

Он протянул мне пистолет дулом вперёд. Оружие было не заряжено. Часы на стене у Леви показывали без четверти двенадцать.

Ота перегнулся через прилавок, пытаясь вцепиться Леви в глотку. Я резко ткнул его под рёбра:

– Плевать на эти деньги, Ота, уж поверь мне.

Я отвёл Оту в дальний угол лавки и приоткрыл перед ним нагрудный карман, давая разглядеть толстенную пачку банкнот.

– Держись меня, – сказал я, и в моём говоре прозвучала вполне понятная гордость. – Ты, конечно, неплохо устроился, но я устроился ещё лучше.

– Коли лучше, так сделай доброе дело. Скажи Леви, чтобы дал мне большой нож Боуи.

– Да всё что угодно, только давай поскорее уйдём отсюда.

Я дал Леви ещё одну пятидолларовую золотую монету – всё это золото уже начинало казаться какими-то игрушечными деньгами, – и тот достал из своего оружейного шкафа превосходный большой нож. Я вручил нож Оте, едва мы вышли за порог лавки.

Мы прибыли на Рокетс-Лэндинг буквально за минуту до полудня. Всё ещё накрапывал дождь. Пристань была запружена людьми, отчаянно пытавшимися попасть на судно. Все билеты были распроданы. Я высмотрел в толпе Эдди и Вирджинию: он прятал голову под зонтом, а она скрывалась за густой жемчужной вуалью. Я протиснулся мимо них и незаметно передал Эдди его билеты. Когда мы поднимались на борт, я дал судовому кассиру на лапу пять долларов, чтобы он разрешил мне взять с собой моего раба и собаку.

Эдди и Вирджиния втиснулись в забитую до отказа пассажирскую каюту, а мы с Отой остались на палубе. Мы отыскали сухое местечко под навесом и прислонились к переборке, а Арф примостился у наших ног. Пронзительно взвыл гудок, зашлёпали по воде гребные колёса, и наш пароход двинулся по покрытому дождевой рябью Джеймсу.

– Ну, Ота, и как же ты так разбогател? Ты ведь не был заодно с Илайджей, а?

Он не ответил мне прямо:

– Молин примкнул к Лайдже в Гучленде, а Маркус понёс весть мятежникам в Ричмонд. Лютер сбег на Север. Кастер проиграл свои десять долларов в карты, а Тайри подчистую пропил свою долю. Только они двое и остались, чтобы отогнать бато Гарланда обратно в Линчберг.

– Лютера поймали, – сказал я Оте. – Похоже, те золотые монеты никому особо не принесли счастья.

– Мне принесли, и ещё какое, – отозвался Ота, поправляя галстук. – Прикупил себе классных шмоток и стал ухлёстывать за прислугой в богатых домах. Мигом окрутил сразу трёх девчат, Мейс. Они тайком выбирались ко мне миловаться и приносили мне серебро, чтобы я копил им на вольную. – Он звякнул содержимым карманов, а затем похлопал по шуршащему бугру у меня на груди. – Так что не смей называть меня жуликом, пока не скажешь, с чего это у тебя самого карман так разбух.

Я огляделся. Никого рядом не было, но я всё равно приподнялся на цыпочки, чтобы шепнуть Оте прямо в его большущее ухо:

– Я их напечатал, Ота. Тысячи долларов. Мы с ещё двумя людьми собираемся потратить их все в Норфолке.

– Чаво? – его глаза округлились.

Из-за угла показался матрос и прислонился к переборке, чтобы раскурить трубку. Я улыбнулся Оте и тихонько кивнул. Было приятно, что он вернулся и теперь ломает голову над тем, чем я занят. Рядом с таким здоровенным и сметливым рабом, как Ота, я и сам уже не казался себе таким ничтожным.

Когда мы прибыли в Норфолк, дождь лил стеной. Рейнольдс, как и обещал, уже ждал на пристани. Он, Эдди и Вирджиния втиснулись в одну карету, а я с Арфом и Отой сел в следующую. Наш путь лежал вдоль набережной. В гавани стояли на якоре десятки судов, а в доках – множество лихтеров и дори[19]. Обогнув мыс, мы с Отой впервые в жизни увидели открытое море.

Перед нами лежал песчаный пляж; потоки дождя стекали по нему, а навстречу им катился бурный прибой. Я и не знал, что морская пена бывает такой ослепительно белой. Меня заворожили очертания волн: я никак не мог взять в толк, как они умудряются так сильно наклоняться вперёд, прежде чем разбиться о берег.

– Похожи на когти, а, Мейс? – сказал Ота. – Будто тащат всё за собой в море?

– А мне они кажутся конями, – ответил я. – Скачущими во весь опор белыми конями, на которых можно умчаться прочь.

– И куда мы умчимся, Мейс?

– На край света.

Иеремия Рейнольдс снял для нас похожее на амбар деревянное здание на песчаном пустыре прямо за мысом. Во дворе в беспорядке лежали изогнутые корабельные брусья, напоминавшие рёбра дохлой скотины. На посеревшем от непогоды строении виднелась выцветшая вывеска «ЛОДКИ БЕРРИСА» – когда-то здесь обитал мастер, строивший дори и ялики. Весь первый этаж представлял собой огромное пустое помещение с печью в дальнем конце. Лестница вела на чердак, где были обустроены две спальни. Лодочник Беррис жил здесь со своим семейством, пока два года назад холера не выкосила их подчистую. Суеверные местные жители обходили этот дом стороной, поэтому Рейнольдсу удалось снять его совсем дёшево.

К счастью, чугунная печка была жарко натоплена. Мы с Отой скинули куртки и принялись сушиться. Арф повалился на бок у самой печи. На миг показалось, будто мы снова вернулись в кухню на нашей ферме.

– Это ещё что такое! – воскликнул Эдди, спускаясь с чердака; сразу за ним шла Вирджиния. – Так не пойдёт! Кто впустил тебя сюда, ниггер?

– Не разговаривай с ним так, – одернул я Эдди. – Его зовут Ота. Он из Хардвера, мы вместе приехали в Ричмонд.

– Он твой раб? – осведомился Эдди.

– Полагаю, что да.

– Тогда вели ему убраться в… – голос Эдди стих, когда он глянул в заднее окно. Почти все сараи там уже завалились; единственной уцелевшей надворной постройкой нашего маленького пристанища был нужник. – Он не может оставаться здесь с нами, – отрезал Эдди. – Здесь присутствует дама.

Это стало последней каплей. Ота вырос вместе с нами на ферме и отродясь не слышал от белых особых оскорблений. А теперь, хлебнув свободы в Ричмонде и насмотревшись на восстание Илайджи… он перевёл дух, схватил Эдди за грудки и принялся трясти так, что у того зубы застучали.

– Я такой же человек, как и ты, толстолобик мелкий! – Встряска. – И если ты так обделался со страху, – встряска, – то, по-моему, это тебе самое место в нужнике!

Я вклинился между ними, но Эдди уже успел выхватить из-за пояса крошечный пистолет.

– Убери ствол, Эдди! – крикнул я, вытаскивая свой пистолет из кармана сюртука и упирая дуло ему в рёбра. – Успокойся!

Лицо Эдди было мертвенно-белым. На лбу выступили крупные капли пота.

– Готовы ли вы предоставить мне джентльменское удовлетворение, юный Рейнольдс? Готовы ли вы ответить за гнусные оскорбления вашего слуги?

И пускай мой пистолет упирался ему в рёбра, но его оружие упиралось мне под подбородок. Существенная разница заключалась лишь в том, что его ствол был заряжен. Вирджиния наблюдала за нами в напряжённом молчании. Неужели мне придётся согласиться на дуэль с Эдди из‑за слов Оты?

Иеремия разрядил обстановку:

– Ота будет спать здесь, внизу, у печи, Эдди, а вы с Вирджинией – наверху. Мы с Мейсоном займём вторую спальню на чердаке. Я запас достаточно постелей на всех нас. Давайте не терять из виду то, ради чего мы здесь собрались, джентльмены! Ещё всего пара недель, и мы отправимся в наше путешествие к Полой Земле! Ну же, полно – если две расы не могут ужиться здесь, в Норфолке, как же мы будем справляться с трудностями на Огненной Земле и дальше? Извинись перед мистером По, Мейсон, будь хорошим мальчиком.

Хоть я и не сделал ничего такого, за что следовало извиняться, я все же извинился. После того, что произошло прошлой ночью, я чувствовал себя перед ним в долгу.

– Прости за то, что наговорил Ота, Эдди. И, Ота, я буду признателен, если здесь говорить буду я.

Эдди ещё немного поиграл в оскорблённую гордость, но кризис миновал. Ота ушёл в другой конец большой комнаты и принялся с ожесточением упражняться в метании ножа Боуи, с маху всаживая его в тяжёлую деревянную дверь. Я помогал Иеремии готовить кое-что из припасов, накупленных им. Он расплачивался банкнотами банка Кентукки, так что пир у нас намечался на славу. Там были огурцы, нежная молодая картошка, ломти ветчины и целый бушель живых омаров. Хотя Эдди и делал вид, будто знает об омарах абсолютно всё, мне кажется, по-настоящему готовить их раньше доводилось только Иеремии. По его указке я швырял этих огромных зелёных морских тварей в кипящую воду. Арф навострил уши, и мне показалось, будто я слышу, как они кричат.

Пока омары варились, Вирджиния куском угля нарисовала прямоугольную столешницу прямо на большом деревянном полу главной комнаты. Закончив со столом, она нарисовала круги вместо тарелок и большую кляксу посередине – это был букет цветов. Она вымыла руки в кадке с дождевой водой, которую мы принесли, и отступила назад, довольная своей работой.

Иеремия поджаривал картошку с ветчиной, пока я нарезал огурцы. Эдди откупорил бутылку из ящика шампанского, который приготовил Иеремия. Когда Ота попросил у Эдди отхлебнуть из его бутылки, Эдди велел ему открыть свою собственную, что тот и сделал. Когда же Ота вытащил из карманов целую груду столового серебра, чтобы сервировать наши места, Эдди так и покатился со смеху. Прошло совсем немного времени, и они уже вовсю провозглашали тосты друг за друга.

Мясо омаров было сочным и обжигающе горячим. Когда на нашем «столе» зажглись две свечи, а снаружи забарабанил дождь, я почувствовал себя неким романтическим принцем в цыганском таборе. Схожее настроение передалось и остальным. Иеремия тоже раздобыл себе бутылку шампанского. Он, Эдди и Ота изрядно развеселились. Странная обстановка пришлась Вирджинии по душе; после ужина она спела для нас, и её лицо так и цвело молодостью и благородной красотой. Здесь, на краю земли, в нашем мрачном, исхлестанном бурей банкетном зале, голос Вирджинии, казавшийся в пансионе миссис Клемм таким пронзительным и скрипучим, наполнился грацией и дивным волшебством. Закончив петь, она выбежала на улицу, чтобы искупаться под дождём. Я твёрдо вознамерился снова добиться её близости и принёс Эдди очередную бутылку шампанского.

Прежде чем мы разошлись по спальням, Иеремия Рейнольдс немного рассказал о путешествии, задуманным им с Эдди. Идея состояла в том, что нам следовало собрать огромный воздушный шар. Его планировалось наполнить необычайно летучим светильным газом, вырабатываемым жаровней с древесным углём, пересыпанным особыми солями. Сам шар, жаровня и гондола должны были складываться в один огромный ящик, его планировалось доставить на корабле так далеко на юг, как только позволила бы ледяная стена.

– А кто ж на этом шаре полетит? – спросил Ота. – Ты полетишь, Мейсон?

– Думаю, что да.

Вирджиния вбежала обратно с улицы после своего «дождевого омовения»: мокрое платье облепило её фигуру, струясь складками. Она легко взбежала по лестнице и замерла на ступеньках, обернувшись к Эдди. Тот улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй, но даже не попытался встать.

– Разумеется, ты полетишь, юный Рейнольдс, – сказал Иеремия, хлопая меня по плечу. – Такой шанс выпадает раз в жизни. Полетим ты, я и Ота. Эдди и сам бы отправился с нами, но его долг велит ему остаться здесь – ради его писательства и юной супруги. Для вас с Отой, как для людей, которых ищет закон, море – самое естественное пристанище. – Он потянулся и встал на ноги. – Тебе понравится лихая корабельная жизнь, Ота. Перед лицом моря все люди равны. Ты сможешь помочь мистеру По закупить снаряжение, а Мейсон поможет мне всё собрать. Если в твоих жилах течёт истинная кровь Рейнольдсов, Мейсон, то едва ты увидишь наш хитроумный аппарат, ты ухватишься за эту возможность обеими руками. У инженерной мысли свои непреложные законы. – Он снова зевнул. – Ну а теперь я спать.

Как раз в этот миг на меня пронзительно посмотрел Эдди. До меня вдруг дошло, что он попросту не хочет идти наверх, в постель к Вирджинии. Тон некоторых его замечаний, что мне доводилось слышать, – его панические страхи перед глазами, ртами, кошками, водоворотами – всё это наводило на мысль, что он испытывал суеверный ужас перед самым сокровенным женским естеством. Едва ли человек с подобным складом ума пожелал бы добровольно полезть внутрь великой «дыры Симмса» в самых потаённых недрах Матушки-Земли. Пожалуй, эта поспешная женитьба Эдди на Вирджинии была вызвана не столько ревностью ко мне, сколько необходимостью найти благовидный предлог, дабы пойти на попятную и отказаться от путешествия, обещанного Рейнольдсу. Выходило, что сперва мне предстояло исследовать Вирджинию, а затем и Полую Землю – и всё это вместо Эдди.

С чрезмерной сосредоточенностью глядя на меня, Эдди достал металлическую трубку и маленький стеклянный пузырек.

– Доводилось ли тебе курить опиум, мой юный бесёнок? Он великолепно подстёгивает воображение.

– Нет, спасибо, – сказал я. – Я тоже пойду спать.

Мне стало любопытно, чувствует ли Эдди, как кровь пульсирует в моих жилах и как твердеет моё мужское достоинство при одном лишь воспоминании о ночном развлечении с Вирджинией. Впрочем, какая разница. Если он собирается провести всю ночь здесь, пьянствуя и покуривая опиум, у нас с Вирджинией будут полностью развязаны руки.

– Ну а ты, черномазый Ота? – спросил Эдди, пуская из трубки тонкую сизую струйку дыма. – Что скажешь?

Ота медленно кивнул, на губах у него расплылась широкая улыбка. Я знал по нашим экспериментам с виски па, что у него голова крепче моей.

– Ну, мистер По, неделька у меня выдалась – краше некуда, – протянул он. – Сперва водил в Ричмонде трёх девчат поглазеть, как Лайджа творит своё джуджу, нынче вот шампанское с белыми господами пил… Так что теперь я, пожалуй, готов и к вашим сладким грёзам. – Он многозначительно повёл глазами в мою сторону и подмигнул. – Я ж вам про Лайджу-то не рассказывал, верно, масса Мейс? Не одни лишь мои ухаживания да обещания привязали ко мне тех трёх девчат, а то, что я самолично знаком с пророком. Вся наша лодочная команда с ним спуталась: кто по локоть увяз, а кто только пальцем ноги зацепился.

– Я видел, как ты отплясывал с ним у костра той ночью в Гучленде, – сказал я.

– Знаю, что видел. Это Арф тебе нас показал. Лайджа умеет насылать джуджу и на людей, и на зверьё. Он пришёл издалека. Дайте-ка мне этого опию, мистер По.

Я оставил их вдвоем курить и поднялся наверх. Иеремия вовсю храпел, а вот Вирджиния заперла свою дверь. Я позвал её так громко, как только посмел, но ответа не последовало.

Следующие две недели пронеслись стремительно, точно лавина. Каждый день Эдди и Ота отправлялись закупать припасы и товары на банкноты банка Кентукки. Каждый день я трудился вместе с Иеремией, собирая наш исследовательский аппарат. Каждый вечер мы пировали, и каждую ночь я грезил о сладкой Вирджинии.

Выдававшие себя за кентуккийского полковника Эмбри и его слугу Оскара, Эдди и Ота составляли весьма убедительную пару – даже тогда, когда, как это порой случалось, их взгляд становился остекленевшим и отрешённым от макового дыма или глотков опийной настойки, известной как лауданум. Их первоначальная неприязнь задала тон взаимной откровенности между ними; благодаря этой прямоте и наркотикам они отлично ладили. Эдди снял для них номер в отеле «Норфолк» и принимал по этому адресу все доставки товаров. Ота перетаскивал ящики и тюки на нашу лодочную верфь под покровом темноты. Несмотря на свой страх перед мореплаванием, Ота с воодушевлением воспринял саму идею исследования Полой Земли. Он держался мнения, что его бледный пророк Илайджа мог явиться именно оттуда.

Снаряжение для нашего путешествия было весьма замысловатым. Первым делом нам пришлось сшивать огромный шёлковый воздушный шар. Шёлк поставлялся в рулонах, которые мы сшивали в громадные полосы: половина из них была чёрной, половина – белой. Затем эти полосы кроились на длинные, сужающиеся к концам клинья, а клинья сшивались между собой продольно, образуя огромную грушевидную оболочку. Вирджиния очень помогала нам с шитьём. Когда огромный полосатый купол был готов, мы покрыли его поверхность четырьмя слоями жидкого каучука. После этого мы оплели оболочку огромной сетью шёлковых тросов, призванной удерживать баллон и крепить его к гондоле.

Сама гондола была плетёной. Разумеется, готовую плетёную кабину для воздушного шара купить было негде; вместо этого мы накупили больших квадратных корзин из лозы (местные использовали их для переноски рыбного улова) и пересобрали их в нужный нам просторный короб. В нашей плетёной кабине имелась дверь на петлях, два окна со ставнями и отверстие в потолке для дымохода. К самим стенам были прикреплены навигационные приборы, в первую очередь два высокочувствительных хронометра: один маятниковый, другой пружинный.

Печь представляла собой лёгкую конструкцию, сработанную из листовой латуни. Жестянщик изготовил её для «полковника Эмбри» строго по чертежам Иеремии. Печь снабдили круглой трубой, которая должна была выходить через крышу кабины, чтобы подавать газы легче воздуха прямо в наш шёлково-каучуковый купол. В комплекте к печи прилагалась банка с особыми солями, которые, по заверениям Эдди, должны были колоссально увеличить подъёмную силу нашего светильного газа.

Поскольку нашей экспедиции предстояло поначалу пересечь антарктические пустоши, мы раздобыли несколько стёганых одеял, чтобы обшить ими стены кабины. Иеремия показал нам, как усилить теплоизоляционные свойства одеял, распоров их по швам и набив гусиным пухом. На всякий случай мы прикрепили два стальных полоза к основанию гондолы, чтобы, если наш шар упадёт, мы могли тащить кабину по льду подобно саням. Иеремия дошёл до того, что соорудил шёлковые постромки с упряжью для предполагаемого экипажа – себя, меня, Оты и Арфа.

Наши совместные ужины превратились в роскошные пиршества. Эдди в лихорадочном исступлении стремился растратить или проиграть в карты все оставшиеся доллары, пока поддельный характер банкнот не вскрылся. Я пытался припрятать часть своих купюр, но он отобрал у меня всё до единой. Шампанское теперь лилось рекой, а к нему подавались дичь, телятина, морепродукты и всевозможные фрукты. Меня не покидало ощущение затягивающейся вокруг нас петли. Норфолк был не настолько большим городком, чтобы никто не связал безумные траты Эдди с подозрительной суетой у нас на заднем дворе; да и Кентукки был не так далёк, чтобы отсутствие там государственного банка не выплыло наружу в самое ближайшее время.

В эти две недели я часто искал случая остаться с Вирджинией наедине и поговорить, но она была неуловима, как кошка: то шмыгнёт к себе в комнату, то убежит бродить по пляжу. Даже в те ночи – а они случались всё чаще и чаще, – когда Эдди и вовсе не возвращался домой, Вирджиния держала свою дверь запертой на замок. Словно желая посильнее меня помучить, она постоянно возилась с Арфом, ласкала его и скармливала ему миски всяких деликатесов. Я до того иссыхал от любовной тоски, что втайне надеялся, будто Эдди снова воспользуется мной как своим плотским орудием… однако отношения Вирджинии с Эдди теперь тоже сошли на нет. Эдди много пил и отчаянно, по-крупному играл.

Изначально Эдди оправдывал свои ставшие теперь еженощными карточные поединки необходимостью разменять часть наших банкнот банка Кентукки на золотые монеты. Но и здесь, как и во всём остальном, Эдди не знал меры. В первые два дня игры он выиграл достаточно, чтобы Иеремия и впрямь смог отложить золото на три билета для морского путешествия на юг. Но затем у Эдди началась полоса проигрышей. Теперь он пропадал вне дома каждую ночь, до самого рассвета. Ота больше не ходил с Эдди, а пустил все силы на то, чтобы раздобыть те или иные мелочи, недостающие для нашего путешествия: пули и порох для моего пистолета, сменную одежду, бутыли с соком, сушёное мясо и всё в таком роде. Эдди спал в одиночестве в отеле «Норфолк» – если спал вообще, – а пополудни заявлялся к нам в мастерскую, бледный и трясущийся, хотя и изо всех сил пытавшийся сохранить напускное хладнокровие.

Было очевидно, что вид его заброшенной Сестрёнки вызывал у Эдди мучительный стыд и отвращение к самому себе. Эти чувства были настолько сильны, что он частенько говорил с ней резко, а порой и вовсе кричал на неё с какой-то яростью, похожей на ненависть. И хотя его тирады были не вполне внятными, становилось ясно: Эдди горько раскаивается в том, что предпочёл женитьбу путешествию с нами за Южный полюс. Под гнётом его безразличия и нападок Вирджиния снова приобрела тот самый засаленный, неприглядный вид, какой у неё был в пансионе. Голос её снова сделался натянутым и пронзительным, и наша верфь то и дело оглашалась заунывным, жалобным, похожим на кошачье мяуканье пением.

Наконец приготовления были завершены. Мы уложили галеты, пеммикан и бутыли с питьём в плетёную гондолу вместе с приборами, туда же запихав и сложенный купол воздушного шара. Когда все двери и ставни были наглухо закрыты, кабина превратилась в массивный ящик размером шесть на шесть и на десять футов. Дружно навалившись, мы с Отой, Эдди и Иеремией смогли дюйм за дюймом проволочь его по полу большой комнаты к широкой боковой двери. С помощью ещё пары человек и телеги мы сумеем доставить его на корабль.

Для нашего путешествия Иеремия Рейнольдс выбрал быстроходную шхуну под названием «Оса». Будучи ветераном нескольких плаваний в антарктических водах, «Оса» как раз запасалась провизией для зверобойного промысла и должна была покинуть Норфолк первого июня. Взывая к долгу капитана перед американской наукой – и вдобавок пообещав первому сообщить ему о любых богатых тюленьих лежбищах, над которыми мы пролетим, – Иеремия убедил его доставить нас троих и наш плетёный ящик с воздушным шаром к самой кромке антарктической ледяной стены.

Во вторник, тридцать первого мая 1836 года, за день до отплытия «Осы», Иеремия, Ота, Арф и я отправились в норфолкские доки, чтобы осмотреть наше судно. Я звал Вирджинию с нами, но она в слезах заявила, что должна ждать Эдди у себя в комнате. Она твердила, что сегодня он обязан отвезти её домой к матери. Когда я попытался её утешить, она обозвала меня глупым деревенщиной и добавила, что горько жалеет о том, что вообще позволила мне к ней прикоснуться. Она винила меня во всех своих ссорах с Эдди и говорила, что если бы только она могла остаться наедине с ним и со своей мамой, всё снова стало бы идиллическим.

На улице был чудесный день – ясное небо и лёгкий ветерок. Иеремия заметил, что горизонт подёрнут дымкой; по его словам, это означало, что и завтра погода будет отменной. Мы нашли лодочника, согласившегося отвезти нас к «Осе», стоявшей на якоре в Норфолкской гавани в нескольких сотнях ярдов к западу от Таун-Пойнт. Арфу прогулка на лодке пришлась по душе, а вот Ота прямо-таки извёлся от страха.

– Нам надо научиться плавать, Мейс!

– Если «Оса» пойдёт ко дну в открытом море, молитва поможет куда больше, чем умение плавать, – рассмеялся Иеремия. – Чёрт подери, парень, мы же потом вообще на воздушном шаре полетим, хоть и летать не умеем!

Капитан «Осы» Гай был слишком занят, чтобы принять нас, но один из его помощников, статный высокий виргинец по фамилии Балкингтон[20], сообщил, что шхуна снимается с якоря завтра с утренним отливом, за полчаса до рассвета. Нам с нашим грузом лучше было подняться на борт уже сегодня. Собаке они тоже были рады, особенно если пёс умеет ловить крыс. Балкингтон выделил нам троих матросов и тяжёлый зверобойный ял, двинувшийся к пристани следом за нашей лодкой.

Иеремия, Ота и трое матросов отправились к нашему пристанищу на грузовой телеге – дрее, я заглянул в отель «Норфолк», чтобы разбудить Эдди. В соответствии с нашим планом отделять образ Эдди как кентуккийского полковника от подготовки экспедиции, я до сих пор не бывал в отеле. Это было симпатичное здание из песчаника, расположенное в нескольких кварталах от пристани. Когда я сказал служащему за стойкой, что мне нужно уладить одно дельце с полковником Эмбри, тот вдруг радостно вскрикнул:

– Вы тоже игрок? Тогда вам стоит присоединиться к лейтенанту Бастлеру; он уже поднялся наверх. Один пролёт, а там направо.

Я поднялся по устланной дорогим ковром гостиничной лестнице и свернул в правый коридор. Из распахнутой двери доносился гомон голосов. Внутри я обнаружил троих мужчин во флотской форме. У одного из них были пышные бакенбарды и круглое плоское лицо, которое я помнил по портрету в медальоне, показанному мне Люси Перроу… как же давно это было? Всего месяц назад? Я подавил безумное желание представиться лейтенантом Бастлером.

– Я Мейсон Балкингтон, – сказал я. – Где полковник Эмбри?

– Вы его друг? – требовательно спросил Бастлер, слишком по-свински спесивый, чтобы представиться самому. Я решил его разыграть.

– Полковника все уважают, – ответил я. – Хотя я не вышел породой, чтобы зваться его другом. Я пришёл из кондитерской, принёс счёт. Полковник велел мне нынче утром отнести фунт шоколадных конфет одной даме.

– Какой ещё даме? – спросил один из моряков. – Где?

– Красавице по имени Люси Перроу, – бойко ответил я. – Она остановилась прямо здесь, в этом самом отеле, вместе со своим отцом. Обидчивый человек, скажу я вам, этот судья Перроу. Когда я передал шоколад, он обмолвился, что вздует полковника плетью, как только собьёт спесь с одного проклятого хлыща, какого-то лейтенанта Бастлера. – Я непринуждённо рассмеялся, делая вид, будто не замечаю, как омрачилось лицо Бастлера. – И судья, скажу я вам, шутить не настроен. При нём была пара пистолетов, а через плечо перекинут огромный чёрный кнут. Вы, парни, часом не знаете никакого лейтенанта Бастлера?

– Не твоего ума дело, пацан, – прорычал Бастлер. – Твой хвалёный полковник жульничает в карты!

В следующую минуту он и его друзья поспешили прочь по коридору и вышли из отеля.

Я оглядел комнату Эдди. Там сиротливо высилось несколько пустых бутылок, но ковровый саквояж, который он тут хранил, исчез. Я всей душой надеялся, что Эдди обобрал Бастлера до нитки, выиграв кучу золота, и теперь они с Вирджинией благополучно держат путь обратно в Ричмонд. В вестибюле Бастлера не оказалось, зато там стоял шериф. Он о чём-то увлечённо толковал с клерком; оба склонились над парочкой банкнот банка Кентукки и тыкали в них пальцами.

– Фальшивые? – недоверчиво переспрашивал клерк. – Фальшивые?

– Нет такого банка! – отрезал шериф. – Мы только что это выяснили!

Эдди унёс ноги в самый последний момент.

Я во весь дух помчался к нашей верфи. Ота, Иеремия и трое матросов из последних сил пытались втащить наш плетёный ящик на телегу, пока Арф неистово лаял. Я приложил и свои силы к этому делу, да и возница слез со своего места и тоже присоединился к нам. Ящик оказался куда тяжелее, чем я ожидал, но в конце концов мы водрузили его на дрей.

Я шепнул Иеремии, что наше дело трещит по швам, и бросился в дом, служивший нам пристанищем последние две недели, чтобы проверить, нет ли там Вирджинии или Эдди. Большая комната была пуста, да и в комнатах наверху не было ни единой живой души. Вещи Вирджинии по-прежнему были разбросаны повсюду. Я огляделся в поисках хоть какой-то записки от неё, но тщетно. Возможно, она слишком спешила, чтобы собирать вещи. Я помолился, чтобы они с Эдди уже были далеко, и поспешил вслед за нашей медленно катившейся повозкой.

Писать отчёт о своих приключениях оказалось куда труднее, чем я ожидал. Если бы не всё то текелили, что мы с Эдди По пережили там, в Полой Земле, думаю, я вообще не смог бы этого сделать.

Я впервые взялся за перо десятого октября, на следующий день после смерти Эдди, а сегодня уже Рождество 1849 года. Моя кожа остаётся совсем тёмной; я нашёл работу официантом в негритянском ресторане. У нас с Силлой есть рождественская птица и жаркая печь, чтобы её зажарить. Нам есть за что благодарить судьбу.

Когда я начинал этот рассказ, мне казалось, что можно просто выстроить воспоминания в чёткой последовательности, одно за другим, но в процессе письма я обнаружил, что память подобна дереву с множеством тонких ветвей. Дрей, везший наш ящик… стоит ли упоминать, что его колёса были окованы железом, что они ужасно грохотали по булыжной мостовой и этот звук напомнил мне о первой машине, что я увидел в своей жизни, – ручной кукурузочистке Корнелиуса Ракера, владельца соседней с нами фермы в Хардвере? Есть ли у меня время вспомнить о прогулке, которую мы с Отой совершили по пляжу днём ранее, и рассказать о найденном нами кожистом сегментированном предмете – яйцевой капсуле моллюска, в каждом перепончатом диске которой таились десятки крошечных совершенных ракушек? Могу ли я упомянуть, что последними словами Вирджинии, обращёнными ко мне, были: «Я всего лишь девчонка»?

Я должен обрезать лишние ветви и двигаться дальше.

На борту «Осы» наш ящик с воздушным шаром спустили в трюм, нам с Иеремией отвели каюту, Оту разместили вместе с командой, а Арфу предоставили полную свободу бегать по всему кораблю. Мы снялись с якоря на рассвете первого июня 1836 года.

С учётом господствующих пассатов естественный курс для судна, держащего путь в Южные моря, пролегает на юго-восток – чтобы пересечь экватор неподалёку от Африки, а затем повернуть на юго-запад и дойти до Южной Америки в районе Рио-де-Жанейро. Именно так мы и поступили. «Оса» пересекла экватор двенадцатого июля на 26° западной долготы, а четвёртого августа мы достигли Рио. Рио стал для меня откровением – городом, где поистине перемешались все расы. Там я снова переспал с проституткой, а ещё написал отцу письмо, сообщив, что ушёл в море. Хотя в Рио стояла зима, повсюду цвели цветы; больше всего меня поразили колибри, кормившиеся на бутонах. Мы с Отой воспользовались хорошей погодой и спокойной водой и наконец-то выучились плавать.

Пополнив запасы, мы пошли дальше вдоль побережья, миновали Рио-Негро и пересекли 40° южной широты. Дикий южноамериканский берег в этих краях зовётся Патагонией; его населяет робкое серокожее племя. Наш зверобойный ял не раз приставал в тамошних бухтах, и мы добыли несколько десятков тюленьих шкур.

Однако эту добычу никак нельзя было назвать удовлетворительной: чтобы плавание «Осы» оказалось прибыльным, требовалось несколько тысяч шкур. Балкингтон рассказал мне, что капитан Гай планирует со временем направить корабль на поиски нетронутых зверобойных островов, лежащих, как предполагается, за 65° южной широты, у самого Южного полярного круга.

Для тех, кто так же плохо разбирается в навигации, как я в начале путешествия «Осы», поясню, что любая точка на экваторе имеет 0° широты, а Южный полюс – это единственная в своём роде точка с 90° южной широты. Эти 90° означают, что если мерить от самого центра Земли, то между линией, проведённой к экватору, и линией, ведущей к Южному полюсу, образуется угол в девяносто градусов. Поэтому движение к полюсу – это движение ко всё более высоким значениям широты.

Долгота, если уж на то пошло, измеряет угловое отклонение к востоку или западу от нулевого, или начального, меридиана, проходящего с севера на юг через Гринвич в Англии. Южная Америка лежит в западной долготе, а большая часть Африки – в восточной. Ближе к полюсу линии долготы сходятся так близко, что можно довольно легко менять долготу. Но изменить широту столь же трудно, как и прежде.

Девятнадцатого сентября мы достигли Фолклендских островов, лежащих на 52° южной широты и 57° западной долготы, неподалёку от оконечности Южной Америки. На Фолклендах плодородная почва, роскошные луга и множество голов дикого скота. Хотя деревьев здесь нет, в низинах полно превосходного торфа, годящегося для растопки. Люди тут не живут, зато пернатые племена чрезвычайно многочисленны, особенно пингвины и альбатросы.

Эти две столь непохожие птицы устраивают огромные совместные гнездовья – временные лагеря для выведения птенцов. Главный птичий базар на Фолклендах по размерам едва ли не превосходил нашу ферму в Хардвере. Он расположился на скалистом берегу у самой воды. Птицы расчистили своё лежбище, убрав все обломки скал так, чтобы они образовывали стены с трёх сторон квадрата. Этот большой квадрат был расчерчен наподобие шахматной доски, где гнёзда пингвинов и альбатросов строго чередовались. Такое устройство поразило меня, показавшись символом того, как две расы, чёрная и белая, уживаются вместе на Юге.

Мы оставались на Фолклендах до двадцать шестого сентября: чинили паруса и такелаж, запасались свежей водой и погрузили на борт двадцать восемь бочек засоленных яиц альбатроса. План состоял в том, чтобы идти на юго-восток под попутным ветром, пока не пересечём 60-ю параллель, а затем повернуть обратно на запад, пробиваясь лавировкой так далеко на юг, как только позволит лёд. Капитан английского флота Уэдделл[21] в феврале 1822 года достиг 74° южной широты, и капитан Гай полагал, что нам под силу повторить его успех. Если бы нам удалось отыскать новое, нетронутое лежбище тюленей, мы вполне могли бы добыть до пяти тысяч шкур.

Хотя Иеремия и был приятным, добродушным соседом по каюте, он отличался раздражающей привычкой давать мне советы. Его нравоучения мне вскоре приелись. Думаю, он видел во мне своего рода преступника, не вполне достойного носить фамилию Рейнольдс. Каждый день он обедал с капитаном Гаем, предоставляя мне делить стол с помощниками. Из всех штурманов я лучше всего сошёлся со Стюартом Балкингтоном.

Как и я, Балкингтон вырос на ферме между Линчбергом и Шарлотсвиллом. У него было сильно загорелое лицо и ослепительно белые зубы; любо-дорого было смотреть, как он смеётся. По причинам, которые он не желал разглашать, Балкингтон бессменно ходил в море вот уже семь лет. Он сыпал рассказами о землях, которые повидал, и хотя я не мог отплатить ему тем же за неимением собственных приключений, его, казалось, вполне устраивала моя готовность слушать и вставлять словечко-другое. Я чувствовал, что мы родственные души – двое мужчин с непростым прошлым.

Поскольку Ота не был обязан работать наравне с матросами, он держался несколько особняком. Да и в любом случае та горстка темнокожих членов экипажа состояла из сущих дикарей: тасманийцев и туземцев с островов Фиджи, с подпиленными зубами и татуировками на лицах. Лучшим другом Оты на «Осе» стал полукровка по имени Дирк Питерс[22], сын индейской скво и траппера – охотника за пушниной. Когда Ота не проводил время со мной, он, скорее всего, упражнялся в метании ножа с Питерсом, который был великим мастером мгновенно выхватывать нож Боуи из-за голенища сапога и швырять его в цель. На Фолклендах он таким манером прикончил пингвина, пронзив ему сердце, и этот подвиг произвёл на Оту неизгладимое впечатление.

Дирк Питерс был низкорослым и свирепым на вид человеком, с кривыми зубами, выглядывавшими из-за тонких, неподвижных губ. Прямая линия рта придавала ему печальный вид, в то время как пляшущий ряд зубов намекал на весёлый нрав. На поверку же он, насколько я мог судить, оказался пустоголовым бродягой, живущим исключительно сегодняшним днём. Не только Ота, но и Арф проникся симпатией к Питерсу, любившему трепать пса за уши и подолгу говорить с ним на диалекте, происходившем, по его словам, из миссурийского племени апсарока. Невзирая на мои яростные протесты, Питерс и Ота как-то раз от нечего делать провели послеполуденные часы за тем, что вытатуировали спиральный символ удачи племени апсарока вокруг пупка Арфа – на животе, чуть выше кончика кожистого чехла. Заворожённый напевами Питерса или, быть может, опиумом, который у Оты, похоже, всё ещё водился, Арф безропотно снёс это испытание.

Мы провели неделю в плавании к юго-востоку от Фолклендов в поисках исчезнувших островов Аврора. Эти маленькие круглые островки видели в 1774, 1779 и 1794 годах, но с тех пор никому не удавалось их обнаружить. Поиски наши не увенчались успехом, и 18 октября мы достигли острова Южная Георгия, расположенного на 53° южной широты и 38° западной долготы.

Это крутой гористый остров, чьи пики вечно покрыты снегом, а долины заросли травой с жёсткими, как лезвия, стеблями. Капитан Гай отправил ял и две шлюпки к берегу на поиски тюленей, но спустя три дня они вернулись ни с чем. Мы обошли вокруг всего острова, но так и не заметили ни единого тюленя.

Мы продолжали наш путь строго на восток, гонимые мощными господствующими западными ветрами, при сильном шторме и скверной погоде, со снегом и градом. Мы часто замечали свободно дрейфующие ледяные острова, известные как айсберги. Двадцать четвёртого октября достигли острова Буве, расположенного на 54° южной широты и 3° восточной долготы. Шлюпка пристала к берегу и вернулась на следующий день с восемьюдесятью шкурами морских котиков. Матросы забили дубинками вдвое больше животных, но у них просто не хватило времени содрать со всех шкуры. На следующий день мы с Арфом отправились на берег в шлюпке Балкингтона, чтобы посмотреть, как люди снимают шкуры с оставшихся котиков. Сама процедура заключалась в том, чтобы отрезать ласты и хвост, сделать надрез вокруг шеи и вдоль брюха, а затем снять шкуру, точно куртку. Арф с любопытством обнюхивал свежие туши, но не был ни достаточно голоден, ни достаточно смел, чтобы оторвать кусок мяса.

Пейзаж на этом берегу, в двух тысячах миль от мыса Горн и в тысяче миль от мыса Доброй Надежды, навевал тоску. На этой неподвижной, не качающейся под ногами земле у меня кружилась голова и подкашивались ноги. Сырое красное мясо освежёванных туш было единственным ярким пятном в поле зрения. Небо и море были серыми, а сам остров представлял собой нагромождение стеклянистой сизо-серой лавы. Пляж состоял из бледной, крошащейся пемзы.

Поодаль от нашего судна виднелись десятки антарктических ледяных островов, севших на мель на мелководье вокруг острова Буве. Некоторые из этих громадных айсбергов достигали мили в окружности. От медленного весеннего потепления (не забывайте, что в Южном полушарии времена года перевёрнуты, так что их октябрь, ноябрь, декабрь, январь и февраль соответствуют нашему апрелю, маю, июню, июлю и августу) от ледяных островов время от времени откалывались куски и с жутким грохотом рушились в море; этот шум сливался с криками морских птиц, пировавших на плоти мёртвых котиков.

Мне казалось странным и жестоким, что люди забираются в такую даль лишь для того, чтобы бессмысленно убивать. Даже если бы мы смогли добраться до Полой Земли, разве правильно с нашей стороны прокладывать путь для дальнейших бесчинств нашей цивилизации? Или, что ещё ужаснее, что если обитатели Полой Земли выберутся наружу и обойдутся с нами точно так же, как мы обходимся с этими котиками? Вечером я поделился этими тревогами с Иеремией, но он, похоже, не принял их всерьёз.

– Мир не так уж плох, Мейсон, если не ждать от него слишком многого, – сказал Иеремия. – Вокруг полно славных людей. Взять хотя бы капитана Гая – отличный малый и весёлый выпивоха. Да и твой приятель Балкингтон вроде парень что надо. Не раскисай! Разве эти шубки из котика не будут куда лучше смотреться на хорошеньких нью-йоркских модницах? А что до жителей Полой Земли, которые якобы могут выбраться наружу, – не беспокойся. Скорее всего, там внутри темно, а растут одни грибы.

– Но Симмс утверждал, что внутри есть солнце, – возразил я. – Прямо в самом центре.

– Да, только наш «Ньютон Запада» не слишком ладил с математикой, – усмехнулся Рейнольдс. – Из уст одного профессора из Университета Джонса Хопкинса мне известно, что внутри полой сферы полностью отсутствует сила тяжести. Если бы мы смогли пробиться сквозь льды и перемахнуть через кромку Южного Отверстия прямо в Полую Землю, мы бы очень скоро оторвались от поверхности тамошнего океана и поплыли по воздуху. И будь в самом центре солнце, мы бы просто рухнули на него и сгорели – как и любой, кто вздумал бы жить на внутренней стороне и не цеплялся за неё мёртвой хваткой.

Снаружи бушевал крепкий ветер, наш иллюминатор был задраен наглухо. Мерцающий огонёк лампы на тюленьем жире освещал тесную каюту с её столом, стулом и парой коек. Арф спал, растянувшись на полу. Озадаченный словами Иеремии, я набросал схему на форзаце атласа, который он прихватил с собой. Мой рисунок изображал то, что открылось бы глазу, если бы удалось сделать тонкий вертикальный срез прямо посреди нашей Полой Земли: огромное кольцо материи, разорванное двумя дырами на самом верху и внизу – теми самыми Северным и Южным отверстиями, наличие которых постулировал Симмс. На моей картинке это выглядело как две толстые полусферы слева и справа, похожие на круглые скобки, слегка не сходившиеся у полюсов.

– Симмс говорил, что корабль может перемахнуть через край, а затем плыть себе дальше по внутренней стороне, – сказал я, рисуя три корабля: один на внешней стороне, один на южной кромке и один на внутренней.

– Да, – согласился Иеремия. – Вот только интегральное исчисление настоящего Ньютона доказывает, что он неправ. – Он ткнул своим толстым пальцем в корабль на внутренней стороне Полой Земли. – Спору нет, океан и твердь прямо под этим кораблем притягивают его. – Затем он провёл пальцем по всей остальной коре Полой Земли. – Но вся эта материя находится, так сказать, над головой. Она тянет корабль вверх. Она далеко, но её чертовски много. Мой профессор Стокс уверяет, что ньютоновские интегралы полностью это уравновешивают. – Он набросал четвёртый корабль, свободно парящий в заполненных воздухом недрах Полой Земли. – Вот что произойдёт на самом деле. И будь в самом центре тяжёлое маленькое солнце, оно бы притянуло к себе все незакреплённые предметы. Пуф! И пиши пропало!

– Но если солнце всё-таки есть, и мы попадём внутрь, тогда…

– Мы будем в безопасности. Это ещё одна причина, почему мы отправляемся туда на воздушном шаре, а не на корабле. Пока Полая Земля заполнена воздухом, шар, который легче воздуха, будет парить, удаляясь от любого центрального светила. Мы станем выпускать газ, чтобы спуститься в Отверстие, и сбрасывать балласт, чтобы выбраться обратно. Если Внутреннее Солнце существует, то, пока мы остаёмся внутри Отверстия, мы будем просто парить, а Полая Земля послужит нам чем-то вроде крыши. Может, на ней гнездятся птицы или обезьяны сидят на свисающих вниз деревьях – кто знает?

Я попытался представить себе эту картину, но вскоре сдался.

– Но вы думаете, что Внутреннего Солнца может и не быть, Иеремия?

– Полая Земля может оказаться тёмной и пустой, со скалами, дрейфующими вокруг, подобно малым планетам, что зовутся астероидами. Немного света будет проникать через Отверстия. – Иеремия пожал плечами и открыто, по-доброму ухмыльнулся. – Чёрт подери, Мейсон, я понятия не имею, чего ожидать. Потому-то я и хочу туда попасть! Когда человек доживает до моих лет, он готов отправиться хоть на край света ради сюрприза.

Снаружи раздался оглушительный грохот, и через мгновение наш корабль сильно накренился. Один из гигантских ледяных островов, находившихся поблизости, потерял равновесие и перевернулся. В ту ночь я спал плохо, мне снился корабль, летящий сквозь переполненное небо прямо к солнцу.

На следующий день мы обошли вокруг острова Буве в поисках других лежбищ, но утёсы были столь круты, что более не нашлось ни единого местечка, где котик мог бы выбраться на берег. Мы вышли в открытое море и устремились на юго-восток, гонимые шквалистым западным ветром.

Тринадцатого ноября мы пересекли 60° южной широты. Ветер утих, погода прояснилась, и мы очутились посреди бескрайнего поля дрейфующего льда. Большинство льдин представляли собой округлые блинчатые поля, но многие громоздились подобно хрустальным сказочным замкам или стеклянным горам. Сверкающее утреннее солнце отражалось от бесчисленных граней, рассыпая лучи всех цветов радуги. Мы были ослеплены этой блистательной красотой, но наше восхищение вскоре сменилось тревогой. Огромные глыбы льда и снега то и дело беспорядочно обрушивались с плавучих ледяных гор. Если бы одна из таких глыб рухнула на нас или рядом, мы затонули бы, словно игрушечный бумажный кораблик. По счастью, мы держались поодаль от айсбергов.

Погода стояла очень мягкая и приятная, но ветра едва хватало, чтобы продвигаться вперёд. Обломки льда то и дело смыкались вокруг корпуса нашего судна, отчего наш ход становился ещё медленнее. И всё же, поднимись сильный ветер, нас неминуемо раздавило бы.

Огромное количество морских птиц перелетало с одной ледяной горы на другую – альбатросы, буревестники, ледяные птицы и множество других диковинных видов, которых никто никогда не видывал. Я задавался вопросом, не гнездятся ли они внутри Полой Земли, улетая сюда через Южное отверстие. Множество пингвинов также плавало вокруг, карабкаясь на айсберги и спрыгивая с них. В завершение этой оживлённой картины великое множество усатых китов и морских свиней показалось в чистой воде к югу от хрустального поля, где мы находились. Киты целиком выпрыгивали из воды и содрогались всем телом, словно от радости.

На третий день, проснувшись, мы обнаружили, что ледяные поля разошлись, и мы вышли на чистую воду к югу от ледяного затора. Вода кишела креветками и кальмарами. Направление ветра теперь сменилось на северо-восточное, так что мы решили плыть обратно на запад, держа курс на юг, пока это будет возможно. Мы прошли сквозь несколько огромных полос льда, но всякий раз, когда нас сковывало, лёд снова расступался. Капитан Гай обладал истинным чутьём на чистую воду. С удлинением светового дня казалось – возможно, парадоксальным образом, – что чем дальше на юг мы продвигаемся, тем свободнее становится пространство. Вопреки потеплению, погода оставалась крайне изменчивой, с частыми шквалами, налетавшими с запада. Главным страхом было то, что наше маленькое деревянное судно может налететь на айсберг, превосходящий нас размерами в сотни раз.

Первого декабря мы пересекли Южный полярный круг на 65° южной широты и 15° восточной долготы. На этой широте пакового льда не было, хотя и встречалось множество айсбергов. Капитан Гай по-прежнему с азартом прокладывал путь всё дальше и дальше на юг, но команда уже начинала роптать. Мы не охотились на тюленей уже больше месяца и каждый день рисковали жизнью. Пресной воды у нас было в достатке, но другие припасы подходили к концу. Приняв всё это во внимание, Иеремия пришёл к выводу, что нам лучше поднять ящик с воздушным шаром на палубу – чтобы мы могли покинуть судно в любой момент, когда капитан сочтёт разумным повернуть обратно на север. Никаких признаков новых островов с добычей, которые надеялся отыскать капитан Гай, не наблюдалось. Он объявил нам, что если мы в ближайшее время ничего не найдём, он возьмет курс на северо-запад, к богатому тюленями архипелагу, лежащему между нами и Огненной Землёй.

Ящик с воздушным шаром был зажат в совершенно недоступном закутке трюма. Хуже того, вечером накануне последнего дня на борт доставили три лодки, гружённые дополнительными припасами, и всё это добро было плотно уложено вокруг нашего ящика. У Оты, Иеремии, Питерса, Балкингтона и меня ушёл целый день на то, чтобы оттащить в сторону ящики и бочки и с трудом выволочь огромный плетёный ящик на палубу. Работа в трюме давалась нелегко: там стоял омерзительный запах гниения, исходивший, как я полагал, от тюленьих шкур. От нашего собственного ящика тоже несло совершенно невыносимо, и мы уже начали гадать, не испортились ли наши припасы. Представьте мой ужас, когда, ухватившись за этот смердящий ящик, я услышал доносившийся изнутри слабый голос.

– Выпустите меня, – произнёс он. – Ради Бога.

Спустя минуту мы сорвали дверь ящика. Я отшатнулся назад, и меня вывернуло наизнанку. Эдди и Вирджиния были заперты в деревянном ящике все эти долгие месяцы, и один из них уже давно был мёртв.

С нечеловеческим усилием мы подтащили ящик к люку и лебёдкой подняли его на палубу. Какой разительный контраст был между этим ящиком и чистым антарктическим воздухом! Тела двух влюблённых так переплелись и были так перепачканы, что поначалу трудно было разобрать, кто есть кто, но теперь я ясно видел, что выжил Эдди, а Вирджиния сгнила, превратившись в кости и чёрную жижу. Глаза Эдди были совершенно безумными. Балкингтон черпал из моря ведро за ведром и плескал холодной водой на его синюшное, сводимое судорогой лицо.

Иеремия вытащил оболочку воздушного шара и дал ветру проветрить внутренность кабины. Все наши запасы бутилированных соков и спиртного исчезли, равно как и вяленое мясо с галетами. Очевидно, у Эдди было достаточно места, чтобы передвигаться внутри кабины. И всё же мы нашли его в объятиях мёртвой, разлагающейся Вирджинии. Страшно было даже вообразить, что человек мог искать столь жуткого утешения.

Вся команда корабля была вне себя от волнения и отвращения. Думаю, они вполне могли выбросить Эдди за борт вместе с останками Вирджинии, если бы не вмешался Иеремия. Он унёс рыдающего Эдди в нашу каюту и принялся выхаживать его. Мы с Отой начали приводить в порядок гондолу воздушного шара, а Балкингтон помог нам привязать её к палубе. Этот последний шаг был крайне важен, так как с севера стремительно надвигался сильный шторм.

Следующие три недели нас несло на юг. Снова и снова капитан Гай пытался пробиться лавировкой на север, но мощное течение объединило силы с ветрами и дрейфующими ледяными полями. Мы миновали 70° южной широты, затем 72°, и наконец в самое Рождество 1836 года достигли 75° южной широты – подойдя к полюсу ближе, чем когда-либо удавалось человеку. Птицы заполняли южное небо, сиявшее отблесками какого-то невидимого глазу колоссального снежного поля. Едва ли оставались сомнения в том, что земля уже совсем близко.

Поскольку антарктическое лето было в самом разгаре, солнечный свет оставался с нами круглые сутки. Было удивительно в Рождество, опершись на планширь, видеть над горизонтом одновременно и солнце, и луну, и каждое светило изливало свой свет. Наши припасы были почти полностью истощены; праздничная трапеза состояла из пойманной рыбы и пресной воды, которую одной из шлюпок удалось набрать из талой лужи на вековом айсберге. Все замерли в ожидании новой земли на юге; мы поставили два прямых паруса, ловя слабый северный ветер, нёсший нас туда.

За три недели нашего продвижения на юг айсберги становились все более огромными и причудливыми. Некоторые из них представляли собой колоссальные прямоугольники, другие же были гладкими, словно отполированными водой, с углублениями, превратившимися в огромные сводчатые пещеры. Пещеры находились на уровне воды, так что морские волны то захлестывали в них, то изливались обратно.

В тумане, когда опасность возрастала стократно, айсберги можно было обнаружить лишь по глухому грохоту воды в их гротах.

Но рождественский день выдался ясным, и суша была где-то близко. Эдди впервые поднялся на ноги и вышел на палубу. Я спал в одной каюте с Балкингтоном, оставив Эдди на попечение Иеремии. Дрожь Эдди унялась, а его мертвенная бледность спала. Когда мы с ним стояли, опершись на леера, и разглядывали ледяные исполины, я попытался завязать с ним разговор.

– Посмотри, как солнце освещает одну сторону этой ледяной горы, а луна – другую, – сказал я Эдди, надеясь пробудить в нем былую любовь к прекрасному. – И посмотри на белых буревестников, влетающих в этот грот и вылетающих обратно! Похоже на руины алебастрового аббатства, не правда ли?

– Это похоже на зубы, – прошептал Эдди.

Его рука была глубоко засунута в карман брюк. Он как-то странно посмотрел на меня, затем медленно вытащил ладонь и показал лежащие на ней изящные предметы цвета слоновой кости. Леденящий кровь холодок пробежал по моему хребту.

– Зубы Вирджинии, – сказал Эдди. Его голос был тише, чем самые далёкие крики птиц.

Я пристально смотрел на Эдди, пока он не убрал зубы обратно в карман.

– Расскажи мне, как она умерла, – потребовал я.

Он смотрел на айсберг, медленно уходивший нам за корму. Его выпуклый белый лоб был жалко наморщен, а рот сжался так, что казался меньше его маленьких усиков. Я испытывал к нему жалость и в то же время гнев. Я толкнул его локтем.

– Я тоже любил Вирджинию, Эдди. Ты должен мне все рассказать.

Он взглянул на меня и покачал головой. Но я не унимался.

– Почему ты ее убил, Эдди? Почему?

Он вздрогнул и вздохнул, словно ощутив облегчение оттого, что я всё знаю, и затем, наконец, заговорил. Голос его был слабым, шуршащим, словно сухая бумага, но по мере рассказа к нему понемногу возвращалась прежняя мелодичность.

– В ту последнюю ночь мной овладел Бес Противоречий. Что толку было во всех наших осторожных планах? В итоге моих махинаций я лишился расположения своей возлюбленной Вирджинии из-за исследовательской экспедиции, в которую мне не суждено было отправиться. В Ричмонде меня не ждало ничего, кроме пансиона миссис Клемм и медленного, подобного катанию шаров навозным жуком, продвижения моей неизбежной литературной славы. Бес Противоречий – знаком ли он тебе, Мейсон?

– Не совсем, – ответил я, стремясь не дать Эдди замолчать. – Продолжай.

– В ту последнюю ночь я обыграл в карты лейтенанта Бастлера и выиграл небольшое состояние в золоте. Бес пожелал, чтобы Бастлер непременно догадался, что я его надул, поэтому я оставил лишнего туза в его колоде. Я вернулся в отель на рассвете. У меня закончился опиум. Я мог бы подождать открытия лавок, но Бес не желал этого. Я взял лом в инструментальном сарае позади отеля и взломал заднюю дверь ближайшей аптекарской лавки. Я нашёл шарик опиума и флакон лауданума и благополучно выбрался наружу. Бесу Противоречия пришлось не по вкусу, что всё прошло так гладко. По его воле я стоял там, раскуривая трубку за трубкой, пока мимо случайным образом не прошёл констебль. Когда он спросил меня об открытой двери, я заявил, что он меня оскорбил, а затем подкупил его банкнотой Банка Кентукки. «Обязательно проверьте, подлинная ли она, – сказал я ему. – А если нет, ищите полковника Эмбри в отеле „Норфолк»«.

От ближайшего айсберга величиной с собор откололась огромная глыба. Птицы истошно закричали, и расходящиеся кругами волны качнули наш корабль.

– Продолжай, Эдди. Расскажи всё.

– Я вернулся в отель и уснул. Когда я проснулся, было уже позднее утро. Едва я вспомнил всё, что мы с Бесом успели натворить, я собрал вещи и выскочил из отеля через заднюю дверь. Я поспешил на верфь. Там не было никого, кроме Вирджинии. Она сидела одна на верхнем этаже. Я сказал ей, что мы должны немедленно уехать и что я не хочу возвращаться в Ричмонд. Я предложил отправиться в Балтимор на одиннадцатичасовом пакетботе, а оттуда – в Нью-Йорк. Она ответила, что я ей противен, и что…

Эдди умолк и пристально посмотрел на меня. Его глаза потемнели и стали пуще прежнего напоминать бездонные водовороты. Мне стало не по себе, хотя угроза, исходившая от него, была не столько физической, сколько духовной.

– Она сказала, что жалеет, что не вышла замуж за тебя, Мейсон. Это твоя вина. Я помню, что ты сделал. Ты, я и Бес – мы вместе сгубили бедную Вирджинию.

– Продолжай, Эдди, продолжай.

– Вирджиния заявила, что не покинет верфь, пока не спросит у тебя, как ей поступить. Она призналась, что раньше боялась заговорить с тобой, но теперь время пришло. И я решился одурманить её, чтобы увезти силой. Я приготовил ей чай – тёмный, сладкий и крепкий – и подмешал туда две сотни капель лауданума, что в четыре раза превышало мою обычную дозу. Я смотрел, как она пьёт его, а затем наблюдал, как стремительно бледнеет её милое, круглое, словно луна, лицо. Она забылась глубоким сном. Я поспешил вниз, намереваясь нанять экипаж: я собирался сказать кучеру, что Вирджиния пьяна, капитану пакетбота – что она больна… Я собирался ложью проложить нам дорогу к новой жизни. Но едва я спустился, как услышал грохот приближающегося дрея. Я не мог допустить, чтобы вы с Иеремией нашли нас!

Между нами вдруг возник Арф – он весело вилял хвостом и так и лучился радостью. Он был всеобщим любимцем матросов и от каждого успел получить по лакомому кусочку в честь праздника. С той странной, почти человеческой повадкой, какая порой в нём просыпалась, он опёрся передними лапами о планширь прямо между Эдди и мной. Эдди рассеянно взглянул на Арфа и продолжил:

– Я поспешил наверх. Она была такой неподвижной, такой мягкой, такой теплой! Во мне проснулась сила маньяка, Мейсон. Я подхватил ее на руки и помчался к ящику с воздушным шаром. Мы спрячемся там, а когда отплывём из Норфолка, объявим о себе, и нас высадят на берег в Чарльстоне или Саванне. У меня было достаточно денег, чтобы просить капитана об одолжении. У меня было золото!

Арф лизнул Эдди в лицо, и на мгновение показалось, будто тот принял пса за Вирджинию.

– О, моя дорогая… – простонал он. – Моё тёмное новолуние! Ты проснулась?

Он судорожно прижал Арфа к себе, но затем, внезапно осознав ошибку, крепко схватил его и попытался перебросить через леера в неподвижные глубокие воды, по которым скользило наше судно. Арф взвизгнул, я остановил Эдди, резко ударив его по плечу. Арф шлёпнулся на палубу и тут же юркнул прочь.

– В ящике было тихо. Я всегда любил, когда Вирджиния лежала совсем неподвижно рядом со мной. Я был в раю – прижавшись к ней там, в этой тишине, а атласная ткань оболочки шара обволакивала нас со всех сторон, словно…

– Словно в гробу, – сказал я. – Словно в утробе. Ты убил её опиумом?

– Нас погрузили в трюм, ушли, потом вернулись с другими ящиками… Они суетились там до тех пор, пока не миновал час, когда ей следовало очнуться. Я спал, прижимаясь к Вирджинии, и ждал, когда корабль выйдет в море, – голос Эдди снова стал едва различимым шёпотом.

С одной из мачт раздался крик.

– Земля!

Я резко повернул голову влево – и о да! Там, за длинной линией айсбергов, виднелась зубчатая белая линия и – о боги! – полоска зелени!

– Когда корабль тронулся, Вирджиния уже окоченела и была холодна. – Рука Эдди снова скользнула в карман брюк, чтобы перебирать её зубы. – Я хотел умереть вместе с ней. Потому и не подавал голоса. Но я оказался слаб. Я ползал к припасам, ел, а потом приползал обратно к ней. Снова и снова. Иеремия говорит, что прошло шесть месяцев, но для меня…

– Смотри, Эдди! Земля!

Он лишился чувств и рухнул на палубу. Эдди был виновен в смерти Вирджинии, и всё же назвать его убийцей в полном смысле слова было нельзя. Это принесло мне душевное облегчение. Один лишь Бог мог рассудить, достаточно ли Эдди искупил свои грехи страданиями. Я оттащил его обратно на койку, которую он у меня отнял, и присоединился к взволнованной команде.

Мы осторожно, лавируя между айсбергами, вошли в бухту со спокойной водой, кишащую рыбой и плавучими морскими растениями. Балкингтон стоял на носу, бросая лот. Долгое время дно оставалось недосягаемым, но затем, всего в пятидесяти ярдах от покрытого травой берега, мы оказались над отмелью, где глубина составляла всего в три сажени. Дно здесь было сплошь покрыто толстыми прядями и широкими полотнищами оранжевых водорослей – они были слишком жёсткими, чтобы их можно было легко выдернуть. Мы надёжно закрепили якоря с носа и с кормы.

Вид берега был таков. Перед нами тянулся гладкий пляж из чёрного песка, за ним – луг с травой и цветами, несколько зелёных холмиков, дальше – скалы, а ещё дальше – высокая ледяная стена. За ледяной стеной простиралась безжизненная равнина, упиравшаяся в гряду остроконечных гор. Пляж изгибался вправо примерно на полмили, где и упирался в ледяную стену. Влево он тянулся чуть дальше и обрывался там, где над водой висело серое облако, похожее на султан дыма. За этой дымной пеленой ничего нельзя было разглядеть. Пока мы бросали якорь, некоторые из нас заметили гладкие чёрные бугры, торчащие из океана, словно кнехты или огромные моржовые головы, но эти объекты исчезли и больше не показывались на поверхности. Хотя здесь можно было ожидать увидеть несметные стада тюленей и пингвинов, тут, судя по всему, не было ни души.

На берег отправили три шлюпки; Оте, Арфу и мне удалось втиснуться в последнюю вместе с Балкингтоном и матросами Сэмом Стретчем, Исааком Грином и Джаспером Кропси. Иеремия тоже собирался с нами, но в последнюю минуту Дирк Питерс бесцеремонно оттолкнул его плечом и запрыгнул в лодку вместо него.

Мы гребли как одержимые, затем вытащили шлюпки на берег и выскочили наружу. Ота побежал по пляжу и упал ничком в густую траву. Я последовал за ним и лёг рядом. Травинки были тонкими и жёсткими, а некоторые стебли венчали мелкие, сладко пахнущие жёлтые цветы. Впереди высился холм, а слева журчал ручей.

– Ни в жисть больше на корабль не вернусь, – вздохнул Ота, запустив пальцы в чёрную землю.

Арф носился вокруг нас, принюхиваясь. Какое-то существо, похожее на мышь, юркнуло в нору, и Арф принялся неистово копать.

– Тут можно было бы выращивать ямс, – заметил Ота.

– Интересно, как нам назвать это место? – задумчиво произнёс я.

– Нечего давать ему белое имя, – сказал Ота. – Оно просто есть.

Матросы, оставшиеся на судне, что‑то кричали, и капитан Гай отправил две шлюпки обратно, чтобы забрать остальных. Вскоре на берегу оказалась добрая сотня человек – почти все, за исключением минимального дежурного экипажа; люди бегали, прыгали и хохотали в безумном восторге. Деревьев, разумеется, здесь не было, но несколько матросов с лопатами нарезали кирпичики плотного травяного дёрна и быстро разожгли из них костёр. Не то чтобы нам очень нужно было тепло: капитан Гай установил, что температура воздуха составляла 54°F[23]. Вода же была аномально тёплой – целых 67°F[24]! Это необычное тепло подтвердило наше подозрение, что стена дыма или тумана к востоку имела вулканическое происхождение. Похоже, мы наткнулись на геотермальный антарктический оазис.

На океанском дне, вплоть до самого берега устланном толстыми канатами и матами уже знакомых нам волокнистых оранжевых водорослей, виднелись крупные ракообразные, похожие на омаров. Сэм Стретч и туземец с островов Фиджи по имени Таггу зашли в тёплую воду, пытаясь поймать кого-нибудь из них. Омары были быстрыми и осторожными, однако матросам всё же удалось поймать несколько существ размером с дыню, которых они обнаружили плавающими в воде. Эти любопытные животные были похожи на кальмаров, помещённых в раковины улиток. Они обладали удивительной способностью как ползать по дну, так и стремительно носиться в толще воды. Они были хищниками, охотившимися на рыб и пугливых омаров. Ничуть не боясь людей, раковинные кальмары (как мы стали их называть) подплывали вплотную, чтобы изучить любого, кто оказывался в воде, и ловить их было чрезвычайно легко. Они подплывали к нам так близко, будто принимали нас за падаль, пригодную в пищу. Помощник капитана «Осы» Джозеф Кутуи[25], конхиолог, объявил их разновидностью аммонитов, близких родичей наутилуса, и поведал нам кое-что об их повадках.

Глаза, усики, гребные лопасти и все девяносто щупалец раковинного кальмара торчали из открытого устья его брони извивающимся оранжевым пучком, в центре которого находилась мясистая складка, скрывавшая мощный и острый как бритва клюв (в чём Исаак Грин вскоре убедился на собственном опыте!).

Из-под этой складки выступало прочное трубчатое сопло. Этот орган, как поведал нам Кутуи, выполнял удивительную функцию: существо двигалось по горизонтали, медленно втягивая воду через сопло во внутренний мешок, а затем с силой выталкивая её наружу через то же отверстие.

Для вертикального же перемещения раковинный кальмар использовал метод, весьма напоминающий принципы воздухоплавания. В камерах его раковины было запечатано ровно столько воздуха, чтобы чистый вес существа в воде составлял всего лишь долю унции. Наполняя внутренний мешок тёплой водой или воздухом, оно могло регулировать свою плавучесть до любой желаемой степени. Это значило, что эти создания были способны качаться на поверхности, застывать на уровне любого термоклина или же сжимать свой мешок, вытесняя всю воду, чтобы опуститься на морское дно. Оказавшись внизу, раковинный кальмар мог снова подняться к поверхности, подталкивая себя реактивными рывками то туда, то сюда.

Это были необычайные существа – и куда более зловещие, чем мы тогда предполагали. Однако самым поразительным в них с первого взгляда была невероятная красота их серебристых, закрученных по логарифмической спирали раковин. Всем нам сразу стало ясно, что эти раковины могут составить целое состояние для нашего корабля. Они сверкали и отливали всеми цветами радуги, как толстый слой отборного перламутра, но при определённом освещении обладали чарующей, глубокой полупрозрачностью. Любая женщина в мире пожелала бы иметь брошь из раковины такого кальмара. Охота началась незамедлительно, и матросы выловили почти сотню штук.

Самым простым способом ловли раковинных кальмаров было шевелить пальцами в воде на манер червяка. Всякий раз какой-нибудь раковинный кальмар резкими реактивными толчками подплывал поближе и принимался цепляться щупальцами за ладонь. После этого оставалось лишь перехватить раковину сзади и выбросить тварь из воды на берег. Само собой, действовать тут нужно было расторопно. Исаак Грин промешкал, и одному из кальмаров удалось откусить своим мощным клювом первую фалангу его указательного пальца. Грин истошно завопил, но остальные матросы – народ ко всему привычный – со смехом заверили его, что лучшей местью станет устроить из этих тварей «клембейк[26]«. Наш рождественский обед из рыбы и талой воды оставил нас изрядно проголодавшимися.

Пока одна из шлюпок возвращалась к кораблю за котлом, мы с Отой отправились к вершине ближайшего холмика. Маленькие, покрытые густым мехом грызуны шныряли под ногами в цветущей траве, пугливо шарахаясь при нашем приближении. На вершине холма мы с Отой наткнулись на заросли кустистых, толстолистных растений, которые Оте показались похожими на кудрявую капусту. Изголодавшись по свежей зелени, мы попробовали листья на вкус и сочли их съедобными, хотя и немного колючими. Мы набрали два бушеля этих листьев в полы своих рубах и унесли вниз, чтобы потушить вместе с кальмарами. Другие матросы откопали похожие на картофель клубни под болотистыми зарослями розовых цветов, росших по берегам пресных ручьёв, что текли со стороны ледяной стены; третьи же набрали полные корзины яиц из гнёзд, которыми был буквально усеян один из горных склонов.

Иеремия и Эдди тоже сошли на берег, и, чтобы сделать наш пир поистине безупречным, капитан Гай отправил последнюю лодку на корабль за оставшимися членами команды и бочонком рома. Мы ели и пили несколько часов. Пока солнце и луна катились по горизонту бок о бок, и не было ни ощущения времени прошедшего, ни времени будущего – была только радость нашего пира на краю света, где не было никого, кроме аммонитов и кружащих в небе птиц.

Тела раковинных кальмаров были мускулистыми и жёсткими; и хотя размеры их не впечатляли, одной такой твари было более чем достаточно, чтобы отбить у любого охоту сжевать её в один присест. Но мясо было сладким и питательным, и мы все продолжали поедать наших жертв. Особенно легко съедались десятки мелких оранжевых щупалец. Арф обожал лакомиться тягучей, слегка затхлой массой, которую удавалось отыскать в самых дальних уголках больших полупрозрачных раковин аммонитов.

По предложению Иеремии мы принялись вялить тушки недоеденных раковинных кальмаров над костром. Из них вышел бы отличный пеммикан. К тому же, как утверждал Балкингтон, на китайском рынке существовал большой спрос на любые виды экзотических сушёных морских гадов. Капитан Гай подтвердил, что представители семейства голотурий – морские огурцы, беш-де-мер и трепанги – продавались в Гонконге по баснословным ценам. Он выразил надежду, что мы сможем обнаружить беш-де-мер в водах, омывающих вулканическое жерло.

Наевшись, отдохнув и поев ещё немного, участники нашей грядущей воздушной экспедиции наконец собрались вместе: Эдди, Ота, Иеремия, Арф и я. В самую последнюю минуту к нашей группе примкнул Дирк Питерс. Мы неторопливо побрели по пляжу из чёрного песка в сторону вздымавшегося султана вулканического пара. Подводная коса, поросшая оранжевыми водорослями, быстро сошла на нет, и большая глубина начиналась прямо у самого берега. Хотя я, как водится, к рому не прикоснулся, остальные пребывали в разной степени опьянения. Позади нас остались команда, их костёр и шлюпки. Стояла полночь. Слева направо мы выстроились так: луна, море, Иеремия, Эдди, я сам, Ота, Дирк Питерс, антарктическая земля и над её горами – солнце; Арф же вечно крутился где-то посредине.

– Отсюда и отправимся, – объявил Иеремия. – Пополним запасы в гондоле и полетим хоть завтра. Кто знает, сколько еще продержится такая прекрасная погода!

– А куда нам лететь на этом шаре? – спросил Ота.

– За те горы, – ответил Иеремия, указывая рукой. – Или в обход них. Стоит нам их миновать, и перед нами, вернее всего, откроется Великое Южное отверстие.

– Я вижу его, – медленно произнёс Эдди. – Прежде моё воображение восставало против Великого Отверстия. Я слишком его боялся. Но теперь… – Тут он обвёл нас взглядом, словно ища прощения и понимания. – Чего бояться какого-то отверстия человеку, который был заживо погребён вместе с трупом? Мой мысленный взор наконец-то видит его. За горами нам откроется призрачный дальний горизонт, парящий над горизонтом ближним. Это будут две дуги могучего круга, очерчивающего Южное Отверстие. Если над ним будет ясно, наши глаза смогут проследить за потоками солнечных лучей, изливающихся внутрь этого исполинского полого Земного яйца. Или, что куда более вероятно, Отверстие окажется заполнено великим водоворотом золотистого, туманного марева. Мы будем плавно спускаться сквозь эту дымку, паря в небесах подобно ангелам! Ангелам! И, возможно…

– Я дал себе труд растопить печь и привёл в готовность все снасти, – прервал его Иеремия. – На всякий случай.

– На какой-такой случай? – спросил Ота.

– Бунт, – хмуро бросил Дирк Питерс. – Чума. Каннибалы.

– Ну, туземцев тут вроде бы не видать, – заметил я.

Вдруг мелькнуло что-то белое, и раздался короткий пронзительный писк. Арф стрелой сорвался с места и умудрился преградить путь существу, только что сцапавшему мышь. Оно метнулось обратно к нам. Плавным, медленным движением Дирк Питерс метнул нож и пригвоздил существо к дёрну. Оно вскрикнуло лишь раз и затихло. Существо было полностью белым, а его шерсть росла в обратную сторону – то есть от хвоста к голове, если пригладить её ладонью. Его когти и зубы имели глубокий гранатовый оттенок. Этот цвет не был следами мышиной крови; зубы и когти были прозрачно-красными, стекловидными. «Ещё одни украшения для городских дам», – подумал я с лёгкой дрожью отвращения. Существа в этой маленькой вулканической бухте были уникальными, и становилось не по себе от мысли, что два или три корабля вроде «Осы» могли бы полностью их истребить.

Питерс быстрыми, точными движениями выпотрошил краснолапую бестию и швырнул внутренности в море. Раковинных кальмаров здесь было меньше, чем у места нашей высадки, но, похоже, все до единого, кто находился поблизости, устремились туда, чтобы терзать свежие потроха, брошенные им Питерсом. Вода буквально вскипела на минуту, пока несколько десятков аммонитов пожирали лёгкие и печень краснолапого зверя.

Питерс повесил выпотрошенную тушку себе на пояс, и мы побрели дальше вдоль пляжа по направлению к столбу вулканического пара. Разглядывая зубы зверя, я невольно вспомнил таинственного Илайджу. Его зубы тоже были красными.

Пока мы шли, Иеремия продолжал рассказывать Оте о Полой Земле, а Эдди то и дело добавлял к его словам причудливые словесные картины и сумасбродные намёки на то, что там нам, возможно, посчастливится встретить ангела Вирджинию. Возвращаться к команде причин не было; приятно было просто размять ноги.

Морская вода становилась всё теплее, в ней становилось всё больше плавучих растений. Здесь не осталось и следа от тех оранжевых водорослей, что сплошь покрывали отмель между нашим кораблем и местом высадки. Омаров тут оказалось ещё больше: они ползали у самой песчаной кромки и грелись на пучках морской травы. Рыбы тоже было великое множество. Не будь мы слишком сыты, чтобы обращать на неё внимание, мы могли бы без труда наловить её голыми руками.

Вскоре мы подошли так близко к вулкану – низкому конусу, выступавшему из края суши, – что даже воздух сделался неприятно горячим. Жутковатый мерцающий свет озарял влажные испарения, поднимавшиеся из низкого, тихо шипящего жерла. Пушистый пепел и пемза сплошь покрывали пляж. Из-за клубящегося сернистого пара невозможно было разглядеть что-либо дальше чем на сто футов в любую сторону.

– А как мне вернуться? – спросил Питерс, бесцеремонно прерывая наше затянувшееся обсуждение Полой Земли.

– Просто повернись кругом и иди вдоль моря, – отозвался Эдди. – Ты нам не особо-то и нужен.

– Нет, – ответил Питерс, слегка растянув свои жесткие губы в улыбке, обнажившей крупные кривые зубы. – Как мне вернуться из Полой Земли?

– Не думаю, что ты летишь с нами, – ответил я за него. – Подъёмной силы шара не хватит на пятерых, верно, Иеремия?

– Джентльмен спрашивал о том, как вернуться из Полой Земли, – дипломатично вмешался Иеремия. – Полагаю, внутри Полой Земли наверняка растёт достаточно лесов, чтобы пополнить запасы древесного угля для воздушного шара и проделать обратный путь по воздуху. При некотором везении мы вполне сможем добраться до Новой Зеландии, мыса Горн или Огненной Земли. Или, быть может, тамошние жители знают другие выходы на поверхность – возможно, есть места, где океан проходит планету насквозь. А может статься, там настолько райские места, что мы захотим остаться навсегда. Те из нас, кто туда доберётся.

– Этот мир меня достал за многие годы, – сказал Дирк Питерс. – Я готов к вашему новому.

В его голосе слышалась тоска, которую скрывало его жёсткое, бесстрастное лицо. Он подбросил нож в воздух и поймал за рукоять в опасной близости от моей шеи. И проделал это несколько раз.

– Пожалуй, воздушный шар сможет поднять и пятерых, – заметил я немного погодя.

– Никак не решу, что хуже, – вставил Ота. – Снова лезть на тот корабль, торчать здесь без баб или лететь по небу в каком-то полосатом мешке. Не пугай так моего друга Мейсона, Дирк.

– Питерс всегда может занять моё место, – отозвался Эдди с присущей ему резкой переменой настроения. – Я прошёл сквозь горнило; больше нет страха, способного сковать мой талант. Мои величайшие творения ещё впереди – спелые золотые плоды, что займут достойное место в житнице, нет – в сокровищнице американской словесности. Не лучше ли мне уплыть обратно в Нью-Йорк?

– Давайте просто подождём и посмотрим, сможем ли мы наполнить шар, – сказал Иеремия. – Всему своё время.

Наш разговор прервала череда странных звуков, доносившихся издалека. Сначала раздался громкий плеск, словно киты снова и снова выпрыгивали из воды, а затем послышались пронзительные крики. Я сперва принял их за вопли существ вроде того белого зверька, убитого Дирком Питерсом. Отдалённый шум всё не стихал. Мы поспешили обратно сквозь вулканические испарения, напрягая слезящиеся глаза, чтобы хоть что-то разглядеть.

Выбравшись на чистый воздух, мы увидели, что «Оса» по‑прежнему стоит на месте. Расстояние было ещё слишком велико, чтобы разглядеть людей. Всплески и крики прекратились. Я побежал по пляжу. На мгновение мне показалось, что я вижу какие-то бугры, как будто несколько человек быстро ползали взад-вперед возле нашего котла, оставленного на берегу… но зачем им это было нужно? Волны у места нашего недавнего пиршества бушевали с необычайной силой. Я побежал туда со всех ног, Арф и Питерс мчались следом.

Опрокинутый котёл отмечал место, где мы оставили наших товарищей. Костёр потух, залитый водой. Моряки сложили собранные нами чудесные раковины в четырёхстороннюю пирамиду высотой в шесть ярусов. Повсюду валялись тушки подвяленных кальмаров, а также три наши шлюпки, бочонок рома и несколько сапог и курток. Но никаких следов пятидесяти с лишним человек, с которыми мы пировали меньше часа назад, не было.

Я окликнул корабль, но ответа не последовало. В двух местах океан яростно бурлил, и толстые оранжевые стебли водорослей, казалось, извивались со зловещим умыслом… извивались и с плеском подбирались всё ближе.

У Арфа вздыбилась шерсть на загривке. Почуяв что-то по-настоящему зловещее, я со всех ног бросился к тому самому холму, на который мы с Отой забрались раньше. Но Питерс, свирепый Питерс, схватился за нож и шагнул к кромке океана, чтобы получше разглядеть странные движения в волнах. И вдруг – оранжевое, похожее на канат щупальце метнулось из воды и захлестнуло его шею!

Лишённое присосок щупальце, похожее на стебель гигантской морской водоросли, было абсолютно гладким и очень гибким. Оно показалось мне каким-то знакомым.

Но в отличие от тех пятидесяти с лишним несчастных, что недавно стали жертвами, Питерс был настолько быстр и ловок, что смог отрубить удерживавшее его гигантское щупальце, перепрыгнуть через следующее, пытавшееся хлестнуть его по ногам, и одним плавным движением отсечь третье, последнее щупальце, обвившееся вокруг его талии. Щупальца были повсюду на протяжении тридцати ярдов пляжа, метались из стороны в сторону и свивались в петли, точно змеи. Мы с Арфом уже забрались на холм. Остальные трое все еще были далеко внизу. Маленький, но могучий Питерс бежал вверх по склону, торжествующе улюлюкая и размахивая куском гигантского раковинного кальмара размером с хороший окорок… ибо нападавший на него монстр был именно им.

С вершины холма нам всё было прекрасно видно. Огромные пятна оранжевых водорослей между нами и кораблем на самом деле оказались головными пучками щупалец двух гигантских аммонитов, которые, скорее всего, были родителями тех крошечных созданий, чьи раковины мы так усердно запасали! Разумеется, я и раньше видел подобные щупальца; ведь за ужином я сжевал десятков восемь их уменьшенных копий! Если у каждого из этих гигантских раковинных кальмаров на этой стадии развития была такая же раковина, как и у мелких… какой невероятной ценностью она бы обладала. В такой можно было бы жить! А сколько мяса…

Но подобные мысли были чистым безумием. Как нам теперь вернуться на корабль? Самый прямой путь лежал прямо между двумя гигантскими раковинными кальмарами, лежащими у нашего берега. Более того, как оказалось, оба наших корабельных якоря зацепились за тела этих существ. Если они уйдут в глубину, то либо разорвут якорные тросы, либо утянут корабль на дно. Я вспомнил, что лот Балкингтона так и не нащупал здесь дна. Бедный Балкингтон!

Ота, Эдди и Иеремия присоединились к Питерсу, Арфу и мне на вершине холмика. Я указал им на то, как пятна оранжевых «водорослей» складываются в очертания двух громадных аммонитов. Стало очевидно, что они временно обосновались здесь для выведения потомства, и мелкие раковинные кальмары были их детёнышами.

– Возможно, они явились из Полой Земли, – заворожённо произнёс Иеремия. – Быть может, здесь вообще нет дна. Только подумайте, мы можем стоять на краю бездонного провала, ведущего на ту сторону!

– Смотрите, – с содроганием сказал Эдди. – Они нас видят.

И действительно, каждое из существ подняло над водой два огромных стебля с глазами. Толстые и серые, они торчали вверх, как причальные сваи, и на каждом из этих медленно покачивающихся столбов красовалось блестящее черное глазное яблоко диаметром ярда в два. Это были те самые чёрные округлые бугры, которые я мельком заметил, когда мы бросали якорь. Было жутко чувствовать на себе их пристальный взгляд.

– Сожрали столько народу, а теперь и нас сожрать хотят, – медленно проговорил Ота. – Надо убираться отсюда.

За нашим холмом простиралась изрезанная ручьями долина, а за ней – каменистая осыпь, ведущая к грозной ледяной стене. Мы расположились у ручья и попытались обдумать наше положение.

– Единственный выход – воздушный шар, – сказал Иеремия.

– Или корабль, – подал голос Эдди. – Разве мы не можем просто уплыть на нём обратно?

– Пятерым управиться с «Осой»? – хмыкнул Питерс. – И трое из нас – джентльмены! Вряд ли, мистер По.

– Но у нас всё ещё есть шлюпки, – вмешался я. – Мы обогнём чудовищ на вёслах и поднимемся на борт «Осы» с кормы. Мы обязаны это сделать. Ведь воздушный шар там, на корабле.

– Смело сказано, – одобрил Иеремия.

– Я в шлюпку больше не сяду, – отрезал Ота.

– Нам нужно держаться вместе с ними, Ота, – осадил его Питерс. – Если они запустят воздушный шар без нас, то могут и не подобрать. Помни, для них мы всего лишь цветной сброд.

– А как же я? – спросил Эдди.

– Будешь грести вместе со всеми, – отрубил Иеремия. – Самое время тебе снова начать приносить пользу, Эдгар. Выдвинемся в полдень, когда солнце будет на севере. Именно в это время суток корабль подошёл к берегу. Тогда монстры вели себя смирно.

Мы немного поспали, а оставшееся время провели, убив ещё четырёх белых краснолапов. Питерс засел на дне лощины позади нашего холмика, а все остальные служили загонщиками: трясли каждый куст и заглядывали в каждую нору. Мы освежевали зверей и сохранили мясо, а также шкуры – с лапами и головами.

Наконец над океаном взошло солнце. Мы уложили Арфа, пять наших краснолапов и десять с трудом добытых раковин в выбранную шлюпку и бесшумно спустили её на воду в двухстах ярдах выше по пляжу от монстров. То и дело бросая косые взгляды на оранжево поблёскивающую массу по левому борту, Иеремия, Питерс, Ота и я гребли изо всех сил, а Эдди на корме указывал нам курс. Каждую секунду я ожидал увидеть, как один из тех огромных глазных стеблей прорежет спокойную поверхность моря, но пока всё было тихо.

Обойдя «Осу», мы развернулись, сделали ещё несколько неторопливых гребков и вскоре мягко ткнулись в знакомый деревянный борт. В нашей шлюпке нашлись верёвка и абордажная кошка, которую мы как можно тише забросили за гакаборт. Питерс поднялся первым, я – последним. Перед тем как лезть наверх, я обвязал верёвку вокруг брюха Арфа, и Питерс вытащил его. Затем, наконец, и я оказался в безопасности на борту. В безопасности ли? Я слишком хорошо понимал, что любой из этих аммонитов мог утащить наше судно на дно или начисто смести всё с палубы своими щупальцами.

– Питерс, надруби якорные канаты почти до самого конца, – прошипел Иеремия. – Мейсон, вы с Отой ступайте на камбуз и берите столько еды и воды, сколько сможете унести. Эдди, мы с тобой займёмся печью воздушного шара.

Мы с Отой спустились на нижнюю палубу и притащили большой мешок галет, ящик со свежепосоленной рыбой и две оплетённые бутыли с пресной водой. Иеремия наполнил нашу лёгкую латунную печь древесным углём, пропитанным тюленьим жиром; он принялся жарко разгораться. Затем Эдди сыпанул туда своей особой соли из банки. Она была упакована вместе с печью. Пламя ярко вспыхнуло, источая зловоние. Эдди плотно подсоединил печную трубу к горловине нашего огромного шара из прорезиненного шёлка. Медленно, очень медленно его бока начали раздуваться.

Питерс тем временем вовсю хлопотал над пятью мушкетами из судовых запасов, один за другим заряжая их. Глядя на это, я вспомнил про свой пеппербокс и тайком снова спустился вниз, чтобы забрать его. Я зарядил его ещё задолго до этого. Если – жуткая мысль! – шар не сможет поднять всех пятерых, припрятанное оружие сослужит мне добрую службу. Чуя, что вот-вот произойдет что-то важное, Арф держался у меня за спиной.

Прошло полчаса, прежде чем огромный воздушный шар лениво оторвался от палубы. Дул лёгкий океанский бриз, так что шар завис прямо над аммонитами. Спали ли они? Эдди и Иеремия подбросили в огонь ещё угля и соли, и теперь шар начал медленно тянуть за собой по палубе нашу плетёную кабину. Мы на цыпочках сновали туда-сюда, следя за тем, чтобы веревки не переплелись. Один толстый канат соединял кабину со скобой на палубе корабля.

Воздушный шар наливался силой и округлялся; гондола подпрыгивала на палубе, погромыхивая своими стальными полозьями. Иеремия притащил последние научные приборы, после чего Арф и мы, пять человек, втиснулись в подрагивающую плетёную гондолу. В течение десяти томительных минут наш вес удерживал её на палубе. В тесной кабине было жарко из-за раскаленной печи; жара донимала ещё и потому, что её стенки были утеплены набитыми пухом стёгаными одеялами в ожидании жестокого холода антарктических льдов. Через открытые окна мы видели море, оранжевое пятно, антарктический континент и далекие горы. Я держал руку на пистолете, лежавшем в кармане. Мой пистолет был бы удобнее в такой тесноте, чем мушкеты, которые были у каждого из нас, подумал я, но теперь, наконец, наша гондола начала подниматься, сначала медленно, а затем с резким рывком, натянувшим наш трос до предела.

Этот рывок оборвал якорные канаты, подрезанные Питерсом, и наш шар потащил «Осу» над чудовищным скоплением оранжевых щупалец. Гиганты пробудились и хлестнули по палубе «Осы» – сначала двумя, потом шестью, а затем и двадцатью толстыми отростками. Четыре ужасных глаза поднялись из воды и уставились вверх.

Едва оранжевые щупальца потянулись к нам, как Питерс высунулся из двери гондолы и перерубил канат, связывавший нас с кораблем. Наш шар взмыл в воздух, рванув вверх с такой скоростью, что нас вжало в скрипучий пол корзины. Мы кричали от радости, пока не охрипли.

– Мои соли выделяют газ легче воздуха, – закричал Эдди. – Мои теории подтверждены!

Океанский бриз погнал нас вглубь суши. Когда мы пролетали над первым грозным ледяным бастионом, температура воздуха упала, и наш воздушный шар поднялся ещё выше. Я бросил, как мне тогда казалось, последний взгляд назад на гигантских аммонитов и увидел нечто ужасающее. Один из них всё ещё был занят «Осой», но второй… второй поднимался прямо из воды в воздух! Я закричал и указал туда, где чудовищная раковина взмывала в небо; выровнявшись, она – с грохотом изрыгая газы и жидкость – на бешеной скорости устремилась за нами в погоню.

– Раковина наполнена естественно вырабатываемым водородом, – произнёс Эдди на удивление спокойным голосом. – Воздух – это ведь тоже текучая среда, как и вода, понимаете? Перед нами наглядная демонстрация решения весьма изящной задачи по гидростатике.

Он медленно опустился в угол ящика и свернулся калачиком рядом с Арфом.

– Вирджиния, – зашептал он, гладя собаку. – Вирджиния.

– Мы собьём этого проклятого моллюска, – мрачно бросил Питерс, вскидывая к плечу мушкет. – Цельтесь точнее, парни, и ждите, пока он подлетит ближе.

Теперь мы были уже в тысяче футов над землей, а внизу проносилась ледяная антарктическая пустыня. Сквозь щели плетёного пола нашей гондолы всё было отлично видно. Мы с Отой прицелились из одного окна, Питерс с Иеремией – из другого.

– Как это работает? – прошептал мне Ота.

Ему, как рабу, никогда не давали в руки оружие.

– Смотри вдоль ствола и нажми на спуск, когда я нажму, – ответил я. – Держи плечо свободно, чтобы принять отдачу. Работай руками как пружиной, чтобы смягчить удар.

Мстительный аммонит резко рванулся вперёд, сблизившись с нами; его исполинская раковина сияла, словно отполированное облако. Всё ближе, ближе… и тут с оглушительным грохотом мы дали залп.

Отдача была чудовищной. Гондола качнулась так резко, что Арф и Эдди покатились по полу. Арф врезался в стенку, а Эдди выскользнул в открытую дверь. Его отчаянные крики утонули в яростном свисте газа, вырывающегося из пробитой раковины гигантского аммонита. Тварь закружилась безумными зигзагами и с воем рухнула вниз, расплывшись оранжево-перламутровым пятном на бескрайней холмистой белой равнине далеко внизу. Эдди исчез без следа.

Ота придерживал меня за ноги, а я высунулся из двери, чтобы заглянуть под гондолу воздушного шара. Конечно же, Эдди был там, висел вниз головой, зацепившись одной ногой за веревочную петлю. Он молча смотрел на меня снизу вверх, и лицо его побагровело. Я был настолько потрясен стремительной сменой событий за последние несколько минут, что так и покатился со смеху, глядя на его нелепое положение. Я хохотал так сильно – если это вообще можно было назвать смехом, – что даже обмочил штаны.

Наконец Питерсу удалось втащить Эдди в корзину. Мы тщательно заперди дверь, и вот, наконец, наше путешествие по-настоящему началось. Второй гигантский раковинный кальмар и не думал пускаться за нами в погоню. Всё ещё не в силах вымолвить ни слова, Эдди вытащил фляжку и осушил её почти до дна – Питерсу удалось отвоевать лишь один-единственный глоток. Тем временем Иеремия достал секстант и сделал замеры.

– Как думаете, сколько времени это займет? – спросил я его.

– Мы на семьдесят седьмом градусе широты, – ответил он. – Полагаю, край Южного отверстия тянется вдоль всей линии восемьдесят пятого градуса широты. Один градус широты равен шестидесяти милям, а значит, до восемьдесят пятого градуса нам лететь четыреста восемьдесят миль строго на юг, а до самого Полюса – семьсот восемьдесят. Нашу нынешнюю скорость я оцениваю примерно в двадцать миль в час; выходит, четыреста восемьдесят миль мы покроем за сутки, а семьсот восемьдесят – за полтора дня. Сейчас час пополудни. Если северный ветер не утихнет, мы увидим Отверстие где-то между полуднем и полуночью завтрашнего дня. А если ветер усилится, то и раньше.

– А откуда там дыра? – спросил Ота.

– Мне и самому интересно было бы знать, – сказал Питерс.

– У каждого живого существа есть по отверстию с обоих концов, – подал голос Эдди, снова забившись в угол, где умерла Вирджиния. – А разве Земля – не живое, движущееся существо?

– У мистера Симмса было множество аргументов в пользу Полой Земли, – прервал его Иеремия. – Но время для споров давно прошло. Прямо сейчас нам нужно как следует раскочегарить печь, чтобы наш шар смог перелететь через эти горы.

Поскольку больше никто не вызвался, я первым взялся следить за печью. На борту у нас было два больших джутовых мешка с древесным углём, и каждые несколько минут я осторожно подбрасывал по куску в топку. Примерно через час мне стало жарко от огня, но остальные – те, кто отдыхал или спал, – замерзали в разреженном воздухе антарктического высокогорья. Ота с радостью сменил меня у печи. Я поднялся во весь рост и выглянул в южное окно гондолы.

С минуту я никак не мог взять в толк, что именно вижу. В верхней половине окна чернело глубокое синее небо с полной луной, а нижняя половина была просто белой. На секунду мне показалось, будто в окне есть стекло, и оно покрылось изморозью. Но это был просто пустой проём, а белизна за ним – безжизненный ландшафт внизу. Сфокусировав зрение, я сумел разглядеть расселины и выточенные ветром бугры – столь отчётливые, что на мгновение земля показалась совсем близкой. Неужели я зря раскочегаривал печь? И тут далеко впереди я заметил маленькое синее пятнышко, несущееся по снегу, – нашу тень, невероятно растянутую, невероятно далёкую. Пространство вокруг меня словно расширилось и задрожало; мой разум тщетно пытался осознать этот масштаб. Я мёртвой хваткой вцепился в плетёный подоконник, боясь, что великая белая пустота каким-то образом высосет меня наружу. Мы летели на высоте более тысячи футов, и те бугры и трещины, что я видел, на самом деле были исполинскими холмами и каньонами!

Полчаса я наблюдал, как наша далёкая тень бежит и колышется, поднимаясь всё выше – предгорья под нами сменялись горным хребтом с остроконечными вершинами. Если повезёт, мы перелетим через него.

Теперь настала очередь Дирка Питерса топить печь, а Ота подошел к окну, чтобы посмотреть наружу вместе со мной. Эдди лежал без сознания, напившись, а Иеремия был постоянно занят: делал замеры, что-то записывал и корректировал наполнение оболочки воздушного шара.

– А где джунгли? – спросил меня Ота.

– Какие ещё джунгли?

– Лайджа толковал про большие сырые джунгли там, в самом чреве у Матушки-Земли. Говорил, сам он оттуда.

– Он так и сказал? Почему ты мне раньше не говорил?

– Может, Лайджа сам из Полой Земли, Мейсон. Может, чёрные люди там короли.

– Кожей белый, да только раб. А раз раб – значит, чёрный.

Питерс взглянул на Иеремию.

– Проскочим?

– Трудно поймать устойчивую точку для наблюдения, – вздохнув, опустил подзорную трубу старый Рейнольдс. – Но поскольку солнце почти на горизонте, тень от нас на любой вертикальной стене должна быть на той же высоте, на какой находимся мы. Можно считать гряду впереди изъеденной эрозией стеной. Если наша тень перевалит через неё – значит, и мы перевалим. Если нет – то нет.

Мы вчетвером следили, как наша тень ползёт вверх по огромному склону впереди. Мы были достаточно близко, чтобы различить оттенки льда, разглядеть пещеры и навесы, пригодные для дикого зверя или отшельника, но всё вокруг было пустынно. Наша тень походила на отпечаток ноги – большой эллипс воздушного шара над трапецией гондолы, – первый след человека в этих краях, упрямо ползущий к небу.

Но полз он недостаточно быстро. Мы всё ещё находились значительно ниже неровного верхнего края огромной белой горы. Тогда я взял на себя смелость обыскать карманы Эдди и найти его банку с солями. Банка застряла в кармане его брюк, а под ней что-то приглушенно зашуршало – горсть мелких камушков, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это были зубы Вирджинии. Я вытащил банку, Иеремия поддел верхнюю заслонку печи, и я высыпал туда все кристаллики, какие удалось вытряхнуть. Пламя пожирало их, порождая разноцветные вспышки, гондолу заполнил удушливый чад. Огонь загудел, оболочка воздушного шара затрещала и раздулась, и как раз в тот миг, когда мы почти настигли нашу тень, она скользнула через горный хребет и унеслась прочь. Мы устремились за ней; я обернулся и посмотрел назад.

Я не скоро забуду этот вид изъеденного ветрами гребня. Остальные смотрели вперёд, так что только я видел его – только я из всех когда-либо живших людей созерцал этот гребень, его обнажённые серые скалы, расцвеченные золотыми бликами западного солнца и синими тенями, расцвеченные так же, как и многие миллионы раз до этого. В этот единственный раз за всю историю я оказался здесь, чтобы увидеть его за всё человечество, и мне показалось, будто хребет знал меня – знал как человека и как оставшегося без матери Мейсона из Вирджинии. Почуяв, что я пролетаю мимо, хребет послал вслед длинные шлейфы взметённого ветром снега, пальцы из ледяной пыли, звавшие меня назад, в мир, где я был рождён. Но возвращение было невозможно. Этот изрезанный ветрами антарктический хребет был последним рубежом мира, который я больше никогда не увижу.

Высотный ветер подхватил нас, заставляя бока нашего раздутого чёрно-белого воздушного шара гудеть и дрожью. В течение нескольких минут мы только и могли, что мёртвой хваткой держаться за гондолу, и следить за тем, чтобы приборы и припасы не швыряло из угла в угол. Эдди пришёл в себя, встал и тут же рухнул.

Наконец мы кое‑как поднялись на ноги и уставились на юг. Впереди, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме бесконечной белой равнины.

– Где дыра? – спросил Ота. – И джунгли?

– Где же они? – подхватил Питерс.

Эдди, всё ещё сидя на полу, поднял на нас глаза; на лице у него застыла странная ухмылка.

– Позвольте мне описать вам то, что вы должны видеть, – медленно сказал он. – Несомненно, вы уже видите это, но слишком узко мыслите, чтобы осознать. Ближний край великого Отверстия подобен впадине на самом горизонте. Над этой впадиной клубятся полосы тумана, увенчанные юпитерианских масштабов грозовыми тучами, мерцающими планетарными энергиями. Выгибаясь дугой над этим исполинским атмосферным водоворотом, высится вторая линия горизонта – дальняя кромка Отверстия. Ну же, вы наверняка её различаете! Мейсон! Иеремия?

– Пока нет, – тихо ответил Иеремия. – Успокойся. Я же говорил, что потребуется не меньше двадцати четырёх часов. Подожди, пока солнце опишет полный круг. Скоро мы увидим Отверстие.

Но мы ничего не увидели. Северный ветер не утихал, неся нас с путевой скоростью почти в тридцать миль в час, и всё же мы по-прежнему не видели ничего, кроме сплошной белой пустыни. Мы спали по очереди, поддерживая огонь в печи нашими угрожающе тающими запасами топлива. Солнце миновало запад, чтобы в полночь осветить нас с севера; затем оно описало дугу по восточному небу и к полудню снова перешло на юг, но мы так ничего и не увидели. Солнце продолжало свой путь; и вот уже было три часа пополудни второго дня нашего полёта на воздушном шаре.

Температура воздуха упала до тридцати градусов ниже нуля. К счастью, небо оставалось ясным, а ветер всё так же дул с севера. Арф и мы впятером жались друг к другу возле печи, пытаясь сохранить тепло. Мы сняли со стен одеяла и закутались в них, но этого было недостаточно.

– Восемьдесят девять градусов и сорок минут широты, – произнёс Иеремия, всматриваясь в небо сквозь секстант. – Двадцать миль до Южного полюса.

Он умолк и принялся возиться с двумя точными хронометрами: одни часы работали за счёт пружины, другие – маятника. Он ожидал, что близость Земного Отверстия проявится в разнице хода часов.

– Уголь кончился, – объявил Питерс.

Его голос прозвучал глухо, так как рот был набит сушёным раковинным кальмаром. Мы ели почти непрерывно, пытаясь таким образом поддерживать температуру тела в этом кошмарном холоде.

– Мы можем пустить на дрова части гондолы, – сказал Иеремия, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. – Мейсон!

Я чувствовал себя отупевшим и смертельно уставшим. Очень скоро мы все умрём. Я крепче обнял Арфа и прижался к Оте.

– Ты слышишь, Мейсон? – подал голос Эдди. – Ты и Ота: разломайте ставни и бросьте их в печь.

Он властно глядел на меня исподлобья, нахмурив брови. Волна ненависти захлестнула меня. Безумные идеи Эдди По должны были стать причиной нашей гибели, а он всё ещё корчил из себя чёрте-что. Мне хотелось наброситься на него с кулаками, но любое движение впустило бы ещё больше холода, поэтому я попытался просто плюнуть в него. Слюна тут же замёрзла у меня на лице.

– Пошёл к чёрту, – прошипел я. – Проклятый сумасшедший мошенник и убийца.

– Ну полно, полно, Мейсон, – заговорил Иеремия, с трудом поднимаясь на ноги. – Возможно, Отверстие совсем крошечное! Меньше чем через час мы будем на Полюсе! А часы… из-за качки гондолы трудно сказать наверняка, но мои хронометры показывают явное …

– Меньше чем через час шар рухнет, – сказал Питерс. – Поглядите, как обмякла и сморщилась оболочка. Поглядите, как близко мы к земле.

– Мне холодно, – сказала Ота. – Мейсон, сделай что-нибудь!

Я переложил Арфа на колени к Оте и обнял их обоих. Холод был невыносимый. Иеремия и Питерс разломали ставни гондолы и принялись подбрасывать обломки в маленькую латунную печь. Сквозь дверной проём я видел землю всего в сотне футов внизу. Как только мы приземлимся, всё будет кончено.

– Где мои соли? – спросил Эдди.

Баночка лежала у меня в кармане, но мне не хотелось доставлять ему удовольствие своим ответом. Вместо этого я качнулся к печи, пальцем соскрёб со стенок последние кристаллики и швырнул их на горящие прутья. Воздушный шар вяло раздулся, и мы поднялись чуть выше.

К четырем часам мы сожгли в печке потолок гондолы и большую часть той стены, где была дверь. Мы надеялись, что дверные балки и оставшиеся стены удержат пол на месте. Но не тут-то было. Крепления трёх стен к полу лопнули, и он со скрипом начал уходить у нас из-под ног, точно медленно открывающийся люк.

– Садимся! – закричал Иеремия, дергая за шнур, ведущий к верхнему клапану шара.

Если бы я не прижимал Арфа одной рукой, он выскользнул бы в зияющую щель между полуразрушенной стеной и нашим накренившимся полом. Мы цеплялись за оконные проёмы и дверные косяки, словно обезьяны, вереща и всматриваясь вниз, пока всё та же пустынная белая земля слишком быстро летела нам навстречу.

Мы ударились о землю с такой силой, что гондола завалилась на бок. Сильный ветер вовсю трепал полусдувшийся шар, волоча нас по гладкому снегу и льду. Тут раскалённая печь соприкоснулась с одним из стёганых одеял, и гондолу мгновенно заволокло дымом. В довершение всех бед, гондола легла на землю как раз той стороной, где находился дверной проём. Мы с трудом выбирались из этого хаоса, протискиваясь через три окна. Первыми, кажется, выскочили Питерс и Ота, за ними Иеремия, и наконец настала моя очередь. Я вытолкнул наружу Арфа; тот с тявканьем шлёпнулся на снег; гондола между тем стремительно набирала ход. В густом дыму я не видел почти ничего, но когда я рванулся вперёд, собираясь вывалиться из окна, мою лодыжку сжало мёртвой хваткой. Эдди.

Я изо всех сил лягнул его, но он вцепился в меня с отчаянием обречённого. Делать было нечего: пришлось нагнуться, схватить его в охапку и вытолкнуть в окно перед собой. Сам я прыгнул следом. Стремительно летящий навстречу лёд больно ударил меня по лицу. Я прокувыркался ярдов двадцать и замер, вновь остро ощутив, какой же здесь лютый холод.

Солнце и луна безучастно взирали на нас сверху. Свистел ветер, а откуда-то с подветренной стороны доносился грохот нашей гондолы, уносимой вдаль почти сдувшимся шаром. Позади меня цепочкой растянулись Арф и четверо моих спутников. Я подозвал Арфа, и он подбежал ко мне, радостно лая от того, что снова оказался на твёрдой земле. Добежав, он энергично отряхнулся – он всегда так делал, словно знаменуя начало нового этапа в своих делах.

Все остальные, кроме Эдди, уже стояли на ногах и брели в мою сторону, следуя за нашей гондолой. Множество наших вещей было разбросано вокруг. Иеремия и Питерс подбирали их на ходу. Заметив, что Иеремия обматывает вокруг поясницы какую-то верёвку, я подобрал лежавший неподалёку моток прочного шёлкового шнура и сделал то же самое. Арф снова отряхнулся и замер, тяжело дыша, совершенно не тревожась о тех немногих часах жизни, что нам остались. Как бы мне хотелось разделить с ним его чувство вечного настоящего.

Все трое склонились над Эдди. Они громко переговаривались и жестикулировали, но в конце концов эта великая личность тоже поднялась на ноги. Возможно, он надеялся, что его понесут.

До чего же странно было оказаться здесь, так далеко от всего мира, под этим огромным и пустым небом. Ни птиц, ни облаков. В этом чувствовалось что-то глубоко неправильное: самый дальний край Земли виделся мне тёмным и полным всякого, а не ярко освещённым и абсолютно пустым.

– …под конец маятниковые часы шли заметно медленнее пружинных, – говорил Иеремия, подходивший ближе. – Это указывает на то, что сила тяжести здесь меньше, а значит, земная кора совсем тонкая.

Ота и Питерс ничего не отвечали, они просто отрешённо брели рядом, не слушая. Но если Питерс был мрачен, то Ота пребывал в каком-то торжественном воодушевлении. Думаю, он был просто счастлив, что выбрался из воздушного шара живым. Эдди, казалось, был заворожен фантастическими масштабами окружающей нас пустоты. Его губы беззвучно шевелились, словно он слагал стихи. Руки он держал глубоко в карманах брюк.

– Мы на Полюсе, Иеремия? – спросил я.

Он достал секстант и навёл его сначала на солнце, затем на луну.

– Почти.

– А где ж он? – спросил Ота. – Что-то я не вижу никакой торчащей оси.

– Это просто место, ничем не лучше других, – горько бросил Питерс. – Просто место, где мы сдохнем.

Ветер стих. Далеко впереди гондола и шар замерли. Над гондолой поднимался столб огня и дыма.

– Пойдёмте туда, согреемся, – предложил я.

Мы шли медленно, ведь мы знали: стоит нам добраться до горящей гондолы, и делать больше будет совершенно нечего. Каждый раз, как я отводил взгляд от шлейфа дыма, у меня начинала кружиться голова, и я терялся среди этой сплошной белизны вокруг. Тут, заметив в снегу что-то красное, я подумал, что это убитый мною мальчик-конюх, посланный Богом, чтобы преследовать меня. Но это оказалась всего лишь тушка одного из наших краснолапов. Я подобрал её и засунул в карман.

Эдди тоже был убийцей, да и Питерс, без сомнения, тоже. Иеремия, скорее всего, прикончил парочку островитян во время своих странствий, так что единственными невинными душами среди нас оставались Ота и Арф.

– Мне жаль, Ота.

Он шел рядом со мной, а Арф трусил следом. В отличие от меня, Ота ухитрился сохранить своё стёганое одеяло и плотно в него закутался. Король Ота с Южного полюса. Он покосился на меня:

– Да чё тебе жалеть, мне пуще твоего тошно. Ты ж сам белый, как этот снег, в нём и растворишься до смерти. Небось думаешь теперь – лучше б мы на ферме остались?

– Зато по пути мы повеселились.

– У меня в Ричмонде девка была, Хусита звали, – отозвался Ота. – Если она понесла от меня, значит, я хоть что-то после себя оставил. Поди, это всё, на чё мужику только и стоит надеяться.

Когда мы добрались до гондолы, она уже полыхала вовсю. Я подумывал было закутаться в шёлк от воздушного шара, но пока мы стояли и грели руки, шёлк тоже загорелся. Жидкий каучук, которым мы его пропитывали, вспыхивал моментально; Иеремия не зря установил в дымоходе печи несколько слоёв искрогасительных сеток. Но теперь на оболочку упал тлеющий обломок плетёных стен, и вся она разом полыхнула, обдав нас мгновенной вспышкой жара. Шар раздулся, точно упавшее на землю солнце, приподнялся самую малость, а затем лопнул и осыпался пеплом на подтаявший снег.

Всё содержимое нашей гондолы практически было уничтожено, включая запасы солёной рыбы, панцирных кальмаров и галет. Мы пили воду из луж, образовавшихся во льду от пламени, тайком пожёвывали какие-то крохи еды, завалявшиеся в карманах, а потом есть стало совсем нечего. Питерс казался самым отчаявшимся; он заговорил о том, чтобы сожрать Арфа. Чтобы хоть как-то его утихомирить, я срезал мясо с тушки краснолапа, найденной ранее, и разделил его на всех, чтобы каждый мог поджарить свою полоску на угасающих углях. Мясо оказалось таким странным на вкус, что я отдал Питерсу и свою долю. К шести вечера пожар в гондоле превратился в горстку золы. Поднялся ветер и начал её развеивать.

– Отдай мне эту псину! – внезапно завопил Питерс. Он выхватил нож и ринулся на Арфа.

Арф взвизгнул и перебежал на другую сторону от тлеющего кострища. Питерс бросился за ним, а я – за Питерсом. И вот мы уже втроём нарезали круги вокруг обломков гондолы: впереди Арф с выкаченными глазами, за ним Питерс с высоко занесённым ножом, а следом я – без особого, впрочем, желания его догонять. Я окликнул Оту, и он присоединился к нам. Эдди до этого был погружён в свои мысли, но на третьем нашем круге вокруг горячей золы он заметил Питерса и собаку, почуял угрозу и тоже побежал – прямо перед Арфом. Иеремия, решив, что нужно унять нашу безумную чехарду, вскочил и пустился вдогонку за мной и Отой. Думаю, нам всем просто было приятно хоть чем-то заняться, пускай это и было абсолютно бессмысленно. Десять, двадцать, а может, и целую сотню раз мы обогнули тускло тлеющие уголья гондолы – то ускоряясь, то замедляясь, топая ногами и крича. Один только Питерс относился к делу серьёзно. Снова и снова он бросался на Арфа, и снова и снова Арф уворачивался. От нашего бега лед начал потрескивать. Мы побежали еще быстрее. Треск усилился.

– Не останавливайтесь! – закричал Иеремия. – Что-то происходит!

Мы пробежали еще три круга, треск становился все громче, а потом лед вдруг провалился, и мы рухнули вниз.

Сперва я подумал, что мы проваливаемся в ледниковую расщелину. Лед скрежетал, огромные глыбы и мелкие куски льда летели во все стороны. Наши крики едва были слышны в этом грохоте. Я вопил: «Мама!», а Ота истошно звал Тёрл. Каждую секунду я ждал, что вот-вот разобьюсь насмерть. Яркий свет, пробивавшийся сквозь лёд и снег, заливал всё вокруг пронзительной синевой– вокруг царил сверкающий хаос.

Арф и остальные были где-то рядом, хотя я видел их лишь урывками. Нас со всех сторон окружали падающие ледяные глыбы. Сверху доносились страшный треск и грохот, отламывалось всё больше и больше льда – чудовищные глыбы, превосходившие размерами самые огромные айсберги, что встречаются в открытом море. Мы вызвали сход ледяной лавины, устремившейся в какую-то невероятно огромную пещеру или расселину, и…

Тут раздался жуткий крик:

– Помогите, ради всего святого!

Это был Питерс. Его тело оказалось зажато между двумя плоскими ледяными глыбами. Голова и ноги Питерса торчали наружу, как голова и хвост приготовленного на пару сома на одной из лепёшек, что дала нам жена паромщика на реке Джеймс. Тут небольшой, плотный кусок льда отскочил от других, завертелся и врезался в глыбы, сжимавшие Питерса. Раздался вопль, превосходивший всё, что было до этого. Питерса раздавило и перемололо, словно жука в жерновах, словно виноградину под прессом. Кровь залила гигантские ледяные глыбы, и он затих навсегда.

Арф и Ота летели где-то надо мной, Иеремия и Эдди – где-то внизу. Мы всё падали и падали. Свет по-прежнему был ослепительно ярок. Стен вокруг нас как будто вообще не существовало. Сталкивающиеся ледяные глыбы постепенно расходились в стороны. Несмотря на то, что высоко над нами все еще обрушивались новые массы льда, мы падали в авангарде чудовищной лавины. Казалось, ничто не мешало нам и дальше вот так же спокойно нестись вниз – до тех пор, разумеется, пока мы не врежемся в дно, если у этого провала вообще было дно. Мы падали с такой скоростью, какой люди еще не достигали, – возможно, со скоростью сто десяти миль в час. Порыв ветра перевернул меня на спину, и теперь я летел лицом вверх, глядя на лёд.

Что было там, внизу, у центра Земли? Я был достаточно благоразумен, чтобы не запрокидывать голову: яростный напор ветра мог запросто сломать шею. Вместо этого я изловчился и перевернулся со спины на живот. Поза оказалась неудачной: ноги тут же задрались кверху, и я начал стремительно забирать в сторону, несясь с такой быстротой, что у меня перехватило дыхание. Воздух, попадавший мне в рот, превратился в твёрдую каменную подушку, душившую меня. Инстинктивно я широко развёл ноги и упёрся ступнями в набегавший поток, превратив их в подобие воздушного якоря. Это замедлило мое падение и отбросило меня назад. Теперь я мог двигать предплечьями и прикрывать лицо руками. Я жадно хватал ртом воздух и всматривался сквозь растопыренные пальцы в смутную бездну внизу.

Даже если бы ветер не мешал мне, мои глаза почти ослепли после тридцати часов, проведённых на ледяной равнине, залитой безжалостным светом. Но все же я смог разглядеть что-то внизу – зеленый диск с голубыми пятнами и розовыми отблесками. Внутреннее светило? Другой конец туннеля? Далеко, но не бесконечно далеко. Затаив дыхание и сощурившись, я вытянул руки по направлению к этому диску. Он как раз умещался между моими кулаками, разведёнными дюймов на восемь. Диск был размером с женское лицо. Устав бороться с ветром, я перевернулся на спину и стал смотреть на разрастающуюся лавину позади нас.

Падающие ледяные глыбы изрядно разошлись в стороны, и мне открылся отличный вид на оставшуюся над головой твердь. Это был исполинский, покрытый ледяной глазурью сине-белый купол – центральная антарктическая равнина, по ту сторону которой остались солнце и луна. Бугристый, скованный стужей пейзаж – и мы словно летели «вверх», удаляясь от него.

Впрочем, это было не совсем похоже на полёт. Из-за лавины льда, несущейся прямо за нами, казалось, будто мы несёмся, оседлав взрывную волну, что образуется при взрыве чёрного пороха. Я вспомнил, как однажды брат моей ма, Так Тингли, заложил порох под огромный пень на краю нашего двора. Пень тогда взмыл к небу на разрастающемся куполе из пыли и обломков – и в следующее мгновение вся эта масса обрушилась обратно.

Но мы-то не собирались падать обратно. Если повезёт, мы долетим до самой Полой Земли. Воздух здесь был плотным, но дышать им было можно, и со временем наше падение, кажется, слегка замедлилось. С каждой минутой становилось всё теплее. Мне пришло в голову, что ледяная лавина растает и превратится в безобидную воду ещё до того, как успеет нас настигнуть. Я заметил Оту, скорчившегося на огромном айсберге высоко надо мной. Я бы не хотел находиться так близко к подобной массе льда, но ему, с его любовью к твёрдой почве под ногами, это, должно быть, успокаивало. Я помахал ему, и он помахал мне в ответ, кажется, почти весело. Арф был маленькой извивающейся чёрной точкой в ярко-синей дали. Всё складывалось на редкость удачно.

Чем дальше мы падали, тем лучше становился виден нижний край антарктического ледяного щита, его отдаленные участки терялись в тусклых, почти галлюцинаторных очертаниях изогнутых гребней допотопного льда. По сравнению с этим огромным ледяным куполом мы казались всего лишь пылинками, а самые большие ледяные глыбы – суетливыми мошками.

Быть может, хребет, над которым мы пролетали вчера, был всего лишь выступающим краем этого исполинского колодца. Если так, то весь центральный ледяной щит Антарктиды служил гигантской пробкой – наростом, формировавшимся целые эпохи и наглухо запечатавшим вход в Отверстие Симмса!

Подобно рычагу, запускающему сложную цепную реакцию в колоссальном механизме, сотрясение от наших шагов заставило эту исполинскую пробку расколоться. Огромный ледяной щит разрушился и летел вслед за нами, но падающий лёд понемногу таял. Мимо нас начали пролетать крупные капли воды. Я поймал немного ладонями, сложенными ковшиком, и жадно припал к воде губами. Она была свежей, чистой и древней, ей были миллионы лет.

Да, Симмс был прав. У Матушки-Земли действительно имелось огромное Южное Отверстие – шахта, уходящая от самой поверхности отвесно вниз, к… к чему? Я на десять минут зажмурился, чтобы прогнать стоявшую перед глазами слепящую белизну, а потом перевернулся на живот и снова уставился вниз.

В четверти мили под нами крепко обнявшись летели Эдди и Иеремия. На периферии зрения я видел смутные очертания невероятно далеких стен шахты, находившихся, казалось, на расстоянии ста миль от нас. Поблизости стены светились едва заметно, но чем глубже, тем ярче становилось это сияние. Дальний конец шахты увеличился до размеров корабельного иллюминатора или большой тарелки, если держать её на расстоянии вытянутой руки. Диск был по большей части зелёным, но в самом его центре имелось ярко-розовое пятно, от которого расходились мерцающие розовые линии. Вокруг центрального пятна сияла россыпь крошечных сине-зеленых самоцветов. Я видел сквозь противоположный конец нашего огромного туннеля Полую Землю. Казалось, что до нее нам придется падать еще много часов. Воздух сделался таким плотным и тяжёлым, что у меня кружилась голова. Погрузившись в раздумья, я довольно долго смотрел вниз.

Вдруг в меня что-то врезалось. Я вскрикнул, но это оказался всего лишь Арф. Когда я видел его в последний раз, он был крошечной точкой далеко вверху. По-видимому, он поджал лапы, вытянулся стрункой, мордой вперёд, и ускорился, чтобы нагнать меня. Я раскинул руки и ноги, перевернулся на спину, пристроил Арфа у себя на груди и принялся гладить его и разговаривать с ним:

– Да, Арфи. Бедный Арфи. Питерс хотел съесть Арфа, а Арф убежал! Арф провалился под лёд! Хороший мальчик. Умный, славный Арфи. Такой пушистый!

Арф несколько раз причмокнул губами – так он делал, когда был не уверен, что происходит, – а затем попытался по обычаю встряхнуться всем телом, как делал всегда, переходя к следующему этапу в своих делах. Но его лапы соскользнули, и встречный поток воздуха мгновенно унёс его прочь. Охваченный веселым озорством, я перевернулся на живот и начал двигать руками и ногами, раскачиваясь из стороны в сторону. Наша общая скорость снизилась, и я смог дышать, хотя каждый медленный вдох густого воздуха вызывал всё более сильное головокружение. Арф летел за мной, управляя полетом с помощью небольших движений головы и хвоста. Мы играли в догонялки минут десять, пока наконец не столкнулись так сильно, что оба на некоторое время потеряли ориентацию.

Мы бесшумно падали сквозь густой, одуряющий воздух ещё час или больше. Наконец он стал терять свою былую плотность, и по мере падения атмосферного давления ко мне начала возвращаться ясность ума. Становилось очень жарко, вокруг нас вовсю лил дождь. Наша скорость упала более чем вдвое по сравнению с прежней. Сквозь пелену дождя я видел далекие скалы, окрашенные в темно-красный цвет. Ниже виднелись раскалённые добела жилы и пятна, а из стен шахты выступали образования, похожие на гигантские каменные террасы. В полумиле позади нас летел Ота на своём здоровенном айсберге. Я решил добраться туда вместе с Арфом, чтобы укрыться от нарастающей жары. Оставалось надеяться, что у Иеремии и Эдди хватит ума поступить так же.

Отчаянно маша руками и ногами, я сумел потихоньку приблизиться к огромному ледяному острову Оты. Странно было видеть, как эта колоссальная белая махина вырастает передо мной, становясь всё ближе и ближе. Я крепко держал Арфа за лапу, чтобы он не отстал. Его шерсть сильно растрепалась от горячего ветра, и на животе стала отчетливо видна спиралевидная татуировка, сделанная Питерсом.

Ота скорчился посреди залитого водой ледяного поля размером примерно с нашу ферму Хардвер. Он выглядел настороженным и замёрзшим, и его вид вдруг напомнил мне о Рождестве трёх- или четырёхлетней давности, когда па напился и изнасиловал Тёрл. Я давно не вспоминал ту ночь.

В тот рождественский день – кажется, в 1832 году – все мы впятером собрались в доме. Мы ели и пили, белые наравне с чёрными, – во всяком случае, так тогда казалось. Люк умял половину окорока, прикончил кувшин виски и блаженно уснул на лоскутном коврике прямо на гладких половицах перед очагом. Мы с Отой упоённо играли с полированными буковыми кеглями, что смастерил для меня дядя Так. Он завёз их рождественским утром по пути на ежегодную пирушку у Перроу. Никогда прежде мы с Отой не видели ничего подобного и были совершенно очарованы. А чтобы наше счастье было полным, дядя Так притащил нам целый бушель апельсинов!

Надо пояснить, что игра в кегли представляла собой полый ящик глубиной шесть дюймов и размером два на четыре фута. Внутри него стояли тонкие колышки-кегли. Сам ящик был разделён деревянными перегородками; он походил на дом без крыши, стены которого делили его на комнаты, а кегли были словно люди в этом доме, причём за те, что стояли в самых укромных уголках, давалось больше очков. Игрок в свой ход наматывал бечёвку на высокий деревянный волчок и запускал его кружиться внутри ящика, а счёт вели по тому, какие кегли удавалось сбить. Сам волчок был веретенообразной формы и состоял из пятидюймовой оси с тонким диском на одном конце. Балансируя на этой длинной узкой оси, волчок должен был вращаться очень быстро, чтобы удерживать вертикальное положение. Он перемещался по комнатам этого «дома» медленно, дрожа, словно наощупь – пока не врезался в стену или кеглю, после чего спотыкался или резко отлетал в сторону по касательной. Движения волчка были совершенно непредсказуемы, и именно в этом заключалась вся прелесть игры.

Изнасилование – если это и впрямь было изнасилование – произошло в тишине на кухне, где па и Тёрл пили и играли в домино. Мы даже глаз не подняли от своих кеглей и ничего не знали, пока около полуночи Тёрл не вошла в большую комнату с перекошенным лицом и не сказала Оте, что он должен пойти туда и убить па. Она принялась трясти Люка и кричать. Па подхватил сонного, бормочущего Люка под мышки и повёл его в хижину рабов, а Тёрл шла следом, осыпая его проклятиями. Ота запрыгнул па на спину и стал его душить. Я оттащил его, и па влепил Оте затрещину. Ота бросился обратно в дом и в щепки разнёс мою игру: сломал волчок и прыгал на ящике, пока тот не превратился кучку лучин для растопки, а потом убежал на пастбище. То Рождество выдалось тёплым, землю прикрывало лишь несколько дюймов прибитого дождём снега. Па отключился, а я лежал в постели и плакал из-за разбитой игрушки. Наконец я пошёл искать Оту. Он лежал скорчившись посреди пастбища, сжимая в руке обломок волчка, и вид у него был такой, будто он хотел замёрзнуть насмерть. Я сказал ему, что можно возвращаться, дома всё спокойно; он ответил, что спокойно не бывает нигде. Я пообещал, что мы смастерим новую игру, а он сказал, что хочет новую маму.

Потребовалась большая часть года, чтобы всё понемногу улеглось. Поначалу Тёрл вела себя так, будто всё забыто, но той весной она начала постоянно срываться, плакать и кричать. Одежды она стала носить больше обычного. Помню, как в один из апрельских дней она стояла в лохмотьях под дождём прямо перед домом и что-то кричала. Я не разобрал слов, но па согласился отпустить её погостить у сестры в Линчберге столько месяцев, сколько она пожелает. Её сестра принадлежала семейству Перроу. Тёрл вернулась только к сбору урожая, и с тех пор всё рассказывала о своём славном маленьком племяннике у Перроу – и о том, как сильно он напоминает ей Мейсона.

И вот я опустился прямо перед Отой, удерживая Арфа под мышкой. Мои ноги увязли в ледяной каше на поверхности айсберга, и это помогло мне стоять, несмотря на сильный ветер. Ота смотрел на меня пустым взглядом. Холод льда и азотный наркоз, вызванный областью высокого давления, через которую мы пролетели, почти полностью лишили его чувств. Я принялся разговаривать с ним и трясти его за плечи, пока он наконец не поднялся на ноги. Возле самого льда было холодно, но стоило выпрямиться, как сразу ощущался жар обжигающего ветра. Ота огляделся, постепенно приходя в себя.

– Мы что померли и теперь в аду, Мэйсон?

Скалы раскалились добела и теперь были ближе, чем раньше. Несмотря на ливень, видимость оставалась довольно хорошей. Из отверстий в стенах шахты вырывались гигантские потоки лавы и низвергались в огненные озёра. Встречались и водопады – мощные, безудержные потоки, бравшие, как я полагал, начало в океанских водоворотах или подводных пещерах и теперь низвергавшиеся из стен. Когда вода сталкивалась с лавой, она мгновенно превращалась в пар, и большая часть пара всасывалась обратно в другие отверстия гигантской ячеистой структуры дымящейся внутренней плоти Матери-Земли.

Вдали один из айсбергов рухнул в лавовое озеро, подняв огромное облако пара. По мере того как всё больше льда и дождя сталкивалось с раскалёнными скальными стенами, туннель заполнялся клубами тумана. Перед тем как туман стал слишком густым и непроглядным, образовав облака, Ота указал на что-то, вынырнувшее из одного из дальних водопадов: гигантскую спиралевидную раковину с дрожащей бахромой – раковинного кальмара!

Послышался оглушительный грохот и треск: всё новые и новые массы льда врезались в раскалённые скалы, откалывая от них куски. Теперь облака почернели, и в них заплясали сполохи молний. Сквозь набиравшую силу бурю сияли раскалённые добела стены туннеля. Воздух стал невыносимо горячим, а весь дождь превратился в пар. Мы поплотнее прижались к поверхности айсберга.

– Ты видишь остальных, Ота? Ты видишь Эдди и Иеремию?

Едва я это произнёс, как к нам, плавно планируя, подлетел Эдди, устроившись верхом на спине потерявшего сознание Иеремии. Я помахал ему рукой, и он сумел совершить посадку рядом с нами. Глаза Эдди горели от возбуждения; он взахлёб рассказывал, что видел в пламени утёсов движущиеся силуэты – огромных демонов расплавленного ядра. И хотя призрак Вирджинии так и не явился ему, на этот раз реальность превзошла самые безумные фантазии Эдди.

Мы оттащили Иеремию в ложбину с водой и привели в чувство после теплового удара. Он был слаб и плохо понимал происходящее. Мы четверо, вместе с Арфом, улеглись в выемку, полную талой ледяной воды, словно свиньи в лужу. Стоило ветру испарить влагу вокруг нас, как лёд подтаивал снова. Бушевал настоящий шквал, адские скалы проносились мимо – но не так быстро, как мне бы хотелось. То и дело в наш стремительно уменьшающийся ледяной остров ударяла молния, и тогда по телу пробегала лёгкая дрожь. Иеремия стонал, а Эдди нараспев, белым стихом, описывал огненных созданий, привидевшихся ему.

Наконец воздух начал остывать. Скалы потускнели, сменив цвет с багрового на чёрный. Падали мы теперь гораздо медленнее. Наш некогда исполинский ледяной остров уменьшился и теперь напоминал обычный дрейфующий корабль, скрипящий от ветра.

– Как далеко мы уже забрались! – воскликнул полностью пришедший в себя Иеремия. Теперь, когда скорость падения уменьшилась, нам больше не приходилось кричать, чтобы перекрыть рёв ветра. – Это давление, этот жар… Эдди, ты меня спас?

– Я не такой уж подлец и негодяй, – отозвался Эдди. – Да и наш Симмс был далеко не полным дураком. Но почему мы падаем так медленно?

– Всё так, как я уже говорил Мейсону, – пояснил Иеремия. – Математические расчёты Ньютона доказывают, что внутри сферической оболочки результирующая сила гравитации равна нулю. Хотя вещество под нами всё ещё тянет нас вниз, вся масса над нашей головой притягивает нас вверх. Когда мы достигнем конца этого туннеля, силы уравновесят друг друга.

– Ах, но как быть с массами в самом центре Земли? – возразил Эдди. – Видите их – розовые и голубые? Они потянут нас дальше.

– Могут и потянуть, – согласился Иеремия. – Интересно…

Раздался оглушительный треск, и ледяной остров, на котором мы находились, раскололся надвое: Эдди и Иеремия остались на одной половине, а мы с Отой и Арфом – на другой.

– Прыгай! – крикнул я Оте. – Вспомни Питерса!

– Да когда ж мы настоящую землю увидим? – возмутился Ота. – Сыт я по горло этой водой да воздухом.

– Вот и поможешь мне её отыскать, – ответил я ему. – Давай, полетим рука об руку.

Эдди и Иеремия уже оттолкнулись от своей льдины и полетели, мы с Отой последовали их примеру. Проворный Арф летел сам по себе, стремительно лавируя между нами.

Оглянувшись на наш разваливающийся айсберг, я увидел нечто поразительное: в самую толщу льда был вморожен большой приплюснутый шар – вернее, полусфера, – и теперь эта половина шара, вращаясь, летела к тучам и скалам. Она была из блестящего металла, футов тридцати в диаметре, а по её основанию шёл наклонный бортик, отчего формой напоминал яичницу-глазунью. Прежде чем я успел показать его Оте, металлический предмет исчез в сияющем мареве позади нас. Месяцы спустя, в самом центре Полой Земли, мы найдём ещё один подобный артефакт, но тогда я просто не знал, что и думать, и выбросил это из головы.

Вскоре мы стали падать гораздо медленнее. По мере того как мы продвигались вперед, воздух становился все более приятным. Диск нижнего выхода из туннеля казался большим и ярким: когда я вытягивал перед собой руки, как бы обхватывая его ладонями, между ними оказывалось фута четыре. Оглядываясь назад, я уже не мог разглядеть верхний край туннеля – всё застилало непрекращающееся буйство огня и льда. Мы опережали те редкие капли дождя, что умудрялись прорваться сквозь зону жаркой бури, да и ледяных обломков вокруг почти не осталось. Куда больше беспокойства теперь внушали многочисленные камни, падавшие вслед за нами.

– Что за безумное путешествие, Мейс! Чуешь запах джунглей?

Хотя Ота то и дело осторожно придерживал меня за край одежды, он, кажется, начинал получать удовольствие. Я вдохнул нежный ветерок; и впрямь повеяло слабым, густым запахом тропической зелени.

Я указал на диск перед нами.

– Полая Земля!

– Мы что, будем ходить по её внутренней стороне?

– Или провалимся прямо к самому центру. Ты можешь разглядеть, что там?

Я знал, что зрение у Оты острее моего. Он приложил ладонь козырьком ко лбу и вгляделся вдаль.

– Да это ж паук, – сказал он. – Розовый светящийся паук, а вокруг него так и дрожат сине-зелёные яйца, вот-вот вылупятся. Не надо нам туда соваться, Мейсон!

– Ты видишь что-нибудь на краю? На краю туннеля? Мне кажется, край размытый. Ты видишь деревья?

Пока мы всматривались вниз, из центрального «паука» диска вырвался огромный неровный треугольник розового света. Его туманное основание становилось всё шире, а вершина – всё тупее. Через минуту разгорающееся полотно розового света вышло за пределы видимого нами диска. Ярко-розовый свет облегчил видимость.

– А ведь и правда, вон полоса деревьев, – сказал Ота. – С лианами.

Очертания края туннеля, находившегося от нас в нескольких милях, своей неровностью напоминали лесистый горный хребет в Голубых холмах Виргинии. И кое-где сквозь эту кромку пробивались искорки розового света, будто смотришь сквозь кусты.

Внезапно розовое сияние заполнило весь туннель вокруг нас. Послышался пульсирующий гул. У меня все волосы встали дыбом. Растрёпанный ветром Арф стал похож на семечко одуванчика. Розовая энергетическая волна не принесла с собой тепла. Свет помедлил, гудя, а затем двинулся дальше. Пока он заполнял наш туннель, я успел как следует разглядеть стены. Они состояли из камня и земли, по ним струились ручьи, а сами они были покрыты зеленью. В нескольких милях впереди стены обрывались, уступая место бескрайним зарослям исполинских растений.

О том, что мы были совсем близко к концу туннеля, свидетельствовало то, как стремительно рос видимый размер его жерла, хотя к этому моменту наша скорость падения вряд ли превышала тридцать миль в час. Мы прижали руки к телу и догнали Иеремию и Эдди. Я ухватился за Иеремию, и нас всех начало неуклюже мотать из стороны в сторону, точно в игре в «щёлкни кнутом»[27]. Затем в нас врезался Арф, и всё стало ещё хуже. В конце концов мы кое-как выровнялись: Ота, я, Иеремия и Эдди По падали рука об руку.

– Давайте смещаться к краю, пока мы ещё летим достаточно быстро, – предложил я. – Иначе зависнем прямо посередине.

– Нам бы пожевать чего-нибудь, – вставил Ота. – Да землю твёрдую под ногами.

– Малодушные сердца, – отозвался Эдди. – Разве не благороднее ли падать всё дальше и дальше, навстречу свету?

– Без припасов никак, – возразил Иеремия. – И кто знает, сколько времени это займёт? Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы умереть, Эдди.

Наш строй изогнулся, словно огромное крыло, и медленно начали приближаться к ближней стороне шахты. Стена была настолько изрезана расселинами и покрыта буйной растительностью, что вскоре стала напоминать сельский пейзаж. Трудно было поверить, что это стена исполинского колодца, из которого мы медленно поднимались. Из-за того, что мы двигались вбок, мимо нас пролетали лавовые камни и другой мусор: комья земли, ветки деревьев, несколько мёртвых птиц и осколки панцирей раковинных кальмаров. Я то и дело оглядывался, проверяя, не летит ли на нас что‑нибудь, хотя при той медленной скорости, с какой мы двигались, простое столкновение уже не имело особого значения. Однажды камень пролетел так близко, что я сумел до него дотянуться. Я поймал его и взвесил в руке. Он оказался гораздо тяжелее любого камня, что я когда-либо держал; по плотности он не уступал золоту. В другое время я бы оставил его себе, но сейчас швырнул его со всей силы, надеясь, что это подтолкнёт нас ближе к стене. Мой бросок немного помог, но вскоре импульс был погашен естественным сопротивлением воздуха. Мы всё ещё были в нескольких милях от земли.

Всё, на что ни падал взгляд вблизи центра, казалось искривлённым и искажённым, окружая тамошние голубые пятна причудливыми ореолами и миражами. Свет там был ярким, хаотичным и совершенно лишённым цельности. Центральное Солнце? Пожалуй, нет. Я решил назвать это Центральной Аномалией. Внутреннее пространство Земли освещалось не столько самой Аномалией, сколько ветвящимися розовыми лентами света, которые тянулись от неё к внутренней поверхности огромной планетарной оболочки, сквозь которую мы провалились.

Мы падали всё медленнее и медленнее, пока наконец не замерли, как при полном штиле. Великое Отверстие простиралось вокруг нас во все стороны, и до ближайшего края было не меньше двух миль. И хотя мы находились на одном уровне с нижним краем тоннеля, гигантские деревья, растущие на внутренней поверхности Земли, тянулись еще на три-четыре мили вглубь. Неужели наше долгое путешествие закончится тем, что мы будем медленно иссыхать в этом тёплом розовом воздухе? Мы до изнеможения махали руками и ногами, но ни на пядь не приблизились к твёрдой земле. Один за другим мы погрузились в сон.

Я проснулся, резко вздрогнув. Неужели я слышал крики птиц? Казалось, прошло несколько часов, но мы оставались на том же самом месте, абсолютно неподвижные. Когда наше падение прекратилось, мы зависли в воздухе на одном уровне с внутренней кромкой земной коры. Если не считать того, что было сухо, это было похоже на то, как качаешься на воде у самой кромки берега.

Спутанная зелёная полоса джунглей толщиной в много миль обрамляла открывавшийся мне вид на бескрайние недра Земли. Там всё было залито розовым светом и кишело жизнью, а вдали терялось в туманной дымке. Летающие существа заполняли воздух, словно косяки рыб; кое-где на них охотились твари покрупнее. В отдалении я разглядел трёх огромных раковинных кальмаров, а также большое, хлопающее крыльями животное, похожее на морского ската. Несмотря на дымку, я мог видеть внутреннюю поверхность довольно далеко – пожалуй, миль на двести. Если внешнюю поверхность той толстой коры, сквозь которую мы пролетели, называют Землёй, – подумал я, – то внутреннюю можно назвать Ялмез.

Та часть Ялмез, что находилась возле нашего Отверстия, была покрыта ярко-зелёными джунглями, уходящими вглубь на несколько миль. Джунгли были усеяны огромными колышущимися водоемами, похожими на гигантские капли росы. Кое-где капли отрывались с поверхности. Те из них, что находились ближе к нашему уровню – у основания джунглей и самой земной коры, – висели в воздухе более или менее неподвижно. Но капли у самых верхушек деревьев, предоставленные сами себе, неизбежно устремлялись к центру. И чем дальше они от нас удалялись, тем быстрее падали. Ньютон не Ньютон, но существовала некая сила, увлекавшая материю прочь от Оболочки, вглубь, к самому центру. Центральная Аномалия притягивала к себе вещи тем сильнее, чем ближе они к ней оказывались.

Как бы то ни было, я повторяю: в этом воздушном Саргассовом море, где мы теперь пребывали, не ощущалось абсолютно никакого гравитационного притяжения или отталкивания. Эта область служила своего рода гравитационным шельфом между зоной влияния Земли и зоной, подвластной Центральной Аномалии.

Вдали, над верхушками деревьев, пейзаж Ялмез поднимался всё выше и выше, становясь всё бледнее, пока не растворялся в далёком тумане. Ландшафт казался лоскутным. Одни его части представляли собой бугристые тёмно-зелёные джунгли, другие были гладкими и более светлыми, а кое-где проступали голые серые скалы. Один небольшой участок был обугленным, мертвенно-чёрным – судя по всему, там бушевал пожар, так как по краю чёрного пятна тянулась отчётливо тлеющая линия. За ближайшей полосой джунглей я сумел разглядеть бледно-голубое море, его цвет переходил в зелёный, а затем в иссиня-чёрный. Возможно, в Полой Земле имелись глубокие морские провалы – места, где земные океаны соединялись с океанами Ялмез.

До ближайшего клочка суши у входа в туннель по-прежнему оставалось не меньше двух миль. Вокруг нас парили камни из туннеля и капли воды самых разных размеров. Хотя Арф, пока я спал, мёртвой хваткой вцепился зубами в мою штанину, случайные сквозняки отнесли остальных в сторону. Теперь мы располагались на вершинах условного равностороннего треугольника со стороной примерно в пятьдесят футов: мы с Арфом на одной вершине, Эдди и Ота – на второй, а Иеремия – на третьей.

Вдруг раздались резкие, пронзительные крики. Совсем рядом с нами две короткокрылые белые птицы яростно сцепились из-за какого-то куска плоти. Сперва я не понял, насколько они огромны. Мне показалось, что они близко, а их добычу я принял за крупную рыбу или крысу. Но потом я увидел оторванную человеческую ногу и понял, что они рвут на части изуродованный труп бедняги Питерса. Каждая из птиц была размером с двух лошадей. Та, что ухватила оторванную ногу Питерса, улетела к скалам, а вторая, которой досталось остальное тело, резко мотала головой, споро разрывая труп на части.

Птица по форме смутно напоминала пингвина, хотя её маленькие крылья двигались с такой бешеной скоростью, что сливались в размытое пятно, как у колибри. Жёлтый, сужающийся к концу клюв казался непропорционально огромным по сравнению с белоснежной головой. Ярко-синие глаза-бусины сидели в защитных складках из перьев. Когти были довольно мелкими – скорее как у певчей пичуги, а не грозные когти хищника. Возможно, это был всего лишь падальщик, и нам ничего не угрожало.

Вдалеке вновь раздался хриплый клёкот. Ещё три такие же твари летели к нам со стороны Ялмез. Арф со страху прижался ко мне. Я достал пистолет и осмотрел его. Порох подмок; выстрелить не удастся. Что ещё у меня было при себе? Огниво, носовой платок, пятьдесят футов шёлковой верёвки вокруг пояса, а также шкура и голова краснолапа. Птицы приближались. Я решил, что сначала пожертвую шкурой краснолапа, а если потребуется – то и Арфом.

Птица, которой достался Питерс, резко мотала головой, всё ещё не в силах оторвать свой кусок мяса. Жутко было видеть, как труп дёргается, вторя резкими рывкам птичьей головы.

И тут в воздухе что-то блеснуло и полетело в мою сторону – нож Питерса! Я вытянул руку до предела, и рукоять тяжёлого ножа послушно шлёпнулась мне в открытую ладонь – верный знак удачи. Я засунул длинное прочное лезвие за голенище сапога. Арф принёс мне удачу; каким же безумцем я был, раз думал выиграть время, скормив его птицам! В голове у меня созрел план получше. Остальные уже проснулись и вовсю перекрикивались между собой, но я пока не обращал на них внимания.

– Хороший мальчик, Арфи!

Я быстро размотал верёвку с пояса и затянул тугую петлю на груди Арфа, прямо за его передними лапами. Рядом с нами оказался один из валунов, огромный, размером с хижину раба. Я крепко обмотал свободный конец верёвки вокруг запястья, а остаток выпустил свободными петлями. Я швырнул Арфа в противоположную от валуна сторону, и сила отдачи толкнула меня самого прямо к камню. Но прежде чем я успел добраться до скалы, верёвка натянулась, звеня как струна, и мы с Арфом, кувыркаясь, отлетели обратно друг к другу.

– Прости, малыш. Попробуем ещё раз.

Теперь труп Питерса терзали уже четыре птицы-монстра; если только они не были исключительно падальщиками, они очень скоро набросятся и на нас. Я снова швырнул Арфа, выбрав чуть более удачный угол, и на этот раз сумел ухватиться за уступ тяжёлого валуна до того, как верёвка натянулась до предела. Арф жалобно тявкнул, резкий рывок едва не выдернул мне руку из сустава, но я удержался намертво. Кувыркаясь в воздухе, Арф прилетел обратно ко мне, к нашему валуну. Что ж, теперь у меня была и приманка, и надёжное укрытие.

– Ну ладно, Арфи, сейчас мы с тобой устроим охоту на птицу.

– Мейс! Эй, Мейсон, я лечу-у! – это был Ота.

Пока я возился с Арфом, Иеремия успел бросить свою верёвку Эдди и Оте. Все трое теперь удерживались вместе, и Ота, упёршись в Эдди и Иеремию, с силой оттолкнулся от них и прыгнул в мою сторону; верёвка Иеремии послушно разматывалась за ним следом. Я крепче вцепился в свой камень и вытянул руку, чтобы перехватить Оту. У нас получилось с первого раза. После этого мы, все четверо, начали дружно выбирать верёвку, пока не собрались на одной стороне огромного, размером с хижину, валуна.

– Какая панорама! – тяжело дыша, проговорил Иеремия. – Посмотрите, как земля выгибается вверх и уходит вдаль – я чувствую себя словно в Эдемском саду! И посмотрите, повсюду блестит вода! Наверняка на этих равнинах и в джунглях мы найдём людей. Добрых мужчин и прекрасных женщин.

– Да как мы туда доберёмся-то? – ворчливо спросил Ота.

– А что насчёт тех птиц поблизости? – воскликнул Эдди, выглядывая из-за края камня. – Они питаются…

– Это труп Питерса, – ответил я, доставая его нож из-за голенища сапога. – Смотрите.

– Мерзкие птицы, – пробормотал Эдди, и глаза его зловеще блеснули. – Эти маленькие лапы… они почти как человеческие руки. Я нарекаю их гарпиями.

Мы все принялись выглядывать из-за укрытия, наблюдая за гарпиями. В один момент одна из них пролетела совсем близко, унося в когтях оторванную руку Питерса. Её маленькие, бешено работающие крылья издавали низкий, басовитый гул. Три другие гарпии оставались на месте, вовсю орудуя клювами и вскрывая брюшную полость трупа. Ещё три твари подлетали со стороны.

– План такой, – сказал я остальным. – Я бросаю Арфа как приманку. Когда одна из гарпий прилетит за ним, я подтяну его к нам. Мы схватим гарпию, и она от страха полетит к земле, потащив нас за собой.

– А как же клюв? – спросил Ота. – А когтищи её? – он уже вытащил свой нож Боуи. – Что, мы их просто отрежем?

– Лучше её не калечить, – вмешался Иеремия. – Иначе сородичи могут на неё набросятся. – Его пальцы ловко возились с мотком верёвки. – Вот петля, чтобы стянуть клюв, – показал он её, приподняв вверх. – И ещё две, чтобы спутать лапы.

– А если кто-нибудь отстанет? – забеспокоился Эдди.

– Обвяжемся одной верёвкой, как альпинисты, – сказал Иеремия, формируя на оставшейся верёвке четыре прочные петли. Каждый из нас накинул петлю себе на пояс.

Вокруг жутких останков Питерса поднялась суматоха, раздались крики и послышалось хлопанье крыльев, а затем одна из гарпий, гудя крыльями, полетела в нашу сторону. Остальные её прогнали.

– Ну ладно, Арфи, – сказал я. – Притворись мертвым.

Я слегка подтолкнул его, и он плавно полетел вперёд, пока верёвка не растянулась во всю длину. Гарпия его заметила. Арф принялся беспомощно дёргаться; гарпия подлетала всё ближе, так и поводя головой из стороны в сторону.

Я начал медленно подтягивать Арфа обратно, а когда увидел, что гарпия наклонила голову, готовясь нанести смертельный удар, резко дёрнул за верёвку. Огромная белая птица рванулась за Арфом, огибая камень, и тут мы все вчетвером набросились на нее. Я оглушил её, со всей силы ударив рукоятью ножа Питерса по голове. Иеремия туго затянул петлю на её клюве, а затем помог Оте закрепить две другие на лапах. Эдди взобрался к ней на спину и запустил руки глубоко в перья. Я поудобнее пристроил Арфа Эдди под мышку. В следующее мгновение тварь очухалась и начала яростно вырываться. Оказавшись прямо у неё на груди, я мертвой хваткой обхватил руками её шею, чтобы удержать на месте. Ота и Иеремия крепко держали её связанные лапы. Мой нож был по-прежнему зажат в руке. Я прижал кончик лезвия к горлу твари, готовый прикончить её в любой миг. Почуяв смертельную опасность, она перестала пытаться меня клюнуть. Один из её огромных синих глаз оказался в считаных дюймах от моего лица.

– Не брыкайся, – сказал я. – Просто лети домой. Вон туда. – Я мотнул головой в сторону джунглей.

Все это время гарпия яростно махала крыльями, и мы уже были в сотне футов от скалы.

– К земле, – ласково приговаривал я, не ослабляя, однако, нажима ножа. – Вези нас к земле, большая птица.

Медленно, то и дело дёргаясь, она подчинилась. Сначала она пролетела, наверное, две мили в сторону центра Земли, а затем развернулась и взяла курс на середину гигантской стены джунглей. Сначала мне казалось, будто птица летит вверх к огромному зелёному потолку; потом чувство верха и низа сместилось, и я стал ощущать, что она летит вверх ногами к лесистому полу.

Джунгли представляли собой переплетение лиан и ветвей, оживлённое блеском огромных водяных шаров, застрявших то тут, то там. Цвели какие-то исполинские цветы. Две гарпии вылетели навстречу нашей пленнице, но, завидев нас, улетели прочь с резким испуганным клёкотом.

Мы облетели огромный ствол дерева без листьев, ветви которого были покрыты белым птичьим пометом. Гнездовье гарпий. С дюжину птиц сорвались с мест, когда мы приземлились – точнее, попытались приземлиться. Я услышал глухие удары и ругань: Иеремия и Ота врезались в одну из ветвей, а затем донёсся крик Иеремии: «Отпускай!»

Я разжал руки, скинул петлю с клюва птицы и изо всех сил оттолкнулся ногами от её груди, чтобы освободиться. Меня дёрнуло за пояс, когда верёвки стянули Арфа и Эдди с её спины. А затем наша гарпия пронзительно закричала и улетела прочь, оставив нас пятерых и наши верёвки, запутавшиеся в ветвях родного дерева гарпий. Потихоньку мы с Иеремией распутали их и снова обмотали вокруг пояса.

– Надо слезать, – сказал Ота. – Пока они не воротились.

– Вверх, – сказал Эдди. – Ты имеешь в виду лезть вверх. Видишь те опавшие веточки? Видишь, они летят к центру? Центр – это низ, а земля – это верх.

– Я тебе не муха, чтоб по потолку ползать, – буркнул Ота. – Когда я с дерева слезаю, я слезаю вниз. Пошли, Мейс, поищем чего пожевать.

– Я иду, Ота, но, по-моему, Эдди прав. Низ – это в сторону центра, туда всё падает. А верх – в противоположную сторону. Нам нужно говорить на одном языке.

– Ну да, – отозвался Ота. – Тогда скажи-ка, в какой стороне север? – Он оттолкнулся, перелетев вверх – или вниз – на следующую ветку.

– Давайте определимся с терминами, – предложил Иеремия. – «Внутрь» – это к центру, а «наружу» – назад, откуда мы прибыли. К коре. Идёт?

– Идёт.

Я оттолкнулся вслед за Отой. Легко заскользив по пустому воздуху, ухватился за следующую ветку, чтобы восстановить равновесие, и толкнулся дальше. Иеремия следовал за мной, а Эдди замыкал шествие – он находился ближе всех к центру.

Передвигаться оказалось легко. Вместо того чтобы направляться прямиком наружу, к земной коре, мы решили пробраться глубже в джунгли, забирая наискосок. В условиях почти полного отсутствия веса мы могли скакать с ветки на ветку, точно белки, правда, пока мы не научились прыгать не слишком сильно, не обошлось без пары болезненных приземлений. Так странно было жить практически без гравитации! Как странно и чудесно, что притяжение огромной куполообразной оболочки позади нас точно уравновешивало притяжение земли впереди.

Вскоре мы очутились в самой гуще листвы. Хотя твёрдой земли не было видно, трепещущее розовое сияние, лившееся с «неба», служило постоянным напоминанием о том, где верх, а где низ. Со всех сторон доносилось пение птиц, а также шорохи и крики других животных.

Повсюду висели огромные водяные капли – одни размером с персик, другие – с тыкву. В сыром воздухе они конденсировались подобно росе. Однако в условиях почти полной невесомости капли воды беспрепятственно сливались друг с другом, разрастаясь до невероятных размеров. Я выпил несколько тех, что были поменьше. В более крупных каплях, величиной с человеческую голову, плавали крошечные рыбки с коротенькими плавниками, похожими на лапки. Продвигаясь вперёд, мы задевали эти водяные сферы; они срывались с мест и скользили вниз, сливаясь с каплями у внутреннего края джунглей. Самые же большие шары улетали прямо в небо и падали к самому центру, чтобы там – как я предположил – выкипеть, превратившись в пар, и пролиться обратно на Ялмез.

У всех деревьев и лиан в развилках росли дополнительные усики, предназначенные специально для удержания водяных шаров. Кроме того, в каждой трещине и развилке древесных стволов пустили корни мелкие растения-паразиты; эти похожие на орхидеи цветы отличались поразительно причудливой и сложной формой. От растения к растению порхали короткокрылые стрекозы; попадались также мошки, жуки, невиданно крупная тля и исполинские муравьи, которые ни за что не смогли бы передвигаться при обычной гравитации. Туман и мелкий дождь, вызванные нашим ледопадом, плыли меж деревьев, наполняя большие капли, образовывающиеся повсюду.

После десяти минут передвижения среди мокрых ветвей мы обнаружили нашу первую еду: лиану, усыпанную красными ягодами размером с яблоко. Ота надкусил одну и заулыбался; остальные последовали его примеру. Ягоды оказались сладкими и сочными, внутри каждой находилось по одной крупной косточке. Я съел три штуки. Вокруг выброшенных нами косточек сразу закружились стрекозы; какая-то тварь вроде толстого угря высунула голову из отверстия в ветке и сцапала одну из них. Я подумал, хорош ли этот угорь на вкус, но тот уже уполз обратно в своё укрытие.

Чуть поодаль мы наткнулись на плоды, похожие на бананы; они оказались сытными, хотя и горьковатыми. Крупный мохнатый паук спрыгнул с белого цветка бананового дерева и бросился наутёк. Птица с ярко-зелёным горлом величиной с куропатку перехватила паука и принялась его поедать. Ота выхватил нож и метнул его в стиле Питерса, пригвоздив упитанную птицу к ветке. Она ужасно верещала, пока Ота не перерезал ей горло и не выпотрошил. Стоило Оте швырнуть внутренности в заросли, как среди ветвей поднялась яростная возня.

– Идём дальше, – сказал я.

Мне совершенно не хотелось знакомиться с местными падальщиками.

– Вот наберём побольше жратвы, разведём костёр да приготовим, – сказал Ота. – Ты тоже добудь кого-нибудь, Мейсон. Эдди, у тебя есть нож?

– Нет, – ответил Эдди. – Полагаю, было бы неразумно ознаменовывать наше прибытие сюда повальной бойней.

По мере того как мы углублялись в джунгли Ялмез, свет становился всё более тусклым, а гомон живности нарастал. Я заметил нескольких маленьких пушистых зверьков с длинными лапами, но они двигались слишком быстро, чтобы их поймать – не то чтобы мне очень этого хотелось. Я скорее рассчитывал на что-то вроде свиньи или рыбы.

Мои желания исполнились, когда мы вдруг наткнулись на самый большой водяной шар из всех, что нам попадались – чудовищную подрагивающую сферу размером с амбар, с одной стороны опирающуюся на лианы и усики, а с другой – поддерживаемую огромным засохшим суком, торчащим из живого дерева. Вглядевшись в воду, я разглядел несколько рыб с короткими лапками, тех самых, что я видел раньше, только эти были упитанными и достигали фута в длину. Я разделся и прыгнул в воду, держа в руке свой новый нож. Рыбы бросились врассыпную. Я проплыл водяной шар насквозь, высунул голову, чтобы глотнуть воздуха, и нырнул обратно. Одна из рыб оказалась прямо передо мной. Я рванулся к ней, прижимая её к поверхности, но в тот миг, когда я ударил ножом, рыба выпрыгнула из воды. Я высунулся вслед за ней и лишь увидел, как рыбина прыжками уносится вверх, ловко отталкиваясь своими плавниками-ножками от каждой ветки, мимо которой пролетает. Может, позже она вернётся в этот большой шар, а может, найдёт себе другой. Ну и бог с ней. Я решил передохнуть.

Тёплый влажный воздух приятно ласкал обнажённую кожу. Я сидел с внешней стороны мёртвой ветви, слегка удерживаемый слабым притяжением. Арф был рядом со мной, то и дело взмывал в воздух и перепрыгивал с лианы на лиану, продвигаясь исключительно за счёт энергичных взмахов хвоста. Остальные бродили поблизости, рассматривая всё вокруг. Мы единодушно решили, что если нам удастся раздобыть ещё еды, то здесь получится хорошее место для лагеря. Земля, или Оболочка, находилась по меньшей мере полумилей выше, но особой причины забираться так далеко не было: джунгли там становились бы только темнее, влажнее и опаснее.

– Давайте попробуем вот так, – сказал Иеремия, извлекая из-под полы сюртука рыболовный крючок и леску.

Он поддел ножом кусок коры на сухом суку и отыскал жирную личинку, чтобы насадить на крючок. После моей неудачной охоты рыбы стали слишком пугливыми и поначалу не реагировали на приманку, но минут через десять Иеремия выудил одну, а следом за ней и вторую. Я нашёл прочную полую палку, похожую на побег бамбука, и с помощью нескольких футов верёвки примотал к ней свой новый нож. Я собирался использовать её как острогу, но тут мимо как раз пролетала очередная птица, и я умудрился подбить её с первого же броска. Мы с Отой дружно принялись ощипывать перья.

– Как насчёт костерка, Мейсон?

– Костёр нам совершенно необходим, – отозвался Эдди. – Мрачный сумрак этих джунглей угнетает мой дух. Зачем мы здесь? Как мы вообще вернёмся назад? Мне следовало бы писать о странных мирах, а не исследовать их. Это уже несомненно выше моих сил!

– Мы можем построить новый воздушный шар, – предложил Иеремия. – Благодаря нам Отверстие Симмса теперь открыто. Мы поднимемся на шаре и вернёмся в Америку. Как только ты напишешь отчёт об экспедиции, Эдди, я смогу организовать по-настоящему хорошо оснащённую…

Вдали раздался хриплый, кашляющий рык.

– Разводи костёр, – напомнил Ота.

Я достал огниво. Сук, на чьей внешней стороне мы устроились, был ярдов десяти в диаметре, а живое дерево, от которого он отходил, легко достигало пятидесяти ярдов в толщину. Хотя снаружи наш мёртвый сук был довольно сырым, его мягкая сердцевина оказалась сухой и пористой, как пробка. Ножом я настрогал кучу этой сухой трухи. Очевидного места, куда можно было бы положить растопку, не было, поэтому я попытался развести костер прямо в воздухе. Труха послушно занялась, но пламя словно не знало, в какую сторону ему стремиться, и вскоре собранные мной щепки разлетелись в разные стороны и погасли, рассыпавшись искрами. Я попробовал еще раз, на этот раз разведя костер прямо в углублении, которое выдолбил в ветке. Без привычного верха и низа пламя не могло разгореться как следует, но в конце концов я сумел добиться устойчивого, довольно сильного жара.

Каждый из нас насадил на зеленую ветку рыбу или птицу и поднес ее к углям. Неподвижно висевший в воздухе дым нещадно ел глаза, но от чудесного шкворчания мяса на душе становилось теплее. Пока мы готовили, я периодически ворошил и раздувал угли, пока огонь не ушёл вглубь сука, оказавшегося, судя по всему, полым. На некотором расстоянии от нас из щелей и дупел повалил дым, а внутри огромного древесного ствола слышалась возня мелких существ, спасавшихся от дыма. Из ближайшего дупла выбралось целое семейство отвратительных, желеобразных саламандр телесного цвета и, неуклюже извиваясь в воздухе, унеслось прочь. Одна из них задела мою шею, и я содрогнулся. А что, если появятся какие-нибудь по-настоящему крупные существа?

Мы склонились над костром, поворачивая прутья, пока еда не приготовилась. Ота и Эдди съели по птице, а мы с Иеремией – по рыбе. Мы делились друг с другом кусочками; всё было очень вкусно, хотя мясо птицы оказалась немного с кровью. К тому времени, как мы закончили, огонь прожёг в дереве дыру шириной в три фута. Яркое пламя приободрило нас.

Из раскалённой древесины так и лезли многочисленные личинки и мелкие прозрачные скорпионы; мы использовали их как наживку для крючка и поймали ещё четырёх ножкоплавов. Зажарив их и закусив сочными фиолетовыми плодами, мы наелись досыта и готовы были отойти ко сну – но к этому моменту наш костёр напустил столько дыма, что дышать стало почти невозможно. Мы перерубили несколько лиан и сумели аккуратно подтащить находившийся поблизости гигантский водяной шар на пару ярдов, чтобы затушить пламя. Когда воздух очистился, мы привязали себя к толстой лиане, обвивавшей ствол дерева чуть выше. Повиснув там, точно диковинные плоды, мы тихо переговаривались, погружаясь в сон.

– Воздушный шар – вот что нужно, – сказал Эдди. – Мы можем смастерить его из древесной смолы и гигантских листьев.

– Но как его нагреть? – спросил я. – У нас нет печи.

– А как насчет тех гигантских раковинных кальмаров? – вставил Ота. – Мы могли бы поймать одного да улететь на нём верхом. Я видел их в туннеле, да и вон там, в небе, их полно.

– Здесь наверняка есть люди, – подал голос Иеремия. – Если не в этих джунглях, то снаружи, выше нас, в скальной толще Оболочки или на самом краю джунглей, где древесные заросли встречаются с морем.

– Я видел в туннеле что-то вроде металлического корабля, – вспомнил я. – Он был заморожен внутри ледяного острова Оты, пока тот не раскололся. По-моему, это был воздушный корабль.

– Адские машины, – сонно пробормотал Эдди. – Разве можно уповать на помощь порождений преисподней? Нет, нет, мы должны продвигаться внутрь, вниз сквозь небо – к самому центру. Там могут жить ангелы, милые белые ангелы с крыльями…

Я долго не мог уснуть. В центре планеты огромные размытые энергетические щупальца блуждали и ветвились, наполняя наши дремучие джунгли пульсирующим светом. В моём воображении эти всполохи возникали в такт окружавшим меня звукам: жужжанию насекомых, осторожным шорохам невидимых ползучих тварей и – что тревожило сильнее всего – всплескам и бултыханию огромных существ, то и дело нырявших в водяные сферы и выныривавших обратно. Время от времени откуда-то издалека доносился протяжный вой или пронзительный крик, от которого волосы вставали дыбом. Воздух был таким влажным, что крупные колышущиеся капли воды то и дело прилипали к моему лицу и затекали в нос. Я ворочался с боку на бок, досадуя на удерживавшую меня привязь, пока Арф и трое остальных безмятежно похрапывали.

Я думал о Вирджинии. Поверить было невозможно, что собственническая натура и безрассудство Эдди погубили её. Она была той ещё странной пташкой, но, кажется, я любил её. Воспоминание о прикосновении к её мелово-бледной коже там, на тёмном чердаке миссис Клемм, до сих пор преследовало меня, будоража душу сложными, путаными чувствами. Более приятными были воспоминания о Сьюки и о двух моих визитах к женщине по имени Лупе в Рио. Сьюки, Вирджиния, Лупе. Встречу ли я когда-нибудь девушку, которую смогу полюбить по-настоящему? Любовь… любовь – это лабиринт, небесный град…

Ота разбудил меня – бог весть сколько часов спустя.

– Тс-с, Мейсон! Я чего-то слышу!

Я протер глаза и попытался прислушаться. Крики и шорохи джунглей оставались прежними, но – да, появилось кое-что новое: вопль, очень похожий на человеческий, странно искажённый и усиленный эхом.

– Как думаешь, тут великаны водятся? – спросил Ота. Далёкие, неразборчивые вопли всё продолжались и продолжались. – И сдаётся мне, он еще и голодный!

Великаны-людоеды? Я поспешно растолкал Эдди и Иеремию.

– Там какое-то чудовище, – сообщил я им. – Вон там!

Иеремия навострил уши, не хуже Арфа.

– Пойдем посмотрим! – воскликнул он.

– А если оно нас съест?

– Мы проберёмся крадучись и, быть может, завладеем его сокровищами. Смелее, Мейсон!

Так мы и поступили – двинулись крадучись. Время от времени мощный голос – ибо это был определённо человеческий голос – прекращал своё монотонное бормотание, но ненадолго, и по мере приближения он становился всё громче. На исходе часа свет сделался ярче, и вскоре мы очутились на самой дальней опушке джунглей, выглядывая из раскинувшихся зарослей, точно встревоженные крапивники.

Перед нами раскинулся огромный океан, повторявший внутреннюю кривизну Земли и вздымавшийся вдали подобно исполинской, никогда не исчезающей волне. Край джунглей напоминал исполинскую стену, уходившую на многие мили наружу, к самой кромке моря, и поднимавшуюся на многие мили внутрь, к центру Полой Земли. Исполинские цветы могучих лиан распускались в залитом светом воздухе над морской гладью. Вместо того чтобы быть обращёнными внутрь, к земному центру, цветы глядели на море, и каждый из них бережно удерживал в сердцевине огромный водяной шар. Голос звучал уже настолько отчётливо, что мы могли разобрать отдельные бессмысленные слова – и всё же никакого великана видно не было.

Поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, мы в конце концов определили, что голос доносился из ближайшего цветка, находившегося чуть ближе к центру, чем мы. Этот исполинский цветок напоминал подсолнух шириной в полмили: огромная жёлтая сердцевина и обрамление из медленно колышущихся белых лепестков. Неподалёку от края цветка виднелось тёмно-зелёное пятно, рядом с которым лежала длинная прямая трубка, с виду напоминавшая обломок растительного стебля. Ота, чей слух был самым острым, рассудил, что гигантский голос исходит именно из этой трубки. В выемке возле трубки копошились какие‑то бледные фигуры – люди, насекомые, черви?

Иеремия бросил в сторону цветка крупную ягоду. Ягода влетела внутрь и превратилась в крошечное пятнышко, упавшее рядом с похожим на драгоценный камень озером в центре бутона. Коротко посовещавшись, мы прыгнули вслед за ней. На полпути к цели обладатель мощного голоса заметил нас и поднял тревогу. Копошившиеся в зелёном пятне бледные фигурки бросились врассыпную, и всё стихло. Я молился о том, чтобы мы не совершили роковую ошибку.

Жёлтая поверхность цветка была гладкой и кожистой; её наполняло жужжание крупных насекомых и крики мелких хищников, охотившихся на них. Чёткий узор из выпуклых рубцов покрывал поверхность, разделяя её на шестиугольные участки. Каждый такой участок был размером примерно с наш скотный двор; в каждом имелось пологое углубление с отверстием в центре. Воздух над цветком был наполнен сладким ароматом. Водяной шар, почти лишённый веса, сильно выпирал наружу. Все было спокойно, когда мы очень мягко опустились на поверхность.

Я отковырнул кусочек жёлтого цветка и пожевал его. Было вкусно, чем-то напоминало сушёный на солнце персик или яблоко. Похожий на драгоценный камень короткокрылый жук опустился рядом, собираясь вгрызться в проделанную мною дыру. Я отогнал его, и он улетел, великолепно поблескивая на свету. После сырых, дремучих джунглей это место казалось раем. Постепенно мы собрались возле небольшой лужицы воды, скопившейся в центре одного из шестиугольников. Центральные отверстия были окружены короткими трубчатыми лепестками необычайной прочности. Бледных фигурок всё ещё не было видно, как не было и намёка на могучий голос. Мы ели, пили и отдыхали; Ота затянул йодль, а измученный Эдди вдруг начал радостно размахивать руками и ногами.

Мы все ели цветок в одном и том же месте, и теперь в его поверхности образовалась дыра, достаточно большая, чтобы я мог просунуть в неё голову и осмотреться. Это было всё равно что заглянуть в жёлтую комнату размером с хороший дом. В самом центре этой комнаты высилась толстая колонна, тянувшаяся от пола до потолка и упиравшаяся в центральное отверстие шестиугольника. Три семенных зародыша прижимались к центральному столбу, соединённые с ним толстыми тяжами. В нижней части каждой из шести стен этой огромной цветочной ячейки имелся треугольный проём – своего рода дверь, через которую я мог заглянуть в соседние помещения. В каждом из них был свой центральный столп и три зародыша семян. На мгновение в соседней ячейке мелькнул бледный силуэт – кто же здесь жил?

Внезапно меня ухватили сзади за руки и за ноги и бесцеремонно выдернули из моего смотрового окошка. Нас окружила целая орда бледнокожих мужчин и женщин. Их одежда была сшита из ярко окрашенных лепестков, а оружием служили острые рапиры, изготовленные из шипов. У них были рыжие и светлые волосы, зеленые и голубые глаза. У многих на шеях висели ожерелья из тяжёлых безделушек. Трое моих спутников уже были схвачены, а один из бледнокожих нападавших крепко прижимал к себе Арфа. Прежде чем я успел подумать о сопротивлении, мои руки скрутили за спиной, а лодыжки связали вместе. Мои пленительницы – две женщины в платьях из розовых лепестков – подхватили меня и понесли. На ходу они оживлённо болтали друг с другом и со мной, но я не понимал ни слова – их речь звучала не более осмысленно, чем птичий щебет. Они положили меня рядом с моими спутниками. Те тоже были связаны.

– Да мы же ваши друзья! – кричал во весь голос Иеремия. Видя, что это не производит никакого эффекта, он переключился на один из известных ему полинезийских языков: – Нуи-нуи лама-лама папеэте нами-ло!

– Это ангелы! – в исступлении бормотал Эдди. – Они прилетели с небес!

Наши пленители – их было около тридцати– почти не обращали внимания на эти увещевания. Большая часть туземцев столпилась вокруг Оты; они с благоговейным изумлением уставились на него и нерешительно протягивали руки, чтобы коснуться его кожи. Одна из женщин сняла ожерелье и надела его Оте на шею. Несколько человек приготовились было целовать руки и ноги Оты, другие затянули какое-то ритуальное песнопение.

Неужели они никогда прежде не видели негра? Что было ещё нелепее, те немногие, кто не поклонялся Оте, были совершенно заворожены Арфом. Всегда принимающий происходящее как должное, Арф перестал лаять, вовсю вилял хвостом и лизал лицо державшего его юноши. Тот блаженно расплылся в улыбке и принялся лизать Арфа в ответ. Ещё несколько человек протиснулись вперёд и тоже лизнули пса прямо в нос.

Пока продолжались эти странные изъявления чувств, у меня было предостаточно времени, чтобы рассмотреть наших пленителей. Их кожа была настолько бледной, что сквозь неё явственно просвечивали вены. У каждого на голове колыхалась густая копна светлых волос, подстриженных «под горшок». Черты лица у них были утончёнными, даже красивыми, а зубы – ровными и белыми. Сами они были невысокими и худощавыми, за исключением ног – массивных и чрезвычайно мускулистых. Их ожерелья состояли из оплетённых кристаллов, ракушек и резных кусочков дерева. Некоторые туземцы были также облачены в яркие, развевающиеся тоги из свежих цветочных лепестков, а к ногам каждого были привязаны причудливо обрезанные основания лепестков. Эти кожистые трубчатые основания напоминали гетры; я понял их назначение, когда одна из девушек подпрыгнула и, отталкиваясь ногами, полетела прочь от исполинского цветка. Каждый раз, когда она отталкивалась ногами, ее гетры раздувались и ловили воздух, помогая ей двигаться вперед. Воздушные плавники! Крылья!

– Аннаа богбог ду сми-ипи флан? Ми-и-им док джанджи? – заговорила одна из девушек в розовом, стоявшая прямо надо мной.

– Развяжите меня, – взмолился я, приподнимая связанные лодыжки.

Она рассмеялась и небрежно махнула рукой.

– Ах’мбаа на толоо клик горвэй, – ответила она.

Голос её звучал спокойно и мелодично; она плавно растягивала долгие гласные, словно пропевая каждую в один-два тона. Затем она и её спутница подхватили меня под мышки и резким прыжком взмыли вместе со мной в небо. Они мерно и ритмично толкались ногами, со звучным хлопком вбивая плотные лепестки в воздух. Остальные полетели следом, неся Оту, Эдди, Иеремию и Арфа.

Мы обогнули гигантскую каплю воды, занимавшую середину нашего цветка, и направились к самому краю огромного жёлтого диска. Там, на поверхности цветка, зияла большая рваная дыра, а рядом с ней лежала та самая исполинская звуковая труба, что мы приметили издалека. Все жёлтые ячейки вместе с семенами здесь отсутствовали – возможно, пошли в пищу, – образовав открытый шестиугольник шириной в сотню ярдов. Мои носильщицы с глухими хлопками опустились, доставив нас туда. Поверхность здесь состояла из плотного темно-зелёного растительного вещества – по-видимому, из того же материала, что образовывал гигантские лианы и листья нашего исполинского цветка. Проёмы в стенах ячеек, выходивших на эту открытую площадку, были расширены, отчего всё это место походило на деревенскую лужайку, окружённую лавками и жилыми домами. Из глубины ячеек на нас глядели многочисленные любопытные лица.

Увидев, что их защитники вернулись, крепко связав всех чужаков, светлокожие обитатели цветка хлынули на зелёную площадь. Едва завидев чернокожего Оту и лохматого Арфа, они пришли в неописуемый восторг. Вмиг они обступили нас со всех сторон, выкрикивая что-то нараспев своими гнусавыми голосами. Все до единого были в лепестковых гетрах, а на многих больше ничего и не было. Несколько человек принялись колотить по большим полым семенным коробочкам, кто-то вытащил похожий на трубу пустой растительный стебель и заиграл на нём, а один хрупкий юноша подлетел к той самой большой трубе, что привлекла наше внимание, и принялся орать в один из её концов. Торцы трубы были затянуты туго натянутыми мембранами (в одной из них имелось небольшое отверстие по центру), что превращало её в огромный резонатор. Тоже мне, великаны! Откуда-то появились сочные ломти чего-то, напоминавшего семена цветка, и обитатели цветка закатили настоящий праздник. Небо, как всегда здесь, озаряли розовые всполохи; было светло примерно как в ранних сумерках. Нас четверых усадили в самом центре лужайки, прислонив друг к другу спинами. Мы с Отой сидели плечом к плечу, а Эдди и Иеремия – позади нас. Освобождённый от пут Арф разлёгся у моих ног, настороженно наблюдая за шумной толпой.

– А вдруг они людоеды, Мейс? – тихонько спросил Ота. – Вид у некоторых больно скверный.

– Ты прав. Видишь, вон у того зубы подточены? А та женщина… погляди, как она разрисовала своё тело? Это самые настоящие дикари, Ота. Странно только, что они такие…

– Такие белые, – закончил он за меня. – Выглядят так, будто с ними и заговорить-то мне не положено, Мейс. Вылитые благородные семейства из Виргинии! А сами вон чего вытворяют. Глянь-ка туда!

По мере того как барабанный бой становился неистовее, пляшущие метались всё более дико, испуская жуткие вопли и строя отвратительные гримасы. Несколько пар дошли даже до публичных объятий крайней степени близости. Те же, кому требовалось справить нужду, делали это совершенно открыто. Было неприятно и дико видеть, как столь привлекательные с виду люди выказывают столь скотское поведение.

Как раз когда это безумство достигло наивысшего накала, барабанный бой оборвался, и все вокруг принялись нараспев тянуть одно-единственное слово: «Квайлайли!». Это варварское имя они произносили очень похоже на английское «quite likely»[28].

Из пустой семенной ячейки появилась одинокая фигура: высокая, усыпанная драгоценностями женщина с кожей белой, как мякоть гриба-дождевика. Голова её была обрита налысо и выкрашена в чёрный цвет. Это и была Квайлайли, королева цветочного народа. Она медленно пошла к нам, не обращая никакого внимания на нечистоты, оставленные танцорами. Облачена она была в панцирь из крашеных и лакированных частей растений, который сидел на ней как влитой. Яркие пластины растительной брони были усыпаны блестящими осколками камней и ракушек. В отличие от остальных обитателей цветка, у Квайлайли были полные губы и тёмные глаза, как у негритянки. И всё же кожа её, как я уже сказал, оставалась абсолютно белой. Когда её взор упал на Оту, лицо королевы расплылось в хищной улыбке. Её блестящие зубы оказались кроваво-рубинового цвета.

– Она ж точь-в-точь как наш Лайджа, – выдохнул Ота.

– И как краснолапы, – добавил я. У меня под одеждой всё ещё сохранялись голова и шкура одного из тех краснозубых антарктических чудовищ – не говоря уже о пистолете и ноже Питера. Нашим дикарям-пленителям даже в голову не пришло нас обыскать.

– Ламалама текелили? – обратилась Квайлайли к Оте. Заметив Арфа, она наклонилась и принялась гладить его – медленно и нежно.

– Да, мэм, – сказал Ота. – Я в этой компании за старшего, уж точно. И пёс этот тоже мой. Надеюсь, вы с нами по-хорошему. Может, для начала развяжете нас, Квайлайли? – Он приподнял связанные ноги и руки.

– Богбог док джанджи! – воскликнула Квайлайли. – Омбондуху!

Один из стоявших рядом мужчин метнулся вперёд и острым ножом, сделанным из обломка ракушки, перерезал путы Оты.

– И меня тоже, – взмолился я, протягивая руки. – Меня тоже развяжите.

– Ага, – подтвердил Ота, поднимаясь на ноги и растирая запястья. – Развяжите всех, Квайлайли.

Она шагнула вперёд, обхватила голову Оты руками и принялась усердно облизывать всё его лицо. Хотя Ота был высок ростом, королева ни в чём ему не уступала. Пока она приветствовала Оту этим варварским обычаем, обитатели цветка снова затянули своё песнопение. Королева отдала ещё один приказ, и мужчина с ракушечным ножом обошёл нас троих, перерезая крепкие лианы, стягивавшие наши руки и ноги.

– Какое облегчение, – выдохнул Иеремия. – Надо бы преподнести им подарок. У тебя есть что-нибудь в карманах, Эдди?

– Пустая фляжка, – ответил Эдди. – Перочинный нож. Жгут табака. Зу… Вирджинии… – Он осекся на полуслове и поспешно продолжил: – Бумага с несколькими стихами и… чёрт возьми! Мои перья и чернила пропали.

– А у тебя, Мейсон?

Мне не хотелось говорить им про свой пистолет.

– Как насчёт шкуры краснолапа? Королеве должно понравиться, у неё ведь такие же красные зубы, как у этой твари. Может, соорудит из неё шляпку.

– Отлично, – сказал Иеремия. – Дай её мне.

– Вам?

– Я здесь главный, Мейсон. Мне уже приходилось иметь дело с дикарями. Доверься мне.

И я вытащил из кармана свёрнутую шкуру краснолапа и передал её Иеремии. Плешивая шкура была обёрнута вокруг головы с красными зубами. Наигранно изящным жестом Иеремия расправил шкуру с головой на двух ладонях, шагнул вперёд и склонился перед королевой Квайлайли, протягивая своё подношение. Он был вылитым воплощением покорного подданного.

Последовавшие за этим события трудно описать. Королева издала ужасающий крик, ак уже в следующую секунду женщина с длинной рапирой из шипа метнулась вперёд и вонзила остриё прямо в сердце Иеремии. Он страшно застонал и повалился набок. Мужчина с ракушечным ножом подскочил к нему и принялся пилить горло умирающего Иеремии, словно вознамерился вовсе отрезать ему голову. Хлынули потоки крови; часть её, собравшись в яркие алые шары, поплыла по воздуху. Всё ещё исступлённо крича, Квайлайли выхватила злосчастную шкуру краснолапа и с силой запихала её прямо в зияющую рану, прорезанную мужчиной в шее Иеремии.

Я выхватил большой нож, доставшийся мне от Питерса, и бросился бежать, покрывая по десять-двадцать футов за раз. Я слышал, как кто-то настигает меня. Выбираться на поверхность цветка или взмывать в небо было бессмысленно – там у меня не оставалось бы ни единого шанса. Вместо этого я нырнул в один из открытых дверных проёмов и помчался из ячейки в ячейку – в одну, потом ещё в одну и ещё. Все помещения, куда я влетал, были пусты, если не считать семян и центральных столбов. Большая часть семян превратилась в сухую, безжизненную шелуху. Преследователь по-прежнему не отставал. Я плутал, казалось, целую вечность и наконец, совсем запыхавшись, уцепился за центральный столб очередной ячейки и притаился за ним. Едва преследователь перешагнул порог, я с рёвом выскочил из засады, высоко занеся нож.

– Не надо, Мейсон, не убивай меня! – завизжал Эдди – это был всего лишь он.

– Слава Богу, это ты, Эдди, – я готов был расцеловать его. – Давай уйдём поглубже в лабиринт, пока они не успокоятся. А потом сбежим, когда…

– Когда стемнеет? – Эдди слабо улыбнулся.

– Когда-нибудь. Что это вообще сейчас было?

– Я полагаю, что краснолапы почитаются здесь как священные животные, и Иеремия понёс наказание, предназначавшееся Питерсу за убийство одного из них. У королевы ведь тоже были красные зубы. Ты видел, как поспешно она затолкала краснолапа в глотку Иеремии?

– Видел.

– Поразительно. Будто она хотела влить ману убитого зверя в здоровое тело бедного Рейнольдса. Словно он был саркофагом, а шкура – фараоном. Ах, если бы у меня было перо! Мне нужно писать! Столько поразительных сюжетов проносится мимо. Мы обязаны найти путь назад на Землю, Мейсон. Мой рассказ об этом путешествии составит мне состояние. Составит нам состояние. Обещай, что свяжешь свою судьбу с моей, Мейсон. Я… – голос Эдди дрогнул. – Я знаю, что ты невысокого мнения обо мне. Для своего лакея никто не герой[29], но…

– Я тебе не лакей, Эдди.

– Если Ота – твой раб, тогда ты – мой лакей, а Арф – собака Оты. Арф и Ота преспокойно устроились в лагере цветочного народа. Мы же с тобой должны держаться вместе или погибнуть, юный Рейнольдс. Ты это знаешь, и всё же наш союз тебе в тягость. Ты ведь презираешь меня, не так ли? Считаешь меня хладнокровным убийцей. Не прощаешь мне смерть Вирджинии.

– Ты отравил её, и я ни капли не сомневаюсь, что ты осквернил её мёртвое тело. То, что ты вырвал её зубы, – непреложный факт; ты и сейчас носишь эти зубы с собой. Ты убил Вирджинию и надругался над её трупом. Она заслуживала лучшей доли, Эдди. Она была совсем ребёнком.

Мы бродили бок о бок по ячейкам. В основании каждая представляла собой шестиугольник с шестью прямоугольными стенами от десяти до пятнадцати футов в высоту. По мере того как мы удалялись от края цветка и приближались к его центру, ячейки становились всё больше. У основания каждой стены имелась небольшая, похожая на вход в палатку прореха. Желая убедиться, что люди Квайлайли не преследуют нас, мы быстро переходили из комнаты в комнату, прямо на ходу ведя наш спор. В тот момент, когда я бросил Эдди своё обвинение, мы находились как раз посреди очередной ячейки.

Небо коротко полыхнуло ярким светом; Эдди побледнел и помрачнел.

– Прости меня, Мейсон. Я на три четверти безумен, это ни для кого не секрет, – но, клянусь, я не чудовище! Зубы… зубы были моим единственным грехом. У меня и в мыслях не было убивать Сестрёнку. Своими словами, Мейсон, ты наносишь мне тягчайшее оскорбление. Будь мы в настоящем мире, а я – в здравом уме, я бы выпорол тебя хлыстом или вызвал на дуэль! Но это не Земля, а Ялмез, за которой последуют Зеркальная Ялмез и Зеркальная Земля… Мне были видения о продолжении нашего пути, Мейсон. Мы пройдём сквозь самый центр…

– Я называю это место Аномалией, – вставил я, когда мы протиснулись в следующую ячейку. Три семени здесь были крупными и налитыми соком.

– Как метко, мой мальчик, как по-научному! Через Аномалию мы и пойдём, а затем – я не совсем отчётливо понимаю то, что узрел, – попадём в антимир, у которого есть своя Зеркальная Ялмез и своя Зеркальная Земля, к поверхности которой нам придётся пробивать туннель… Думай обо мне что хочешь, я не стану утруждать себя оправданиями. Я отмечен печатью мук и смерти, но также я отмечен и величием. Я не такой, как прочие люди! Скажи же наконец, что ты свяжешь свою судьбу с моей.

– Эдди, я…

– Тсс!

Он прервал меня лёгким быстрым касанием. В соседней ячейке кто-то был! Я снова выхватил нож и присел за центральным столбом комнаты. Эдди притаился прямо за мной. Растительные ткани зашелестели, когда пришелец протиснулся сквозь прореху в стене. Послышались легкие шаги. Едва слышное шуршание, затем тихое причмокивание. Медленно, очень медленно я высунул голову из-за столба. Там стояла прекрасная златовласая девушка, прильнув ртом к одному из семян. Из одежды на ней были только лепестковые гетры, набедренная повязка да замысловатое ожерелье.

– Хватай её, – прошипел Эдди, выглядывая из-за моего плеча.

И в тот же миг, как она подняла взгляд, я рванулся вперёд и обхватил её левой рукой за талию. Она вскрикнула, но сопротивления почти не оказала. Я убрал нож и осторожно прижал правую руку к ее губам. Они были влажными от белесого сока семени.

– Не бойся. Я Мейсон, а это Эдди. Мы хотим дружить. Да, мы хотим быть друзьями.

Её мечущийся взгляд остановился на моём лице. У нее были такие живые, выразительные черты лица. Глаза – светло-карие. Нос маленький, с плавными изгибами. Верхняя губа чуть полнее нижней – гладкая, словно созданная для поцелуя, с крохотной ложбинкой точно посередине. Я улыбнулся и кивнул:

– Если я отпущу тебя, обещаешь не кричать?

Она спокойно посмотрела на меня. Я улыбнулся ещё раз и медленно убрал руку от её рта. Её губы слегка шевельнулись – я тихонько вскрикнул от неожиданности и тут же закрыл себе рот ладонью. Запах ее слюны был чудесен. Моя рука по‑прежнему крепко держала её за талию, прижимая её тело к моему. Она была изумительно гибкой и живой. Чтобы скрыть замешательство, я притворился, будто изо всех сил пытаюсь оторвать собственную руку ото рта, – выкатил глаза и надул щёки. Она вытаращилась на меня, всё поняла и прыснула со смеху. Я опустил руку и обнял её за талию уже обеими руками. Всё в ней – и на взгляд, и на ощупь – казалось правильным. Я чуть было не выпалил, что люблю её, но вместо этого просто замер, глядя в её светло-карие глаза.

– Эмтхонйени вомчуло, – произнесла она. – Тхул’улале.

– Милая девушка, – вмешался Эдди, шагнув вперёд и напугав её. – Будь уверена, Мейсон и Эдди – добрые и забавные люди. Я хозяин Мейсона.

Расплывшись в наглой ухмылке, он вытащил носовой платок и ловко завязал его узлом, придав форму кролика. Девушка уставилась на него в полном недоумении, которое быстро сменилось испугом, стоило Эдди зашевелить кроличьими ушами и приняться странно подёргивать этой тряпичной головой.

– Прекрати, Эдди, – оборвал я его. – Сядь и помолчи, а ещё лучше – погуляй где-нибудь часок. Я первый эту девушку увидел. Она моя.

К моему удивлению, он молча ушёл.

– Сини линдиле, – сказала девушка. – Нанси Силла. – Она грациозно указала сначала на себя, а затем на меня. – Губа’ам?

– Мейсон, – ответил я, похлопав себя по груди. На мне были брюки, сапоги, рубашка без воротника и куртка. Из её же одежды на ней были только гетры и набедренная повязка, и то, и другое – из белых лепестков. – Я Мейсон, а ты – Силла?

– Сил-ла-а-а, – протянула она, подражая моему голосу. – Нанси Силла. Ма-а-а-сонг?

– Мейсон, – поправил я её. После ещё нескольких попыток у меня наконец получилось произнести её имя именно так, как ей хотелось.

Она объяснила мне, что эти зародышевые семена называются «джубе», и показала, как откусить кусочек кожуры и слизать густой прозрачный сок. На вкус он напоминал подслащённый яичный белок с горьковатым послевкусием. Сок приятно бодрил, и от него слегка кружилась голова. Пока мы учили друг друга названиям разных вещей, мне становилось всё жарче и жарче. В мокрых сапогах ногам было совсем неуютно, так что я их скинул, а заодно снял куртку и рубашку.

Силла потянула меня за брюки.

– Никабанге орлуа?

Она поднялась и быстро заболтала ногами. Её лепестковые гетры с хлопком загребли воздух и подбросили её к жёлтому, кожистому потолку ячейки. Плавно опустившись обратно, она спросила.

– Губа’ам?

Я подрыгал ногами, но мои брюки, конечно, так не умели. Силла снова подёргала меня за штанину, быстро-быстро что-то лопоча. В общем, я их снял. Мне не суждено было носить полный комплект одежды следующие полгода.

И вот мы сидели почти нагишом в нашей жёлтой ячейке – Силла и я. Волосы у неё были золотисто-белокурыми. Лицо – аккуратным и миловидным, с крепким округлым подбородком. Глаза оказались зеленовато-карими, зубы – крепкими и белыми. Её руки и ноги были приятных пропорций, а само тело – настоящим чудом, сотканным из юных женственных изгибов. Неужели она клонит к тому, чтобы мы занялись любовью? Вдруг она подобрала мой большой нож, лежавший возле сапога. Судя по всему, что я видел до сих пор, металл был цветочному народу совершенно неведом.

Я забрал у неё нож и вонзил его в одно из семян джубе, показывая, какой он острый. Затем повернул его плашмя, чтобы она могла заглянуть в лезвие, как в зеркало. На миг она застыла как заворожённая. Около минуты она разглядывала собственные глаза, а затем поместила нож между нами и принялась водить им вверх-вниз, то ловя мой взгляд, то возвращаясь к своему отражению. Наши глаза были поразительно похожи. Я всё сильнее чувствовал, что эта женщина создана для меня.

Только я собрался её поцеловать, как она взвилась к потолку и сделала в нём глубокий надрез моим ножом. Она повторила это ещё дважды, вырезав треугольное отверстие. Выбравшись наружу через эту дыру, она поманила меня за собой. Прежде чем последовать за ней, я свернул всю свою одежду в плотный узел и спрятал под округлый бок одного из джубе. Силла позвала меня сверху; я присел, а затем прыгнул изо всех сил. В условиях малой гравитации этого толчка хватило, чтобы я пулей вылетел прямо в проём. Силла поймала меня за голую ступню, когда я пролетал мимо неё.

– Никабанге смипи дуланго, – произнесла она.

Я устроился на надрезанном крае цветка и огляделся. Шестигранник деревни виднелся вдали, хотя и гораздо ближе к нам, чем мне хотелось бы. Я различал несколько фигур, паривших в воздухе над поселением. С такого расстояния они походили на крупных насекомых. Завидев их, я инстинктивно распластался по поверхности цветка. Силла посмотрела на меня с любопытством. Я указал в сторону деревни и чиркнул себя ребром ладони по горлу.

– Я им не нравлюсь, – сказал я ей. – Квайлайли уже убила одного из наших.

– Квайлайли шанге йеджази, – сказала Силла, состряпав кислую мину.

Затем она переключила внимание на центр шестигранного углубления цветка, в котором мы находились. Центральный столб этой огромной цветочной ячейки выходил здесь на поверхность, образуя отверстие, окружённое пучком трубчатых лепестков. Действуя моим ножом со всё возрастающей сноровкой, Силла срезала два трубчатых лепестка и обтесала их так, что с одной стороны почти ничего не осталось: получился большой вогнутый плавник с кольцом на одном конце. Она натянула эти кольца мне на ступни, и вот на мне оказались точно такие же лепестковые плавники для полёта, как у неё. Она назвала их «пульпуль». Ей не терпелось дать мне первый урок полёта. Я заколебался, но она схватила меня за руку, оттолкнулась ногами, и мы взмыли в воздух.

Когда я попытался сделать толчок, пульпули лишь бесполезно захлопали в пустоте. Силла развернулась и показала, как просунуть пальцы и переднюю часть стопы в прорезь, сделанную ей ближе к концу лепестка. Теперь, когда пульпуль держался на кольце вокруг моей голени и на прорези у носка, я мог толкаться и загребать воздух точно так же, как Силла. И всё равно мои первые попытки взлететь были далеки от изящества. Я толкался то слишком сильно, то слишком слабо, из-за чего то и дело кувыркался в воздухе. Время от времени мои пальцы выскальзывали из прорези, и лепесток начинал беспорядочно хлопать. Силла кружила вокруг, смеясь и помогая мне, и в конце концов нам удалось долететь аж до самого гигантского водяного шара в центре цветка и вернуться назад.

То тут, то там над поверхностью цветка парили и другие одинокие летуны, так что нам вряд ли стоило всерьёз опасаться, что нас заметят деревенские. Когда мы вернулись к месту старта, Силла принялась загребать ногами в сторону внутренней земной Оболочки. Я летел рядом с ней. Теперь, когда мы отдалились от цветка, мне снова открылся вид на Центральную Аномалию с её нежными розовыми молниями, которые пульсировали и ветвились, заполняя весь этот огромный полый мир. Мы перестали толкаться плавниками и начали плавно дрейфовать обратно к цветку; в этот миг Силла обняла меня, и мы слились в поцелуе.

Это был миг, который я не забуду никогда: мы двое парим в тёплом, сладостно пахнущем воздухе, залитом розовым светом, только мы двое, почти нагие, крепко прижавшись друг к другу, Силла и Мейсон, наши губы слились воедино… О, это ощущение её дерзкого языка, этот вкус её нежных губ! Именно тогда, в ту самую секунду, я понял, что мне больше никто в мире не нужен – мы с Силлой теперь были вместе навсегда. Все мои неполные шестнадцать лет жизни я чувствовал себя каким-то незавершённым, не совсем настоящим, но теперь, рядом с Силлой, какая-то глубокая пустота во мне заполнилась, а иссушающая жажда наконец-то была утолена.

– Силла.

– Мейсон.

Мы целовались почти всю дорогу обратно, а затем опустились на ту самую ячейку, в которой Силла прорубила треугольное отверстие. Мой нож всё ещё торчал там, вонзённый в мякоть цветка. Тут я подумал, чем же сейчас занят Эдди.

Ни в нашей ячейке, ни в одной из шести соседних его не было. Мы пошли кругами, обыскивая сначала следующее кольцо из двенадцати ячеек, а за ним – кольцо из восемнадцати. Где-то посреди третьего круга я кое-что заметил: возле одного из джубе натекла лужица сока, а на стене ячейки рядом были выцарапаны слова. Я узнал почерк Эдди. Он побывал здесь, напился сока джубе и вырезал на стене слова – должно быть, своим перочинным ножом.

«Ихор. Я – муравей. Сладкое смятение. Ангелы толпятся вокруг моей головы». Дальше было еще что-то, но не все можно было разобрать. Судя по всему, он выпил достаточно сока джубе, чтобы опьянеть. Последними словами были: «Я НЕ БОЮСЬ!» Приободрённый соком, он отправился обратно к цветочному народу.

Силла успокаивающе похлопала меня по плечу и жестом велела идти за ней. Сначала мы вернулись в самую первую ячейку и забрали мою одежду. Силла моим ножом отрезала четверть от того семени джубе, из которого пила раньше, и вручила эту огромную скользкую штуковину мне – нести. После этого мы направились прочь от центра цветка, но совсем не в ту сторону, где была деревня.

Меньше чем через полчаса мы добрались до ячейки, служившей, судя по всему, ей домом. Эта ячейка находилась на самом краю цветка. В одной из её стен было прорезано круглое окно. Я не шутку испугался, услышав, что в соседней комнате кто-то есть, но она увлекла меня внутрь и познакомила со стариком. И хотя сначала я решил, что это её отец, позже мне предстояло узнать, что у цветочного народа вообще нет понятия отцовства. Старик был просто человеком, решившим держаться вместе с Силлой. Она отрезала ему ломтик семени джубе; он жадно проглотил его в один миг и погрузился в грёзы. Тут я и сам осознал, как же чертовски устал. Я пошёл за Силлой обратно в её комнату, из окна которой открывался вид на Полую Землю. Я тоже съел немного джубе и, убаюканный лёгким опьянением, провалился в сон.

Гораздо позже я проснулся в полном одиночестве, чувствуя себя удивительно отдохнувшим. С того места, где я лежал, в окно было видно море. Комната Силлы стала моим первым надёжным убежищем с тех пор, как в самое Рождество я сошёл с борта «Осы» на антарктический берег… сколько же дней прошло с тех пор? День я провёл на побережье, день – в корзине воздушного шара, почти двое суток падал сквозь дыру, ещё день спускался сквозь джунгли и день добирался до края этого цветка. Если я проспал так долго, как мне казалось по ощущениям, то сегодня, скорее всего, был первый день Нового года – первое января 1837 года.

Здесь, в Балтиморе, я пишу эти строки в съёмной комнате. Сегодня мой день рождения – второе февраля 1850 года. Для нас с Силлой эта зима оказалась особенно суровой и холодной. Мы очень любим друг друга. Сейчас рассвет; совсем скоро мне нужно идти в закусочную «У Бена», чтобы отработать утреннюю смену. Я буду на ногах до самой темноты. Я мечтаю о лучшей жизни. Моя кожа постепенно бледнеет, так что надежда ещё есть.

Хотя я родился в 1821 году, сегодня мне исполняется семнадцать лет, а вовсе не двадцать девять. Причина этого расхождения в том, что за тот единственный час, что мы с Силлой провели в самом сердце Центральной Аномалии, на Земле пролетело двенадцать лет. Глядя наружу из той безумной области, я видел, как Южное Отверстие тускнело и снова светлело целых двенадцать раз. Для меня первый день нового 1837 года был месяц и год назад, а не тринадцать лет назад.

Проснувшись в тот день, я обнаружил рядом с собой каплю воды размером с дыню, пластинку цветочной пастилы и ломтик джубе. Я выпил воду и съел пастилу, но к джубе прикасаться не стал – его действие слишком расслабляло и лишало сил. Вместо этого, воспользовавшись уединением, я достал пистолет и разрядил все четыре патрона, раскрошил слежавшийся порох и разложил его так, чтобы он хорошо просох. Если мне придётся вызволять Оту и Эдди, возможно, потребуется кого-нибудь убить. Пока порох сох, я высунулся из круглого окна комнаты, оценивая обстановку.

Мне открывался отличный вид вглубь, к самому центру мира. Я видел зелёный изгиб нижней стороны нашего цветка, выложенный, точно мозаикой, ромбическими зелёными пластинами. В нескольких милях от нас росла другая лиана, но её цветок был оранжево-голубым, тогда как наш – бело-жёлтым. Как и наш, он был обращён наружу, к Коре, и удерживал в своём центре огромный водяной шар. Мне стало любопытно, живут ли там люди?

За тем цветком стена джунглей уходила ещё дальше вглубь и в конце концов сходила на нет, уступая место небу. Воздух здесь был настолько заполонён парящей в нём взвесью, что я едва мог разглядеть Центральную Аномалию, не говоря уже о противоположной стороне Полой Земли. Однако естественная вогнутость этого края становилась очевидной, стоило мне отвести взгляд от джунглей и посмотреть на море.

Плоды, листья и всякий сор непрерывно дрейфовали из джунглей внутрь, к центру. Облака тянулись наружу, чтобы утонуть в море – отдельные его части были скрыты огромными полосами тумана, – в то время как капли воды самого разного размера срывались с поверхности моря и джунглей и падали вовнутрь. Глядя наружу, в сторону океана, я увидел то, что своей потрясающей привычностью поразило меня больше всего: как из воды выпрыгивает кит.

Из-за расстояния я даже сначала не был уверен, что это действительно кит. Но да, это было целое стадо китов – четыре огромных кита, точь-в-точь таких же как те, что резвились к югу от острова Буве. Вместо того чтобы упасть обратно в океан, киты забили хвостами по воздуху и начали медленно продвигаться внутрь, широко разинув огромные пасти, чтобы заглатывать любую мелкую живность, какая попадалась на пути. В условиях слабой гравитации Полой Земли они чувствовали себя совершенно непринуждённо, а поскольку они млекопитающие, у них не было острой необходимости постоянно находиться в воде. Я заворожённо наблюдал, как киты очищают целые пласты воздуха, которые до этого были темны от кишащей в них жизни. Они отважились пройти внутрь почти так же далеко, как и я – туда, где слабое притяжение Аномалии становилось уже слишком настойчивым, – а затем взмахнули хвостами и отправились обратно к морю.

Порох совершенно просох, так что я заново зарядил пистолет, сунул его в куртку и тут же натянул её. Рубашкой, сапогами и брюками я решил не обременять себя, надев вместо них пульпули. Должен добавить, что причинные места у меня всё же прикрывало исподнее. Силла к тому времени утащила мой нож. Вчера на неё большое впечатление произвело то, с какой лёгкостью стальное лезвие разрезает джубе на удобные куски.

Я заглянул в соседнюю ячейку, чтобы посмотреть, чем занят живший с Силлой старик, но его тоже не оказалось на месте. В углу было аккуратно разложено всё совокупное имущество этой парочки: несколько десятков мелких морских ракушек, пара узловатых щепок, кристалл и выпуклый панцирь существа, похожего на крошечного омара. В каждой из этих безделушек имелось естественное или просверленное отверстие, и все они были нанизаны на мягкие тонкие шнуры, сплетённые из растительных волокон. Волокна перекрещивались, образуя сетку, в каждом узле которой было закреплено по украшению. Эта их общая казна походила на сеть, связанную из ожерелий, какие обычно носили люди цветка. Поскольку мягкий пол ячейки заменял и стул, и постель, мебели им не требовалось; а так как еда росла повсюду, отпадала и нужда в посуде. Вчера я приметил здесь две рапиры из шипов, но теперь исчезли и они. Должно быть, эти двое вместе отправились в деревню. Я решил последовать за ними. Вместо того чтобы снова плутать по ячейкам, я полечу. Не давая себе слишком много времени на раздумья, я выбрался через круглое окно комнаты Силлы. Ноги болели после вчерашних упражнений, но после нескольких взмахов всё пришло в норму.

Я полетел вдоль огромного изгиба внешних белых лепестков нашего цветка, затем над ними и через всю его жёлтую сердцевину – прямо к деревне. Стараясь не привлекать к себе внимания, но и не прячась, я приземлился в ста футах от края деревенского шестигранника и пополз вперёд, чтобы заглянуть внутрь.

К счастью, труп Иеремии уже убрали. Жители деревни бродили кругом, вялые и неприкаянные, уплетая огромные ломти джубе, которые они раздобыли у… Силлы. Она со стариком развернула самую настоящую торговлю на краю шестигранника; орудуя моим ножом, она нарезала и притащила сюда кучу четвертинок джубе и теперь снабжала соплеменников мякотью в неограниченных количествах в обмен на ракушки, кристаллы и деревянные щепки, считавшиеся, по-видимому, у людей цветка сокровищами. Пока я наблюдал за ними, какой-то ухмыляющийся дикарь неуклюже развязал своё ожерелье, снял с него крупное зерно ярко-красного цвета и отдал его Силле взамен на свежий ломоть. А пальцы старика тем временем споро вплетали выручку в узлы замысловатой денежной сети – точь-в-точь такой же, какую я видел в их спальне.

Сильное опьянение от сока джубе утихомирило жителей деревни, и теперь они казались далеко не такими грозными, как вчера. Но воспоминания о судьбе Иеремии делало их спокойствие еще более жутким. На другом конце шестигранника я видел Квайлайли и Оту, сидевших лицом к лицу в богато украшенной ячейке. Эдди вовсю общался с местными. Он был пьян в стельку и едва держался на ногах. Арф спал на земле неподалёку от места, где лежал я. Цветочные люди были ужасны, но неужели среди них не нашлось бы места и для меня?

– Пс-с, Арфи!

Он сел, принюхался и посмотрел в мою сторону. Какая же это была радость – увидеть его широкую зубастую ухмылку. Я спрыгнул вниз и обнял его. Если я буду держаться поближе к Арфу, люди цветка наверняка не причинят мне вреда.

Надежда эта оправдалась в полной мере, даже слишком. Следующие четыре месяца я, по сути, провел в услужении у Арфа. От меня требовалось неотлучно находиться при нём, и стоило местным заметить, что я какое-то время не глажу и не ублажаю его, как меня тут же принимались понукать и тыкать в меня пальцами. Его тело я изучил так же хорошо, как своё собственное, а его запах настолько въелся в мои ладони, что мне было неприятно подносить их к лицу. Особенное восхищение у цветочных людей вызывали звуки, которые Арф издавал, когда пил воду. Во время частых пиров они подавали Арфу воду, налитую в натянутый лепесток, и моя задача состояла в том, чтобы не дать лепестку провиснуть. Натянутая мембрана усиливала звук его лакания. Все слушали, затаив дыхание. Когда Арф заканчивал пить, пила Квайлайли, затем Ота, а после – и все остальные.

Оту, само собой, наша перемена ролей ужасно забавляла.

– Погладь-ка пёсика, масса Мейс, – со смешком покрикивал он мне. – Да поживее. Там у него на лапе какая-то грязь налипла. Смахни-ка её, парень!

Он был принцем-консортом, а я – собачьим грумом. Чистейший абсурд происходящего не позволял мне принимать всё это близко к сердцу. А главное – то, что я жил под одной крышей с любимой женщиной, помогало с лёгкостью переносить любые тяготы.

Эдди со своей стороны тоже устроился неплохо. Время от времени местные женщины принуждали его к близости, хотя он этого терпеть не мог. Но именно это нежелание лишь подзадоривало дикарок позволять себе ещё более возмутительные вольности. В остальном жизнь Эдди текла мирно. Как и я, он отказался от всей одежды, кроме сюртука и набедренной повязки, причём сюртук он в основном использовал для того, чтобы хранить в нём те немногие пожитки, что у него ещё оставались, – главными среди которых были зубы Вирджинии.

Он регулярно одурманивал себя соком джубе и, трезвый ли, хмельной, большую часть времени проводил за сочинительством. Чернил и бумаги у него не было: он писал, выцарапывая строки шипом на цветочных стенах. Недолговечность такого холста его ничуть не заботила, ведь стоило ему сочинить несколько удачных, на его взгляд, строк, как он тут же заучивал их наизусть. Его текущим трудом была эпическая поэма, описывающая наше путешествие, – написанная строгим метром и в рифму, чтобы легче запоминалось. Раз в несколько дней он читал мне её с самого начала, и надо признать, многие из его удачных оборотов вошли в мой рассказ.

Я поймал себя на том, что Эдди начинает мне нравиться как друг. Эдди, Ота и я понемногу учили слова из языка цветочного народа, но о сколько-нибудь длинном разговоре, скажем, с Силлой, нечего было и думать. Вместо изящного потока речи общение с людьми цветка походило на обмен мелкими, замусоленными фишками: «Вода», «Арф», «Раковинный кальмар», «Я», «Цветочная пастила», «Джубе», «Ты», «Летать», «Голодный», «Королева», «Любовь»… одни и те же простые образы по кругу. На этом фоне речь Эдди, как всегда, была полна изящными выражениями и смелыми идеями.

Он часто изливал мне душу, сокрушаясь, что не может вернуться на поверхность Земли, дабы укреплять там свою литературную репутацию. Тема двойников поглощала его целиком, и у него была теория (весьма пророческая, как покажут дальнейшие события), будто на свете существует некий Зеркальный Эдди, или Анти-Эдди, прямо сейчас пользующийся всеми плодами его трудов.

– Мой стиль – это его стиль, – говорил Эдди. – Более того, это мой миф и моя легенда. Разве мое имя и образ не знакомы каждому образованному американцу после моей работы в «Южном литературном вестнике»? Разве я не превратил себя в одну из стихийных сил нашей национальной литературы? И вот теперь я живу среди неграмотных дикарей, не имея иного собеседника, кроме юного деревенщины!

Я оспорил его последнее замечание, и он неохотно признал, что ввиду моих врождённых литературных дарований и привычки много читать с самого раннего детства я ничуть не похож на того, кого обычно подразумевают под словом «деревенщина». Чтобы поднять ему настроение, я льстиво добавил, что благодаря общению с ним я и сам с каждым днём становлюсь всё более образованным человеком.

Эдди больше всего на свете интересовало то, что скрывается внутри Центральной Аномалии. Чем больше мы на нее смотрели, тем больше она сбивала нас с толку. Огромные розовые искры или разряды, озарявшие всю Полую Землю, проходили сквозь Аномалию, а воздух там был наполнен мерцающими голубыми огоньками. Ота рассказал нам, что, по словам Квайлайли, она явилась прямиком из Аномалии. Это была одна из причин, почему люди цветка так её почитали. Для них огромный центр Полой Земли был средоточием священного ужаса, обителью богов и мертвецов. Квайлайли утверждала, что принадлежит к чернокожему племени «богов», живущих подле центра; по её словам, наружу, к нам, её вынесло какое-то гигантское существо, которое она называла «коладулл». Якобы изначально её кожа была чёрной, но здесь, на периферии, она побелела. Оте не терпелось познакомиться с чернокожим племенем из небес Полой Земли, и он горячо поддерживал планы Эдди отправиться к Аномалии.

Страхи людей цветка перед небом были отнюдь не беспочвенны. Главным камнем преткновения в любом плане продвижения вглубь была огромная опасность оказаться сожранными раковинным кальмаром во время долгого падения к центру. За те четыре месяца, что мы провели на цветке, несколько туземцев пали жертвой рыщущих повсюду аммонитов, или «баллула», как они их называли. В самый непредсказуемый момент одно из этих существ могло появиться и приняться водить щупальцами по цветку, на ощупь выискивая добычу. Поскольку приближение чудовищ было легко заметить и услышать, жертвами обычно становились либо больные, либо вдрызг пьяные. Разумеется, все старались не спать на открытых местах. Но что мы сможем сделать, если раковинный кальмар объявится во время нашего предполагаемого путешествия к Аномалии? Никакого очевидного решения не находилось, и мы продолжали выжидать.

Помимо песнопений и барабанного боя, единственным творческим занятием цветочных людей было плетение сетей. Некоторые из этих творений были поистине поразительны. Сплетённые из длинных волокон стебля нашего цветка, они хаотично разрастались до громадных размеров, и то тут, то там от них ответвлялись причудливые конструкции, напоминающие корабельный такелаж. Иногда такие сети оставляли без украшений и использовали как неводы для ловли стай воздушных креветок, которых затем ели сырыми. В других случаях огромные плетения украшали всевозможными органическими безделушками и отпускали свободно парить в воздухе, превращая их в воздушные бальные залы, где племя устраивало танцы. Помимо общих сетей, у каждого человека или семейной группы имелась собственная сеть-сокровищница, к которой они привязывали особенно ценные для себя кусочки раковин, костей, растений или минералов.

Как и на Земле, самой большой угрозой были другие люди.

Ближайшее к нашему племя жило на цветке с голубыми лепестками, замеченном мной в первый день нового года. Эти люди цветка во всех отношениях походили на наших, за исключением того, что их одеяния были оранжево-голубыми, а не бело-жёлтыми. Время от времени кое-кто перелетал с одного цветка на другой – ради новой цветочной пастилы и джубе, а также чтобы обменяться побрякушками или подыскать себе пару. Как правило, перейти к голубоцветным соглашались лишь самые несчастные и непривлекательные члены нашего племени. Наши соплеменники неимоверно гордились тем, что Квайлайли была их королевой, Ота – королём, а Арф – живым талисманом. У голубоцветных не было ничего столь же величественного, так что конфликт, полагаю, был неизбежен.

Война началась совершенно внезапно. Мы сидели на шестиугольной площади, разговаривали и ели. Я как раз держал натянутый лепесток, чтобы Арф мог попить, а Квайлайли кормила его воздушными креветками. Сверху донёсся шум, и вдруг прямо на нас спикировал отряд из двадцати мужчин и женщин в голубых одеждах с длинными шипами наперевес. Прежде чем я успел хоть что-то предпринять, кто-то пнул меня в голову и схватил Арфа. Двое других вцепились в Оту. Тот был совсем вялым от джубе. Квайлайли быстро убила одного из нападавших, но затем произошло страшное: кто-то вонзил шип прямо ей в шею.

– Бежим! – закричал Эдди, дергая меня за руку.

Я замешкался, но Силла тоже бросилась бежать, так что я последовал за ними в ячейки. Через минуту налёт был окончен. Арф и Ота исчезли; Квайлайли лежала мёртвой.

Наши люди цветка лихорадочно принялись за мумификацию и воздушное погребение. Они завернули Квайлайли с ног до головы в денежную сеть, а затем в лепестки, наглухо запечатав их сильно пахнущей смесью нектара и древесного сока. Расчёт, по-видимому, строился на том, что если поспешить, её тело можно выдать за какую-нибудь семенную коробочку; растительные соки должны были заглушить любой трупный запах, способный привлечь гарпий или раковинных кальмаров и побудить их сожрать покойную. Спустя два часа после кончины Квайлайли её запустили в небо. Четверо её самых преданных подданных унесли её так далеко внутрь, к центру, что сами превратились в едва различимые точки; там они отпустили тело и неспешно полетели обратно, пока один из соплеменников непрерывно распевал ритуальный гимн через большую трубу-резонатор.

– Ахмани текелили эмбоголо, – произнесла Силла. – Она возвращается к чёрным богам.

Когда с похоронами было покончено, пришло время для мести. Мы нарезали себе крепкие свежие плавники-пульпули и отобрали самые острые рапиры из шипов, какие только смогли найти. Я достал пеппербокс и проверил порох, сделав пробный выстрел в воздух. Силла и люди цветка были под глубочайшим впечатлением; отныне мне отводилась важная роль в нашем военном отряде.

Читатель может удивиться моей готовности рисковать жизнью в распре между дикарями, но вам следует понимать, до чего же глубоко мне к тому времени опостылела жизнь на цветке. Дурман, вызываемый соком джубе, искушал меня на каждом шагу, и мне приходилось отчаянно бороться с собой, чтобы не перенять дурные привычки Эдди и моего па. Я уже изучил и расклассифицировал все те десятки тварей, что обитали в этих местах; вкусил прелести любви до полного пресыщения; да и мозг мой уже порядком устал от обилия фактов, которыми пичкал меня Эдди. И теперь я был несказанно рад возможности заняться чем-то по-настоящему захватывающим.

Будучи одной из самых проворных среди людей цветка, Силла тоже вошла в военный отряд. К моему удивлению, Эдди настоял на том, чтобы отправиться вместе с нами. Была ли тому причиной его жажда новых впечатлений, о которых можно было бы написать? В каком-то смысле да: вскоре мне предстояло убедиться, что истинной целью Эдди было превратить наше нападение на людей голубого цветка в безопасный проход к Центральной Аномалии. Но в тот момент он лишь сообщил, что у него есть идея хитроумного боевого механизма.

Под руководством Эдди мы собрали пятьдесят заточенных раковинных ножей туземцев и вплели их в один из наших драгоценных шёлковых канатов. Люди цветка были весьма искусны в плетении; за короткое время ножи расположили плотной спиралью вдоль оси каната, выставив лезвия под углом наружу. Теперь, когда Эдди раскрыл всё изящество своего плана, мы разразились одобрительными криками.

Сорок дикарей отправились в путь вместе с Силлой, Эдди и мной, мощно загребая ногами по небу в сторону ненавистных голубых лепестков. Все казались возбуждёнными как никогда прежде. Посреди пути между цветками у меня на миг закружилась голова – а что, если прямо здесь на нас нападёт раковинный кальмар? Но времени бояться у меня почти не осталось, поскольку люди голубого цветка заметили наше приближение, и их отряд быстро полетел нам навстречу, вовсю работая ногами.

Я выстрелил, чтобы напугать их, а затем, пока наши рапиры скрещивались с их оружием, Эдди, Силла и я скользнули мимо голубых лепестков, и приземлились на лиану, где рос их цветок. Нам никто не мешал. Найдя самую тонкую часть стебля, мы принялись таскать наш усаженный лезвиями канат туда-сюда, точно артель лесорубов, орудующая двуручной пилой. Растительная плоть была прочной, но мы медленно, но верно продвигались вперёд. Из надреза хлынуло огромное количество сока, послужившего отличной смазкой. Поодаль бушевала воздушная битва, сопровождавшаяся криками и яростными воплями. По мере ослабления стебля, огромный голубой цветок начал медленно крениться прочь от океана, к притягивающему центру планеты. Мы пилили, как одержимые. Цветок накренился ещё сильнее, а затем с громким, раскатистым треском оторвался от стебля. Медленно, очень медленно он начал удаляться от лианы – вглубь, к самому центру!

Мы перевели дух, смотали усаженный лезвиями канат и полетели туда, где только что кипела битва. Обескураженные зрелищем постигшей их дом катастрофы, воины голубого цветка обратились в повальное бегство. Наши рапиры устремились за ними, жаля, убивая, и срывая ожерелья с мёртвых врагов. Из голубого цветка один за другим высыпали туземцы, тщетно ища, куда податься. А на нашем цветке целый батальон защитников уже стоял наготове, чтобы требовать клятвы на верность от каждого, кто приползёт молить о пощаде.

– Живее! – крикнул мне Эдди. – Давай заберёмся внутрь голубого цветка и помчимся на нём к самому центру Земли!

– Так вот зачем ты заставил нас спилить его! – ахнул я.

– Ну конечно. Мы не можем торчать здесь вечно, Мейсон. Нужно двигаться дальше! Мне было это предсказано во сне. Мы пройдём сквозь Центральную Аномалию и вернёмся на Землю… или на Зеркальную Землю. Идём!

– Хорошо, – согласился я. В лихорадочном азарте происходящего я был готов на любое приключение. – Взойдём на его борт.

Открытое небо Полой Земли внушало людям цветка такой ужас, что никто из них не желал оставаться на падающем голубом цветке. Множество людей голубого цветка, мощно загребая ногами, проносились мимо нас ввысь, спасая свои жизни. Силла, похоже, не вполне понимала, что мы делаем, но я увлёк её за собой. Мы протиснулись сквозь голубые лепестки падающего цветка и пересекли его оранжевую сердцевину. Последние отставшие как раз покидали её. Цветок был бы уже полностью покинут, если бы не две одинокие фигуры, привязанные к полу пустого деревенского шестигранника: Ота и Арф.

Мы опустились рядом с ними. Цветок находился в свободном падении, и никакая сила не удерживала на нём человека; более того, поскольку цветок падал медленнее человеческого тела, приходилось постоянно загребать ногами вверх, чтобы удерживаться на его поверхности. Едва мы перерезали путы Арфа и Оты, как сразу пробрались в одну из ячеек цветка. Поскольку сам цветок летел соцветием вперёд, мы устроились на мягком кожистом потолке ячейки. Арф за время моего принудительного услужения успел сильно ко мне привязаться и теперь был несказанно рад меня видеть.

Ота сразу понял замысел Эдди: мы полетим на цветке до самого центра, и этот цветок послужит нам кораблем, способным защитить от раковинных кальмаров. Оте не терпелось встретить легендарный чёрный народ, обитавший в небе Ялмез. Но Силла была в настоящей панике; она отчаянно стремилась выбраться из падающего цветка и вернуться в ту зону, откуда она пришла. Падение и открытое небо внушали ей такой же ужас, какой испытали мы, когда под нашими ногами разверзлась антарктическая равнина. Я крепко держал её, пытаясь успокоить. Она расцарапала мне лицо и вырвалась. Прежде чем она успела отлететь, я сорвал с неё плавники-пульпули, чтобы помешать ей сбежать. Тогда она выдрала целый лоскут лепестка из стены, отделявшей нашу ячейку от шестигранника, протиснулась в дыру и попыталась взлететь, отчаянно маша этим обрывком кожистого лепестка. Всё, чего она добилась – это немного провалилась вглубь, оказавшись чуть ближе к центру, чем мы. Я высунул голову в проделанную ей брешь и уставился на неё. Её гладкое лицо было мокрым от слёз, и она что-то истошно кричала о баллулах.

Примерно через полчаса падения Силла смирилась с тем, что бежать невозможно, хотя всё ещё злилась на Эдди и меня. Ота догнал её, мощно загребая ногами, и вернул на борт. Цветок всё падал и падал, воздух с силой хлестал нас по лицу. Эдди, более всех находивший наше отчаянное положение романтичным, лихорадочно бродил среди опустевших жилых ячеек голубых лепестков. Он поведал нам нескончаемую историю о легендарном заброшенном корабле «Летучий Голландец», получая какое-то упыриное, граничащее с некрофилией удовольствие от детального воссоздания образа безжизненного, дрейфующего судна. Мы съели по нескольку крупных ломтиков джубе, найденных Силлой. Я попытался склонить её к близости, но она меня отвергла. Подавленный и встревоженный, я съел ещё джубе и погрузился в полузабытье.

Прошло немало времени, прежде чем крики Силлы, предупреждавшие об опасности, вернули меня к действительности. На нас собирался напасть исполинский раковинный кальмар-баллула. Это была огромная тварь, размером добрую четверть голубого цветка, в котором мы прятались. Выпустив ровно столько водорода, чтобы подстроиться под нашу скорость, он стремительно обвил всеми своими щупальцами наш шестиугольник. Я должен был бы бежать вместе с остальными вглубь цветка, но баллула так напугал и заворожил меня, что я так и замер словно приклеенный к потолку разорванной ячейки на краю шестиугольника, пока в пробоину со свистом врывался воздух. Коварный сок джубе превратил моё бедственное положение в нечто уютное и занимательное; скажу честно, я испытывал какое-то извращённое, фаталистическое наслаждение от того, что отверг слёзные мольбы Силлы уйти в безопасное место.

Я видел глаз баллулы, похожий на глаз василиска, всего в десяти ярдах от себя, но казалось, что он меня не замечает. Между его глазными стебельками колыхался длинный, сужающийся кожистый нарост – своего рода нос, если можно так выразиться. Под этим носовым клапаном скрывался чудовищный клюв, меж зазубрин которого стекла слюна. Вплотную к клюву прилегали бахромчатые щупики, а за ними веером расходились девяносто с лишним оранжевых щупалец, гладких, словно стебли ламинарии; длина некоторых из них достигала двухсот футов. Чувствительные отростки хлестали воздух и шарили повсюду, с силой пробиваясь из ячейки в ячейку, вынюхивая и пробуя на вкус всё в поисках человеческой плоти. В конце концов, одно из щупалец проникло и в мою ячейку. Я лежал неподвижно, заворожённо глядя, как сужающаяся к концу хищная конечность ощупывает пол, стены и, наконец, потолок. Когда щупальце хлестнуло меня по лицу, оцепенение спало. Борозды и выступы на щупальце тут же почувствовали меня, и кончик щупальца начал обвиваться вокруг моей шеи. Вспомнив о Питерсе, я достал его нож и отхватил добрый ярд от кончика щупальца. Конечность резко дёрнулась назад, и тут же послышались частые, нетерпеливые шлепки: баллула приник всей своей мордой к моей ячейке. Клюв прорвал тонкую цветочную кожуру, и в образовавшейся прорехе показался жестокий серый глаз. Наконец полностью придя в себя, я громко закричал и прыгнул к одному из выходных отверстий ячейки. Другое щупальце схватило меня за лодыжку, но я отрубил и его. Передвигаясь так быстро, как только мог, я пролетел наобум добрые две дюжины ячеек и в итоге наткнулся на Эдди, Оту, Силлу и Арфа. Силла тут же сгребла меня в охапку и поцеловала.

– Мейсон только растравил голод этому баллуле, – вымолвил Ота

– Тсс! – прошипел бледный от страха Эдди. – Нужно соблюдать полную тишину.

Еще несколько минут баллула терзал наш цветок, оторвав потолки во множестве ячеек. Не найдя нас, он отлетел, а затем, набрав скорость, мощно протаранил наш цветок. От удара потолок нашей ячейки раскололся, и сильный воздушный поток вышвырнул нас наружу, точно крупицы соли из солонки – одну собаку и четверых людей, кувыркающихся вслед за падающим огромным голубым цветком. Вернуться в безопасное место мы уже не успевали. Огромный наутилус был слишком близко. Ота метнул в тварь свой нож Боуи – без всякого толку. Вспомнив про пистолет, я выхватил его и дважды выстрелил в баллулу – это были мои последние пули, – но не сумел ни пробить его раковину, ни поразить какое-либо жизненно важное место. Пули исчезли в её оранжевой плоти, как камни в воде. Мои мысли лихорадочно понеслись вскачь, пока огромный клюв приближался к нам.

Я украл этот пистолет у отца Люси Перроу в Линчберге, подстрелил из него конюха в отеле «Либерти», заложил и выкупил его у Абнера Леви в Ричмонде, угрожал им Эдди в Норфолке, заново зарядил на «Осе», высушил порох в цветочной ячейке Силлы – и вот, за один-единственный день израсходовал последние четыре пули… впустую. Проклятое оружие!

Я со всей силы швырнул его прямо в пасть баллуле, заставив тварь на мгновение замешкаться. На этом мне и пришёл бы конец, если бы вдруг не раздался сильный гул, похожий на рёв исполинского костра. К тому времени как я развернулся, чтобы найти источник шума, он уже был рядом – огромная тёмная туша, за которой тянулся шлейф пламени. Какое-то чудовище с разинутой в ярости пастью. Исполинский баллула судорожно дёрнулся при виде этой штуки и втянул щупальца, готовясь умчаться прочь. Но прежде чем он успел сбежать, его гигантский враг набросился на него. Несомое огненной струёй газа, существо рванулось вперёд, схватило поджатые щупальца баллулы и выдернуло сопротивляющегося головоногого моллюска прямо из панциря. Через мгновение огненное чудовище исчезло. Лишь мельком успев взглянуть на яростно атаковавшее нашего противника существо, я успел разглядеть гигантскую свиную голову, посаженную на изогнутое и сегментированное, как у креветки тело. Чтоб хоть как-то окрестить его, я назвал его свинокреветкой, хотя позже Силла и сказала мне, что её племя называет таких существ коладуллами. Мне бы хотелось осмотреть опустевшую раковину баллулы, но её унесло довольно далеко от нас струёй сочащегося из неё газа. Мы вернулись под защиту нашего потрёпанного цветка и ещё несколько часов падали без всяких происшествий, время от времени высовывая головы, чтобы осмотреться.

И что же мы видели? Хотя воздух Полой Земли местами очень густ и подёрнут дымкой, разглядеть нам удалось немало. Позади нас, вверху, виднелось Отверстие, сквозь которое мы провалились, и окружающие его джунгли. Вплотную к джунглям расстилалось великое внутреннее море, занимавшее едва ли не треть всей внутренней поверхности Ялмез. По краям этого моря лежали два огромных континента, а за ними простирался ещё один океан. Все линии обзора, проходившие слишком близко к центру, искривлялись, однако казалось, будто общее распределение суши и воды в грубом приближении повторяло очертания внешней поверхности Земли.

Поскольку мы находились несколько сбоку, мы не могли видеть сквозь Южное Отверстие. Мне пришло в голову попробовать разглядеть, нет ли Северного Отверстия, но хаос у центра планеты мешал обзору.

Когда пошёл двадцатый час нашего падения, облик центра планеты резко изменился. Хотя падали мы теперь медленнее, чем прежде, сам центр, казалось, разрастался с небывалой скоростью, раздуваясь из-за какой-то игры пространства и света, похожей на мираж. Вскоре стало понятно, что синие точки вблизи центра – это колоссальные парящие водяные сферы, беспорядочно колышущиеся в пустоте. Ота назвал их Бесчисленными Морями. Эти моря располагались по окружности воображаемой сферы в той области, где, по всей вероятности, установилось полное гравитационное равновесие. Всего их было около пятнадцати. Полагаю, среднестатистическое Бесчисленное Море по объёму не уступало любому из наших Великих озёр или Женевскому озеру. Область внутри этой сферы, занятая Бесчисленными Морями, оставалась визуально неразличимой. Она была ярко освещена; там виднелись какие-то неподвижные тёмные объекты, а вокруг самого центра возникал любопытный эффект линзы, словно там находилось сферическое зеркало. Именно из этой области непрерывно исходили розовые щупальца света. То, как плотно скручивалось здесь пространство, почему-то напомнило мне волчок для игры в кегли. Там, у поверхности Ялмез, всё было плоским и понятным, здесь же, вблизи Аномалии, всё сжималось и перекручивалось, точно на дрожащем кончике вращающегося волчка. По мере того как мы приближались к Бесчисленным Морям, внутренняя аномальная зона становилась всё больше и больше, пока не заслонила собой большую часть поверхности Ялмез. Куда бы я ни посмотрел, кроме направления строго назад, я видел лишь колышущиеся моря, пятнистую внутреннюю сферу и мусор вокруг нас.

Здесь, так близко к своему источнику, розовые сполохи света были столь же всепроникающими, как волны в океане. Каждый такой сполох согревал собственный поток воздуха, создавая ветры, что швыряли наш цветок из стороны в сторону. Воздух вокруг был наполнен и другими предметами, упавшими внутрь Ялмез – камнями, ветками, комьями земли, мёртвыми животными, экскрементами. Стаи птиц без разбора клевали всё, что падало вниз. Большинство из них походили на колибри размером с кулак – хорошеньких и совершенно безобидных. Попадались и твари покрупнее, не вполне похожие на птиц. У этих бестий, напоминавших, по словам Эдди, вымерших земных птеродактилей, вместо перьев была чешуйчатая кожа и огромные зазубренные клювы, уравновешенные коническими выростами на затылке.

Самыми крупными из всех были свинокреветки, собиравшиеся здесь во множестве. Размерами они варьировались от коровы до кита. По их шкурам прыгали маленькие свинокреветочные птички, поедая паразитов. Похлопывая веерообразными хвостами и крошечными крылатыми ножками, свинокреветки непрестанно кормились, без колебаний заглатывая даже валуны. Их рты представляли собой длинные безгубые щели – беззубые рыла, которые, казалось, вечно улыбались. Трудно было признать в этих мирно пасущихся созданиях ту тварь, что столь свирепо разделалась с баллулой. Их сегментированные полые тела по мере насыщения раздувались всё сильнее. Они ели не жуя, а просто заглатывали пищу целиком, издавая при этом гулкое хрюканье. Позже я узнал, что когда свинокреветка набивала брюхо до отказа, она перерабатывала большую часть пищи в пылающий метан; извергая его наружу, она могла, подобно комете, взлетать к одной из ялмезских колоний, где у неё было гнездовье.

Орда свинокреветок набросилась на наш цветок и принялась грызть его, раздирая на куски. Рано или поздно одно из их рыл неизбежно должно было показаться в нашей ячейке, что и произошло. Силла ткнула в него своим шипом, и оно убралось. И всё же ещё через полчаса они так обглодали наш цветок, что стали настоящей проблемой. Одна крупная свинокреветка умудрилась прихватить Эдди за ноги, но мы успели вытащить его из беззубой пасти твари прежде, чем мощная перистальтика продвинула бы Эдди в свинокреветочный кишечник.

Мы решили оставить голубой цветок и отправиться к Бесчисленным Морям самостоятельно. Проверив пульпули, мы взмыли в воздух. Пока мы оставались достаточно активными, пасущиеся свинокреветки вряд ли стали бы нас есть. Будучи всеядными, они предпочитали поглощать неподвижные объекты. Но это означало, что если мы уснём во время падения сквозь их зону, они нас наверняка сожрут. Птеродактили размером со льва тоже внушали некоторые опасения. Перевернувшись головой вперёд, мы принялись вовсю загребать ногами, помогая силе тяжести.

Мимо пронеслась особенно мощная световая река, швырнув меня прямо на кишащую паразитами волосатую шкуру близлежащей свинокреветки. Тварь раздражённо дёрнулась и взмахнула хвостом, убираясь прочь. Эдди и Силла были неподалёку, как и Ота, державший на руках Арфа. Мы неуклонно продвигались вглубь, по направлению к Бесчисленным Морям. Перепад гравитации здесь был плавным, совсем как в зоне покоя у самого конца Южного Отверстия. Приходилось изрядно трудиться, чтобы продолжать движение внутрь, но, по крайней мере, свинокреветок становилось всё меньше.

По мере нашего продвижения воздух становился всё ярче и чище, и я ощутил прилив радости, смешанной с острым чувством привязанности к своим спутникам. Совершенно спонтанно мы запели – это была знакомая всем песня людей цветка. Я никогда не мог толком запомнить её слова, но теперь они вдруг сами хлынули из моего рта, будто Силла самолично двигала моими губами. Распевая слова песни, я понял Силлу лучше, чем когда-либо прежде. Она была не просто прекрасной экзотической женщиной, она была точно таким же человеком, как и я сам. Мы продолжали петь, и теперь наши слова стали словами Оты; мы пели колыбельную, которую когда-то напевала Тёрл. Я ощутил единение с Отой, а затем, когда песня перетекла в стихотворение Эдди, я почувствовал к нему такое принятие и любовь, каких не испытывал никогда раньше. Я мог сказать ему что угодно, и я так и сделал, позволив своим мыслям вылиться в собственную песню, которую все остальные подхватили так же быстро и чувственно, как и я. Даже Арф разделял это таинственное мысленное единение; глядя на него, я на самом деле проникал в мысли и эмоции Арфа – его благоговейное дружелюбие ко мне, его интерес к нашему полёту, его жажда мяса свинокреветки, а под всем этим – безбрежный океан того, что можно назвать лишь полнейшей, блаженным покоем. Никаких изнурительных, тягостных будничных забот для Арфа, бывшего по-настоящему самим собой, только когда он спал на залитом солнцем пятачке.

Полосы света, пробивавшиеся из-за морей, были узкими и мощными; они оставляли за собой отчётливые шлейфы раскалённого воздуха. В ближайшем море плавал большой остров – поросший травой земляной ком, объём которого составлял примерно четверть от объёма воды. Там, где остров соприкасался с морем, я разглядел маленькие чёрные человеческие фигурки. Они, в свою очередь, заметили нас, и один из чёрных богов устремился вверх, нам навстречу.

У него были пульпули, но кроме того – блестящая платформа под ногами. Она походила на закруглённую планку или доску. Предназначение этой доски стало понятно, когда незнакомец ухитрился поймать восходящий поток в разветвлении одного из пролетавших мимо розовых лучей. Слегка вогнутая тыльная сторона его доски поймала волну горячего воздуха, и он взмыл к нам, точно в лифте. Он отклонился на своей доске назад и ловко соскочил с волны в сотне футов от нас. Его движения были понятны без слов; казалось, по мере его приближения мне всё яснее открывался его разум. Здесь не предвиделось никаких трудностей в обмене мыслями, как это было с людьми цветка Силлы – ведь наездник, казалось, обратился к нам на безупречном английском.

– Приветствую, – вежливо проговорил он, подгребая к нам ногами.

Его пульпули были шире наших и казались сделанными из кожи. Световая доска, которую он теперь держал как щит, была сделана из полированной раковины.

– Поздравляю с завершением вашего пути! Для нас огромная честь принимать столь блистательного гостя, как Эдгар Аллан По. Мэйсон Рейнольдс, мы воздаём должное вашим усилиям, приведшим сюда ваш отряд. Силла, дмбаголо лааа нуинулли орбаахм. И ты, брат Ота, мы всем сердцем надеемся, что ты останешься здесь насовсем.

Поразительно, насколько понятным был его язык для каждого из нас – но ещё более странным было то, что во время разговора его лицо и губы оставались совершенно неподвижными.

– Да, Мейсон, – отозвался он, поймав мою мысль. – Мы, чёрные боги, умеем читать мысли. Древние наделили нас этим и многими другими дарами. Спускайтесь на нашу землю и разделите с нами наши блага. – Эти слова хлынули безмолвным потоком, рождённым его пристальным взглядом.

– Ты тоже это слышишь, Эдди? – спросил я.

Эдди кивнул.

– Как вы себя называете? – крикнул он чёрной фигуре.

В моём сознании сами собой сложились ответные слова:

– Мы все едины. Мы – текелили.

Мы – текелили. Это было главным лейтмотивом всего нашего пребывания в области Бесчисленных Морей. Пока человек находится там, он – текелили.

Проще говоря, текелили – это самоназвание племени чёрных богов, к которому автоматически причисляется любой удачливый гость центра Земли. Однако у слова «текелили» есть и более конкретное значение.

Истинные Текелили – это внушающие трепет существа, обитающие в самом сердце Центральной Аномалии. Именно в честь этих дивных созданий, известных также как Древние, чёрные боги и называют себя текелили. Они делают это из тех же соображений, по которым племя заклинателей змей могло бы назваться Кобрами.

Древние, в силу своей природы и среды обитания, неразрывно связаны с третьим значением слова «текелили», которое означает: «пребывающий в ментальном и эмоциональном состоянии глубочайшего сострадания и понимания». Если я с полным правом говорю вам, что я текелили, это значит, что я могу читать ваши мысли.

Пока я оставался текелили, я напрямую воспринимал мысли всех окружающих существ – тлей, свинокреветок, людей, чёрных богов, Арфа и самих Древних. На деле это означало, что я непрестанно улавливал малейшие оттенки чужих чувств. Важно подчеркнуть, что эта чуткость текелили проявлялась не только на эмоциональном уровне, но и на абстрактном, чисто интеллектуальном – вплоть до того, что если кто-то случайно задумывал число, я уже знал, что это за число… а они знали, что я знаю, а я знал, что они знают об этом, и так далее до бесконечности, вплоть до того состояния, которое чёрные боги выражали словами: «Мы все едины». Все мы были текелили, обитая там, у самого начала водоворота, между двумя мирами, окружённые безбрежным разумом могучих созданий Текелили, чей космический поток мысли тёк – могучий и неиссякаемый, точно река, – а наши собственные думы были лишь крошечными завихрениями на его поверхности.

Наш Эдди По беседовал с ними больше всех; и лишь благодаря тому, что я впитывал их разговоры с Текелили, я теперь достаточно хорошо понимаю географию края Бесчисленных Морей и Центральной Аномалии, чтобы попытаться описать её здесь.

Представьте, что в самом центре Полой Земли находится большой блестящий шар. Снаружи этого зеркального шара располагались бы Бесчисленные Моря, Внутреннее Небо, затем Ялмез, плотная планетарная толща, а за ней – Земля, откуда я прибыл, с её внешним небом, Солнцем, Луной и звёздами. Предположим, что всё это отражается в центральном зеркальном шаре, так что, вглядываясь в эту глубь, можно увидеть Зеркальные Бесчисленные Моря, Внутреннее Зеркальное Небо, Зеркальную Ялмез, Зеркальную планетарную толщу и, будь она прозрачной, Зеркальную Землю под внешним Зеркальным Небом с Зеркальными Солнцем, Луной и звёздами. Представьте всё это, а теперь вообразите, что центральный шар – вовсе не зеркало, а просто окно между двумя мирами, открытое насквозь окно. И это чистая правда.

Или же сравните человечество с племенем водомерок, снующих по поверхности моря, которое они принимают за весь Мир. Предположим, что эти водомерки не умеют нырять, равно как и подпрыгивать над водой – точно так же, как мы не можем покинуть наше пространство. Теперь представьте, что на поверхности моря плавает деревянное кольцо. Благодаря силе поверхностного натяжения водомеркам легко держаться за внешний край этого кольца. Они находят на нём пищу, откладывают там яйца и зовут его Домом. Мы похожи на них, ведь мы с комфортом живём на Земле – внешней стороне полой оболочки нашей планеты. Развивая это сравнение, предположим, что группа водомерок находит в кольце крошечную щель; они протискиваются сквозь неё и исследуют внутренний край кольца – Мод. Поймите, что эти водомерки подобны нашей компании, пробившейся сквозь Отверстие Симмса, чтобы попасть на Ялмез.

Если бы наша Полая Земля не вмещала в себя ничего, кроме воздуха, это было бы равносильно тому, как если бы внутри кольца водомерок простиралась обычная водная гладь. Но что, если в центре кольца находится водоворот – воронка, по стенкам которой они могут перемещаться? И что, если у мирового океана, точно у ледяной глыбы, есть не только верхняя поверхность, но и нижняя? То есть, что, если у нашего пространства две стороны? И если допустить эти гипотезы, что из этого следует?

Для водомерок нижняя поверхность – это недосягаемый Зеркальный Мир, параллельный их собственному Миру и полностью от него обособленный. Я сказал «недосягаемый»? Не совсем так. Закон природы гласит: всякий вихрь движется, пока не упрётся в преграду. А потому гладкая, полная воздуха воронка центрального водоворота в кольце ведет вниз сквозь космические воды, расширяясь и плавно сливаясь с нижней поверхностью, именуемой Зеркальным Миром. Чтобы завершить аналогию, достаточно представить, что на этой зеркальной глади плавает зеркальное кольцо, на внутреннюю кромку которого – кромку Зеркального Мода – наши отважные водомерки могут присесть передохнуть, прежде чем выбраться сквозь зеркальное кольцо в Зеркальный Дом.

Я мысленно закрепляю этот образ и делаю первый вывод. Водомерки живут как двумерные существа; мир для них – поверхность, а граница между их Миром и Зеркальным Миром представляет собой окружность в самом узком месте соединяющей их воронки. Следовательно, для нас, обитающих в трехмерном пространстве, граница между Миром и Зеркальным Миром – это сфера. И именно поверхность этой Центральной Сферы образует Центральную Аномалию в самом сердце Полой Земли.

Земля полая. Внутри неё, вокруг географического центра, находится небольшая сферическая зона – Аномалия. Внутри этой сферы сокрыта иная вселенная, в общих чертах зеркально повторяющая нашу Землю. И хотя со стороны эта зеркальная вселенная кажется сжатой в точку, изнутри она вовсе не кажется тесной. Более того, жители Зеркальной Земли искренне верят, будто находятся снаружи аномальной сферы, а наша Земля – внутри неё. Кто же прав? И те, и другие – и никто.

Решение этого парадокса заключается в том, что для человека, стоящего прямо на поверхности сферической Аномалии, эта сфера кажется абсолютно плоской, точно равнина. Повсюду вокруг колышутся Бесчисленные Моря и Зеркальные Моря, а если устремить взгляд прочь от этой плоскости, по одну сторону окажется Ялмез, а по другую – Зеркальная Ялмез. Я знаю это наверняка, потому что сам там побывал. Хватит теоретизировать – позвольте мне просто рассказать, как я туда попал.

Как я уже говорил, нас встретил чёрный бог, поднявшийся к нам на энергетической волне светового луча. И когда Эдди спросил, как его зовут, тот ответил: «Мы все едины. Мы – текелили».

– Ну да, – протянул Ота. – А звать-то тебя как?

Вместо того чтобы назвать имя, этот человек передал нам свой личный тотемный образ – стилизованную картинку: он сам на своей доске оседлал гигантский раздваивающийся поток света. С тех пор, когда мне хотелось обратиться к нему или вспомнить его, мне достаточно было лишь вызвать в памяти этот образ, и все люди текелили понимали, о ком речь. Чтобы как-то обозначать его здесь, я буду звать его Наездником Света.

Наездник Света приблизился, так и лучась любопытством и доброжелательностью. Он был совершенно наг, если не считать кожаных пульпули и плетёного кожаного ремешка, обмотанного вокруг узкой талии. К этому поясу был прицеплен кинжал из полированного осколка ракушки. У него были длинные руки и ноги, а кожа с ног до головы отливала угольной чернотой. Прямой нос, тонкие губы и большие блестящие глаза. Зубы его были красными, как у Илайджи и Квайлайли. Он протянул руку и по очереди коснулся каждого из нас: Эдди, Оты, Силлы, Арфа и меня. Он хотел узнать наши имена. Почувствовав его безмолвный вопрос, каждый из нас назвал себя и мысленно сотворил образ, который благодаря состоянию текелили сделался видимым для всех.

Перед мысленным взором Эдди возник он сам – стоящий с пачкой исписанных листов бумаги в руках и что-то читающий вслух. Писатель.

Образ Оты показывал его в самой лучшей одежде рядом с восхищённой им женщиной (Хуситой?), прижавшейся к нему. Любовник.

Силла представила себя дома, когда она обменивала у людей цветка безделушки на джубе. Торговка.

Образ Арфа не был визуальным, это была простая квинтэссенция его запаха и лая. Арф!

Я замешкался, прежде чем назвать своё имя и представить картинку. Кем я, в конце концов, был? Книжным червём? Деревенщиной? Исследователем? Мужчиной Силлы? Но стоило мне произнести «Мейсон», как совершенно незваным явился жуткий образ: я в Линчберге, в одной руке золото, в другой пистолет, и я оборачиваюсь, чтобы выстрелить в конюха. Убийца и вор.

Бессмысленно было пытаться изменить этот образ. Вся история была записана в моём мозгу и открыта для всеобщего обозрения. Пока я всё ещё терзался этим, Наездник Света показал нам образ своего дома – зелёный массив суши, плавающий в одном из Бесчисленных Морей. Он направился к нему, пригласив нас следовать за собой. Мы, загребая вовсю ногами, полетели следом, без умолку мысленно переговариваясь и удивляясь тем возможностям, что открыло перед нами состояние текелили. Почувствовав моё замешательство, Силла послала мне мысленный луч любви и прощения. Я последовал за ними.

Чем ближе мы подлетали к Бесчисленным Морям, тем глубже входили в веретенообразное горло пространственного моста, соединяющего миры. Раньше я мог видеть Ялмез во всех направлениях, но теперь, если только я не оглядывался назад через плечо, большая часть того, что я видел, было колышущимися морями. Моря плясали, словно замедленные версии тех вёдер воды, которые мы с Отой в праздные послеполуденные часы нашего детства порой выплескивали высоко в солнечный воздух, чтобы просто поглазеть на брызги. Прямо по курсу, за морями, вырисовывалась Центральная Аномалия – загадочное сплетение тёмных силуэтов и розового света.

Море, к которому вёл нас Наездник Света, вытянулось, должно быть, миль на пятнадцать в длину. В тот миг оно более или менее напоминало гигантскую ступню, продолговатую и слегка приплюснутую, к одному из концов которой, точно пятка, прилепился круглый, заросший травой кусок суши. Но ни одна форма Бесчисленных Морей не сохранялась надолго. Стоило нам приблизиться, как водяная ступня вытянулась, отщипнула от себя каплю-палец размером с целый город, а затем основная масса воды отхлынула назад, образовав подобие огромного глазного яблока, где остров служил зрачком. Чуть позже водяная сфера, отторгнутая каким-то другим морем, с плеском врезалась в море Наездника Света, заставив его колыхаться из стороны в сторону. Волны прокатились через зелёный остров.

– Как же вы живёте там и не тонете? – спросил Эдди у Наездника Света.

– В основном мы спим в воздухе, – ответил он (или, вернее, подумал), одновременно посылая образ чёрных богов, висящих в воздухе с расслабленно вытянутыми вперёд руками, напоминающими кроличьи лапки. – А суша – так, просто место для встреч.

Чем ближе к острову мы подлетали, тем сильнее приходилось загребать ногами. Хотя гравитационный градиент всё ещё увлекал нас внутрь, он сильно ослабевал. Очевидно, моря перекатывались в гравитационной ложбине как раз по эту сторону от Центральной Аномалии, или Центральной Сферы. К слову, саму Сферу теперь можно было разглядеть яснее. Она была выложена огромными тёмными образованиями, похожими на тапки или башмаки, усыпанными точками, из которых вырывались розовые лучи света. Эти лучи, должно быть, простирались и внутрь Сферы, поскольку трещины между тёмными образованиями ослепительно сияли.

Но опять‑таки, если я не смотрел прямо внутрь или прямо наружу, я не видел ничего, кроме Бесчисленных Морей: настоящих – поблизости и их миражей или отражений – в отдалении. С родного острова Наездника Света взлетели две чёрные фигуры. Подобно ему, они были наги и пребывали в состоянии текелили; подобно ему, они радовались нашему появлению. Одна из них, женщина, передала нам свой образ Охотницы на свинокреветок. Тотем изображал её улыбающейся рядом с громадной тушей свинокреветки с перерезанным горлом.

Отвечая на наши мысленные вопросы, она объяснила, что, желая добыть мяса и шкур, чёрные боги летят или скользят по световым потокам в зону обитания свинокреветок, где и убивают одну из них. Так далеко от Центральной Сферы поля текелили не было, поэтому убийство свинокреветки не причиняло той невыносимой ментальной агонии, какую оно вызвало бы здесь, в Бесчисленных Морях, где поймать и убить даже мелкую рыбёшку было невыносимо тяжело. Метод Охотницы на свинокреветок был весьма остроумен. Держа нож наготове, она набирала полную грудь воздуха и замирала на пути одной из этих неразборчивых в еде тварей. С большой вероятностью чудище просто засасывало её своей беззубой пастью. Оказавшись внутри, она прорубала путь наружу, попутно перерезая свинокреветке глотку. Она заверила нас, что мясо свинокреветок очень вкусное, а все пульпули и плетеные веревки черных богов сделаны из их шкур.

Вторым чёрным богом был мужчина, чей личный тотем с трудом поддавался расшифровке. Он показывал свой образ в окружении розового света и неподвижных бесформенных зеленовато-коричневых масс, в то время как далёкие Бесчисленные Моря вращались вокруг с безумной скоростью. Пожалуй, его можно назвать Наблюдателем. Это был внушительный человек. При сильной гравитации он, возможно, казался бы чрезмерно тучным коротышкой, но здесь, в невесомости, он выглядел крепким и величественным. Он утверждал, что живёт в этих краях уже три тысячи лет.

Слово «год», разумеется, не совсем точно передавало его мысль, ведь оно неразрывно связано с представлениями жителей поверхности о планете, вращающейся вокруг далёкого солнца. Выражение, которое он использовал, означало скорее «лето» или «сезон кормёжки свинокреветок». Однако, заглянув глубже в сознание Наблюдателя, я смог понять, что, практически, определение года у чёрных богов соответствовало нашему – позже я объясню почему. Наездник Света и Охотница на свинокреветок благоговели перед Наблюдателем – он был для них мифической фигурой, появлявшейся крайне редко и знавшей историю расы черных богов из первых рук. Он достиг невероятного возраста, периодически попадая в странную зону замедления времени рядом с Центральной Аномалией. Каждое поколение чёрных богов имело возможность видеть Наблюдателя лишь несколько дней. Каким-то образом он узнал о нашем прибытии и специально вышел из зоны, чтобы встретить нас.

Охотница на свинокреветок была прекрасно сложена, и пока мы послушно загребали следом за ней, Ота уставился на её ягодицы и принялся испускать столь похотливые мысли, что их без труда читали мы все. В чтении мыслей крылась вот такая неловкая сторона. Словно Ота ляпнул какую-то грубость, я принялся мысленно извиняться, пытаясь заглушить его страстные фантазии, хотя сам то и дело бросал взгляды на Охотницу. Реакция Эдди на эти эмоции была смесью любопытства и некоего презрения к идее «негритянской плотской близости». Силла недоумевала, почему я смотрю не на неё. Чёрные боги покатывались со смеху.

– Ну, может, попозже, – донеслась до Оты мысль Охотницы. – На вид ты парень статный да крепкий.

– Расслабься, – будто бы сказал мне Наездник Света. – Пытаться что-то скрыть здесь бесполезно.

– А что плохого в чёрном цвете? – обратился Наблюдатель к Эдди. – Побудешь здесь подольше, и сам почернеешь.

Их море постепенно снова обретало форму ступни, схлынув с травянистого шара, называемого ими домом. Мы опустились на него в том месте, где отдыхала целая группа чёрных богов. Рядом кружили радужные колибри. Островная трава, высокая – по пояс – и путаная, была усыпана мелкими зёрнами. Было так приятно зарыться в траву и не парить всё время в воздухе. Розовые световые потоки непрерывно пронизывали здешнее пространство, и рождаемый ими ветерок высушивал намоченную морем траву. В тот самый миг, когда я коснулся земли, один из световых потоков ударил прямо в меня. Хотя он изрядно встряхнул меня и вызвал ощущение жара и покалывания во всём теле, вреда он не причинил. Черные боги мысленно поприветствовали меня и сказали, что этот свет – доброе предзнаменование.

Не прошло и пяти минут с момента нашей посадки, как я узнал чёрных богов во сто крат лучше, чем успел узнать людей цветка за целых четыре месяца пребывания у них. Каким грубым и примитивным казалось теперь моё прежнее существование! Я пытался скрыть эту мысль от Силлы, но она, конечно же, уловила её. Попытка утаить мысль всегда только привлекала к ней лишнее внимание.

Присев рядом со мной, Силла объяснила, что я так и не понял культуру цветочных людей. Заглянув в её сознание, я внезапно осознал, что их язык обладал мириадами поэтических нюансов, к которым я оставался глух. А огромные, на первый взгляд бесполезные, украшенные безделушками сети, которые они вечно плели, – внезапно я понял, что именно они и были искусством и литературой цветочных людей! К своему изумлению, следом я узнал, что сама Силла до этого момента считала меня несчастным, обездоленным дикарём с какого-то далёкого маленького цветка. Ну а как иначе, если я так мало смыслил в плетении сетей? Все её друзья, призналась она теперь, насмехались над ней за то, что она взяла себе в любовники жалкого пленника-раба только потому, что ей понравилась моя внешность. И всё же она с самого начала знала, что я хороший. А теперь поняла, что я ещё и умный. Единственное, что её удивило, по её словам, так это то, насколько Арф уступал мне в интеллекте. Наконец-то она поняла, как странно выглядело мое четырехмесячное служение Арфу, воспринимавшееся всеми цветочными людьми как нечто само собой разумеющееся.

– Милый Мейсон, ты был очень терпелив!

– Это стоило того, Силла, ведь я мог быть рядом с тобой. К тому же, Арф мне нравится.

Зарывшись в траву у наших ног, Арф радостно оскалился, взглянув на меня, его светло-карие глаза сияли кротким и живым блеском.

– Тут здорово, – передал он мне свою мысль. – Я рад. А еда есть?

Чёрные боги с интересом прислушивались к нашему обмену мыслями, и один из них послал Арфу образ мясистого, похожего на мешок существа, затаившегося в траве прямо возле его лап. Теперь, когда наше внимание было привлечено к нему, мы все смогли почувствовать это существо. Силла назвала его вумо. Вумо почувствовал, что мы его почувствовали. Арф принялся рыть землю и вскоре вытащил его наружу. Животный страх, транслируемый этим крохотным слизистым существом, ранил наши чувства не сильнее, чем обычное предсмертное кудахтанье курицы на плахе. Однако новая, интимная близость этого ощущения, вызванная полем текелили, всё равно действовала на нервы. Арф выронил вумо и попятился.

– Держи, Арф, – окликнул его один из развалившихся неподалёку чёрных богов.

Я уже заметил, с каким жгучим интересом он поглядывал на Силлу. Его ментальный образ показывал, как он мчится на световом луче и опускает решётку, полную мяса убитых тварей, в горячий поток. Коптильщик. У него была плетёная корзина, доверху набитая вяленым мясом – частью свинокреветками, частью вумо. Он протянул Арфу несколько кусков, от души смеясь и разделяя с ним его собачий восторг. Нам с Силлой тоже досталось по кусочку, как и Эдди с Отой. Мясо свинокреветки напоминало сладковатый пеммикан, а вот вумо оказалось одновременно и более жёстким, и желеобразным.

– Вумо коладулл тана'а губа'ам! – воскликнула Сила.

Она узнала оба угощения – если и не пробовала их сама, то уж точно знала по легендам. По её словам, люди цветка считали их изысканнейшими и редчайшими деликатесами – если угодно, аналогом нашей амброзии. Мы ели мясо вместе со спелыми зёрнами местной травы, время от времени бросая кусочки жадным колибри.

Сидя рядом со своей возлюбленной, я чувствовал себя героем, обретшим рай. Неподалёку виднелась Сфера Центральной Аномалии – похожая на гигантское солнце. Она больше не притягивала нас; мы находились в точке гравитационного равновесия, откуда любое направление вело «вверх». Здесь, в этой точке баланса, мне начало казаться, будто я осязаю сам божественный разум: деятельный, безмятежный и исполненный любви.

Как всё это воспринимал Эдди? Его захлестнула глубочайшая радость, превосходившая любой безумный экстаз, о котором он когда-либо смел мечтать. К тому моменту, как я настроился на его волну, он уже знал невероятно много. Именно он открыл мне величественное мысленное многоголосие, глубокое и мощное, точно аккорды органа. Оно исходило от существ Текелили, избравших своим домом Центральную Аномалию. Почувствовав его восхищение, эти великие создания направили ослепительно яркую реку розового света прямо на него. Из всех нас, первопроходцев, один лишь Эдди обладал свойственной чёрным богам способностью переводить мысленные потоки Древних в понятные человеческому разуму формы. Без его помощи запредельная сложность их реальности вогнала бы меня в ступор – я бы только и делал, что разглядывал собственные ладони или гадал, чего бы перекусить. Благодаря же Эдди я мог видеть, мог мысленно приближаться к существам из Аномалии, одновременно воспринимая его пояснения так же отчётливо, словно он нашёптывал их прямо мне в ухо.

Так какие же они, эти погребённые титаны, эти боги земных недр? Ответ поначалу ошеломляет и кажется почти цинично нелепым, хотя Эдди и объяснил мне, что их внешний вид лишь подтверждает то, что вполне могла бы предсказать современная палеонтологическая наука.

Одним словом, Великие Древние – это огромные вумо, водянистые мешки, похожие на существ, которых моряки зовут «беш-де-мер», трепангами или просто морскими огурцами. Зоолог отнёс бы их к классу голотурий (Holothurioidea) типа иглокожих (Echinodermata), а это значит, что эти бочонкообразные существа приходятся близкой роднёй таким обитателям глубин, как морские звёзды и морские ежи.

Вот какими невзрачными на вид оказались Владыки Творения.

Я вспомнил, как Балкингтон и капитан Гай говорили о трепангах, рассказывали о том, как во время первых экспедиций к островам Фиджи были выловлены сотни этих существ. Их затем сушили на солнце или коптили на костре прямо на берегу. Будучи проданным в Кантоне, первосортный трепанг приносит по девяносто долларов за центнер. Покупают его тамошние сластолюбцы, использующие сушёный беш-де-мер как тонизирующее средство и экзотический деликатес вроде супа из ласточкиных гнёзд. Балкингтон утверждал, что если бросить сушёного трепанга в горячую воду, он превращает этот навар в столь дивное, скользкое лакомство, что дама, приглашённая на уединённый ужин с этим чудом, непременно… Впрочем, я теряю нить мыслей и пасую перед этой невзрачной тайной нашей вселенной: титаны на краю света вовсе не изваяны по образу и подобию Человека – о нет, нет, Великие Древние являют собой нелепые скользкие мешки. И всё же, позвольте мне подчеркнуть: разум их чист, мудр и прекрасен. Более того, именно исходящие от них мысленные эманации я поначалу принял за глас самого Всемогущего Бога!

Во всех подробностях изучая трёх Великих Древних вместе с Эдди, я обнаружил, что они представляют собой огромные толстостенные мешки из плоти, очертаниями напоминавшие – каждый по-своему – скалку, турецкий пуфик и тыкву-горлянку. У всех троих были гибкие тела, покрытые глубокими бороздами, точно панцирь морского ежа. Пять продольных полос, тянущихся вдоль их тел, состояли из двойных рядов бородавчатых наростов, причём каждая бородавка была величиной с небольшую гору. Наросты эти походили на трубчатые ножки морской звезды – гибкие, почти цилиндрической формы, со слегка вогнутыми верхушками. Оконечности тел этих исполинских морских огурцов разделялись на два полюса: клоакальный и поглощающий. Клоака представляла собой толстую, подвёрнутую внутрь складку, зато с поглощающего конца трепанги выворачивали наружу по десять ветвистых, древовидных щупалец невероятно сложного строения. Из-за этих гибких кустистых пучков они смахивали на проросшие клубни ямса. Ротовые веера служили для вылавливания пищи из воздуха; каждый беш-де-мер периодически втягивал свои пучки обратно в пасть, чтобы поглотить всё, что на них налипло. Все десять вееров они обсасывали по очереди – совсем как ребёнок, сосущий пальцы.

Ряды бородавок служат для осязания и коммуникации. Основным способом восприятия Великих Древних, если не считать единения текелили, было электричество. Каждая световой поток, исходивший во всех направлениях от Центральной Аномалии, брал начало от одного из таких колышущихся возвышенностей на их шкуре. Приглядевшись внимательнее, я заметил, что проносящиеся по внутреннему небу нити света казались гигантскими призрачными подобиями ротовых вееров этих существ Текелили. По всей видимости, встречное зеркальное вращение Земли и Ялмез превращало Центральную Аномалию в бесконечный источник электрического флюида, и гигантские голотурии с помощью своих трубчатых ножек управляли этим непрерывным разрядом. Пока Эдди ещё не переменил своего мнения о Великих Древних, он усматривал в этом доказательство того, что наша планета – единый гигантский организм, в котором трепанги служат гальванически активным центральным мозгом, благожелательно работающим на благо всего организма.

Говоря о внутренней природе Великих Древних, я мало что могу добавить к своему первому впечатлению. Они казались спокойными, деловитыми и, я бы сказал, исполненными любви к миру и ко всему живому в нём. Способность к мысленному общению текелили, по-видимому, является следствием пространственного сжатия в области Центральной Аномалии. Ещё одним столь же странным физическим явлением, существующим в горловине перехода между мирами, является безвременье. По отношению к разуму, находящемуся на Центральной Аномалии, Земля и Ялмез движутся с огромной скоростью, однако сила центрального текелили такова, что ничто не остаётся незамеченным. Мне вспоминались слова церковного гимна: «Тысяча веков пред Тобой – как минувший вечер». Как вместить нечто столь величественное в мой маленький разум… и как рассказать об этом?

На самом пике нашего первого единения с Текелили мы с Эдди обрели способность взирать на мир сквозь них. Сквозь эти всепроникающие световые очи я мог видеть всю Землю, Ялмез, Зеркальную Землю и Зеркальную Ялмез. Я ощущал каждое разумное существо, и когда я попытался мысленно потянуться к тому, кто думал обо мне, то соприкоснулся с дорогим па.

Па был пьян. Был вечер; он стоял на кладбище на вершине холма и выглядел очень печальным. Его глазами я видел линчбергские холмы, где высился дом Перроу, шпиль церкви Святого Павла и гостиницу Слоута «Либерти». Всё это служило лишь фоном, а на переднем плане белело надгробие с надписью:

Прежде чем картина окончательно растворилась в бессильных слезах па, я призвал Эдди, чтобы разделить с ним это видение и убедиться в правильности печальных строк. Я умер 1 мая 1836 года, в ту самую ночь, когда ограбил Слоута и застрелил конюха?

Следом за этим тотчас открылась другая тайна, ибо теперь уже Эдди увлёк меня в собственное видение: он увидел самого себя и Вирджинию, обосновавшихся в Нью-Йорке, в маленьком домике вместе с миссис Клемм и двумя жильцами. Мы смотрели глазами Эдди; мы видели его изящные, испачканные чернилами руки, дописывавшие финал приключенческого морского романа. Вот он аккуратно сложил листы рукописи, и нам открылся титульный лист с надписью: «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима из Нантакета». Взгляд этого, другого Эдди оторвался от бумаги и остановился на счастливой Вирджинии, что сидела у окна и напевала колыбельную котёнку, устроившемуся у неё на коленях. За окном тихо догорал мягкий весенний закат.

Я мёртв, а Вирджиния жива? Да, да, но ведь то были Зеркальный па у могилы Зеркального Мейсона и Зеркальный Эдди, мечтательно любовавшийся своей Зеркальной Вирджинией! Эти образы явились не с Земли, а с Зеркальной Земли! Сообща мы с Эдди перенесли наше внимание на силовую линию светового потока, бившего из трубчатой ножки, что находилась строго напротив той, что привела нас к Зеркальному Линчбергу и Зеркальному Готэму. Назад, назад, назад – к нашей Земле!

Здесь все было совсем по-другому. Па по-прежнему думал обо мне, но теперь эти мысли были полны разочарования и омерзения. Я был вором и убийцей, никчемным бездельником, навсегда покинувшим город. После кражи золота, убийства конюха и участия в восстании рабов я занялся подделкой банковских билетов и скрылся в открытом море. Па сидел на крыльце нашего дома. Смеркалось; Люк и Тёрл были с ним, и они неспешно вели разговор о залоге на имущество па и о былых добрых временах – до того, как сыновья покинули гнездо.

Я показал это и Эдди, а он, в свою очередь, явил мне свою Землю, где миссис Клемм вернулась в Балтимор, чтобы в одиночестве предаваться размышлениям и скорби.

Пока Текелили открывали нам всё это, я по-прежнему сидел на траве рядом с Силлой. Потянувшись вслед за нитью моего внимания, она тоже увидела Великих Древних, но сочла их отвратительными и зловещими. Ткнув меня под бок и хорошенько встряхнув, она вернула моё сознание обратно на травянистое поле, где мы сидели. Эдди убрёл куда-то за холмик и скрылся из виду, хотя поток света всё так же изливался на него сверху. Арф оставался у моих ног, всё так же скаля зубы – и по-своему он был столь же мудр, как любая из исполинских голотурий.

Прежде чем вернуть меня к реальности, Силла общалась с одной из чёрных богинь. Эта женщина – мы прозвали её Драгоценность, – носила в себе мысленный образ сверкающего кристалла, плывущего в чёрной ночи. На ней было множество прекрасных ожерелий, усыпанных камнями, похожими на бриллианты, и она хотела обменять одно из своих ожерелий на одно из ожерелий Силлы. Кроме того, она предлагала Силе какую-то особую краску, чтобы покрасить ее зубы в красный цвет. Но ожерелье Силы было не единственным, что интересовало Драгоценность, – и тут благопристойность велит мне опустить завесу.

– Ну и благодать же тут, а, Мейсон? – подал голос Ота, когда наша оргия с чёрными богами подошла к концу.

Мы лежали на спине, бок о бок: Охотница на свинокреветок, Ота, Драгоценность, Мейсон, Силла и Коптильщик. На Силле теперь красовалось одно из ожерелий Драгоценности, сменившее её собственное, а зубы её стали рубиново-красными. Эту несмываемую краску добывали из мускусной амбры, образующейся в телах свинокреветок, и она служила главным племенным знаком чёрных богов. Драгоценность выкрасила зубы и Оте, но я от подобной чести отказался. Арф куда-то убрёл, пока мы предавались любовным утехам, а Эдди так и не появлялся, пребывая в одиноком мистическом единении с исполинскими морскими огурцами.

– И впрямь благодать, – согласился я. – Ты скучаешь по Квайлайли, Ота?

– Квайлайли вечно командовала, да и слишком уж она была бледная, – отозвался Ота, сверкнув свежевыкрашенными красными зубами. – То ли дело чёрная женщина! Кстати, о чёрных… Что-то ты и сам стал смуглым, Мейсон. И ты, и Силла.

Прежде при этом ярко-розовом свете моя кожа казалась бледной, чуть ли не бумажно-белой, но теперь она и в самом деле начала… темнеть. Я поднял руку и уставился на неё. Неужели кожа Драгоценности просто окрасила меня при соприкосновении? Разумеется, нет. Или это мои глаза просто устали от ослепительного блеска? И зачем только трепанги так настойчиво нацеливают на нас свои лучи света?

– Текелили всегда светят на нас, когда мы совокупляемся, – раздался в моей голове голос Драгоценности, пришедший по мысленным каналам связи. – Радуйся. Этот свет благодатен, он делает твою кожу тёмной и крепкой. Ты уже выглядишь лучше. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я выкрасила твои зубы? В кишках свинокреветок содержится эссенция клыков и когтей краснолапов, мы добываем ее из их внутренностей.

– Только боги дерзают касаться краснолапов, – мысленно шепнула мне Силла, улыбаясь и ощупывая языком свои зубы. – Для меня это великая честь.

– Очень красиво, – вежливо ответил я. – Но не для меня.

И тут я понял, почему Илайджа и Квайлайли были белыми. Чёрные боги, строго говоря, были столь же белокожей расой, как и люди цветка! И лишь постоянное пребывание под яростными лучами Центральной Аномалии делало их чёрными! А в таком случае …

– Эдди! – окликнул я его. – Ты близко? Иди сюда, дай мне на тебя взглянуть.

Трава заколыхалась, и перед нами предстал невысокий человек, тёмный, как изюм. Одиночка Эдди впитал в себя больше света, чем кто-либо из нас. Собственно, непрерывный поток розового света всё ещё изливался на него водопадом, взъерошивая его тонкие волосы. Эдди По! Со своими утончёнными чертами лица он был похож на личного камердинера некоего благородного джентльмена.

Поймав мой взгляд, Эдди увидел себя моими глазами и дико закричал от ужаса:

– О нет! – завопил он. – Я не позволю сделать из себя абиссинца! Нам нужно выбираться отсюда, Мейсон! Нам нужно снова побелеть!

Глубина его отчаяния была очевидна. Эдгар По панически боялся погребения заживо, высоты и женских гениталий – со всем этим ему пришлось столкнуться во время нашего путешествия, и он это вынес. Но его страх перед чернотой и рабством оказался ещё сильнее: превращение в чернокожего ввергло его в такое неистовство, какого я прежде никогда у него не видывал. Силла и чёрные боги совершенно не могли понять столь яростного отвращения Эдди к тому, что сами они считали обычным признаком отменного здоровья. Я-то его понимал, но, по правде говоря, будучи простой деревенщиной, я никогда не чувствовал себя таким уж стопроцентно «белым», как эти городские пижоны вроде Эдди. Если на здешних небесах положено быть чёрным – ну и пусть. Главное, что мы вообще добрались сюда. Вместо того чтобы бурно злорадствовать, Ота ограничился парочкой бесхитростных шпилек в адрес Эдди:

– Чё, раз теперь чёрный, так и поглупел сразу, а, миста По? Небось забудешь, как писать? Небось теперь белые люди будут тебе Библию читать?

– Не надо, Ота.

Эдди выкрикивал проклятия в адрес Великих Древних до тех пор, пока те не убрали от него луч света, после чего, неуклюже промчавшись мимо нас, нырнул в Бесчисленное Море. Он оставался в воде очень долго – плавал кругами и яростно тёр кожу, а его разум был холоден и пуст. Чёрные боги захихикали и принялись болтать о своём.

Коптильщик и Охотница на свинокреветок рассказывали Оте о том, как поймали свою последнюю свинокреветку, а Силла и Драгоценность тем временем обсуждали свои новые ожерелья. Силла объясняла, что означают нанизанные на её шнурок безделушки – каждая символизировала определённое состояние духа или памятное историческое событие. Драгоценность принялась показывать Силле, как она сплетает из растительных волокон крошечные сеточки, чтобы закрепить самоцветы на шнурке ожерелья, обходясь без сверления в них отверстий.

– Откуда берутся эти кристаллы? – спросил я Драгоценность.

– Это дерьмо Текелили, которые жрут дерьмо свинокреветок, после того как те сожрут наше дерьмо, – ответила она.

Этот ответ показался мне грубым и сбивающим с толку, пока она не разъяснила всё наглядно, послав мне мысленные образы.

Её объяснение потребовало ещё одного урока географии.

Центральная Аномалия, равно как и Ялмез, с точки зрения гравитации находится «наверху» относительно Бесчисленных Морей. Моря образуют своего рода сточный желоб вокруг Центральной Аномалии; они лежат в самой нижней точке любого свободного падения. Поэтому, казалось бы, сама природа обрекает Моря на то, чтобы вечно быть забитыми обломками планетарной коры. Однако на самом деле эти Моря чисты, как родниковая вода. Происходит это отчасти благодаря алхимии хрупкой флоры и фауны самих Морей, отчасти – благодаря разумно направленным световым лучам Текелили, и в немалой степени – усилиям чёрных богов, вычерпывающим мусор из своих вод так же щепетильно, как иной фермер убирает камни и валежник со своего с трудом возделанного поля. Если бы не существовал традиционный обычай «выгребания дерьма свинокреветок», как его называла Драгоценность, Бесчисленные Моря превратились бы в зловонные лужи, полные постоянно сталкивающихся друг с другом грязных глыб.

Неисчислимые тысячи лет чёрные боги и их предки выгребают мусор из Бесчисленных Морей. Кое-какие отборные лакомые кусочки они приносят Великим Древним, но большую часть хлама уносят обратно, наружу, в зону обитания свинокреветок. Всеядные свинокреветки, появляющиеся в этих краях сезонно – с марта по август, – пожирают всё, что способны проглотить: живое и мёртвое, животного, минерального или растительного происхождения. Этот период активности приходится на лето Бесчисленных Морей, а зимой – с сентября по февраль – свинокреветки отсиживаются в своих гнездовьях на Ялмез, где спариваются и выводят потомство. Их единственные естественные враги – чёрные боги и баллула, без устали нападающие на их совместные гнездовья.

Когда свинокреветка ест, её кишечник превращает часть пищи в газ метан. Наевшись досыта, тварь выпускает этот газ и высекает кремнями искру, чтобы поджечь его. Кремни зажаты в цепких выростах мускулистого ануса свинокреветки. Когда создание несётся на этой огненной реактивной струе обратно к своему гнезду, некоторое количество мусора вырывается наружу вместе с газом, хотя бо́льшую часть съеденного она всё же уносит с собой на Ялмез. Силла прервала её, заметив, что среди людей цветка свинокреветки известны тем, что живут сообща в огромных ульях вдоль ялмезианского экватора. Стены их похожих на замки гнездовий вылеплены из их же твёрдых отходов.

– Значит, драгоценности вылетают из свинокреветок вместе с горящим газом? – спросил я.

Было чудесно делиться мыслями с этими двумя прекрасными женщинами, пускай даже речь у нас шла об экскрементах. По соседству с нашим парило ещё одно огромное Бесчисленное Море, и свет Центральной Аномалии был ярким и приятным.

– Нет, нет, – ответила Драгоценность и показала нам кое-что ещё.

Известная доля частиц, вылетающих из свинокреветки, обладает достаточной скоростью, чтобы пронестись мимо зоны Бесчисленных Морей прямо в Центральную Аномалию. Именно ради этих самородков Великие Древние просеивают воздух своими огромными веерами. И когда их огромные, медлительные, питаемые светом внутренности полностью переваривают эти самородки, вещество, выделяемое Текелили в качестве отходов, оказывается чистейшими драгоценными камнями. Этот процесс, пожалуй, подобен тому, как геологические силы сдавливают растительный сор джунглей, превращая его в уголь, а уголь – в алмазы.

– Значит, вы летаете возле Центральной Аномалии и собираете падающие драгоценности? – спросил я Драгоценность. – Это опасно? Великие Древние едят людей?

Драгоценность улыбнулась.

– Мы не зовём её Аномалией. Мы зовём её Вход-Выход. Кое-кто из тех, кто отправился туда, до сих пор не вернулся. Может, они на той стороне. Не думаю, что Великие Древние станут есть человека. Я вот ем вумо, но Текелили было бы слишком больно съесть меня. Они куда чувствительнее нас, потому что поле текелили сильнее возле Входа-Выхода. Мы приносим им кое-какую мертвечину. Им нравится эта еда, но им не нравится, когда мы там задерживаемся. Они хватают тебя своими ветвями и вышвыривают вон. Возле Входа-Выхода можно совсем потерять голову. Я полагаюсь на текелили, чтобы знать, когда пора отправляться за камнями, и действую быстро. Но как бы быстро я ни двигалась, моим здешним друзьям кажется, будто меня не было лет пять или десять. Наблюдателю нравится так развлекаться. Он пробирается внутрь и балансирует на световых потоках, пока Великие Древние не вышвырнут его наружу. Он родился больше тысячи лет назад.

– Что такое год? – спросила Силла.

– Смотри, – сказала Драгоценность, указывая в сторону Ялмез.

Из-за причудливого скручивания пространства возле Центральной Аномалии наше видение внутренней поверхности планеты было сильно искажено. Я словно смотрел сквозь огромную линзу, сжимавшую всю планетную поверхность в широкий диск у меня над головой. Края диска были размытыми, а за ними дрожали смутные очертания миражей. То, что мы видели, напоминало круглую плоскую карту изнанки Ялмез. Разумеется, мне уже доводилось видеть её раньше, и теперь я заметил, что диск повернулся относительно своего прежнего положения. Подслушав мои мысли, Драгоценность объяснила, что диск Ялмез совершает полный оборот примерно за один цикл сна и бодрствования – то есть за одни сутки.

Силла, обладавшая свойственным людям цветка совершенно хаотичным представлением о времени, находила сбивающей с толку даже саму мысль о сутках. Драгоценность продолжила объяснять, что год состоит из 365 дней и что определить время года можно, взглянув на Северное или Южное Отверстие.

Северное Отверстие! Хотя я часто задавался вопросом, существует ли оно вообще, до сих пор я не мог его разглядеть – просто потому, что Центральная Аномалия заслоняла обзор. Но теперь, оказавшись внутри этого пространственного веретена, преломлявшего световые лучи подобно линзе, я видел всю поверхность Ялмез целиком. И действительно, в ней зияли два отверстия, каждое размером примерно с серебряный доллар, если держать его на расстоянии вытянутой руки.

Южное Отверстие представляло собой чётко очерченный круг посреди огромного пятна зелёных джунглей. По моим подсчётам, сейчас стояло начало мая (теперь я полагаю, что это было первое мая 1837 года – годовщина смерти Зеркального Мейсона на Зеркальной Земле), а это значило, что антарктический день сжался всего до нескольких часов солнечного света. Поэтому не приходилось удивляться, что Южное Отверстие тонуло во тьме, и лишь тусклое красноватое свечение исходило от лавовых водопадов, струившихся по его расплавленным стенам.

Северное отверстие находилось посреди огромного синего моря. Сейчас, в северных широтах был разгар лета, поэтому оно было озарено голубоватым светом, лившимся, судя по всему, прямо с неба. Вода вокруг отверстия тоже светилась сине-зелёным сиянием. Северное отверстие представляло собой исполинский водоворот! Я до боли напрягал зрение, пытаясь понять, действительно ли сквозь него можно что-то увидеть. И не край ли солнечного диска мелькнул там, в глубине? Поскольку оно было открыто настежь, наше путешествие далось бы нам куда легче, направь мы свой воздушный шар на север, а не на юг… если бы, конечно, мы отважились перенести весь ужас спуска в терзаемую бурями воронку такого водоворота.

Различить детали мешало то, что Текелили непрерывно извергали сплошную завесу из розовых световых струй, с особенной плотностью сгущавшихся как раз у Северного Отверстия. Я уверен, что некоторые из этих струй проходили сквозь него, сливаясь с мерцающей завесой небесного сияния, которую эскимосы именуют Вуалью Умуры. Посылая потоки света через Северное Отверстие (и через Южное, заново откупоренное нашим отрядом), Текелили из Полой Земли поддерживали связь с Солнечной системой в целом.

Отвечая на вопрос Силлы о том, что такое год, Драгоценность заговорила о том, как сияние перемещается туда-сюда между двумя исполинскими Отверстиями и как эти перемены связаны с миграциями свинокреветок. Силла, никогда не видевшая ни одного из этих отверстий из своего цветка, сочла это совершенно поразительным и полюбопытствовала, что же находится там, снаружи.

– Мои друзья и я пришли снаружи, – объявил я.

Возможно, теперь, когда Северное и Южное Отверстия были у нас перед глазами, Силла наконец сумеет понять то, что я безуспешно пытался втолковать ей уже несколько раз. В траве неподалёку от нас запуталась какая-то водоросль, похожая на ламинарию, и на её листьях имелись полые круглые воздушные пузыри, использующиеся для поддержания плавучести. Я сорвал один такой пузырёк и показал его обеим моим собеседницам.

– Наша планета похожа на этот полый шар, – сказал я. – Я пришёл снаружи, а сейчас мы находимся внутри.

Кончиком ножа Питерса я проткнул в пузыре северное и южное отверстия.

– Вот здесь мы вошли.

Одной рукой я держал этот шарик, а вторую сжал в кулак и вытянул вперёд.

– Представьте, что от этого кулака исходит свет. Иногда отверстие обращено к свету, а иногда наклоняется в сторону от него. Туда и обратно. Вот из этого и складывается год.

Ни одна из них толком ничего не поняла, но не успел я продолжить, как нас прервало возвращение Эдди По – голого, если не считать набедренной повязки, и всё ещё абсолютно чёрного.

– Это не смывается, – пожаловался он. – Я уже почти надеялся утопиться, да только плаваю слишком хорошо, чтобы пойти ко дну. Я совершенно чёрный! И эти злобные гигантские трепанги, злорадно насмехающиеся над нами… нет, это невыносимо. Мейсон, мы должны двигаться дальше.

Я знал, что под «дальше» он имел в виду Зеркальную Землю.

– Мне здесь нравится, – подал голос Ота. – Я здесь останусь. Пойду поохочусь на свинокреветок.

– Мне тоже здесь нравится, – ответил я Эдди. – Неужели ты не видишь, что это рай? Даже если бы я и захотел уйти – а я не хочу, – я ума не приложу, как мы сможем преодолеть гравитацию на обратном пути. До верха по меньшей мере три тысячи миль. И даже если бы мы попытались добраться до Зеркальной Земли – чего мы делать не собираемся, – нам сперва пришлось бы искать путь сквозь Центральную Аномалию.

Бедный Зеркальный па. Интересно, как погиб Зеркальный Мейсон? Без сомнения, благородно. Если бы мы добрались туда, меня встретили бы как короля! И как же чудесно было бы снова увидеть Вирджинию и понаблюдать, как Эдди строит козни заодно со своим двойником!

– Ага! – воскликнул Эдди, почуяв мой интерес. – Давай я покажу тебе, что нашёл!

Эдди переслал мне мысленный образ металлического объекта, по форме напоминавшего яичницу-глазунью и дрейфовавшего в водах нашего Бесчисленного Моря. Дискообразный предмет был не больше сорока футов в диаметре. Центральный «желток» представлял собой полусферу около пятнадцати футов в диаметре, а окружавший его диск «белка» добавлял примерно по двенадцать футов с каждой стороны. Он во всех отношениях походил на тот объект, что я видел, когда раскололся наш айсберг во время падения сквозь раскалённый центр Отверстия Симмса – до такой степени, что я засомневался, действительно ли Эдди нашёл второй такой же. Теперь, когда мы разделили ментальную связь текелили, многие мои воспоминания принадлежали и ему. По опыту я знал, что Эдди вполне способен на мистификацию – присвоить мой образ и выдать его за свой собственный. Возможно, он впал в состояние фуги из-за шока от столь безумной смены настроения – от пантеистического экстаза слияния с Великими Древними до оглушительного отчаяния, когда он осознал, что стал чёрным. Но когда я заглянул в его разум глубже, то услышал лишь голос, медленно декламирующий стихи из поэмы, которую он назвал «Город на море»:

И тени башен пали вниз,

И тени с башнями слились,

Как будто вдруг, и те, и те,

Они повисли в пустоте…[30]

Вопреки моим сомнениям, чёрные боги сразу узнали пересланный Эдди образ металлической полусферы с широкими полями – эта штука была им отлично знакома. С радостной готовностью уступив желанию Эдди вызволить металлическую «яичницу», они полетели вместе с ним, Силлой, Отой и мной над своим морем и нырнули в воду на некотором расстоянии от острова. Я первым делом сориентировался, где находится поверхность, а затем заработал ногами, погружаясь в прозрачные глубины и во все глаза глядя по сторонам. Вода была наполнена преломленным розовым светом, вокруг туда-сюда сновали рыбы. Чуть ниже я увидел что-то блестящее – металлический корабль, по форме напоминавший круглую чашку, перевёрнутую и положенную на блюдце. Тут у меня кончился воздух, и пришлось грести к поверхности.

Из‑за своего веса предмет имел обыкновение дрейфовать к центру моря, но, как выяснилось, чёрные боги время от времени забавлялись тем, что вытаскивали его наверх. Он был сделан из сплава, совершенно не подвластного разрушению водой. Чёрные боги уверяли, что каждый раз, когда они поднимали его с глубин, он блестел так же ярко, как и прежде. Заметив наш интерес, они искусно закрепили свои плетёные верёвки в отверстиях на «белке» яичницы и потащили её к поверхности воды.

Пока яичница поднималась, Эдди поделился со мной своим мнением: он считал, что Великие Древние прилетели на ней из какой-то далёкой звёздной системы. Теперь, когда они превратили его в чернокожего, он считал их порочными и злыми существами, а потому ему было куда комфортнее думать о них как о чём-то чуждом естественному порядку вещей. Наконец яичница с плеском вырвалась из водного плена.

Мы с Эдди подплыли к ней и продели мой шёлковый канат сквозь отверстия в ободе аппарата, чтобы помочь чёрным богам преодолеть силу поверхностного натяжения воды. Хотя обод отливал металлическим блеском, на ощупь его вещество казалось скользким, будто промасленная ткань. По ободу шла филигранная гравировка – узор из иероглифов, настолько странных, что их невозможно было разобрать. Дружной толпой мы отбуксировали сверкающую яичницу по воздуху к удобному местечку на травянистом берегу острова. У судна были иллюминаторы с толстыми стёклами и открытый проём люка. Он имел прямые боковины и закруглённый верх – точь-в-точь как арочный проём над судовым трапом. Ни двери, ни крышки люка видно не было. Внутри яичницы всё ещё оставалось изрядное количество воды. Чёрные боги показали нам, как выгнать воду наружу и как закрепить эту штуковину в траве. Они занимались этим раз или два в год ради развлечения.

Внутреннее пространство корабля было почти полностью опустошено. Там были три разбитых подставки, на которых, должно быть, стояли сиденья, а также ниша, в которой могли находиться двухъярусные койки, как на «Осе». За нишей была переборка, отсекающая треть полусферической выпуклости корабля – я предположил, что в запечатанном отсеке могла находиться печь для выработки подъёмного газа. По обеим сторонам корабля были иллюминаторы, а прямо перед сиденьями – вытянутое окно, забранное толстым стеклом. Под окном располагалась наклонная панель с обломками того, что некогда служило рычагами управления. Наблюдатель рассказал, что предки чёрных богов отломали и утащили все детали, что смогли приспособить под украшения. Кабину украшали многочисленные иероглифы: круговой фриз шёл по стенам, а возле каждого изувеченного рычага управления были выгравированы иероглифы в овальных картушах. На некоторых иероглифах, казалось, были изображены увенчанные веерами туловища-бочонки Великих Древних; другие же напоминали ту бедную раздвоенную редьку – Человека[31]. Неужели Человек и Великие Древние управляли этой яичницей сообща?

Эдди был очарован.

– Какое невероятное ощущение древности, – размышлял он вслух, проводя чёрным пальцем по скользкому металлу – если это вообще был металл. – Ты чувствуешь это безмолвие, Мейсон? Словно в крипте собора или в гробнице в самом сердце великой пирамиды. Осквернённый храм неведомого, безумного бога. Платонов миф об Атлантиде – возможно, это вовсе и не миф.

Охваченный лихорадкой любопытства, Эдди принялся разглядывать иероглифы и что-то бормотать себе под нос. Его разум так и кипел символами и теориями. Спустя полчаса чёрным богам это наскучило, и они неспешно уплыли прочь. Я остался с Эдди, желая узнать, к чему приведут его изыскания. Арф тоже вертелся здесь, хотя Силла ушла вместе с богами.

Я задремал, а когда проснулся, Эдди стоял на цыпочках у открытого люка.

– Смотри, Мейсон, смотри! – Он провёл пальцами по потолку быстрым, цепляющим движением, и стены вокруг люка сомкнулись, закрыв отверстие. Ещё одно движение руки Эдди – и люк снова открылся.

– Я торжествую! – воскликнул Эдди. – Мне всё равно, будут ли читать труды моего самозванца вместо моих. Я украл золотой секрет египтян. Эта дверь откроет нам путь на Зеркальную Землю, к этому шарлатану Зеркальному По. Я дам волю своей священной ярости!

Следующие шесть недель Эдди провёл внутри «яичницы». Его не просто завораживала неразгаданная тайна иероглифов – ему нравилось держаться особняком от всех нас. Возможно, поначалу он думал, что нахождение внутри поможет ему снова побелеть, но на самом деле розовый свет без труда проникал сквозь иллюминаторы корабля и заполнял все закоулки кабины. Арф, которому надоело улетать в небо и ждать, пока его вернут на землю, большую часть времени проводил либо в «яичнице» Эдди, либо в густой траве под ней. Время от времени волны неожиданно захлёстывали сушу, и тогда Эдди с Арфом по-собачьи барахтались в воде прямо над своим обиталищем, пока она не спадала. Пока что привязи «яичницы» держали крепко.

Изредка я навещал Эдди, но большую часть времени мы с Силлой и Отой развлекались с чёрными богами. Мы обменивались мыслями, предавались любви, плавали и ныряли в чудесных прозрачных морях; Наездник Света учил нас летать на разогретых световых потоках, а ещё мы помогали в их бесконечном труде – таскали наверх мусор для кормления свинокреветок. Следующий этап моего путешествия начался в конце июня 1837 года.

Мы с Силлой только что пережили особенно романтический момент, а после погрузились в тот блаженный сон, что всегда приходит после бурной страсти. Проснувшись, мы узнали, что, пообщавшись с помощью текелили, наши близкие друзья из числа черных богов собрались взять нас с собой поохотиться на свинокреветок. Поскольку запасы кожи и вяленого мяса подошли к концу, было решено попытаться добыть сразу двух свинокреветок, если получится, – хотя убить больше одной за день бывало непросто. Обычно при первом же запахе крови всё стадо бросалось наутёк, уносясь на противоположную сторону ожерелья Бесчисленных Морей.

Мы собрались, чтобы искупаться и поесть сладких, несколько клейких зёрен, собранных с местной травы. Охотница на свинокреветок как раз обучала Оту младшим арканам своего ремесла, и тот горел желанием проверить новые знания на деле. Он попросил одолжить ему большой нож, доставшийся мне от Питерса, и я отдал его. Затем мы все взялись за руки, и Наблюдатель подключился к ментальной сети Великих Древних. Эта обострённая способность проводить мысли Текелили была развита у него куда сильнее, чем у прочих чёрных богов, – в этом он ничуть не уступал Эдди. Его аристократические черты озарились мерцающим розовым светом, и знания потекли от одного к другому. Стадо из двадцати свинокреветок находилось примерно в пятнадцати милях от нас по направлению к Северному Отверстию.

Помимо пульпулей из кожи свинокреветок, у каждого из нас была рапира из шипа и отполированный кусок раковины баллулы. В зимние месяцы, когда свинокреветки отсиживаются в своих гнездовьях, в моря падает самый разный мусор. Раковины баллулы считаются лучшим материалом для изготовления того, что чёрные боги называют световыми досками – маленьких платформ, на которых они скользят по волнам расходящегося тепла, исходящего от ветвящихся потоков розового света. Вогнутая перламутровая внутренняя поверхность раковины баллулы идеально улавливает потоки нагретого воздуха. Каждая световая доска снабжена ремнём для крепления стопы и имеет форму вытянутого, заострённого с двух сторон овала, образованного двумя дугами окружности. Даже из небольшой раковины баллулы можно вырезать до пятидесяти таких световых досок.

Обычно каждому члену охотничьего отряда требовалось некоторое время, чтобы поймать хороший световой поток, но к Наблюдателю Текелили были необычайно благосклонны. Одна за другой мимо нашего острова проносились потоки горячего, ветвящегося света – мощные и размеренные, словно океанские волны.

Мы с Силлой взмыли вверх и вместе поймали один из таких потоков. Под началом Наездника Света и Коптильщика мы уже довольно хорошо освоили это искусство, хотя я всё ещё предпочитал стоять на своей световой доске на коленях, а не во весь рост. Силла же продела ступню в ременную петлю и скользила по потоку туда-сюда, выписывая вокруг меня воздушные пируэты.

Вскоре вдали показались и сами свинокреветки, похожие на раздувшихся личинок с неутомимо движущимися головами. Мы подобрались поближе и присоединились к остальным охотникам, уже занявшим свои позиции. Охотница на свинокреветок и Ота укутали свои тела толстыми слоями влажных водорослей. Наша охотничья стратегия была проста: подобраться к свинокреветкам на досках и оставить там Оту с Охотницей, будто обычные тюки с мусором. Если всё пройдёт гладко, две свинокреветки проглотят их целиком, а они одновременно прорежут себе путь наружу.

– Где резать – я знаю, а вот как узнать, когда пора полосовать свинокреветке шею? – спрашивал Ота у Охотницы в тот момент, когда я подлетел к ним.

На таком расстоянии от Центральной Аномалии телепатическая способность текелили была ужасно слабой. Чтобы понять чёрных богов, нам приходилось прижиматься головой прямо к их головам.

– Делай это как можно скорее, – ответила Охотница на свинокреветок. – Если ты замешкаешься, а я ударю первой, твоя свинокреветка запаникует и улетит. Кое-кто из наших так и сгинул. Если тебя протолкнёт дальше горла, как можно скорее прорежь себе дыхательное отверстие в теле свинокреветки. Только смотри, чтобы оно было маленьким. Подыши и быстро выбирайся наружу.

Мы с Силлой и Наблюдателем несли закутанную в водоросли Охотницу на свинокреветок, в то время как Наездник Света, Драгоценность и Коптильщик помогали Оте. Наблюдатель пребывал в необычайно приподнятом настроении; ему редко выпадало проводить столько времени вдали от Центральной Аномалии.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал он, прижавшись своей головой к моей. – Вы нарушаете симметрию и сеете хаос.

Я уловил ментальный образ Зеркального мира – скучного, точного повторения нашего. Но поскольку Зеркальный Мейсон был мёртв, у меня, прямо как у вампира, не было отражения.

– Вас тоже двое? – спросил я Наблюдателя.

– Да, – ответил он. – И моё второе «я» сегодня тоже на охоте. Вот только у него нет вас с Силлой. – Он ласково провёл своей толстой, короткопалой рукой по телу Силлы. – Текелили согласны с Эдди. Вам стоит отправиться в Зеркальный мир. Зеркальному миру нужна странность. Похоже, на Зеркальной Земле нет Северного и Южного Отверстий.

К тому времени связь текелили слишком ослабла, и я не мог расспросить его подробнее. Вдали от влияния Центральной Аномалии пространство снова раскрывалось, и я мог видеть Ялмез во всех направлениях – кроме того, что вёло внутрь. Это было поразительное ощущение: парить в бескрайнем небе, когда высоко надо мной, словно далёкий пуп мира, вращался гигантский водоворот Северного Отверстия, а под ногами сияли бескрайние Бесчисленные Моря.

Поблизости, словно коровы в ожидании диких яблок, кружили три свинокреветки, наблюдавшие за нами. По давней привычке они были только рады поживиться питательным мусором, принесённым им черными богами. Одна из них забила хвостом, подбираясь ближе, и с живым интересом покосилась на наш тяжёлый тюк из водорослей.

Наблюдательница что-то сказала Охотнице на их родном языке, и мы отпустили ее.

Справа от меня другая группа отпустила Оту. Мы отлетели на несколько сотен ярдов: предсмертная агония свинокреветки бывает очень сильной – похожей, как я полагал, на метания загарпуненного кита. Ота исчез в пасти первой свинокреветки, а её товарка проглотила Охотницу. Оставшаяся голодной третья свинокреветка издала утробное, разочарованное мычание.

Вдруг крошечные крылатые лапки второй свинокреветки судорожно затрепетали в предсмертной агонии. Она резко рванулась, с размаху хлопнув веерообразным хвостом по брюху – грохот стоял такой, словно кусок айсберга обрушился в море. Сила удара отбросила её прочь от нас. Из её разинутой пасти вырвался жуткий, полный муки рёв – и вдруг оборвался. На рассечённом горле обречённого зверя вздулся пузырь крови, и в следующее мгновение показалась Охотница – мощно работая ногами, она стремилась убраться на безопасное расстояние. Умирающая свинокреветка металась из стороны в сторону, а её вскрытое дыхательное горло издавало надрывный, пронзительный свист.

Я поискал глазами свинокреветку Оты, но её и след простыл. Он опоздал! Остальные охотники указывали в сторону исчезающей чёрной точки, чей дёргающийся хвост вдруг расцвёл ярким цветком пламени. Объятая паникой свинокреветка Оты собиралась на реактивной газовой тяге долететь до самой Ялмез!

Действуя без промедления, Наездник Света поймал световой поток и устремился вслед за беглянкой. Свинокреветка уверенно уходила в отрыв, но вдруг оставляющая огненный шлейф чёрная точка взорвалась, превратившись в огромный, быстро угасший пылающий шар. Вскоре донёсся грохот взрыва и пришла ударная волна, неся с собой ошмётки.

Из‑за отсутствия текелили никто не мог объяснить мне, что происходит, – а потом все охотники устремились к месту взрыва на своих досках. Я неуверенно взобрался на свой изогнутый щит из раковины баллулы и попытался последовать за ними, но всё время терял равновесие и падал. В конце концов я закинул доску за спину и неистово заработал пульпулями. Я должен был спасти Оту!

Когда мне уже казалось, что сердце вот-вот разорвётся от напряжения, сверху донёсся смех. Посмотрев туда, я увидел Силлу, чёрных богов и Оту – совершенно лысого Оту, у которого начисто обгорели волосы и брови. Наездник Света, Наблюдатель и Драгоценность тащили на буксире взорванную тушу его свинокреветки. Примерно треть её была разворочена взрывом.

На таком расстоянии от Центральной Аномалии я больше не улавливал ментальные импульсы чёрных богов. Без телепатии их устная речь казалась произвольным набором хрюканий и визгов – впрочем, как и любой незнакомый человеческий язык. Но мы с Отой говорили на одном наречии.

– Я там призрака видал, Мейсон! – крикнул Ота. – Видал Квайлайли внутри этой твари! Слушай, а то ведь больше никто меня не понимает. Сперва эта свинокреветка меня сглотнула, я там весь перекрутился, а потом, не успел я ей горло перерезать, она меня протолкнула дальше, до самого низа. Там воняло пердежом, и всё было забито камнями да гнилым хламом, Мейсон, и хуже всего – я прямо там наткнулся на Квайлайли. Не спрашивай, как я узнал, что это она, но это точно была она! Мне так жутко стало, что я прорубил здоровенную дыру в бочине этой скотины. Глянь сюда, Мейсон, нож-то всё ещё у меня! Да только весь этот пердёж внутри как полыхнёт, и свинокреветка рванула, словно бомба.

– Господи, Ота! Я думал, тебе крышка!

– Чай, в самой серёдке взрыва оказался.

Я расхохотался, а окровавленная Охотница заулюлюкала от радости. Сегодня мы одолели двух левиафанов.

Буксировать туши вниз, к Бесчисленным Морям, было легко – они и так падали в ту сторону. Вокруг с криками кружили стаи птеродактилей и колибри, отрывая от них куски мяса. У колибри были переливчатые синие тельца с красными отметинами на горле, а птеродактили были буро-зелёными. Жадность этих птиц с их крошечными мозгами, воспринимаемая через текелили, даже казалась забавной. Когда мы подлетали к водяной границе нашего моря, на подмогу слетелись десятки чёрных богов, чтобы содрать шкуры и разделать свинокреветок прямо в воздухе. Эдди высунулся из своей «яичницы», чтобы поглазеть на результаты охоты и послушать наши рассказы, а Арф принялся набивать брюхо свинокреветочными потрохами. Ота рассказал всем о своём приключении во всех подробностях, что можно предать через текелили. Охотница никак не могла взять в толк, как это Ота умудрился взорвать свою свинокреветку. Она и понятия не имела, что наш нож способен прорубить такую огромную дыру в теле твари. В довершение всего, рассказ Оты о встрече с Квайлайли вскоре подтвердился: чёрный бог, чьим символом был Предлагающий, сообщил, что нашёл её частично развёрнутое тело, дрейфующее в воздухе неподалёку от нашего моря. Обязанностью Предлагающего было доставлять особые виды отходов внутрь, к Великим Древним, а не наружу, к свинокреветкам. Он и ещё несколько богов скармливали человеческие трупы Текелили, а также убирали потроха, оставшиеся после разделки свинокреветок. Обладая профессиональным чутьем могильщика на мертвечину, Предлагающий наткнулся на тело Квайлайли почти сразу после того, как взрыв свинокреветки отбросил его к Бесчисленным Морям.

Поймав текелили-сигнал рассказа Оты, Предлагающий связался с ним и сообщил, что нашёл мёртвую королеву в миле или двух от того места, куда мы притащили туши свинокреветок. Он спросил, не хотим ли мы взглянуть на неё, прежде чем он скормит её гигантским морским огурцам.

– Да чтоб я ещё раз к этой мертвечине хоть пальцем прикоснулся? Ни в жисть! – отрезал Ота.

– Квайлайли – мумия! – воскликнул Эдди. – Идём, Мейсон, мы должны её осмотреть!

Наблюдатель и Охотница отправились с нами. Мы шли по мысленным ориентирам Предлагающего сквозь запутанную мешанину огромных колыхающихся водяных шаров, пока наконец не увидели его самого. Рядом с ним находился на удивление крошечный объект – мумия королевы Квайлайли.

Большая часть липкой смолы отвалилась, а церемониальная денежная сеть местами обвисла и начала болтаться. Лицо Квайлайли было открыто. Её губы усохли, обнажив красные зубы, раздвинутые распухшим чёрным языком. Воздух вокруг смердел разложением. Глаза Эдди заворожённо округлились.

– Ты знаешь её? – спросил я Предлагающего, как раз обвязывавшего верёвкой талию трупа. – Она из твоего племени?

Тот не был уверен, но Охотница вспомнила, что много лет назад одну женщину точно так же, как и Оту, унесла перепуганная свинокреветка. В племени её звали Задавака. Наша покойная Квайлайли была настолько похожа на Задаваку, что, по мнению Охотницы, та вполне могла, оказавшись в ловушке внутри свинокреветки, проделать крошечное дыхательное отверстие и долететь на ней до самой Ялмез.

Внезапно вспомнив об Илайдже, я спросил Охотницу, не покидал ли когда-нибудь их племя схожим образом мужчина. Я транслировал ей наши мысленные образы Илайджи. Её реакция была мгновенной и очень бурной.

– Дальний Человек! Вы видели Дальнего? Значит, вы и впрямь из Внешнего мира! Наблюдатель, ты слышишь их?

Наблюдатель слился разумом с нашим и показал нам историю того, как ушёл тот, кого они прозвали Дальним.

Некоторые из черных богов были прирожденными исследователями. Хотя Бесчисленные Моря сами по себе были обширны и разнообразны, как небольшая страна, некоторым из местных жителей этого было мало. Одной из возможностей вырваться отсюда была попытка пройти насквозь через Центральную Аномалию. Мысленный образ Наблюдателя, оказавшегося возле Сферы Аномалии, показывал Бесчисленные Моря, проносившиеся мимо с нарастающей скоростью. Время там замедлялось, и продвигаться вперёд становилось всё труднее, но если удавалось пробраться достаточно глубоко, на помощь приходили Текелили. Они терпеть не могли присутствия других живых существ в своих владениях, так что хватали незваного гостя одним из своих огромных вееров из щупалец и швыряли его либо вниз, сквозь немыслимую воронку водоворота, либо обратно туда, откуда он пришёл.

Мир в самом сердце Центральной Сферы был зеркальным отражением нашей стороны. Если человек решался пройти насквозь, его зеркальный двойник наверняка уже ждал на той стороне, готовый поменяться с ним местами. Таков был естественный порядок вещей, и Наблюдатель сам несколько раз ходил туда и обратно. Само путешествие, по его словам, было занятным, но та сторона мало чем отличалась от этой – за тем лишь исключением, что у Зеркальной Земли, как он уже говорил мне раньше, не было Отверстий на Северном и Южном полюсах. Не будь этого разительного отличия, ему было бы трудно сказать, в каком из двух миров он сейчас находится и кто из них двоих – настоящий он, а кто – Зеркальный Наблюдатель.

– Но как Илайджа выбрался на поверхность? – перебил Эдди.

– Куда труднее, чем пройти сквозь Центральную Сферу, – невозмутимо продолжал Наблюдатель, – был путь наружу, к Ялмез. Судя по всему, Задавака проделала этот путь и стала королевой Квайлайли у людей цветов, да и кое-кто ещё выбирался наружу и возвращался. Однако чёрные боги были невысокого мнения о тех, кто цеплялся за «потолок» земной коры. Рано или поздно всё, что находится там, наверху, всё равно упадёт в моря, так что ради этого едва ли стоило пускаться в путь.

Дальний задумал величайшую экспедицию из всех. После многочисленных вылазок к самым отдалённым границам кормовой зоны свинокреветок у Дальнего родилась мысль, что мир чёрных богов похож на пузырь. Это, как заметил Наблюдатель, была та же самая идея, что отстаивали Ота, Эдди и я. После долгих раздумий и рассуждений Дальний пришёл к выводу, что за Северным и Южным Отверстиями, на «поверхности яйца», должны жить люди. Большинство чёрных богов усомнились в его словах, ведь там, снаружи, наверняка не было воздуха.

Но Дальний настаивал, что сумеет вырваться наружу, как цыплёнок из яйца.

– Как? – вклинился Эдди со своими мыслями. – Как он это сделал?

Наблюдатель рассказал, что Великие Древние унесли Дальнего на луче розового света. Сначала он построил себе герметичную кабину из цельной раковины баллулы, а затем чёрные боги отбуксировали эту раковину далеко в сторону Ялмез. Дальний выбрал это место, полагаясь на видения, ниспосланные ему Великими Древними. Как только раковина оказалась на месте – а решительный Дальний укрылся внутри, – возникла колоссальная световая река, вознёсшая раковину до самой Ялмез. Но как пустая раковина баллулы смогла пронести его сквозь Кору мира, никто сказать не мог. Возможно, он просто выплыл наружу через Северное Отверстие.

– Пора, Мейсон, – внезапно сказал Эдди. – Все кусочки паззла сошлись.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, как нам попасть на Зеркальную Землю. Предлагающий, можно мы сами доставим тело Квайлайли?

– Можете отправиться со мной, если хотите.

– И прихватим с собой этот старый металлический корабль.

Эдди на миг представил Квайлайли, лежащую на краю «яичницы», словно сардина на обеденной тарелке. Он видел себя внутри кабины, а рядом – Арфа и меня. У него мелькнула мысль, что Великие Древние подхватят корабль, чтобы сожрать Квайлайли, а потом отбросят нас в сторону, потому что «яичница» им придётся не по вкусу.

– А как же Силла? – запротестовал я. – И Ота?

– Они могут пойти с нами, если захотят, – сказал Эдди. – Хотя сомневаюсь, что Ота решится. Кто по своей воле променяет жизнь бога на участь раба? – В голове Эдди роилось ещё полно мыслей, но он скрыл их, принявшись декламировать своё новое стихотворение.

ГОРОД В МОРЕ

Здесь Смерть себе воздвигла трон,

Здесь город, призрачный, как сон.

Стоит в уединеньи странном,

Вдали, на Западе туманном,

Где добрый, злой, и лучший, и злодей

Прияли сон – забвение страстей.

Здесь храмы и дворцы и башни,

Изъеденные силой дней,

В своей недвижности всегдашней,

В нагроможденности теней,

Ничем на наши не похожи.

Кругом, где ветер не дохнёт,

В своем невозмутимом ложе,

Застыла гладь угрюмых вод.

Эдди настежь распахнул дверь яичницы. Тут же внутрь обрушились две волны, потопившие наш корабль. Мы едва успели выбраться наружу, прежде чем он пошел ко дну. Положение было отчаянным.

День уже клонился к вечеру, и стремительно темнело. Воздух и вода были холодными, хоть и не ледяными. Мы все в своё время научились плавать в Бесчисленных Морях, но я сильно сомневался, что мы сможем долго продержаться на плаву. Намокшая одежда тянула нас вниз, так что мы сбросили её всю. Арф жалобно поскуливал и пытался взобраться на меня.

Эдди сильно забил ногами, высоко высовываясь из воды и вытягивая шею в попытках разобрать, в какой стороне берег. Но что он мог увидеть в сгущавшихся сумерках и среди вздымавшихся волн? За неимением лучшего плана мы медленно поплыли в сторону догорающего заката. Если только в этом мире всё не перевернулось окончательно, Зеркальная Америка должна была находиться именно в том направлении.

Наступила ночь, а мы все плыли и плыли. Я не переставал надеяться услышать шум прибоя. Пока мы медленно плыли, Арф постоянно держался рядом, положив голову мне на плечо. Силла и Эдди двигались чуть впереди. Мы безрезультатно барахтались в воде. Время шло… прошёл, пожалуй, час.

Звуки вокруг нас начали постепенно меняться, и вскоре до ушей донёсся низкий ритмичный стук. Эдди высоко высунулся из воды, усиленно работая ногами, и вгляделся в темноту.

– Сюда! – завопил он. – Помогите нам!

Я оттолкнул Арфа и тоже поднялся над водой, чтобы посмотреть на то, что привлекло внимание Эдди. Это был пароход – огромный колесный пароход с двумя гребными колесами, весь сиявший огнями, как рождественская елка!

– Помогите! – закричал я. – Помогите! Человек за бортом! СПАСИТЕ НАС! ПО-МО-ГИ-ТЕ!

Силла присоединилась к нашим крикам, и кто-то из пассажиров, разглядывавших море, случайно нас услышал. Поднялась тревога, и через несколько минут с корабля спустили шлюпку с двумя гребцами и человеком с фонарем.

– Спасите нас! – кричал Эдди. – Спасите нас, ради всего святого!

И вот на нас упал луч света от фонаря.

– Вот те на. Да это три ниггера и собака! Суши вёсла, парни, сейчас я их подберу.

Говоривший поставил фонарь и протянул руки к Силле:

– Дамы вперёд, – сказал он. – Вы с какой плантации будете?

– Унафуна було, – сказала Силла. – Кли ба’ам.

Её мокрые светлые волосы облепили чёрную кожу, и, когда она говорила, её зубы сверкали в свете фонаря, словно рубины.

– Вы только послушайте её! – воскликнул человек. – Светлые волосы и красные зубы? Хоть убей, ничего в этом не понимаю. – Теперь он потянулся к Эдди: – А ты что, парень, по-белому говорить умеешь?

– Я не негр, – с нажимом сказал Эдди.

– Как звать-то тебя?

– Эдгар Аллан По.

– Слыхал, Генри? – расхохотался мужчина, подбирая фонарь и оглядывая мокрого Эдди, теперь обессиленно лежащего на дне шлюпки. – Билл? Гляди, тут у нас сам Эдгар Аллан По.

– Вообще-то Эдгар Аллан По – это имя того коротышки у нас на пароходе, – отозвался голос из темноты. – Поэта. Он сел на борт в Ричмонде, проспал весь день, а после ужина безвылазно торчит в салоне первого класса.

– Очаровывает дам и блистает в обществе, – добавил второй голос. – Но будь я проклят, если этот ниггер не похож на него как две капли воды. Читать умеешь, парень?

– Эй! – крикнул я.

Я цеплялся за борт шлюпки, слишком ослабев, чтобы взобраться самостоятельно.

– Обо мне не забудьте. И о собаке.

– Надо же, спасаю собаку ниггера, – проворчал мужчина, снова ставя фонарь. – Будет о чём рассказать дамам. Как думаешь, Генри, мне за это медаль положена?

Я перебросил Арфа через планшир, а затем в шлюпку наконец втащили и меня.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я Мейсон Алджерс Рейнольдс из Вирджинии. Мои спутники – Эдгар Аллан По из Ричмонда и Силла Флауэр[35] с Ялмез. Никто из нас не негр.

– Особенно вот этот, – усмехнулся мужчина, похлопав Арфа.

Этот человек говорил неторопливо, добродушным голосом, в котором угадывалась затаённая смешинка. Он проницательно оглядывал нас из-под тяжёлых, припухших век. Густая копна каштановых волос, орлиный нос и тонкие, подвижные губы – в целом он производил впечатление человека весёлого, но изрядно потрёпанного разгульной жизнью.

– Я Дик Кэррингтон, старпом на «Покахонтас», а это наши офицеры – Генри Лэнгхорн и Билл Болдуин. Вы, часом, не с плантации Рейнольдса, что на реке Йорк? Разве вы не знаете, что здесь кругом свободными землями и не пахнет? Мэриленд – рабовладельческий штат, точь-в-точь как Виргиния. Что, старый хозяин круто с вами обходился? Только нам всё равно придётся вернуть вас обратно.

– Погоди-ка, Дик, – вмешался Генри, худощавый мужчина с небольшими усиками. – Мы же в открытом море. Практически говоря, это всё равно как если бы мы сами поймали этих ниггеров в Африке. Мы можем отвезти их на рынок в Балтимор и продать. Эта девка со светлыми волосами… да за неё можно выручить целую тысячу долларов! Что скажешь, Билл?

– Слишком рискованно, – сказал Билл.

У него было худые, костлявое лицо, а длинные волосы он собирал в конский хвост. Когда он говорил, его кадык заметно подпрыгивал.

– Это вовсе не открытое море, Генри. Это Чесапикский залив. По Закону о беглых рабах мы обязаны вернуть их хозяину.

– Чёрт возьми, да не рабы мы! – перебил я его. – Проверяйте сколько хотите, вы нигде не найдёте заявлений о побеге ни на одного из нас. Мы свободные люди!

– Если это и впрямь так, – сказал Билл, – тогда по Закону о личной свободе мы обязаны высадить их в Балтиморе.

– Тоже мне, свободные люди, – хмыкнул Генри. – Какого дьявола они тогда барахтались здесь в десяти милях от берега? – Он взялся за весло и погрузил его в воду. – Я говорю, надо их вернуть. Нам за это может перепасть по сотне долларов на брата.

– Вамгуло оо’ка текелили, – произнесла Силла.

Она жаловалась на то, что здесь нет текелили.

– Тебе придётся учить английский, Силла, – сказал я ей, обнимая её за плечи.

А затем я прошептал ей что-то подбадривающее на языке цветочного народа. Было так хорошо обнимать её. Мы продрогли до самых костей.

– К-какой сегодня день? – спросил Эдди, стуча зубами. – Мистер К-Кэррингтон?

– Четверг, – непринуждённо ответил Дик Кэррингтон. – Держите ровнее, Генри, Билл. Приготовиться к подъему на борт.

Мы оказались у самого носа парохода «Покахонтас». Это была красивая шхуна с двумя узкими гребными колёсами, установленными посреди судна, по одному с каждого борта. На ней также имелось парусное вооружение, хотя ради нашего спасения паруса были убраны. Матросы спустили на лебёдке спасательную люльку. Дик и Билл надёжно закрепили в ней нас, и так, нагих и дрожащих, подняли на борт. На палубе нас встретила целая толпа любопытных пассажиров.

– Беглые рабы! – закричал краснолицый мужчина. – Кнутом их!

– Мы не рабы, – заявил Эдди. – Мы джентльмены по рождению и воспитанию. – По крайней мере, именно это он попытался сказать, но его зубы так немилосердно стучали, что мало кто его понял.

– В кандалы их! – потребовал другой. – В кандалы!

– Я возьму девку к себе в каюту, – предложил третий.

– Дам за неё три сотни! – крикнул кто-то ещё. – Пятьсот за всех троих!

– Билл, – сказал Дик Кэррингтон. – Отведи их вниз, в кубрик кочегаров.

Слава Богу, подумал я, потому что знал: кочегары будут чёрными.

Билл Болдуин повёл нас – дрожащих и спотыкающихся – вниз по ступеням и трапам в помещение с низким потолком в самом чреве судна. Здесь стояло страшное пекло, и судовой двигатель мощно гудел. Иссохший чёрный старик помешивал кашу в котле. Откуда-то доносились голоса чернокожих кочегаров – они переговаривались, работая лопатами.

– Айрэб, мы тут этих троих подобрали, – сказал Билл. – Пусть согреются и поедят. Найди им какую-нибудь одёжку, если сможешь. Я сейчас вернусь.

Айрэб отложил большую ложку и долго разглядывал нас. Кожа у него была цвета мокко, в то время как мы трое были черны как эбеновое дерево. У него были маленькие покрасневшие глаза и всего несколько зубов. Наш вид, похоже, привёл его в полный восторг, особенно его очаровала Силла с её совершенно не вязавшимися с обликом светлыми волосами.

– Садитесь, – прокудахтал Айрэб. Он подошёл к другой двери кубрика и крикнул в коридор: – Лютер! Бросай лопату, иди глянь!

Появившийся на зов могучий, круглоголовый, иссиня-чёрный мужчина был не кем иным, как Зеркальным Лютером – копией того самого Лютера, что когда-то плыл со мной по реке от Линчберга до Ричмонда. Его возраст выдавала лишь тонкая и сухая, как пергамент, кожа.

– Лютер! – воскликнул я. – Это же я, Мейсон.

– Какой ещё Мейсон?

– Мейсон Рейнольдс. Из Хардвера. Я знал тебя, когда ты работал на Гарландов и гонял шестом бато по реке.

Зеркальный Лютер прищурился.

– Точно… Было дело, управлялся я с той лодкой, ещё до того, как выкупил себе вольную. Но что-то тебя не признаю. Мейсон Рейнольдс, говоришь? Помню, белого паренька с таким именем подстрелили в Линчберге. А ты-то кто на самом деле и откуда? В бегах, что ль?

– Мы не рабы, – упрямо повторил Эдди.

– Но они считают, что мы рабы, – сказал я. – Клянусь, нас никто не объявлял в розыск как беглых.

– Это пока. Дело-то не хитрое, – сказал Айрэб. – Вам надо убираться с корабля сразу же, как только пристанем, и без промедления.

– Я выпущу вас через угольный жёлоб, – пообещал Зеркальный Лютер. – А оттуда дуйте в пансион Джилли Тэклер, что на Грин-стрит, где она пересекает Национальную дорогу к западу от города. Джилли вас приютит. Так а чего это у девки волосы светлые? Как звать-то тебя, милая?

– Её зовут Силла, – ответил я. – Она не говорит по-английски.

– Она только что из Африки? Из-за неё ты и сбежал, Мейсон? Привезли новенькую, и ты решил забрать её себе?

– Она моя, да, она моя жена. Но послушай, Лютер, она свободная женщина, а мы с Эдди – свободные люди.

– Какой сегодня день? – снова спросил Эдди.

– Четверг, – ответил Айрэб. – Кэррингтон ничего не говорил? Не собирается он сдать вас охотникам?

– Кому? – переспросил Эдди.

– Охотникам за беглыми рабами, – сказал я. – Я не знаю точно, что замышляют офицеры. Один из них сказал, что если мы не беглые, им стоит отвезти нас на рынок и продать.

– Вам точно нужно выходить через угольный жёлоб, – сказал Зеркальный Лютер.

– Да знаю я, что сегодня четверг, – отмахнулся Эдди. – Я имею в виду, какой сейчас месяц, Айрэб? И какой год?

– Сентябрь ещё, поди. А год? Провалиться мне, если знаю. И как у этой африканской девки волосы вышли такими белыми? – Он наложил в три миски горячей каши и поставил их перед нами: – Держите.

– Год сейчас тысяча восемьсот сорок девятый, – вмешался Зеркальный Лютер. – Вы что, в море пропадали? Или в саму Африку плавали?

– Двенадцать лет! – вскричал Эдди. – Всё как и говорила Укса. Мы потеряли двенадцать лет!

Он отодвинул свою миску, уронил голову на руки и разрыдался. Перед тем как мы прошли сквозь Центральную Аномалию, Эдди явилось текелили-видение: живая Зеркальная Вирджиния, счастливая со своим Зеркальным По. Теперь он боялся, что мы опоздали.

– Не обращайте на него внимания, – сказал я и принялся за кашу.

Силла тоже ела, но у Эдди аппетита не было вовсе. Когда его порция остыла, я отдал её Арфу.

Хотя все кочегары были свободными людьми, большую часть времени они жили на судне, так что нам удалось собрать достаточно одежды, чтобы прикрыть наготу. Мы с Эдди получили по паре брюк, а Силла – длинную рубаху. Айрэб и кочегары с любопытством разглядывали наши ожерелья, но Силла сплела их так плотно, что зубы и два драгоценных камня были почти не видны. Я ерошил шерсть Арфа, пока она не высохла. Пёс свернулся калачиком в углу и уснул.

Спустя какое‑то время вернулся Билл Болдуин.

– Ну что, пришли в себя? Капитан Пэрриш желает видеть вас троих.

Мы поднялись по лестнице, прошли по коридорам, затем поднялись ещё по одному лестничному маршу к двери красного дерева. Билл Болдуин решительно постучал и жестом пригласил нас войти.

В уютно обставленной каюте находились двое: подтянутый мужчина с седой бородой – явно капитан – и…

– Зеркальный По, – выдохнул Эдди.

У Зеркального По был такой же необычайно высокий лоб, как у Эдди, и те же большие, обрамлённые темными ресницами глаза на бледном лице, в котором угадывались благородство и утончённость. Вся одежда на нём была чёрной, а к подлокотнику его кресла прислонялась чёрная трость. Когда он разглядывал нас, его верхняя губа, украшенная усами, слегка подёргивалась. Выглядел он измученным и осунувшимся. Прежде чем что-то сказать, он протянул дрожащую руку к чашке с чаем и сделал большой глоток. Вид у него и впрямь был неважный; зная Эдди слишком хорошо, я сразу предположил, что Зеркальный По попросту отходит после бурного кутежа.

– Она ещё жива? – резко спросил Эдди. – Вирджиния. С ней всё в порядке?

– Не вам нас допрашивать, – отрезал капитан Пэрриш. Взгляд его синих глаз был серьёзным и строгим, лицо – обветренным и волевым. Он сидел за столом, на котором лежали навигационные карты, циркули-измерители и тяжёлая металлическая линейка. – Кто из вас называет себя Эдгаром Алланом По? Вы?

– Конечно я! – воскликнул Эдди. – Вы что, слепы? Я – Эдгар Аллан По, а эта жалкая развалина перед вами – всего лишь мой двойник, мерзкий Зеркальный По.

– Ты спрашиваешь о Вирджинии… – медленно проговорил Зеркальный По. – Ты что, явился прямо из ада? Чёрный бес. Вирджиния теперь в безопасности, тебе до неё не добраться. – Он провёл дрожащей рукой по лбу. – Ты вообще существовал до этого мига, или моё порочное воображение выдумало тебя всего целиком? – Похоже, он и впрямь принял нас за дурные галлюцинации.

– В безопасности где? – воскликнул Эдди. – Я должен искупить свою вину перед ней!

– В безопасности – в могиле! – прорычал Зеркальный По. – И прежде чем ты осквернишь её, мерзкий упырь, я отправлю тебя обратно к Отцу лжи!

Охваченный внезапным приступом ярости и отвращения, Зеркальный По вскочил на ноги. Он попытался схватить трость, но та упала на пол и откатилась. Вместо того чтобы нагибаться за ней, он схватил увесистую бронзовую линейку, лежавшую на капитанском столе.

– Бес Противоречия, наконец-то я сошёлся с тобой лицом к лицу!

Он шагнул вперёд и со всей силы обрушил тяжёлую линейку на своего двойника.

Эдди вскрикнул и сжался, но мне хватило присутствия духа, чтобы броситься вперёд и перехватить запястье Зеркального По. Линейка со звоном упала на пол. Силла тут же подобрала её и замерла наготове на случай нового нападения.

– Пожалуйста, мистер По, – взмолился я. – Возьмите себя в руки. Этот человек и впрямь ваш двойник – или вы его, – но во всём этом нет ничего дьявольского. Мы явились не из ада, а с другой Земли, с настоящей Земли – во всяком случае, мы считаем её таковой. Для нас ваш мир – это своего рода Зеркальная Земля. Поверьте, наше путешествие было фантастическим в высшей степени. Только успокойтесь, и позвольте нам всё рассказать.

– Вирджиния мертва, – разрыдался Эдди, опустившись на пол. – Я жалкий грешник.

Зеркальный По сделал неловкий шаг назад и оглядел нашу троицу: красавицу Силлу с белокурыми волосами, красными зубами и чёрной кожей, чья сильная рука теперь сжимала бронзовую линейку; меня – хрупкого чернокожего шестнадцатилетнего юношу с правильными чертами лица, изъясняющегося на редкость изысканно; и несчастного, словно вымазанного чернилами Эдди, в котором столь явно угадывался терзаемый муками творец и который был безошибочно узнаваемой точной копией самого Зеркального По в молодости. Зеркальный По медленно поднял свою трость и принялся поглаживать её набалдашник. Я заметил стык в шести дюймах ниже рукояти. Может, если за неё потянуть, внутри окажется клинок?

– Всё прямо как в одном из ваших рассказов, мистер По, – успокаивающе произнес капитан. – Может, вам стоит записать их историю? Вышел бы отличный роман с продолжением для того нового журнала, о котором вы мне толковали… «Стилуса»! А теперь скажите мне честно, вы трое, как вы здесь оказались?

– Мы не рабы, – твёрдо сказал я. – Вы должны понять, мы не беглые рабы.

– Допустим, я вам поверю, – отозвался капитан. – Но откуда же вы тогда явились?

– Мы… мы поднялись из моря, – ответил я. – Изнутри Полой Земли.

При виде лежащего на полу Эдди – такого беззащитного и жалкого – выражение лица Зеркального По уже смягчилось. А моё упоминание Полой Земли окончательно пробудило его интерес. Едва заметная улыбка тронула его бледные губы, и он снова устроился в кресле, опять прислонив трость к подлокотнику.

– Тогда рассказывайте, – произнёс он. – Уснуть этой ночью я уже не надеюсь. Помогите мне скоротать время и поведайте свою историю, молодой…

– Меня зовут Мейсон Алджерс Рейнольдс. Я белый, я джентльмен. Мое невероятное путешествие началось тринадцать лет назад, когда я покинул отцовскую ферму в Хардвере, штат Вирджиния.

– Не рассказывай ему, – сказал Эдди, лежащий на полу. – Он просто хочет присвоить себе всю славу. Если кто и напишет нашу историю, то только я!

Силла, не привыкшая к высокой гравитации Зеркальной Земли, тоже села на пол.

– Давайте послушаем эту историю, – сказал капитан Пэрриш и позвонил в колокольчик. В дверях снова возник Билл Болдуин с волосами, стянутыми в хвост. – Билл, принеси нам три стула.

– И рому с горячей водой, – прохрипел Эдди. – Я целый год не пил.

– Так даже лучше, – горячо сказал Зеркальный По. – Алкоголь – это смерть. Не надо рому; принесите ещё чаю.

Он говорил с самоотречённой убеждённостью человека, лишь недавно вырвавшегося из бездны.

Вскоре Билл и юнга принесли стулья и чай. Я начал свой рассказ в десять вечера по часам капитана, и когда в четыре часа утра усталость вынудила меня прерваться, я всё ещё не дошёл до конца. После нашего путешествия Эдди настолько выбился из сил, что продремал большую часть моего повествования. Мой рассказ был далеко не таким полным, как те главы, что вы уже прочитали: я намеренно обошёл стороной всё, что касалось Вирджинии, – от подробностей брачной ночи По до того состояния, в котором мы нашли спрятавшегося на «Осе» Эдди. Зеркальный По, державший под рукой свою грозную трость, был слишком нестабилен, чтобы выдержать подобные откровения.

Он слушал меня со всеми признаками живейшего интереса и изумления, и всё же, пока я говорил, меня не покидало ощущение, будто мысленно он находится где-то очень далеко. Он напоминал дуплистое дерево, в котором укрылись мелкие птахи, лишь изредка выглядывающие наружу сквозь щели в коре. Сразу было видно, что сердце его отягощено множеством печалей и что он успел изведать подлинное безумие. Он охотно отдавался течению моего длинного, полного отступлений повествования, но воспринимал его как человек во сне – не задавая вопросов и не пытаясь до конца поверить в происходящее. И всё же последние слова, сказанные им нам перед тем, как мы спустились в кубрик кочегаров, подарили мне надежду на то, что наше общение ещё продолжится.

– Я нынче сам не свой. Ваша история… если бы только я мог сосредоточиться на ней получше… – Он тяжело вздохнул. – Возможно, мы побеседуем ещё раз, когда я вернусь из Филадельфии. Напомните, будьте добры, как вас зовут?

– Мейсон Рейнольдс, – ответил я. Помня о нашем плане незаметно ускользнуть с корабля, я наклонился к нему и прошептал: – Вы сможете найти нас в пансионе Джилли Тэклер на Грин-стрит, там, где она пересекает Национальную дорогу.

– Я хорошо знаю те места, – сказал Зеркальный По.

– Не рассказывай ему секретов, – сонно пробормотал чернокожий Эдди, коснувшись своего ожерелья. – Пока не рассказывай.

Мы улеглись отдохнуть пару часов под присмотром подремывающего Айрэба. Вскоре после рассвета Зеркальный Лютер разбудил нас.

– Через час причалим, – прошептал он мне, склонив надо мной своё огромное чёрное лицо. – Я покажу вам угольный жёлоб.

Эдди просыпался тяжело и неохотно. Известие о смерти Зеркальной Вирджинии подкосило его сильнее, чем я ожидал, а кроме того, его глубоко уязвлял очевидный масштаб личности Зеркального По.

Несмотря на свою надломленность и внутреннее опустошение, Зеркальный По обладал аурой великого человека, и все замечания капитана Пэрриша и других офицеров лишь укрепляли это впечатление. В отличие от Эдди, Зеркальный Эдди остался верен литературному поприщу и упорно трудился, создав себе международную славу поэта, писателя и авторитетного литератора. У Эдди всё ещё оставалась возможность попытаться сделать то же самое, но каких трудов ему это будет стоить, когда столь многие рассказы По уже стали достоянием публики? И откуда у Зеркального По взялась эта невероятная решимость оставаться трезвым? Мой Эдди, напротив, был готов напиться до бесчувствия. И все свои жалобы и тревоги он теперь изливал мне.

Тем временем Зеркальный Лютер устроил нас троих вместе с Арфом в глубине просторного угольного бункера, прямо под трубой-воронкой, которая, по его словам, вела к люку в борту «Покахонтас». Когда мне наконец удалось заставить Эдди умолкнуть, я как мог объяснил Силле наше положение. Пока что Зеркальная Земля ей не слишком нравилась.

Чуть позже в кубрике кочегаров поднялся шум – за нами пришел офицер, но я не знаю, хотел ли он нас освободить или заковать в кандалы. Капитан Пэрриш всем своим видом показывал, будто считает нас свободными людьми, но, возможно, он вёл какую-то хитрую игру. Во всяком случае, он украдкой бросал долгие взгляды на Силлу. Мы рассудили, что безопаснее положиться на мудрость Зеркального Лютера и уйти тайком.

Поиски прервала суматоха, связанная с швартовкой: топот матросских ног по палубе, рёв парового двигателя, помогавшего преодолевать узкие места, грохот фалов и глухое хлопанье парусов. Пассажиры сходили на берег шумно, словно стадо коров, а затем за работу принялись грузчики, выкатывая бочки с табаком из трюма «Покахонтас». Подумав, что, если мы будем ждать слишком долго, нас могут найти – или завалить тоннами нового угля, – я пополз вверх по желобу. Какая-то добрая душа уже сняла крышку люка, и я смог высунуть голову прямо через отверстие в борту корабля. Камни причала находились всего в четырёх футах подо мной! Я крикнул Эдди, чтобы он подал мне Арфа. Просунув Арфа наружу, я сам выбрался через люк и спрыгнул на твёрдую землю Зеркальной Земли. Следом вылезли Эдди и Силла. Несколько негров видели наше появление, но ничего не сказали. Двигаясь быстро, мы миновали причал и свернули в боковой переулок. Там мы ненадолго остановились, пока Арф неистово отряхивался, избавляясь от угольной пыли. Хотелось бы мне так же легко вернуть свой прежний цвет кожи.

– Куда Лютер велел нам идти? – спросил Эдди.

– Он сказал идти в пансион Джилли Тэклер, – ответил я. – На Грин-стрит, у пересечения с Национальной дорогой.

– Западные трущобы! – воскликнул Эдди. – Я когда-то жил там с Вирджинией и миссис Клемм. – Взгляд его снова помрачнел. – Точнее сказать, там жил знаменитый Зеркальный По. А там, где жил я… ах, Мейсон, мир, в котором жили мы с тобой, бесконечно далёк отсюда.

До пансиона Джилли Тэклер мы дошли без особого труда, отшагав милю-другую. Правда, одеты мы были лишь наполовину, но поскольку мы были чёрными, никому не было до нас дела. Заведение Джилли представляло собой ветхий трёхэтажный деревянный дом, на верхних этажах которого располагалось по пять комнат. На первом этаже находились кухня, общая гостиная, личные комнаты самой Джилли и ещё одна комната под сдачу. Подвал же служил безраздельной вотчиной мистера Тёркла – доверенного лица Джилли, мастера на все руки и, как поговаривали жильцы, её полюбовника.

Джилли была полной негритянкой, увешанной дешёвой бижутерией. Кожа у неё была светло-коричневая, губы ярко накрашены красным, а голову венчал розовый тюрбан. Я представил ей нашу компанию и попросил просторную комнату. Джилли была совсем не прочь сдать нам жильё, но потребовала плату вперёд. Заговорив на языке цветочного народа, я спросил у Силлы, могу ли я отдать Джилли свой драгоценный камень. Силла поинтересовалась, нельзя ли вместо этого пожертвовать семенем или ракушкой. Я резонно рассудил, что на Джилли это не произведёт ни малейшего впечатления, и после недолгих препирательств Силла разрешила мне продать самоцвет. Одолжив у Джилли перочинный нож, я срезал своё свадебное ожерелье и соскрёб волокна, покрывавшие сверкающий камень. Джилли пришла в полный восторг от его сияния. Это был прозрачный, как слеза, самоцвет размером с лесной орех. Он преломлял свет, превращая его в радугу, с невероятной силой настоящего бриллианта.

– И где ж ты его взял, Мейсон? – полюбопытствовала Джилли. Она почти не сомневалась, что мы – беглые рабы. – У хозяина своего утащил, а?

– Он не краденый, – заверил я её. – Хоть у нас и нет документов, мы не беглые рабы. Этот камень был добыт в далёкой-далёкой стране.

– В Матушке-Африке? Так это оттуда Силла родом? И как это она волосы свои так выбелила?

– Это особенность её племени, – уклонился я от ответа. – Да, можно сказать, мы с Эдди – моряки, встретившие Силлу в Африке.

– На Чёрном Континенте, – вставил Эдди. – Мадам Тэклер, я вижу, что вы страстно желаете заполучить этот камень, и совершенно справедливо. Такие самоцветы носят африканские царицы. Если мы отдадим его вам, позволите ли вы нам пожить здесь в течение… – Подумав о беременности Силлы, я назвал срок: – Девяти месяцев?

– Девяти месяцев? – она взяла самоцвет и попробовала его на зуб. – Ежели ювелир скажет, что настоящий…

– Пожалуй, будет лучше, если мы сами отнесём его к ювелиру, – сказал Эдди, протягивая руку к камню. – Вы можете кого-нибудь порекомендовать?

– Шесть месяцев, – отрезала Джилли, не отрывая глаз от сверкающего камня. – Есть хорошая большая комната на третьем этаже. Номер одиннадцать. Вы поднимайтесь, а я пока покажу его мистеру Тёрклу. Коли он решит, что настоящий, живите себе бесплатно целых шесть месяцев.

– С питанием? – спросил Эдди, как бывалый постоялец доходных домов. – И не подкинете ли нам ещё десять долларов?

– Обедом накормлю, но лишней десятки у меня нету. Шёл бы ты лучше искать работу, Эдди. Что там у вас ещё в этих ожерельях?

Я срезал ещё несколько нитей с моего ожерелья. Джилли приглянулась диковинная раковина каури и глянцево-красное семечко.

– А пять долларов дадите? – спросил я.

– Ишь чего захотел. – Ваша комната на третьем этаже, в конце коридора. Номер одиннадцать, две единицы. Это к удаче. На углу улицы есть водоразборная колонка, если захотите помыться. Уголь для печки берите внизу у мистера Тёркла.

– Спасибо.

– А пёс этот ваш… к дому приучен? Не кусается?

– С ним не будет хлопот. Его зовут Арф. – Я в очередной раз вставил свою старую шутку: – Он такой умный, что знает собственное имя, и такой знаменитый, что все остальные собаки только о нём и судачат.

Джилли вежливо хмыкнула и снова принялась разглядывать свой новый камень.

В комнате было две кровати – точнее, просто тюфяки на полу. Один для нас с Силлой, другой для Эдди и Арфа. Комната была страшно грязной. Какое ужасное место, чтобы привести сюда Силлу! Эдди был в глубоком унынии от того, что оказался в негритянском пансионе, да ещё и деля постель с собакой. Он принялся меня донимать, пока я не отдал ему один из наших долларов и раковину каури. После этого он ушёл. Я отнёс наш кувшин к колонке на углу и набрал воды. Затем, первым же делом, я отмыл стены и отчистил засохшие плевки с нашей печки. Одолжив метлу у мистера Тёркла – лысого смуглого мужчины почти без подбородка, – я выплеснул остатки воды на пол и вымел большую часть грязи в коридор.

Затем я затопил печку и поставил на неё таз, чтобы согреть воду. Три похода к колонке – и я принёс достаточно, чтобы наполнить посудину. Мы с Силлой вымылись. Ей это очень понравилось; то, как вода вела себя при нашей гравитации, приводило её в восторг – точно так же, как меня когда-то восхищали невесомые водяные шары Полой Земли. Для Силлы сама возможность тонкой струйкой лить воду из кувшина в таз была удивительной новинкой.

Смыв с себя дорожную грязь, мы отправились покупать одежду, а Арф следовал за нами по пятам. Те рубашка и брюки, что были на мне, превратились в сущие лохмотья. Неподалёку от пансиона Джилли была улица с лавками для чернокожих. Я взял себе льняную рубашку и камвольный[36] костюм. Силла была готова надеть то же самое… пока не заметила, что другие женщины носят платья. Она выбрала себе красивое жёлтое платье, цветом похожее на цветок с её родины, а я купил ей плотный синий жакет, чтобы носить поверх. Обувь, носки и нижнее бельё мы тоже приобрели. Затем мы отправились на небольшую прогулку.

Там, в Полой Земле, Силла никогда не носила обуви и, строго говоря, толком не ходила пешком, так что ноги у неё сильно разболелись. Мы нашли сквер со скамейками и присели. День начинался пасмурным, но теперь распогодилось, хотя было прохладно. Яркие осенние листья усыпали зелёную траву. Арф улёгся и внимательно смотрел на нас. После столь долгого текелили с ним я воспринимал его почти как настоящего человека.

– Оофана гулу, – сказал я Силле, указывая на пролетавший мимо красный кленовый лист. Чтобы помочь ей выучить английский, я взял за правило повторять всё дважды: сначала на своём ломаном языке цветочного народа, а затем по-английски. – Этот лист красивый. – Мне очень хотелось, чтобы ей здесь понравилось.

– Гулу, – согласилась Силла с улыбкой.

Её белокурые волосы и красные зубы привлекали много внимания в лавках, но я твёрдо держался версии, что она – африканская принцесса из неведомого племени. Людям эта история нравилась.

Но тут вдруг кто-то бесцеремонно ткнул меня палкой. Это был полицейский.

– А ну проваливай отсюда, ниггер, – заявил он мне. – И кралю свою забирай. Скамейки – они для белых.

Пока мы шли обратно к пансиону Джилли, я попытался объяснить всё это Силле. Учитывая, что в её племени благоговели перед чёрными богами, ей было трудно понять, почему здесь, на Зеркальной Земле, белая кожа считается признаком превосходства. Я же, со своей стороны, гадал, сколько недель или месяцев пройдёт, прежде чем мы посветлеем до нашей прежней белизны.

На ужин Джилли и мистер Тёркл подали жирное варево из зелени, солонины, кукурузного хлеба и фасоли. Еда была сытной, хотя и не бог весть какой изысканной. Эдди нигде не было видно. После ужина мы с Силлой поднялись в свою комнату и предались любви. Вскоре после наступления темноты вернулся Эдди – возбуждённый, буквально сияющий от восторга. Вместо того чтобы напиться, как я ожидал, он раздобыл где-то перья с бумагой и весь день провёл за сочинительством! Ни в один приличный кабак для белых его бы не пустили, а негритянские заведения вызывали у него отвращение. В итоге он просидел весь день на задней скамье в церкви – и ни какой-нибудь, а в великолепной Базилике Успения Пресвятой Богородицы Зеркального Балтимора. Растроганный тем, с каким рвением пишет этот полуголый чёрный человек, церковный служитель дал Эдди рубашку и туфли, а в придачу ещё и накормил обедом.

И что же Эдди написал? Он зажёг свечу, которую умыкнул с бокового алтаря, и протянул мне два мелко исписанных листа бумаги.

Я ожидал увидеть начало хроники нашего путешествия, но вместо этого обнаружил, что Эдди сочинил длинное стихотворение со сложным, причудливым ритмическим рисунком под названием «Ворон». Я дважды перечёл его про себя, а затем уговорил Эдди прочесть его нам вслух. И пусть Силла не понимала ни слова, меланхоличная музыка стиха совершенно заворожила и её.

Даже сейчас я чувствую себя совершенно потрясённым силой последних трёх строф Эддиного «Ворона». Поддавшись безумным фантазиям, навеянным странной птицей, поэт открывает самую сокровенную надежду своего сердца, но получает полный отказ. Затем в ответ он принимает вызывающую позу, но этот вызов быстро сменяется отчаянной мольбой о том, чтобы птица «вынула жестокий клюв из сердца». А после, в душераздирающей последней строфе, происходит окончательное падение в кошмарное, гнетущее оцепенение.

«Ты пророк, – вскричал я, – вещий! «Птица ты – иль дух зловещий,

Этим небом, что над нами, – богом, скрытым навсегда, -

Заклинаю, умоляя, мне сказать – в пределах Рая

Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,

Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

– Сейчас херес был бы в самый раз, – заметил Зеркальный По. – Перед шампанским и устрицами. Официант, налей нам по бокалу амонтильядо?

– Да, сэр.

Когда официант отвернулся от буфета, неся небольшой серебряный поднос с четырьмя бокалами, я впервые смог как следует его разглядеть. Это был Ота?! Нет, нет – это был Зеркальный Ота, точная копия моего Оты, только на двенадцать лет старше и несколько располневшая.

– О-о, ого, Ота! – воскликнула Силла. – Почему ты старый, Ота?

И без того озадаченный видом белого джентльмена, обедающего в компании трёх рабов, Зеркальный Ота от восклицания Силлы и вовсе обомлел. Молча он подал каждому из нас по хрустальному бокалу хереса амонтильядо: сначала Зеркальному По, затем Силле, потом Эдди и, наконец, мне. Когда я взял свой бокал, Зеркальный Ота заглянул мне в лицо и так и отшатнулся от неожиданности.

– Ты из Виргинии будешь? – спросил он меня.

– Я Мейсон Рейнольдс, – ответил я. – Копия того Мейсона, что ты знал.

Зеркальный По и Эдди вовсю обменивались тостами, пока Силла переводила взгляд с Зеркального Оты на меня.

– Это Зеркальный Ота, – объяснил я ей. – Не наш Ота. Как Эдди и Зеркальный По.

– Ты меня никогда раньше не видал? – спросила Силла Зеркального Оту.

– Теперь вижу, – отозвался тот. – Ты рабыня аль вольная? Я вот вольный. Вы откуда будете?

– С Ялмез, – ответила Силла. Она похлопала меня по плечу. – Он раб, а я вольная.

– Да нет же, Силла, ты всё перепутала: мы оба свободны, а Зеркальный Ота – раб. Я белый, – сказал я, поворачиваясь к Зеркальному Оте. – А Силла – моя жена.

– Чушь собачья, – пробормотал Зеркальный Ота, выпятив губы.

Я придумал, как его убедить.

– Эй, Арфи, – позвал я. – Эй, Арф!

Арф поднялся и отряхнулся с такой силой, что уши захлопали по голове. Было видно, что он наслаждается возвращением к нормальной гравитации.

– Арфи! Пойди поздоровайся. Это же Ота!

Арф повёл носом, улавливая запах Зеркального Оты, и затем, признав поразительное сходство, опёрся передними лапами о него и тихонько заскулил в знак приветствия.

– Узнаешь Арфа? – спросил я. – Старого друга?

– Арф! – вскричал Зеркальный Ота. – Как ты сюда попал, дружок? Я же оставил тебя дома под кроватью!

– У тебя есть такой же пёс? Зеркальный Арф?

– Да какой ещё зеркальный, – буркнул Зеркальный Ота, поглаживая Арфа по голове, но не особо на него глядя. – Разве что шерсть с него вечно сыплется. И ничего, окромя каши, он больше лопать не может. Не пойму, как он за мной сюда увязался…

Тут он случайно скользнул взглядом по голове Арфа, которая покоилась у него на бедре, пока он её гладил. Ота удивлённо хмыкнул и резко отдёрнул руку.

– Это не Арф! Этот пес еще совсем молодой!

Он подошёл ко мне вплотную и принялся пристально вглядываться в моё лицо. Он почти разозлился.

– Кончай врать и выкладывай, откуда ты. Я ещё могу поверить, что твой пёс – сынок Арфа, и я вижу, что масса Рейнольдс был твоим папашей. Но кто твоя мамка? Уж не Тёрл ли её звали? Кто тебя вырастил и где?

Зеркальный Ота принял меня за Пёрли – того самого маленького «племянника», чьей матерью была Тёрл, а отцом – па! Воспоминания о той кошмарной рождественской ночи, когда па изнасиловал Тёрл, нахлынули на меня. Я вспомнил, как Ота разломал нашу новую игру в кегли и убежал, чтобы, сжавшись в комок, плакать посреди пустого поля, и вспомнилось наше последнее прощание у Бесчисленных Морей. Сердце у меня как-то странно ёкнуло – словно раскрылся цветок. Я перехватил его руку и сжал в своих ладонях.

– Поверь мне, Ота, я не Пёрли. Я Мейсон Рейнольдс из другого мира. По пути сюда я прошёл сквозь мощное сияние, сделавшее меня чёрным, и теперь я начинаю понимать, каково это – быть чёрным. Мне жаль, что я вообще когда-то считал тебя и твою родню рабами. Прости за то, что па сделал с Тёрл в то Рождество.

Зеркальный Ота выдернул руку и уставился на меня.

– Никакой ты не Мейсон, потому как Мейсон мёртв с тридцать шестого года. Я сам видел, как он помер. Это я принёс его обратно к отцу. Нечего мне тут толковать про Мейсона Рейнольдса. Я с ним вместе вырос и сам видал, как его в землю зарыли.

– Ещё амонтильядо, любезный, – окликнул Зеркальный По Зеркального Оту. – А потом кончай своё карканье и подавай устриц!

– Сам себе налей! – крикнул я. Я схватил бутылку хереса и с грохотом поставил её на стол перед Эдди и Зеркальным По. – Валяйте, вы оба! Напивайтесь, сходите с ума, но не смейте командовать Отой!

– А ну сядь аль проваливай, Пёрли, – резко отрезал Зеркальный Ота. – И не лезь говорить за старших. Я официант, и мне надо подавать на стол.

– Зеркальный Ота! – воскликнул Эдди, наконец-то обратив внимание на происходящее.

– Точно, – сказал я. – Тебе не кажется, что он должен поесть с нами?

– Нет. – Эдди налил себе и Зеркальному По ещё по бокалу хереса. – Пей свой херес, Мейсон, хотя бы как лекарство от хандры и безумия. Помни – это Зеркальный мир.

Мы с Силлой сели на свои места и пригубили херес. Он был сладким и крепким. Алкоголь тут же ударил Силле в голову, и она захихикала.

Стол был продолговатым; мы сидели по двое с каждой стороны. Эдди и Силла расположились напротив Зеркального По и меня. Мы с Зеркальным По сидели спиной к коридору. Из двух окон гостиной нам открывался вид на улицу. Морской бриз разогнал низкие предрассветные облака, а затем стих, оставив ясное, солнечное утро вторника, второго октября 1849 года. Глядя в окна, я видел колышущуюся красно-жёлтую листву двух клёнов и вяза. Трость Зеркального По стояла в углу. Окна разделял дубовый буфет – низкий, высотой по пояс шкаф с плоским верхом и ножками в виде грифонов. Силла и Эдди сидели лицом к внутренней стене гостиной, на которой висели канделябры, находилась дверь и висело ещё одно огромное, обрамлённое красными шторами зеркало отеля Барнума. Зеркальный По сидел слева от меня, там же была и дверь в спальню. Силла сидела прямо напротив меня.

– Я бы хотел послушать продолжение вашей повести, – сказал мне Зеркальный По. Похоже, два бокала его изрядно взбодрили. – На «Покахонтас» вы рассказали о своём путешествии в Антарктиду, о падении сквозь Отверстие Симмса, о жизни в племени Силлы и о вашем втором падении к центру Земли. Расскажите подробнее о том, что вы там обнаружили; расскажите мне о Великих Древних и о водовороте между мирами.

– А он рассказывал вам про текелили? – вмешался Эдди. – Все слои сознания становятся столь же очевидными, как пласты породы в каменоломне. О, это чудесное единение со Всем сущим… – Голос его затих, но он тут же начал снова: – Куда вы дели опиум, мистер По? Если мы немного покурим, то испытаем нечто весьма похожее.

– Я предпочитаю его есть, – ответил Зеркальный По.

Он залез в карман и извлёк оттуда тёмный бесформенный комок липкой маковой массы. Своим острым как бритва перочинным ножом он отрезал кусок, размером и формой напоминающий небольшую апельсиновую дольку. Затем разделил его надвое и половину отдал Эдди.

– Шампанского, любезный! – пропел Зеркальный По и положил опиум на язык.

Я снова попытался было заступиться за Зеркального Оту, но не успел и слова вымолвить, как тот повернулся и смерил меня свирепым взглядом, не переставая при этом открывать бутылку шампанского. Он выпятил губы и прищурился – точь-в-точь так же, как делал мой Ота, когда сердился настолько, что собирался задать взбучку кому-нибудь из мальчишек. Я решил, что сейчас благоразумнее оставить его в покое и поговорить с ним наедине позже.

Шампанское запенилось в наших фужерах с громким шипением. Ни Эдди, ни Зеркальный По не подумали произнести тост, а просто принялись за выпивку. Я поднял свой бокал за Силлу. Она понюхала его, пригубила, закашлялась и снова захихикала. Зеркальный Ота убрал бутылку хереса с бокалами и принёс каждому из нас по восемь устриц на льду. Они были сочными и свежими, с ярким вкусом моря. Ели мы их с огромным удовольствием.

Ещё по бокалу шампанского – и вот настал черёд утки и «Марго». На буфете красовались две жареные утки; Зеркальный Ота отрезал каждому из нас по сочному медальону из грудки, сочащемуся розовым соком, и по кусочку ножки с хрустящей корочкой. С краю каждой тарелки он положил по ложке смородинового желе, а рядом – колышущуюся горку хлебного пудинга с начинкой из орехов, грибов и зелени. Зеркальный Ота обнёс всех соусником с прозрачной подливкой, царственно сдобрив наши тарелки. Затем он вновь наполнил фужеры для шампанского и разлил по четырём бокалам терпкое, ароматное, насыщенно-красное «Марго». Эдди, Силла и я набросились на еду как волки, да и Зеркальный По ел так же жадно, будто привык к подобной роскоши не больше нашего.

Зеркальный Ота разложил добавку всем желающим, снова наполнил бокалы с «Марго», положил по третьей порции, опять долил шампанского, а затем вернулся к устрицам. Когда мы совсем закончили с обедом, он убрал тарелки и принёс нам коньячные бокалы, а также бутылки коньяка и арманьяка. Эдди и я поведали об остатке нашего пути; Зеркальный По и Эдди предавались воспоминаниям об общем детстве; Зеркальный По с величайшим увлечением расспрашивал Силлу о флоре и фауне Ялмез; а я рассказал о нашем союзе с Силлой и о нашем ребёнке, который должен родиться в июне тысяча восемьсот пятидесятого года – по моим подсчётам по времени Зеркальной Земли.

Хотите верьте, хотите нет, но пять часов вечера уже давно миновали. Ота зажёг канделябры на стене и поставил две свечи к нам на стол. Все четверо были уже довольно основательно пьяны – Силла до такой степени, что сбросила туфли и улеглась прямо на пол.

Зеркальный По попросил подать ему трость, затем поднялся и неторопливой, уверенной рукой налил пьянящую смесь двух напитков в три бокала из гранёного хрусталя.

– Трубку! – воскликнул Эдди. – Позвольте мне прочистить голову трубкой, мистер По.

– И не лауданум? – хладнокровно осведомился Зеркальный По.

– Пока нет.

– Ну что ж. – Зеркальный По ушёл в спальню и вернулся с маленькой латунной трубкой и тонкой деревянной дощечкой. – Официант! – позвал он.

– Да, сэр.

– Не желаешь ли присесть и выкурить трубку?

– Благодарю вас, полковник.

Зеркальный Ота сел во главе стола между Эдди и Зеркальным По, отодвинув свой стул на почтительное расстояние. Пока он резал и разделывал утку, Арфу то и дело перепадали сочные жирные куски. Довольный, испачканный жиром Арф неторопливо подошёл и улёгся у его ног.

Зеркальный По отщипнул от своего комка опиума маленький кусочек и скатал его в шарик. Он положил шарик в трубку и протянул ее Эдди. Затем отломил от дощечки длинную тонкую щепку, зажёг её от свечи и поднёс к чашечке трубки. Эдди затянулся, и густой, смолистый опиум расплавился, запузырился и у самого основания разгорелся рубиново-красным светом. Это напомнило мне Центральную Аномалию, если смотреть на неё с со стороны Антарктиды, из устья Отверстия Симмса.

Я встал и потянулся. Силла безмятежно спала на толстом ковре. На нашем родном бутоне или среди Бесчисленных Морей это было бы совершенно естественным делом, но здесь, в рабовладельческом штате Мэриленд, могло показаться возмутительным вызовом общественным нравам. Я заставил Силлу подняться. Мы прошли в спальню, и я уложил её на чистое белое постельное бельё: снизу была простыня, а сверху – мягкое стёганое одеяло в льняном пододеяльнике.

– Оомо губа’ам, Мейсон, – сказала она, сонно мне улыбаясь. – Тут очень хорошо. Ты тоже ложиться?

Я всматривался в полные, вывернутые губы Силлы, в её идеальный нос, золотистый пушок волос на висках, изящные изгибы ушей. Почему бы и не лечь с ней в постель? У меня не было особого желания курить опиум с Зеркальным Отой и обоими По.

– Да.

Я притворил дверь и разделся. Силла стянула платье, и теперь мы впервые лежали обнажёнными между простынями.

– Вот как всё должно быть, – сказал я Силле. – Когда мы снова станем белыми, мы всегда будем так жить.

– Губа’ам.

Мы любили друг друга почти час, а затем провалились в глубокий сон.

Я проснулся где-то после полуночи от звуков смеха в соседней комнате. Во рту был мерзкий привкус, а в голове сильно стучало. Неужели эти трое всё ещё продолжали? Я натянул брюки и приоткрыл дверь спальни, чтобы посмотреть.

Огарки свечей всё ещё ярко горели. Посуда и остатки утки всё так же стояли на буфете рядом с опустевшими бутылками из-под вина и шампанского. На столе лежал изрядно уменьшившийся в размерах комок опиума и стояли коричневый аптечный флакон с лауданумом, полный почти доверху, да бутылки из-под коньяка и арманьяка, опустевшие на три четверти.

Эдди, Зеркальный По и Зеркальный Ота сидели там же, где и в тот момент, когда я их и оставил, каждый со своим бокалом, а Зеркальный По всё так же держал под рукой свою трость. Эдди как раз раскуривал опиумную трубку. Его движения отличались изысканной, размеренной плавностью.

В монохромном свете свечей цвет кожи не так бросался в глаза. Когда Эдди и Зеркальный По склонялись друг к другу, они казались похожими как никогда: одинаковые высокие лбы, маленькие усики и утончённые подбородки. Опиумный дым струился над трубкой Зеркального По, наполняя и без того задымлённый воздух ещё более пряным и густым ароматом.

Я надел рубашку, придвинул стул и сел рядом с Зеркальным Отой. Мне всё ещё хотелось расспросить его о том, как погиб Зеркальный Мейсон, и о том, как поживают остальные в Зеркальной Виргинии. Впрочем, теперь я чётко осознавал, что сам туда ни за что не поеду. Прежде я подумывал отвезти Силлу в Зеркальный Линчберг, чтобы устроить настоящее церковное венчание – но чем дольше мне приходилось ходить чёрным, тем меньше мне хотелось иметь хоть что-то общее с рабовладельческими штатами. Покинув Балтимор, я направлюсь на север или на запад.

– Привет, Ота. – Он медленно повернулся и уставился на меня одурманенными, налитыми кровью глазами. – Я уже говорил тебе, что я копия Мейсона, и ты мне не веришь, но можешь хотя бы рассказать, как погиб твой Мейсон? Кто в него стрелял и за что?

– Да это ж клятый конюх из отеля «Либерти» его и шлёпнул, – медленно проговорил Зеркальный Ота. – Мейсон просадил в том отеле всё папашино золото, а как полез красть его обратно, этот паршивый мелкий ублюдок и влепил Мейсону пулю прямо в затылок.

Конюх! Все свелось к тому мгновению, когда мы с конюхом выстрелили друг в друга. Именно в этот момент моя Земля и Зеркальная Земля разошлись. Я почувствовал себя уязвимым, точно кукурузное зёрнышко, угодившее в мельничные жернова.

– А на Вавоне ты женился? – спросил я, просто чтобы хоть что-то сказать.

Зеркальный Ота уставился на меня тяжелым взглядом. Его тело медленно покачивалось взад-вперёд.

– Не-а. Потом женился. Встретил девку в Балтиморе, как перебрался сюда… поди уж лет десять назад. Трое детишек у нас с ней, да ещё двое от других девок.

– Па… па дал тебе вольную?

– Он помер через два года после Мейсона, и по его завещанию всем рабам дали вольную. Он даже земли немного оставил Люку и Тёрл. По-своему он был хорошим человеком. Люк и Тёрл так там и остались, а я – я убрался из этой дыры поганой, как только смог.

У меня перехватило дыхание. Если Зеркальный па мёртв, может ли мой настоящий па быть ещё жив? Вряд ли. Па умер, и во всём мире не осталось ни души, кому я был бы нужен. Я попытался сморгнуть подступившие к глазам слёзы. Эдди подтолкнул меня локтем и протянул трубку. Я никогда не курил с ним и Отой в Норфолке, да и сейчас, убитый горем, не видел для этого причин. Судя по ним троим, это пристрастие никого счастливее не сделало. Я передал трубку Зеркальному Оте, и тот докурил ее до самого конца.

Все трое безвольно откинулись на спинки стульев, безмолвно уставившись на пламя свечей и созерцая видения. Меня мучила нестерпимая жажда. Воды не было, но на буфете в одной из бутылок я нашёл остатки шампанского и наполнил бокал. Арф проснулся и принялся выклянчивать ещё кусочек утки. Я покормил его и сам немного перекусил. С болью от смерти па в сердце, я был рад компании Арфа. Покончив с едой, я уже собирался вернуться в постель, как вдруг Эдди заговорил.

– Вирджиния, – простонал он. – Где Вирджиния?

Зеркальный По до этого сидел неподвижно, словно восковая фигура, но упоминание имени покойной жены заставило его ожить. Он отщипнул ещё опиума, заново набил и раскурил трубку. Выпустив сизое облако струящегося дыма, он принялся шептать имена женщин, о которых когда-то писал, всматриваясь в клубы так, словно видел их лица.

– Аннабель Ли. Улялюм. Линор. Юлали. Лигейя. Морелла. Элеонора. Береника. Елена.

– Вирджиния, – упрямо повторил Эдди. – Как умерла твоя Вирджиния?

– Наглый глупец, – отозвался Зеркальный По. – Разве у тебя нет своей Вирджинии в том фальшивом мире, что породил тебя?

– Она мертва, – выдохнул Эдди, давясь этим словом. – Я убил её.

– Ты сделал что?!

– Это… это был несчастный случай. Я дал ей лауданум.

– Лауданум, – пробормотал Зеркальный По, словно теряя нить разговора. – Весьма кстати. – Он откупорил аптечный флакон со спиртовой настойкой опиума и плеснул щедрую порцию в свой бокал, смешивая её с уже налитым алкоголем. Подняв бокал, он снова перевёл взгляд на Эдди. – Что это за ожерелье на вас? – спросил Зеркальный По. – Вы что же, дикарь?

– Вам этого знать не положено, – отрезал Эдди.

– Там драгоценности? – не отступал Зеркальный По. – Почему бы вам не уступить мне одну? – Внезапно его забила крупная дрожь, будто в приступе лихорадки. – Мне нужны деньги для «Стилуса», не забывайте. Быть может, вы со своим Мейсоном могли бы описать для нас свои приключения. Отдай мне один из самоцветов, гнусный детоубийца! – Он подался вперёд и вцепился в ожерелье.

Эдди резко отпрянул, и нити ожерелья лопнули. На стол упал белый зуб – передний зуб Вирджинии.

Зеркальный По так и эдак вертел головой, пытаясь разглядеть, что перед ним, и попутно перебирал пальцами нити ожерелья, оставшегося у него в руках. Выпал красный зуб, а вслед за ним – ещё два белых. Он подобрал первый зуб, и, пока пристально его разглядывал, губы его начали судорожно кривиться.

– Да! – закричал Эдди в агонии стыда. – Это зубы Вирджинии! Да, да, я вырвал их, когда она умерла!

Медленно и бесшумно Зеркальный По поднялся на ноги, ни на мгновение не сводя глаз с лица Эдди. Затем он взял трость обеими руками и потянул за набалдашник. Скрытый в ней клинок негромко запел, покидая ножны. Зеркальный Ота был слишком одурманен, чтобы вмешаться, а я – слишком напуган. Эдди вскрикнул и бросился мимо Зеркального По к двери в коридор, но споткнулся о восточный ковёр и налетел на висящее на стене зеркало. Зеркальный По с проклятием ринулся на него.

Нападение было стремительным. Зеркальный По пребывал в диком исступлении; казалось, в одной его руке сосредоточились мощь и энергия целой толпы. За считаные секунды он силой прижал Эдди к полу и, полностью подчинив его своей воле, с животной свирепостью несколько раз пронзил грудь Эдди.

Эдди весь затрясся; его ноги свело судорогой, они выбили по полу последнюю дробь, и он затих.

Зеркальный По вытер клинок о скатерть и вогнал его обратно в ножны трости. Не проронив ни звука, он набросил плащ, сгрёб флакон с лауданумом и поспешно покинул комнату.

– Чё случилось? – тяжело выдавил Зеркальный Ота. – Чего вообще творится?

– Я ухожу, – сказал я ему дрожащим голосом. – Мы с Силлой уйдём отсюда как можно быстрее.

Зеркальный Ота пересилил себя, поднялся на ноги и опустился на колени рядом с Эдди.

– Господи, Господи… Мне тоже надо делать отсюда ноги, а то всё на меня повесят!

– Подожди, – сказал я, немного поразмыслив. Если мы оставим тело здесь, начнётся масштабная облава на «полковника Эмбри» и трёх его «рабов». Силлу с её красными зубами и золотыми волосами найдут в первую очередь. – Оставайся здесь, Ота, не то я тебя сдам.

Я сорвал со стола окровавленную скатерть и опустился перед Эдди. Он лежал в луже крови на том самом маленьком восточном коврике, о который споткнулся. Я постарался промокнуть как можно больше крови, потом туго обмотал окровавленной скатертью его грудь, надеясь удержать ту кровь, что еще могла вытечь. Туда же я засунул злосчастные зубы и завернул тело в ковёр.

– Далеко до океана? – спросил я Зеркального Оту.

– Пять кварталов. Ты чё, думаешь, мы попрём его такую даль?

– Придётся. Если об убийстве узнают, нам несдобровать.

Я пошёл и разбудил Силлу. Оглушённая жуткой новостью, она оделась в полном молчании. Я разорвал на полосы нашу нижнюю простыню и крепко перевязал ими свернутый ковер с телом Эдди внутри. Пока я этим занимался, Зеркальный Ота ушёл со свечой в спальню и принялся обшаривать багаж Зеркального По на предмет ценностей. Если он что-то и нашёл, мне он не признался. Мы ухватились каждый за свой тканевый ремень, стягивающий ковёр, и двинулись в коридор; Арф послушно семенил следом. Зеркальный Ота довёл нас до чёрной лестницы, и мы незамеченными выбрались в переулок позади отеля.

Пока мы шли по глухим улочкам к гавани, рывки мёртвого тела Эдди отдавались во всей моей руке и проникали в самое сердце. Казалось, что этими рывками он разговаривает со мной. При всех его недостатках он был верным другом, мудрым учителем и величайшим творцом, какого только знало наше поколение.

Мы пробрались к безлюдному месту у причалов Внутренней гавани, и там сняли с Эдди всю одежду, привязали к его ногам тяжёлый камень и опустили его в море. Арф жалобно завыл. Пока Эдди погружался в пучину, я прочитал молитву за его измученную душу. Одежду, скатерть и ковёр мы связали в отдельный узел, привязали к нему другой камень и тоже пустили на дно. Какой горький финал долгого путешествия Эдди!

Зеркальный Ота распрощался с нами и поспешил к себе домой. Уже занимался рассвет, и с суши подул тёплый береговой бриз. Мы с Силлой бродили по докам, разговаривая и размышляя. Притихший Арф шёл за нами по пятам. Теперь не осталось никого, кроме нас троих. Мы с Силлой присели на скамейку, чтобы встретить рассвет. В мусорном баке возле скамейки я нашёл недельную давности газету «Балтимор Сан» и, пока Силле не надоела эта игра, пытался научить её разбирать по слогам заголовки.

Моё особое внимание привлекла одна заметка о новой территории – Калифорнии, которую США отвоевали у мексиканцев всего год назад. В Калифорнии началась золотая лихорадка, и люди потянулись туда на фургонах и кораблях. Порт Сан-Франциско за последний год превратился из простой рыбацкой деревушки в город с двадцатипятитысячным населением. И в Калифорнии не было рабства. А от рабства меня уже тошнило до смерти.

Мы пошли обратно вдоль причалов, разглядывая корабли. Я спросил седого белого докера, не направляется ли какой-нибудь из них в Калифорнию. Он указал на клипер, который был в два раза больше «Осы».

– Это «Энн МакКим»[41]. Она отплывает завтра. Вокруг мыса Горн до Сан‑Франциско – меньше чем за сто дней!

– А сколько стоит билет?

– Что, ниггер, подхватил золотую лихорадку? По сто долларов с носа!

Я вспомнил про небольшую пачку двадцатидолларовых купюр в кармане Зеркального По. В таком состоянии он далеко не уйдёт, особенно если продолжит прикладываться к лаудануму. Скорее всего, он рухнет где-нибудь здесь неподалёку, и его найдут. Не желая толком признаваться себе, на что я готов пойти, я находил оправдание в том, что убийство вряд ли раскроют, если Зеркальный По перестанет походить на «полковника Эмбри». Я рассудил, что для его же блага лучше всего будет найти его и поменяться с ним одеждой, а если я «забуду» оставить ему содержимое карманов – что ж, такую оплошность может допустить каждый.

Мы с Силлой и Арфом провели остаток утра, бродя по улицам возле городского отеля Барнума. Без всякого успеха я расспрашивал о «полковнике Эмбри» во всех гостиницах и меблированных комнатах. Было бы естественно искать вдрызг пьяного Зеркального По в какой-нибудь таверне, но, как назло, сегодня был день выборов, так что все питейные заведения оказались временно закрыты или превращены в избирательные участки. К полудню мы совершенно выбились из сил, так ничего и не разузнав. Мы присели на краю промытого ручьем оврага под названием Джоунс-Фоллс, и я принялся вспоминать наши вчерашние многочисленные разговоры.

Вплоть до того дня, когда я появился в «Южном литературном вестнике», жизни Эдди и Зеркального По были полностью одинаковыми. Вчера они провели пару приятных часов, предаваясь воспоминаниям и поражаясь своему идентичному прошлому. По ту сторону Джоунс-Фоллс я видел огромную балтиморскую Дроболитейную башню – исполинское цилиндрическое кирпичное здание, где делали круглую свинцовую дробь, пропуская расплавленный свинец через сита и позволяя его каплям падать в чаны с водой у самого основания. В ней было добрых двести футов высоты. Эдди и Зеркального По вспоминали эту Дроболитейную башню и то, как жили неподалёку от неё в начале 1830-х годов. Уилкс-стрит, вот как она называлась! Они жили в том квартале Уилкс-стрит, что звали Меканикс-роу, и были счастливы вместе с миссис Клемм и малышкой Вирджинией. У меня внезапно возникла уверенность, что именно там мы и найдём Зеркального По.

Я отыскал мост через Джоунс-Фоллс и, расспрашивая дорогу у прохожих, вскоре привёл Силлу и Арфа к Меканикс-роу. Это был Г-образный квартал, состоящий примерно из двух десятков небольших двух- и трёхэтажных кирпичных домов, каждый из которых делил общую стену с соседним. К их задворкам вёл проулок. Оставив Силлу караулить у входа, мы с Арфом неторопливо двинулись вглубь, внимательно осматривая дворы и пристройки. И верно: не успели мы пройти и пятидесяти футов, как Арф вывел меня к заброшенному каретному сараю. Оттуда доносилось тихое бормотание. Заглянув внутрь, я обнаружил Зеркального По: он сидел прямо на земле, закутавшись в свой плащ. Трость и флакон с лауданумом лежали у него на коленях, прикрытые безвольно опущенными руками.

Увидев меня, он тихо застонал, приняв меня за Эдди.

– О, проклятый бес, – выдохнул он. – Неужели мне никогда от тебя не избавиться?

Эдди был моим другом, а этот человек убил его, и всё же я не испытывал к нему гнева. Если меня так удручала мысль о смерти Зеркального Мейсона, то насколько же невыносимее должно было быть Зеркальному По от знания, что он собственноручно пронзил шпагой своего двойника? Он был на грани самоубийства.

Нет, я пришел не для того, чтобы наказать Зеркального По, но и не для того, чтобы помочь ему. Я пришёл ограбить его – ведь это было самое настоящее ограбление. Пока он в оцепенелом недоумении наблюдал за мной, я разделся догола, потом осторожно уложил его на спину и принялся стаскивать с него одежду. Для меня было делом чести не заглядывать в его карманы прямо сейчас. По был немного крупнее меня, так что натянуть его вещи на себя оказалось проще, чем напялить мою одежду на него, но всего за несколько минут дело было сделано. Он немного сопротивлялся, но вяло – думаю, мои действия совершенно ошеломили его своей неожиданностью.

– Я делаю это ради того, чтобы власти вас не нашли, мистер По, – сказал я, закончив. Я накинул и его плащ тоже, хотя лауданум и трость оставил ему. – Это маскировка.

И всё же я удерживал себя от того, чтобы пошарить в карманах. Будь там двести долларов, мы уже завтра могли бы отправиться в Сан‑Франциско!

– Рейнольдс, – пробормотал он, глядя на меня затуманенным взглядом. – Молодой Мейсон Рейнольдс… А где Эдди?

– Я привязал к нему камень и бросил в море.

Зеркальный По содрогнулся и поднёс к губам бутылочку с лауданумом. Он сделал маленький глоток, и его тут же вырвало прозрачной жидкостью.

– Ты оставишь меня в покое? – спросил он, когда спазмы прекратились.

– Конечно.

– Спасибо. – Он снова отпил лауданума, и на этот раз снадобье удержалось внутри, так что он успел почувствовать прилив эйфории. – Как же я был счастлив… – прошептал он, неопределённо указав рукой на задворки одного из домов. – Так давно это было…

Я оставил его и вышел обратно в переулок. Когда я уже почти дошел до конца, я услышал, как он зовет меня по имени: «Рейнольдс! Рейнольдс! Рейнольдс!» Но я так и не обернулся.

Финал истории По общеизвестен. Джозеф Уокер, наборщик из газеты «Балтимор Сан», нашёл По лежащим на тротуаре перед «Ганнерс-холл» – питейным заведением в двух-трех кварталах от места, где я его оставил. Поскольку это был день выборов, «Ганнерс-холл» использовался как избирательный участок. По доставили в больницу Вашингтонского колледжа в состоянии сильнейшего бреда, который продолжался с той самой среды до субботы, 6 октября. В субботу вечером он снова принялся звать какого-то «Рейнольдса», а в воскресенье утром скончался. Его последними словами были: «Господи, спаси мою бедную душу!»

Похороны состоялись во второй половине дня во вторник, 9 октября 1849 года, на пресвитерианском кладбище на углу улиц Фейетт и Грин, всего в четырёх кварталах от меблированных комнат Джилли Теклер. Я пошёл на похороны – вернее, попытался, – но один из могильщиков обозвал меня клятым ниггером и прогнал прочь. Возможно, в роскошном плаще По я выглядел так, будто возомнил о себе невесть что.

И сколько же денег я нашёл в брюках По? Нисколько. К тому времени, как я до него добрался, он уже всё потерял.

«И много Безумия в драме ужасной, и Грех в ней завязка, и Счастья в ней нет.»[42] Так звучит строчка из одного из последних стихотворений По, «Червь-Победитель». В нём говорится о «торжественном вечере былых одиноких годов», когда сонм ангелов сидит и смотрит театральное представление. На сцене появляется ползучая клыкастая тварь и убивает всех актёров. Несколько недель после похорон я никак не мог выбросить из головы финальные строки этого стихотворения:

«Потухли огни, догорело сиянье!

Над каждой фигурой, дрожащей, немой,

Как саван зловещий, крутится завеса,

И падает вниз, как порыв грозовой –

И ангелы, с мест поднимаясь, бледнеют,

Они утверждают, объятые тьмой,

Что эта трагедия Жизнью зовется,

Что Червь-Победитель – той драмы герой![43]

Сейчас, когда я пишу эти строки, вечер субботы, 2 марта 1850 года. Всю зиму я работал над этой рукописью и разносил еду в заведении «У Бена», зарабатывая ровно столько, чтоб хватало на одежду и наши скромные радости. Мы с Силлой теперь уже достаточно побелели, чтобы сойти за белых, если бы не то обстоятельство, что все здешние знакомые привыкли считать нас неграми. Зубы у Силлы всё ещё красные, но это неважно. Они мне даже начали нравиться.

Во вторник утром мы отплываем в Сан-Франциско на «Пурпурном ките» – клипере ещё более быстроходном, чем «Энн МакКим». У нас отдельная каюта на двоих, и Арф отправится с нами. В конце концов нам пришлось продать самоцвет из ожерелья Силлы, чтобы купить билеты; за камень дали целых триста долларов! Там мы начнём новую жизнь как белые люди; мы прибудем в Сан-Франциско как раз вовремя, чтобы наш сын родился белым и его жизнь сложилась легко. Может, я найду там работу в какой-нибудь газете.

А пока что я собираюсь передать эту рукопись мистеру Коулу из книжной лавки. Он пообещал пристроить её в печать, а если не выйдет – переслать мне в Калифорнию, как только у меня появится адрес.

Я с волнением жду плавания вокруг мыса Горн и того, что снова окажусь так близко к Южному полюсу. Жаль только, что у этой Зеркальной Земли на полюсе нет отверстия – будь оно там, боюсь, у меня возникло бы искушение вернуться внутрь, назад, в чудесную Полую Землю.

Поскольку я и сам порой грешу написанием научно‑фантастических романов, лучше сразу проясню: «Полая Земля: Повествование Мейсона Алджерса Рейнольдса из Виргинии» – это подлинная рукопись девятнадцатого века, и написана она не мной. Оригинал доступен для ознакомления в коллекции Эдгара Аллана По в Университете Виргинии в Шарлотсвилле (штат Виргиния) под библиотечным шифром *PS2964. S88S8. Впервые я увидел эту рукопись там 7 марта 1985 года. Она состоит из 378 пергаментных страниц, исписанных от руки чёрными чернилами. Я подготовил «Полую Землю» к публикации по нотариально заверенной ксерокопии этой рукописи.

Уверен, попытка выдать «Полую Землю» за собственное творение изрядно подстегнула бы мою скромную, продвигающуюся ни шатко ни валко писательскую карьеру, но этим я оказал бы всем медвежью услугу. Истина же заключается в следующем: каждое слово в «Полой Земле» – правда, и нам всем пора пересмотреть свои представления о планете, на которой мы живём.

Моя уверенность в подлинности «Повести Мейсона Рейнольдса» основана на исследованиях, которыми я занимался последние пять лет. Я побывал в Хардвере, Линчберге, Ричмонде, Норфолке и Балтиморе. Всё, что мне удалось проверить, подтвердилось целиком и полностью, вплоть до документов из архивов суда.

Проще всего оказалось подтвердить факты из жизни Э. А. По. В 1831–1833 годах По жил в Балтиморе, в Меканикс-роу на Уилкс-стрит, вместе с миссис Клемм и Вирджинией, после чего переехал в дом на Эмити-стрит в западной части города. С 1835 по 1836 год он занимал пост редактора «Южного литературного вестника» в Ричмонде. Посетив тамошний музей Эдгара По, я смог лично изучить брачное обязательство Эдгара По и Вирджинии Клемм, действительно датированное понедельником, 16 мая 1836 года. В то время Эдди, Вирджиния и миссис Клемм жили в меблированных комнатах на Банк-стрит у Капитолийской площади. Читатель может сам проверить многие из этих фактов по любой надёжной биографии По. Биография, известная мне лучше всего, – это прекрасный и скрупулёзный труд Артура Хобсона Куинна «Эдгар Аллан По: критическая биография» (Нью-Йорк: Appleton-Century, 1941).

После женитьбы сведения Мейсона о его собственном По, разумеется, расходятся с тем, что нам известно о нашем По – том, которого Мейсон зовёт Зеркальным По. Однако информация, которую Мейсон сообщает о нашем По в период с 27 сентября 1849 года вплоть до его погребения 9 октября 1849 года, безупречно согласуется с тем, что нам известно. По действительно сел на пароход из Ричмонда в Балтимор 27 сентября, и его действительно нашли умирающим возле избирательного участка 3 октября, одетым в бедную одежду.

Что касается финального периода жизни По, «Полая Земля» разрешает одну из главных загадок для исследователей его творчества: почему умирающий писатель без конца звал какого-то «Рейнольдса»? До сих пор многие полагали, что По мог иметь в виду Иеремию Рейнольдса, также фигурирующего в «Полой Земле». Но теперь, когда мы можем прочесть «Полую Землю», мы узнаём, что последние дни По в Балтиморе были куда более странными, чем можно было вообразить, а Рейнольдс, чьё имя он выкрикивал, был тем самым человеком, что привёл к нему его смертоносного двойника из совершенно иного мира.

Кем же был Иеремия Рейнольдс? В нашей собственной «Зеркальной Земле» Иеремия Рейнольдс являлся последователем Джона Кливза Симмса-младшего из Сент-Луиса (территория Миссури), который 10 апреля 1818 года начал активно проповедовать свою доктрину Полой Земли. Лучшие из дошедших до нас изложений идей Симмса можно найти в труде Джеймса Макбрайда «Теория Симмса» (Morgan Lodge & Fisher, 1826) и в романе Адама Сиборна «Симзония: Путешествие ради открытий» (Цинциннати, 1820). К слову, в этих книгах так усердно расточают хвалу Симмсу, что я разделяю подозрение Мейсона: Симмс на самом деле написал их сам и опубликовал под псевдонимами.

Иеремия Рейнольдс был опытным путешественником. В одном из своих плаваний он добрался до побережья Чили, где взбунтовавшаяся команда высадила его вместе с офицерами на берег. Судя по всему, обратный путь до США он проделал пешком. Отрывок из его путевых заметок под названием «Мокка Дик, или Белый Кит Тихого океана» вышел в журнале «Никербокер» в мае 1839 года. Считается, что этот текст послужил одним из источников вдохновения для Германа Мелвилла при создании «Моби Дика» в 1851 году.

Для нас, конечно, самым важным делом в жизни Иеремии Рейнольдса стало то, что в 1838 году он активно лоббировал в Конгрессе выделение средств на проведение первой американской научной экспедиции – Исследовательской экспедиции Соединённых Штатов. Промышлявшие в те годы охотники на тюленей забирались далеко на юг, но неизменно упирались в «ледяную стену». Будучи последователем Симмса, Рейнольдс верил, что за этой стеной скрывается огромное отверстие, ведущее в недра Полой Земли. Ему удалось заинтересовать своим предложением достаточное число конгрессменов для того, чтобы добиться государственного финансирования. Эти события подробно описаны в монографии Уильяма Стэнтона «Великая исследовательская экспедиция Соединённых Штатов 1838–1842 годов» (The Great United States Exploring Expedition of 1838–1842, Беркли, Калифорния: University of California Press, 1975) и в труде Чарльза Уилкса «Повествование об исследовательской экспедиции Соединённых Штатов» (Narrative of the United States Exploring Expedition, Филадельфия: Lea & Blanchard, 1845).

И хотя благодаря «Повести Мейсона Рейнольдса» мы теперь знаем, что Симмс и Рейнольдс были правы в самом главном, на нашей планете, к великому сожалению, Южное Отверстие, похоже, отсутствует. Но как быть с той подводной бездной, через которую всплыла летающая тарелка наших героев? Мне кажется, что эта дыра находится примерно в районе Бермудского треугольника. Я искренне надеюсь, что публикация «Полой Земли» вдохновит какого-нибудь современного Иеремию Рейнольдса, который заявит о себе и убедит Конгресс профинансировать постройку глубоководного аппарата, способного отыскать этот провал и повторить путь Мейсона.

На закате своего ричмондского периода наш По завершил работу над своим единственным романом – «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (Нью-Йорк: J. & J. Harper, 1838). Сведения о южных морях он во многом черпал из книги Бенджамина Моррелла «Рассказ о четырёх путешествиях» (Нью-Йорк: J. & J. Harper, 1832). «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» повествует о плавании в самые отдалённые южные широты и завершается описанием, в котором угадывается авторское видение исполинского Южного Отверстия посреди океана: «Я ни с чем не могу этого сравнить, как с неким безграничным водопадом, безгласно катящимся в море с какого‑то огромного и далекого оплота, находящегося в небе. Исполинская завеса простиралась вдоль всей протяженности южного горизонта. От нее не исходило никакого звука… Вершина водопада совершенно терялась в дымности и в пространстве. Но явно мы приближались к ней с чудовищной быстротой… Множество гигантских бледно‑белых птиц беспрерывно теперь улетали из‑за паруса, и крик их был вечное «Текели‑ли!»[44]

Я долго ломал голову над тем, как так вышло, что Эдгар По и Мейсон Рейнольдс, судя по всему, независимо друг от друга пришли к одному и тому же слову, которое они пишут, соответственно, как «Текели-ли» и «текелили». Неужели По посетило мистическое видение языка чёрных богов, обитающих в самом центре Полой Земли? Думаю, возможно более простое объяснение. Прежде чем Мейсон взялся за перо, чтобы зафиксировать собственную «Повесть», он уже успел прочесть «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» По. Вполне вероятно, что эта книга оказала на него подспудное влияние. Поскольку он никогда не видел написания слова «текелили» – ведь это был всего лишь звук, слышанный им, – вполне естественно, что Мейсон мог перенять вариант написания, близкий к тому, что использовал По.

Стоит упомянуть, что стихотворения и фрагменты из произведений По, цитируемых Мейсоном Рейнольдсом, воспроизведены абсолютно точно. Он цитирует стихотворения «К Елене», «Город на море», «Ворон» и «Червь-Победитель», а также приводит короткие отрывки из рассказов «Береника» и «Вильям Вильсон». Авторство всех этих строк указано в тексте, за исключением цитаты из «Вильяма Вильсона», представляющей собой кульминационный абзац, где Зеркальный По пронзает Эдди. Мне не удалось обнаружить других мест, где Рейнольдс напрямую заимствовал бы у По более двух-трёх слов подряд.

Если признать, что все исторические факты сходятся (и да, Корнелиус Рюкер действительно существовал), современный читатель, без сомнения, задастся вопросом: насколько правдоподобна физика Полой Земли? По всей видимости, вполне правдоподобна. Веретено – или Центральная Аномалия, или Центральная Сфера, – найденное Мейсоном в центре Полой Земли, есть не что иное, как то, что сегодняшние космологи называют мостом Эйнштейна – Розена (сокращённо МЭР). Одно из лучших научно-популярных описаний подобной пространственной структуры можно найти, позволю себе заметить, в моей собственной книге «Четвёртое измерение» (Бостон: Houghton Mifflin, 1984). Мост Эйнштейна – Розена способен не только служить своего рода кротовой норой между внутренними пространствами двух миров, но и порождать те изменяющиеся гравитационные поля, с которыми Мейсон и его друзья столкнулись во время своего путешествия от Ялмез к Великим Древним.

Хорошо известно, что многие МЭР-мосты нестабильны и неизбежно схлопываются, фактически «пережимая» упомянутую вихревую связь. Простой, не вращающийся и не заряженный МЭР-мост схлопывается за удручающе малые доли секунды. Но если МЭР-мост несёт в себе большой статический или динамический электрический заряд, он оказывается стабильным благодаря взаимному электрическому отталкиванию заряженных гиперстен.

Откуда же берётся заряд, заполняющий веретено и позволяющий ему испускать нити розового света? Если мы рассмотрим решения Керра для конфигурации МЭР-моста, то обнаружим, что при вращении двух его концов в противоположных направлениях мост становится источником электрической энергии – наподобие динамо-машины или, что более точно, электрофорной машины Уимсхёрста[45]. Это уточнение теории пришло мне в голову когда я разглядывал игрушечный «плазменный шар», продававшийся в лавке дешёвых безделушек в Сан-Франциско.

В этих плазменных шарах – которые, надо полагать, видели многие современные читатели, – фрактально ветвящийся электрический разряд соединяет внешнюю сферу из легированного стекла с маленьким металлическим шариком в центре. Чтобы визуализировать модель, описанную Мейсоном, нам нужно представить, что в четвёртом измерении, со слегка смещёнными координатами, существует ещё одна внешняя плазменная сфера, чьё единственное пересечение с нашей сферой приходится на этот самый маленький металлический шарик в центре. Заставьте оба стеклянных шара вращаться в противоположные стороны, разбейте центральный металлический шарик на извивающихся Великих Древних – и перед вами готовая модель Мейсона.

Как быть с замедлением времени, наблюдающимся вблизи Центральной Аномалии? Этот феномен также в точности согласуется с современной астрофизической теорией, ведь Крускал[46] показал, что заряженный, вращающийся МЭР-мост должен порождать именно такие эффекты замедления времени, что описывает Мейсон. Я провёл масштабные вычисления, в высшей степени подтверждающие эти гармоничные совпадения.

Хотя в девятнадцатом веке о концепции моста Эйнштейна – Розена никто и слыхом не слыхивал, описания Мейсона Рейнольдса предельно ясно дают понять, что он имеет в виду именно МЭР-мост. Для меня это служит веским подтверждением того, что «Полая Земля» – никоим образом не мистификация и не вымысел Мейсона Рейнольдса, а подлинный отчёт о вещах, которые он действительно пережил и видел своими глазами.

Какова же была дальнейшая судьба Мейсона Алджерса Рейнольдса? Номер газеты «Балтимор Сан» от 6 марта 1850 года сообщает, что «Пурпурный кит» действительно вышел в море курсом на Сан-Франциско 5 марта, однако выпуск того же издания от 10 июня сообщает о трагедии: «Пурпурный кит» так и не сумел обогнуть мыс Горн на юге Америки и, как предполагается, погиб со всей командой во время шторма у берегов Огненной Земли.

Мрачная весть, однако почему-то мне совершенно не верится, что Мейсон, Силла и Арф могли погибнуть столь просто. Неужели, если взглянуть на происходящее в более широком масштабе, нарушение Мейсоном великой симметрии двух миров не преследовало никакой более высокой цели? И разве даже среди неистового шторма и кораблекрушения невероятная удача и находчивость не помогли бы ему, Силле и Арфу остаться в живых? Разве Великие Древние, которым ведомо всё, не сохранили бы им жизнь?

В настоящее время я продолжаю свои изыскания и буду чрезвычайно признателен за любую информацию о рукописях, созданных после 1850 года, в которых упоминается – или авторство которых может быть приписано – Мейсону Алджерсу Рейнольдсу из Хардвера, Виргиния, родившемуся 2 февраля 1821 года.

– Руди Рюкер, 26 июля 1986 года, Линчберг, штат Вирджиния

Я благодарен за возможность переиздать «Полую Землю». Готовя текст ко второму изданию, я смог исправить ряд опечаток. А ради большей плавности повествования я слегка сгладил то, как Мейсон передавал особенности местных диалектов.

Миновало целых двадцать лет с тех пор, как я подготовил первое издание рассказа Мейсона Рейнольдса о его невероятном путешествии. Я надеялся, что публикация принесёт какие-то зацепки касательно реальности Полой Земли. Но лишь совсем недавно мне в руки попалась одна действительно существенная крупица новой информации – оригинальный рисунок, каким-то образом оказавшийся вплетённым в изрядно отреставрированный экземпляр книги Огастеса А. Гулда «Моллюски и раковины» (Mollusca & Shells, Филадельфия: С. Шерман, 1852). Этот том хранится в коллекции Исследовательской экспедиции Уилкса в Библиотеке Бэнкрофта Калифорнийского университета в Беркли под библиотечным шифром *xfQ115. W6 v.12. Я обязан благодарностью своему эксцентричному другу Фрэнку Шуку, человеку с непростым характером, за то, что он указал мне на это.

Рисунок, выполненный сепией на пергаменте, снабжён инициалами и собственноручной датировкой: «М. Р. 1852». Хотя мне не удалось получить разрешение на сканирование хрупкого оригинала, я сделал зарисовку-копию, точную во всех ключевых деталях.

Глядя на этот набросок, следует понимать, что на нём изображено поперечное сечение Полой Земли Мейсона, разрезанной от полюса до полюса. Бугристые внешние контуры представляют собой земную кору, частично покрытую морями. Земля Мейсона имеет Отверстия на обоих полюсах, а также несколько дополнительных отверстий, проходящих сквозь её моря. Существа внутри Полой Земли изображены без соблюдения масштаба.

Если двигаться по часовой стрелке, начиная сверху, стоит отметить следующие детали:

Водоворот у Северного Отверстия.

Под ним – пёс Мейсона Арф.

Чёрный бог верхом на световом потоке.

Пролом, где океан проходит сквозь земную кору, с крошечным кораблем-»яичницей», всплывающим сквозь него – это соответствует дыре возле Чесапикского залива.

Баллула, или гигантский раковинный кальмар.

Второй океанский пролом, в районе Бермудского треугольника.

Цветочный человек (Силла?) на гигантском цветке.

Гарпия над внутренними джунглями.

Южное Отверстие.

Второй световой поток.

Ещё одна расщелина типа «голубой дыры» посреди моря, которая, как я полагаю, должна находиться близ островов Тонга и Фиджи.

Пара коладулл, или свинокреветок.

Третий световой поток, ведущий к центру, где он встречается с веером Вумо, или гигантского морского огурца.

В самом центре также изображены шесть Бесчисленных Морей, ещё один Вумо и сфера Центральной Аномалии, внутри которой видны Зеркальные моря.

Я абсолютно уверен, что этот рисунок мог выйти только из-под руки Мейсона Алджерса Рейнольдса из Виргинии. Читатель поймет, какое огромное облегчение я испытал, найдя этот набросок, датировка которого указывает на то, что Мейсон пережил крушение «Пурпурного кита».

Буквально на этой неделе, во время редактирования этого второго издания, я получил новые и, надеюсь, достоверные сведения касательно рукописи, описывающей последующие приключения Мейсона. Если верить моему источнику (что отнюдь не гарантировано), Мейсон, его сын или, возможно, его внучка, либо какой-то другой родственник – чёрт бы побрал моего информатора за такую туманность! – действительно совершили повторное путешествие в Полую Землю.

По некоторым специфическим причинам, которые пока не время разглашать, раздобыть вторую рукопись Рейнольдса может оказаться поистине геркулесовым трудом. И всё же я питаю робкую надежду на успех. Вскоре я отправляюсь в поездку к рифу Астролябия у островов Фиджи.

Если всё сложится удачно, я представлю новые находки до того, как минуют очередные двадцать лет. А если поиски ни к чему не приведут – что, увы, вполне вероятно, – тоже не беда. Главное, что сегодня «Полая Земля» вновь выходит в свет – в прекрасном новом издании. Это удивительный приключенческий роман и, осмелюсь сказать, подлинная подземная классика американской литературы.

– Руди Рюкер, 26 сентября 2006 года, Лос-Гатос, Калифорния