Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Оксана Дьяченко, Зоя Колеченко

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Павел Кондратович

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© Flammarion, 2025

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Накануне вечером на сцену одного парижского театра вышел человек и начал говорить о своем отце, художнике. Он рассказал, что после того, как тот написал за многие годы десятки и десятки самых разных картин, однажды он начал рисовать капли воды. Круглые капли, овальные капли, капли неправильных форм. Прозрачные, светящиеся. Одинаковые и в то же время совершенно разные. Капли. Только капли. Ничего, кроме капель. Тысячи капель.

До самой своей смерти он ничего другого больше не писал. Рисовал дождь. Когда сын спросил отца об этой навязчивой идее, тот ответил, что ему просто нравится рисовать капли.

Но за несколько дней до своей смерти он признался, что лишь вода могла омыть трагедии, случившиеся в его жизни.

Бабушка Алекс умерла две недели назад, и в тот день шел сильный дождь.

В последние перед смертью дни людей часто тянет на откровения.

Понедельник, 1 июля 2013

Алекс живет в студии площадью 15 квадратных метров недалеко от вокзала Монпарнас, на шестом этаже многоквартирного дома, в 14-м округе Парижа. Она не знает почему, но близость места, откуда отправляются и куда прибывают поезда, успокаивает ее. Конечно, мысль о том, что можно сбежать в любой момент, довольно банальна. Куда? Она не имеет ни малейшего представления. Но разве не все побеги совершаются в места, о которых мы не знаем заранее?

Из своего единственного окна она видит рельсы – тропинки, с которых невозможно свернуть. Поезда отправляются и уносят с собой множество разных судеб, которые тем не менее движутся в одном направлении. Иногда она пересекает бульвар, проскальзывает на вокзал и садится в одном из кафе с видом на платформы. Оттуда она наблюдает, как пассажиры в спешке выходят из вагонов, тянут за собой чемоданы с непослушными колесиками, внезапно останавливаются, как будто на этой планете нет девяти миллиардов человек, которые могут в них врезаться. Алекс смотрит на людей и пытается подобрать для них роли в зависимости от времени года, расписания поездов, на которых они прибыли или куда-то отправляются. Потягивая кофе, она придумывает их истории. Истории тех, кого ждут, и тех, кто сам уже ничего не ждет. Тех, кто счастлив, и тех, кто не очень.

Именно этим она и собиралась заняться в то утро – прикоснуться к пульсу потока, который движется вперед в обществе, где большинство людей не знает, куда они идут. Но ровно в тот момент, когда она собиралась выйти из своей студии, зазвонил телефон. Номер неизвестный, и она не стала бы отвечать, если бы ее палец случайно не скользнул по кнопке «Снять трубку», когда она клала телефон в карман.

– Алло? Алло? – повторяет мужской голос откуда-то изнутри брюк.

Она достает мобильный и подносит его к уху.

– Да? Кто говорит?

– Добрый день, мадемуаз… я Гийом Галь… нотариус из Кана. Вы… дочь господина Дюр…?

– Подождите, в моей квартире очень плохой сигнал. Дайте мне минуту.

Перепрыгивая через ступеньки, она сбегает вниз по лестнице и выходит на улицу.

– Простите, я слушаю.

– Я звоню по поводу вашего отца, месье Дюрана. Вы его дочь?

– Да… верно.

– К сожалению, у меня для вас плохие новости: ваш отец скончался. Мне очень жаль… Вы меня слышите?

– Да.

– Он умер десять дней назад, и я занимаюсь формальностями, связанными с его наследством…

– Вы уверены, что речь идет о моем отце? – перебивает она его.

– Вероятность ошибки довольно мала, мадемуазель. Я работаю с экспертом по генетической генеалогии, который проводил исследования, чтобы найти вас. Это заняло у нас некоторое время: похоже, вы были не слишком близки с вашим отцом. Возможно, вам понадобится несколько дней, чтобы осознать эту новость. Может быть, вы перезвоните мне по этому номеру, когда будете готовы? Ваш отец не оставил завещания, так что нам необходимо будет оформить вступление в наследство по закону. Как прямой потомок вы имеете на это право.

– Э-э-э… да, хорошо.

– Хочу, чтобы вы знали, что я всецело к вашим услугам. Я пришлю вам необходимые документы, и мы сможем назначить встречу в моем офисе в удобное для вас время.

Он продолжает говорить, но мозг Алекс больше не воспринимает информацию. Когда он наконец вешает трубку, она еще несколько секунд прижимает телефон к уху.

Мужчина только что сообщил ей о смерти ее отца.

Но ее отец… умер семнадцать лет назад.

Октябрь 1973

Когда Николь впервые увидела Марка, она смотрела на Жака.

Она сидела на террасе кафе с Маризой, девушкой, с которой познакомилась два года назад, в начале обучения на курсах секретарей. С тех пор они подружились и часто встречались после занятий или на деревенских танцах.

В тот вечер Мариза решилась надеть мини-юбку, а Николь ограничилась платьем в горошек, которое доходило ей до колен. Теперь она об этом жалела. Она жалела, что ей не хватает смелости даже в выборе одежды.

Она прекрасно видит, как мужские взгляды лишь скользят по ней и задерживаются на изгибах тела Маризы. Николь считает себя слишком зажатой. Слишком полной. Слишком неуклюжей. Если верить ее матери, она просто недостаточно хороша.

Запрокинув голову, Николь допивает последний глоток мартини и, едва ее бокал касается стола, поднимает руку, чтобы заказать еще один.

Мариза смеется.

– Ну и ну, ты сегодня времени не теряешь.

Николь делает вид, что ничего не слышала, и отворачивается в сторону музыкантов, которые еще не начали играть. Немного погодя она спрашивает Маризу, уверена ли та, что Жак появится сегодня вечером.

– Уверена. Все-таки это его лучший друг предложил мне прийти.

В это время бас-гитарист берет микрофон и объявляет, что они ждут еще одного участника группы, чтобы начать. Мариза коротко пожимает плечами, словно отмечая: «Видишь, я же тебе говорила, не о чем беспокоиться». Николь делает глоток из нового бокала с мартини – отчасти чтобы придать себе немного смелости, но главным образом чтобы показать Маризе и ее плечам, что она вовсе не волнуется.

Оставалось только ждать. Ждать Жака.

Николь встретила его шесть месяцев назад. Молодой человек делал ремонт в столовой их учебного заведения. Девушки обедали там каждый день. Всю неделю Николь не могла ничего проглотить, проводя обеденный перерыв, не сводя глаз с этого рабочего, который скоро закончит свое дело и исчезнет.

Но случай снова свел ее подругу Маризу с Жаком – на этот раз в обувном магазине, расположенном на нижнем этаже ее дома. Она немного знала Марка, сына хозяина лавки. Он тоже работал в магазине, и стоило отцу отвернуться, как Марк начинал отбивать указательными пальцами ритм на чем попало, в том числе и по мягкой коже мокасин. Он уже ненавидел саму мысль об этом месте, но все еще думал, что он здесь временно. Мариза заметила Жака однажды вечером, когда возвращалась домой и, не задумываясь, толкнула дверь магазина. Она взялась примерять сандалии, которые были ей совершенно не по карману, и между делом узнала из разговора, что Марк с Жаком играют в одной музыкальной группе. Марк сказал ей: «В субботу вечером у нас первый концерт! Приходите, если хотите».

У Маризы был талант заводить разговор с незнакомыми людьми. Она могла заговорить с кем угодно, когда угодно, где угодно и на какую угодно тему. Не существовало практически ничего, на что она не могла бы отважиться, и эта свобода завораживала Николь.

– Все дело в твоем эго, – сказала ей однажды Мариза.

– Что ты несешь? – возразила Николь.

– Ты слишком боишься сказать какую-нибудь глупость, за которую тебя осудят. Мне же это совершенно безразлично. Меня не волнует мнение окружающих и что они могут подумать обо мне.

Николь пробормотала что-то вроде «чепуха», но не очень уверенно. В глубине души она знала, что объяснение вполне правдоподобно; она боялась выглядеть смешной.

Николь достает пудреницу, чтобы незаметно проверить, не размазалась ли помада.

– А! Вот и он! – шепчет ей Мариза, и Николь поспешно убирает зеркальце в сумку.

Жак занимает место в центре сцены с уверенностью последнего недостающего кусочка пазла. Он придвигается к микрофону, улыбается, несколько секунд оглядывает публику, а затем глубоким бархатным голосом произносит: «Добрый вечер». Через секунду он начинает играть.

– Ну и воображала! – смеется Мариза.

Но Николь ее не слушает. Она не сводит глаз с молодого парня, который поет «Был бы у меня молоток», песню Клода Франсуа, но в совершенно ином ритме, чем в оригинальной версии. Эта песня всегда действовала ей на нервы, но сегодня она вдруг показалась ей потрясающей.

Уже во время второй песни несколько столов отодвигают в сторону, чтобы освободить место для танцев. Мариза встает первой и начинает двигаться в такт музыке. Николь же снова пригубливает свой бокал. Она видит, что Жак смотрит на Маризу. Она видит, что все смотрят на Маризу, на ее руки, которые изгибаются над головой, скользят по волосам и нежно поглаживают шею. Это выглядит так чувственно, что Николь так и хочется отвести взгляд, но в этот момент подруга манит ее присоединиться. Сначала Николь качает головой, но затем, судорожно вздохнув, все-таки встает и направляется на танцплощадку. Ее движения далеко не такие плавные, как у Маризы, но за ней следуют другие танцоры, и вот уже небольшая, плотная группа людей начинает покачиваться под песню The Beatles. Через полчаса музыка стихает, и Жак объявляет пятнадцатиминутный перерыв, во время которого юный Лоик будет играть на аккордеоне.

– Пойду принесу нам чего-нибудь выпить! – бросает Мариза и исчезает в направлении бара.

На сцене появляется подросток, и постепенно все покидают танцпол. Николь немного жаль беднягу, но не может же она остаться здесь. Одна. Она ищет взглядом Маризу и замечает, что та сидит за стойкой бара и болтает с каким-то парнем. Она сразу же узнает Жака, его профиль, который она могла бы нарисовать с закрытыми глазами, так как видела его перед собой часами каждый вечер, прежде чем уснуть. Мариза запускает руку в свои волосы, и Николь знает ее достаточно хорошо, чтобы понять: она смущена. Жак поднимает свой бокал и предлагает Маризе выпить с ним. Его глаза блестят, а ресницы взлетают слишком часто, должно быть, в такт с сердцебиением. Николь смотрит на Жака, как ребенок на воздушный шарик, нитку которого только что упустил. Все, слишком поздно, ничего уже не поделаешь. До него больше не достать. Она не может отвести взгляда, ее глаза прикованы к этому силуэту, который становится все более размытым с каждой секундой оттого, что Николь забыла, как надо моргать. Она могла бы стоять так, пока не превратится в камень, но кто-то ее толкает, и она приходит в себя. Тут она замечает, что Марк, барабанщик, тоже пристально разглядывает ее, поднося бокал к губам. Когда их взгляды встречаются, он не отводит глаз. Он даже не пытается скрыть, что уже давно наблюдает за ней. Напротив, Марк поднимает свой бокал и издалека предлагает ей выпить. Николь чувствует, как к ее лицу подступает волна жара. Она поворачивается к официанту, залпом допивает свой бокал и заказывает еще.

Через несколько минут, когда Марк снова садится за барабаны, он все так же не сводит с Николь глаз. А когда его барабанные палочки трижды стучат друг о друга, возвещая начало музыки, он даже подмигивает ей.

Июль 1938

Жанна лежит в поле, зажав в губах свой крестильный медальон. Она закинула руки за голову и изо всех сил старается держать глаза открытыми. Июльское солнце нещадно клонит ее в сон. Чуть поодаль гуси роются в земле, как они делали каждое лето с тех пор, как Жанна стала достаточно взрослой, чтобы ей доверили их пасти. Голый после убранного недавно урожая участок принадлежит мэру, месье Мазуайе.

У Жанны под присмотром девятеро гусей, она всем им дала имена: Оливия, Офелия, Ольга, Одетта, Октавия, Отилия, Ориана, Ола и Одиль, ее любимица. Жанна сидела рядом с яйцом, когда Одиль вылупилась из скорлупы, и с тех пор гусыня считает ее своей мамой. Жанну, конечно же, отругали. Она ведь прекрасно знала, что не должна была находиться рядом с яйцами, что гуси привязываются к первому, кого видят при рождении. Конечно, знала. Поэтому сделала вид, что сожалеет о случившемся. Жанне нравилось думать, что Одиль любит ее так, как не может любить ее собственная мать, поглощенная домашними хлопотами и заботой о семье. Их было семеро. Семь вечно голодных ртов, включая саму Жанну.

Отец часто называл ее «пустушкой», и Жанна долгое время думала, что это прозвище как-то связано с тем, что она пасет гусей. Поэтому она постоянно всем так и говорила: «я – пустушка». Позже, когда ей объяснили, что это значит, она обиделась на отца. Но обида длилась недолго, потому что в тот день Жанна была уже далеко, а отец давно покоился в могиле.

Но это будет потом. А пока Жанна лежит на лужайке, в самом сердце небольшой деревушки, где она родилась. Сегодня ей исполняется четырнадцать лет, но вряд ли кто-нибудь поздравит ее с днем рождения. Для этого нужно вынырнуть из повседневных забот, отвлечься от грядок, ухода за животными и нищеты. Нужно увидеть в июле нечто иное, чем время уборки урожая. Нужно иногда поднимать глаза к небу ради его красоты, а не из опасения, что приближается гроза, которая может погубить посевы.

Жанна всегда умела восхищаться незримым и представлять себе невозможное. Она знала, что Бог – это художник с кистью. Нужно было только, чтобы Он обратил внимание на крохотный уголок созданного Им полотна, частью которого была и она. Пусть Он добавит одну точку, штрих, какую-нибудь мелочь. Неважно. То, что Он сам захочет. Жанна просто мечтала о чем-то новом, хотя и не знала, о чем именно. Вот что она загадала в тот день, лежа на участке мэра: чтобы что-нибудь произошло.

В конце дня, распахнув дверь своего дома, Жанна увидела на столе листок бумаги. Она с усилием разобрала буквы, составляющие заголовок: «Муниципальный указ». Жанна не очень хорошо читает. Конечно, она ходит в школу, но работа на ферме и уход за животными не позволяют ей быть прилежной ученицей.

К тому же шероховатая текстура настоящей жизни нравится ей больше, чем гладкость книжных страниц. Да и вообще, она девочка, и ей предназначено совсем другое. Но все же ей удается прочитать: «Запрет выпаса гусей на пастбище и распоряжение об обязательном содержании их в загонах. Вступает в силу немедленно».

Она не сразу понимает, что это означает. Жанна кладет листок бумаги на место, где нашла его, и уже думает о чем-то другом. Но когда ее отец возвращается с полей, он ворчит.

Так всегда с богачами: чем больше у них есть, тем большего им хочется. Неужели с него убудет, с этого мэра, которому принадлежит половина земель в округе, если гуси подберут несколько зернышек со скошенного поля? Теперь им придется кормить птиц даже летом. Брать по горсти зерна с каждого мешка, который он отвозит в пекарню. Работа всегда падает на одни и те же плечи. Он наливает себе стакан фермерского вина – терпкого, красного, которое с трудом проглотить-то можно. Ну ладно, некогда рассиживаться, нужно идти за сеткой, чтобы защитить загон от лис и хорьков. «Не будем же мы держать этих несчастных птиц весь день запертыми в курятнике. Что за яйца будут у гусей, которые никогда не видели солнца? А ты… ты», – добавляет он, обращаясь к Жанне.

Вздохнув, он встает, направляется к двери и, не взглянув больше на дочь, исчезает.

На следующий день Жанне поручают работу, которую она раньше никогда не выполняла. В частности, ей предстоит убирать в загоне для гусей, где птицы теперь будут проводить все свои дни. Потом она пойдет с матерью к фонтану стирать белье, затем ей нужно будет начистить картошки на ужин, а что будет дальше, она не знает. Она знает только, что дни бесконечны и всегда найдется чем заняться.

В конце недели она решает незаметно вывести Одиль на свежий воздух в поле возле рощи. Сегодня воскресенье, и ей еще нужно отнести мешки с пшеницей в пекарню, но она займется этим позже. В конце концов, это всего лишь мешки, они могут и подождать во дворе.

Жанна рада снова повидаться со своею любимицей, но, утомленная работой последних дней, она засыпает. Когда она просыпается, Одиль уже нет рядом. Девочка пересекает рощу, бежит вдоль трассы № 78, выкрикивая имя своей гусыни, и спотыкается о кочку. Не успевает она подняться, как видит, что на нее с огромной скоростью несется почтовый грузовик, но она лишь замирает и закрывает глаза. Ей кажется, что все кончено, сейчас она умрет. Однако водитель жмет на тормоз, шины визжат об асфальт, и автомобиль останавливается в нескольких сантиметрах от нее, настолько близко, что можно ощутить тепло мотора. Сердце бьется с такой силой, будто хочет выскочить из груди. Машина трогается с места, а все происшествие длилось лишь несколько секунд. В этот миг из-за кустов появляется Одиль. Но через минуту до слуха девочки доносится тот же звук тормозов. Только на этот раз вдали раздается ужасный грохот. Тогда Жанна хватает гусыню и, не раздумывая, бежит со всех ног к ферме.

В местной газете Le Courrier de Saône-et-Loire от 21 июля 1938 года можно было прочитать:

Жанна так и не пошла за своим медальоном, а украденные мешки с пшеницей так и не были возвращены. 22 июля ее отец умер, и семья погрузилась в еще бóльшую нищету. Цены на гробы только что выросли, и даже смерть теперь была недоступной роскошью.

Жанну отправили в Париж, к двоюродной сестре, которая работала белошвейкой. Она умолчала о том, что знала. Она никому не раскрыла, что в газете от абзаца к абзацу выстраивалась цепочка событий, объясняющих причину смерти ее отца.

Потому что для этого ей пришлось бы признать, что она ослушалась. А также что она молила Бога, чтобы что-нибудь случилось. Тогда как мать всегда предостерегала ее: «Будь осторожна с желаниями, они всегда оборачиваются против тебя».

Понедельник, 1 июля 2013

Жозефа зовут Жозеф, но все называют его Жожо, он это и любит, и ненавидит в равной степени. Он возмущается: «Зачем называть имя уменьшительным, если в нем столько же слогов, как и в полном? А еще иногда короткие имена удлиняют, а длинные укорачивают. А со средними вообще делают что попало».

– Ау, Алекс, я с тобой разговариваю.

– Да слышу я, слышу.

Алекс обожает Жозефа, но он слишком много говорит. У него есть мнение по любому поводу, это очень утомительно. Интересно, но утомительно. Она старается не слушать его, но у нее всегда была эта способность – слышать то, чего ей не надо слышать. Большинство людей называют ее Алекс, и она вовсе не против. На самом деле только мать упорно зовет ее Александрой.

После того странного звонка от нотариуса она позвонила Жожо. Предложила встретиться, не давая никаких объяснений, и тот согласился, не задавая вопросов. Возможно, именно поэтому они друзья. Он любит говорить, она предпочитает слушать.

– На днях захожу я в магазин и спрашиваю у продавщицы, есть ли у них такая же серая рубашка поло, но размера М, – начинает Жозеф. – Она быстро взглянула на рубашку, которую я ей показал, и ответила: «Боюсь, что нет».

Он делает паузу, прежде чем продолжить.

– То есть не просто «Нет», а «Боюсь, что нет». Тебе не кажется странным это выражение – «Боюсь, что нет»? В нем есть какая-то недосказанность. Но главное, что это значит – бояться, что нет? Иногда они боятся, что у них есть такая рубашка, а иногда, что нет, что ли? Почему люди вообще говорят: «Боюсь, что нет», Алекс? Кто придумал это выражение? Знаешь, что я слышу в нем? Я слышу: «Как вы могли такое предположить? Что за дикая идея! Может, вам фиалковую рубашку подавай, раз уж на то пошло? Идите домой, молодой человек, и не морочьте людям голову». Почему бы просто не сказать «нет»? Помню, когда я был ребенком, мой отец всегда говорил мне: «"Нет" – это уже законченное предложение».

– Забавно для того, кто так много говорит, – замечает она.

Жозеф долго смотрит на нее.

– Да ладно, как будто я открыла тебе что-то новое.

– Я не люблю тишину, – отвечает он.

– Ну да, знаю.

Алекс познакомилась с Жозефом в школе, когда тот только что переехал после развода родителей. Его мать ушла к мужчине, с которым познакомилась на чьем-то дне рождения. Это была любовь с первого взгляда, положившая конец двадцатилетнему браку. Жозеф был младшим из троих сыновей и единственным, кто остался с ней. Его братья, которые уже учились в старших классах, предпочли интернат. Он оказался в доме, где царило молчание, вдали от своей прежней жизни, с матерью, которой не бывало допоздна почти каждый вечер. Его собственный голос в голове начал занимать все больше места. В восемь лет он открыл для себя реалити-шоу с Жаном-Эдуардом и Лоаной, и с тех пор в его мозгу то и дело стали всплывать фразы, начинающиеся со слов: «К вам обращается Голос»[1]. Жозеф считал себя немного сумасшедшим, но относился к этому довольно спокойно.

Друзья продолжают идти, пока не доходят до Люксембургского сада. Когда они входят в ворота, Алекс делает глубокий вздох и начинает:

– Мой отец умер, – произносит она.

– Да, я в курсе. Есть еще какие-нибудь сенсационные новости в этом роде? – отвечает он.

Она открывает рот, чтобы уточнить, что нет, тут другое, он умер во второй раз, но не издает ни звука. Смесь стыда, собственного непонимания и лени мешает ей объяснить ситуацию. На самом деле проблема в том, что она и не может ничего толком объяснить. Что это был за странный звонок? Может, это была шутка, думает она сейчас, хотя ни на секунду в это не верит.

Поскольку она молчит, Жозеф продолжает свой монолог. Он рассказывает о вчерашнем занятии по магии, на которое он ходит раз в неделю, потому что обожает фокусы. Он говорит, что магия – это «непонимание некоторых вещей», а ему становится легче, когда он думает, что в этом мире есть необъяснимые вещи. Это напоминает ему детство: «Слушай, Алекс, ну ты же помнишь, что раньше мы не задавались никакими вопросами? Нам казалось, что машины едут сами, вещи в шкафах появляются ниоткуда, а Луна то растет, то убывает, когда ей вздумается». Наверное, именно поэтому детство так похоже на сказку. В конце концов, какая разница между полными мусорными баками, которые вдруг оказываются пустыми, и привидениями?

– Э-э-э… не знаю, – отвечает она.

– Так вот, вчера Сольвейг зашла в ящик, а, честно говоря, я бы ни за что туда не полез, покуда всем управляет этот придурок Жерар, ну да ладно. Сольвейг вошла туда, потому что она добрая, она согласна принять на себя все беды мира, эта Сольвейг. Вот она и говорит «да» этому Жерару, хотя это ничтожество только и способно, что испытывать жадность, эгоизм и нетерпимость. Ладно. Продолжаю. В общем, неожиданно этому типу отлично удается проделать весь трюк. Сольвейг исчезает с первого раза. Никто ничего не заметил, ни малейшего изъяна, совсем ничего. У меня вдруг возникло это ощущение, такое, знаешь, совершенно нелепое, на долю секунды я подумал: «А что, если это правда»? Вдруг действительно можно заставить кого-то исчезнуть, а потом появиться снова? Честное слово. Жерар – идиот, даже не сомневайся. Но он сумел заставить меня на несколько миллисекунд поверить в то, что невозможное возможно, и за это я никогда не смогу в полной мере отблагодарить его.

Алекс думает, что иногда люди исчезают, а потом исчезают снова, не удосужившись появиться между двумя исчезновениями. Она хотела бы позвонить матери и попросить объяснений, но не была уверена, что это хорошая идея. Если все это правда, если ее отец и впрямь умер недавно, значит, мать обманывала ее. А какой правды можно ожидать от человека, который годами пытался ее скрыть?

Октябрь 1973

– Ты злишься на меня?

– Нет-нет, – отвечает Николь, поправляя браслет, чтобы тот был точно параллелен часам.

Мариза прекрасно знает, что два «нет» подряд означают «да». Одно «нет» – это «нет». А два «нет» – это «да». Это базовое правило женской дружбы.

После концерта Жак записал ее номер и однажды вечером позвонил ей. Они долго разговаривали, и перед тем, как повесить трубку, он как бы невзначай рассказал ей свое расписание на ближайшие недели, чтобы Мариза знала, где его найти. На следующий день они встретились на набережной Эпты, прогулялись и съели по блинчику.

– Если ты хочешь, чтобы я с ним больше не виделась, я так и сделаю.

Николь не отвечает. Она бросает взгляд на улицу, чтобы убедиться, что автобуса пока не видать, затем снова садится на скамейку.

Некоторые вопросы задают лишь для того, чтобы облегчить себе душу. Чтобы избавиться от чувства вины. Если бы Мариза была настоящей подругой, она бы не спрашивала, а просто дала бы Жаку от ворот поворот.

Вот и всё.

С другой стороны, что она могла сказать? Разве парень принадлежит нам только потому, что мы увидели его на секунду раньше подруги? Или потому, что мы вслух произнесли: «Он мне нравится», а та держала эту информацию при себе?

Николь вздыхает. Просто история повторяется. Она была еще подростком, когда красавец Кристиан предпочел ее сестру Клодин, во время летних каникул в Аржелесе. Николь всю вторую неделю каникул провела не выходя из трейлера, не обращая внимания на мольбы матери. Та уговаривала ее всю неделю: «Ну выйди же наконец на свежий воздух!»

Все всегда предпочитали ей Клодин. С самого рождения сестры голубые бусинки ее глаз восхищали весь персонал больницы. Потом появились ямочки на щеках. Затем – светлые локоны. Веснушки. Губы-вишенки. Талия, ноги, грудь. Клодин в точности соответствовала всем канонам красоты. Ее никогда не называли просто Клодин. Всегда только «красавица Клодин». А Николь всегда была просто Николь.

И вот она снова подружилась с девушкой, которая была красивее ее. Можно подумать, что она делает это специально, что она сама выбирает для себя место в тени.

– Ну где же автобус? Разве он не должен был прийти в сорок минут? Мы так опоздаем.

– Вот и хорошо, что опоздаем, – отвечает Мариза.

– Это неуважительно.

– Да брось, Николь. Как же ты хочешь, чтобы заметили наше отсутствие, если мы всегда будем являться вовремя?

Когда они добрались до стадиона, судья уже десять минут как дал свисток к началу матча. Мариза идет вперед, поднимается по ступенькам, ведущим к трибунам, и с высоко поднятой головой устремляется в первый ряд. Улыбаясь, она заставляет болельщиков одного за другим вставать со своих желтых пластиковых сидений. Николь следует за ней. Она воздерживается от извинений, потому что Мариза этого не делает, и думает, что ей пора что-то менять в себе.

– Мы за какой цвет? – шепчет Мариза, устроившись на трибуне.

– За красный.

– Отлично, люблю красный. Он мне к лицу.

Это финал чемпионата, и если команда Вернона выиграет, она перейдет в высшую лигу. Какую именно, Мариза и Николь не имеют ни малейшего представления. Обе абсолютно не интересуются футболом, но это событие собрало всю молодежь города, а значит, и Жака с Марком. Они, кстати, уже здесь. Николь хватило одного взгляда, чтобы заметить Жака. Он сидит, уперев локти в колени, опустив подбородок на раскрытые ладони и устремив глаза на поле. Его сосредоточенный вид и напряженные черты лица делают его еще более привлекательным. Николь чувствует спазмы в животе и думает: нет, видеть Жака и Маризу вместе – этого она не вынесет.

– Ты можешь дать мне свою домашнюю работу по математике? – спрашивает Мариза. – Я не успела ее сделать.

– Да, конечно, зайдем ко мне домой, я тебе ее дам.

Судья дует в свисток, и половина трибун вскакивает с места с криками возмущения. Мариза со смехом следует их примеру.

– Эй, Николь, смотри. Это не твоя сестра там? Рядом со скамейкой запасных.

Белокурая девушка опирается на белые стальные перила, ограждающие поле. Она стоит к ним спиной, но Николь сразу ее узнает.

– Да, и правда. Странно, что она тут делает? Я думала, она должна готовиться к экзаменам.

– Наверняка она встречается с кем-то из игроков, – говорит Мариза, хихикая.

– Она бы мне сказала…

В перерыве они следуют за потоком зрителей, направляющихся в буфет. Николь украдкой оборачивается, но Жака уже нет на месте. Он ушел, а она даже не заметила.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает Мариза.

– То же, что и ты.

– Хорошо. Подожди меня здесь. Я схожу одна, так будет быстрее.

Сказав это, она исчезает в толпе. Минуту спустя Мариза возвращается с пустыми руками.

– Знаешь что? Давай лучше уйдем отсюда.

– Что? Почему? Матч еще не закончился.

– Ой, да нам на этот футбол…

– Но ты сама хотела пойти сюда.

– Я передумала, – отвечает Мариза, пожимая плечами.

Николь хмурясь смотрит на нее. Она пытается понять, что такого могло произойти, чтобы заставить Маризу передумать.

– Мне здесь надоело, напитки слишком дорогие, перекусить нечем, а от толпы мужиков невыносимо несет пóтом. Пойдем? – настаивает она.

В автобусе, который везет их обратно к дому Николь, девушки не обмениваются ни словом. Но, добравшись до места, они снова становятся лучшими подругами, и эпизод на стадионе благополучно забывается. Они поднимаются на второй этаж небольшого дома и закрываются в комнате Николь. Мариза включает радио, настежь открывает окно и закуривает сигарету, присев на подоконник.

– Что-то новенькое? – спрашивает она, указывая подбородком на куртку.

– Подарок от мамы. Нашла на блошином рынке.

– Это… оригинально.

– Да уж, я бы тоже предпочла, чтобы она покупала вещи только для самой себя.

До них доносится шум подъезжающего автомобиля. Мариза поворачивает голову в сторону улицы и резко, чуть ли не в панике соскакивает с подоконника.

– Кто там, моя мама? – спрашивает Николь.

– Нет, я… просто мне немного холодно.

– Холодно? Здесь же минимум 25 градусов!

– Ну, знаешь, каждый по-своему ощущает температуру.

На этот раз Николь не отступает. Она встает и направляется к окну. Вместо того чтобы отойти в сторону и пропустить ее, Мариза встает прямо перед ней.

– Да что с тобой такое сегодня? – спрашивает Николь.

Мариза не шевелится. Видно, что ее мозг посылает противоречивые команды, которые мешают ей двигаться. Тогда Николь обходит ее, как небольшое препятствие, подходит к окну и выглядывает на улицу. Там, в нескольких метрах от них, припаркован темно-синий «Рено–16». Прислонившись спиной к двери, стоит Клодин. А красавец Жак, обнимая девушку, покрывает ее поцелуями: волосы, ложбинку шеи, переносицу, плечи, губы.

Июль 1938

Жанна не знакома с Сюзанной, дочерью старшей сестры своей матери. Она никогда ее не видела и, честно говоря, до прошлой недели даже не слышала о ней. Она даже не совсем верит, что все это правда. Может ли эта девушка с волосами пшеничного цвета, с кожей белее луны и глазами, как грозовое небо, быть ее кузиной? Ее, невысокой смуглой брюнетки.

– Ты можешь спать на этом одеяле. Просто сворачивай его и убирай каждое утро, как проснешься. Сюда никто не заходит, но если мы станем оставлять все на полу, то здесь станет невозможно жить. Туалет в коридоре, третья дверь справа. Кран с водой за твоей спиной.

Жанна оборачивается и обнаруживает механизм, которого раньше никогда не видела. В деревне она набирала воду в колодце.

– Воду экономь. Нам только что установили счетчики.

– Да, конечно, – отвечает Жанна, не совсем понимая, как все это работает.

– У тебя нет других вещей? – спрашивает Сюзанна, кивая в сторону узелка Жанны.

– Нет.

– Симона через месяц выходит замуж. Ее комната прямо напротив. Я уже говорила о тебе с месье де Бессе. Я хорошо работаю, он мне доверяет.

Сюзанна делает паузу и оглядывает Жанну с ног до головы.

– Послушай, тебе нужно быстро сориентироваться. Это единственная комната, которая не предназначена для здешних слуг. Понимаешь? Это значит, что ты не обязана работать именно здесь.

– Но у меня нет денег.

– Ни у кого нет денег, – сказала Сюзанна, пожимая плечами. – Скажи, что берешь эту комнату. У тебя есть месяц, чтобы найти работу, этого вполне достаточно. А пока можешь спать здесь.

Немного помолчав, она продолжает.

– Аренда всего 50 франков. Хозяйка – своего рода меценатка. Говорят, она приехала в Париж в начале века, без гроша в кармане. И только посмотри, сегодня у нее есть всё, – улыбается Сюзанна, широко раскрыв руки.

Жанна вспоминает убранство дома, которое она видела, когда Сюзанна встретила ее. Она краем глаза заглянула в приоткрытую дверь, а затем за занавеску окна. Все казалось таким роскошным, таким чистым. На ферме в каждом углу комнаты висела паутина. Ее мать говорила, что она спасает от комаров и мух.

Здесь не было паутины. Но и мух тоже не было.

Жанна ложится на пол в маленькой комнатке на шестом этаже, но сон не идет к ней. Она перебирает в памяти все, что случилось за последние дни: смерть отца, слезы матери, которые так и не пролились, и свой поспешный отъезд, потому что месье Бернар как раз на следующий день уезжал в столицу и мог взять ее с собой, усадив на заднее сиденье своего «Пежо–202 UH» и взяв в уплату за проезд курицу.

Жанна даже не пошла на похороны.

Поездка длилась больше девяти часов, и всю дорогу она сжимала в руках клочок бумаги, на котором мать торопливо нацарапала адрес Сюзанны.

Когда они приехали, оказалось, что чернила расплылись под ее пальцами. Адреса было не разобрать.

Жанна ругала себя за то, что она такая, за то, что не относится к жизни серьезно. Дома все были людьми приземленными, и она всегда чувствовала себя белой вороной в собственной семье. Особенно когда смотрела на свою мать: казалось, что той не тридцать семь лет, а вся тысяча. Труд, печаль, уныние уже не просто отражались на ее лице – они полностью овладели ею. Жанна не хотела такой жизни. Так она твердила себе, сидя на заднем сиденье фургона, во время утомительной тряски по бесконечной дороге. Горе, случившееся в семье, было ее шансом.

Она сразу же пожалела об этой своей мысли и поспешила перекреститься.

Месье Бернар высадил ее на углу проспекта Боске, как договаривались, и она пошла по улице Гренель, потому что это слово на синей табличке с указанием улицы ей показалось знакомым. Но она не помнила номера дома. Она несколько раз спрашивала прохожих, не знают ли они Сюзанну Пети, но те только качали головой. Никто о ней не слышал. После часа блужданий Жанна села на тротуар и заплакала.

К ней подошел молодой человек и предложил помощь. Сюзанна Пети? Нет, он никогда о такой не слышал. Но можно пойти и спросить в булочной. Если девушка живет неподалеку, то наверняка уже что-нибудь там заказывала. Булочная «Сюттер» – неотъемлемая часть местной жизни, настоящая легенда. А булочница знает абсолютно всех.

Они вошли в магазин, и, увидев состояние Жанны, молодой человек взял на себя инициативу и сам задал вопрос.

– Сюзанна Пети? – переспросила женщина за прилавком, нахмурившись. – Нет, мне это имя ни о чем не говорит.

Жанну охватило отчаяние. Она оказалась в городе, где никого не знала, а через несколько часов стемнеет. Где она будет ночевать?

Они уже собирались уходить, когда булочница снова заговорила.

– Постойте. А чем она занимается, эта ваша Сюзанна Пети?

Молодой человек повернулся к Жанне.

– Она… она белошвейка.

– Вот оно что, – подхватила женщина. – Значит, она должна работать на мадам де Бессе. Это в доме 58.

Молодой человек проводил девушку до выхода. Оказавшись на улице, он широко улыбнулся ей, как будто эти поиски были и его собственными.

– Ну что ж, добро пожаловать в Париж!

Она поблагодарила его и пошла по улице.

– Мадемуазель! – окликнул он ее.

– Да?

– Пятьдесят восьмой – это в ту сторону.

Она почувствовала, как ее щеки зарделись, и повернула обратно.

Когда она проходила мимо юноши, тот тихо прибавил:

– Я живу здесь, неподалеку. Если что-то понадобится – не стесняйтесь, обращайтесь. Вы можете найти меня в сапожной лавке на бульваре Распай, где я работаю. Меня зовут Пьер.

В конце концов Жанна уснула. Луч солнца проник через окно и скользнул под ее веки. Какое-то время она не могла понять, где находится. Потом перед ней возникло лицо Сюзанны, и все встало на свои места. Было еще очень рано, но ее кузина уже была одета. Серое платье, белый фартук, удобные туфли и чепец, под который заправлены волосы.

– У меня только один ключ, я оставляю его тебе. Будешь уходить – хорошо закрывай дверь. Воровать здесь особо нечего, но в мою первую неделю у меня украли буханку хлеба… Возвращайся к трем часам, у меня будет перерыв.

– Я не знаю, куда идти…

Сюзанна пожала плечами.

– Иди к Сене, – бросила она и захлопнула за собой дверь.

Когда Жанна спросила дорогу, первая прохожая сначала фыркнула, а затем пошла дальше, не обращая на нее внимания. Второй, мужчина в приличном костюме, нахмурился и пробурчал, что если это шутка, то она очень дурного вкуса, а у него есть и другие дела. Жанна повторяла свой вопрос, не понимая, в чем дело. Наконец одна женщина остановилась.

– Полагаю, вы ищете Сену, девушка, а не сцену. Она в конце этой улицы. Идите смело, вы не пропустите ее.

Жанна дошла до моста и пересекла реку. Она продолжала идти, ослепленная красотой этого города, и оказалась в большом ухоженном саду. Трава там была скошена, деревья – обрезаны, цветы политы, но больше всего Жанну поразило то, что единственное назначение этого сада заключалось в том, чтобы быть красивым. Вот в чем главное отличие от ее прежней жизни: не в высоте зданий, не в наличии подземки, не в манере женщин говорить или внешнем виде мужчин. Разница заключалась в том, что здесь, в Париже, не все обязательно должно было приносить пользу.

Были последние выходные июля, стояла невыносимая жара, и сад Тюильри давал небольшую передышку от городской духоты. Жанна подошла к большому восьмиугольному бассейну и окунула руки в воду, чтобы освежить лицо. Дети играли с разноцветными деревянными парусниками, и она почувствовала, что мешает тем, кто деревянной палочкой подталкивал свой кораблик в новое плавание. Именно в этот самый миг Жанна поняла, что она больше не одна из них. Во взглядах взрослых уже не было снисходительности, а в глазах детей – соучастия. Ей было 14 лет, но в глазах окружающих она была уже женщиной.

Больше не могло быть и речи о том, чтобы лечь на траву и наблюдать за облаками. Денег, которые оставила ей мать, не хватало ни на что, даже на несколько дней. Теперь она была одна, и у нее не было выбора: ей нужно было найти работу. Здесь. Сейчас. Немедленно. При этой мысли у нее сжалось сердце. Она вдруг испугалась, что упадет в обморок на белый гравий, покрывающий дорожки, окажется в центре внимания и все будут на нее смотреть. Эта мысль была для нее невыносимой, и, глубоко дыша, девушка отошла к длинному прямоугольному зданию. Там она села, прислонившись спиной к прохладному камню, и это помогло ей прийти в себя.

Допустим, два дня назад она поняла, что уезжает, но тогда еще не осознавала, что больше не вернется домой. Она, всю свою жизнь прожив в деревне, население которой составляет несколько сотен жителей, теперь будет засыпать каждую ночь в городе, где проживает более двух миллионов человек! Она вспомнила невообразимое количество маленьких огоньков, которые она видела из окна комнаты Сюзанны.

В день отъезда мать сказала ей: «Я делаю это для тебя», но теперь Жанна в этом сомневалась. Она делала это не для кого-то. Она делала это, потому что так нужно было сделать, и все. Как когда ее отцу пришлось пристрелить Помпона, своего больного пса, который слишком одряхлел.

Она хотела обратиться за помощью к Богу, но вспомнила, как в последний раз просила его вмешаться, и передумала.

– Вы здесь по поводу работы?

Жанна открыла глаза. Она не знала точно, заснула она или этот мужчина правда подошел к ней, но она поспешила встать.

– Я… э-э-э… да.

– Хорошо, тогда идите за мной.

Понедельник, 1 июля 2013

У Алекc почти не осталось воспоминаний о смерти отца. Она даже не помнит, когда мать сказала ей об этом. Она не помнит, чтобы хоть раз побывала на его могиле. Да и похороны помнятся ей смутно. Единственное, что отпечаталось в памяти по-настоящему, – это то, как ее мать говорит, что папа теперь на небесах, и как она выходит из дома в сад, поднимает голову и ищет его среди облаков. Но она так и не увидела его.

Как и все, что связано с отцом, его смерть окутана туманом. Алекс даже не знает, ее ли это воспоминания или что-то, о чем ей много рассказывали.

Отец погиб в автомобильной катастрофе, когда ей было четыре года. Она почти ничего о нем не знает. Не знает даже, как он выглядел. В доме не было ни одной его фотографии – мать всегда говорила, что ей слишком больно о нем вспоминать. Алекс никогда не задавала вопросов. Или же задавала очень редко, но ответов на них никогда не получала.

Однажды, когда ей было лет семь, мать развернула перед ней страницу газеты, которую хранила в картонной папке.

– Я знаю, что семейные истории со временем превращаются в легенды, которые не подвергают сомнению. Но однажды, рано или поздно, вопросы накрывают нас с головой. Поэтому я хочу, чтобы ты сама прочитала эту статью, чтобы ты увидела собственными глазами факты такими, какие они есть. Без фильтра моих личных переживаний. Думаю, ты уже достаточно взрослая.

Алекс так и сделала. Она прочла своим неуверенным голосом, спотыкаясь на словах, которых раньше никогда не встречала: Дорожная авария: водитель погиб на месте. «В ночь с воскресенья на понедельник на дороге D910 в результате аварии погиб 42-летний мужчина. По невыясненной пока причине автомобиль вылетел с проезжей части и, несколько раз перевернувшись, остановился кверху колесами. Предполагаемой причиной аварии считается повышенная скорость, с которой двигался автомобиль».

Когда она закончила читать, ей показалось, что у нее возникло еще больше вопросов.

Но она не решилась задать ни одного.

Воображение всегда восполняет пробелы, а у Алекс было богатое воображение. В детстве она представляла себе отца высоким и сильным. Потом она думала, что он, наверное, был добрым, веселым, умным, что он жертвовал на благотворительность, подбирал бездомных собак и знал по имени каждого продавца в округе. Став подростком, она начала бояться, что все это неправда, что истина ее разочарует – как это часто бывает. Тогда Алекс перестала воображать, что отец чуть было не улетел на Луну в американской ракете или нашел вакцину от неизлечимой болезни. Она убедила себя, что наверняка он был полным нулем, как и большинство отцов. Она уже не была ребенком, ей было 14 лет, а в этом возрасте жизнь просто дрянь.

Подростковый период Алекс был весьма бурным. Он начался вдруг, одним ноябрьским утром, в четвертом классе[2]. Этому не предшествовало никаких тревожных сигналов: она была обычным ребенком, пока однажды с нее как будто не содрали кожу заживо. Она начала подводить свои большие черные глаза, рисуя карандашом тонкие стрелки, и носить водолазки с чрезмерно длинными рукавами, которые все время натягивала, чтобы скрыть запястья. Все вещи, которые не были черными или хотя бы достаточно темными, она выбросила в мусорный бак. Потом она наклонила голову над раковиной в ванной и покрасила волосы в «вороной черный» цвет краской, купленной в супермаркете.

Ее мать ничего не сказала, ей просто не дали на это времени. Все произошло мгновенно, в настоящем, безо всякого согласования времен.

Диалог между матерью и дочерью частично оборвался, а дверь в комнату Алекс, которая раньше всегда была приоткрыта, теперь захлопнулась. Впрочем, Алекс не стала вешать на нее табличку «Вход воспрещен», потому что считала это ребячеством. Она рисовала и записывала короткие фразы в тетради, которую прятала, приклеивая скотчем к задней стенке ящика письменного стола. Ей было плохо, хотя она и сама толком не понимала почему. Ею овладела какая-то постоянная тоска, бесконечный туман. Она слушала на своем MP3-плеере одни и те же альбомы по кругу, главным образом песни для широкой публики, замаскированные с помощью нескольких аккордов электрогитары под что-то более интимное. Теперь Алекс думала, что умерший отец – это круто в глазах остальных, хотя ей и было плевать на мнение других. Разумеется.

Она замечала секунду замешательства, когда на вопрос: «Чем занимается твой отец?» – она отвечала: «Он умер». Алекс нравилась эта жесткая прямолинейность. А еще ей нравилось читать в глазах собеседников мысль о тайне, которую обычно вызывает преждевременная смерть. Она отвечала уклончиво, потому что видела: их это интригует. Но уклончивой она была главным образом еще и потому, что, честно говоря, о подробностях смерти своего отца она не имела ни малейшего представления.

Декабрь 1973

Жак был красив и, как все красивые парни, чертовски уверен в себе. Все будет хорошо – он повторял это без конца и себе, и другим. В очереди на дискотеку, перед выпускными экзаменами Клодин в лицее, на заправке, где цены за литр позволяли залить лишь четверть бака на дорогу в триста километров. Он говорил это с широкой улыбкой – убедительной, раздражающей, сбивающей с толку. Жак был красив, и, словно речь шла о фрукте, все полагали, что аппетитный внешний вид соответствует вкусу.

Между Клодин и Жаком все закрутилось очень быстро: после месяца знакомства они уже официально объявили о своих отношениях. В день, когда в их честь поднимались бокалы в маленькой гостиной родительского дома, Николь залпом осушила фужер игристого вина, открытого специально по такому случаю. В свой 21 год, сидя между родителями на коричневом кожаном диване, увязая каблуками в бежевом ковре, Николь чувствовала себя старой, некрасивой и одинокой. К счастью, как они и условились заранее, Мариза позвонила в дверь через полчаса, положив тем самым конец мучениям этого вечера, и подруги незаметно ускользнули наверх.

– Но разве она не встречалась с Аленом?

– Видимо, он не выдержал конкуренции.

– Красавцы на самом деле хуже всех, – рассудительно сказала Мариза. – Они полагаются на свое единственное преимущество, которое временно открывает им все двери. Но вот увидишь, через двадцать лет Жак станет самым большим неудачником.

Николь ничего не ответила. Мариза сама была обижена на Жака, вот и все. У них была общая обида: один и тот же парень предпочел им другую. Только в случае с Николь Жак предпочел сразу двух других. Поэтому станет ли он неудачником через десять или двадцать лет, ей было неважно. В ее возрасте будущее не имело значения. В ее возрасте существовали только настоящее, вчера и завтра.

Николь до сих пор иногда видит Жака во сне: он стоит перед ней – широкие плечи, мужественный подбородок. Он протягивает правую руку, будто хочет погладить ее по волосам, но в последний момент хватает за шею, притягивает, сжимает. Оказавшись в ловушке, Николь задыхается и просыпается в испуге.

Николь страдает, но видит, что ее сестра влюблена и счастлива. Поэтому если поначалу она немного отдалилась от нее, то постепенно снова стала ее поддерживать. С Клодин у нее всегда были хорошие отношения; конечно, ревность была, но Николь в конце концов поняла, что это бесполезно. Клодин была красивой, это было несправедливо, но никуда от этого не деться. Она и сама ничего не могла с этим поделать.

Теперь, по крайней мере, она больше не была свободна.

Поэтому, когда Клодин предложила старшей сестре пойти с ними вечером на танцы, Николь согласилась. Тем более что у Маризы к тому времени тоже кто-то появился, и теперь у нее оставалось меньше времени на их дружбу.

Вечером, когда они пришли на небольшую площадь у Сены, они увидели, что Жак разговаривает с Марком.

– Я не знала, что он будет здесь, – пробормотала Николь.

– Жак мне ничего не сказал, – заверила Клодин. – Но, с другой стороны, так даже лучше, правда?

И в самом деле. По крайней мере, Николь не придется держать им свечку. Но мысль об этой специально устроенной встрече была ей неприятна.

– Марк добрый парень, – добавляет Клодин.

Николь ничего не отвечает.

Если уж добрые парни так хороши, то почему же ее сестра предпочитает красивых?

Вечер проходит не так уж плохо. Николь изо всех сил старается не встречаться взглядом с Жаком, потому что каждый раз она чувствует, как ее щеки заливает жар. Она ничего не может с этим поделать. Сколько бы она ни пыталась сосредоточиться на его недостатках, как советовала Мариза, он все еще ей нравится. И потом, какие у него могут быть недостатки, спрашивает себя Николь. Она начинает искать: вот недавно он чихнул и на секунду у него стало смешное лицо.

Она пошла в уборную освежить лицо холодной водой, а когда вернулась, Жак с сестрой куда-то исчезли, а Марк ждал ее, сидя на низкой каменной ограде.

– Забавно, что мы встречаемся уже два раза подряд, хотя раньше никогда не пересекались, – говорит он.

– Да, забавно.

– Хочешь потанцевать? – спрашивает он.

– Нет, не очень. Я плохо танцую.

– Я, в общем, тоже, – отвечает он. – Просто хотел доставить тебе удовольствие.

Николь чувствует себя немного виноватой и улыбается.

– Постой здесь, я принесу нам чего-нибудь выпить.

Она не успевает ничего сказать, как Марк уже направляется к бару. И она думает: неужели решения за нее вечно будут принимать другие? Почему никто никогда не спрашивает, чего хочет она? Через пару минут Марк с улыбкой возвращается, держа в каждой руке по бокалу белого вина.

– Загадай желание.

– Что?

– У тебя ресница упала. Загадай желание, а потом угадай, на какой она щеке.

Вдалеке, под светом фонаря, Николь замечает целующихся Жака и Клодин. Ночь темная, и видно только их двоих. Зрелище кажется почти мистическим. Она отводит взгляд и вспоминает, что Марк ждет ее ответа.

Она подносит руку к щеке, ресница падает. Николь тут же жалеет о своем желании.

Июль 1938

Через несколько минут после того, как они легли спать, в полумраке маленькой комнаты для прислуги Жанна прошептала:

– Сюзанна? Как ты думаешь, Бог наблюдает за нами?

– То есть? – спросила та.

– Ну… ты веришь, что Он видит каждый наш поступок и слышит каждую нашу молитву?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

Опять повисла тишина, потом Сюзанна вздохнула:

– Я думаю, что Бог – мужчина. И как все мужчины, Он играет. Но чаще всего у Него находятся дела поважнее.

Жанна не знала, что ответить. Она ничего не понимала в мужчинах, выросла среди женщин, за исключением отца и дяди. В конечном счете лучше всего она понимала в мужчинах их отсутствие. Они исчезали, и почти всегда их находили со стаканом красного вина, облокотившимися на стойку бара в деревенском трактире.

Жанна нашла работу. Не бог весть что, но все же работу, и начать можно было уже на следующей неделе. Когда сторож музея Жё-де-Пом[3] увидел ее, прислонившуюся к зданию, то решил, что она пришла по объявлению – тому самому, которое они только что в спешке разместили в утренней газете, потому что девушка, убирающая в больших выставочных залах, сломала себе ногу.

– К тому же правую, – уточнил он.

На мгновение Жанна задумалась: а вдруг на этой должности нужно уметь писать ногами?

– Ну ладно, пойдемте со мной. Только скажите, вам лет-то сколько?

За последние два года в стране были проведены социальные реформы: рабочая неделя сокращена до 40 часов, введены оплачиваемые отпуска, а минимальный возраст для работников поднят с 13 до 14 лет. Жанна подумала, что, возможно, без ее ведома приняли еще один закон.

– Мне 16, – на всякий случай сказала она.

Сторож довел ее до двери кабинета, где Жанна познакомилась с мадам Роз, женщиной лет сорока, с волосами, собранными в низкий пучок, с идеально прямым пробором и в круглых очках.

– У вас есть рекомендации, мадемуазель?

– Нет, мадам. Я никогда не работала. Ну… разве что на ферме у родителей. Там всегда есть чем заняться. Особенно если ты девочка.

Жанна сразу пожалела о том, что не удержалась от лишних подробностей, но Роза не обратила на них внимания. Вместо этого она спросила, любит ли Жанна искусство.

– Там, откуда я родом, искусства не существует, – ответила Жанна. – Не знаю, можно ли любить то, чего нет.

У Розы чуть заметно дрогнули брови.

– Но… к счастью, у меня богатое воображение, – поспешила добавить Жанна. – И потом, природа создает свои собственные картины.

– Вы правы. А что вам больше всего нравится в природе?

– Небо, мадам. Это огромная картина, которая отражает настроения людей.

– Людей?

– Да. Я хочу сказать, каждого человека. Мне кажется… кажется, что то, что вы видите в облаках, отражает состояние вашего сердца.

Роза улыбнулась – ее тронула непосредственность этой девушки. Музею, конечно, нужна была хорошая уборщица, но прежде всего ему нужен был человек, которому можно доверять.

– Не знаю, есть ли у меня все необходимые качества, – пробормотала Жанна.

Роза не дала ей продолжить:

– Вы пришли первой. Иногда быть первой – самое важное качество.

Женщина проводила ее до двери.

– Я тоже родом из маленькой деревни. Сумела выучиться только благодаря самоотверженности моей матери. Вы еще молоды, но человеческие качества не ждут годами, чтобы проявиться. Приходите во вторник, мадемуазель.

Жанна не решалась сказать Сюзанне, что она нашла где-то такую же работу, что и здесь. Работа простой прислугой – таких по всему городу были сотни, для всех тех, кто родился «не в том месте». Но эта была при музее, и, хотя Жанна не имела ни малейшего представления о том, как выглядит выставочный зал, она была уверена, что ей больше понравится вытирать пыль с картины, чем с комода.

– Сюзанна, ты спишь?

На этот раз кузина не ответила, и Жанна погрузилась в сон с одной мыслью: «Либо Бог – это совпадение, либо Он очень хороший актер».

Вторник, 2 июля 2013

Встреча была назначена в три, по адресу: тупик Моцарта, дом 40. Соседка ее бабушки, МАДАМ РОЛЛЬ – именно так, заглавными буквами было написано над звонком, на который она только что нажала, – позвонила ей неделю назад. По телефону она сказала, что делает это по настоянию мадам Блондо, которая перед своей смертью попросила дозвониться внучке и убедить ее приехать.

Алекс охватила глубокая печаль и острое чувство вины. В последние годы она находила множество оправданий, чтобы не приезжать сюда, хотя в детстве этот дом был для нее настоящим убежищем. Она тут же купила билет на поезд. Знать бы, что ее поездка придется на следующий день после новости о «смерти» ее отца… Но как можно вообразить невообразимое?

За три года тут почти ничего не изменилось, разве что розовый куст перед воротами был вырван с корнем. Дом с зелеными ставнями, в котором Алекс проводила все летние каникулы, все так же стоит – гордый, окутанный плющом. Но когда она подошла ближе, то заметила трещины, облупившуюся краску, следы времени. Бабушка умерла две недели назад, но казалось, будто прошло уже много лет.

– Последнее время она жила только на первом этаже, – говорит соседка, отпирая дверь. – Иногда я помогала ей с покупками. В остальном она прекрасно справлялась сама.

В нос пробирается запах сырости, тот самый, что стоит в надолго запертых загородных домах. Мадам Ролль хлопочет, открывая ставни, впуская свет, но Алекс так и не двигается с места. Она застыла перед этой стеной, которая мгновенно уносит ее в прошлое.

Когда Алекс была маленькой, бабушка водила ее на блошиный рынок. Чтобы уговорить внучку пойти, она всегда обещала ей купить что-нибудь: машинку, куклу, фигурку. Тогда Алекс соглашалась провести воскресное утро в деревенском клубе или спортзале, где размещалась барахолка, разглядывая старые вещи, покрытые тонким слоем пыли.

Больше всего бабушка любила картины – из тех, что обычно скапливаются на чердаках и которые люди отдают за несколько франков. Она часами перебирала холсты, потом подбирала для них красивую раму, на которую прикрепляла позолоченную табличку. На табличках она писала имена выдуманных художников: Томас ван Беерс, Анри Бернар, Леопольд Геген, придумывала названия – вроде «Весенней прогулки» или «Улыбки незнакомки» – и обязательно ставила дату. Долгое время Алекс думала, что бабушка делает все это наобум, следуя лишь собственному вдохновению. Она не замечала, что бабушка умела связывать детали с течениями и периодами в живописи. Что она находила в любительских мазках отголоски какой-то художественной школы, угадывала влияние, направляющее кисть начинающего художника. Она не понимала, что бабушка просто любила искусство.

Потом та вешала картины в своей столовой. Целая стена была покрыта работами неизвестных авторов, которые она выбирала сама, словно хранительница собственного музея.

– Ну вот, – говорит мадам Ролль. – Думаю, всё в порядке. Ключ я оставлю на столе.

Соседка уже собиралась выйти из дома, но Алекс остановила ее:

– Бабушка больше ничего вам не сказала?

– Она только попросила меня позвонить тебе, – отвечает та, пожав плечами.

– Понятно. Спасибо.

– Обращайся, если понадобится помощь. Особенно когда будешь все здесь закрывать. Некоторые окна поддаются не сразу, тут нужна привычка.

Мадам Ролль уходит, и Алекс остается одна, совершенно не понимая, что ей теперь делать. Она представляла себе, что найдет тут письмо или коробку с вещами, которые бабушка хотела оставить именно ей, и чтобы никто об этом не знал. Но нет. Ничего не видно, глаз ни за что не цепляется. Дом кажется на удивление прибранным.

Алекс оглядывается вокруг – мебель, картины, книги на полках. Она делает несколько шагов, открывает шкафчик: кофе, мука, сахар, банка варенья. Неизвестно, были ли у бабушки еще какие-то планы, но, как и все, та планировала следующий обед.

Девушка берет чайник и ставит воду для чая. Пока тот заваривается, она сидит за кухонным столом. В комнате так тихо, что она почти слышит собственное сердцебиение. Она замечает, что большие механические часы остановились. Теперь здесь всегда будет 12:25.

Алекс хочется уйти, но если бабушка позвала ее сюда, значит, для нее это было важно. В конце концов, она может сделать последнее усилие и задержаться здесь еще на несколько минут в память о ней.

Она поднимается по лестнице и направляется в комнату бабушки. По словам соседки, та уже несколько месяцев там не спала, но именно здесь Алекс проводила большую часть своих летних каникул, роясь в бабушкиных шкафах. Она примеряла ее туфли на каблуках, надевала платья, накидывала на себя боа из перьев, надевала на голову шляпки и носила ее сумочки, в которых всегда находилась пудреница в металлической оправе. Она очень любила возиться с этими маленькими вещицами, у каждой из которых был свой собственный механизм.

Алекс открывает гардероб и достает свою любимую сумку: прямоугольную, из стеганой кожи с золотой застежкой. Роскошная вещь, и она до сих пор не понимает, на какие деньги бабушка могла себе ее позволить. Бабушка всегда говорила, что это самое ценное, что у нее есть, и что, когда Алекс вырастет, сумка достанется ей. Глядя на себя в зеркало, Алекс думает: достаточно ли она уже выросла? Она надевает цепочку сумки на плечо и представляет бабушку в своем возрасте, готовящуюся выйти из дома. Могла ли та предположить, что дочь ее дочери, той, что появится от мужчины, которого она еще не встретила, когда-нибудь будет носить эту сумку? А в скольких местах уже побывала Алекс, не подозревая, что позже они станут декорацией в театре ее собственной жизни, о которой она еще и не подозревает? От этой мысли у нее начинает кружиться голова. Она поворачивает металлическую застежку и просовывает руку внутрь. Там действительно лежит пудреница – та самая, с особым механизмом открывания, а в ней лежит помада. А еще Алекс находит в сумке металлический кошелек, красивую брошь и сложенный вчетверо лист бумаги. Она разворачивает его и видит план дома. Поворачивает его так и эдак, пытаясь понять, как его правильно держать – вертикально, горизонтально или повернув тыльной стороной. Именно при этой бессмысленной манипуляции она замечает на обороте адрес: тупик Моцарта, 38, и дату – апрель 1976.

Алекс садится на кровать. Она узнает на плане гостиную, кухню, туалет, прачечную и гараж на первом этаже. А наверху – три спальни, ванную и второй туалет. Но вот что бросается ей в глаза: на плане имеется маленькая комната, которой она никогда не видела, между ванной и бабушкиной спальней, где она сейчас и находится. Ей удается разобрать буквы «ГАРД», что, по ее предположению, должно обозначать гардероб. Она начинает размышлять, снова поворачивает план, чтобы понять, с какой стороны должна находиться эта комната. Ведь на листке ясно видно: это отдельное помещение с собственными стенами и дверью. Тогда она встает, проводит рукой по слегка выцветшим обоям и коротко стучит по стене. В ответ раздается глухой звук. Она выходит в коридор, туда, где по плану должна быть дверь, и снова стучит. На этот раз звук совсем другой. Но не такой, что говорит: «Эта не несущая стена». Звук раскатистый, там что-то резонирует. Внутри явно пустота.

Алекс перебирает в памяти воспоминания, которые могли бы подтвердить, что здесь когда-то действительно была комната. Она ощупывает каждый сантиметр в поисках трещины, но ничего не находит. Если здесь когда-то и была дверь, то ее замуровали, а на ее месте поставили гипсовую перегородку.

Зачем нужно было замуровывать комнату?

Внезапно ее охватывает разрушительный порыв. Она представляет, что держит кувалду в руках и изо всех сил бьет по стене, чтобы сломать ее. Нет, она этого не сделает. Вдруг этот план ошибочный? И потом, до обратного поезда осталось меньше часа.

Уходя, Алекс бросает ключи в щель почтового ящика, как они договорились с соседкой. Но не проходит она и пятидесяти метров, как та появляется и протягивает ей пакет.

– На, держи. Овощи так и продолжают расти, – говорит соседка вместо объяснения.

Декабрь 1973

Жак одновременно и помогал, и мешал Марку. Благодаря первому девушки всегда смотрели в их сторону, но затем не столь привлекательному Марку нужно было добиваться успеха уже для себя. Марк был далеко не дурак, он все прекрасно понимал. Но в этот раз все было совсем по-другому: Николь не могла интересовать Жака, ведь в его сети попала Клодин, а Николь была ее сестрой. Эта ситуация его устраивала и придавала уверенности, ведь что ни говори, а у Марка иногда действительно появлялся легкий комплекс неполноценности. Конечно, он не признавал этого вслух. Даже наоборот. Он принимал все как есть и даже свыкся с этим. Теперь он уже не совсем понимал, было ли это защитным механизмом или его собственным выбором, но ему хотелось думать, что второе.

Клодин никогда им даже не рассматривалась всерьез: слишком красивая, слишком стройная, со слишком высокой грудью. Слишком много превосходных степеней. Такие девушки его раздражали. Марк прекрасно видел, что они считали себя выше общения с ним. Что он даже не попадал в их поле зрения. Эта мысль, когда она приходила ему в голову, вонзалась ему лезвием под ребра.

Без Жака не было бы Клодин, без Клодин не было бы Николь. Вот что он повторял себе перед этим вторым свиданием. Но иногда манера Клодин смотреть на него сверху вниз, притом что он был гораздо выше ее, сводила его с ума. Это напоминало ему детство, когда он помогал своему отцу в магазине и видел, как тот становится на колени у ног покупателей, чтобы примерить им обувь. Его отец у ног покупателей – наблюдать это было невыносимо.

Однажды, когда отец пробивал чек одному клиенту, в витрину магазина врезалась птица. Удар оглушил ее, и отец Марка бросился к ней на помощь. Он бережно поднял ее и вернулся внутрь, держа на ладонях яркую птицу.

– Ах, какая жалость… Это же удод, – объяснил он. – У нас они редко встречаются, обычно они предпочитают юг Франции. У древних египтян эта птица была символом преемственности, она обозначала ребенка как наследника и продолжателя рода.

Мужчина в костюме тогда бросил на отца взгляд, которого Марк никогда не забудет. Высокомерно и презрительно глядя на продавца обуви, он с усмешкой сказал:

– Замечательно. Ну и сколько я вам должен?

С тех пор удоды стали для Марка больной темой. В тот день он поклялся себе, что никогда не станет похожим на своего отца.

Позже Марк предложил Николь встретиться, но не сказал, где именно. Вместо этого он нарисовал для нее план на листке бумаги, что-то вроде карты сокровищ, с компасом в верхнем правом углу, чтобы обозначить север, и грубо прорисованными ориентирами. Николь взяла велосипед матери, поехала по узкой проселочной дорожке, повернула у большого дуба, потом еще раз на перекрестке и, наконец, у дома с голубыми ставнями. В конце улицы светилась вывеска неизвестного ей ранее ресторана. Перед ним стояли два столика, за одним из них сидел Марк. Возможно, именно в этот миг она поддалась, потеряла бдительность. Увидев, как искренне он обрадовался ей, Николь подумала, что, может быть, впервые настоящим сокровищем для кого-то была она сама.

– Как же слаб человеческий вид, – сказал Марк, внимательно вчитываясь в меню. Потом, помолчав, добавил:

– Один раз не пообедаешь – и вот уже голоден.

Она рассмеялась – смехом, от которого сердце его заколотилось.

И тогда он дал себе клятву: никогда не отпускать ее.

Июль 1938

Под вечер небо затянуло тучами, и в считаные секунды парижане оказались в самом сердце грозовой ночи. Душная жара последних дней трещинами молний разорвала небо над их головами, а от мощного удара грома содрогнулась земля.

– Сегодня погода просто шедевральна, не так ли? – сказала Роза с полуулыбкой, проходя через выставочный зал мимо Жанны.

Девушка подняла голову, но Роза была уже далеко. Жанна заметила, что та была не одна, ее сопровождал молодой человек лет двадцати, а может, и моложе. Жанна не осмелилась слишком долго смотреть в их сторону и вернулась к своей работе.

Она работала в музее уже с неделю, и ей нравилось находиться здесь – среди людей, нарисованных гуашью, маслом и акварелью. Иногда она даже заговаривала с ними.

Для Жанны эта работа была очень важна, и она старалась изо всех сил.

Когда ее смена закончилась и пришло время уходить, дождь стал еще сильнее. За считаные часы с неба обрушилась двухмесячная норма осадков, и вода начала затапливать даже тротуары.

Жанна не знала, что делать. Она всегда любила ходить пешком, и, по сути, это был ее основной способ передвижения, но в нынешних условиях дойти до дома было решительно невозможно. С другой стороны, оставаться здесь после окончания смены ей было крайне неловко. Решив, что лучше промокнуть, чем привлечь к себе внимание, Жанна толкнула дверь на улицу, но тут, словно из ниоткуда, возникла Роза и немедленно остановила ее.

– Жанна, зайдите ко мне в кабинет.

Сидя напротив хранительницы музея, Жанна пожалела о своей нерешительности. Если бы она пошла сразу, то была бы уже почти дома.

– Куда вы пойдете в такую погоду? Вам далеко до дома?

– 2266 шагов, – ответила Жанна.

Роза, перебирающая бумаги на столе, замерла и внимательно посмотрела на Жанну. Эта девушка с самого начала вызывала у нее любопытство. Жанна же ничего не заметила. Расстояние до музея в шагах она высчитала еще в свой первый рабочий день. Она подумала, что если вдруг отвлечется, как с ней часто случалось, то это поможет ей не заблудиться. 1031 шаг до набережной Вольтера, затем 692 до большого круглого фонтана и потом еще 543 до входа в музей, если идти мимо любимой бронзовой статуи. Статуя изображала стройную величественную женщину, державшую в одной руке ветвь оливы, а в другой – круг. Ее установили в 1925 году, после Первой мировой войны, как символ возрождения искусства и надежды на вечный мир.

– Вам нравится работать здесь? – спрашивает Роза.

– О да, мадам, очень.

– А что именно вам нравится?

– Рыжая официантка.

– Рыжая официантка? – удивленно переспрашивает Роза.

– Да, та, что выглядит такой грустной. В синем корсете… Та, что на картине.

Роза сразу понимает, что речь идет о Сюзон, молодой женщине с полотна Эдуарда Мане «Бар в "Фоли-Бержер"». Уперев руки в мраморную стойку, посреди вихря парижской ночной жизни, она смотрит прямо перед собой с такой меланхолией во взгляде, о которой забыть невозможно.

– Я люблю приходить к ней, – продолжает Жанна. – Мне кажется, она хочет мне что-то сказать.

– Вы правы. Я думаю, эта девушка действительно хочет что-то сказать каждому, кто на нее смотрит.

Над их головами раздается мощный раскат грома.

– Вы умеете читать, Жанна?

– Да, мадам.

– И писать тоже?

– Да, мадам.

Роза колеблется. Ей нравится эта девушка. Может быть, в ней она видит себя в том же возрасте, когда ее мать боролась за то, чтобы ей дали стипендию для поступления в Национальную школу изящных искусств Лиона. Кем бы она стала без этого? Без этой женщины, которая любила ее настолько, что верила в нее, невзирая на мир, где девочек отвергали, особенно тех, что приезжали из деревни. Сегодня искусство для нее – всё. Она могла бы даже отдать свою жизнь ради спасения картины.

С другой стороны, она вспоминает слова Эдгара Дега: «Живопись – это очень просто, пока не знаете, как ею заниматься. Когда же узнаете – становится очень сложно».

Что, если она лишит эту девушку собственного, впервые познающего взгляда? Если, давая ей доступ к знанию, покажет, насколько искусство может быть недосягаемым? Роза опускает руку с книгой, которую уже собиралась протянуть Жанне.

Вместо этого она говорит:

– Не стесняйтесь приходить ко мне, чтобы поговорить о картинах, которые вам нравятся.

Вот уже месяц, как по четвергам вечером в большой выставочный зал на верхнем этаже приходит молодой человек. Он садится напротив одной и той же картины и начинает рисовать в большом альбоме с плотными листами. Сидит он в какой-то странной позе, заметила Жанна, наблюдая за ним украдкой. Он левша. А еще он довольно красивый. Он тот самый, кто сопровождал Розу во время сильной грозы. Она знает, что он студент, потому что в тот день видела его фотографию среди досье, разбросанных на столе мадам Розы.

Каждый раз, приходя в музей, он приветствует Жанну. Сюзанна объяснила ей, что главное качество хорошей уборщицы – это умение быть невидимой, и поэтому девушка каждый раз склоняет голову и, не отвечая, уходит в другой зал. В часы работы музея Жанна занимается только теми местами, что скрыты от глаз публики. Лишь после шести вечера, с величайшей осторожностью, она берет щетку с перьями и проходится ею по рамам. Мадам Роза сказала ей как-то: пыль – это настоящее бедствие, но еще хуже неосторожность. «Вам платят не за скорость», – напоминает она ей каждый раз. Поэтому Жанна собирает пыль медленно, затаив дыхание.

Иногда она чувствует себя виноватой перед Сюзанной. Порой, когда Жанна возвращается с работы, ее кузина уже спит, измотанная бесконечным днем. У Жанны же есть время. На прошлой неделе на деньги, оставшиеся у нее от жалованья, она даже купила себе книгу, «Клодин в Париже». Она теперь словно находится между двумя мирами, но не принадлежит ни к одному. Ей кажется, что она прикасается к чему-то прекрасному, но на деле лишь скользит по поверхности. Она наблюдает за людьми, которые приходят в музей, за их одеждой, движениями, манерой держаться. Таких людей ей раньше никогда не доводилось встречать. В деревне даже самый важный, самый влиятельный человек, даже мэр не может сравниться с этими мужчинами и женщинами, у которых такая странная походка, как будто их нигде и ничто не ждет. Они фланируют. Она узнала это слово на прошлой неделе и с тех пор тоже стала фланировать. Как можно фланировать, если не знаешь даже слова для этого? Так что теперь Жанна фланирует по Парижу. Она одна, и она ни в чем не нуждается. Она может делать то, о чем раньше и помыслить не могла. Иногда она даже отказывается от целого обеда только ради того, чтобы позволить себе кусочек лимонного пирога.

Снова четверг, и Жанна знает, что увидится с ним. Утром, собираясь на работу, она провела перед зеркалом на пять минут дольше обычного. Она пыталась уложить волосы то вправо, то влево, но в итоге собрала их, как всегда, в удобный пучок. У Жанны нежная кожа красивого абрикосового оттенка, карие глаза и тонкие, как тростинки, ноги. К тому времени, как он должен был прийти, она расположилась в соседнем зале. Время от времени она проходит мимо дверного проема.

– Он молод, но он один из самых талантливых художников, которых мне доводилось встречать.

Жанна вздрагивает и рассыпается в извинениях.

– Простите! Я… сама не знаю, что на меня нашло. Обычно я никогда так не делаю.

Роза не отвечает и продолжает говорить так, будто Жанна ничего не сказала:

– Его прислал к нам Поль Ландовски, директор Школы изящных искусств. Возможно, однажды он станет одним из величайших художников своего поколения.

Она делает паузу.

– А может быть, его картины ничего не будут стоить и вырастут в цене только после его смерти. Искусство – великая загадка, – подытоживает она.

Вторник, 2 июля 2013

В тот момент, когда вагон метро останавливается перед ней, Алекс понимает, что при ней нет телефона. Она роется в сумке, хлопает по карманам джинсов, проверяет куртку. Везде пусто. Она точно забыла его в поезде. Она тут же разворачивается и, не теряя ни секунды, мчится по коридорам, перепрыгивая через ступеньки, взбегает по эскалатору и, запыхавшись, вылетает на платформу. Поезд все еще здесь. Она добегает до шестого вагона и когда уже собирается толкнуть дверь, ее останавливает служащий:

– Вам сюда нельзя, мадемуазель.

– Я забыла там телефон, – отвечает она.

– Тогда вам нужно обратиться в бюро находок. Уборщики уже осмотрели вагоны.

– Но…

Она не заканчивает фразу. Ясно, что ничего не выйдет, это видно по лицу мужчины, на котором словно каленым железом выжжено: «Я всего лишь следую правилам». Алекс разворачивается и уходит, пытаясь забыть этого хранителя порядка и безопасности, потому что ничто не раздражает ее больше, чем люди, которые ведут себя как роботы. Уже издалека она слышит, как он ей кричит: «Сегодня бюро уже закрыто, приходите завтра».

Алекс не оборачивается. Сейчас она думает только о том, что если не найдет своего телефона, то не сможет связаться с нотариусом, который звонил ей по поводу отца. Она не записала его номер и не сохранила его. Он остался только в истории звонков, и найти его она сможет, только если сумеет вернуть свой телефон.

Она разрывается между двумя историями: сначала – история отца, потом – бабушки.

Вернувшись домой, Алекс сразу направляется к компьютеру и подключается к интернету, чтобы купить новый билет на поезд. Ей нужно вернуться к бабушке до того, как туда нагрянет вся семья и родственники начнут переставлять все с места на место. У матери есть сестра – сестра, с которой она не видится, но которая тем не менее существует. А у сестры тоже есть дочь, Алекс ее видела всего пару раз в детстве. Она не помнит ее, но есть фотография: девочка-подросток держит на руках малышку, которой чуть больше года. Это она на руках своей двоюродной сестры, которая, похоже, не особенно рада быть няней. Интересно, где они теперь живут. В ее воспоминаниях было что-то, связанное с горами – то ли с Альпами, то ли с Пиренеями. А может, она верила во что-то, что и вовсе было неправдой.

Ей хотелось бы поговорить с матерью, но, поскольку телефона нет, она отправляет той электронное письмо с предупреждением, что до нее не дозвониться. Потом она забирается в постель, запускает на компьютере сериал и уже через несколько минут засыпает.

Этот сон не снился ей уже несколько лет. Она находится в каком-то темном, очень мрачном месте. Она не знает, где именно, невозможно что-либо разглядеть. И дело не в том, что ее подводит зрение, – нет. Скорее, два больших столба перекрывают ей обзор справа и слева. Может быть, и даже наверняка, она смотрит только одним глазом и вынуждена выбирать: видеть того мужчину, что справа, или того, что слева. Она не знает, кто они, но чувствует, что знакома с обоими. Один из них стоит вполоборота, в кепке, натянутой на голову, другой повернут спиной. Между ними метров десять, и хотя тот, что стоит спиной, не двигается, Алекс кажется, что он вот-вот уйдет. Вокруг шум – голоса, стиральная машина на последнем цикле, музыка, и все это происходит на улице. Летний ужин, чувствуется даже дымок в воздухе и запах жареного мяса. На Алекс легкая пижама – та самая, из легкого хлопка, что сохранилась на некоторых детских фотографиях.

И вдруг мужчина справа рушится. Это происходит одновременно и очень медленно, и очень быстро. Сначала его колени касаются земли, потом корпус наклоняется вперед и мужчина падает. Правая рука подгибается под тело, потому что, кажется, он только что коснулся рукой левой стороны груди, в области сердца, – прямо перед тем, как упасть. Потом наступает тишина. Женщина бросается к нему, склоняется, поднимает голову, зовет, кричит, вопит. Но не слышно ни звука. Больше не шумит стиральная машина, нет музыки, нет смеха. Только протяжный свист, будто у Алекс лопнули барабанные перепонки.

И в этот момент Алекс всегда просыпается.

Два часа ночи, сериал все еще идет, уже седьмая серия. Кажется, она даже первую не досмотрела до конца. Она закрывает ноутбук, собирается положить его на пол, но передумывает. Снова открывает и в строке поиска набирает имя своего отца. Тут же появляются десятки результатов: статья в «Википедии» о канадском журналисте, остеопат, который представляет себя с помощью хештегов, несколько профилей в соцсетях, заметка о выходе на пенсию сержанта пожарной службы, списки избирателей… Множество однофамильцев, но никаких сведений о ее отце. Слишком много времени прошло. От человека не осталось ни следа, и на секунду это открытие ее ужасает. Значит, так и есть: мы живем, потом умираем и исчезаем навсегда. До того звонка она никогда не думала о своем отце. Этого человека не существовало нигде, даже в голове его собственной дочери. Алекс берет себя в руки: она справится, она его найдет, просто она действует неправильным способом. Она кладет ладони на лицо, делает глубокий вдох и пытается сосредоточиться. Она росла в Шартре. Газета, которую мать читала в ее детстве, наверняка была L’Écho républicain, и все указывало на то, что именно там должна была выйти та самая статья. Она начинает вводить ключевые слова: «Дорожно-транспортное происшествие» в строке поиска архива журнала и добавляет фильтр по датам. 1996 год, с 1 по 31 августа – с запасом. Ведь он погиб 11-го.

Она задумывается. Ту статью она читала вслух, и тогда каждая буква отпечаталась в ее памяти. Но сегодня… сегодня она ничего не помнит, хоть и не может с этим смириться. Должен же быть где-то в ее мозге ящик, в котором хранится это досье. Она снова закрывает глаза. Она не хочет нажимать клавишу Enter, пока не убедится, что ввела правильные ключевые слова. Но после долгой минуты размышлений приходится признать: больше ничего не приходит в голову. Тогда, задержав дыхание, она подтверждает поиск, и на экране появляется список результатов.

«Паводки на реке затопили дороги в Эр, погибла женщина 58 лет».

«Авария с участием двух грузовиков на трассе № 154, движение перекрыто в обе стороны».

«Автомобиль застрял на переезде в Бонневале, сотни пассажиров задерживаются».

Список продолжается, но ничего подходящего нет.

Она откидывается на подушку. Невозможно. Она никогда ничего не найдет. Алекс уже почти готова сдаться, как в голову ее приходит мысль. А что, если…

Она выпрямляется, меняет фильтры по дате. Выбирает 1999 год – год, когда ей было семь лет, месяц меняет на май. Она помнит, что читала ту статью незадолго до своего дня рождения. Нажимает, и среди десятка результатов взгляд ее останавливается на заголовке: «Дорожная авария: мужчина погиб на месте».

Это именно та статья, она уверена. Первая строка действует на нее так же, как первая строфа басни «Стрекоза и муравей». Пары слов достаточно, чтобы она смогла продекламировать все стихотворение на одном дыхании. Она вслух зачитывает: «Дорожная авария, мужчина погиб на месте». В ее голове продолжение полностью накладывается на текст перед глазами: мужчина 42 лет погиб на трассе D910.

Мать тогда дала ей не газетную вырезку, которую специально хранила до того дня, когда дочь вырастет, а просто взяла случайную статью, которая хоть как-то соответствовала нужной ей истории: дорожная авария и смерть мужчины за сорок.

В семь лет Алекс не обращала внимания на детали.

Но теперь она не могла их не заметить. Статья была от 1999 года, то есть через три года после официальной смерти ее отца. В том году отцу исполнилось бы 47 лет.

Январь 1974

Сегодня Клодин исполнилось 19 лет. Вчера она веселилась с друзьями в доме родителей Жака, которые уехали на выходные. Николь тоже была там, но ушла раньше. Так не было задумано – сестры должны были вернуться вместе, но Клодин умоляла оставить ее ночевать у Жака. Она поставит будильник на шесть утра и вернется пешком. Нужно только, чтобы Николь оставила окно открытым, и тогда, встав на мусорный бак и ухватившись за водосточную трубу, Клодин сможет пробраться в ее комнату и сделать вид, что они спали вместе.

– Пожалуйста… когда нам еще выпадет такой случай, – просит она, опустив глаза.

Николь сначала отказывается, затем соглашается. С Клодин всегда так – ей невозможно сказать «нет». Но в 6:40 она еще не дома. Николь знает: через двадцать минут прозвонит будильник родителей, и начнутся неприятности. Неважно, какой день недели, – у Блондо будильник звонит каждый день ровно в семь. Николь встает, высовывается из окна, смотрит налево, направо, вниз – вдруг Клодин, не одолев подъема, уснула прямо в траве. Ведь вчера вечером, когда Николь уходила, сестра уже выпила больше, чем следовало.

А вдруг что-то случилось? Вдруг на нее напали по дороге? Николь быстро натягивает брюки и блузку и выходит из комнаты как можно тише, чтобы дойти до дома Жака. Но в коридоре до нее доносится шум из туалета. Она осторожно толкает дверь и видит Клодин, исторгающую содержимое желудка в унитаз. Николь собирает ее волосы и отводит от лица прилипшие пряди. Когда в желудке у Клодин, кажется, уже ничего не осталось, сестра помогает ей подняться.

– Пойдем в комнату, я принесу тебе тазик. Если папа с мамой увидят тебя в таком виде…

Клодин с трудом дошла до двери и тяжело рухнула на кровать.

– Как думаешь, я беременна? – спрашивает она, едва переводя дыхание.

Николь едва удерживается от смеха.

– Думаю, ты слишком много выпила.

– Я не так уж много пила, знаешь ли.

– Во всяком случае, ты не можешь «уже» быть беременной, – отрезала Николь, слегка смутившись собственного намека.

Клодин тоже краснеет. И, поскольку это ее сестра, которую она знает наизусть, Николь вдруг понимает: эта ночь для Клодин не первая.

Она взмахивает рукой, словно прогоняя с лица эмоции, которые могли там отразиться: удивление, тревогу и затем печаль.

Она-то думала, что между ними нет секретов.

– В любом случае, учитывая, в каком состоянии ты была вчера, когда я тебя оставила, тут и сомнений нет. Хочешь бокал красного вина?

– О нет! – восклицает Клодин с отвращением.

– Ну вот видишь. Ты слишком много выпила. Оставайся тут, я схожу за тазиком и принесу тебе воды.

К вечеру Клодин немного оживает. Но на следующее утро она снова плохо себя чувствует, и ее опять тошнит.

– Когда у тебя были последние месячные? – спрашивает Николь встревоженно.

Хоть мать и просила их записывать «такие вещи», Клодин всегда забывает. То она не дома, то убеждает себя, что запомнит. В итоге она никогда ничего не помнила, но месячные приходили раньше, чем она успевала забеспокоиться.

– Ну так что? – нетерпеливо спрашивает Николь.

– В тот день, когда мы покупали сорокопятку Джо Дассена, на день рождения Маризы.

Николь размышляет, затем быстро подсчитывает на пальцах.

– Это были последние?

– Да.

– Ты шутишь? Это же было больше двух месяцев назад!

Клодин начинает плакать. Сначала тихо, потом все громче.

Николь укоряет себя за то, что отреагировала так резко, но, с другой стороны, как можно быть такой безответственной?

– Успокойся, – говорит она, проводя рукой по волосам сестры. – Конечно, ты еще очень молодая, но, в конце концов, это же хорошая новость. Я же буду рядом, буду помогать. И потом, ты ведь любишь своего Жака, правда?

Но Клодин не успокаивается. Напротив, она задыхается, дрожит, и кажется, что ей не хватает воздуха. Спустя несколько бесконечных секунд ей удается выдавить из себя несколько слов.

– Я… это не… только… он…

– Что? Клодин… я ничего не понимаю.

– Два месяца назад я… я еще не была с Жаком.

У Николь на курсах учится девушка, которая сделала аборт. Она на неделю пропала, а потом вернулась, бледная, с пустым взглядом. Конечно, официально ничего не было известно, но слухи разошлись: Сильвия была беременна, а потом – перестала, в мире, где прерывание беременности по собственной воле считается преступлением, наказуемым по закону. Николь уговаривает сестру не волноваться, но глубоко внутри у нее самой паника. В памяти еще хранится суд над Мари-Клер Шевалье, семнадцатилетней девушкой, которую чуть не осудили за аборт после изнасилования. Ее мать и всех женщин, которые ей помогали, тоже судили. Это было всего два года назад. Мари-Клер и Клодин родились в одном году. Достаточно, чтобы кто-то донес на нее, – и тогда уже почти ничего нельзя будет сделать. Женское слово ничего не значит перед мужским. К счастью, тогда одна очень известная дама-адвокат взяла дело в свои руки, но так бывает не всегда. И потом, они-то с Клодин никого не знают.

Николь пугается не столько возможного приговора, сколько того, как найти кого-то, кто знает, что делать. В народе ходят жуткие истории. Не говоря уже о женщинах, которые вдруг умирают якобы от лихорадки или от падений с последующими загадочными кровотечениями. Эти мысли парализуют ее.

Николь советует сестре ничего не говорить. Всегда можно найти сходство там, где его нет. В конце концов, сама Клодин не очень похожа на родителей, и все же ни у кого не возникает сомнений по этому поводу. Николь повторяет это, пытаясь успокоить ее. Но кое-что мешает Николь самой верить в свои слова. Во-первых, и у Жака, и у Клодин голубые глаза. Она не знает, почему вдруг вспомнила уроки биологии на тему генов. Насколько она помнила, у ребенка не могут быть глаза другого цвета. Голубой + голубой = голубой.

– Ты помнишь, какого цвета у Алена глаза? – спросила Николь, стараясь говорить легким тоном.

– Карие. А что?

Клодин не дурочка, она видит, что Николь ходит вокруг да около, пытаясь вывести ее на что-то, что та сама прекрасно знает. Поэтому она не хочет терять зря времени.

– Если ребенок появится в срок, то еще можно будет сказать, что он родился раньше положенного. Но если он появится хотя бы на пятнадцать дней раньше, тогда останется уповать только на то, что у Жака с математикой совсем плохо.

Николь сидит на террасе кафе в районе города, куда она никогда не заходит. Небо затянуто тучами, но на ней солнечные очки. Возможно, они только привлекают к ней внимание, но мысль о том, что ее могут увидеть вместе с Сильвией, вызывает у нее тревогу. Она настолько сосредоточена на своей миссии, что не замечает, что таким отношением она усугубляет тяжесть приговора женщинам, которые и так несут двойное наказание.

Ее нога нервно дергается под столом, а кофе, который только что принес официант, она выпивает залпом, не замечая, как горячий напиток обжигает ей нутро. Она здесь, чтобы защитить младшую сестру, – вот что она повторяет себе, когда желание встать и уйти становится невыносимым.

– Добрый день.

Николь вздрагивает – перед ней стоит Сильвия, а ее отсутствующий взгляд напоминает, что девушка здесь, но могла бы быть и в любом другом месте. Они не были подругами, и, честно говоря, Николь не помнит, чтобы обращалась к ней хоть раз за прошедший год. Но на прошлой неделе, когда она сказала, что ей нужна помощь, Сильвия не колебалась ни секунды.

– Спасибо, что пришла, – спешит сказать Николь.

Сильвия смотрит на нее пустым, рассеянным взглядом, в котором невозможно ничего прочесть.

– Я… я полагаю, что с тобой кое-что произошло в этом году… что-то, что происходит и с моей… с одной моей подругой. И я подумала, что, может быть, ты могла бы дать мне контакты тех, кто тебе помог.

Сильвия пристально смотрит на нее, словно пытается убедиться, что все это правда и что она ничем не рискует. В конце концов, это вполне могло быть ловушкой, чтобы сдать ее или схватить ее «добрых фей». Но через несколько секунд она прерывает молчание.

– Есть такая организация, группа женщин, которые собираются вместе, чтобы вязать в одной квартире недалеко от крытого рынка. Они называют себя «Вязальщицы». Вот адрес, – говорит она, записывая на клочке бумаги, – можешь пойти к ним, скажешь, что от меня.

– Спасибо.

– У меня не все прошло гладко, были осложнения. Когда я обратилась в больницу и врач, который меня осматривал, понял зачем, он прошипел: «Еще одна потаскуха», и больше не сказал мне ни слова. После операции он зашел в мою палату и сказал: «Мое молчание имеет цену, мадемуазель». Не знаю, как я нашла в себе силы, но ответила: «Мое тоже». Это его сбило с толку, и он ушел. С тех пор я постоянно боюсь. Думаю, это именно то, чего он хотел, – таким образом наказать меня.

Чтобы не выдать своего волнения, Сильвия откашливается.

– Будь осторожна. И главное, главное – никогда, никому не называй их имен.

В последующие дни Николь хлопотала обо всем с такой энергией, которой сама в себе не подозревала. Клодин же, казалось, пропускала все сквозь себя, словно ее сознание решило временно покинуть тело, чтобы не быть свидетелем того, что с ней вот-вот должно было произойти. В течение трех дней она выполняла приказы сестры и не произносила ни слова, кроме «да» и «ладно».

Николь набрала номер, записанный на клочке бумаги, который дала Сильвия, и женщина на другом конце провода велела прийти в пятницу вечером с клубком пряжи. Так Николь и сделала. Купила клубок пепельно-серой шерсти и поднялась по ступенькам старого покосившегося дома, крепко держа за руку сестру. На самом верхнем этаже находилась ассоциация «Вязальщицы». Когда дверь открылась, на пороге появилась крошечная женщина, сухая как веточка. Она взглянула на клубок пряжи в руках Николь и кивнула, прежде чем впустить их внутрь. Сестры оказались в квартире, погруженной в полумрак, где десятки и десятки клубков пряжи были свалены в кучки.

– Нужно будет сказать, чтобы приносили другие цвета, – обращается она к другой женщине. – А то все это черное и серое скоро будет выглядеть подозрительным.

Она поворачивается к сестрам:

– Хотите чаю?

– Э-э-э… нет, спасибо.

– Есть диван, если хотите присесть. Для кого это?

– Для сестры, – отвечает Николь.

– Какой срок?

– Примерно восемь недель… Может быть, больше.

– Понятно.

Женщина исчезает за дверью и через минуту возвращается с двумя чашками.

– Большая Мими – акушерка. Она вами займется. Она делает это уже больше двадцати лет. Что касается денег, то заплатите сколько сможете. Мы здесь не для того, чтобы наживаться на несчастьях женщин, но, чего таить, у нас тоже есть расходы, – сказала она, разводя руками и указывая на стены квартиры. – Если никто не будет платить, мы не сможем продолжать.

Николь хватается за сумку и хочет достать кошелек, в который положила все свои сбережения.

– Не нужно торопиться, – останавливает ее женщина. – А вот вам, – обращается она к Клодин, – нужно идти. Большая Мими подойдет к вам в комнату слева. Можете лечь на кухонный стол.

– Можно мне с ней?

– Мы предпочитаем избегать этого, – отвечает женщина. – Из соображений гигиены и… да и по другим причинам, – добавляет она уклончиво.

Николь берет сестру за руку, притягивает к себе и обнимает.

– Все будет хорошо.

Клодин кивает и, не произнеся ни слова, словно автомат, направляется вглубь квартиры.

– А пока, если хотите, можете что-нибудь связать… А то шерсти у нас предостаточно, а вот одеяла, чтобы прикрыться, не хватает, – говорит женщина с легкой улыбкой.

Николь принимается за вязание, стараясь делать петли как можно ровнее. При первом крике боли Клодин она вскакивает с дивана, но женщина, которая встретила их, жестом приказала ей сесть обратно. Да, она знает, это мучительно. Но нужно стиснуть зубы и ждать, когда этот ужас пройдет. Вмешательство только замедлит процесс и продлит страдания, а продлевать страдания – плохая идея. Поэтому, когда ее сестра вновь закричала, на этот раз с более приглушенным стоном, Николь сосредоточилась на вязании и ускорила темп. Крики усилились, но, наверное, Клодин пришлось прикусить полотенце, потому что звук стал не таким резким.

– Нужно помнить о соседях, – объяснила женщина, словно могла читать ее мысли.

Николь не моргнула. Глаза ее были полны слез, она уже ничего не видела, но подняла повыше локти и продолжила ритмичный и размеренный танец спиц.

Наконец крики стихли, но тишина, вместо того чтобы успокоить ее, лишь усилила тревогу.

Когда Клодин наконец возвращается, кажется, что боль полностью овладела ее лицом. Она передвигается маленькими шажками. При виде сестры, такой слабой и уязвимой, пережившей испытание, которое убило что-то в ней, у Николь сжимается сердце.

– Как только начнется кровотечение, выньте катетер и выбросьте его в самый дальний мусорный бак. В субботу и воскресенье еще будет идти кровь, но в понедельник вы уже будете в состоянии вернуться на работу. Если к тому времени у вас поднимется температура, немедленно отправляйтесь в больницу, скажите, что вы беременны и не понимаете, что происходит, – сказала женщина.

Николь кивает и благодарит большую Мими и вторую женщину, которая не назвала своего имени. Перед уходом она кладет на стол деньги. Она знает, что некоторые берут за эту операцию до 3000 франков, но у нее есть только 700 франков – все, что осталось от случайных заработков, когда она присматривала за соседскими детьми или подрабатывала летом кассиром в лавке по соседству. Все ее сбережения. И ее мечта тоже – когда-нибудь увидеть итальянские озера.

На улице Николь поддерживает сестру за локоть, и они медленно идут к автобусной остановке. Сейчас они вместе поедут до конечной, подождут там столько, сколько потребуется для начала процесса, чтобы как можно дальше и как можно незаметнее избавиться от катетера. А потом вернутся домой. Словно ничего и не было. Но, конечно, обе знают: ничто уже не будет как раньше.

В автобусе Клодин кладет голову на плечо сестры и позволяет ей свободно покачиваться в такт неровностям дороги. Когда Николь думает, что сестра уснула, до ее ушей доносится шепот:

– Спасибо… Все, что ты когда-нибудь захочешь, все, о чем ты попросишь, я все сделаю.

Август 1938

Вот уже несколько недель, как она живет здесь. У нее есть собственная комната, своя жизнь. Она познакомилась с другими девушками, с которыми делит мансарду под самой крышей дома № 58 по улице Гренель. Она самая младшая, даже если прибавить к ее возрасту те два лишних года.

Иногда она думает о семье или заставляет себя думать. Ей кажется, что родные превратились в воспоминание. Время от времени от них приходят письма. Простые слова, незначительные новости, ничего такого, чего бы она уже не знала по своей прошлой жизни. Там, дома, жизнь идет по кругу.

Один час в день Жанна помогает Розе разбирать ее почту. Это вышло само собой, как часто бывает в жизни. Теперь это ее любимое время дня. Она вскрывает конверты, сортирует письма и с недавних пор своим округлым почерком пишет некоторые ответы под диктовку мадам Розы. Она не призналась ей, что не очень хорошо читает и не особо сильна в орфографии. Она просто старается изо всех сил. Вечером, лежа в своей постели, она снова берется за книгу Колетт и подолгу смотрит на трудные слова, чтобы больше никогда не делать в них ошибок.

Однажды Жанна вскрывает письмо, не обратив внимания на штамп на конверте. Она начинает читать про себя и не сразу замечает слово «конфиденциально», хотя оно было написано очень крупными буквами. В письме Розу просили подготовиться, потому что ближайшие месяцы наверняка будут трудными. Ситуация в Европе накаляется, и все указывает на то, что это коснется и мира искусства. Автор письма объяснял, что уже занимался эвакуацией мадридского музея Прадо в 1936 году, в разгар гражданской войны в Испании. Вскоре придется сделать то же самое во Франции. Когда настают ужасные времена, по его опыту, первой жертвой становится прекрасное. Министр народного образования Жан Зе назначил его главным организатором плана спасения художественных ценностей. Может ли он, в свою очередь, рассчитывать на нее? Далее в письме он обещал, что вскоре она будет назначена ответственной за здание и коллекции музея Жё-де-Пом. Остается лишь уладить формальности. А пока он хотел, чтобы она уже начала исполнять эти обязанности. Инструкции будут переданы позже, но пусть она не волнуется: списки мест, куда можно вывезти государственные коллекции, планы эвакуации и маршруты уже составлены.

Письмо заканчивалось настоятельной просьбой: «Сжечь письмо после прочтения».

Жанна аккуратно вкладывает письмо обратно в конверт и протягивает его Розе.

– Кажется, это конфиденциально, – невнятно бормочет она.

Прочитав письмо, Роза пытается скрыть свое волнение.

– На сегодня достаточно, Жанна. Спасибо за помощь. Кажется, нужно помыть окна на втором этаже.

– Конечно, мадам.

Жанна встает, нервно кладет нож для разрезания бумаги на стол, при этом случайно задевает стопку студенческих досье. Начав собирать их, она замечает, что из них выпала фотография молодого человека, которого она регулярно встречает в музее. Она не решается искать нужную папку, и, не раздумывая, прячет фотографию в карман фартука, после чего выходит из кабинета.

Жанна водит тряпкой по стеклу большого окна, выходящего на Тюильри, когда до нее доносится яростный крик. Она бросается в большой зал и видит, как молодой художник рвет одну за другой страницы своего блокнота.

– Эта работа сведет меня с ума! – восклицает он, прежде чем замечает Жанну и пытается взять себя в руки. – Простите, я…

– Нет, это я… я подумала, что случилось что-то серьезное…

– Это очень серьезно! Чем больше я рисую, тем меньше эта картина что-то собой представляет. Я не понимаю, почему ничего не выходит.

Он встает и начинает шагать взад-вперед, уставившись в пол и бормоча себе под нос.

– Нужно начать заново. С нуля, с другой основы. Я совершенно заблудился. Мне никогда не стать великим художником, если я не буду писать так, как мне диктует инстинкт. Я не Сезанн, не Ренуар, не Курбе. Я – Гюстав Малле.

Он поворачивается к Жанне и некоторое время смотрит на нее.

– Как вас зовут?

– Жанна.

– У вас красивый нос, Жанна. Прекрасная линия скул и загадочные глаза.

Он подходит ближе и внимательно разглядывает ее. В какой-то момент ей даже кажется, что он ее вдыхает, и она спрашивает себя, почему до сих пор стоит здесь, в десяти сантиметрах от молодого человека, которого совсем не знает.

– Мне нравится цвет ваших глаз и форма лица. Что скажете, если я предложу вам стать моей моделью?

– Вашей моделью? – переспрашивает Жанна.

– Да! Музой, в некотором роде! Вы позируете – я вас пишу!

– Э-э-э… ну… я не уверена, что смогу быть хорошей музой.

– Это уже мне решать, знаете ли, – отвечает он серьезным тоном.

– А.

– Я шучу! Вот что я вам предлагаю: вы приходите в мою мастерскую – пока что это еще по совместительству и моя квартира, – но вы приходите, позируете для меня, а я вам плачу, договорились? Одна незадача, у меня почти нет денег… – говорит он, потирая подбородок. – Ну, пока нет! Давайте так: когда я стану знаменитым и эту картину купит человек со вкусом, я дам вам 300 франков. Как вам такое?

Жанна не решается ответить. Она размышляет, можно ли ему доверять. Не столько ради денег, хотя 300 франков – все-таки немалая сумма. А скорее из-за самой идеи – идти к нему домой, хотя она его совсем не знает. Мать всегда говорила ей остерегаться мужчин.

С другой стороны, мадам Роза ему доверяет. И потом, он же художник, причем достаточно талантливый, раз его выбрали для стажировки.

Пока она размышляет, Гюстав хватает свой альбом и, нацарапав что-то кончиком карандаша, вырывает лист и протягивает ей.

– Вот, это для вас. Просто портрет. Завтра скажете, что решили, – говорит он, прощаясь.

Жанна смотрит ему вслед, а потом опускает глаза на листок бумаги в своих руках. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы сделать идеальный набросок ее лица.

Вторник, 2 июля 2013

Алекс выходит из бюро находок и снова направляется к платформе, где стоит ее поезд. Она подозревала, что так и будет, но ей все равно досадно. Досадно и неприятно: никаких следов ее смартфона. Как она обойдется без мобильного телефона? Обычно она не так уж привязана к этому устройству, но на этот раз все иначе. Что делать, если она не сможет связаться с нотариусом, который звонил по поводу ее отца? Она быстро идет по вокзалу. Нет времени раздумывать. Дежурный объявляет, что поезд отправляется, и она прибавляет шагу, а затем переходит на бег изо всех сил. Поставив правую ногу на металлическую ступеньку, она успевает заскочить в вагон за несколько секунд до того, как дверь закрывается. Через две минуты раздается сигнал, и поезд покидает Париж.

По прибытии Алекс сталкивается нос к носу с мадам Ролль. Соседка, кажется, нисколько не удивлена так скоро ее снова увидеть. Забирая у нее связку ключей, Алекс чувствует, что соседка хочет ей что-то сказать. Ощущение настолько неуловимое, что она ни в чем не уверена.

Алекс не утруждает себя тем, чтобы открыть ставни, как это делала мадам Ролль накануне. Можно обойтись и так. Она чувствует, что в сердце этого дома скрыт секрет, и еще неизвестно, с кем она захочет им поделиться.

Девушка поднимается на второй этаж и несколько раз простукивает стену: звук ни глухой, ни раскатистый. Она делает удобный для себя вывод: там полые кирпичи. Затем она направляется в гараж и ищет что-нибудь, с помощью чего можно разрушить перегородку. Вчера вечером, прочитав заметку, она посмотрела несколько роликов в интернете и приняла решение: нельзя и дальше оставаться в неведении. Она также не может позвонить матери и потребовать объяснений, поэтому придется действовать более тонко; например, снести стену.

Если мать лгала ей в течение многих лет, она не признается во всем по одному щелчку пальцев. Алекс не может рисковать и упустить шанс на настоящее признание. Ей нужно знать как можно больше, прежде чем затевать разговор, нужно иметь на руках козыри, чтобы сразу заметить тень новой лжи, если она появится.

После ночи, проведенной на каналах о ремонте своими руками, Алекс стала экспертом. Достаточно найти кувалду или, на худой конец, молоток и ударить точно в центр, чтобы сделать небольшое отверстие, которое ослабит перегородку. Затем можно продолжать бить сверху вниз. Звучит несложно.

В кладовке, рядом со стиральной машиной, она обнаруживает полку, на которой лежит множество инструментов, включая кувалду. Она возвращается наверх, надевает садовые перчатки, собирает все силы, представляет этого идиота Адриена Бореля, который унизил ее в прошлом году, и затем наносит удар. Голова кувалды легко входит в стену и застревает там. Чтобы вытащить ее, требуется некоторое время, но Алекс видит, что кирпич крошится. Дальше все становится проще, и уже через несколько минут она просовывает голову и плечи в образовавшееся отверстие. Она решает остановиться на этом. В конце концов, ей нужно пробраться внутрь, а не устраивать здесь открытую кухню в американском стиле.

В пыли, посреди этой темной комнаты, которая не видела света многие годы, стоят несколько картонных коробок, сложенных друг на друга. Алекс вспоминает, что всегда говорила ее бабушка своей дочери, когда та упрекала ее за вечный бедлам в доме: «Порядок ничего не говорит о нас. Порядок – это форма молчания».

Всю жизнь бабушка накапливала вещи. Накапливала в самых разных местах, и, как видно, даже в тех, которых не существовало. Сколько раз Алекс проходила мимо этого тайника? Судя по плану, комната была здесь в 1976 году, но как узнать, когда ее не стало?

У Алекс нет ответа. В конце концов, она бывала в этом доме только наездами, а не росла здесь.

Впрочем, каждый раз, когда она виделась с бабушкой, та говорила ей, что Алекс быстро растет. Так что, пожалуй, сказать, что она не росла в этом доме, было бы не совсем верно. Возможно, пара сантиметров все же набежала здесь, если сложить вместе все те бесконечные летние дни, которые беспощадно проглатывает детство. Алекс скучала и ждала взрослой жизни как освобождения, не совсем понимая, от чего. Она не была пленницей. Но есть тюрьмы более коварные, чем другие, – те, что никто не видит, а значит, из которых никто не может тебя вызволить. Если Алекс и была знакома с тюрьмой, то, без сомнения, с тюрьмой молчания. Она помнила, как при ее появлении тотчас прекращались разговоры. Дети не должны знать всего, оправдывалась ее мать. Но сегодня ей кажется, что она не знает вообще ничего.

Она думает об этом, глядя на коробки. Возможно, все то, что от нее скрывали, находится внутри.

Алекс не решается вынести коробки и расположиться с ними в гостиной или даже в коридоре. Ее инстинкт подсказывает ей, что лучше оставаться в укрытии. Она протягивает руку и нажимает выключатель слева – чудом лампочка загорается. Она замечает, что это светодиодная лампа, и она никак не могла быть установлена здесь в 1970-х годах, поскольку в магазинах они появились лишь в конце 1990-х. Алекс сама удивляется, что знает такие вещи. А знает она это потому, что в нескончаемом потоке слов Жозефа порой встречается и такая невероятная информация.

Она приподнимает крышку одной из коробок и обнаруживает там самые разные вещи: документы, мелкие предметы, разрозненные листы бумаги и несколько фотографий. В этом нет никакой логики. Пустые флаконы от духов лежат вперемешку с катушками ниток, футляром для очков, расческой, открытками, старой перьевой ручкой, монетой в 2 франка выпуска 1943 года, на которой выгравировано: «Труд, Семья, Отечество»[4]. Тут же баночка с этикеткой Bleu de Paris, в которой лежат несколько мелких синих драже. Ежедневник за 1995 год и зеркальце, в которое заглядывает Алекс.

Она думает, что раньше оно всегда отражало лицо ее бабушки, а сегодня – ее собственное.

Что сказало бы ей это отражение, если бы могло заговорить?

Ноябрь 1974

Клодин вполне оправилась, но для Николь, которая знала ее как свои пять пальцев, было очевидно: она уже не совсем прежняя. Иногда Клодин молча сидела на краю кровати с отсутствующим взглядом, устремленным в пустоту. Когда Клодин замечала присутствие сестры, она поднимала голову и улыбалась, но эта натянутая улыбка никого не могла обмануть.

Спустя некоторое время Клодин как-то прошептала сестре: «А что, если я больше никогда не смогу иметь детей?» Николь попыталась ее успокоить, но в глубине души она сама ни в чем не была уверена. В ночь после операции у Клодин началось сильное кровотечение, и боль была чудовищной. Николь даже колебалась, не отвезти ли сестру в отделение неотложной помощи. До сих пор воспоминание о той ночи вызывает у нее дрожь. До самого рассвета она боялась, что приняла неправильное решение.

Но теперь все хорошо. С тех пор прошел почти год, и обе девушки находятся в отношениях. Они часто собираются вчетвером: либо идут в кино, либо выпивают по стаканчику в баре «У Крикри», что напротив церкви. Иногда Николь и Клодин ходят на футбольные матчи парней. Где Жак – капитан команды, а Марк – нет. Николь думала об этом, наблюдая, как игроки гоняют мяч по полю. Жак играет первоклассно, а Марк – не очень. Она видела, как он злится, когда у него что-то не получается. Сначала она читала по его губам «Черт побери» и видела, как напрягаются все его мышцы, а затем ловила на себе его глаза, которые украдкой искали ее на скамейке запасных. Поэтому, когда Марк проваливал очередной пас, Николь наклонялась, словно что-то уронила. Она не хотела, чтобы Марк понял, что она видит, насколько он «не очень».

После матча, независимо от результата, Марк всегда был не в духе. Сначала Николь пыталась поднять ему настроение, подбодрить, но в конце концов нашла способ куда действеннее – она просто молчала.

Николь окончила курсы секретарей. В апреле прошлого года она даже участвовала в национальном конкурсе по машинописи вместе с 1249 другими кандидатками. За одну минуту нужно было напечатать как можно больше текста без ошибок. И ей это удалось. Она оказалась быстрее 1240 других участниц. Николь мечтала стать машинисткой-стенографисткой на конференциях – слушать весь день, как умные люди говорят об интересных вещах. Ей нравилось думать, что у нее безупречная орфография и что ее уровень общей культуры соответствует самым значительным речам. Поэтому она особенно заботилась о своем слухе – ведь хороший слух был ключом ко всему. Без него невозможно справиться с самыми сбивчивыми выступлениями. Она очень много работала, чтобы вырвать это девятое место, на одну единственную запятую опередив десятую участницу. Но Марк из-за этого чуть с ума не сошел. Постоянно слышать стук пишущей машинки оказалось выше его сил.

– Шум… это вообще не мое, – сказал он однажды.

Николь не нашлась, что ответить. Она и сама не была уверена, что шум – это «ее». Но был ли у нее выбор? Машины шумели, холодильники шумели, соседи шумели, и пишущие машинки тоже шумели. Такова жизнь. Она шумит одинаково для всех.

Но она усердно трудилась, и это девятое место в конкурсе означало, что ее возьмут на работу куда угодно. Николь наконец-то могла уйти от сварливого бухгалтера, у которого работала секретарем и который заставлял ее перепечатывать отчеты из-за одной-единственной пропущенной запятой. Запятая – ее тюрьма и ее освобождение.

Но вскоре после объявления результатов конкурса умер отец Марка – упал на лестнице в одной из гостиниц города, во вторник, среди бела дня. Чтобы не причинять матери лишней боли, Марк придумал историю: один важный клиент захотел устроить примерку у себя в номере, между двумя деловыми встречами. Он сделал это ради нее, но, если честно, и ради себя тоже – ему не хотелось, чтобы его фамилия упоминалась в слухах о супружеской измене. Его отец расплатился наличными, назвался вымышленным именем и – хоть он мог бы проявить чуть больше фантазии, а не ограничиваться простой анаграммой – все же сумел остаться незамеченным. Но порой одной предусмотрительности мало. Поэтому Марк рассказывал свою версию всем, кто хотел слушать, и даже тем, кто слушать не хотел.

Его мать была убита горем, а сам он – не особенно. Вероятно, потому, что был слишком занят решением практических вопросов. Отец умер, но сына не отпускала мысль о ненавистном магазине, который ему теперь придется взять на себя. По крайней мере, пока он не найдет решение. В местной газете дали объявление о продаже, но никто не позвонил. Ни в тот день, ни в последующие. Марк чувствовал, как внутри него нарастает глухая ярость.

– Почему никто не хочет забрать эту чертову лавку? Обувь, черт побери! У всех же есть ноги, насколько я знаю?!

Растянувшись на девичьей кровати Николь, Марк возмущался. Чтобы его успокоить, она легла рядом, прижалась щекой к его плечу и перебирала его волосы, повторяя, что нужно набраться терпения. Объявление только-только вышло.

– Работать в этом магазине – мой худший кошмар, понимаешь? Я не собираюсь вставать на колени и целыми днями нюхать чужие вонючие ноги за чертов минимальный оклад!

– Я уверена, через месяц все уладится.

Марк успокоился. Но за следующие двадцать два года так ничего и не уладилось.

Три года, пока Николь надеялась переехать в крупный город, чтобы найти работу своей мечты, она оставалась с Марком. Она нашла другую работу – не лучше и не хуже прежней, с таким же деспотичным руководителем, и каждое утро садилась за письменный стол.

На какое-то время отдалившись друг от друга, Мариза и Николь снова начали видеться, после того как случайно столкнулись на пешеходном переходе. Водители нетерпеливо сигналили, и это заставило подруг устроиться за столиком на террасе и выпить кофе. Николь рассказала, как ей мучительно работать на идиота-начальника.

– Никто не печатает семьдесят два слова в минуту, потому что боится получить нагоняй. Семьдесят два слова в минуту печатают потому, что сами так решили!

Николь злилась, но не жаловалась. Конечно, это была не та жизнь, о которой она мечтала, и не та, которую сама выбрала, но мир исподволь внушал ей, что ограничения и компромиссы на самом деле и есть суть семейной жизни. Именно так и никак иначе. Особенно для женщин.

К тому же Жак и Клодин всегда были рядом, так что, в конце концов, все было не так уж и плохо. Иногда они вчетвером собирались в воскресенье на обед у родителей сестер. Их мать запекала окорок в духовке, оставляя его там почти на четыре часа. Она была счастлива, что дочери устроили свою личную жизнь, и очень любила своих будущих зятьев.

– Надо бы купить форму для запекания побольше, теперь-то нас шестеро! – повторяла она каждый раз, когда принимала их у себя.

Уже много лет их было шестеро, но никто ей на это не указывал.

Однажды за одним из таких обедов Жак объявил, что он выходит на новое место. Его только что взяли торговым представителем в BMW, объявил он, гордо расправив грудь. Теща тепло его поздравила: «О, охотно верю! Ты ведь любому можешь продать все что угодно!»

Николь невольно покосилась в сторону Марка. Она знала, что за его натянутой улыбкой скрывается горечь, причиняемая ему сравнением с другом. Жак будет продавать красивые автомобили, а он – обувь. Когда Жак снова сел, он наклонился к Марку и тихо прошептал:

– Надо будет заглянуть к тебе за туфлями к моему новому костюму.

Поздно вечером, уже в постели, через несколько секунд после того, как Николь погасила свет, она услышала, как Марк пробормотал:

– Все равно он даже не может себе позволить подобную машину.

Иногда ей казалось, что эта дружба плохо кончится.

Август 1938

Жанна повесила свой портрет над кроватью. Когда Сюзанна его увидела, у нее округлились глаза.

– Так это правда? – сказала она. – Ты и правда работаешь в музее, с настоящими художниками?

Жанна даже не подозревала, что ее кузина сомневалась в этом. Она слегка приукрашивала свои рассказы, не желая признаваться, что основное произведение искусства, с которым она соприкасается, – это то, что оставляет время на холстах, та самая пыль, которую без конца поднимают проходящие мимо посетители музея.

– Конечно! – восклицает она, гордо вскинув подбородок. – Это Гюстав Малле нарисовал меня. Он очень талантлив, знаешь ли. И он хочет, чтобы я была его музой.

Сюзанна не могла прийти в себя. Она вдруг почувствовала себя серой, скучной, глупой и пустой. Ведь это она живет в Париже все эти годы, это ей положено встречать мужчин, чтобы рассчитывать однажды выйти замуж. В ее возрасте – 21 год! – уже давно пора. А тут появляется ее кузина и всего за несколько месяцев занимает место лучше, чем у нее.

У Жанны доброе сердце, но после всего, что она пережила, ей необходимо почувствовать, что она чего-то достигла. Семья избавилась от нее при первых же трудностях, зато другие люди, в другом месте, смогли ее оценить. Она хоть и говорит, что ей здесь хорошо, но от отсутствия материнской любви не излечишься. Почему именно ей пришлось уехать? Почему не Марселле, ее сестре, которая на пятнадцать месяцев старше? И почему так быстро? Не успели даже ничего обсудить. Никто не спросил ее мнения.

В том, что бурлит внутри нее, в этой глубокой ране, есть бездна, в которую она старается не упасть. Но на самом деле, как и все, Жанна падает туда же.

И потому, когда она снова встречает взгляд Сюзанны, она вскидывает подбородок и добавляет:

– Он напишет мой портрет и, более того, даже заплатит мне за это.

На следующий день, когда Гюстав приходит в музей, Жанна не теряет ни секунды. Он едва успевает поздороваться, как она заявляет, что согласна. Согласна быть его моделью.

Гюстав живет в большой квартире в типичном дорогом парижском доме османовского стиля[5] по адресу: улица Риволи, 130. Когда они вместе вошли в здание, Гюстав показал ей маленькую дверь в глубине вестибюля, слева. Жанне нужно было открыть ее и подняться по винтовой лестнице, ведущей на верхние этажи. «Я пойду по главной лестнице», – уточнил Гюстав. «Так надежнее», – добавил он. Увидев закрученную лестницу и выключатель, щелкающий впустую, Жанна засомневалась, что этот путь такой уж надежный. Но ничего не сказала и ступила на первую ступеньку, держась за перила, чтобы не упасть в темноте.

Когда она поднялась к нему на второй этаж, Гюстав объяснил ей, что его родители занимают первый этаж дома, он – второй, а его брат – третий. Жанна представляет, каким был бы ее родной дом, если бы они жили здесь и надо было бы добавлять по этажу на каждого ребенка. «Почему, кстати, у богатых всегда меньше детей?» – думает она, пока паркет скрипит под ее ногами.

Большие окна выходят на улицу, и солнечные лучи наполняют комнату особым светом. Повсюду расставлены разные предметы: на полках, на рояле, на комоде. Казалось, у них нет никакого особого предназначения, а может быть, она просто его не знает.

– Пойдемте со мной, – говорит Гюстав, – я пишу в другой комнате. Здесь слишком просторно, это мешает мне сосредоточиться.

Жанна послушно следует за ним, и они входят в более тесное помещение, где стоит большой мольберт.

– Садитесь вот сюда, если вы не против.

Гюстав указывает на диван, и Жанна послушно садится. Она напоминает школьницу в первый день занятий: спина прямая, коленки вместе, руки чинно сложены одна на другую. Гюстав берет холст, на котором уже сделаны карандашные наброски, и ставит его перед собой. Он коротко вздыхает, расслабляет плечи и начинает работу.

– Подождите, Жанна. Знаете, что мы сделаем? Вы сейчас встанете, три раза подпрыгнете на месте, повернетесь один раз налево, один раз направо, а потом снова сядете.

– Простите?

– Вам нужно расслабить тело. Ваша поза… Вам не хватает естественности.

Жанне немного обидно. Она хмурит брови, но подчиняется. Когда она снова садится, Гюстав едва удерживается от улыбки.

– Вот так – отлично.

Сначала Жанна спрашивает себя, как она выдержит этот взгляд. Эти серые, пронизывающие насквозь глаза смущают ее. Но потом, постепенно, с каждым новым сеансом, она начинает думать о другом: как она переживет отсутствие этого взгляда. Жанна начинает бояться окончания работы над портретом, возвращения к той скромной жизни, что ей предназначена, и завершения этих тет-а-тет с Гюставом. Иногда они разговаривают, он расспрашивает ее, как ей жилось раньше и как живется теперь. Сначала ей было неловко, но Гюставу, казалось, было искренне интересно. И она начала рассказывать. Она объясняет, что больше всего из прежней жизни ей не хватает гусей. Это может показаться глупым, но именно они дарили ей больше всего любви. Однажды Одиль даже набросилась на собаку, которая пыталась ее укусить. Гусыня защищала ее так, как никто никогда прежде не защищал. Гюстав не может удержаться от смеха. Тогда Жанна объясняет: «Гуси очень преданные! И когда нужно, бывают довольно грозными». На самом деле птиц вообще воспринимают недостаточно серьезно.

Гюстав отводит руку от холста и смотрит на Жанну. Не так, как он обычно смотрел, чтобы запечатлеть ее образ и воспроизвести его кистью, а иначе – он изучает ее, словно видит впервые, словно пытается понять. Жанну это смущает. На одну секунду, не больше. Тут же она берет себя в руки, отгоняет смущение, и, вместо того чтобы опустить голову и позволить крови хлынуть к лицу, как волна накатывает на берег, она встает, обходит Гюстава и впервые смотрит через его плечо на холст. Она коротко вдыхает, чуть поднимает подбородок и твердым голосом произносит:

– Думаю, вам стоит начать заново.

Ее тон изменился, голос теперь звучит иначе. Есть «до» и есть «после» этого момента, но перемена настолько незаметна, что для того, чтобы уловить ее, понадобился бы микроскоп жизни. Но Жанна заметила.

«Думаю, вам стоит начать заново».

Гюстав делает вид, что не понимает. Может, он действительно не хочет понимать, но в глубине души ему все ясно. С самого начала он писал не Жанну. Он писал ее образ – тот, что все видят на улице. Безымянную оболочку одного из незнакомцев, населяющих землю, которых мы встречаем, не догадываясь, что этот другой мог бы быть нами. И если Бог раздает роли, то все это время Гюстав лишь рисовал костюмы.

Он знает, что это не Искусство. Жанна сказала ему то, что ему необходимо было услышать, то, чего он ждал с того момента, как начал писать. У него есть способности, но ему всегда не хватало этого самого «чего-то еще». Ему не хватает взгляда на жизнь собственными глазами, а не чьими-то еще. У него есть техника, талант, но у него с самого начала отсутствовал фильтр его собственной личности.

Он откидывается назад, и табурет под ним скрежещет по полу. Художник поднимает руку, чтобы продолжить работу, но она тяжело падает на бедро. И тогда, все так же глядя на полотно, Жанна говорит ему, что она сделает все, что нужно. Что сейчас она уйдет. Что вернется завтра. Что за это время он должен будет купить новый холст.

С картиной под мышкой Жанна выходит за порог и исчезает.

С этого дня она больше никогда не пользовалась служебной лестницей.

Вторник, 2 июля 2013

Когда Алекс выходит из своего убежища, она замечает, что дом полностью погружен во тьму. Наступила ночь. Который час? Она наверняка пропустила свой обратный поезд! В спешке она собирает вещи и бежит в сторону центра города, чтобы успеть на вокзал. Но не успела она выйти на главную дорогу, как наткнулась на соседку. Алекс так удивлена, увидев ее, прямую, как стрела, стоящую посреди дороги без каких-либо видимых дел, что не может удержаться от крика.

– Не надо так пугаться.

– Мне нужно на вокзал!

– Последний поезд ушел в 20:30, Александра. Но если хотите, я приглашаю вас на ужин. В это время все уже закрыто.

Алекс молча идет за ней. Между двумя домами нет никакой ограды, как часто бывает в этом уголке Франции, так что можно подумать, что оба здания стоят на одном участке. По обе стороны от входа посажены два кустарника с розовыми душистыми цветами.

– Это калина, – поясняет мадам Ролль, не дожидаясь вопроса от Алекс. – Она цветет зимой. Зимние цветы – мои любимые.

Когда они входят в дом, Алекс видит накрытый стол: две тарелки, одна напротив другой. Она не решается отметить вслух это странное совпадение. Соседка исчезает на кухне, откуда доносится запах тушеного мяса. Алекс рассматривает старомодный интерьер комнаты: кружевные салфетки под стеклянными накладками, вышитые картины, рельефные обои, слишком громоздкие кожаные диваны бежевого цвета и старый телевизор.

– Вы замужем? – наконец решается спросить Алекс через стену.

– Нет. И никогда не была. Вечная девица, – отвечает соседка со смехом.

Алекс пытается угадать возраст женщины – семьдесят, а может, и больше? Соседка возвращается в столовую с нагруженными руками, ставит на стол чугунную кастрюлю и жестом приглашает гостью сесть.

– Ну что, день был плодотворным?

– Много всего, но не очень упорядочено. Поэтому у меня ушло так много времени… и я совсем не следила за часами… так что… вот.

– Да уж, твоя бабушка никогда не была сильна в уборке, – улыбается соседка. – Ну, давай, накладывай себе.

Алекс берет ложку и кладет на тарелку порцию филе миньон. Она немного рассеяна, думает о тех вещах, которые сегодня нашла в замурованной комнате. Она предпочитала действовать методично, потому что она такой и была – аккуратной, организованной девушкой. Она не может читать, чувствовать, открывать что-то, наблюдать, если предварительно не наведет порядка. Перед самым уходом она заметила, что обои внутри, прямо над отверстием, которое она сделала, были сорваны, и если провести рукой по стене, ощущался шов. Он был едва заметен и тем не менее не оставлял сомнений: эту перегородку однажды уже вскрывали.

– Ты как, в порядке? – спрашивает соседка.

– Да, извините, спасибо, очень вкусно!

– Я имею в виду – ночь в доме твоей бабушки. Ты справишься?

– О да, я много раз там ночевала. И уже тогда дрожала от страха.

Мадам Ролль тихонько смеется.

– Если что, я недалеко.

В конце ужина соседка подает гостье травяной чай. Женщинам нечего сказать друг другу, поэтому Алекс заставляет себя зевнуть, чтобы запустить целую серию зевков, которая вынуждает мадам Ролль предложить ей отправиться спать.

Чуть ранее, когда она покидала тайный гардероб, Алекс взяла с собой полупустой флакон духов, найденный в картонной коробке. Тот самый, которым пользовалась ее мать, когда Алекс была маленькой, – Eau de Rochas. Один только вид флакона тронул ее до глубины души. В детстве она бесчисленное количество раз брала его в руки в их маленькой розовой ванной комнате. Она снимала круглую крышечку, вдыхала цитрусово-цветочный аромат и осторожно ставила флакон на место. Никогда не распыляла – это было запрещено, но проводила пальцем по распылителю, чтобы собрать невидимую каплю.

Алекс прямо в одежде забирается под одеяло в маленькой комнате, где она спала в детстве. Перед тем как уснуть, она слегка сбрызгивает подушку духами и, делая глубокий вдох, всем своим существом, вспоминает. Она в церкви, на похоронах. Алекс крошечная, едва доходит матери до середины бедра, в левой руке она крепко держит своего любимого друга – фиолетового плюшевого зайца, которому по вечерам гладила ушки, чтобы заснуть. На ней странная куртка, которую, кажется, просто накинули ей на плечи, а мать одета во все черное. Они сидят в последнем ряду. На гробу стоит фотография мужчины, но с того места, где сидит Алекс, разглядеть его лицо трудно. Пока священник ведет службу, мать безостановочно шепчет ей на ухо: «Не грусти слишком сильно, дорогая, у твоего отца была красивая жизнь». Алекс тут же чувствует, как к глазам подступают слезы. Горло сжимается, и ей трудно открыть рот, но она все же прилагает усилие, чтобы задать вопрос, потому что не уверена, что поняла правильно.

– Значит, я больше никогда его не увижу?

Лицо матери на несколько секунд сводит болезненной судорогой. Она долго молчит, словно не зная, что сказать.

– Посмотри, как много народа, – продолжает она, будто и не было вопроса. – Твоего отца очень любили.

Алекс оглядывает скамьи, но никого не узнает. Скорбь – как костюм. Все эти силуэты в черном похожи на всех и в то же время ни на кого. Ей четыре года. Ей трудно вспомнить тех, с кем она встречалась десять дней назад, что уж говорить о друзьях отца, которых она видела, может, один раз за свою короткую жизнь… Это просто невозможно.

Мать берет ее за руку, и вместе они выходят из церкви, хотя церемония еще не закончена.

– Думаю, ты слишком маленькая, чтобы оставаться дальше, моя дорогая. Твой папа видит тебя, он знает, что ты здесь. Пойдем, присядем чуть подальше. Ты помнишь мою подругу Мари? – говорит она, направляясь к скамейке под платанами. – Она сейчас придет за тобой, и ты проведешь у нее несколько дней, пока я улажу остальные дела.

К ним подходит женщина с кудрявыми волосами.

– Вот и она. Ты увидишь, она очень добрая. Ты знала ее, когда была совсем малышкой.

Алекс хочется плакать. Она не хочет расставаться с мамой, но еще меньше она хочет ее огорчать и поэтому сдерживается. Она знает, что маме сейчас очень тяжело, – она несколько раз слышала, как та повторяла по телефону, словно припев грустной песни: «Я никогда не думала, что мне придется пройти через такое. Это какой-то кошмар». Алекс даже не знала, с кем мама говорит, но слышала это, когда не могла уснуть и сидела на верхней ступеньке лестницы.

Подходит Мари, и выглядит она не очень приветливо. Она жует жвачку, засунув обе руки в карманы черно-красного атласного бомбера, в ушах у нее сверкают большие золотые кольца.

– Спасибо, Мари.

– Прости, но я должна тебе повторить, эта твоя идея – просто отстой.

Алекс лучше всего запоминает грубое слово, потому что ей самой запрещено так выражаться. Мама достает из сумки маленький блестящий пакетик.

– Иди посиди там, дорогая. Маме нужно поговорить с подругой.

Взгляд девочки сразу загорается.

– Бэбис![6]

Алекс направляется к скамейке в нескольких метрах от них. Она уже почти не слушает разговора взрослых – слишком занята распаковкой пакета с пластиковой фигуркой, но все же улавливает отдельные слова, что-то вроде «не при ребенке» и прочие обрывки фраз.

– Как долго?

– Всего несколько дней.

– А потом? Если замести все это под ковер, оно никуда не исчезнет.

– Я делаю все, что могу. Я прошу у тебя лишь немного времени, Мари.

Женщина вздыхает.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Конечно, я возьму малышку.

– Спасибо, милая. Я отплачу тебе тем же.

– Честно говоря, очень надеюсь, что не придется.

Мать зовет ее. Опускается на колени, смотрит в глаза, поправляет шарф на ее шее и повторяет то, что уже говорила несколько раз. Алекс проведет у Мари всего несколько дней, недолго. Она сможет звонить ей сколько захочет. Потом она обнимает ее – крепко, очень крепко. Алекс глубоко, очень глубоко вдыхает запах матери.

Eau de Rochas.

Все время, что Алекс проведет у Мари, она будет думать об этом аромате с одной навязчивой мыслью: если она забудет этот запах, то больше никогда не увидит свою маму.

Поэтому она его и не забыла. Даже семнадцать лет спустя.

Апрель 1976

Как-то субботним вечером, после матча, который закончился победой их команды благодаря спасительному голу Жака в дополнительное время, обе пары встретились, чтобы поужинать в ресторане «Пуа Гурман» – довольно шикарном для их города заведении. По пути туда Николь чувствует, что Марк озабочен.

– Что-нибудь не так? – спрашивает Николь.

– Нет, дорогая… всё в порядке, – отвечает он, кладя руку ей на плечо.

Она не настаивает, и они идут дальше.

– Ты когда-нибудь бывала в «Пуа Гурман»? – продолжает он.

– Ни разу, а ты?

– Тоже нет. С такими ценами, как у них, нужен очень хороший повод для праздника, – улыбается Марк.

– Да, я знаю… Клодин сказала, что это идея Жака. Я подумала, что если бы не он, мы бы так никогда и не решились туда пойти.

– Ну, мы бы нашли повод, – говорит он, целуя ее в лоб.

Марк и Николь приходят первыми. Официант учтиво отодвигает стул перед Николь и предлагает ей сесть. Она сожалеет, что не надела свое красивое красное платье, но перед выходом она так и не смогла его найти. Должно быть, оно где-нибудь в кладовке, завалилось между корзиной для белья и стиральной машиной. Она все еще думает о платье, когда ловит на себе пристальный взгляд Марка. Она знает, что он считает ее красивой. Ей нравится видеть в его глазах этот немой вопрос – тот самый, который он иногда шепчет ей на ухо: «Как мне удалось это чудо, как такая красивая девушка, как ты, могла влюбиться в меня»? И тогда она перестает думать о красном платье.

– Хотите что-нибудь выпить, пока ждете друзей? – прерывает ее мысли официант.

– Э-э-э… да, с удовольствием… я… Марк, может быть, ты…

– У нас есть великолепное белое вино, – продолжает официант, – обычно оно не поставляется в рестораны, но из уважения к нашему шефу мы каждый год получаем несколько ящиков.

– Хорошо, я доверяюсь вашему выбору, – кивает Николь.

– А вам, месье?

В этот момент появляются Жак и Клодин. Оба очень элегантны. И очень красивы.

– Могла бы сказать, что это ты взяла мое красное платье, – шепчет Николь.

– Ах да, прости! Забыла! – отвечает Клодин со смехом.

– Рад вас видеть, друзья, – восклицает Жак, целуя Николь. – Классное местечко, правда? Я был здесь с родителями много лет назад. Вот и подумал, что будет здорово поужинать здесь всем вместе.

– Отличная идея, – отвечает Николь.

Официант, который незаметно удалился несколько минут назад, появляется с бокалом вина для Николь и четырьмя папками с меню.

– Ой! – краснеет она. – Мне так неловко, если бы я знала, что вы сейчас придете, я бы вас подождала!

– Да мы все сейчас что-нибудь закажем! – весело бросает Жак.

Николь украдкой открывает меню и замечает, что цены на блюда заоблачные. Ее охватывает легкая паника. Месяц только начался, и она представляет себе, что ее ждет, зная, как трудно ей сводить концы с концами, даже когда она не позволяет себе никаких излишеств. Краем глаза она наблюдает за Марком – он не делает никаких замечаний, но лицо его напрягается.

Он ничего не говорит.

Он ничего не говорит, но прочищает горло.

Марк частенько прочищает горло. Он всегда так делал, это своего рода тик, который появился в детстве и так и не прошел. Этот тик может оставаться незамеченным, если не обращать на него внимания. Но как только замечаешь – забыть о нем уже невозможно. Эти покашливания появляются, когда Марк волнуется или чувствует себя не в своей тарелке. Николь, которая провела большую часть своего детства, наблюдая за другими, быстро это заметила. Впечатлительная и чуткая с малых лет, она была готова на все, чтобы родители гордились ею, а сестра была счастлива. В школьные годы она старалась быть такой, какой все хотели ее видеть, но у нее никогда не получалось.

У Марка тоже был брат, который был старше, красивее, умнее, заметнее его. Поэтому он начал кашлять, чтобы на него обратили внимание, чтобы взрослые хоть как-то переключались на него. Он пытался быть самим собой, тем, кто он есть на самом деле, но его никто не замечал. Тогда он кашлял, и все взгляды наконец обращались на него.

Потом стало уже слишком поздно. Привычка укоренилась. Он изо всех сил пытался с этим бороться, но, как только его захлестывали чувства, он уже не мог удержаться.

Пока Николь выбирала в меню самое дешевое блюдо, Жак постучал ложечкой по бокалу с шампанским.

– У нас с Клодин есть новость.

Николь тут же отрывает взгляд от меню и смотрит на сестру.

– Мы собираемся пожениться! – восклицает Клодин, глаза ее сияют.

Николь счастлива, конечно же, она счастлива! Она прикрывает рукой рот, встает, обходит стол и обнимает сестру. Она спрашивает: «Правда»? – несколько раз. «Это и правда правда?» И Клодин отвечает: «Ну конечно же, правда!» Она и Жак – это же так очевидно! Разве нет? «Разумеется», – бормочет Николь. Затем она направляется к тому, кто станет ее зятем. Жак ждет ее, раскрыв объятия, с наклоненной набок головой. Николь понимает, что всегда делала все возможное, чтобы не прикасаться к Жаку. Возможно, он – человек, к которому она прикасалась меньше всех в жизни. Но сейчас у нее нет выбора. Она подходит, его руки обвивают ее тело, и Николь, в день, когда ее сестра объявляет о своей свадьбе, вдруг теряется в объятиях человека, который скоро станет ее зятем.

Когда он выпускает ее и Николь немного приходит в себя, она встречается взглядом с Жаком и словно проваливается. Да, она падает, она уверена, что падает, иначе откуда такая боль?

По дороге домой ни она, ни Марк не произносят ни слова. В ночной тишине раздается только звук квадратных каблуков Николь по асфальту. Ее сестра, младшая сестра, которая встретила своего будущего мужа тогда же, когда Николь встретила Марка, собирается замуж. Раньше нее. «Может быть, они любят друг друга сильнее?» – спрашивает себя Николь, не решаясь поднять голову. Она вспоминает кольцо на пальце Клодин. Размер бриллианта показался ей чрезмерным. Жак – хороший продавец, в этом она не сомневается. Но все же…

Он, должно быть, очень влюблен.

– Я провожу тебя, – говорит Марк.

Николь чувствует, как внутри него все кипит. Она знает, что вечер ему не понравился. В его словах «Я провожу тебя» слышится нежелание продолжать ночь вместе. Иногда Николь боится, что Марк ее бросит. Бывает, он не дает знать о себе несколько дней кряду или говорит, что хочет побыть один. Однажды, когда она поделилась с ним своими переживаниями, он ответил: «Уж такой я». И она не нашла что сказать. Как можно упрекать тех, кого любишь, за то, что они такие, какие есть?

Когда они подходят к ее дому, Марк коротко целует ее в губы.

– Спокойной ночи.

– Увидимся завтра? – спрашивает она.

– Завтра… я, наверное, пойду на рыбалку.

Она с трудом заставляет себя улыбнуться и быстро отворачивается, чтобы уйти первой. Ей не хочется смотреть ему в спину – его спина всегда причиняет ей боль. Иногда она чувствует, что их отношения словно ускользают от нее. Как будто она полностью во власти Марка. Как будто она готова на все, а он – не совсем. Она задумывается, как вообще дошло до такого: она любит его сильнее, чем он ее.

От Марка не было вестей. Ни на следующий день, ни позже. А потом он снова появился, как ни в чем не бывало. Он предложил ей жить вместе, и она согласилась.

Сентябрь 1939

Вот уже три недели, как Франция объявила войну Германии. Сначала Жанна была в ужасе от заголовка в Paris Soir, напечатанного жирным шрифтом: «Англия в состоянии войны с Германией. Франция вступит в войну в 17 часов».

Война, значит, что-то вроде встречи по расписанию? Но в 17 часов ничего особенного не произошло. И так как в последующие дни тоже ничего не происходило, Жанна перестала об этом беспокоиться. Она продолжала ходить в музей Жё-де-Пом и добросовестно выполняла свою работу. Она также начала читать. Читать по-настоящему. Гюстав давал ей книги из семейной библиотеки, и, когда она приходила позировать ему, они обсуждали прочитанное. Сначала Жанна не решалась делиться своим мнением. Она просто соглашалась с тем, что говорил Гюстав. Но понемногу она начала высказывать возражения. Например, она совершенно не соглашалась с его точкой зрения на «Братьев Карамазовых» Достоевского. Самосуд, по ее мнению, не может привести ни к чему иному, кроме собственной гибели. Молодой человек забавлялся, наблюдая за ярким и целеустремленным характером Жанны. Ему нравилось быть свидетелем этого удивительного расцвета совсем молодой девушки, которая на его глазах становилась женщиной.

Жанна, со своей стороны, все больше ценила время, проведенное с юношей, не похожим ни на кого другого. Высокий, стройный, аккуратный – его белая рубашка всегда была заправлена в брюки, но верхняя пуговица упорно отказывалась застегиваться. Золотистые глаза и идеально небрежная прядь волос. Она пыталась представить, что сказал бы ее отец: он неизбежно нашел бы его слишком… утонченным. Но Жанне он очень нравился. И с тех пор как она прочитала «Одиссею» Гомера, она была почти уверена, что ее чувства взаимны. Надо сказать, что в Гюставе было что-то от Пенелопы. Он мог рисовать часами, но с каждым разом картина казалась все менее и менее завершенной.

И все же однажды Гюстав был вынужден сделать шаг вперед. Он получил письмо, в котором сообщалось, что он вошел в число молодых французских художников, чьи работы музей Жё-де-Пом с радостью представит на временной выставке, намеченной на это лето. Вне себя от радости, Гюстав обнял Жанну, даже поднял ее в воздух, а потом мягко опустил, слегка прижав к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и их прерывистое дыхание смешалось. Гюстав сделал шаг назад, провел рукой по волосам и, отвернувшись, начал что-то искать. Что – он и сам не знал. Это было не важно. Ему просто нужно было отвернуться, чтобы прийти в себя.

– Поздравляю, Гюстав, – сказала Жанна. – Это замечательно! Вы, наверное, испытываете невероятную гордость!

У Жанны теперь был богатый словарный запас, деревенский акцент почти исчез, а в движениях появилось определенное изящество. Пусть она пока и не стала настоящей парижанкой, но уже неплохо умела подражать светским манерам.

В тот вечер, выходя из дома Гюстава, Жанна столкнулась с мадам Фестенберг, консьержкой. Осталось непонятным, собирается ли та поставить месье и мадам Малле в известность о присутствии молодой девушки в квартире их сына в столь поздний час.

В последующие недели Жанна больше не видела Гюстава и с каждым днем чувствовала, как ее сердце в груди становится все тяжелее. Она надеялась, что он заглянет в музей, пошутит о том, что ищет здесь вдохновения. Но он не приходил. Так прошел месяц, и вот однажды, во вторник под вечер, он снова появился. Под мышкой у него была аккуратно упакованная картина, и выглядел он очень взволнованным.

– Добрый вечер, Жанна.

– О, Гюстав! Какая неожиданность! Всё в порядке?

– Да, все хорошо, спасибо. Ну, почти хорошо. У меня к вам небольшая просьба.

– Я вас слушаю.

– Понимаете, я работал как проклятый. Но, кажется, для того чтобы закончить картину, мне нужна ваша помощь.

– Моя помощь? – удивленно спрашивает она.

– Да. Я знаю, что мы много болтали, и я, должно быть, не так много работал. Но оказалось, что с тех пор, как вас нет рядом со мной, я и вовсе не продвигаюсь вперед. Я думал, что будет наоборот, поэтому и не приходил, но нет. Все стало только хуже. А время летит… и… я боюсь… боюсь, что без вас я так никогда и не закончу эту картину. Я подумал, что, пожалуй, я мог бы приходить к вам, чтобы не заставлять вас ездить ко мне.

– О! – вырвалось у Жанны, когда она представила себе Гюстава в своей крошечной комнатке для прислуги. – Дело в том, что я живу не совсем… скажем так, не в такой роскоши, как ваша семья.

– Я это прекрасно знаю. Ничего страшного. Это вынужденная необходимость. В других обстоятельствах я бы не позволил себе обратиться к вам с такой просьбой.

– Ну, я… если вы настаиваете… но вы будете удивлены…

– Замечательно. Спасибо, Жанна. Я буду вас ждать после работы. Вы не против, если мы начнем сегодня же вечером?

Он задал вопрос, но на самом деле не ждал ответа. Гюстав у нее дома… Жанна даже не была уверена, что холст пройдет в лестничный пролет, ведущий на шестой этаж.

Но холст прошел. Гюстав установил свой мольберт, не произнеся ни слова, и, когда их взгляды встретились, было непонятно, хотел ли он оправдаться или успокоить ее.

– Пространство…

– …мешает вам думать, – закончила она за него. – Я знаю. Ну так будьте осторожны, чтобы ваш поток мыслей не захлестнул нас, – сказала Жанна с улыбкой. – Все-таки нам надо дышать.

Жанне не нужно было позировать. Он уже набросал контуры тела там, где собирался потом ее изобразить, но пока предпочитал работать над остальным.

– Лучшее оставим напоследок, – вырвалось у него, и он тут же почувствовал себя немного глупо из-за этих слов.

Он опустил глаза, чтобы скрыть смущение, и продолжил работу с того места, на котором остановился. Каждый вечер он возвращался к своему холсту, задерживаясь все позже и позже. Теперь он приносил с собой свечу и зажигал ее, как только в комнате начинало темнеть. Не раз он писал без устали до тех пор, пока пламя не затухало на кончике фитиля, утонувшем в лужице воска. Сначала Жанна тоже не ложилась, чувствуя себя неловко от мысли, что она окажется в таком уязвимом положении перед молодым человеком. А потом… потом усталость взяла свое. Она засыпала, пока Гюстав писал. Утром, когда она просыпалась, его уже не было. Оставался только холст, повернутый к стене. Он просил ее не трогать картину. Ему было важно показать ей завершенную работу, потому что у него больше не было времени. Не было времени на сомнения. Он не смог бы начать заново, если бы она высказала свои замечания. Это должна была быть именно эта картина. Эта – и никакая другая.

Но однажды утром, проснувшись, Жанна обнаружила, что и картина, и Гюстав исчезли.

Среда, 3 июля 2013

Когда Алекс просыпается, ей требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где она находится. Она совершенно не представляет, который сейчас час. Вчера вечером, перед сном, она открыла ставни, чтобы дневной свет не дал ей проспать до полудня. Ей нужно возвращаться домой, и в то же время что-то удерживает ее: ответы на вопросы, которые она еще даже не задала себе, обязательно должны быть где-то здесь.

Она потягивается и пытается найти в себе силы встать с постели. Раньше, когда она жила в этой комнате, просыпаться помогал запах яичницы. Бабушка всегда готовила ее на завтрак – с поджаренным хлебом и вареньем из инжира. Стоит только вспомнить, и ей кажется, что аромат щекочет ей ноздри, а живот сводит от голода. Внезапно ее осеняет: если мамины духи помогли ей вернуться в прошлое, значит, ей следует снова задействовать свои ощущения – чтобы попытаться выудить из глубины памяти новые воспоминания.

Вчера она нашла в одной из коробок фотографию отца. Он сидит за столиком в баре, смотрит прямо в объектив, слегка прищурившись из-за дыма сигареты, зажатой между указательным и средним пальцем. Его правая рука лежит на плече ее матери. Алекс долго всматривается в снимок: она никогда не видела родителей вместе и, если честно, почти не видела фотографий своего отца. Она думает, что они выглядят счастливыми. Счастливыми и влюбленными.

На обороте фотографии указана дата: март 1991 года. Больше чем за год до ее рождения. Перед ними – два бокала с красным вином и пачка сигарет «Житан». Может быть, особый запах этого табака сможет пробудить что-нибудь в ее памяти? Она встает и складывает в сумку все, что решила взять с собой, – кучу документов, которые, как она надеется, помогут ей найти ответы. Перед уходом она все же решает замаскировать дыру, которую сделала в стене. Обмануть так никого не получится, но другого выхода у нее нет: она находит гвоздь, вбивает его в стену и вешает на него одну из картин, купленных когда-то бабушкой. Потом она подбирает обломки, подметает пол, чтобы убрать остатки разбитого накануне стекла, – и отправляется на вокзал.

В поезде Алекс устраивается поудобнее и открывает ежедневник за 1995 год. Почему именно этот год – она не знает: случайность ли, совпадение? В нем бабушка записывала абсолютно все: свои визиты к стоматологу, квитанции из химчистки, семейные обеды, отпуска, рыночные дни, дни рождения… Если какая-то подсказка и есть, думает Алекс, то она должна быть на странице с датой ее, Алекс, дня рождения. Она листает страницы до 1 июня, но не находит там ничего, кроме своего имени. В самом конце, в кармашке обложки, Алекс находит поздравительную открытку. Пожелания на 2006 год, подписанные загадочным «С». Если 1995-й ей ни о чем не говорит, то 2006-й она помнит прекрасно. Ей тогда было 14, и она была невыносима.

Июнь 2006 – 14 лет

Однажды вечером, когда Алекс встала, чтобы пойти в туалет, она подслушала телефонный разговор своей матери. Слова «трудный подростковый возраст» заставили ее застыть на месте. Хотя Алекс считала жизнь чудовищно несправедливой, а свою мать абсолютно неадекватной, в тот вечер она впервые испытала чувство вины.

Все началось с того, что она решила больше не ходить на уроки рисования, потому что считала этот предмет пустой тратой времени. К сожалению, эту точку зрения не разделяли ни преподаватель, ни директор, ни тем более мать, которая узнала обо всем после звонка из школы.

– Ты можешь это объяснить? – спросила мать.

– Мне не нравится искусство, – отрезала Алекс.

– В жизни не всегда можно делать только то, что нравится!

– Дело даже не в этом. Просто, извини, но это совершенно бесполезно.

– Александра, в жизни нет ничего бесполезного.

– Еще как есть. Например, нить для резки масла. Кто вообще ею пользуется, если есть нож?

– Прекрати.

– Ой, да ладно! Хочешь, я тебе нарисую что-нибудь, вот прямо сейчас? – сказала она, вырывая лист из тетради. – Зачем часами мучиться в классе?

– Все, хватит! Разговор окончен. Тебе 14 лет, и школа – это не меню, из которого можно выбирать, как в ресторане!

Алекс выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Когда она спустилась к ужину, ее лицо все еще было мрачным, но мать сделала вид, что не замечает этого.

– Накроешь на стол? – спокойно спросила она.

– Почему мы никогда ничего не делаем в память о папе? – спросила внезапно Алекс.

Рука матери замерла, но уже через секунду продолжила движение. Алекс была уверена: мать пытается сделать вид, что вопрос ее нисколько не задел.

– Наверное, сначала я просто не хотела, чтобы ты слишком расстраивалась. Ты была совсем маленькая… А потом, когда стало полегче… я уже не решилась…

– Здорово, – сказала Алекс сухо. – Если я умру, надеюсь, ты не станешь делать все возможное, чтобы забыть обо мне.

– Александра! Не говори так!

– А что? Ты же так и сделала, разве нет? Мы никогда о нем не говорим, мы ничего не делаем, чтобы помянуть его. Я даже не знаю, когда он умер!

– 11 августа 1996 года, – ответила сухо мать, но потом смягчилась. – Он умер 11 августа 1996 года.

– Через три месяца будет десять лет, – выдохнула Алекс. – Мы даже ни одной свечи не зажгли.

Алекс открыла ящик, вытащила столовые приборы и резкими движениями разложила их на столе. Потом она направилась к буфету, взяла две тарелки, но по дороге к столу вдруг остановилась, посмотрела матери прямо в глаза – и одним коротким движением швырнула их на пол.

Звон фарфора разнесся по маленькой кухне.

Мать не дрогнула. Она знала, что переходный возраст будет тяжелым временем, но наивно полагала, что воспитание дочери в одиночку даст ей хоть какие-то преимущества: особую близость, немного благодарности. Ей было так трудно. И финансово, конечно, и просто изо дня в день. Каждое утро, каждый вечер, безо всякой помощи и поддержки. Быть единственной, кто отвечает на детские вопросы, самой решать, нужно ли идти к врачу или все пройдет само собой, простая ли это простуда или что-то более серьезное. Постоянная тревога, которую не с кем разделить, была для нее самым тяжким бременем. Разве она не заслужила хоть каплю нежности? Но жизнь была несправедлива, и она это хорошо знала.

В этот момент в ней что-то ломается. Тонкая трещина, державшаяся годами, наконец расходится. Она даже слышит какой-то хруст в груди – звук, от которого внутри все холодеет. Все, больше нет сил. Даже слезы, которые она хотела бы пролить, отказываются течь. Когда она плакала в последний раз? Три года назад? Пять? Она не помнит. Она высохла. Жизнь выжала ее досуха.

– Мама? – неуверенно бормочет Алекс.

Та не отвечает. Внезапно ее охватывает ненависть. Прежде всего – к мужу, но и немного ко всем остальным. Завтра она пойдет к адвокату и подаст на развод. Десять лет назад у нее на это не было ни времени, ни сил, были другие заботы. Всегда находились дела поважнее. Но теперь она больше не хочет иметь ничего общего с этим человеком, который сломал ей жизнь.

Не говоря ни слова, она направляется к двери, но перед тем, как выйти, останавливается у шкафа, медленно открывает ящик, достает оттуда ржавую металлическую коробку из-под сахара и ставит ее на стол. Она снимает крышку, достает десяток разноцветных свечей, оставшихся с разных отмечаний дней рождения, и втыкает их в кусок жаркóго.

– Что ж, – говорит она. – Десять свечей.

Она зажигает их резкими, порывистыми движениями.

– Вот, пожалуйста, – произносит она, когда все свечи зажжены.

Но поскольку Алекс не двигается с места, она наклоняется к жаркóму, глубоко вдыхает и изо всех сил дует на свечи. Они гаснут одна за другой. Алекс отступает на шаг. Она не узнает свою мать. Ей кажется, что перед ней стоит незнакомая женщина. Может, даже сумасшедшая. Ей хочется повернуть время назад, взять обратно свои слова. Она хотела ее задеть, разозлить, но не думала, что мать отреагирует таким образом. Она же всегда была такой спокойной, всегда держала себя в руках. Алекс не успевает ничего сказать. Мать выходит из кухни, берет пальто, ключи от машины – и уходит. Просто берет и уходит.

Август 1978

В воспитании двух сестер была заметная разница. Николь, старшей, всегда нужно было быть сдержанной, не говорить слишком громко, не выходить за рамки. Клодин же, наоборот, могла вскочить на стол во время семейного ужина и начать петь – и никто ее не одергивал. Может быть, наша внешность отражает наш характер? Николь не могла не задавать себе этого вопроса. Сестра была ее полной противоположностью. Та была настолько же блондинкой, насколько она сама была брюнеткой; настолько же шумной, насколько Николь сдержанной; настолько же яркой, насколько Николь, по ее собственному мнению, была бесцветной. Даже любовь, которую дарила им мать, была разной. Как будто Николь с детства была взрослой. С ней с самого начала вели разговоры об ответственности и дисциплине безо всякого сюсюканья. Николь с трудом могла вспомнить по-настоящему ласковый жест или нежное слово в свой адрес. Фразы, с которыми мать обращалась к ней, чаще всего начинались со слов «Не забудь…». И Николь не забывала – что нужно думать о последствиях своих поступков, что нужно забежать к мяснику за заказом, что нужно помочь сестре нести рюкзак по дороге в школу. Она никогда ни в чем не нуждалась, это правда. Ни в коем случае она не хотела бы показаться неблагодарной. И заботы, и времени, и внимания ей уделялось достаточно, но вот любовь всегда была… немного холодной.

Николь не сразу это осознала. Когда Клодин была маленькой, она писала: «Николь, моя сердцетричка»[7] – и Николь никогда ее не поправляла. Между ними всегда было так много любви, так много близости. Все, чего Николь когда-либо не хватало, сестра восполняла ей с лихвой.

Теперь, глядя, как Клодин надевает свадебное платье, Николь не может не думать обо всем этом. Просто она была старшей, а ее сестра – младшей, этот сценарий нередко повторяется в семьях. Иногда Николь приходило в голову, что любовь, даже материнская, – это нечто, чему можно научиться. И что ее мать училась на ней и любила Клодин лучше. Не сильнее, но лучше. Тем не менее она не могла избавиться от мысли, что в этом воспитании был какой-то надлом, что-то похожее на раздвоение личности. Как будто ее мать сама разрывалась между желанием быть на виду, вызывать всеобщее восхищение и стремлением скрыться от всех, быть незаметной. И что эти две личности она распределила между своими дочерьми.

– Как думаешь, я сделала правильный выбор?

– Конечно! Жак просто чудо!

Сестра расхохоталась.

– В этом я ни на секунду не сомневаюсь! Я про платье!

– Ах! Ты же сама знаешь, этому платью здорово повезло, что ты его украсила!

Клодин улыбнулась и крепко обняла ее.

– Не знаю, что бы я делала без тебя.

Когда Клодин входит в церковь под руку с отцом, Николь с трудом сдерживает слезы. Для ее сестры, той, кого она любит больше всего на свете, с кем чувствует самую большую близость, настал самый счастливый день ее жизни. Она видит, как у Клодин слегка подрагивают губы, как с каждым шагом поднимается ее грудь.

– Какая же она красивая…

Это Мариза, сидящая прямо за ней, шепчет ей эти слова на ухо. Ну, шепчет – здесь, может, не самое подходящее слово. Правое крыло церкви в ответ согласно кивает. Мариза пришла одна, отношения с Тьерри у нее не сложились. Николь сделала вид, что удивлена и огорчена, но она знает: у Маризы талант влюбляться в мужчин, которые слишком хороши для нее.

Как бы странно это ни звучало, между людьми действует своего рода природный закон равновесия, нечто, с трудом поддающееся объяснению: редко можно увидеть пару, где партнеры занимают совершенно разное место в мире. Взять хотя бы Жака и Клодин.

Но Маризе нет дела до этого неписаного закона. Она хочет самого красивого, самого умного, самого талантливого. Она хочет лучшего – и часто ее дерзость приносит плоды: у нее получается. Но рано или поздно пара расстается. «Точнее, это они в основном расстаются со мной», – уточняет Мариза.

Клодин медленно идет по проходу мимо гостей, завороженных ее красотой. Она еще красивее обычного, хотя час назад никто бы не поверил, что это вообще возможно. Николь краем глаза наблюдает за Марком: он сидит прямо, руки сцеплены перед собой, лицо спокойно и невозмутимо. Она испытывает чувство благодарности к этому мужчине, который никогда не давал ей почувствовать себя в тени «восьмого чуда света». Легким движением она касается его рукава, и он, чуть наклонившись, мягко целует ее в висок. «Да», – говорит Жак. «Да», – отвечает Клодин. Иначе и быть не могло.

Эти двое созданы друг для друга.

Банкет проходит в городском зале торжеств, арендованном по случаю свадьбы. Именно здесь каждый год в июне устраивали школьные спектакли. Николь играла то дерево, то фермершу, то продавщицу спичек, то гонца. Клодин же всегда была той, кого нужно спасать и в кого влюблялись все мальчишки.

Николь сидит между Марком и Маризой. За тем же столом сидят вратарь их футбольной команды Стефан, двоюродный брат Жака, а также Жоэль, его друг детства. Здесь же Коринна – лучшая подруга Клодин – и Лидия, девушка, с которой они вместе занимались танцами с пяти лет. И, конечно, жених с невестой. Это стол свидетелей, плюс Мариза, которая всегда была девушкам как сестра.

Между основным блюдом и десертом Николь ненадолго отлучается в туалет. Когда она возвращается к столу, то видит, что Мариза оживленно беседует с Марком. Та слегка наклонилась к нему и, кажется, кричит ему что-то прямо в ухо, стараясь перекрыть громкую музыку. Николь их прекрасно видно. Марк спокойно жует свой эклер с заварным кремом, а Мариза говорит, говорит, говорит. Вдруг Николь замечает, как Мариза произносит что-то, и лицо Марка делается каменным. Мариза продолжает смеяться, не замечая его реакции. Ей кажется незначительным то, что она сказала, но для Марка это явно не так. Он будто не может прийти в себя. У Николь появляется дурное предчувствие. Она знает Марка – он человек сдержанный и в любой ситуации сохраняет хладнокровие. Что же такое она могла ему сказать, чтобы он так отреагировал? Марк берет салфетку и, невозмутимо вытерев уголок рта, поднимается. Николь удается прочитать по его губам: «Извини, я должен идти». И он уходит. Николь не бежит за ним. Вместо этого она подходит к Маризе, чувствуя, как дрожат ее ноги.

– Что ты ему сказала?

– А? О чем ты?

– О Марке. Что ты ему наговорила?

– Да ничего особенного. Сказала, что свадьба красивая…

– А еще что?

Мариза хмурит брови.

– Ты меня достала, Николь! Ничего важного! Мы просто болтали, как обычно бывает на свадьбах. Твой Марк не очень-то разговорчив, а я не выношу молчания. Я пошутила, что Клодин наконец-то освободила место для нас, одиноких. И что, конечно, она сделала хороший выбор, потому что Жак красив как бог, и что даже ты сначала влюбилась именно в него. Мы же пошли в тот бар, потому что знали, что он там играет со своей группой. Ну скажи, кто бы не захотел Жака?

Она снова расхохоталась, как минуту назад, когда Николь подошла к столу.

– Ты это ему сказала?

– Ну да. И ничего более, клянусь, – говорит подруга, пожимая плечами.

У Николь внутри нарастает паника. Нельзя сказать, что Марк слишком ревнивый. Во всяком случае, не больше и не меньше других. Но его отношения с Жаком всегда были особенными. Николь давно смирилась с тем, что соперничать с сестрой бессмысленно. А вот Марк по отношению к Жаку никогда не сдавался.

Николь тяжело плюхается на пустой стул Марка, хватает бокал шампанского и залпом выпивает его. Она лихорадочно пытается сообразить, что ей теперь делать. Но в голову ничего не идет.

Вдруг она видит его через застекленную стену зала. Он нервно натягивает на себя пиджак, шагая по траве. Николь вскакивает, чуть не опрокидывает стул и бросается за ним. Выскочив на улицу, она зовет его:

– Марк! Марк, подожди! Куда ты? Почему ты уходишь?

Николь хотела бы, чтобы в ее голосе было меньше отчаяния, но она бежит, она немного перебрала с шампанским, и, главное, она думает, что теперь Марк ее точно бросит…

– Марк… – говорит она, когда до него остается всего несколько метров.

– Иди веселись дальше, Николь, – отвечает он, не оборачиваясь. – Уверен, там есть куча парней, которых не смущает быть вторыми, быть запасным вариантом.

– Да это все чушь! Мариза сама не знает, что несет. Она всегда преувеличивает, ты же знаешь. Ей просто нужно внимание…

Николь, спотыкаясь, торопится за ним, ее каблуки вязнут в земле.

– Ну Марк, не будь смешным…

Услышав эти слова, Марк резко останавливается, поворачивается и грубым движением хватает ее за руку.

– Я не смешон. Ясно? – говорит он, бросая на нее грозный взгляд.

Едва он произнес эту фразу, как тут же отпускает ее руку и пятится назад, словно испугавшись собственной реакции. Николь не может пошевелиться, ошеломленная тем, что только что произошло. Когда он делает шаг к ней, она подается назад.

– Прости… я не хотел.

Но Николь, похоже, не прощает его. Хмель выветрился, на смену ему пришли усталость и холод. Она хочет вернуться домой, залезть под одеяло и проспать три дня кряду. Но это свадьба ее сестры, и она понимает: если уйдет сейчас, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

– Спокойной ночи, – произносит она ровным голосом и возвращается в зал.

Это был единственный раз за всю их историю, когда Николь всерьез подумала о том, чтобы уйти от Марка.

Лежа в своей кровати, она смотрит в потолок спальни. Заснуть не удается. Ей кажется, что Ришар, их кузен, стоявший за диджейским пультом, теперь поселился у нее в ухе и продолжает ставить там свои пластинки. По мере того как дневной свет все больше заполняет комнату, ее тревоги понемногу отступают. Жить можно и без Марка. В конце концов, она так и жила бóльшую часть своей жизни.

Но, как и все, Николь хочет быть любимой. Может быть, даже немного больше, чем в среднем. Иногда ей кажется, что она – как та каменная чаша фонтана на площади у мэрии: все время наполняется, но никогда не становится полной. Однажды Мариза в шутку сказала ей: «Николь, у тебя, должно быть, где-то протечка!»

Эта фраза ее задела, потому что никто прежде не говорил ей ничего настолько правдивого. Любовь в ней не задерживалась.

Они с Марком были вместе почти четыре года. Четыре года – как четыре следа от его пальцев на ее руке. Указательный, средний, безымянный и большой палец. Сила, с которой он ее схватил, до сих пор удивляет ее.

Николь решает встать и пройтись – как раз то самое время, когда бабушки выгуливают своих собак. Ей нравится смотреть, как они семенят за своими пуделями или йоркширскими терьерами, несмотря на то что она не выносит этих собак. «Они лают, потому что чувствуют себя слабыми», – как-то объяснила ей одна старушка в автобусе. Об этом Николь и думает сейчас, направляясь к стадиону. Она поднимается на трибуны, на самый верхний ряд, откуда виден весь город: колокольня, школа, водонапорная башня. Здесь она увидела Жака во второй раз. И здесь Клодин одержала победу.

Вдруг раздается металлический лязг решетки у входа на стадион. Николь оборачивается, но там уже никого нет. Она чувствует, как ее тело напрягается, по спине пробегает холод. Будь она йоркширским терьером – наверняка залаяла бы. Вдоль беговой дорожки движется силуэт, затем он поворачивает к трибунам.

– Я знал, что найду тебя здесь, – говорит Марк с улыбкой.

Николь растеряна: час назад она и сама не знала, что окажется здесь.

– Я хотел извиниться за вчерашний вечер. Я выпил лишнего. Знаю, что Мариза болтает чепуху… Но… Я люблю тебя, Николь. И мысль о том, что ты можешь предпочесть кого-то другого, убивает меня.

– Но это не так. Жак… это невозможно.

Николь не умеет хорошо врать. Она знает, что это не полная правда, но и не совсем ложь. Жак ей на самом деле нравился, и даже сейчас она находит его очень привлекательным. Но она узнала его поближе и поняла, что никогда не смогла бы жить с таким человеком. Он был создан для Клодин, это было очевидно.

Мальчики, а потом и мужчины всегда занимали ее мысли. Ей с детства внушали: нужно найти возлюбленного, хорошего друга, мужа – это главное. Этой теме были посвящены почти все разговоры. А когда появился Марк, то он стал ее любимым занятием, ее главным делом, ее приоритетом. Николь хорошо знала свою склонность к самопожертвованию. Ведь женщины должны заботиться о других. Но она была из тех женщин, которые способны к этому больше остальных.

И вот теперь, когда Марк приближается к ней, Николь не двигается. Она понимает, что, согласившись принять его обратно безо всякого сопротивления, она дает ему знать, что случившееся – пустяк. В ту секунду, когда он целует ее, она понимает, что сама закладывает основу для неравноправных отношений. Но она не может поступить иначе. И когда Марк опускается на одно колено, чтобы попросить ее выйти за него замуж, Николь без колебаний отвечает: «Да».

Декабрь 1939

Жанна ничего не знала об искусстве до тех пор, пока не начала работать в музее Жё-де-Пом, но постепенно ее взгляд стал острее. Она прочитала все таблички под картинами. Но помимо знаний у нее было еще кое-что. То, чему нельзя научиться, даже при самом большом желании.

У Жанны был несомненный художественный вкус и особое, чуткое восприятие красоты. Она разбиралась в направлениях, в развитии стилей, могла понять замысел художника – и все это без изучения истории искусства. Общение между ней и теми, кто за много веков до нее брал в руки кисть, чтобы выразить себя, происходило легко и естественно. Поэтому среди экспонатов музея и толпы посетителей можно было увидеть невысокую, хрупкую девушку, которая несколько секунд рассматривала картину, а затем кивала головой – как бы давая понять, что она все поняла.

Роза не раз замечала, как Жанна стоит с указательным пальцем у губ, сосредоточенно вглядываясь в ту или иную картину в галерее, и, казалось, в этот момент находится где-то очень далеко. Конечно, не полагалось, чтобы уборщица рассматривала картины вместо того, чтобы выполнять свою работу, но Роза не могла прервать столь очевидного общения. Тем более что уборка была сделана.

Когда пришло время выставки, Гюстав, как и другие отобранные ученики, получил возможность вывесить свою работу в большом зале. Монтаж проходил ночью, и, когда наутро Жанна увидела результат, она испытала такое сильное волнение, что едва не потеряла сознание. Картина Гюстава была самой прекрасной из всех, что она когда-либо видела. И дело было не только в ее чувствах к нему. Нет. В этой картине была душа, и она просто затмевала все остальные работы. В последующие дни Жанна стала приходить в музей чуть раньше, чтобы успеть закончить уборку и понаблюдать за реакцией публики. Посетители сначала медленно переходили от одного полотна к другому, скрестив руки, с тем отстраненным видом, с каким люди обычно рассматривают выставку, воспринимая ее как легкое развлечение. Но все без исключения в конце концов останавливались перед картиной Гюстава, и надолго. Некоторые даже незаметно смахивали слезу с глаз.

Это было прямоугольное полотно, изображающее деревню с почти универсальными чертами, словно в ней было понемногу ото всех деревень мира, замершую в лучах рассвета, который, впрочем, мог быть и закатом. Уголок земли где-то недалеко от дома, и неважно, где именно находится этот дом. Это была деревня из воспоминаний или из повседневной жизни, природа, один взгляд на которую пробуждал желание коснуться земли, провести рукой по траве, вдохнуть аромат цветка. Слева на картине небо отражалось в небольшом пруду, а может, это пруд отражался в небе. В нескольких сантиметрах от него были изображены три гусыни, и Жанна могла поклясться, что одна из них была точной копией Одиль. А дальше, на втором плане, то, что, несомненно, так завораживало всех: фигура женщины, стоявшей прямо, с опущенными вдоль тела руками, в странной, почти неестественной позе. Если все прочие элементы картины, казалось, движутся, то она словно застыла, будто под действием какой-то высшей силы. Ее лицо не выражало ни радости, ни гнева, но в глазах светился мистической блеск. Жанна не сразу узнала в женщине себя. Но когда она украдкой подошла поближе к полотну, сомнений не осталось. Это была она. Гюстав не поленился изобразить в ее волосах ту самую заколку, которую она нашла однажды во время уборки и с которой больше не расставалась.

Жанна, хотя и знала, что позировала для картины, все же не могла поверить, что это действительно она изображена на этом великолепном полотне, которым все восхищались. Слухи разлетелись быстро, и вскоре в зале почти всегда можно было увидеть группу людей, сгрудившихся перед картиной. Однако с тех пор, как она поняла, что это она – действительно она, – Жанна избегала приближаться к картине. Она боялась, что посетители ее узнают. А еще сильнее она боялась, что не узнают. Ведь это была она… не так ли?

Она часто думала о Гюставе. Ей хотелось увидеть его снова, узнать, что он чувствует, думает ли он иногда о ней. Но она не решалась сделать первый шаг. Он ушел из ее дома, не разбудив ее, оставив только клочок бумаги, на котором было одно слово: «Спасибо», а под ним – его подпись. С тех пор от него ни весточки. Приходилось довольствоваться этой бумажкой, которую Жанна бережно хранила в ящике своего комода и которую иногда клала под подушку, прежде чем заснуть от усталости.

Однажды она решила прийти в музей пораньше, чтобы еще раз взглянуть на картину. Она знала ее наизусть и не думала, что сможет открыть в ней что-нибудь новое для себя, но все равно не могла удержаться. Тем более что она хотела наконец рассмотреть ее поближе. И вот, в тишине большого зала она медленно подошла к полотну и кончиком перьевой метелки коснулась его, как будто вытирала пыль. Но едва она подняла руку, как метелка выскользнула у нее из пальцев. Ее взгляд был прикован к одной ранее не замеченной ею детали: на декольте молодой женщины Гюстав изобразил три родинки, как три легких поцелуя. Ее родинки.

Вот только об этих родинках никто, кроме нее, не знал. Она никогда не носила одежду с таким глубоким вырезом, чтобы он мог их заметить.

Среда, 3 июля 2013

Алекс купила себе новый телефон. Когда устройство предложило восстановить данные, она отказалась и сама не поняла, как это вышло. Алекс тут же выкрикнула: «Нет!» – так громко и отчаянно, что все пассажиры автобуса № 27 одновременно повернули к ней головы. Когда они снова отвернулись, она резко откинулась на спинку сиденья.

Теперь у нее ничего не осталось. Как она могла сделать такую глупость?

Алекс вручную вводит номер своей матери, который помнит наизусть, а также номер Жозефа. Потом начинает заново, по одному, восстанавливать свои любимые приложения. Она задается вопросом, не совершила ли только что так называемого осознанного ошибочного действия по Фрейду, но сама не знает, какой из этого можно сделать вывод. На мгновение ей приходит в голову мысль: а не было ли это попыткой перезагрузить свою собственную память?

Она решает позвонить Жозефу и поделиться с ним новым воспоминанием: о том, как она с матерью сидела в глубине церкви. Ей кажется, что теперь слишком рискованно быть единственным хранителем собственных данных.

– Все-таки странно сидеть в последнем ряду на похоронах собственного отца.

Она не решается сказать ему, что ее отец, возможно, и не умер… по крайней мере, не умер в 1996 году, но, скорее всего, теперь уже умер. Она также не решается, сама не совсем понимая почему, рассказать и о том странном звонке от нотариуса, который сообщил ей о недавней кончине отца. Перед ней словно преграда. И дело тут не в том, что она не хочет показывать своих чувств. Скорее, нечто, что не хочет выйти наружу, как тогда, когда она пыталась сказать: «Я тебя люблю» – Жереми, своему первому парню, на остановке школьного автобуса. Он часто упрекал ее в том, что она никогда этого не говорит. Она мысленно отсчитывала: раз, два, три… – и ничего, слова не выходили. Стена. Ком в горле. Чем больше она пыталась это сказать, тем невозможнее это становилось. Почему она не могла сказать: «Я люблю тебя», даже если действительно так думала? И почему ей без малейшего труда удавалось произнести «помидор», «воздушный змей» или «запеканка из кабачков»? В конце концов, это всего лишь буквы, сложенные в слова. Вечером, лежа в постели, она попробовала самогипноз: чтобы заменить в мозгу «запеканку из кабачков» на «я тебя люблю». Но это не сработало.

В кинотеатре, прямо перед началом фильма, она вдруг прошептала ему на ухо: «Запеканка из кабачков». И Жереми, конечно, ничего не понял.

– Ау, Алекс, ты вообще здесь?

– Мне тогда было четыре года, – продолжает она. – Это слишком тяжело – видеть гроб отца, когда тебе четыре года.

Жозеф молчит. Кажется, он считает этот аргумент приемлемым, но ответ его все равно не удовлетворяет. Он, наверное, думает, что Алекс что-то от него скрывает, что одновременно и верно, и неверно. Жозеф – ее лучший друг, и бóльшая часть того, чего она ему не говорит, скрыта от нее самой.

Жозеф появился в школе посреди учебного года. Он был ниже ростом, чем остальные мальчики в классе, и, пожалуй, грустнее. Он переживал развод родителей, как катастрофу, которой никто, казалось, не замечал. Он чувствовал себя ужасно одиноким и впервые осознал, что жизнь – это бесконечное множество одиночеств. Потому что его мама и папа больше не были единым, неделимым целым. Потому что семья – эти узы, которые якобы никогда не рвутся, – оказалась разрушенной. Жозеф стал панически бояться ссор, и, чтобы быть уверенным, что с ним этого больше никогда не произойдет, он решил больше ни с кем не связываться. Так было до того дня, когда Алекс села за парту рядом с ним. Она сделала это не с целью завязать дружбу, наоборот – она была уверена, что уж этот парень точно никогда не станет частью ее жизни. А это было именно то, чего она хотела: чтобы никто не входил в ее жизнь.

Но когда она поняла, что Жозеф хочет того же самого и, может быть, даже сильнее, чем она, это слегка ее задело.

Жозеф не разговаривал. Ни на уроках, ни после. На переменах он наматывал круги: по школе, по двору, по футбольному полю, по дорожке, ведущей к столовой и обратно к школе. Он шел, держа руки в карманах, не останавливаясь, словно заведенный. Когда Алекс заметила это, она начала засекать время, так что всегда точно знала, где он находится в тот или иной момент.

Однажды, когда она не увидела его в 10:07, как обычно, на углу пристройки, она подошла к тому месту во дворе, где он должен был появиться двумя минутами ранее.

– А ты знала, что у слепых острый слух? – раздался за ее спиной спокойный голос.

Алекс испуганно вскрикнула.

– Ты с ума сошел?! Нельзя так подкрадываться сзади! Я чуть не умерла от страха!

– Некоторые говорят, что это своего рода компенсация, – продолжил он, не обращая внимания на ее слова. – На самом деле у них просто нет выбора, их мозг самостоятельно перестраивается: та часть коры головного мозга, которая отвечает за зрение, начинает обрабатывать информацию от других органов чувств, таких как осязание и слух.

– Ладно, класс… Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что я не говорю, но зато хорошо вижу. Зачем ты за мной следишь?

– Потому что ты странный.

Он несколько секунд смотрел на нее.

– Ладно, – сказал он и пошел дальше.

– Эй, подожди! Я знаю, ты думаешь, что из нас двоих это я самая странная.

– Да, я так думаю. И все так думают. Всем кажется, что странный кто-то другой. И по-моему, если ты так не считаешь, значит, ты и в самом деле странная.

Она смотрела, как он идет в сторону класса, и в этот момент прозвенел звонок. Их дружба началась именно с того разговора. Она вдруг почувствовала, что может опереться на его плечо. Это было как неожиданное убежище, остров в океане трудного переходного возраста. Она больше не могла найти общий язык с собственной матерью и не понимала других девочек – своих ровесниц. А с этим мальчиком всего за несколько фраз они выстроили мост.

На следующий день, во время переменки, Жозеф не пошел по своему привычному маршруту, а остался с ней.

– Когда я ложусь на землю, я всегда думаю, что, если бы сила тяжести исчезла, я мог бы упасть в небо. А ты?

– Э-э-э… нет.

– Как ты думаешь, что у меня: «агравитофобия» или «невесомофобия»?

– Что?

– Ну, по-гречески «а» – это «без», а «фобия» – «страх». Ну так что? Я агравитофоб или невесомофоб, как считаешь?

Постепенно сложилось так, что все то, о чем Жозеф молчал целый день, он изливал за эти пятнадцать минут, что длилась перемена. Алекс слушала его молча, с интересом – ей самой такие мысли никогда и в голову не приходили. Он казался ей забавным и оригинальным, другими словами, таким, какой она сама, как она думала, в то время не была.

Чем больше времени Алекс проводила с Жозефом, тем реже она использовала свой циркуль, чтобы царапать кожу на внутренней стороне запястий.

– А может, это вообще были похороны не твоего отца, – серьезно говорит Жозеф и тут же смеется. – Ладно, я шучу!

Но Алекс снова и снова прокручивает в голове свои воспоминания, задаваясь вопросом, может ли она по-прежнему быть уверенной в том, в чем раньше никогда не сомневалась. В конце концов, в первом классе Дед Мороз действительно съел печенье, которое она оставила ему под елкой. Она даже слышала, как он ходил по крыше их дома.

Всегда можно подогнать свое восприятие под свои убеждения: она правда слышала шаги, хотя ее мама была рядом – сидела на диване и читала.

Неужели все эти годы она все понимала неправильно? Алекс всегда знала, что в истории с ее отцом что-то не так. Но теперь она начинает думать, что тут скрывается нечто гораздо большее, чем она себе представляла.

В папке, которую она взяла из дома бабушки, среди множества совершенно неинтересных бумаг Алекс нашла еще одну его фотографию. На этот раз он был один и позировал фотографу. Спина прямая, руки сцеплены за спиной, он улыбался, и было трудно понять, заставлял он себя это делать или, наоборот, пытался сдержать улыбку. На снимке он выглядит заметно старше, чем на фотографии 1991 года в баре: волосы, осанка, круги под глазами. Даже вес. Казалось, он сбросил килограммов десять.

На обороте были две даты: первая – одни цифры «11/2012», вторая – написанная от руки: «Июль 2006». Могло ли быть так, что пленку проявили только через шесть лет после съемки? Алекс быстро сравнивает почерк на двух фотографиях. Не совпадает. Писали разные люди.

Она сосредотачивается на этой детали, как будто прячется в стенной шкаф в то время, как ее дом вот-вот рухнет. Глупо, конечно. Она сама знает, что это не главное. На что действительно стоит обратить внимание, так это на то, что ее отец был жив в 2006 году, хотя должен был умереть десятью годами раньше. Еще важно, что, похоже, все об этом знали. Все, кроме нее.

И тогда, глубоко вздохнув, она рассказывает все Жозефу.

Сентябрь 1981

У Николь снова случился выкидыш. Уже третий за два года, и всегда на одном и том же сроке беременности, за несколько дней до одиннадцатой недели. Она не понимает, почему ничего не получается, или, вернее, почему беременность обрывается. Что не так с ее телом? Что такого происходит перед одиннадцатой неделей, из-за чего все рушится? Она никому ничего не рассказывает, кроме Марка, конечно, который твердит, что ничего страшного, что в конце концов все получится. Она злится на него за то, что он не понимает. Сочувствие никогда не было его сильной стороной – это вообще не мужское качество, как не раз повторяла ей мать, но тяжесть этой неудачи, огромная ответственность за создание семьи давит на нее непосильным грузом.

Не говоря уже о физической боли.

Марк и Николь живут вместе в небольшой квартире в центре города, совсем рядом с обувным магазином, но в противоположном конце от места работы Николь. Ее это устраивает, она всегда любила ходить пешком. А недавно у нее появился велосипед – подарок Марка на ее двадцать восьмой день рождения. Иногда Николь думает, что, может быть, она уже слишком стара? У большинства ее подруг уже есть ребенок. Даже двое. Но мать родила ее в 29. Значит, и у нее должно получиться…

Ей хотелось бы думать о чем-то другом, но она не может. Обычно она сдерживает слезы, поднимает голову и идет дальше. Но на этот раз все иначе. Один раз – это случайность. Два раза – невезение. Но три раза? Три раза – это что? Закономерность?

Сегодня вечером они должны ужинать у Клодин и Жака. У Николь нет сил притворяться, поэтому она позвонила сестре, чтобы отменить встречу, но Клодин настояла. Они не виделись уже больше месяца. В следующие выходные не получится – они заняты, потом у Жака будет повышение квалификации, за ним – 25-летие Катрин, а там уже и следующий месяц. Так они и до Рождества могут не увидеться. «Ну же… нам ведь всегда так хорошо вместе, правда?» – упрашивает ее Клодин, и Николь сдается.

Она не знает, почему не рассказывает Клодин о том, что с ней происходит. Сначала ей понравилась мысль, что эта беременность – ее секрет. Она носит в себе жизнь, осознает ли вообще мир подвиг, который она совершает? От этой мысли она чувствовала себя бесконечно сильной, и ей хотелось сохранить это ощущение для себя самой.

Когда она потеряла плод в первый раз, ее горе было столь велико, что она не могла ни с кем говорить о нем. А потом… Потом все наоборот. Она не хотела никому говорить о своей беременности, боясь, что счастье снова ускользнет от нее. Ее сила превратилась в уязвимость, и она чувствовала себя пленницей собственного молчания.

К тому же Николь всегда была той, на кого можно положиться. Сильная, надежная, без слабостей. Не то чтобы ей не с кем было поделиться своими переживаниями, нет. Она просто не умела этого делать.

Жак открывает дверь, широко разводит руки и тут же убегает выключить духовку. Он всегда так встречает Марка и Николь, с бурными объятиями и чрезмерной радостью.

– Думаю, он и в самом деле рад нас видеть, – шепчет Николь, услышав, как Марк ворчит по поводу этого чересчур буйного, по его мнению, восторга. – Ты же сам знаешь, какой Жак, не мне тебя учить, – добавляет она, быстро целуя мужа.

В этот момент появляется Клодин – в ярко-синем платье, которое подчеркивает ее фигуру как у кинозвезды. Размахом жестов она ничуть не уступает мужу.

– Я так рада вас видеть! – восклицает она. – Проходите, садитесь в гостиной.

Николь и Марк садятся рядом на диван, напротив Клодин и Жака. Те устроились каждый в своем кресле. Первые минуты разговора не сохранились в памяти Николь. Она помнит только звон ножа о хрустальный бокал и мгновенную мысль – «Марк опять скажет, что Жак переигрывает со своим шампанским», – и этот взгляд, который Жак бросает на ее младшую сестру. Она знает этот взгляд, он говорит: «Ну, давай, брось им в лицо огромное счастье, которое захлестывает нас». Она узнаёт его, и все же ее мозг отказывается понимать. Ей нужно своими ушами услышать фразу Клодин, о которой к тому времени уже все давно догадались, – услышать, чтобы почувствовать, как что-то внутри нее разрывается.

– Я беременна, – объявляет Клодин, слегка прикусывая нижнюю губу.

Ее глаза сияют, и рука нежно ложится на еще совершенно плоский живот.

– Мы, честно говоря, этого не планировали, – объясняет Жак. – Думали еще годик-другой пожить для себя. Но, видимо, мы слишком любим друг друга, – заключает он, расхохотавшись.

Ни Марк, ни Николь не находят подходящих слов. Новость сама по себе не то чтобы невероятная, но никто из них не был к ней готов. Особенно Николь, которой трудно свыкнуться с мыслью, что ее младшая сестра уже взрослая. Она хочет что-то сказать, но у нее не получается. Она чувствует, как проваливается внутрь себя. И это не падение – это хуже. Она тонет. Воздух, которым она дышит, давит на ее легкие, а голоса вокруг превращаются в далекий гул. На миг ей кажется, что она достигла дна. Она в самой глубокой впадине океана. Она ничего не может с собой поделать, это сильнее ее. Она думает: «Даже это. Даже это досталось ей».

– Дорогая? Ты в порядке?

Кто-то легко касается ее плеча, и Николь выныривает на поверхность. Механически она встает, улыбается и идет к сестре, чтобы обнять ее.

– Я так рада за тебя, – шепчет она.

– Ты представляешь? – отвечает Клодин, положив голову на плечо сестры.

И совсем тихо добавляет:

– А я так боялась, что Бог меня накажет.

Январь 1940

Жанна уже несколько месяцев замечает, что некоторые произведения искусства куда-то исчезают. Зная теперь музей как свои пять пальцев, она сразу это поняла. Впрочем, даже если бы и не знала, как тут не заметишь, когда вместо картины на стене остается пустое место.

Сначала она подумала, что их забирают на реставрацию. Модильяни, Пикассо, Шагал, в конце концов, некоторые картины висят здесь уже довольно давно. Но проходили месяцы, и, хотя кое-что действительно возвращалось на место, другие полотна так больше и не появлялись. К тому же у Жанны зародились подозрения. Те работы, что возвращались, хоть и были точно такими же, но казались ей… другими.

Жанна все чаще слышала тревожные разговоры. Если Франция проиграет войну, то Гитлер, известный любитель искусства, с удовольствием разграбит французские музеи. Несколько лет назад фюрер уже забирал картины из собраний музеев – тогда это были немецкие музеи – либо для пополнения казны Рейха, либо для своей личной коллекции. Во всяком случае, Жанна понимала это именно так. Голоса шептались, а на нее никто не обращал особого внимания. И потом, нельзя забывать о том секретном письме, которое она прочла…

Однажды, проходя мимо кабинета Розы, она подслушала новый разговор:

– Жожар уже вывез коллекцию Лувра в безопасное место в провинции. Он использовал ту же систему, что и во время гражданской войны в Испании. Сделал это задолго до начала войны. Он ни на секунду не поверил в Мюнхенское соглашение. Теперь наша очередь. Но боюсь, у нас остается мало времени. События развиваются все стремительнее. С тех пор как немецкие войска оккупировали Чехословакию, я говорила, что каждый день при таком мире – это день в долг у войны. А вы, я полагаю, знаете, чем заканчиваются долги… – спрашивает Роза.

– Рано или поздно приходится расплачиваться.

– Именно. А теперь война пришла и сюда. Я не знаю, сколько времени понадобится немцам, чтобы добраться до Парижа. Знаю одно: нужно продолжать эвакуацию – как можно более незаметно, избегая катастроф вроде той, что едва не случилась с «Плотом Медузы», когда…

– Да-да, я прекрасно помню взрыв, вызванный тем, что угол полотна зацепился за контактный провод трамвая в Версале, – перебил ее мужчина. – И последовавшее за этим отключение электричества во всем городе. Но не понимаю, что вас так беспокоит. Современное искусство нацистов не интересует.

– Вот именно. А что нацисты делают с тем, что они ненавидят?

– …

– Они все сожгут, Шарль.

– Я не могу в это поверить!

– Хорошо, можете не верить. Но давайте все же позаботимся об эвакуации произведений искусства, если вы не против.

– Даже студенческих работ?

Роза ответила не сразу. Она прекрасно понимала, к чему клонит Шарль. Эвакуация картин и скульптур представляла немалый риск для тех, кто этим занимался. Стоило ли действительно идти на него ради каждой работы? И потом… если немцы действительно войдут в Париж, как они отреагируют, увидев наполовину пустые музеи? Эти работы могли бы послужить отвлекающим маневром в дополнение к копиям.

Но этот аргумент ее не убеждал. Немцы не были дураками. Они точно знали, что хотят здесь найти. Кроме того, Роза считала важным относиться к каждому художнику с одинаковым уважением. В конце концов, история уже не раз доказала, что иногда признание приходит к художнику не сразу. Ван Гог, например. При жизни он продал всего несколько картин, но с конца 1920-х отношение к его работам полностью изменилось. Кто может сказать, сколько они стоят сегодня? И главное, сколько они будут стоить завтра? Роза думает о картине, которая вызывает сильные эмоции у зрителей. Этот молодой Гюстав Малле, высоко ценимый своими преподавателями, написал поистине исключительную работу. Каждое утро она специально делает крюк, чтобы пройти мимо нее.

– Роза… вы же понимаете, что это неразумно… У нас нет времени, вы сами это сказали…

– Хорошо, – решительно прерывает она. – Эти работы останутся здесь. Но при одном условии…

В коридоре раздался металлический звук. Жанна, подходя ближе, задела носком ноги только что поставленное на пол ведро. Сразу же за дверью слышится скрип стула, и девушка поспешно делает несколько шагов, чтобы как можно дальше отойти от двери, но не успевает: дверь резко распахивается и мужчина обращается к ней:

– Мадемуазель… – начинает он, нахмурив брови. – У меня неприятное ощущение, что вы подслушивали у дверей.

– Простите, это не то, что вы думаете! Я хотела прибраться в кабинете мадам Розы и хотела убедиться, что там никого нет. Я услышала ваши голоса, но я ничего не подслушивала, клянусь…

– Не беспокойтесь по поводу Жанны, Шарль, – произносит Роза за его спиной.

Мужчина колеблется, несколько секунд он буравит девушку взглядом, затем поворачивается к Розе:

– Никому нельзя доверять.

– Я знаю, – кивает она. – И вы знаете, что я готова отдать жизнь за любое полотно этого музея.

– Так не рискуйте ею понапрасну, – бросает он, выходя из кабинета.

Обе женщины смотрят ему вслед, пока тот не исчезает в глубине коридора. Жанна, стоявшая затаив дыхание, тут же вздохнула с облегчением.

– Ты понимаешь, что здесь происходит? – спрашивает Роза, не отводя взгляда от места, где растворился мужчина. – Скажи мне правду.

– Да, мадам.

– Хорошо. Значит, с этого момента ты тоже в опасности.

Среда, 3 июля 2013

Есть вещи, которые стираются из памяти, а есть те, что сопротивляются времени и сидят в голове как заноза, и здесь нет никакой закономерности. Почему Алекc совершенно не помнит дóма, в котором жила в раннем детстве, но прекрасно помнит сахарную вату, которую уронила на землю на карнавале в 1995 году? Ей ведь было всего три года. В том же возрасте она жила по адресу улица Павийон, 111, – на узкой улочке в нескольких километрах от дома бабушки. Когда она смотрит на фасад этого дома в приложении Google Street View, он ей абсолютно ни о чем не говорит. Никаких эмоций, никакого чувства дежавю. Ничего.

Адрес она нашла на конверте. Конверт с ее фамилией, написанной детским почерком. Вернее, с его фамилией – фамилией ее отца. Алекс всегда думала, что с рождения носила фамилию матери, но, как оказалось, это было не так.

Внутри была открытка с изображением скал Этрета, дельфинами, красными сердечками и двумя словами, написанными большими желтыми буквами: «Целую Целую». На обороте взрослым почерком, но детскими словами были описаны чудесные каникулы, игры в песке, десятки двоюродных братьев и сестер и шоколадное мороженое. Внизу открытки печатными буквами было написано имя «Фанни». Оно было написано с ошибкой: последняя «н» сливалась с «и», образуя нечто вроде гибрида двух букв. Алекс до сих пор отлично помнит свою ссору с подружкой Фанни, когда она после каникул попыталась объяснить той, что нельзя так писать слово «Фанни». Но подружка была уверена в обратном. Конечно, именно так оно и пишется, ей лучше знать, ведь это ее имя. А главное – это мама показала ей, как писать, она просто срисовала с образца. Алекс рассердилась. Ну и что, что это не ее имя, – она ведь знает буквы не хуже других, разве нет? Они же висят прямо на стене в классе.

– Посмотри сама, в списке нет такой буквы, где «н» склеена с «и»!

А ее имя пишется именно так, вот и все, ответила Фанни. Может, она – исключение. Может быть, эта буква существует только для нее.

Тогда Алекс пошла к их воспитательнице средней группы, и та подозвала Фанни, чтобы объяснить ей, что ее имя пишется с двумя «н» и одной «и». Что ее мама, должно быть, писала слишком быстро, так иногда бывает со взрослыми – они все делают поспешно, невнимательно, – и, наверное, буква «и» на образце «съела» букву «н».

Алекс наблюдала за сценой с другого конца класса и испытывала чувство гордости: она оказалась права. Она в свои четыре года отлично знала буквы алфавита. Но когда воспитательница вернулась к своим делам, Алекс была ошеломлена подавленным видом своей подруги, чей мир, мир четырехлетней девочки, рухнул. После этого Фанни не хотела играть с ней в течение нескольких дней.

Алекс до сих пор прекрасно помнит этот крошечный эпизод из ее жизни в детском саду. А вот о доме, в котором она жила, у нее остались самые туманные воспоминания.

Она решает позвонить Жозефу.

– Почему я никогда не задумывалась о том, что ношу фамилию матери? Мои родители были женаты. Я просто полагала, что раз мой отец умер, то логично, что я ношу фамилию матери. Но ведь так никто не делает. Никто не морочит себе голову ради того, чтобы изменить фамилию ребенка после смерти мужа.

– Наверное, иногда такое случается.

– Конечно, случается. Что угодно может случиться хотя бы с одним человеком, если речь идет вероятностях. Но зачем она это сделала?

– Возможно, пришло время задать ей все эти вопросы.

– А главное – как ей вообще разрешили это сделать? – продолжает Алекс, не обращая внимания на его слова. – Во Франции сменить фамилию не так уж просто.

– Значит, у нее была веская причина.

Ноябрь 1981

Когда Николь нервничает или чувствует себя не в своей тарелке, она начинает крутить обручальное кольцо на пальце. С тех пор как она вышла замуж два года назад, она немного похудела. Беременности наполняют ее, а потом опустошают. Каждый раз она теряет вместе с ребенком один-два килограмма надежды. Но белый след на ее безымянном пальце всегда при ней. Она не просто теребит кольцо, она погружается в воспоминания об этом исключительном дне, и это ее успокаивает.

Они праздновали свадьбу у матери Марка, в большом, немного обветшалом доме, где собралось около пятидесяти гостей. Николь взяла на себя украшение двора: длинные гирлянды, доски и козлы для столов, складные стулья, которые она одолжила у местного комитета по проведению праздников, скатерти, которые сама вышивала часами напролет. Все майские воскресенья она собирала цветы, которые потом сушила, подвешивая вниз головками на веревке, натянутой в гараже. Она вывела имя каждого гостя синими чернилами на старых открытках, которые собирала в течение всего года на блошиных рынках. Пятьдесят гостей! Николь не могла в это поверить. Позвать всех, кого хотелось, не получилось, но даже это число казалось ей грандиозным. Они с Марком вложили все свои сбережения в праздник и кое-как выкрутились. Но результат был потрясающим.

– Маленькие свадьбы – это так мило, – прокомментировала Клодин.

На ее собственной свадьбе гостей было вдвое больше, но пятьдесят человек – это все-таки немало, подумала Николь. Маленькая свадьба – это свадьба на десять человек, а не на полсотни! Но спорить она не стала. Клодин была девушкой импульсивной, в этом тоже заключалось ее очарование. Ее непосредственность могла иногда и задеть, но ведь, как известно, у каждого достоинства есть своя оборотная сторона.

Николь продолжает вертеть кольцо, сидя лицом к стене, на которой рядом с радостными объявлениями о рождении детей висят плакаты с информацией о бесплодии. Она считает, что это немного бестактно, как, в сущности, бестактна и Клодин, и думает: а какие достоинства есть у этой стены?

Третий выкидыш произошел на той же неделе, когда ее сестра объявила о своей беременности, и этого оказалось достаточно, чтобы Николь решилась записаться на прием. Она ничего не сказала Марку, знала: он снова начнет твердить, что она зря переживает. Но вот уже два года они пытаются, и ожидание в этой приемной дается ей легче, чем ожидание в собственной жизни.

Дверь открывается. На пороге стоит мужчина – ему далеко за пятьдесят, худощавый, с угловатым лицом и непропорционально длинными руками. Николь не может сосредоточиться ни на чем другом: его левая рука почти касается колена, когда он протягивает ей правую. Интересно, способен ли он дотягиваться до большего количества вещей, чем другие?

– Прошу вас, входите, мадемуазель.

Николь садится напротив этого мужчины и скрещивает ноги. Ее пугает не столько он сам, сколько тот факт, что она здесь и вот-вот должна будет рассказать о своей интимной жизни. Но когда он произносит: «Я вас слушаю», она делает глубокий вдох и начинает говорить. Когда она заканчивает, мужчина несколько секунд неподвижно смотрит на нее. Затем произносит фразу, смысл которой она поймет лишь через многие годы:

– Наши противоречия определяют нас больше, чем наши решения.

Когда Николь выходит из кабинета, начинается дождь. Она идет домой и несколько раз по пути оборачивается, чтобы посмотреть на дом, в котором она рассказала все, даже то, о чем, как ей казалось, сама не знала. Она оглядывается в последний раз, чтобы прочитать табличку: «Ив Бретон. Гинеколог. Специалист по репродуктивной медицине». Ей кажется странным этот термин. «Репродуктивная медицина»… Неужели именно этим мы и занимаемся в конечном счете – репродукцией?

Доктор ей ничего не назначил. Ни лекарств, ни обследований. Ничего. Он сказал: «Иногда это просто требует времени». А затем: «Нужно проанализировать свои переживания». И еще: «Поговорите об этом со своей матерью». Николь совершенно не представляет, как она будет говорить об этом с матерью. Они как Луна и Солнце – иногда пересекаются, иногда выстраиваются в одну линию… но это случается крайне редко.

Николь возвращается домой переполненная злостью. Этот человек – шарлатан. Она потеряла время, деньги, а заодно и часть самоуважения. Она попалась, как идиотка. Этот врач просто пользуется уязвимостью женщин, вот и всё.

В порыве, совсем ей не свойственном, она хватает тарелку и бросает ее на пол. И сразу же сожалеет о содеянном. К тому же тарелка даже не ее. Мать принесла ее, полную кексов, когда в последний раз приходила к ним на ужин.

Из другой комнаты до нее доносится голос Марка:

– Всё в порядке?

– Ничего страшного, просто тарелка выскользнула из рук.

Она задумывается: сильно ли отличается звук брошенной тарелки от звука упавшей? Если бы проводилось расследование, ее бы заподозрили? «Мадам, почему вы солгали? По форме осколков видно, что тарелка не просто выскользнула. Есть ли еще что-то, что вы скрываете?»

Немного пристыженная, Николь собирает с пола осколки и замечает, что на обратной стороне тарелки написано краской имя, но не придает этому значения.

Есть ли что-то такое, что ей нужно скрывать? Нет, она абсолютно уверена, что нет. Но на секунду у нее в голове появляется мысль: а не скрывают ли что-то от нее самой?

И тут же напрочь забывает об этом.

Январь 1940

Сначала Жанна действительно думала, что люди, толпившиеся перед картиной Гюстава, собирались там только потому, что многие полотна в зале были сняты со стен. Но теперь, когда все оригиналы были заменены копиями, поток людей не уменьшался.

«Девушка с гусями» потеснила даже самые известные произведения, хранящиеся в музее Жё-де-Пом. Классический стиль Гюстава резко выделялся на фоне того, что создавалось с начала XX века. Строго говоря, это нельзя было назвать современным искусством, и, вероятно, именно в этом крылась главная загадка. Публика была очарована молодым художником, словно явившимся прямо из XVIII века, но сумевшим покорить сердца своих современников. Искусство объясняется тем, что оно необъяснимо, вот и всё. К такому выводу пришла Жанна, увидев, как девочка лет шести каталась по полу и отказывалась уходить от картины, несмотря на уговоры родителей.

Однажды вечером, когда музей был уже закрыт, Жанна выносила мусор и почувствовала за спиной чье-то присутствие. Обернувшись, она оказалась лицом к лицу с Гюставом.

– Добрый вечер, Жанна.

Она была рада его видеть, но не хотела этого показывать. Все-таки он исчез почти на три недели, не подавая о себе ни малейшей весточки. Не то чтобы он должен был отчитываться перед ней, но все же… Он написал ту картину благодаря ей, написал у нее дома, и, насколько она знала, на полотне была изображена именно она. И потом еще эта история с родинками…

– Добрый вечер, Гюстав. Рада вас видеть. Я так и думала, что вы слишком молоды для того, чтобы вас мобилизовали.

Он поморщился.

– Я был ужасно вымотан работой над этой картиной. Проспал несколько дней подряд. А когда пришел в себя, меня охватила форменная паника – я боялся столкнуться с реакцией людей. Несколько раз пытался прийти, но каждый раз застывал от страха у самого входа. А потом мне сказали… ну… что мне не стоит беспокоиться.

– Да, думаю, что сейчас уже смело можно говорить об успехе.

Молодой человек слегка выпрямился.

– После работы, если у вас есть время, не хотите ли пойти куда-нибудь поужинать?

Сердце Жанны забилось чаще.

– Я заканчиваю через час.

– Через час – отлично. Я буду ждать вас здесь.

– Мне не во что переодеться.

Взгляд Гюстава скользнул по ее платью снизу вверх, задержался на ее лице.

– Мы пойдем туда, где это не важно, – сказал он с улыбкой.

Когда Жанна выходила из музея, она все еще сомневалась, будет ли Гюстав действительно ждать ее. Но сразу же увидела его – он стоял, прислонившись к стене напротив. Он был ей искренне рад, и это мгновенно избавило ее от ощущения неловкости, будто она оказалась не на своем месте.

– Я знаю один ресторан на маленькой улочке, в двух шагах отсюда, – говорит он. – Его держит итальянка, которая приехала во Францию более тридцати лет назад. Она готовит лучшие польпетте[8] из всех, которые вам когда-либо доведется попробовать.

Жанна молча улыбается. Она не имеет ни малейшего представления, что такое польпетте, и, по правде говоря, никогда не пробовала итальянскую кухню. А если уж совсем быть честной, она вообще никогда не была в ресторане. Чтобы подбодрить себя, она повторяет: это, наверное, как поесть у кого-нибудь в гостях. Иногда по воскресеньям они всей семьей обедали у брата отца. Но это почти не отличалось от дома. Она все время проводила на кухне, помогая матери и тете, потом носила блюда на стол и убирала за всеми тарелки. В итоге сама ела уже остывшую еду.

С тех пор как она живет в Париже, Жанна дала себе обещание: каждый раз, когда ей будет плохо или она будет чувствовать себя неловко, она будет высоко поднимать голову. Как и все, она слышала о фармацевте Эмиле Куэ, который учит своих пациентов самовнушению, заставляя повторять фразу: «Каждый день, во всех отношениях, я становлюсь все лучше и лучше». Жанна пробовала. Она повторяла эту фразу перед сном, как мантру, за которую можно ухватиться. И когда ей приходилось «поднимать голову» при встрече с разными трудностями, она делала это буквально, задирая вверх подбородок. Она сразу же чувствовала что-то похожее на уверенность и чувство собственного достоинства.

Поэтому когда Гюстав придерживает для нее дверь этого крошечного ресторанчика, когда он открывает ей мир, в котором, кажется, все стремится ее подавить, и произносит: «Прошу вас, мадемуазель», Жанна поднимает голову.

Ресторан этот на самом деле не совсем ресторан. Это, скорее, узкий коридор, ведущий на кухню, если это вообще можно назвать кухней: газовая плита, на ней кипит огромный котел, из которого вырываются дивные ароматы и витают в воздухе. Пожилая женщина радушно обнимает Гюстава пухлыми руками, предлагает ему сесть за его обычный столик и, когда видит, что он пришел не один, а с Жанной, la nonna[9], как он ее называет, удивленно раскрывает глаза.

– Che bella![10] – шепчет она.

Жанна не говорит по-итальянски, но она вовсе не глупа и знает, что означает bella. Тем не менее она не произносит ни слова. Надо сказать, что за всю ее, пусть пока еще недолгую, жизнь ей никто никогда не делал комплиментов. Она садится за стол с этой мыслью. Слова этой женщины для нее – как легкий дождик в пустыне. Можно было бы подумать, что это приятно, но на самом деле это лишь напоминание о том, насколько сильно она страдает от жажды.

– Заказывай что хочешь, – заявляет Гюстав. – Я угощаю, конечно!

Жанна замечает, что он впервые обращается к ней на «ты».

– А ты что посоветуешь?

– Польпетте, конечно! – отвечает он, громко расхохотавшись.

Когда подходит la nonna, Гюстав перечисляет блюда, которые они хотят заказать, и добавляет бутылку вина. Жанна никогда толком не пила вина. Она лишь пару раз пробовала его, окуная губы в бокал отца, и иногда добавляла несколько капель в воду, чтобы обмакнуть в нее кусочек хлеба. Но чтобы пить вино вот так, во время еды, – такого не было никогда. В 1939 году оказалось весьма много вещей, которые Жанна проделала впервые. В конце ужина, когда la nonna ставит перед ней вазочку с тирамису, Жанна как раз допивает свой третий бокал. Уже несколько глотков назад она почувствовала легкую веселость. Щеки горят, глаза сияют, сердце колотится – хотя она не уверена, что последнее связано с вином. Гюстав рассказывает ей о своей жизни, о своем мире, о путешествиях. Его отец – дипломат, как и дед, и он не всегда жил в Париже.

– Ты знаешь Индию? Это потрясающая страна!

Жанна не отвечает, но Гюстав, увлеченный потоком собственных слов, не замечает этого. Он говорит о запахах, красках, фактурах. Он видел слонов, был в Тадж-Махале, взбирался на вершину хребта Аравалли и путешествовал по пустыне Тар. Он ел чатни из красных муравьев, козьи мозги и коконы шелкопряда! Своими рассказами он уносит ее с собой в далекие путешествия, и Жанна то восхищается, то содрогается от отвращения. Она – благодарная слушательница, и Гюстав доволен: ему нравится наивность, с которой она открывает для себя мир.

– Однажды вместе с Полем, сыном коллеги моего отца, мы соорудили плот из веток дерева. Хотели переправиться с одного берега Ганга на другой. С теми средствами, что у нас были, это, конечно, была затея так себе. Плот, разумеется, не выдержал, и мы чуть не утонули! Поверь мне, никому бы не захотелось оказаться посреди Ганга… С тех пор я панически боюсь воды. Я даже плавать не умею!

Он делает глоток.

– А ты? – наконец спрашивает он, наполняя ее бокал.

– Я? – Жанна осторожно кладет вилку рядом с тарелкой. – Мне особо нечего рассказать.

– Всегда есть что рассказать.

– Я… я выросла в департаменте Сона и Луара.

Жанна колеблется. В конце концов, вовсе не обязательно выкладывать ему правду, ведь кроме нее никто этой правды не знает.

– Моя мама была… – начинает она. – Моя мама была учительницей, а отец работал на почте. Но они оба погибли в автомобильной аварии. У меня нет других родственников, и чтобы не попасть в приют, я уехала.

– Мне очень жаль. Я догадывался… то есть я понял, что должно было произойти что-то серьезное, раз ты оказалась одна в Париже и вынуждена работать уборщицей в музее… но мне все равно очень жаль.

Жанне немного стыдно. Она думает, что в ее жизни действительно произошло кое-что серьезное, но все же не исключительное. Люди умирают – это не новость. Но Гюстав считает, что ее работа уборщицей – следствие трагедии, которую она пережила, тогда как на самом деле она, скорее всего, занималась бы тем же самым и безо всяких драматических событий. Может быть, даже чем-то похуже.

– Так уж сложилось, – наконец говорит она. – Я предпочитаю быть свободной.

Гюстав несколько секунд внимательно смотрит на нее. Она кажется ему сильной и мужественной. Он ничего не говорит, но пытается представить, как бы он жил, случись с ним такая история. Что бы он делал, если бы ему пришлось отказаться от всех своих привилегий? У него нет особых навыков. Конечно, он умеет рисовать, и, возможно, его талант скоро будет признан, но без связей отца он бы никогда не попал на эту выставку. Гюстав – папенькин сынок, но, по крайней мере, он это признает.

– У тебя нет братьев и сестер?

– Нет.

Она отвечает слишком быстро, но он этого не замечает. Внезапно Жанна встает. Сама не знает, что на нее нашло, – ей просто надоело быть здесь. И nonna тоже надоела. Она, конечно, милая и гостеприимная, но, как ни крути, это еще одна пара глаз, которая внимательно следит за каждым ее словом, в том числе за ее выдумками, и Жанну это тяготит.

– Прогуляемся? – предлагает она.

Париж ночью огромен. Жанна думает об этом, глядя вдаль, туда, где теряется конец бульвара. В ее деревне любую улицу можно пройти за несколько минут. Но там никто этого не делает. Никто не гуляет просто так, без цели. Всегда нужно что-то нести с собой. Слóва фланировать там попросту не существует. Если бы ей пришлось описать свою прежнюю жизнь, Жанна сказала бы, что это была жизнь с занятыми руками. Она думает об этом, шевеля пальцами в прохладном вечернем воздухе.

– Полагаю, ты заметила, что я нарисовал твои родинки.

Жанна чувствует, как краснеет.

– Однажды вечером я хотел поправить на тебе сползшее одеяло и… и я их увидел. Они показались мне такими выразительными, что я не смог удержаться от того, чтобы их нарисовать.

Жанна продолжает идти, глядя в землю, не в силах что-либо ответить. Когда молчание становится совсем тягостным, их внимание привлекает музыка. Совсем рядом с ними, в конце тупика, маленькая площадь освещена гирляндами, развешанными на ветвях большого дерева. Несколько пар танцуют под аккордеон. Жанна и Гюстав стоят, не решаясь подойти, но одна из женщин замечает их и машет рукой.

– Идите сюда! Идите танцевать! Кто знает, на сколько нас еще хватит!

– Бал-мюзет[11], – шепчет Гюстав, – я на нем никогда не был.

Затем, обернувшись к Жанне, добавляет:

– Это может быть весело, правда?

Не дожидаясь ответа, он хватает ее за руку и увлекает за собой. Когда они оказываются среди танцующих, Гюстав становится перед ней, кланяется с полуулыбкой на губах и протягивает руку, приглашая на танец.

В этот момент аккордеонист начинает играть, а женщина напевает первые слова песни «Синяя Ява». Вскоре их неловкие движения сливаются с зажигательным ритмом этой любимой всеми песни. Как только одна мелодия заканчивается, тут же начинается новая, и Гюстав не отпускает Жанну. Они уже еле дышат, но не чувствуют ни капли усталости. Париж огромен ночью, но и ночи в Париже бесконечны – ни тот, ни другая не замечают, как летит время. Они опьянены движением, близостью друг к другу. Их тела то и дело соприкасаются, и они оба пытаются скрыть свое смятение.

Когда певица объявляет последнюю песню, Гюстав замирает.

– Нужно уходить! Всегда нужно уходить до того, как праздник закончится!

Он снова хватает Жанну за руку, останавливает первый попавшийся таксомотор – и они уезжают.

– Жанна! Жанна, просыпайся, мы приехали. Подожди, я тебе помогу.

Гюстав выходит из машины, обходит ее и открывает дверь со стороны Жанны. Он берет ее за руку, помогает выбраться с заднего сиденья, провожает до двери подъезда и вставляет ключ в замок. Жанна не помнит, как уснула, но свежий ночной воздух помогает ей немного прийти в себя. Интересно, который сейчас час. Она уверена, что никогда еще не ложилась спать так поздно.

На лестнице Гюстав все время держит ее за руку и отпускает только перед самой дверью ее комнаты.

– Давненько я так не веселился, – говорит он.

– Я тоже. Хотя, по правде говоря, я вообще не часто веселюсь.

Гюстав смеется, будто это шутка, и Жанна тоже улыбается, чтобы скрыть свое смущение.

– Ну что ж. Пойду домой.

Но Гюстав так и не пошел домой. По крайней мере, не в ту ночь. И не в три следующие.

Среда, 3 июля 2013

Среди груды бумаг, которые Алекс забрала из дома бабушки, есть конверт с фотографиями. Она сразу узнает себя в девочке, которая запечатлена на них. На первом снимке она вместе с кудрявой женщиной – той самой, из воспоминаний о похоронах. Мари, подругой ее матери. Алекс одета в розовое, с заколкой-бабочкой в волосах, ее лицо накрашено синими тенями на веках и губной помадой. На ней даже пластиковые сандалии на каблуке с большим ярко-розовым «бриллиантом» и в руках маленькая сумочка в виде кошачьей головы. Все выглядит так, будто девочка весь день играла в переодевания, а взрослая женщина потакала каждому ее капризу. Но чем дольше Алекс рассматривает себя на фото, тем больше ей кажется, что она выглядит грустной.

Алекс хочется увеличить афишу на заднем плане первого снимка, но, поднеся фотографию поближе, она и так узнает обложку культового альбома музыкальной группы Louise Attaque. Женское лицо, грубо нарисованное черным фломастером на крафтовой бумаге. Даже сегодня она наизусть помнит слова нескольких песен. Внизу – дата выхода, а рядом – три автографа, сделанные маркером.

Алекс берет следующую фотографию, затем еще одну и еще. Если на первом снимке она в короткой юбке, то ближе к концу пачки на ней теплая кофта, шерстяное платье и плотные колготки. На последней фотографии Алекс, как и на всех остальных, находится на переднем плане и старательно позирует. Над ее правым плечом висит зеркало, и в нем видно отражение Мари, делающей снимок. В одной руке у той фотоаппарат, а другой она делает жест – растягивает большим и указательным пальцами уголки рта, как будто просит Алекс улыбнуться шире.

На этих фотографиях нет дат. Только на одной из них есть надпись на обороте: «Все хорошо! Целуем тебя». Краткое послание, которое выражает назначение этих снимков: успокоить адресата.

Алекс еще раз пересматривает фотографии одну за другой. Она четко видит, как проходит время, сменяются сезоны. Но главное – она видит маленькую девочку, которая, даже если ей действительно было в начале четыре года – в чем Алекс сомневается, – в конце выглядит гораздо старше.

Она берет телефон и набирает в поисковой строке пять ключевых слов: «Louise Attaque выход первого альбома». Ответ появляется мгновенно: 22 апреля 1997 года.

Значит, ей было не 4 года, а почти 5. И ее отец, по официальной версии, был мертв уже больше девяти месяцев. Так почему же она снова оказалась у Мари в 1997 году?

Апрель – сентябрь, 1982

«Аврора родилась 27 апреля 1982 года в 16:20 в роддоме Габаре. Ее родители, Клодин и Жак Бессон, на седьмом небе от счастья».

Объявление о рождении, опубликованное в газете, прикреплено магнитом к дверце холодильника.

С того момента, как стало известно о беременности сестры, Николь больше не пыталась забеременеть. Она предпочла отойти в тень, понаблюдать, как живот Клодин округляется и принимает очертания счастья. Она не хотела переживать еще одну утрату, особенно в то время, когда самый близкий ей человек в мире готовился дать начало новой жизни. Но в глубине души больше всего ей не хотелось новых сравнений.

Аврора – красивый младенец с каштановыми волосами и голубыми миндалевидными глазами. У нее теплое тельце, нежная кожа, и она источает запах, который заставляет забыть обо всем на свете. Николь – ее крестная. Когда Клодин попросила ее об этом, она разрыдалась. Ее глубоко тронуло осознание, что эта крошечная девочка теперь частично находится и под ее защитой. Но в голове засела и другая мысль: она теперь – крестная мать и, возможно, никем другим ей быть не суждено.

Когда Авроре исполнилось девять месяцев, Николь решила, что пришло время. Она сообщает об этом Марку, и он соглашается. Марк никогда по-настоящему не хотел детей, но он не возражает, потому что так «положено», потому что этого хочет Николь и потому что ему, в сущности, все равно. Будет ребенок или нет – ему безразлично. Единственное, в чем он уверен, – двоих детей у него точно не будет. У него свои проблемы с постоянным сравнением. Наверное, именно поэтому Марк любит Николь: он видит в ней тот же надлом, что и в себе самом.

Но у них снова ничего не получается. Николь больше даже не беременеет, и это одновременно и к лучшему, и к худшему. На самом деле это одно и то же, думает она. Автомобиль, который заводится, но не едет, ничем не лучше автомобиля, который вообще не заводится.

В один субботний вечер Жак объявляет им, что они с Клодин собираются снова сыграть свадьбу.

– Снова сыграть свадьбу? – переспрашивает Николь, не уверенная, что правильно понимает его слова.

– Да, мы хотим устроить новый праздник. Что-то более грандиозное.

– Грандиозное… – снова повторяет Николь, не зная зачем.

– Ну, зал для торжеств был очень хорош, но моя жена заслуживает большего, – говорит он, целуя Клодин в шею. – Я не хочу, чтобы через десять лет, когда мы будем смотреть на фотографии, у кого-нибудь из нас возник вопрос: это что, утренник в детском саду Авроры или наша свадьба? Ну что поделаешь – мы тогда были так молоды.

– Это было четыре года назад, – замечает Марк.

Жак не обращает внимания и продолжает:

– Пригласим тех же гостей и устроим все заново… только в другом месте.

– И вы уже выбрали место? – спрашивает Николь.

Жак улыбается.

– Да, – отвечает он, выдерживая несколько секунд для пущего эффекта. – «Ле Керн».

– «Ле Керн»? – восклицает Марк, сразу же жалея, что не сдержал удивления.

– Да, мы арендуем его целиком на весь вечер, и все.

Марк хмурится. «Ле Керн» – это ресторан, который только что открылся на берегу Эпты и который уже расписан на двенадцать месяцев вперед. Он находится в бывшей мельнице с деревянной террасой, откуда открывается потрясающий вид на реку и сады. Некоторые сравнивают это место с картиной Моне, прототип которой так и остался неизвестным.

Марк даже не знал, что такой ресторан можно арендовать. Да еще целиком и на весь вечер. Более того, он уверен, что это невозможно. Жак часто блефует. Он нередко преувеличивает. Но что бы тот ни делал, его никогда не покидает уверенность.

Жак вообще не использует условное наклонение. Он часто говорит, что, когда нет решения, надо просто подождать. Все как будто само падает ему в руки. У него все всегда просто.

– Ну что, запомнили дату? Суббота, 18 июня.

– Значит, в «Ле Керн», – улыбается Николь с легким оттенком иронии.

– Именно в «Ле Керн», – уверенно отвечает Жак.

Март 1940

Однажды утром Жанна просыпается, чувствуя себя странно. Ее мутит, и тело кажется непривычно тяжелым. Встав на цыпочки, она пытается посмотреть на себя в крошечное зеркало, которое прикрепила к стене, встав для этого на три книги, но рассмотреть толком ничего не удается. У нее ломит поясницу, а когда она проводит рукой по груди, в ней возникает неприятное ощущение.

Жанне никто никогда ничего не рассказывал о половом взрослении. Говорить о таких вещах – хоть в школе, хоть с матерью – было немыслимо. Да и зачем? Интимные отношения вне брака недопустимы, а если ты уже замужем, то какие могут быть вопросы? Значит, и говорить не о чем. И знать ничего не нужно. Но теперь Жанна много читает, и она читала Золя. Она узнает симптомы, описанные в «Западне». И она очень хорошо понимает, что с ней происходит.

По дороге в музей Жанна медленно идет через сад Тюильри. Ей нужно набрать в легкие как можно больше воздуха. «Со мной этого не может произойти», – повторяет она как молитву. Но какой прок в молитвах? Не то чтобы она не верила в Бога, просто иногда у нее возникают сомнения. И когда такое происходит, она ищет на земле муравьев и начинает за ними наблюдать. Она мысленно составляет список бедствий, которые могут с ними случиться и с чем она, человек, стоящий над ними, ничего не может сделать. Она не может предупредить их о птице, лягушке или ящерице, которые вот-вот их проглотят, не может спасти от чужого ботинка. Не может остановить сухой лист, сдуваемый веером, который сметет их с пути, или мяч, который катится прямо на них. Иногда Жанна протягивает палец в фонтан и вытаскивает муравья, который тонет в воде.

Но она не может спасти всех муравьев на Земле.

Она думает, что именно поэтому случаются трагедии, когда Бог порой отворачивается от людей: нас слишком много, а Земля слишком велика. Он творит пару чудес, время от времени протягивая свой палец. Но на этом все и заканчивается.

Она не верит, что это Бог поместил ребенка в ее живот. Она думает, что это сделали законы природы и что Бог сейчас занят где-то в другом месте.

Она пытается сосчитать недели на пальцах. Одна, две, три, четыре, пять, шесть… десять. Может, даже одиннадцать. Вечер в ресторане, за которым последовал бал-мюзет, был по меньшей мере одиннадцать недель назад. Она не знает, что делать с этой информацией. Она знает только, что все эти одиннадцать недель она думает о Гюставе каждый день, и когда это происходит, по низу живота прокатывается волна тепла. А когда он ее целует… Потому что с той самой ночи Гюстав ее целует. Обычно украдкой, когда никто не видит. Впрочем, подобные вещи и не принято делать на людях.

Вот уже одиннадцать недель Жанна думает о той ночи и обо всех последующих. До этого она никогда не видела обнаженного мужчину. Даже своих братьев, а тем более отца. Да что там говорить, она даже никогда не целовала ни одного мужчину.

В ту ночь, однако, она не чувствовала никакой неловкости. Гюстав подошел, и она не отстранилась. Она даже ответила на его поцелуй, когда его теплые и влажные губы коснулись ее, слегка пересохших. Он прошептал, что она изменила его жизнь, что благодаря ей он понял, кто он на самом деле. Что теперь он действительно пишет картины. И это было правдой – его имя начало звучать в Париже.

– Кто знает, что меня ждет? – повторял он, обнимая Жанну.

Жанне скоро должно было исполниться шестнадцать. Взгляды мужчин на нее изменились. Теперь они, скажем так, задерживались на ней. У нее были большие карие глаза, нежная кожа и женственные формы. Но когда Гюстав вошел в нее, она почувствовала боль. Он спросил: «Всё в порядке?» – и Жанна кивнула. В конце концов, бывало и хуже. Тяжелые моменты составляли бóльшую часть ее жизни.

Убираясь в выставочном зале, она думает: зайдет ли сегодня Гюстав? Обычно он появляется незадолго до закрытия, становится перед одной из картин и, засунув руки в карманы, ждет, пока она подойдет к нему. Что же она ему скажет? Как сообщают подобную новость?

Не отрывая глаз от своего отражения в зеркале, Жанна раз за разом повторяла фразу, которую ей было так трудно сформулировать. «Я беременна» или «Кажется, я беременна»? В конце концов, откуда она могла знать наверняка? Она попыталась выбросить эту мысль из головы. Попытка обмануть себя была бы ошибкой. Ей надо двигаться дальше, искать решение. Она не может оставить этого ребенка. Она была слишком молода, слишком бедна, да и с Гюставом они даже не женаты. Ей вспомнился разговор матери с тетей о каком-то растении, которое «избавляет от таких вещей». Но где его искать здесь, в Париже?

– Здравствуй.

Жанна вскрикивает, тут же прикрыв рот руками. Погруженная в свои мысли, она не заметила, как он подошел.

– Прости, я не хотел тебя напугать. Я подумал… может, я сегодня вечером мог бы прийти к тебе с мольбертом… Кажется, у меня снова творческий застой.

– Да, конечно. Если хочешь. Но, Гюстав… я должна тебе кое-что сказать…

– Ну так скажи, – улыбается он.

– Я… я думаю, что беременна.

Улыбка тут же исчезает с его лица, и на его взгляд ложится тень.

– Ты думаешь или ты уверена? – спрашивает он твердым голосом.

– У меня уже больше двух месяцев нет… ну, этих дел. Такого со мной еще никогда не случалось. Обычно они у меня очень регулярны, так что боюсь, что…

– А при чем тут я? – перебивает он.

Вопрос Гюстава поразил Жанну, как удар молнии. Она опускает глаза, затем поднимает их и внимательно смотрит на него. Она могла бы подумать, что он шутит, если бы тема не была такой серьезной. Он не похож на того парня, которого она знала до сих пор, того, кто гладил ее по волосам после того, как они занимались любовью. Того, кто постоянно твердил, что не знает, как бы жил без нее. Теперь перед ней стоит незнакомец. Она хмурит брови.

– Что ты такое говоришь?

– Чем докажешь, что я отец ребенка?

Жанна с трудом сглатывает. Одна часть ее цепенеет, другая – вспыхивает от ярости. Она не понимает: это глупость или оскорбление? Она? Жанна? Шлюха? За кого он ее принимает?

– Это не может быть никто другой, Гюстав, – говорит она, стараясь сохранить ровный голос.

Он пожимает плечами.

– Мне пора, – наконец говорит он безразличным тоном.

Жанна больше никогда с ним не заговорит.

Среда, 3 июля 2013

Алекс листает бабушкин ежедневник. Теперь она убеждена: все, что находилось в той комнате, было связано и если сложить все элементы, то получится некий квест. Но почему нельзя было просто все рассказать? Или хотя бы написать письмо? Почему она должна собирать этот пазл, рискуя упустить что-то важное или ошибиться? Что именно она должна найти?

Она вспоминает вчерашний разговор с Жозефом.

– Твой отец не умер в 1996-м. Теперь мы точно это знаем. Нам осталось понять, почему твоя семья…

– Моя мать, – поправляет его Алекс.

– Да, ладно, почему твоя мать хотела, чтобы ты в это поверила.

– Спасибо, Жо, но я и без тебя пришла к такому выводу.

– Я к тому, что она реально заморочилась. Вся эта история с похоронами – это просто жесть. Алекс, не знаю, может, ты слишком увлечена, чтобы смотреть на вещи трезво, а может, это настолько дико, что ты даже не осознаешь этого, но твоя мать повела тебя, четырехлетнюю, на похороны какого-то чужого мужика и заставила тебя поверить, что это твой отец.

– Да, я это уже поняла.

– Это что же за уровень семейной тайны? Поверь, такие вещи не делают просто из-за ссоры. Ты точно больше ничего не помнишь?

– Ничего, кроме того, что уже рассказала.

– Я где-то читал, что большинство разговоров, которые мы слышим за свою жизнь, – это разговоры, не предназначенные для нас.

Алекс это кажется одновременно и логичным, и совершенно абсурдным. Но прежде чем она успевает что-либо сказать, Жозеф продолжает:

– Возможно, тебе нужно сосредоточиться не на том, что тебе рассказывали, а на том, что ты случайно услышала.

Она думает об этом, листая бабушкин ежедневник. А вдруг что-то важное в этих записях вовсе не было связано непосредственно с ней? Под датой 28 июля 1995 года указан адрес: 14000, Кан, улица Генерала Дюпаржа, 10. Это пятница, и бабушка дважды обвела время – 11 часов. Алекс хватает телефон и проверяет, что это за адрес: тюрьма в Кане. Что ее бабушка делала в тюрьме в ту июльскую пятницу? Алекс вдруг становится дурно. Ее грудь словно сдавливает тяжестью, ей трудно дышать, как будто все, что происходило с начала недели, навалилось на нее разом. Она всегда была убеждена, что с их семьей что-то не в порядке, но она так привыкла к этому ощущению, что стала считать это нормой. Она привыкла к тому, что семья – это сплошные недомолвки и тайны. И главное, огромная, почти непреодолимая стена между взрослыми и детьми.

Она берет телефон и пишет Жозефу:

«Не хочешь поехать со мной?»

Ответ прилетает мгновенно:

«Давай. А куда?»

«К бабушке. Может, ты заметишь то, что я упускаю».

«Ок. Завтра? Поезд около девяти утра?»

«Я пришлю тебе билет».

Май 1986

Умер отец. Его смерть стала полной неожиданностью. И это настолько верно, что об этом и говорить лишне. Это настолько реально, что кажется ложью. Так думает Николь, стоя над гробом. Об этом и еще о тысяче других вещей. Например, почему она так и не смогла задать ему те вопросы, что всегда крутились у нее в голове?

Ему было всего шестьдесят два. Она думала, что у них еще есть время.

О его смерти она узнала от Марка. Тот снял трубку, когда позвонила ее мать. Николь ушла за покупками, как делала всегда по субботам утром. Она садилась в «Рено–5» и ехала в магазин «Леклерк» на другом конце города, потому что он ей нравился больше, чем «Маммут», который был всего в двух кварталах от дома. Когда она вернулась, держа в руках несколько пакетов, Марк стоял в гостиной – в старом тренировочном костюме, в котором он обычно спит. На секунду ее даже рассердило, что он все еще в пижаме, хотя был уже почти полдень. Но она ничего не сказала – что-то в его взгляде ее остановило.

– Твой отец умер, Николь.

Она только что провела десять минут в сомнениях, чего ей больше хочется: шоколадного печенья или печенья с инжиром, а за это время умер ее отец. Больше всего ее удивляло, как мало времени нужно на то, чтобы умереть. Смерть случается быстрее, чем занимают размышления в бакалейном отделе.

Отцу стало плохо, когда он пытался починить протечку в водосточной трубе. Он стоял почти на верхней перекладине лестницы, но упал всего с трех метров. Это тоже не укладывалось в голове у Николь. Три метра. Это так мало. Она не знала, чего ждет от жизни, но от смерти уж точно она ожидала большего. Если уж падать, так хотя бы с высоты. Она испытывает какое-то разочарование, которое ей трудно понять.

Ей бы следовало молча скорбеть перед телом отца, но она не может остановить поток мыслей. Сосредоточиться не получается. Что-то внутри нее как будто рвется с корнями.

Его нашел Жак. Он приехал помочь, что само по себе было удивительно, потому что мастер из него никудышный. Но самого падения он не видел. Все случилось, пока он ходил за инструментом в гараж. Искал разводной ключ, которого, кстати, так и не нашел.

– Откуда известно, что это был обморок, а не просто падение? – спрашивает Марк.

– Я не знаю, так Жак сказал.

– А с чего он это взял? Его же там не было.

– Да… я… может быть.

Марк смотрит на нее с выражением: «Как это – может быть?» Но Николь молчит. Марк всегда был дотошным. Падение, обморок – какая, в конце концов, разница?

Она сама не знает, почему вдруг вспомнила ту тарелку, которую когда-то со злостью швырнула на пол. Если бы тогда была проведена экспертиза тарелки, нечто вроде вскрытия, то ей было бы очень неловко. Отцу тоже не делали вскрытие.

– Наверное, так врач сказал.

Марк пожимает плечами.

– И при чем здесь разводной ключ? – продолжает он. – Если чинили водосточную трубу?

– Ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказала, Марк? – в конце концов сердито спрашивает Николь. – Иногда я беру вилку, а не венчик для того, чтобы взбить яйца. Если ты хотел, чтобы все было по-другому, надо было находиться там.

Его лицо на секунду каменеет, затем расслабляется.

– Прости, Николь. Я дурак. Просто… Я очень любил Пьера. Не верится как-то.

– Я знаю, Марк. Знаю. Представь себе, я тоже очень его любила.

Николь смотрит прямо перед собой. Она понимает, что дружить с Жаком совсем не просто, но считает Марка эгоистом. Да, Жак человек своеобразный, но и он тоже – если уж на то пошло. Да и вообще, кто из нас без странностей? Ее отец тоже был своеобразным, подверженным перепадам настроения, привыкшим повышать голос по любому поводу, уверенным, что он всегда чуть более прав, чем его жена.

Николь чувствует, как в ней растет раздражение. Она думает о том, что всю свою жизнь женщинам приходится терпеть мужчин, хотя нам пытаются внушить, что это с женщинами трудно ужиться.

Священник объявляет, что дочери покойного сейчас прочтут текст прощания, и Николь встает, чтобы присоединиться к сестре, уже стоящей за кафедрой. Слезы катятся по ее лицу и оставляют белые следы на тональном креме. Николь достает написанный ею текст, и они по очереди начинают читать. Когда они вместе произносят последнюю фразу, Жак встает и присоединяется к ним.

– Простите, это не было запланировано, но я не могу не сказать пару слов о Пьере…

Несмотря на свою спонтанность, Жак все же успел исписать целый лист бумаги, который он достает из кармана.

Николь видит, как лицо Марка каменеет.

Июнь – август 1940

«Странная война» закончилась в начале мая 1940-го. Немцы начали наступление на Голландию, Бельгию, Люксембург, а затем двинулись на Арденны, прорвав по пути неприступную линию Мажино.

3 июня на Париж и его пригороды упали первые бомбы. Но Жанне на это наплевать, пусть хоть весь мир рухнет, ее это не касается. Уже несколько недель ее разбитое сердце делает ее невосприимчивой к панике, охватившей улицы столицы. Ей и в голову не приходит бежать, как это делают миллионы парижан, которые рвутся за Луару, чтобы укрыться как можно дальше – там, куда довезет бак бензина, телега, велосипед или донесут ноги.

Жанна была свидетельницей ужасных сцен давки. Она помнит одну женщину – чей муж, вероятно, ушел на фронт, – которая пыталась бежать с тремя детьми. Старшему не было и четырех лет, а младший выглядел так, будто родился накануне. На мгновение, пока женщина пыталась собрать вместе коляску и чемоданы, она потеряла из виду одного из них – маленькую девочку, которая едва умела ходить. Вокруг толпа двигалась напролом. В людях было что-то звериное, пугающее. Казалось, общественные устои рухнули в одну секунду. Никто не обращал внимания на ребенка у себя под ногами, и Жанна похолодела от мысли, что могло бы случиться, не успей она вовремя подхватить девочку и вернуть ее матери.

Взгляд этой женщины пронзил Жанну. Она увидела в нем то, чего не находила в глазах собственной матери в день своего отъезда: любовь, смешанную с отчаянием при одной лишь мысли об утере ребенка.

Тем не менее женщина не плакала. Она была на грани изнеможения, но не могла себе позволить сломиться. Как иначе? Ведь ей предстояло пройти километры пути, а она еще не сделала и шага.

Она несколько секунд держала руки Жанны в своих, затем поблагодарила ее, глядя прямо в глаза, и ушла. Ощущение ее холодных пальцев не отпускало Жанну в течение долгих минут.

За десять дней Париж почти полностью обезлюдел. Жалюзи магазинов опустились и больше не поднимались. Несмотря на солнце, над столицей словно повисла бесконечная ночь. Ни пекарей, ни бакалейщиков, ни аптекарей. Приходилось проходить километры, чтобы найти работающую лавку. Даже правительство сбежало, чем вызвало очередную волну исхода.

Жанна могла бы поехать к своим родным, но это выше ее сил. При одной мысли об этом в голове всплывают два слова: «Лучше умереть».

Хоть она и находится на шестом месяце беременности, живота почти не видно. Она как может переделывает свою одежду: распускает швы, отрезает куски ткани в одном месте и добавляет их в другое. Она старается на будущее, потому что пока в этом нет необходимости. Ребенок, как будто по ее желанию, настолько незаметен, что если бы не толчки время от времени, впору было бы усомниться, что он вообще существует.

Тем более что уже три недели как прекратилась утренняя тошнота. Жанна не совсем понимает, что именно вызывало у нее рвоту последние пять месяцев – беременность или окружающий мир.

В конце концов, нужно было вести себя осторожнее. Это нашептывал ей тонкий голосок в голове, и она не знала точно, кому он принадлежит. Может быть, ее матери. Может быть, обществу. А может, тому священнику, перед которым она исповедовалась. Но она была почти уверена, что это не ее голос, потому что она знает, что как ни крути, ребенка они зачинали вдвоем.

Конечно, ей приходила в голову мысль найти кого-нибудь, кто помог бы ей избавиться от того, что росло в ней. Но инстинкт диктовал ей, что нельзя никому доверять. Когда она поняла, что беременна, Жанна заварила несколько цветков пижмы и выпила отвар залпом – ей казалось, будто она где-то слышала: пижма помогает решать «женские проблемы». Следующие несколько минут ее выворачивало наизнанку, и потом, в течение дня, еще несколько раз. Под конец дня, думая о том, что он может быть последним в жизни, донельзя измотанная девушка смирилась. У нее родится ребенок, которого она не может оставить. Но пока лучше было об этом не думать. Не думать. Не думать.

Именно поэтому, помимо всего прочего, Жанна продолжает ходить на работу. Она шагает по пустым бульварам и тонет в тишине города. В музей больше никто не ходит, но она продолжает выполнять свои обязанности, как автомат. Она встречает одну лишь Розу, которая с озабоченным видом советует ей, чтобы она шла домой или даже бежала из города. Но девушка не слушает, а у Розы нет времени на уговоры. Жанна решила: она сбежит в тот день, когда сбежит ее начальница. А до тех пор – незачем.

13 июня Париж объявляют «открытым городом», а уже на следующий день немецкие солдаты входят в столицу. Сначала Жанна видит, как они шагают по улицам, затем замечает большие красные штандарты со свастикой, водруженные на парижских зданиях. Мэрия, Триумфальная арка, Эйфелева башня. Они пометили свою территорию. Жанна одновременно удивлена и обеспокоена тем, что не испытывает ничего особенного. Перед ней стоят вооруженные мужчины, но она не боится. Она просто думает, что впервые в жизни видит немцев и что эти люди мало чем отличаются от французов. Тем не менее она ненавидит этих чужеземцев, потому что так принято. Ее дед был взят в плен во время Великой войны и, хотя он вернулся живым, до конца своих дней не произнес практически ни слова. Она всегда слышала от бабушки: «Это всё немцы виноваты», и если поначалу эта фраза имела отношение к состоянию ее мужа, то со временем она стала применяться вообще к любому несчастному событию. Жанна даже некоторое время думала, что это устойчивое выражение, которое, как и другие такие же, не связано с реальным смыслом слов. «Когда рак на горе свистнет», «обвести вокруг пальца» или «это всё немцы виноваты».

Однажды Жанна застала Розу за разговором с каким-то человеком в ее кабинете. Несмотря на то, что случилось в прошлый раз, когда она подслушивала за дверью, она снова не может удержаться, услышав имя Гюстава.

– Надо спрятать картину Гюстава Малле в безопасное место. Поверь мне, Жак, у этого молодого человека огромный талант. Когда война закончится и мир снова обретет рассудок, его имя будет стоять в одном ряду с великими художниками нашего времени.

– Роза, ты же знаешь, что сейчас слишком поздно. Немцы уже здесь, как ты собираешься по-тихому вывезти эту картину? Нет, это невозможно. Мы не можем рисковать всем, что было сделано за эти годы, ради одного парня, каким бы талантливым он ни был.

– Я знаю, но…

– Роза, будь благоразумна! Ты видела, что творится на улицах? Ты вообще выходила?

– Ты об этом пожалеешь, Жак.

– Может быть. Но в военное время я предпочитаю сожалеть, а не раскаиваться.

17 июня в 12:20, когда Жанна уже собиралась идти на работу, в ее комнату врывается Сюзанна с радиоприемником в руках. Жанна даже не успевает спросить, где она его взяла, как та восклицает:

– Война закончилась! Петен призывает прекратить боевые действия!

Жанне хочется спросить: «Это какие же такие боевые действия?» – но она сдерживается. Уже несколько месяцев все твердят, что это война без стрельбы, но потом случилась «битва за Францию» – суть которой она, кстати, не очень хорошо поняла, – и результат налицо. Немцы в городе, а французы бежали на юг.

Сюзанна повторяет слова маршала, прозвучавшие секунду назад, на тот случай, если Жанна недослышала:

– «С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что нужно прекратить боевые действия». Хозяйка считает, что это позор, – продолжает она.

Жанна пожимает плечами. Конечно, хозяйке легко рассуждать из своего загородного дома в Перигоре. Оттуда видно не очень много сражений.

– Откуда ты знаешь, что думает хозяйка? – спрашивает Жанна.

– Я слышала ее телефонный разговор с матерью, которая осталась здесь, в Париже. А поскольку ей приходится кричать в трубку, чтобы мать ее услышала…

Жанна даже не заметила, что пожилая дама все еще живет на первом этаже.

– Я захожу к ней, помогаю, и мы болтаем. Поскольку она ничего не слышит, она разрешила мне взять этот радиоприемник из кабинета хозяина. Я только должна пересказывать ей основные новости.

– Тебе стоит… Ай!

– Почему ты сказала «Ай»? – спрашивает Сюзанна.

Жанна выпрямляется. Она не хочет говорить, что только что получила от ребенка толчок в ребра. С самого начала беременности она старается держаться подальше от кузины. Во-первых, потому что та говорила, что не стоит плакать из-за идиота вроде Гюстава, а во-вторых, потому что Жанна предпочитает, чтобы никто не знал о ее положении. Однажды ее учительница в школе сказала ей: «Выдавать чужой секрет – это предательство, выдавать свой – глупость». С тех пор Жанна всё держит при себе.

– Судорога, – объясняет она, потирая правую икру.

Сюзанна смотрит на нее, нахмурив брови.

– Последние месяцы ты какая-то странная.

– Мне было грустно. Теперь уже лучше.

Не похоже, что Сюзанну это убедило, но у нее нет времени на разговоры. Жанна напоминает ей, что пора на работу.

– Будь осторожна. С виду они, может, и нормальные, но доверять немцам нельзя.

На следующий день Сюзанна вновь врывается в комнату Жанны, теперь уже с газетой в руках.

– Смотри! – Она тычет листы ей прямо под нос.

– Ну и что? Что случилось?

– Это официальная версия речи Петена, той самой, что мы вчера слышали по радио. Она опубликована в прессе!

– Хорошо, и что?

– Он изменил свою речь! – восклицает Сюзанна и начинает читать: «С болью в сердце я говорю вам сегодня, что нужно ПОПЫТАТЬСЯ прекратить боевые действия». Он вставил слово «попытаться»!

Жанна не понимает, в чем дело. Прекратить или попытаться прекратить – какая, в сущности, разница?

– Знаешь, что я тебе я скажу? – подводит итог Сюзанна. – Я ему не доверяю. С сегодняшнего дня я буду с подозрением относиться ко всем его заявлениям.

Дни идут, а с ними уходит и июнь. Теперь стены столицы заклеены плакатами. На них красивый, высокий, крепкий мужчина в форме вермахта держит на руках улыбающегося мальчика, который кусает бутерброд. Рядом стоят две девочки, они смотрят на солдата одновременно с опаской и восхищением. Надпись гласит: «Брошенные правительством жители, доверьтесь немецкому солдату».

Однажды Жанна замечает, что на одном из плакатов появилась приписка углем: «Еще чего».

Многие парижане вернулись, и может показаться, что жизнь возобновилась с того самого места, на котором остановилась. Но на самом деле все изменилось: топлива больше ни у кого нет, поэтому все пересели на велосипеды; с каждым днем все труднее достать еду, введен комендантский час, блокпосты мешают свободно передвигаться по городу. А главное – богатые так и не вернулись в столицу. Например, хозяева дома, где живет Жанна, остались в своем загородном доме по ту сторону разделительной линии. Поэтому радиоприемник остается у Сюзанны, и она слушает его каждый вечер, пока не засыпает. На следующий день Жанна выслушивает от нее краткий обзор новостей.

– В этом году не было 14 июля[12], – сообщает Сюзанна, лежа на полу в маленькой комнате своей кузины.

Жанна, погруженная в свои мысли, на мгновение думает, что календарь перескочил с 13-го на 15-е число, и это ее почти не удивляет. В конце концов, перевели же часы на берлинское время. С начала немецкой оккупации принята куча всяких странных решений.

– Представляешь? – продолжает Сюзанна. – Сегодня 3 августа. Уже 3 августа, а я только сейчас заметила, что не было 14 июля.

Сюзанна садится и внимательно смотрит на Жанну.

– Сколько всего мы так не замечаем? – спрашивает она с беспокойством.

Однажды августовской ночью Жанна просыпается около двух часов. Она чувствует, как ее живот напрягается в течение нескольких секунд, потом расслабляется. Сначала это ощущение не очень болезненное, но когда оно повторяется, Жанне кажется, что ее легкие сжимаются, и ей трудно дышать. Она встает, делает несколько шагов по комнате, затем садится и делает глубокий вдох. Она уже видела нечто подобное – при отёле коров. Она наблюдала, как меняется тело животных, а вместе с тем и их поведение. Коровы начинают ходить по кругу, а затем уходят в сторону, чтобы страдать вдали от стада. Поэтому, когда ее живот снова сжимается и она чувствует внизу тянущую боль, отдающую электрическим разрядом в поясницу, Жанна понимает, что это значит. У нее начались роды.

Жанна старается сохранять спокойствие. Это будет больно и долго, но она готова. Несколько последних недель она собирала белье, тряпки, в которые она сможет впиваться зубами, чтобы заглушать крики. Она приготовила таз, который наполнит горячей водой в нужный момент. А еще на свои сбережения она купила маленькую распашонку. Она не знает, когда сможет позволить себе купить еще одну, поэтому выбрала размер побольше. Ей придется прослужить долго. Но с наступлением холодов нужно будет что-то придумать.

Схватки становятся все чаще и болезненнее. Жанна знает, что будет гораздо хуже, чем она себе представляет, поэтому держится. По крайней мере, кое-что она от матери унаследовала – пессимизм и упорство.

Пять часов спустя Жанна уже хочет выпрыгнуть из окна. Ей хочется, чтобы из ее утробы вырвали этого ребенка, чтобы ее освободили от него раз и навсегда. Одна она не справится – это ясно, она переоценила свои силы. Нужно позвать Сюзанну, все ей рассказать и попросить избавить ее от этого ада. Капли пота стекают по ее лицу. У нее нет сил открыть глаза, ее тело вот-вот откажет. Накатывает новая волна боли, и Жанне кажется, что ее таз загорается. Она тут же хватает кухонное полотенце, чтобы не закричать. Когда схватка проходит, она знает: у нее есть меньше тридцати секунд, чтобы добраться до двери и позвать Сюзанну, прежде чем боль снова свалит ее с ног. Но новая схватка уже начинается, а вместе с ней – непреодолимый рефлекс – потуги. И стоя на коленях в своей комнате, Жанна изо всех сил тужится.

Десять минут спустя она подхватывает маленькое скользкое тельце между ног и прижимает его к груди. Ребенок кричит один раз – громким, хриплым криком – и потом уже не плачет. В последнем порыве Жанна перерезает пуповину, которая не сразу поддается – скользит под ножницами. Все. Все кончено. Этот ребенок больше не часть нее самой, и она испытывает некое парадоксальное облегчение. Ей больше не придется прятать от взглядов окружающих свой живот, который, впрочем, так и не стал по-настоящему заметным. Она не подозревает, что впереди ее ждет гораздо более тяжкое испытание.

Она вздыхает и наконец расслабляется. Ей еще предстоит вытолкнуть плаценту, хоть она и не знает, как это сделать. У коров это иногда занимает несколько часов. Но у Жанны нет времени об этом думать, ее накрывают новые схватки, и она инстинктивно тужится. На этот раз точно все, думает она.

На самом деле все только начиналось.

Три дня Жанна не выходит из своей комнаты. В основном она плачет и кормит эту маленькую девочку, которая все время хочет есть. Жанна тоже хочет есть. Но что делать? Она чувствует себя в ловушке и на пределе сил.

На четвертый день кто-то стучит в ее дверь.

– Жанна… это я, – шепчет Сюзанна.

– Я… мне нехорошо. Я немного отдохну. Завтра выйду, – отвечает Жанна, надеясь, что Сюзанна уйдет.

Но Сюзанна не уходит. Жанна понимает это по легкому шороху у двери – ее кузина сползла вниз и уселась прямо на пол.

– Жанна… послушай. Я не говорю, что у меня ум острый, хоть бумагу режь… но ты же не думала, что я ничего не замечу? Шум, запахи… ну давай… открывай. Я могу помочь, ты же знаешь.

Жанна сомневается. Но, по правде говоря, у нее нет сил продолжать так дальше. Ей нужна помощь, одна она не справится. Поэтому она подходит к двери и осторожно поворачивает ключ. Сюзанна вскакивает и поворачивается к ней лицом. Когда она видит у груди Жанны младенца, завернутого в тряпки, она прижимает обе руки ко рту.

– Ребенок? – восклицает она, не отводя взгляда от девочки.

– А ты… что думала? – отвечает Жанна, пятясь назад.

– Ну… я не знаю! Ты всегда любила животных! Я… я подумала, ты приютила собаку, брошенную сбежавшими хозяевами!

Жанна жалеет, что поддалась минутной слабости, из-за которой попала теперь в опасную ситуацию, она пытается закрыть дверь, но Сюзанна удерживает ее.

– Нет, подожди. Прости. Я немного растерялась, но я с тобой. Я помогу тебе. Мы справимся.

– Я не могу ее оставить, Сюзанна. Я слишком молода, слишком бедна и одинока. С ребенком я не смогу работать, а без работы не смогу прокормить ребенка…

– Да, да, конечно, я все это понимаю. Дай мне подумать, ладно? А пока стой на месте.

Сюзанна исчезает. Когда она возвращается, в одной руке у нее корзинка, в другой – радио.

– Вот. Для начала тебе нужно что-нибудь съесть, – говорит она, протягивая ей кусок хлеба и яблоко. – А еще нам надо быть в курсе событий, – добавляет она, включая радио. – Если что-то случится, думаешь, кто-нибудь придет нас предупредить? Как бы не так.

Жанна впивается зубами в яблоко, и сладкий сок, наполнивший рот, едва не лишает ее чувств.

– Как назвала?

– Никак. Мне нельзя ее любить. Я просто хочу, чтобы с ней было все в порядке.

– Значит, это девочка, – заключает Сюзанна, кивая.

– Да.

– Она выглядит здоровой.

При этих словах Жанна начинает рыдать. Слышать это из чужих уст для нее огромное облегчение. Конечно, она запрещает себе любить эту девочку, но для нее нет ничего важнее, чем подарить ей те же возможности, какие есть у других детей. Сюзанна слегка наклоняется, чтобы рассмотреть личико ребенка.

– Когда она родилась?

– Четыре дня назад.

– Она очень крепкая. На вид ей не меньше месяца.

Жанна не знает, действительно ли кузина так считает или хочет ее утешить, но это не имеет значения – сказанные слова согревают ее. Она чувствует, что возвращается к жизни после этих четырех дней. С тех пор как родилась эта малышка, она сама словно исчезла с лица земли. Своего рода неосознанное равновесие. Один в плюс – один в минус. Но сейчас, когда Сюзанна смотрит ей в глаза и энергично гладит по плечу, Жанна чувствует, как внутри нее что-то оживает.

Сюзанна включает радио. До сих пор кузина сдерживалась, но теперь больше не может. Она должна знать все, ей нужно быть в курсе событий. В ней поселился дух бунтарства. Ей надоело быть всеми забытой в своей собственной стране. Незаметной прислугой богачей, для которых ее жизнь ничего не значит.

Щелчок пальцев – и вот уже наступил сентябрь. Прошел год с тех пор, как объявили войну. Теперь есть «дни без мяса» и «дни без алкоголя», будто это что-то меняет. Для Жанны все дни – «без». Добыть еду становится все труднее. Она жует топинамбур, вспоминая, как отец кормил им животных.

Уже несколько дней она не ходит на работу. Никому ничего не сказала. Ей, конечно, полагается двенадцать дней оплачиваемого отпуска, но из-за войны она уже не уверена, на что можно рассчитывать, а на что нет. В этом-то и заключается суть войны: больше ничто не имеет значения. Нет никаких правил. Это как игральная доска, которую кто-то взял и перевернул.

Как выжить? Как жить? Слова разные, а смысл один и тот же.

Сюзанна приходит к ней каждый день. Она приносит часть еды, которую готовит для матери хозяйки. Она отдает Жанне свою долю. «Нет-нет, я не так уж голодна», – говорит она, отмахиваясь от тарелки с легкой гримасой. Иногда она уверяет, что уже поела, но Жанна видит, как та худеет.

Сюзанна предложила отдать ребенка в приют, но Жанна не может решиться на это. Она говорит, что не хочет отдавать ребенка в казенное заведение. Она хочет, чтобы у него была семья, которая даст ему ту любовь, которую она сама старается не проявлять. Но она знает, что во время войны детей больше, чем семей.

– Если я отдам ее туда, – говорит она, – это на всю жизнь.

Сюзанна понимает, что в этом Жанна права, но вариантов у нее не так уж много.

– Оставь мне этого ребенка на месяц, – добавляет Жанна спокойным тоном, и Сюзанна ничего не отвечает. Она просто делает то, о чем просит ее кузина, – в конце концов, какое ей дело? Но однажды она приходит с радиоприемником и с новой идеей. Она ставит аппарат между собой и Жанной, включает его и велит слушать.

– В этой передаче объявляют о пропавших во время эвакуации детях. Говорят, их тысячи по всей стране. Спешная эвакуация больниц, бомбежки, паника… Родители ищут своих детей. Бывает и наоборот, но это реже. Программа идет уже несколько месяцев. Иногда…

– Иногда что? – спрашивает Жанна.

Сюзанна колеблется, делает глубокий вдох и решается:

– Три дня назад родители искали младенца. Ему было семь месяцев.

Жанна не сразу понимает, зачем она ей это рассказывает. Пока ее дочь, лежащая в кровати, не издает едва слышного звука. Глаза Жанны широко раскрываются.

– О!

– Надо просто дождаться подходящего объявления. Прости, но младенец есть младенец.

Жанна с нежностью улыбается. Она не сердится на кузину. Когда-то она и сама так думала. Но теперь она точно знает: она бы узнала плач своей дочери среди сотен других. Как будто угадав ее мысли, Сюзанна продолжает:

– Я хочу сказать, что за несколько месяцев ребенок может измениться до неузнаваемости. Когда родилась моя сестра, я это очень хорошо помню, у нее были темные волосы и серые глаза. А потом она подросла и к шести месяцам стала белокурой, а глаза посинели. Знаешь, когда очень хочешь во что-то верить, когда действительно очень сильно этого хочешь, правда уже не имеет значения.

Жанна молчит. Она вспоминает ту историю – про французского солдата, вернувшегося с Первой мировой войны, с амнезией и без каких-либо документов. Когда одна газета опубликовала его фотографию, супружеская пара из Родеза заявила, что это их сын Альберт. Но разница в росте, целых десять сантиметров, заставила их признать очевидное: это не он.

Фото опубликовали снова, и на этот раз уже несколько десятков семей стали утверждать, что это их родственник. После многих лет поисков осталось два возможных варианта: Люси Лемэ, которая утверждала, что это ее пропавший муж, и Пьер Монжуан, уверенный, что это его сын. Солдата, пока его личность не установлена, решили называть Антельм Манжен. Его отвезли в город, где жила семья Монжуан, и там он самостоятельно нашел дорогу от вокзала к дому отца. Он даже заметил, что деревенская церковь изменилась за время его отсутствия – ее колокольню снесла молния. Суд вынес решение: это действительно сын Пьера Монжуана. Но двадцать две семьи все равно подали апелляцию в гражданский суд, пытаясь доказать, что это их родственник. Доказательства уже не важны: все они просто хотели верить, что этот человек – тот, кого они считали погибшим.

– Это хорошая мысль, – наконец говорит Жанна.

С этого дня у них появился ритуал. Каждый день в одно и то же время Сюзанна приходит в комнату Жанны, и они вместе слушают радио. Жанна все еще не вернулась на работу. Ей больше не платят зарплату, и она не платит за жилье, но кого это сейчас волнует? Она механически ухаживает за крошечной девочкой, у которой до сих пор нет имени, и это беспокоит Сюзанну. Она думает: если в ближайшие дни ничего не изменится, придется искать другое решение. Но однажды вечером начинается передача, и происходит чудо.

«Мы снова представляем вам нашу передачу, посвященную поиску пропавших детей, – передачу, в полезности которой уже не надо никого убеждать. Для начала прослушайте информацию о разыскиваемом ребенке под номером 342. Речь идет о маленькой Даниэль Ролле, Р-О-Л-Л-Е, – по буквам зачитывает женский голос – обратите внимание на последнюю букву! На момент исчезновения ей было пять недель. Родилась в Париже, в 15-м округе. Пропала 11 июня на Лионском вокзале, была в темно-синей коляске. Предположительно, ее забрал человек, пытавшийся спасти девочку от давки, в которой пострадали ее мать и два брата – трех и полутора лет. С тех пор о ребенке ничего не известно. У девочки каштановые волосы, карие глаза, светлая кожа. На ней был белый вязаный комбинезон. Особая примета – пятно, похожее на ожог, на тыльной стороне правой руки, размером с монету в 1 сантим».

Сюзанна смотрит на свою кузину с широкой улыбкой.

А Жанна разражается рыданиями.

Четверг, 4 июля 2013

Ее приезд в дом бабушки все больше напоминает ритуал. Сначала – к соседке за ключами, потом – заедающий замок, шуршащая по полу дверь, поскрипывающий паркет, шипящий чайник. Алекс открывает шкаф, достает оттуда две чашки, подкладывает свернутую бумажку под шаткий стол и советует Жозефу сесть на синюю табуретку, а не на серую, которая не слишком устойчива.

– Ну вот, это уже твой второй дом, – шутит Жозеф.

– Он всегда был моим вторым домом, – отвечает она с улыбкой.

Девушка кладет на стол ежедневник и пододвигает его к другу.

– Скажи, если вдруг заметишь то, что я упустила.

Жозеф открывает ежедневник и листает его, одновременно высыпая ложку растворимого кофе в горячую воду.

– Ого, какой плотный график! Она что, министром была?

– Она была активной женщиной, это да.

– В 1995-м ей сколько было?

– Семьдесят один.

– А что ты вообще о ней знаешь?

Алекс хочет ответить, но осекается. Что она на самом деле знает о своей бабушке? Что мы вообще знаем наверняка о близких людях?

– Она любила синий цвет, добавляла черносмородиновый ликер в игристое вино. Какое-то время она работала продавщицей в магазине женских товаров, потом перешла в книжный. Любила футбол и знала всех игроков сборной Франции. Ей было трудно расставаться с вещами. Она была веселой, но в ней всегда чувствовалась какая-то грусть. Думаю, она любила искусство, но и тут было какое-то противоречие. Я никогда не слышала, чтобы она об этом говорила, и она ни разу не водила меня в музей. Но, как видишь, она собирала старые картины, которые находила на блошиных рынках, – говорит Алекс, делая широкий жест в сторону стены.

Жозеф встает и внимательно рассматривает картины, висящие на стене. Он приподнимает одну из рамок, проверяет, что за ней, проделывает это еще раз, а потом отходит назад, чтобы охватить взглядом всю стену.

– Хм… тебе не кажется, что эти картины очень похожи между собой?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… композиция… почти всегда одинаковая. Пейзаж скорее сельский. Какие-то животные – одно или два – и женщина. Не совсем на переднем плане, но и не на заднем.

– Да, верно… И что нам это дает?

– Честно? Понятия не имею. Пошли наверх?

Алекс идет первой и направляется к лестнице. Оказавшись перед секретной комнатой, она снимает картину, которая маскирует дыру в стене, проделанную ею три дня назад.

– Вот, прошу.

– Я что, туда должен пролезть? Ты серьезно?

Жозеф тяжело вздыхает, но все же начинает перебираться на другую сторону стены. Стоит ему поставить правую ногу на пол, как он поскальзывается на каком-то блокноте, скользит и всем телом сваливается через отверстие на пол.

– Ой… – стонет он, лежа на полу. – Это что, ловушка? Признайся, ты ведь с детства все это планировала, еще с тех времен, когда следила за мной на переменках? А теперь, с помощью заранее припасенных кирпичей и цемента, ты заделаешь дыру и я исчезну навсегда?

– Вижу, удар был не слишком сильным.

Жозеф поднимается и подбирает предмет, из-за которого упал.

– Это семейный реестр, – говорит он, протягивая документ подруге.

Алекс открывает его. Там есть страница ее матери, ее отца и ее собственная страница, всего одна, ведь она – единственный ребенок. Первый ребенок. Выписка из свидетельства о рождении № 3879: 1 июня 1992 года в 10:34 в городе Эвре (департамент Эр) родилась Александра ДЮРАН, женского пола. Ниже, в разделе «Особые отметки», написано: «По решению суда первой инстанции Шартра от 30 сентября 1996 года фамилия изменена на Блондо».

– Странно, что он оказался в этом шкафу, – замечает Жозеф. – Обычно реестр держат под рукой. Ага, и у тебя только одно имя? – добавляет он, заглядывая на страницу, открытую перед Алекс.

– Да, отец забыл указать второе имя, когда регистрировал в мэрии мое рождение.

– Честно говоря, их поколение действительно было с прибабахом, – говорит он, качая головой.

Когда Алекс уже собирается захлопнуть книжку с семейным реестром, из нее выпадает конверт. Она наклоняется, чтобы его поднять. Внутри лежит открытка – извещение о рождении ребенка. На рисунке – аист, который держит в клюве розовый платок с младенцем. На открытке четко написаны имена ее родителей, но имя ребенка – не ее.

Август – сентябрь 1987

– Люди обычно относятся к себе так же, как относились к ним их родители, – говорит Клодин, усаживая Аврору на подоконник.

Она делает несколько шагов назад и достает из кармана одноразовый фотоаппарат.

– Улыбнись, дорогая! Ты у меня такая прелесть.

Девочка послушно улыбается, и Клодин нажимает на кнопку. Николь ничего не говорит. Когда вышла песня «Красавицы, красавицы, красавицы» Клода Франсуа, Клодин было семь лет, и их отец убедил ее, что эта песня написана специально для нее. «Красивые, красивые, красивые, как начало дня», – распевала Клодин по всему дому, кружась с развевающимся подолом платья. Николь была уже слишком взрослой, чтобы поверить в такую сказку, – вот почему отец не сказал то же самое ей. Конечно, все именно так.

Когда ее племянница спрыгивает с подоконника и бежит к ним, Николь задумывается: не связано ли имя девочки с той песней? В имени Аврора действительно есть некоторое предзнаменование. Трудно представить, что она не будет такой же красавицей, как ее мать. А может, даже красивее. Прекраснее самого рассвета.

В свои пять лет девочка уже легко очаровывает людей. Николь как будто снова переживает сцены из своего детства с сестрой, только сегодня она видит все глазами взрослого. Теперь она лучше понимает некоторые вещи. И ей немного жаль ту девочку, которой она когда-то была.

Аврора пока еще добрая и милая, но как долго это продлится? Если все пойдет так и дальше, ясно одно: она точно не будет относиться к себе как к мусору. Николь упрекает себя за эти мысли, но ничего не может с собой поделать, она сожалеет. Если бы у нее была дочь… Но у нее нет дочери и, возможно, никогда не будет. Вокруг начинают все чаще звучать намеки. «Ну когда же уже?» Никто даже мысли не допускает, что есть какая-то проблема. Хотя, если честно, проблемы как таковой и нет. Николь снова ходила к гинекологу, прошла ряд проверок, и ей сказали, что всё в порядке. Может быть, надо чаще делать попытки. «О бесплодии говорят, если беременность не наступает в течение как минимум двенадцати месяцев при регулярных незащищенных половых контактах», – назидательно изрек доктор.

– У вас достаточно половых контактов?

Николь опустила глаза, ей было неловко так подробно обсуждать свою интимную жизнь. Случалось, что ей просто не хотелось. В таком случае она иногда говорила «нет», а иногда заставляла себя.

– Ну да… вроде бы… думаю…

– Думать тут бесполезно, знаете ли, – перебил ее врач. – Вам тридцать один год. Вы молоды, но уже не так, как в двадцать пять. Напомните, вы не курите?

– Нет, я бросила.

– Хорошо. Нервничать тоже не следует. Стресс может плохо сказаться на женской фертильности.

Николь все еще думает о том враче, который посоветовал ей заняться спортом, когда сестра хватает ее за локоть, как это бывало в детстве.

– У тебя с Марком всё в порядке? – спрашивает Клодин.

– Да, все нормально.

Николь знает свою сестру наизусть. Ее беспечный тон на самом деле не такой уж беспечный.

Красивая как день – да, может быть, но актриса из нее никакая.

– А вы не хотите… ну, завести семью?

– Хотим.

– А!

– Но не получается.

– А…

Николь впервые говорит об этом вслух. До сих пор ей не приходилось этого делать, все давали советы, но никто не задавал прямого вопроса.

– Я сдала анализы, и ничего особенного у меня не нашли. С точки зрения науки всё в порядке.

– А у Марка?

На последний прием Марк не пошел. Он не мог оставить магазин закрытым на полдня. Впрочем, его это и не касалось. Его никто не обследовал и не отправлял на анализы. Но, уходя от врача, Николь вдруг задумалась: а что, если причина не в ней?

– У Марка… я не знаю, – признается она.

– Может, проблема в нем, – бросает Клодин.

Николь удивлена реакцией сестры. Она начинает сомневаться, точно ли тут речь идет о фертильности.

– Всегда есть вариант завести ребенка «из пробирки», – продолжает Клодин, надевая солнцезащитные очки.

Конечно, Николь уже думала об этом. Как и все, она следила за рождением Амандин – первого ребенка «из пробирки», родившегося во Франции четыре года назад. Тогда эта идея казалась ей немыслимой. Ребенок в пробирке? Если природа «не хочет» этого, наверное, у нее есть на то причины. И что потом говорить своему ребенку? Что он – плод химии? А если вдруг выяснится, что на самом деле эти дети нездоровы?

В то время она еще не знала, что значит хотеть ребенка больше всего на свете. Она была столь же категорична, как и все, кого это несчастье не коснулось.

– Мы еще не дошли до этого, – улыбается Николь.

Они действительно еще не дошли. Но с каждым днем приближались.

Повторная свадьба Жака и Клодин в итоге состоится в «Оберж дю Вьё Пюи». Жак уверяет, что им больше не хочется праздновать в «Ле Керн»: место это, конечно, милое, но все же успех его довольно поверхностный.

– Все только потому, что, возможно, когда-то некий художник где-то здесь простаивал за мольбертом, – говорит он, небрежно махнув рукой. – Простите, но кувшинки… где бы они ни плавали, здесь или где-то еще, – они ничем не отличаются друг от друга.

Он не хочет праздновать свою любовь к Клодин в каком-то модном месте. А вот гостиница «Оберж дю Вьё Пюи» всегда была и всегда будет – и это куда лучший символ для их союза.

– Это все-таки «повторная свадьба», – бросил Марк, как только они сели в машину. – Не знаю, уместно ли тут говорить о символах. В любом случае между тем, что он говорит, и тем, что делает, всегда пропасть. Они же собирались праздновать в июле 1983-го. В итоге это будет в сентябре 1987-го.

– Это же Жак, – пытается сгладить Николь. – Ты же знаешь, какой он.

– Да уж. Слишком гордый, чтобы признать, что не может себе позволить «Ле Керн».

Николь пожимает плечами. Рождение малышки, смерть отца… Ничего удивительного, что дату несколько раз переносили. Она была рада, что празднование все-таки состоится. Сначала идея казалась ей нелепой, но теперь она думает, что замысел этот просто замечательный. Он позволил их матери нырнуть с головой в приготовления, занять себя и немного отвлечься от своего горя. Кстати, если бы не смерть Пьера, Николь не уверена, что эта повторная свадьба вообще состоялась бы. Мать все организовала до мельчайших деталей, проводя уйму времени с Жаком и Клодин. Она не оставалась одна ни на минуту. Николь, по правде сказать, немного беспокоилась, думая о том, что будет дальше, когда на нее по-настоящему обрушится вдовство.

В субботу, 12 сентября, на Николь было темно-зеленое атласное платье с подчеркнутыми плечами, а на Марке – бордовый костюм с двубортным пиджаком свободного кроя. День выдался прекрасный, у Жака и Клодин все получилось – именно это наперебой повторяли гости. Какой успех! Как будто и погода была их заслугой. Солнце сияло, но, в конце концов, оно всегда сияет. Даже над облаками.

Да, праздник проходил не в «Ле Керн», это правда. Тем не менее в тот день было человек сто пятьдесят гостей как минимум. Обычно такие мысли приходят в голову скорее Марку, но в этот раз, оказавшись в саду гостиницы, Николь и сама подумала: это безумие. Как они могли позволить себе такой прием? Фотограф останавливается и делает снимок Николь и Марка с удачного ракурса. Эта фотография еще долго будет украшать комод в их прихожей.

Они направляются к стойке, за которой официант предлагает на выбор закуски: горячие устрицы или фуа-гра. Все продумано до мелочей, все идет превосходно. Николь решает отбросить всякие вопросы и позволить себе просто наслаждаться вечером.

Около одиннадцати, после нескольких бокалов шампанского, Николь направляется в туалет. Едва она закрыла за собой дверь одной из кабинок, как послышались шаги, шум воды из крана и голоса двух женщин, которые болтали между собой. Николь полагает, что они пришли поправить макияж, и решает пока не выходить, чтобы не мешать им. Они говорят громко, в полный голос, и хохочут. Николь затаилась, она прислушивается изо всех сил, но не может распознать голоса. У них странные интонации – должно быть, они уже немного перебрали.

– А Жак слегка поправился, не находишь?

Другая хихикает.

– Ты всегда была слишком привередлива. А я, знаешь ли, не отказалась бы съесть его на полдник.

– Ну да, там есть за что укусить! – смеется первая.

– Ты так говоришь, потому что завидуешь. До сих пор не можешь переварить, что он не клюнул, когда ты с ним заигрывала.

– Я не заигрывала! Это был просто… флирт.

– Односторонний флирт, если уж на то пошло. Он был пьян вусмерть, и все равно – ноль внимания…

– Да, жаль. Верность – настоящее проклятие.

– Помнишь, что он тогда сказал? Когда платил по третьему разу за всех на вечеринке Жеже?

– Нет…

– Ну так вспомни! Когда Жеже его спросил, уверен ли он, а то, может, пусть и другие разок заплатят, а Жак ему ответил: «Не переживай за меня, рано или поздно я буду сказочно богат».

– Хвастун!

– Нет, клянусь, в тот раз… в тот раз у меня было ощущение, что он знал, о чем говорит.

– Ты и сама тогда перебрала…

Она вздыхает.

– Вот зануда, почему ты мне не веришь? Зачем бы я стала врать?

– Ладно, допустим. Допустим, ты права и у Жака действительно… есть какой-то план.

– Я в этом уверена.

– Хорошо. И что это может быть?

– Мне кажется… кажется, – говорит она, – что это как-то связано с…

В этот момент нога Николь соскальзывает с унитаза, на который она взобралась, чтобы попытаться незаметно заглянуть поверх двери. Она едва успевает удержаться, ухватившись правой рукой за ручку, но шум прерывает разговор. «Пошли, поговорим в другом месте», – слышит она шепот, после чего дверь распахивается в зал, где продолжается праздник, и в туалет врывается громкая музыка.

Николь тяжело вздыхает и выходит из своего укрытия. Ей не хватило двух секунд, чтобы услышать конец фразы, которая могла бы дать ответ на вопрос, который она часто себе задает, даже если утверждает Марку обратное. Как Жак и Клодин могут все это себе позволить? Откуда у них такие деньги? Есть ли у ее сестры и зятя какие-то тайны? Конечно, Николь знает, что тайны есть у всех, но ей все равно трудно в это поверить.

Она бросает быстрый взгляд на свое отражение в зеркале и видит, что выглядит ужасно. Сначала она списывает это на холодный свет ламп, но потом думает, что, возможно, ей стоит перестать пить. Для нее три бокала – это уже перебор. Вернувшись в зал, она спешит найти Марка, чтобы все ему рассказать. Когда она заканчивает свой рассказ и поднимает голову, чтобы увидеть его реакцию, она сразу же жалеет, что все ему выложила. Ее охватывает страх, когда она видит, как лицо Марка напрягается, а во взгляде появляется что-то вроде ярости.

В тот день Николь подумала, что никогда раньше не видела его таким.

Октябрь 1940

Решили, что звонить будет Сюзанна. Уже несколько месяцев ей не дает покоя мысль стать радиоведущей, поэтому она тренируется говорить, пробует разные интонации, разыгрывает роли перед зеркалом. Для нее этот звонок как собеседование при найме на работу, и Жанна должна признать: у кузины неплохо получается.

Уверенным голосом она рассказывает о синей коляске, перевернутой в давке, о людях, обезумевших и топтавших все на своем пути. О младенце, которого она в последнюю секунду подхватила и унесла подальше от этого ада. Она говорит, что коляски, конечно, больше нет, и на другом конце провода повторяют: «Конечно!» Малышка Даниэль хорошо подросла, но, естественно, из-за нехватки еды не так, как должна была… К счастью, она сама все еще кормит грудью свою годовалую дочь, но на двоих детей, да при том, что ее саму грызет изнутри голод, молока часто не хватает, понимаете? И на другом конце провода ее понимали. Но ребенок здоров, и это главное.

Договорились встретиться: Сюзанна говорит, что пошлет племянницу, чтобы передать девочку, потому что сама не в силах будет пережить расставание. Она слишком привязалась к малышке…

Ясно, да, хорошо.

Хорошо, да, ясно.

Все хорошо, все ясно.

Но как только она кладет трубку, Сюзанна понимает: Жанне ничего не ясно и совсем не хорошо.

Жанна сидит на скамейке в саду Тюильри, рядом с мраморной статуей под названием «Человек и его страдание». Под пальто у нее греется младенец, которому еще нет и двух месяцев. Через несколько минут ей придется притворяться, что ему четыре месяца. Но, по правде говоря, Жанна даже не думает об этом. Уже неделю она пытается заглушить свои мысли и погрузить сердце в зимнюю спячку.

Чтобы максимально соответствовать описанию, данному по радио, Жанне пришлось приложить тлеющий окурок к тыльной стороне правой руки малышки. Когда она услышала тот крик, не похожий ни на один из прежних, когда она поняла, что нанесла дочери первую боль из длинного списка грядущих, что-то в ней сломалось. С тех пор Жанна ничего не чувствует.

Ее правая нога нервно дергается, она поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, оглядывается. Женщина будет с минуты на минуту – повторяет она себе. Она придет, а потом уйдет, и все закончится. Всего этого никогда не было.

Вдруг она вспоминает о Гюставе. Она понимает, что со времени родов ни разу о нем не думала. Она выполняла все необходимые действия механически, не позволяя себе ни сожалений, ни раздумий. Теперь, в прохладе октября, когда ей предстоит эта разлука, Жанна чувствует гнев.

Печаль ушла, и она просто думает о том, что он обязан за это заплатить.

Неожиданно перед ней возникает женщина. Машинально Жанна смотрит на ее обувь – она знает, что именно в ней отражается статус женщины. Есть те, кто ходит пешком, снашивает, чинит обувку, и есть те, кто наряжается и подбирает туфли к одежде. Увидев аккуратный бантик из марказита на лакированных, с замшевыми вставками, туфлях и небольшой квадратный каблук в идеальном состоянии, Жанна сразу понимает: она приняла правильное решение. У ее дочери будет жизнь, которую она сама никогда бы не смогла ей обеспечить.

Почти без пауз, захлебываясь слезами, женщина рассказывает, что ей позвонили с радио, когда она была уже далеко от Парижа, но, к «счастью», все еще в оккупированной зоне. Говорит, что в тот день, когда потеряла дочку, она так и не смогла решиться сесть в поезд. Два дня бродила в районе вокзала, пока слухи о приближении немцев не стали настолько пугающими, что она запаниковала. Ее отец погиб в Великую войну, как-то некрасиво – не на поле боя, а от выстрела в спину, вдали от фронта. После потери дочери у нее начался психоз, не проходило ни одной ночи без кошмарных снов. Поэтому она решила укрыть двоих других детей у двоюродной тетки в Этампе. Сначала они ехали на повозке, затем шли пешком, стертыми в кровь ногами – и с разбитым сердцем. А потом была эта радиопередача, ей повезло, что ее объявление прозвучало в эфире, и, наконец, этот долгожданный звонок. И она снова преодолела все эти километры обратно, на этот раз в одиночку.

Женщина больше ничего не говорит и смотрит на нее. Жанна вспоминает, что она здесь не для разговоров, и медленно расстегивает пальто, чтобы передать ей Даниэль. Женщина прижимает обе руки ко рту, все ее тело содрогается. На мгновение Жанна боится, что она сейчас упадет в обморок.

– Она такая… такая маленькая. Я и забыла… это так ужасно, что мы не помним, – говорит она сквозь рыдания.

Жанна не дает ей продолжить. Она напоминает, что она всего лишь племянница женщины, приютившей ребенка. Она просто посредница. На самом деле она почти ничего не знает. Она не может ответить на вопросы. Женщина это понимает, но не может удержаться хотя бы от одного: «Она много плакала?» Жанна отвечает, что не знает, ее там не было, это все ее тетя…

Осторожно она отрывает Даниэль от груди и передает ее женщине, которая рыдает в голос. Жанна же не чувствует ничего. Ей кажется, что она находится где-то наверху и наблюдает за сценой как зрительница.

– Я и не помню, что она была такой маленькой, – снова произносит женщина, задыхаясь от слез.

Но она не сомневается ни на секунду. Жанна опять вспоминает солдата с амнезией из Родеза и задается вопросом: а если бы ребенку был год, заметила бы та разницу? Ей хочется поскорее уйти, но женщина хватает ее за руку.

– Подождите. Вот, возьмите, – говорит она и протягивает ей кулек с печеньем. – В нынешние трудные времена я не могу отблагодарить вас как следует.

Жанна берет кулек обеими руками, но… дальше она уже почти ничего не помнит. Она просто шла куда-то, около часа бродила по улицам безо всякой цели, но не вернулась в свою комнату. Она смотрела на свои ноги, на потрепанную кожу ботинок, на их подошву, которую еще задолго до войны чинила ее мать. Она даже прибила снизу гвоздями куски шины, чтобы обувь не изнашивались слишком быстро. Когда Жанна приехала в Париж, она их сразу оторвала.

И снова она говорит себе, что приняла правильное решение.

Но в первый раз почти за год она не чувствует, как рядом с ее сердцем бьется второе. От этой мысли она чуть не лишается чувств. Чтобы не упасть, Жанна продолжает идти. Ноги приводят ее к входу в музей Жё-де-Пом. Она не была здесь два месяца, и наверняка ее место давно занято кем-то другим. Но сейчас она об этом не думает. Она идет прямо к кабинету Розы и, даже не подумав постучать, открывает дверь. Роза сидит, уткнувшись лицом в ладони, локти опираются на кипу бумаг.

– Я могу вернуться к работе? – спрашивает Жанна.

Роза удивлена, ей требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. Со всем, что творилось вокруг, ей было не до того, чтобы увольнять Жанну и искать на ее место кого-то другого. По правде сказать, у нее и сейчас нет ни сил, ни времени заниматься этим, но она видит бледное, усталое лицо Жанны, ее истощенную фигуру, и ее охватывает тревога.

– Конечно, Жанна. Но…

Она встает, обходит ее и закрывает дверь.

– Я должна тебе кое-что сказать, – продолжает она вполголоса. – Существует организация, занимающаяся грабежом культурных ценностей на оккупированных нацистской Германией территориях. Естественно, Франция входит в их число. Эта организация называется Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg[13], но ее также называют ERR. И именно ERR решило, что сортировку они будут проводить здесь, в Жё-де-Пом.

– Какую сортировку? – удивляется Жанна. – Я думала, что все необходимое уже сделано.

Роза улыбается. Определенно, она не ошиблась в этой девушке.

– Действительно, Жак Жожар сделал все необходимое. И это очень хорошо, потому что с 1 июля все содержимое музеев Парижа и провинции перешло под немецкий контроль.

Роза молчит некоторое время, затем продолжает:

– Но теперь немцы начали конфисковывать культурные ценности у частных лиц, в первую очередь у евреев и политических противников. Это сотни, возможно, даже тысячи украденных произведений искусства. Их собирают, сортируют, а затем отправляют в Германию.

Жанна молчит. Накануне Сюзанна вбежала в ее комнату с радиоприемником в руках:

– Он это сказал, этот подонок! – воскликнула она и поспешно включила аппарат. – «Сегодня я вступаю на путь сотрудничества», – повторила она для кузины. – Маршал Петен – коллаборант и предатель!

Сюзанна все больше одержима немцами и тем, что происходит во Франции. Она даже подружилась с Эжени, старушкой с первого этажа, которая застала ее за тем, что она доставала красный шарф из комода хозяйки. Сюзанна хотела надеть одежду в цветах французского флага в знак сопротивления, но у нее были только белые и синие вещи. С того дня между двумя женщинами установилась крепкая связь, вечерами они подолгу беседуют при свечах. Эжени сначала думала уморить себя голодом, лишь бы не терпеть оккупацию, которую она считала невыносимым унижением, но благодаря Сюзанне к ней вернулась надежда.

– Я прошу тебя быть очень осторожной, – продолжает Роза. – Ты меня слушаешь, Жанна? Ты будешь сталкиваться здесь с немцами. Нужно вести себя как можно незаметнее. Знай: они не ограничиваются грабежом наших музеев. Для них стало навязчивой идеей уничтожить всю нашу культуру.

Четверг, 4 июля 2013

– Ты не хочешь об этом поговорить? – спрашивает Жозеф.

– Не сейчас.

– Ладно. А через десять минут сгодится?

Алекс смотрит на Жозефа отрешенным взглядом, но не отвечает.

– Ладно, ладно, как будто это единственная загадка, которую нужно разгадать.

– Вот именно. Например, что делала моя бабушка в тюрьме за год до предполагаемой смерти моего отца?

– Может, нанимала киллера?

– …

– Ладно, не лучшая моя шутка. Хотя, по-моему, неплохая. Возможно, просто публика неподходящая. Передай мне ежедневник, пожалуйста.

Сидя в поезде, на обратном пути в Париж, Жозеф листает блокнот. Он перескакивает с даты на дату, возвращается назад, потом снова двигается вперед.

– Странно, – наконец говорит он.

– Что?

– 27 июня записано: «1–3». 1 июля – «0–1». 5 июля – «0–1». А 9 июля – «1–1».

– Думаешь, это какой-то секретный код?

– Нет, – улыбается он. – Похоже на результаты чемпионата мира по футболу 2006 года.

– Что?

– 27 июня 2006 года Франция выиграла у Испании 3:1. 1 июля она выиграла 1:0 у Бразилии. 5 июля 1:0 у Португалии, а 9 июля… об этом лучше не вспоминать. Ты же говорила, что твоя бабушка обожала футбол?

– Да, но…

– Подожди, дай я кое-что проверю.

Жозеф хватает телефон и что-то быстро набирает на экране.

– Да, так и есть. Ежедневник, который у нас в руках, – не за 1995 год. Он за 2006 год.

– Что ты несешь?

– Представь себе календарь. Каждый день года выпадает на тот же день недели, что и в другом году. Например, в 1995 году 1 января выпало на воскресенье, и в 2006 году оно тоже пришлось на воскресенье.

– Ты хочешь сказать, что год полностью повторяется?

– Именно. Потому что календарь – как большое колесо. Каждый год сдвигается на один день или на два в високосные годы, но через некоторое время все возвращается к той же точке. И тогда – бац! – появляется год с идентичным календарем. Значит, твоя бабушка взяла неиспользованный ежедневник за 1995 год и стала заполнять его в 2006-м.

Алекс улыбается. Это так на нее похоже – бабушка никогда ничего не выбрасывала.

– Это значит, что все, что там написано, нужно рассматривать под другим углом.

Он делает паузу и задумчиво добавляет:

– Может быть, даже все, что ты знаешь, и все, что ты думаешь, что знаешь, – тоже нужно пересмотреть под другим углом.

Апрель 1991

Николь предстоит ехать в Руан на трехдневное обучение. Ее отправляет туда компания, в которой она работает. Печатные машинки постепенно вытесняются компьютерами, и секретарю директора просто необходимо пройти переподготовку – ведь скоро это станет повседневной реальностью для всех французов. Ей рассказали о новой программе для работы с текстом – Microsoft Word, настоящей революции, пришедшей прямиком из Соединенных Штатов. Похоже, там уже давно никто не использует печатные машинки. Николь думает о Марке, который терпеть не может их шума, – станет ли легче его ушам в этом новом, более беззвучном мире. А может, станет только хуже. Потому что чаще всего звуки, которые его беспокоят, проявляются лишь в глубокой тишине.

Однажды вечером, вскоре после повторной свадьбы Клодин и Жака, вернувшись с работы, Марк вдруг стал страдать от шума машин с дороги, проходящей в полукилометре от их дома. Эта дорога всегда была там, и по ней всегда ездили машины. Ничего не изменилось – ни ремонтных работ, ни объездов, ни новых знаков. Все было как обычно, но в тот вечер шум стал для него невыносимым. Николь открывала окна, закрывала, прислушивалась – ничего. В их небольшом городке даже главные улицы были не очень оживленными. А уж эта дорога, в восемь-то часов вечера, была просто пустой. Но для Марка она была автострадой.

В последующие месяцы им пришлось заменить все окна на двойные стеклопакеты. Это повлекло за собой огромные расходы, из-за которых им пришлось отказаться от поездки в отпуск. Поэтому три дня в Руане казались Николь чем-то почти экзотическим. Она будет жить в гостинице, есть в ресторане, пусть даже и одна. Она сможет гулять по ночному городу и никуда не спешить – ее никто не будет ждать дома. Кроме того, она всегда любила учебу, у нее был настоящий синдром отличницы, как у многих старших детей в семье. Мысль о том, что она освоит новый инструмент раньше других, вызывала у нее радостное волнение. От мысли стать своего рода экспертом по этим многообещающим огромным машинам ее просто распирало от счастья. Хотя пока что, кроме ее начальника, ни у кого в конторе не было компьютера.

Когда она прибыла на место, то познакомилась с другими сотрудниками, которые работали в различных филиалах компании – прежде всего в Руане, но также и в Гавре и Кане. После вступительной речи руководителя технического отдела все расселись за маленькими прозрачными именными табличками в невзрачном зале на первом этаже унылого здания. Собралась небольшая группа: семеро мужчин и три женщины, все разного возраста. Первые же разговоры показали, что и старели они явно с разной скоростью. Диапроектор отображал на кремовой стене слайды, а стоящий рядом человек пересказывал основы мироздания, чтобы как-то оправдать свое присутствие. Через десять долгих минут Николь попыталась незаметно бросить взгляд на настенные часы справа от нее. Если верить стрелкам, занятие еще даже не началось.

– Похоже, эти три дня будут бесконечными, – прошептал ей коллега, сидевший рядом.

Она глянула на его имя, написанное на прозрачной табличке, и не сразу поняла: даже задом наперед оно читалось одинаково – Найан. Она изучает его, пока он снова пытается следить за презентацией. Смуглая кожа, длинные ресницы и волосы настолько черные, что отливают в синеву. Когда он оборачивается к ней и улыбается, она думает, что он очень красив.

Докладчик, у которого то ли рубашка слишком короткая, то ли брюки сидят слишком низко – Николь так и не смогла точно определить, в каком именно месте проходит спорная граница, – этот человек, способный изменять восприятие времени, наконец обращается к ним:

– Ну что, вам все понятно? Можем приступать к обучению?

Николь сделала несколько заметок. Просто потому, что считала это правильным, хоть и понимала, что ничего полезного не записала. Незадолго до перерыва в зал заглянула женщина и раздала им талоны на питание, чтобы они могли пообедать в одном из трех указанных на талоне ресторанов, на сумму в пределах 99 франков.

В полдень все курят на ступеньках перед зданием. Все, кроме Найана – и Николь, которая пытается бросить. Она пытается уже восемь месяцев и до сих пор не знает, когда сможет сказать, что у нее действительно получилось, потому что ей кажется, что она будет пытаться всегда. Каждый раз, когда она видит, как кто-то курит, в голове всплывают два слова – «Всего одну…». Даже многоточия присутствуют, порой более тяжелые, чем слова, за которыми они следуют.

Напоследок. Всего одну.

К счастью, с января реклама сигарет запрещена и курить в транспорте теперь тоже нельзя. Больше всего Николь обожала курить в автобусе. Но теперь она не курит – ни в транспорте, ни где-либо еще, – потому что это вредно для ее фертильности. Об этом она думает, когда Найан проходит мимо нее и направляется в сторону центра города. Через несколько метров он оборачивается, смотрит на нее и уходит. Когда он возвращается в 14:00, он снова садится рядом с ней.

– Как прошел обед? Где вы ели?

Николь вспоминает обед, который совершенно не оправдал ее ожиданий. Она оказалась между двумя мужчинами, которые обсуждали скучные темы, будто ее вообще не было. Хуже того – они переговаривались через нее так, словно она мешала их общению.

– Нормально, мы ходили в «Сант-Андрэ».

Он молча кивает, и занятие продолжается. Но через несколько минут он наклоняется к ней:

– Возможно, это проверка, – шепчет он.

– Проверка?

– Да, должно быть, нас проверяют, сможем ли мы выдержать такой уровень скуки.

Николь тихонько хихикает и тут же прикрывает рот рукой. Найан смотрит ей прямо в глаза.

– Хочешь, я покажу тебе одну вещь, от которой твой день станет еще невыносимее и в то же время терпимее?

Он пододвигает к ней лист бумаги, на котором проведена вертикальная линия.

– Справа ты ставишь крестик каждый раз, когда он говорит «действительно». А слева – я ставлю, когда он говорит «несомненно».

– Неужели мы имеем дело с фанатиком наречий? – серьезно спрашивает Николь.

– Несомненно, – отвечает он с полуулыбкой.

В 17:30 все уже на пределе, и принимается коллективное решение: надо выпить.

– Ну ладно, согласен, но завтра нужно будет работать эффективнее! – говорит Мишель с претензией на авторитет.

Но никто не слушает этого «учителя», который напоминает им о самых тяжелых временах школьной жизни.

В баре, куда они отправились всей группой, Николь чувствует себя не совсем на своем месте. Две другие женщины уже подружились, и ей никак не удается влиться в их дуэт. Она через силу смеется, когда что-то кажется забавным, и думает, что надо бы сказать что-нибудь интересное, но ничего не приходит в голову. Время от времени она ловит взгляд Найана и заставляет себя не отводить глаза слишком быстро, потому что это было бы даже хуже, чем просто уставиться на него. Когда у всех в руках уже по бокалу, слово берет Паскаль. Он вообще часто берет слово, как заметила Николь.

– А ты где родился, Найан?

– Во Франции.

– Нет, ну ты понимаешь, о чем я.

Найан молчит несколько секунд, прежде чем ответить:

– Мои родители родились в Индии.

– А, вот оно что. Индия. Замечательная страна. Жаль только, что они не способны сделать из нее что-нибудь толковое.

Найан делает глоток пива.

– Что-то вроде… чего?

– Ну, ты понимаешь… инфраструктура.

– Да, инфраструктура – это важно, – кивает Найан.

– Конечно, это очевидно.

– Но знаешь, что еще важно, Паскаль?

– Нет.

– Мозги. И все же многие вполне обходятся без них. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Найан допивает свое пиво, ставит кружку на стойку и подходит к Николь – настолько близко, что между ними остается всего несколько сантиметров.

– Пойдем?

Она неловко допивает свой бокал и, не оглядываясь, идет за ним.

На улице прохладный ветер задувает ей под куртку. Она чувствует себя слегка захмелевшей, а может, даже немного больше, чем слегка, раз одна лишь мысль о наречиях вызывает у нее улыбку. Она не спрашивает, куда они идут, и думает, что не знать – значит не быть соучастницей. Может, она идет за ним случайно. Внутреннее чувство подсказывает ей, что все это может обернуться неприятностями. Но она тут же вспоминает статью, прочитанную накануне в газете, в которой ученый из Йельского университета утверждал: 85% наших опасений никогда не сбываются.

Найан открывает дверь бара, делает шаг в сторону, пропуская ее, и сообщает, что она должна ему одну выпивку.

– Должна? – переспрашивает она.

– Тринадцать «несомненно» против восемнадцати «действительно», – отвечает он.

– Не может быть! Ну не мог же он произнести тридцать один раз эти два слова всего за три часа! – восклицает Николь.

Но тут же отмахивается от собственных слов:

– С другой стороны, я его вообще не слушала. Может, он вставлял их вместо глаголов или даже местоимений, случайным образом. Возможно, этот человек уже многие годы сам не знает, что несет, но никто его не слушает достаточно внимательно, чтобы заметить это.

Найан смеется, и его глаза светятся, как будто крошечный обитатель, живущий внутри них, только что разжег там огонь.

– Мишель – загадка… – говорит он, пожимая плечами.

– А Паскаль?

– А Паскаль – придурок. Он каждый раз заводит эту тему. Я в жизни не был в Индии, а он хочет, чтобы я выступал тут послом страны, которую я совсем не знаю. Он это делает, чтобы перевести разговор на свои поездки… Но давай не будем о Паскале, а то тем самым исполним его тайную мечту.

Николь смотрит на Найана, и мысль, пронесшаяся у нее в голове, заставляет ее на миг закрыть глаза. Затем она идет к стойке, чтобы заказать выпивку. Вечер вторника: студенты играют в дартс, одинокий мужчина пьет, вольготно развалившись на стуле, пожилая пара лет шестидесяти делит на двоих бутылку вина. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз делала что-то подобное? Была где-то, да так, чтобы никто не знал, где именно она находится? Она ищет глазами Найана и видит, что он смотрит прямо на нее.

Она садится напротив, ставит на стол два бокала.

– Будем здоровы, – говорит он, поднимая свой.

Она следит за ним и имитирует.

Она следит за собой и лимитирует.

Свои жесты, свой взгляд, свои намеки.

«Оказывается, это так просто», – думает она, пригубливая вино. Встретить кого-то, позволить себе балансировать на грани запретного, снова почувствовать себя подростком. Она посмотрела на его обручальное кольцо, а он на ее. И оба промолчали. Нет прошлого, нет будущего, разговор остается в настоящем. Найан и Николь – двое без контекста. Они делают вид. Делают вид, что это просто дружба, хотя оба прекрасно знают, что дружба выглядит не так. Дружба неспешно едет по проселочной дороге. А они сейчас мчатся по автостраде.

Найан предлагает игру: придумывать правдоподобные имена голливудских актеров и актрис. Она начинает: Вивьен Дэвис. Он говорит, что не подойдет: Вивьен Дэвис существует на самом деле. «Конечно, нет!» – возмущается она. Просто она очень хорошо придумала, это имя точно должно было бы принадлежать какой-нибудь американской актрисе. Он хмурится, но губы его улыбаются. Ладно, он ей верит. Проверить-то все равно невозможно. Вивьен Дэвис так и останется загадкой. Никто же из них не побежит завтра рыться в энциклопедиях.

Когда бар закрывается, он предлагает проводить ее до гостиницы. Хотя нет, на самом деле не предлагает. Они просто идут и разговаривают. А потом гостиница сама появляется перед ними.

Николь тридцать восемь лет. Она никогда не считала себя красивой, слишком долго жила в тени, чтобы допустить такую мысль. Однако она красива. Возможно, с опозданием, «для своего возраста», со сноской мелким шрифтом внизу страницы. Но сегодня вечером, в глазах Найана – она знает это точно, – она красива.

Он только что слегка коснулся ее руки, пока они шли рядом, и она задается вопросом: было ли это намеренно? Рассчитывает ли он, как и она, «правильную дистанцию» – ту, при которой рождаются сомнения?

Начинается дождь. Можно считать это клише, но это просто климат Нормандии. Они не ускоряют шаг. Идти быстрее означало бы приблизить конец вечера. Так что они предпочитают промокнуть. Уже за полночь, но ни один из них не хочет идти к себе. Чуть поодаль они видят бар, с того места, где они стоят, слышно, как музыка рвется на улицу. Николь смотрит на Найана, он только пожимает плечами. Она улыбается, тогда он хватает ее за руку, и они бегут укрыться от непогоды под крышей бара, хотя до этого дождь, казалось, их вовсе не беспокоил. Внутри – темнота, в центре зала под музыку топчутся студенты. Николь и Найан смеются, чувствуя себя стариками среди молодежи. Они пытаются вспомнить, что говорили сами, когда были в этом возрасте, и видели двоих тридцатилетних взрослых, непонятно как оказавшихся на вечеринке. Теперь они старше, чем те «старики» из их юности.

В воздухе пахнет пóтом, табаком и мокрой псиной. Когда они добираются до центра зала, Николь замирает перед парнем с сигаретой. Восемь месяцев она пыталась, но сегодня вечером она пытаться не будет. Она решительно подходит к нему и просит сигарету. Первая затяжка обжигает легкие, и она оживает. Николь прислоняется спиной к стене и закрывает глаза. Когда она их открывает – Найан стоит перед ней. Мокрая рубашка подчеркивает контуры его мышц, правой рукой он опирается о стену над ее головой – их тела никогда еще не были так близко. Она делает еще одну затяжку, не отрывая от него взгляда. И думает, что она больше не может. Не может больше жертвовать собой ради того, чтобы ее тело наконец согласилось принять жизнь. Она больше не может правильно питаться, пить много воды, заниматься спортом, не курить, следить за количеством выпитого алкоголя, прислушиваться к каждому сигналу своего тела. Она устала от самоконтроля. От механического секса «по расписанию», утром и вечером задирать ноги вверх, когда наступают подходящие дни, и с тяжелым сердцем ждать результатов. В то время как для Марка ничего не меняется. Для Марка жизнь просто идет своим чередом.

Несколько дней назад Мариза спросила ее: «Ты приняла окончательное решение?» Они бродили по магазинам в торговом центре, Николь держала в руках два платья, одно пастельно-желтое, другое цвета морской волны, и поочередно прикладывала их к себе перед зеркалом. Николь не знала, что ответить. У нее было ощущение, что она давно не принимает никаких решений, а только идет на компромиссы и подчиняется обстоятельствам. И сейчас, стоя перед Найаном, которого она так сильно желает, впервые спрашивает себя: а был ли Марк ее решением? Он просто оказался в нужном месте, в нужное время. Стал запасным вариантом, объездной дорогой, аварийным выходом вместо того, кто стал ее зятем. И если поначалу в их отношениях было что-то романтическое, то теперь она уже сомневается, не живет ли с ним только потому, что ничего лучшего не подвернулось?

Найан слегка касается губами ее уха и шепчет:

– Ты, несомненно, красивая.

И тогда, не раздумывая, потому что ее тело уже много часов умоляет об этом, Николь поднимается на цыпочки, обнимает его за шею и целует.

Она решает поцеловать его.

Февраль 1941

Однажды вечером кузины вышли прогуляться, пока не настал комендантский час. Завернув за угол, Жанна замечает Гюстава.

– Смотри, – говорит она. – Это он.

– Кто – он?

– Гюстав.

– А, – отвечает Сюзанна, явно разочарованная.

– Что? – спрашивает Жанна.

– Да ничего. Просто его нельзя назвать уродом. А это очень неудобно.

– Он может быть кем угодно. Я слишком зла, чтобы видеть в нем хоть что-то хорошее.

– Злость – плохой признак.

Жанна не понимает, что еще она может чувствовать. Он уверял ее, что влюблен, а когда она забеременела, у него хватило наглости заявить, что отцом может быть кто угодно, будто она какая-то распутная девка. А потом просто исчез. Жанна злится, ненавидит его и даже желает, чтобы с ним случилось что-нибудь ужасное.

– Пошли, проследим за ним! – решительно говорит Сюзанна, хватая Жанну за руку.

Гюстав идет к бару на углу улицы. Без малейших колебаний, хотя уже стемнело и вот-вот начнется комендантский час, он толкает входную дверь. С того места, где стоят Сюзанна и Жанна, видно, что бар битком набит мужчинами, в основном в немецкой форме. Контраст между теплым светом, шумным весельем внутри и ледяным холодом улицы поражает. Не говоря уж о роскоши, царящей на столах. Сквозь запотевшие стекла и крупные капли дождя, начинающие стекать по ним, Жанна различает на прилавке целый окорок.

– Сюзанна, мы не можем здесь оставаться. Если нас поймают на улице в такое время…

– Подожди, я хочу понять, как твой Гюстав оказался там.

– Никакой он не мой!

– Ты только посмотри, среди немецких солдат он как рыба в воде.

– Я же говорила, он гнусный тип.

В этот момент внутри почти незаметно начинается движение, и группа мужчин, в том числе Гюстав, направляется к выходу. Сюзанна и Жанна съеживаются, насколько это возможно, и прижимаются к стене. Их прикрывает большой контейнер, но если кому-то из солдат придет в голову глянуть в их сторону, их обязательно заметят.

Пожилой офицер кладет Гюставу руку на плечо и громко хохочет:

– Mein lieber Gustave[14], хорошо бы вам взяться за этот портрет как можно скорее. Вы же знаете, наш Фюрер не любит ждать.

– Конечно!

– Мы доставим краски и материалы, которые вы заказали, по вашему адресу к концу недели. Скажем, в пятницу. Вы будете дома?

– Непременно.

Гюстав уже собирается уходить, но вдруг останавливается. Он медленно поворачивает голову к офицеру.

– Мне тут кое-что пришло в голову. Знаете, у нас есть консьержка, мадам Боннель. А еще несколько месяцев назад ее фамилия была Фестенберг. Странно, не правда ли?

На лице немецкого офицера появляется улыбка.

– И в самом деле, – отвечает он. – Но я уже неплохо знаком с этим маленьким фокусом. Спасибо, Гюстав. В таком случае мы сначала заглянем на первый этаж.

Мужчины расходятся, а две кузины по-прежнему не шевелятся. Жанна не может прийти в себя. Она знала, что Гюстав подлец, но не представляла, что он способен на такое. Сотрудничать с немцами. Хуже того – доносить. Как она могла влюбиться в подобного мерзавца?

– Уже поздно, я ничем не смогу помочь этой женщине, – шепчет Сюзанна, уставившись в пустоту. – Даже если я предупрежу наших, они не успеют вывезти ее за такое короткое время.

Они идут рядом по парижским улицам, и Жанна первая нарушает молчание:

– То, что он сделал со мной, он продолжает делать с другими. Он использует людей. Разрушает жизни. Идет по головам. Так продолжаться не может.

– Что ты предлагаешь?

– Ты помнишь карандашный портрет, который он написал с меня?

– Тот, что висит в твоей комнате?

– Да. Еще у меня есть записка, написанная его рукой: «Спасибо» и подпись. О!

Жанна останавливается.

– Что? Что случилось?

– У меня есть еще и фото на документы.

Сюзанна думает. Жанна знает: время работает против них. Одно их присутствие на улице в такое время – уже риск. Но в этот момент Жанна предпочла бы умереть, чем ничего не сделать. Она снова спрашивает:

– Думаешь, мы можем…?

– Ладно, ты права, – резко говорит Сюзанна. – Мы сделаем это, и прямо сейчас.

Когда Сюзанна проскальзывает в подъезд дома на улице Риволи, консьержки уже нет. Накануне, несмотря на позднее время и комендантский час, две кузины тайком пробрались в комнатку мадам Фестенберг на первом этаже и настоятельно посоветовали ей бежать. Старушка долго отказывалась покидать свой дом. «Я ни в чем не виновата», – повторяла она в полусне, пока девушки торопливо собирали ей небольшой чемодан.

Теперь дверь ее комнаты, похоже, была выбита, и никто даже не попытался ее прикрыть. Сюзанна заглядывает внутрь. Стопка газет опрокинута, ящики вывернуты, чайный сервиз разбит вдребезги. Часть этого печального зрелища – результат обыска в поисках компрометирующих документов, но остальное – просто проявление бессмысленной жестокости.

Сюзанна не задерживается, у нее есть конкретная задача, ради которой она идет на большой риск. Накануне, покинув комнату мадам Фестенберг, она зашла к Эмилю, молодому красильщику, увлеченному химией, который поставил себе задачу: научиться выводить все мыслимые и немыслимые пятна. Ради этой цели он перечитал все доступные книги по химии. Проводя опыты, он обнаружил, что смесь дистиллированной воды, тиосульфата натрия и процеженного лимонного сока дает раствор, способный удалить синие чернила марки Waterman, которые чаще всего используют в мэрии. Он рассказал об этом одному своему клиенту, который пролил немного чернил на рубашку. Тот оказался членом группы сопротивления, в которую входила и Сюзанна. С тех пор днем Эмиль работает красильщиком, а ночью подделывает документы.

На этот раз просьба Сюзанны была необычной. Нужно было не заменить еврейскую фамилию – Леви, Саломон или Бенаму – на французскую Дюпон, а сделать наоборот. Гюстав Малле должен был стать Габриэлем Мельхером. Эмилю нужно было стереть, переписать и как можно лучше скопировать подпись Гюстава: букву Г, затем неразборчиво фамилию на букву М, которая вполне могла бы сойти и за «Мельхер». У него как раз оказалось под рукой удостоверение личности, на котором стоял красный штамп со словом «Еврей».

– Надеюсь, он этого заслуживает, – пробормотал Эмиль, протягивая фальшивый документ.

– Ты даже не представляешь насколько, – ответила Сюзанна.

И вот она стоит перед дверью квартиры – той самой, в которую можно попасть с черной лестницы, как ей подсказала Жанна. Она три раза стучит и задерживает дыхание. Несколько секунд ей кажется, что она не справится. Но она думает о Жанне, о мадам Фестенберг и обо всех будущих возможных жертвах этого человека, которому плевать на чужие жизни. Вдалеке слышатся шаги, и дверь открывается.

– Добрый день, месье. Я Симона Дюбуа, работаю секретаршей в национальной полиции. Сегодня утром вашу консьержку, мадам Фестенберг, арестовали и… в ходе обыска у нее в комнате мои коллеги нашли вот это, – она протягивает удостоверение личности.

Гюстав наклоняет лицо к бумаге и тут же бледнеет.

– Какая чушь! Это не я!

– Но это ваша фотография? И, кажется, это ваша подпись.

– Я… я не понимаю… Это невозможно…

– Послушайте, я большая поклонница вашего творчества и не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось. Отчет уже почти готов, он будет передан немцам, и полиция может появиться в любую минуту с официальным ордером. Лично у меня никаких претензий к евреям нет, я просто выполняю свою работу. Но этим утром, когда я услышала ваше имя, я подумала, что должна предупредить вас, чтобы вы, возможно, смогли… ну, уехать куда-нибудь, если у вас есть такая возможность…

– Я не еврей! – перебивает он ее. – Это заговор!

Сюзанна хмурит брови и прячет удостоверение за вырез своего платья.

– Как вам угодно. Мой обеденный перерыв скоро заканчивается, и меня вообще не должно здесь быть. До свидания, месье.

Сюзанна разворачивается и, не оглядываясь, исчезает на лестнице. Завернув за угол, она прижимается спиной к стене дома и чувствует, как ее трясет. В их плане есть слабые места, и неизвестно, сработает ли он. Больше всего она боится, что все обернется против нее и навредит их группе и тем действиям, которые они проводят в более широком масштабе. Но она не могла поступить иначе: ничто не вызывало у нее большего отвращения, чем доносительство.

Полчаса спустя Гюстав выходит из дома с чемоданом в руках. Даже оттуда, где стоит Сюзанна, видно по его глазам, что он напуган и что он больше никогда не будет спокоен.

Она не сразу замечает, что при ней уже нет поддельного удостоверения.

Четверг, 4 июля 2013

Легкое покачивание поезда погружает Алекс в полудрему. Она не спит по-настоящему, но и не бодрствует – это такая тонкая грань между двумя мирами, где порой прячутся мелкие детали, которые оказываются не такими уж и мелкими.

Алекс снова вспоминает рисунок в дневнике своей бабушки, который, с тех пор как она его увидела, не дает ей покоя. Теперь она знает, что даты в дневнике относятся к тому времени, когда ей было четырнадцать лет, а не три года. Она напрягает память, пытаясь понять, что этот рисунок мог бы означать.

На рисунке изображены три черные точки среди десятков нарисованных карандашом цветов. Алекс узнает эти цветы с четырьмя лепестками: бабушка часто рисовала их, когда разговаривала по телефону. Это была ее своеобразная подпись – маленькие цветочки, покрывающие любой клочок бумаги, попавшийся под руку. Так она одновременно могла быть где-то далеко и присутствовать здесь, на месте. Поначалу Алекс думала, что это просто три точки, но потом стала сомневаться. Их расположение было… странным. Она вертела тетрадь во все стороны, наклоняла голову, но кроме двух глаз и носа, нарисованных как-то криво, ничего в голову не приходило.

И вот теперь, в полудреме, эти точки снова всплывают перед глазами и вскоре уступают место воспоминанию, которое до сих пор было зарыто где-то в памяти.

Она подросток и проводит выходные у своей бабушки. Поднимаясь по лестнице с наушниками в ушах, она решает заглянуть в ванную, чтобы проверить, не размазалась ли подводка на глазах. Она толкает дверь и сталкивается нос к носу со своей бабушкой, совершенно голой, выходящей из душа. Алекс застывает на месте и несколько секунд стоит неподвижно, не в силах пошевелиться. Наконец она приходит в себя, извиняется за то, что не постучала, и выходит.

Вечером, лежа в постели, она долго не сможет выбросить из головы этот неловкий момент. Но больше всего ее будет мучить вопрос, почему бабушка, вместо того чтобы прикрыть грудь или лобок, прижала обе руки к верхней части груди.

Туда, где находились три родинки.

Июнь 1991

Николь «где-то далеко в облаках». Так говорят люди, когда не могут понять, где находятся те, кто ускользнул от них. Но сама Николь прекрасно знает, где она. Она в Руане, в гостиничном номере, и вся тяжесть ее желания обрушилась на нее. Она думает только о нем – о его гладкой коже, выпуклых мышцах, горячем дыхании в изгибах ее тела. Она думает о его черных глазах, белых зубах, о губах цвета малины. Она думает о нем все время, кроме тех мгновений, когда пытается не думать, чтобы оттянуть момент, когда уже больше не сможет сопротивляться.

Лежа рядом с ней, едва прикрыв бедра простыней и зарывшись рукой в ее волосы, он говорит: «Такого со мной никогда не было. Я знаю, звучит банально… но мне сорок лет, и я никогда не делал такого раньше».

Подобные вещи случаются вроде бы со всеми и в то же время ни с кем, подумала Николь. Но ей пришлось признать: с ней самой такого тоже никогда не случалось.

Она вернулась в магазин и купила то платье пастельно-желтого цвета, которое не решилась взять в прошлый раз. Зашла в магазин косметики и позволила продавщице убедить себя, что именно эта тушь изменит ее взгляд.

Несколькими месяцами ранее Клодин обронила фразу, которая ее тогда страшно разозлила: «Может быть, ничего не выходит потому, что вы просто не подходите друг другу». Николь тогда охватила волна гнева. Неужели люди не могут перестать раздавать ей свои советы?

– Да в чем дело, в конце концов, тебе что, не нравится Марк? – вспылила Николь.

– Нет, конечно! Я совсем не это имела в виду!

– А что же тогда ты имела в виду, Клодин? Что пары без детей – неполноценные пары?

– Нет, я… нет! Прости, я не хотела…

– Не все жизни похожи на твою. И по правде говоря, ни одна на нее не похожа. Никто не рождается столь вызывающе красивой и не получает всю жизнь именно то, чего пожелает. Со мной случаются и хорошие и плохие вещи. Иногда я сталкиваюсь с трудностями, испытываю боль, страх и, прежде всего, несправедливость. У меня обычная жизнь. И то, что происходит со мной и с Марком, – это то, что бывает с нормальными людьми. Это называется превратностями судьбы.

Клодин залилась краской и не нашла, что ответить. Сегодня Николь думает: а вдруг сестра была права?

На третий день обучения, когда пришло время прощаться, Николь и Найан постарались сделать так, чтобы остаться последними и оказаться лицом к лицу. Они попрощались, соблюдая положенное расстояние. Николь сказала:

– Ну что ж, может быть, когда-нибудь еще увидимся.

И Найан, протягивая руку, ответил с легкой улыбкой:

– Несомненно.

После этого последнего прикосновения они расстались безо всяких обещаний. Так было лучше – они то ли сказали это вслух, то ли подумали про себя, – они уже и сами не знали. Так случается, когда обманываешь сам себя.

В последующие дни, выйдя на работу, Николь словно отсутствовала. Ее спрашивали, всё ли в порядке, не случилось ли чего серьезного, и она отвечала «нет» с печальной улыбкой. Конечно же, случилось нечто крайне серьезное. Все, что она считала неизменным, рушилось на глазах. Она задерживалась на работе, ходила выпить чего-нибудь с Маризой, проводила лишний час в спортзале. Она думала, что избегает своего дома. На самом же деле она избегала Марка.

Однажды, когда она была на работе, зазвонил телефон.

– Компания «Рибас», здравствуйте, – ответила она, как и положено.

– Здравствуйте.

Ему можно было ничего и не говорить. Она узнала его по звонку.

– Чем я могу вам помочь, месье?

– У меня… навязчивая мысль.

– Что за мысль?

– Довольно высокая, брюнетка, миндалевидные глаза, пьянящий запах, родинка возле губ и такая грудь…

От одного звука его голоса по ее коже побежали мурашки.

– Мысль достаточно конкретная, – ответила она.

– Именно. Как мне от нее избавиться?

Николь тихо вздохнула.

– Вы уверены, что хотите… от нее избавиться?

Их связь возобновилась. Они встречались где-то на полдороги, в крошечных деревушках, о которых раньше никогда не слышали, в изгибах узких улочек, в лабиринтах иллюзий. Чаще всего они просто шли рядом, стараясь убедить себя, что не делают ничего плохого. Но достаточно было одного неверного движения, едва заметного касания – и их желание становилось неуправляемым.

Николь была где-то далеко. Иногда Марк обращал на это внимание. Он говорил, что она какая-то странная, но Николь отвечала, что просто устала. Работа, говорила она, никогда не заканчивая фразу. Ложь часто прячется именно в незавершенных фразах. Марк не настаивал – он тоже был «где-то далеко», занят попытками понять, почему он больше не выносит ни малейшего шума, хотя в юности спокойно ходил на гонки «Формулы–1» и не испытывал никаких проблем. Он даже сделал две аудиограммы, но никаких нарушений вроде гиперакузии не выявили. Врач сказал что-то о повышенной чувствительности к звуковым волнам низкой частоты, и Марк воспринял эти слова как утешительный диагноз.

Все говорили, что с ним всё в порядке, и это сводило его с ума.

Марк плохо спит: любой шорох его будит. Недавно в три часа ночи мимо их дома прошел человек, и Марк услышал его шаги по асфальту. Он постоянно находится в состоянии повышенной бдительности, словно его все время подстерегает неведомая опасность.

Николь наблюдает за ним молча. Она видит, как он погружается в свое безумие, но ничего не может сделать. Потому что она сама уже «где-то далеко». Но еще и потому, что понимает – у нее больше нет сил его поддерживать. Однажды вечером, перед тем как выключить свет, когда Марк поинтересовался, не мешает ли ей гул холодильника, она посоветовала ему обратиться к психологу.

Вопреки ожиданиям, Марк согласился. Николь удивлена и даже чувствует себя немного виноватой. Если Марк решился на психолога, значит, ему действительно плохо. Она подумала об этом… и тут же перестала.

Завтра у Найана совещание – этажом ниже ее офиса.

Найан назначил ей встречу на 12:30 в вестибюле, чтобы вместе пойти на обед. План они обговорили накануне по телефону – по той служебной линии, которая становилась все менее служебной. Идея состояла в том, чтобы встретиться случайно («О, Найан, надо же, как ты здесь оказался?»), вспомнить ту совместную стажировку («Помнишь меня, Николь? Семинар по информатике в Руане») и затем непринужденно сказать: «Ты где обедаешь? Может, поедим вместе?»

Разумеется, Найан не собирался обедать ни с кем другим. Сцену они должны были разыграть для свидетелей, и говорить нужно было чуть громче обычного.

В 12:29 Николь поставила ногу на первую ступень лестницы и начала спускаться, держась за перила, потому что именно в такие моменты маловероятное падение кажется совершенно неминуемым. Она глянула в холл и сразу увидела его – манит, как магнит, сказала она себе, решив, что не случайно эти два слова так похожи по звучанию. Она начала улыбаться уже на шестой ступеньке – движение губ было непроизвольным, почти рефлекторным. Она попыталась перестать улыбаться, но все равно улыбалась, когда Найан обернулся и стал смотреть на нее, восхищенно следя, как она спускается по последним ступеням, глядя ему прямо в глаза. Она смотрела только на него, не замечая ничего вокруг, все остальное расплывалось, пока что-то, она сама не знала что – звук или, может быть, движение – не заставило ее поднять голову и взглянуть на второй план. И вот тогда она увидела его. Марка. Тот стоял, выпрямившись, держа руки в карманах, и наблюдал за тем, как его жена преображается при виде другого мужчины. Сколько времени он там стоял? Николь не имела ни малейшего представления. Но если выражение ее лица при виде Найана и выдало ее, то его изменение при виде Марка выдало ее гораздо сильнее.

Марк был мужчиной, рожденным в 1950-е годы, а потому он должен был играть в игру, правила которой едва осознавал сам. Он должен был быть сильным, зарабатывать деньги, сдерживать эмоции, сохранять спокойствие, проявлять мужество, делать вид, что не знает страха, и выносить мусор. Но Марк на самом деле не был таким человеком. В последнее время ему часто хотелось плакать – но слезы не приходили. Он ясно видел, что их брак рушится. Он видел, что Николь стала менее ласковой, менее внимательной, менее открытой. Ее не было рядом, но Марк-то знал, что невозможно быть «нигде». Просто он был настолько поглощен своим внутренним состоянием, что уже не мог иначе. Навязчивые мысли полностью подчинили себе его жизнь. В тот день он пошел к психологу. Скорее ради Николь, чем ради себя. Но, оказавшись в зале ожидания, он не вынес шума вентилятора под потолком и выбежал из комнаты, чтобы укрыться в машине. Он сделал несколько глубоких вдохов, закрыл глаза и попытался успокоиться. Затем, не раздумывая, он завел мотор и поехал к Николь на работу. Ему нужно было ее увидеть, обнять, найти в ней убежище.

Едва войдя в вестибюль, он увидел, как она спускается по лестнице, и странное чувство охватило его. На Николь было красное платье с белыми цветами, золотые серьги и босоножки на каблуках, те, которые она надевала только по особым случаям. Она сияла. Уже много лет он не видел ее такой сияющей. Но радость от неожиданной встречи с былой Николь мгновенно угасла, когда он понял, что она идет к мужчине, стоящему в нескольких метрах перед ним. Его сердце было разбито, но ни на секунду он не почувствовал злости. Его первой мыслью было, что он заслужил это.

Николь подняла глаза, и ее губы дрогнули. Марк узнал это выражение – то, что появляется сразу после удивления. Страх. И тогда он понял, где именно все это время пребывала Николь.

Март 1941

Однажды, когда Жанна помогала матери складывать картошку на чердак амбара, она взяла одну, в форме сердца, и несколько секунд рассматривала ее.

– На этой земле миллионы картофелин, и ни одна не похожа на другую. Так и мы, люди. Интересно, как это возможно…

Мать бросила взгляд на кучу картошки и ответила:

– По-моему, нет ничего более похожего друг на друга, чем две картофелины.

Жанна снова принялась за работу.

Она не знает, почему вспомнила этот разговор тем утром, стоя перед картиной Гюстава. Ей подумалось, что дурные воспоминания прячутся в деталях. Может, она и была всего лишь одной девушкой из миллионов других, но ей достаточно глянуть на эту картину, чтобы стать особенной. Она ненавидела Гюстава, но не могла отрицать красоту его работы, и если она ничего не предпримет, картина уедет куда-нибудь в Германию, чтобы питать нацистскую пропаганду.

Ей придется рисковать своей жизнью, но в тот миг ей казалось, что это не так уж важно. Ее жизнь ничего не стоила. Она вспоминает о дочери, которую ей пришлось бросить. О своей семье, которая рассталась с ней безо всякого сожаления. Однажды она видела, как мать плакала из-за смерти больной свиньи. Там, откуда она родом, у людей желудок больше, чем сердце.

Она приняла решение.

Наступила ночь, и Жанне не положено здесь находиться. Музей охраняют немецкие солдаты, но как раз они, эти недавно прибывшие сюда чужаки, ее не пугают. Она работает здесь почти три года и знает здание как свои пять пальцев. Возможно, даже лучше многих, кто работает здесь дольше. Преимущество тех, кто должен оставаться незаметным, в том, что они так или иначе вынуждены этому научиться. Жанна умеет быть тенью, и пришло время превратить свои слабости в силу.

В самом начале их с Гюставом романа, когда она впервые пришла к нему домой и увидела полотно, на котором он начал писать нечто весьма посредственное, Жанна сказала, что все возьмет на себя. Тогда она просто забрала картину к себе и спрятала под кроватью Сюзанны, не подозревая, что однажды та ей пригодится. Размер холста был такой же, как у того, на котором Гюстав впоследствии написал свой знаменитый пейзаж, восхитивший любителей искусства. Сейчас Жанна прижимает то первое полотно к себе, спрятав его под грязными тряпками, которыми она обычно вытирает пыль в музее. Только что перевалило за три часа ночи. Музей погружен в полную темноту, и даже тоненький серп луны не может пробиться сквозь густые облака, затянувшие небо Парижа. Она знает, что это – та самая ночь. Она знает это уже неделю.

Немецкие солдаты регулярно обходят здание, и следующий обход должен состояться через час. Она знает того, кто отвечает за охрану той части музея, где она сейчас находится. Без сомнения, он самый жестокий из всех, но и самый ленивый. Если она не даст ему повода, он ни за что не сдвинется со своего стула.

Жанна потягивается. Руки, ноги, запястья – все затекло. Весь вечер она провела в шкафу с метлами, выжидая подходящий момент. Второго шанса у нее не будет. Картина Гюстава уже упакована, на крафтовой бумаге написан код, обозначающий содержимое и будущий тайный пункт назначения. Жанна уже начинает понимать отдельные немецкие слова. Например, она знает, что kraft значит «сила». Она также знает, что уже завтра картину поместят в деревянный ящик, и тогда действовать будет невозможно. По крайней мере, так же тихо, как сейчас. То, что полотно не свернули, объясняется просто: сам фюрер распорядился выставить его как можно скорее – в мюнхенской Старой пинакотеке. Он не хочет терять времени. Слухи о молодом художнике Гюставе Малле принимают невероятные масштабы, и Гитлер хочет показать всему миру, что именно он владеет его картиной.

И вот Жанна осторожно принимается за работу: тихонько разворачивает бумагу, вынимает картину, кладет на ее место незаконченное полотно и снова аккуратно все упаковывает. Ей потребовалось всего несколько минут. Ее сердце не колотилось, руки не дрожали, холодный пот не выступил. Она сделала все совершенно спокойно, с полным самообладанием, в глубокой убежденности, что поступает правильно.

Аккуратно ступая вдоль стены большого зала, она направляется обратно, к шкафу с метлами. Этой ночью она уже не сможет выйти, слишком опасно, придется дожидаться утра там же, где она дожидалась ночи – в маленькой каморке, вдали от остальной части музея. Но сначала ей нужно удалить скобы, которыми полотно прикреплено к раме. Завтра, перед тем как уйти, она обернет картину вокруг своей ноги поверх чулка и обвяжет веревкой. Она специально надела свое самое длинное платье, которое доходит ей до щиколоток. Походка, конечно, может показаться немного странной, но она уже несколько дней тренируется ходить дома. Она вышагивает между своей комнатой и комнатой Сюзанны, со старым половиком, намотанным на правую ногу.

Проснувшись утром, она осторожно выбирается из укрытия. Роза уже на месте – в ее кабинете горит свет. Выходить сейчас рискованно, но у Жанны нет выбора. Ее не должно быть здесь, никто не видел, как она пришла сегодня утром. Поэтому ей остается лишь дождаться смены караула, которая произойдет через десять минут, и притвориться, что она выносит мусор.

Картина мешает ей. Слишком сильно затягивать веревку нельзя, чтобы не повредить полотно, и сейчас она ощущает, как оно скользит вверх-вниз по ее ноге на каждом шагу. Тогда Жанна решает сменить тактику и положить полотно в большое металлическое ведро, завернув в газеты и спрятав среди мусора.

В этот момент она видит свое отражение в стекле – напряжение ясно читается на ее лице. Не желая больше тянуть с выходом ни секунды, она хватает ведро и направляется к выходу. Едва переступив порог, она слышит за спиной окрик офицера:

– Stoppen![15]

Жанна медленно оборачивается. Подойдя ближе, офицер спрашивает:

– Мадемуазель, я могу проверить мусорное ведро?

Четверг, 4 июля 2013

– Алекс?

– М-м-м.

– Алекс!

– Что?!

– Я заметил кое-что в твоем семейном реестре.

Алекс ничего не отвечает.

– Ладно, отсутствие реакции – тоже реакция. Ничего страшного. Так вот, в этой книжке, если внимательно посмотреть на твое имя, то видно, что оно написано двумя разными почерками. Это едва заметно, но такое ощущение, что «Алекс» и «андра» написаны разными людьми, как будто конец был добавлен позднее. А если присмотреться к букве «е», можно увидеть, что она немного отличается от остальных. И учитывая, что мы нашли ту открытку, о которой ты пока не хочешь говорить, где стоит имя «Аликс», а тебя зовут Александра, я прихожу к выводу, что твое имя изменили.

– Да, я все это уже поняла.

– Ага. Ладно. Ну, в таком случае, ты не стесняйся делиться информацией. Я сижу на месте номер 17. Оно прямо напротив 16-го. Твоего, значит.

Алекс тяжело вздыхает.

– Я… я совсем запуталась. Ясно одно, от меня что-то скрывали… Иначе зачем было менять имя и фамилию? Зачем менять мою личность?

– Ты знаешь, что я тебе скажу?

– Да. «Позвони матери».

Июнь 1992

Николь лежит на кровати в родильном отделении, прижимая к груди теплый комочек, своего ребенка. Ее лицо утомлено, кожа бледная, но она испытывает ощущение умиротворения. Она не верила, что этот день когда-нибудь настанет. Когда она узнала о беременности, ей понадобилась неделя, чтобы решиться рассказать Марку. Пришлось сделать несколько тестов, чтобы окончательно убедиться: это правда, она беременна. Она шла по улице, повторяя про себя: «Я беременна, я беременна, я беременна». За прошедшие годы она забыла, что в основе этой одержимости лежало искреннее желание, и оно вот-вот должно было сбыться.

Она пригласила Марка в тот самый ресторан, где состоялось их первое свидание, и протянула ему небольшую коробку из-под обуви. Марк посмотрел на нее с удивленным выражением.

– Открой, – велела она, не дав ему сказать ни слова.

Внутри лежала пара крошечных вязаных пинеток, на которые Марк смотрел секунд десять, прежде чем осознал смысл подарка. Николь увидела, что по его лицу было видно, как вся его жизнь пошатнулась, – удивление, волнение, радость. И тогда, сама не зная почему, она почувствовала: второй попытки у них не будет. Вселенная дает им один-единственный шанс стать родителями.

После того как тревоги первого триместра остались позади, беременность протекала идеально. Николь чувствовала себя прекрасно, несмотря на свой возраст, о котором врачи не забывали ей напоминать. «Гериатрическая беременность». Но она никогда еще не чувствовала себя такой молодой.

А потом, одним июньским утром, родилась Аликс. Это было подобно чуду.

Прошел всего год с тех пор, как Николь спустилась по лестнице навстречу Найану на глазах у Марка. В тот день, хоть она и убедилась окончательно в том, что выбор Марка никогда не был ее решением, она почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Марк смотрел на нее, и по его взгляду было понятно, что она потеряла его еще до того, как это произошло. Это ее потрясло.

Вечером, когда она вернулась с работы, Марк ждал ее, сидя в полумраке, свет был выключен.

– Думаю, нам лучше расстаться, – сказал он, когда она еще не успела дойти до кухни.

Комок подкатил к ее горлу, и она не смогла произнести ни слова.

– У меня не получается сделать тебя счастливой, и я не могу жить с этой мыслью, – продолжил он. – Мне нужно проветриться. Я переночую у Жака и Клодин.

Он поднялся, и, когда проходил мимо Николь к двери, его тело обогнуло ее, едва задев – легкое прикосновение, в котором уже обнаруживалась та пропасть, что теперь неизбежно возникнет между ними. Она тут же почувствовала жгучее желание того, что отныне стало для нее недосягаемым.

Марк хлопнул дверью, и она не видела его целую неделю.

Николь просыпалась с тошнотой, которая не отпускала ее весь день и которую она воспринимала как отвращение к самой себе. Как она могла так поступить? Мыльный пузырь, в котором она жила последние месяцы, внезапно лопнул, обнажив весь ужас реальности. История с Найаном теперь казалась ей совершенно нелепой. Она его едва знала. Да, он был красив, обаятелен, но разве можно прожить жизнь с мужчиной только из-за этого?

На шестой день у нее дома раздался звонок в дверь. Это была Клодин.

– Ты не можешь так продолжать! – воскликнула она, увидев сестру, закутавшуюся в халат. – Ты что, на работу не ходишь?

– Я взяла несколько дней отгула.

Клодин нахмурилась.

– Ты хоть ешь что-нибудь?

Николь пожала плечами. Тогда Клодин решительно прошла на кухню и поставила кастрюлю с водой на плиту.

– Ты вообще знаешь, чего хочешь?

– В каком смысле?

– В смысле Марка. Ты знаешь, чего хочешь? – повторила она. – Потому что ты тут мучаешься в своем несчастье, а все ведь зависит от тебя, понимаешь? Да, Марк ранен, конечно, но он без ума от тебя. Он тебя любит, Николь. Конечно же, любит… Так что если он тебе нужен, если он – действительно тот, кто тебе нужен, то верни его. В конце концов, ничего же не было с тем мужчиной, правда?

– Я…

– Ничего не было, Николь, уверяю тебя.

Николь промолчала. Она хотела вернуть свою жизнь, это было очевидно, но не знала, сможет ли она хранить этот секрет в себе. Клодин метнулась на кухню и вернулась с тарелкой макарон с маслом, которую поставила перед сестрой.

– Слушай, такие вещи случаются, не стоит делать из этого трагедию. Главное – чтобы ты сама была уверена в своем выборе. Иногда нужно пройти через сомнения, чтобы прийти к уверенности. Вот, – сказала она, положив на стол пакет из глянцевой бумаги. – Подарок.

Николь достала платье, лежавшее внутри. Ткань была легкой, струящейся, и она не сразу заметила этикетку, прикрепленную к подолу.

– Погоди… Это что, правда Chanel?

– Нравится? – спросила Клодин. – Оно будет смотреться на тебе потрясающе. Это одно из тех платьев, которые сметают любые мужские принципы.

– Но как ты можешь позволить себе такую вещь?

– Это мне подарил Жак. Но оно мне немного великовато.

– Ты могла бы вернуть его, разве нет?

Клодин отмахнулась:

– Не бери в голову. Ты собираешься его примерить?

Николь поднялась наверх и надела платье. Ткань скользнула по коже, идеально облегая изгибы тела. Несмотря на немытые волосы и остатки макияжа недельной давности, Николь почувствовала себя красавицей.

– Собирайся, мы идем гулять! – крикнула снизу Клодин.

В тот вечер Николь встретила Марка в одном из городских баров. Она постаралась выглядеть беззаботной, но, проходя мимо, к столику, где сидели Клодин и Мариза, все же тихонько шепнула ему, что скучает. Она села спиной к нему, но каким-то необъяснимым образом чувствовала его взгляд на себе – в основном благодаря сводкам Маризы.

Марк продержался два месяца. Николь они показались вечностью, но она тем не менее смаковала их. Каждый раз, когда он стоял прямо, холодно и непреклонно, она представляла, что почувствует, когда он наконец сдастся. Даже когда он бывал резок, даже когда игнорировал ее, даже когда, казалось, он одновременно и любил и ненавидел ее, Николь верила. Она видела в его жестах все то, чего он не мог высказать.

Однажды вечером, когда они снова оказались в одном и том же баре, с Николь заговорил мужчина, пока она делала заказ у стойки. Она вежливо отвечала на вопросы незнакомца, когда Марк заметил их. Он ничего не сказал, предпочитая притвориться, что такова отныне их новая реальность. Но после нескольких бокалов, не выдержав, он подошел, взял Николь за руку и отвел в сторону. Он долго смотрел на нее, ведя борьбу с бесконечным множеством противоречивых чувств, а затем взял ее лицо в свои ладони и поцеловал. Поцелуй был мучительным и освобождающим одновременно.

Это было десять месяцев назад. С тех пор родилась маленькая девочка – Аликс, «та, что отгоняет врага». Имя выбрал Марк.

В день родов он был на седьмом небе от счастья. Он не думал, что может так сильно любить существо, с которым еще несколько часов назад был незнаком. В последующие недели дыхание этого младенца успокаивало его. Он ни о чем другом не думал, даже шум кофемашины у соседа перестал его беспокоить. Ему казалось, что все позади, что отцовство изменило его интересы, положив конец навязчивым мыслям.

Но это длилось недолго.

1950

Вскоре после Освобождения Жанна устроилась продавщицей в магазин La Samaritaine. На первом этаже, за своим прилавком из стекла и металла, она теперь продает дамские сумки. Еще когда она работала в музее, ее привлекал этот аксессуар, которого в ее прежнем мире просто не существовало. Она думала, что именно в нем кроется часть загадки пустых рук парижанок. Кроме того, Жанна заметила, что разные модели, марки, формы сумок несут в себе разный посыл, и вскоре увидела в этом форму молчаливого самовыражения. Сумка позволяла женщине рассказать другим, кто она есть.

Жанна обожает свою работу. Конечно, ей не хватает искусства, но после всего пережитого она не прочь сохранять некое расстояние между собой и живописью. К тому же работа здесь, в этом невероятном месте, наполняет ее гордостью. Первый этаж всегда залит дневным светом, который проникает через огромный стеклянный купол, парящий над верхними этажами с их балконами. Мозаичная плитка на полу образует изящные узоры, на которые мягко падает свет подвесных люстр. Но больше всего ей нравится воздух, пропитанный тонкой смесью ароматов: духов, запаха новой кожи и натертого воском дерева. Жанну окружают изысканные предметы, один красивее другого, и она прекрасно понимает, что если бы она здесь не работала, то, вероятно, никогда не решилась бы даже переступить порог подобного магазина.

На работе Жанна подружилась с Анриеттой, молодой девушкой, которая работает в отделе косметики. С конца войны, несмотря на повсеместный дефицит, эта отрасль переживает настоящий подъем. Парижанки теперь мечтают только об одном: вернуть себе ухоженный женственный облик. Жанна вспоминает, как ее мать говорила, что косметика предназначена только для легкомысленных женщин, и она разрывается между желанием порвать со своей прошлой жизнью и неспособностью сделать это. Анриетта часто предлагает ей сделать макияж, но в душе Жанны с юности посеяно что-то такое, что не позволяет ей согласиться. Поэтому она всякий раз вежливо отказывается.

Но однажды Жанна наткнулась на рекламу, которая буквально приковала ее взгляд. Лицо женщины, нарисованное от руки неким Рене Гро для губной помады «Красный поцелуй» от Dior. Линии очень простые, но Жанна находит образ восхитительным. Он затронул ее так же глубоко, как затронула когда-то картина Мане. И тогда ей вдруг стало ясно то, что она раньше никак не могла сформулировать: облик, в котором она предстает перед миром, – это тоже искусство. Макияж не может быть пустяком.

В тот день она согласилась, чтобы Анриетта ее накрасила.

И именно в тот день Пьер, молодой сапожник, которого Жанна встретила когда-то, едва приехав в Париж, вошел в дверь La Samaritaine. Он пришел за нитками, иглами, кожей и красками. А нашел свою будущую жену – Жанну, чьи ярко-красные губы притягивали взгляд так, что за прилавком было видно только ее одну.

Четверг, 4 июля 2013

Сидя за столом – складной доской, которая откидывается от стены, – Алекс пьет кофе. У нее мало места, но она любит принимать гостей. В прошлом году она собрала все свои сбережения и купила духовой шкаф. Жозеф посмеялся над ней. В их возрасте, мол, копят на поездку, кроссовки или смартфон. Но никак не на духовку. Алекс не волнует, что думает Жозеф, как, в общем-то, и все остальные. Готовка ее расслабляет, и ей надоело все делать в микроволновке. Ничто в жизни не утешает больше, чем вкусная еда.

Алекс включает духовку. Да, она кажется огромной по сравнению с размерами комнаты. Но на самом деле она такая же, как любая другая духовка в мире. Алекс это знает, потому что ей пришлось все измерить, чтобы убедиться, что та поместится. Стандартный размер – 60 × 60 × 55. «Короче, духовка как духовка», – сказал тогда Жозеф. Она лишь пожала плечами.

Алекс обрезает окорок с одной стороны, кладет его в форму и ставит в духовку.

– Зачем ты отрезаешь кончик окорока? – спрашивает Жозеф.

– Потому что это кончик окорока.

– Ладно, с этим разобрались, а зачем ты его отрезаешь?

– Не знаю, так положено. Кончик надо отрезать, и все.

Жозеф поднимает бровь.

– Это мамин рецепт, – продолжает Алекс. – Она всегда отрезала кончик окорока. Я думаю, у нее была для этого веская причина.

– Ты ее спрашивала?

– Нет.

– Понятно.

– Передай мне тимьян.

– Это который?

– Баночка справа.

– Тебе стоит спросить у нее, – говорит он, доставая телефон из кармана.

– Когда все придут, убери его в коробку вместе с остальными.

– Да ладно, Алекс, не переживай. Я знаю правило. За столом к телефонам не прикасаемся, это дает нам право есть то, что ты приготовила.

Она улыбается.

– Ну все, давай, звони маме, спроси про этот кончик окорока.

– Ох, опять ты за свое! Не отвяжешься, да?

Она тяжело вздыхает, достает телефон из заднего кармана джинсов и набирает номер матери. Она прекрасно понимает, что Жозефа интересует вовсе не окорок.

На третьем гудке мама отвечает.

– Мам, это я. Готовлю по твоему рецепту запеченный в духовке окорок и хотела спросить, зачем нужно отрезать у него кончик?

Разговор длится не больше двух минут. Алекс говорит: «М-м-м», «Да, знаю», «Ладно» – потом кладет трубку и поворачивается к другу.

– Ну что? Тайна кончика окорока раскрыта?

– Нет. Она сказала, что так делала ее мать.

– Понятно… А тебе не захотелось спросить что-нибудь еще?

Но тут раздается звонок домофона, и Алекс идет к двери. До Жозефа доносится радостное: «Это мы-ы-ы!» – и через несколько минут в дверях появляются Себастьян и Жюли.

Обстановка за столом теплая, друзья смеются и разговаривают. Но Алекс все время ужина мысленно где-то далеко. Ей не дает покоя эта история с кусочком окорока, который она отрезает только потому, что так делает ее мать, а та, в свою очередь, лишь повторяет за собственной матерью. Сколько же вещей передается от женщины к женщине, не подвергаясь ни малейшему сомнению? Просто потому, что «так принято» и «так было всегда»?

Но главный вопрос, который мучает Алекс, тот, на который прежде всего нужно найти ответ, – почему же все-таки ее бабушка отрезала кончик окорока?

Июнь 1994

На двухлетие дочери Николь и Марк устроили у себя праздничный обед. Николь пригласила мать и трех своих подруг, Жака и Клодин, Маризу и ее нового спутника Сержа, Боба и Люси, нескольких коллег, товарищей по футболу, ребят из музыкальной группы, а также некоторых соседей. Они отмечали два года Аликс, но, возможно, вместе с этим отмечали и все те годы, которые этот второй день рождения позволял забыть.

День выдался теплый и солнечный. Стол накрыли в небольшом саду, и Аликс переходила из одних рук в другие, довольная тем, что была в центре внимания. Ее бабушка, дядя, тетя, крестные, знакомые и незнакомые лица – все кружились вокруг нее. Ей подарили множество игрушек, и они все были интересными, но интереснее всего, конечно, была подарочная бумага, в которую они были завернуты.

После обеда Николь уложила дочь спать, и праздник продолжился. Остальные дети были постарше – они сидели в гостиной перед телевизором. Жюльен, сын соседа, принес свою игровую приставку и уговорил остальных подключить ее, чтобы поиграть в «Марио».

Спускаясь по лестнице, Николь подумала, как ей повезло: Аликс – удивительно спокойный ребенок, не капризничает и спит, несмотря на шум, шаги по лестнице, хлопанье дверей, смех, звуки видеоигр и крики проигравших. Николь говорит себе, что, наверное, есть в жизни какая-то справедливость: после долгих лет ожидания у нее наконец есть ребенок и он – чудо.

Она ставит приемник радионяни на кухонный подоконник. Со своего места она, конечно, звука не услышит, но увидит мигающий сигнал, если Аликс начнет плакать. Она возвращается к гостям. Марк уже начал разливать кофе. Гости вытягивают ноги, чтобы дать отдых переполненным желудкам. Жак шутит – Николь его не слышит, но все вокруг громко смеются. Она садится, но тут же начинает мигать радионяня. Николь встает, подходит к устройству и прикладывает его к уху: Аликс не издает ни звука – это голоса детей на лестнице включили датчик. Наверное, она неправильно настроила чувствительность. Николь колеблется: пойти проверить или нет? Есть риск разбудить дочь, а ведь та может проспать еще целый час. Она возвращается за стол, объясняет Марку ситуацию и просит его время от времени тоже посматривать на приемник. Не очень приятно, думает она, глядя на прибор. Теперь ее мысли будут заняты им, вместо того чтобы спокойно наслаждаться часом покоя.

– Не переживай, – говорит Марк. – Она в кроватке, ничего с ней не случится. В худшем случае – чуть поплачет.

Начинается игра в дартс. Марк встает, проходит мимо радионяни и, подняв большой палец, показывает жене, что всё в порядке. Николь расслабляется. Иногда материнство ее угнетает, заставляя испытывать постоянное чувство тревоги – даже из-за таких пустяков, как дневной сон. Кажется, Марк все воспринимает иначе. Он не выглядит сильно озабоченным плачем дочери и не думает о всевозможных трагедиях, которые могут случиться в жизни. Иногда Николь с ностальгией вспоминает свою прежнюю жизнь. Она и не подозревала, насколько тогда была свободной, беззаботной. Но вместе с этим приходит чувство, которого она раньше не знала, – чувство вины. Она же так хотела этого ребенка. Как она может так думать?

Марк снова идет на кухню за пивом. Он забывает прислушаться к радионяне, на которой снова мигает лампочка. Николь вздыхает, уже собирается встать, но Марк возвращается, наклоняется к прибору и поднимает большой палец.

В этот момент Мариза хватает подругу за руку:

– Может, мы тоже во что-нибудь сыграем, а?

Она достает из сумки колоду карт и начинает раздавать. К ним присоединяются Клодин и Люси – они будут играть в белот. Игра увлекает Николь, она сосредоточивается на партии. Иногда Марк проходит на кухню, открывает холодильник, берет очередную бутылку и уходит, но она этого уже не замечает – они с Маризой ведут по очкам. Но когда Николь подсчитывает очки, она вдруг замечает Марка, с нахмуренным видом прижимающего к уху приемник. Он стоит так целую минуту, пока к нему не подходит Жак. Тогда Марк вдруг роняет устройство, будто его застали за чем-то запретным. Николь поднимается, но Мариза удерживает ее:

– Ты что, шутишь? Хочешь уйти сейчас? Мы же выигрываем!

Она снова садится. Жак и Марк все еще о чем-то разговаривают, потом Марк исчезает и возвращается через несколько минут с Аликс на руках – девочка все еще сонная, с заспанным лицом.

Вечером, когда все ушли и Аликс уложили спать, Марк садится напротив выключенного телевизора. Он опускает лицо в ладони, глубоко вдыхает, потом откидывается на спинку дивана.

– Ты в порядке? – спрашивает Николь.

– Да…

Она бросает свои дела и садится рядом.

– Вы сегодня немного перебрали, да? – говорит она с улыбкой.

– Не особо, – пожимает он плечами.

Николь кладет голову ему на грудь. Ее глаза закрываются от усталости, когда Марк продолжает:

– Когда я взял радионяню…

– М-м-м?

– Я услышал голоса.

– Голоса? – переспрашивает Николь.

– Да, я слышал, как кто-то разговаривал, должно быть, в коридоре, наверху.

– И что говорили эти голоса? – спрашивает Николь рассеянно.

– Они говорили, что Жак забрал картину.

Теперь Николь уже не спит. Она выпрямляется и смотрит Марку прямо в глаза:

– Ты о чем?

– Я знал, что ты мне не поверишь.

– Я тебе верю, но позволь мне хотя бы удивиться.

– Я не все расслышал, звук был плохой… но, Николь, клянусь, эту фразу я слышал ясно.

– И кто это сказал? – продолжила Николь.

Марк отвечает не сразу, он думает.

– Не знаю. Кажется, это был женский голос. Но она говорила очень тихо. А из-за этого шума внизу и из-за помех… Я не узнал.

Николь ничего не говорит. Она встает, ставит на место вазу, которую убирали днем, чтобы дети ее случайно не опрокинули.

– Вот видишь? Ты опять думаешь, что я сошел с ума, – говорит он.

– Нет, я так не думаю. Но, может, ты просто ослышался? С твоими проблемами со слухом это было бы не удивительно, правда?

– Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом.

– Марк, я уже говорила тебе: во всю эту историю с картиной я ни на секунду не верю.

– А как ты тогда объяснишь тот случай на дне рождения твоей матери?

Июль 1984

Десять лет назад, на 60-летие матери, Николь и Клодин организовали ужин. Ничего особенного – дома, в небольшой компании. В любом случае правила уже многие годы были одни и те же: «Я ненавижу сюрпризы – не вздумайте мне их устраивать». К этой фразе мать обычно добавляла: «Если только это не шикарная сумка от известного бренда». На это раз сестры решили все же отметить событие как следует: Клодин взялась за покупку сумки, а Николь – за все остальное.

Когда Жанна вернулась с работы, дверь оказалась запертой, чего никогда не случалось, ведь Пьер обычно возвращался раньше нее. Она раздраженно вздохнула: теперь придется искать ключи на самом дне огромной сумки, куда она сваливала все подряд – шарф, зубную щетку, пару носков, блокнот, швейцарский нож, ручки. Каждое утро она уходила из дома так, будто не собиралась больше возвращаться.

Наконец, отыскав тяжелую связку, она обнаружила, что в замке уже торчит ключ изнутри и что вставить свой она никак не может. Тогда Жанна с силой позвонила в дверь – день и без того выдался ужасный. В книжном, где она работала, клиенты становились все невыносимее. Одни, с чрезмерно раздутым самомнением, объясняли ей, что «на самом деле нужно читать», другие, которые искали книгу, спрашивали примерно так: «Ну, знаете, там про любовь, да-да, и что-то красное на обложке. Или синее. И автор американец, кажется, блондин, и в его фамилии есть буква "е". Ну как же так, вы ведь работаете в книжном!» Да, конечно. Но, к счастью, еще недолго. Через несколько месяцев Жанна уходит на пенсию. И тогда она сможет читать то, что сама захочет, не обращая внимания на этот бешеный ритм книжных новинок, от которого давно сошел с ума издательский мир. В прошлом году, например, вышло 35 000 новых книг, включая переиздания. Ей нужно было бы все это перечитать, чтобы отвечать на вопросы клиентов, которые в любом случае спрашивают все одно и то же: Дюрас или Эрно.

Она любила свою работу, но если бы не этот ключ в замке, который не давал ей попасть домой, она бы любила ее еще больше. Жанна была сыта по горло бесконечными «Я ищу книгу…». Неужели люди не могут хотя бы попытаться не начинать все свои фразы с этих трех слов? Она сама пообещала себе никогда не говорить в ресторане: «Я хочу поужинать». В конце концов, это вопрос уважения. Нельзя же заставлять людей вечно слышать одно и то же.

Наконец Пьер открыл дверь. Он тут же заявил:

– Это вовсе не сюрприз!

Надо сказать, что стоял он под гирляндой букв, которые явно утверждали обратное. Клодин примчалась из гостиной следом за отцом.

– Предлагаю сразу вручить подарок, – сказала она, бросив быстрый взгляд на недовольное лицо матери.

Жак взял свою тещу за плечи и усадил ее во главе стола.

– Вы отсюда никуда не двигаетесь, мы обо всем позаботимся. И да, это не сюрприз, – повторил он.

Все засуетились на кухне, а потом расселись вокруг Жанны. Николь поставила в духовку окорок – фирменное блюдо матери.

– Это, конечно, не будет так вкусно, как у тебя, но я точно следовала твоему рецепту!

– Уверена, все будет великолепно, – сказала мать, положив свою руку на руку дочери.

Это длилось всего несколько секунд, но Николь была тронута. Отношения между ними всегда были сдержанными. Совсем не такими, как у Жанны с младшей дочерью. Конечно, и Николь совсем не похожа на Клодин: она более замкнутая, серьезная, не склонная к проявлению чувств. Она никогда не была особо ласковой – по крайней мере, все так говорили, и она сама в это поверила. Но сейчас – рука матери на ее руке, теплая улыбка, взгляд, полный благодарности, – Николь не знает, как это объяснить, но у нее перехватывает дыхание. Она чувствует, как бьется сердце в груди, а на глаза наворачиваются слезы. Тогда она быстро встает из-за стола, чтобы пойти за чем-нибудь на кухню. За солью, например.

Несколько секунд она стоит, прислонившись спиной к кухонной двери. Она вдруг понимает, как сильно все это давит на нее: ребенок, который так и не появляется, «нормальная» жизнь, которая никак не хочет быть нормальной. Порядок вещей, больше похожий на «беспорядок вещей». Она закрывает глаза, вытирает несколько редких слезинок рукавом, делает глубокий вдох и возвращается в столовую.

Остальные продолжают болтать как ни в чем не бывало. Марк разговаривает с Клодин, Жак – с Пьером. Когда дело доходит до десерта, Николь выносит торт, украшенный свечами. Лимонный пирог с безе – любимое лакомство Жанны с давних пор. Жак берет гитару и начинает петь. С каждой нотой Николь становится все легче, Марк нежно кладет руку ей на спину, глаза Жанны светятся от смеха, а Клодин раскачивается на стуле в такт музыке. Должна была прийти пара друзей родителей, но в последний момент они отказались. Ничего страшного, – пожалуй, так даже лучше. Подарок вручают, и когда под разорванной оберткой появляется логотип знаменитого бренда, у Жанны вырывается возглас восторга и удивления.

– О! Не может быть! Вы что, с ума сошли?

– Ну, немного так и есть, – признается Пьер.

Все смеются.

– Если бы я могла представить, что однажды у меня будет такая сумка… То есть… это же сумка самой Жаклин!

– Кеннеди, – уточняет Пьер для «молодого» поколения. – Понимаю, что иногда нужны субтитры.

Жанна встает, делает несколько шагов с сумкой на плече – и вдруг застывает.

– Но что подумают люди?

– Что вы богаты. Или что вас любят, – отвечает Жак. – Короче, только хорошее!

Жанна продолжает есть не снимая сумки – она боится ее испачкать, поэтому не решается прикоснуться ни к ремешку, ни к дорогой коже, которую прижимает локтем к животу. Всю жизнь она любила простые вещи, но шикарная сумка – это ее тайная страсть. Жанна всегда плохо переносила более чем скромные условия жизни, в которых она росла. Но страдания ее проистекали из трудности сводить концы с концами, а не из сравнения себя с другими. У Жанны никогда не было несбыточных желаний.

После ужина она пошла за своей старой сумкой, чтобы переложить из нее вещи в новую, шикарную, только что полученную. Она устроилась чуть в стороне, возле журнального столика, и у Николь сжалось сердце при виде матери, присевшей на корточки с детским выражением лица. Сумка стоила целое состояние, но вид счастливой матери, получившей компенсацию за свои прошлые лишения, был бесценен.

Разговоры продолжились без нее. Речь зашла о работе, а также о предстоящем в конце месяца выходе Пьера на пенсию.

– Что ты собираешься делать, папа? – спрашивает Клодин. – Очень важно все предусмотреть, а то это станет слишком большим шоком для тебя.

Пьер смеется:

– Если бы ты знала, как я жду этого «шока»! Буду ждать его прямо здесь, – говорит он, указывая на диван. – Устроюсь поудобнее перед телевизором.

Николь повернула голову в сторону гостиной, и ее взгляд зацепился за предмет над камином.

– Знаешь, что тебе стоило бы сделать? – говорит она. – Избавиться от этого ружья. Оружие в гостиной… по-моему, это выглядит не очень хорошо.

– Да, пожалуй. Двадцать лет назад я еще гонял с ним соседских котов, а теперь…

– Папа! Ты шутишь, надеюсь.

– Конечно, милая, – говорит он, излишне демонстративно подмигивая своим зятьям.

– А что за модель? – спрашивает Жак.

– О, это винчестер. Очень хорош для мелкой дичи… но все же нужно быть осторожным. Из него вполне можно убить человека.

Марк встал и пошел заварить кофе без кофеина. Вернувшись, он разлил его всем за столом.

Пьер только что допил свой дижестив, и теперь на его лице было то блаженно-умиротворенное выражение, которое появлялось у него всякий раз после сытной трапезы. Он был немного рассеян, подремывал, время от времени с опозданием вмешивался в разговор, когда тот переходил уже на другую тему. Зятья мягко подтрунивали над ним: «Эй, Пьер, поезд уже ушел!» Он с нежностью смотрел на жену, все еще занятую перекладыванием своих многочисленных вещей из старой сумки в новую. Скрестив руки на округлившемся животе, он тихо вздыхает:

– Если бы она тогда продала свою картину, могла бы купить себе десять таких сумок.

– О чем ты, папа? – спрашивает Клодин.

– М-м-м… Что? Ты что-то сказала, милая?

– Нет, это ты что-то сказал.

– Да, я подумал, что нужно починить водосток.

Все переглянулись, не решаясь ничего сказать. В этот момент к столу вернулась Жанна.

– Ну вот! Так еще лучше, с моими вещами внутри! Что-то случилось?

– Ты стала еще красивее! – воскликнул Пьер.

По дороге домой Марк не проронил ни слова. Но, как только они переступили порог, он не удержался и заговорил о том, что сказал Пьер:

– Забудь, он просто выпил лишнего.

– Да, немного. Как и мы все, но…

– Ты имеешь в виду, как ты, – перебила Николь.

– Перестань. То, что ты почти не пьешь, не означает, что все остальные становятся пьяными после двух бокалов. Пьер выпил, да, но пьяным он не был.

– У мамы есть одна старая картина, которую она когда-то купила на барахолке. Наверняка творение какой-нибудь скучающей пенсионерки. Отец всегда подшучивает над вещами, которые мама накапливает и с которыми, к его большому огорчению, никак не может расстаться.

Марк не соглашается с Николь. Это вовсе не было похоже на шутку. И это не первый раз, когда тесть затрагивал ту историю с картиной. Полгода назад Марк даже случайно услышал телефонный разговор, в котором Пьер пытался застраховать произведение искусства на случай кражи.

Год спустя Пьер упал с лестницы.

Февраль 1953

Когда Жанна понимает, что она беременна, ей кажется, что земля уходит у нее из-под ног. Она любит Пьера, и Пьер любит ее. Они даже поженились три месяца назад – скромная свадьба в узком кругу, в небольшом ресторанчике на улице Соваль, в нескольких минутах от La Samaritaine. Но ее тело помнит, и разум не подчиняется. Она так и не оправилась от того страшного испытания, через которое ей пришлось пройти. С тех пор как она узнала о беременности, Жанна не перестает всматриваться в лица маленьких девочек, которых встречает на улице, надеясь разглядеть в них черты Даниэль. Сейчас ей было бы тринадцать лет. Она думает «было бы», но ведь Даниэль просто тринадцать, и с этим согласованием времен она никак не может смириться, это одновременно худшее и лучшее из того, что могло случиться.

Каждое утро Жанну мучает ужасная тошнота, которая не проходит до самого вечера. Она говорит себе, что это ее тело протестует, что оно не согласно, не хочет вновь пережить подобное. Жанна так страдала, когда ее грудь, полная молока, вдруг оказалась ненужной – некого было кормить. Но она ничего не говорит Пьеру, никому не говорит. Если он узнает, что у нее был ребенок до него, что он подумает? Нет, правда, о таких вещах не говорят. Одна лишь Сюзанна знает, и Жанна дает себе слово, что, пока она жива, никто другой и не узнает.

Пьер же вне себя от счастья. В конце концов, он уже не так молод – двадцать девять лет. Он любит повторять, что все это время ждал, когда судьба вновь сведет его с той прекрасной незнакомкой, которую послал ему случай в 1938 году. Первое время после их встречи он надеялся, что она снова войдет в сапожную мастерскую, где он тогда работал. Он даже вздрагивал каждый раз, когда звонил колокольчик над дверью и входил клиент. Но в итоге пришлось ему самому отправиться на ее поиски – шутил он. Ведь именно так поступают настоящие принцессы: они ждут.

Теперь Жанна ждет, когда закончится ад этой изнурительной беременности. И вот однажды это происходит. Одним октябрьским утром у нее отходят воды. Все происходит внезапно, но больше всего поражает то, что это день в день совпадает с датой 13 лет назад, когда, сидя на скамейке в Тюильри, Жанна отдала свою дочь незнакомке. Тринадцать лет разделяют то горе и это рождение.

Жанна видит в этом дурное предзнаменование.

В первые дни после родов Жанна много плачет. Акушерки говорят о гормонах и о послеродовой депрессии, baby blues – новом термине, пришедшем из Соединенных Штатов. Предполагалось, что она продлится не больше двух недель, и потому на пятнадцатый день Жанна проглатывает свои слезы. Она делает вид, что все хорошо, улыбается и отвечает: «Да, я очень счастлива». Но в глубине ее души царит сплошной мрак. Она механически выполняет свои обязанности. Ее дочь Николь ни в чем не нуждается: она сытая, чистая, ухоженная. Но Жанна не может дать ей большего. Она не может говорить с ней, не может обнять, прижать к себе сверх необходимых жестов, которых требует уход: подержать после кормления, умыть у раковины, уложить в коляску. Что-то внутри ее удерживает. Вероятно, некий защитный механизм, который бережет ее от того, чтобы привязаться к этой девочке, так похожей на ту, что была у нее тринадцать лет назад.

Каждый вечер, укладывая дочку спать, Жанна смотрит на нее. Ей хотелось бы чувствовать любовь, но другое чувство все затмевает – чувство вины.

А потом, два года спустя, рождается Клодин, и что-то в ней словно исправляется, становится на свое место. Жанна любит Клодин с первой секунды. Это несправедливо, но так уж есть. В тот самый миг, когда акушерка кладет теплое, мягкое тельце ей на грудь, она испытывает ощущение полноты. Она как будто наполнена до краев – именно так она потом напишет в своем дневнике. Два года назад Николь заполнила пустоту. А Клодин породила ту гору чувств, которая зовется материнством. Благодаря второй дочери Жанна наконец вынырнула на поверхность жизни.

Она осознает, насколько разные две ее девочки и насколько их привязанность друг к другу избавляет ее от необходимости любой ценой быть «идеальной матерью» для обеих. Она больше не единственный источник любви для ребенка, которого, возможно, однажды придется «отдать», – и эта мысль, пусть и иррациональная, приносит ей освобождение.

Жанна, Пьер, Николь и Клодин – семья.

Когда ее спрашивают, сколько у нее детей, Жанна отвечает: двое. Но в глубине души у нее их всегда будет трое. Это ее самая большая тайна. Та, которую она поклялась никогда не раскрывать. Да и зачем? В конце концов, это никого, кроме нее, не касается.

Четверг, 4 июля 2013

Гости только что ушли, и Алекс падает на диван. Она несколько раз вертит телефон между большим и указательным пальцем, прежде чем решается открыть контакты и позвонить матери.

– Алло?

– Да, мама, это я.

– Как ты, Александра?

– Все хорошо. Слушай…

Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и продолжает:

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что на самом деле произошло 11 августа 1996 года.

11 августа 1996

Николь и Марк идут на ужин в дом под номером 38. Николь до сих пор так называет дом своих родителей, потому что, несмотря на то что Пьер умер больше десяти лет назад, она никак не может заставить себя говорить «у мамы». Поэтому просто «тридцать восемь», в тупике Моцарта – вполне подходит. Цифры позволяют обойтись без эмоций.

Она держит маленькую ладошку своей дочери в руке и слушает историю, которую та ей рассказывает. Николь почти ничего не понимает, главным образом потому, что в каждой фразе не хватает многих слов, но ничто не доставляет ей большего удовольствия, чем эти рассказы. Когда они переходят дорогу по пешеходному переходу, Марк, идущий немного позади, кричит во все горло:

– Осторожно!

В ужасе Николь со всей силы дергает за руку Аликс, чтобы прикрыть ее своим телом. Машина, ехавшая с умеренной скоростью, резко останавливается прямо перед ними. Николь узнает за рулем Жака. Он широко улыбается и дружелюбно мигает им фарами. Из салона наружу громко льется музыка, и Николь узнает мелодию «Макарены». На пассажирском сиденье Клодин радостно машет племяннице, которая так и не поняла, что произошло. Николь оборачивается и смотрит на Марка. Ее сердце все еще колотится, дыхание сбивается, и она не в силах вымолвить ни слова. Она гадает, что могло взбрести в голову ее мужу, чтобы он так испугался? По его глазам видно, что тот так и застыл, он все еще в панике, как будто Жак действительно затормозил в самый последний момент и чуть не сбил их.

– Ты с ума сошел, так гонишь! – сердито кричит он.

Жак и Клодин переглядываются с легкой улыбкой, решив, вероятно, что Марк просто шутит.

– Марк… ты, наверное, просто задумался. Уверяю тебя, машина ехала медленно, – говорит Николь.

– Ты заодно с ними, да? – кричит он с яростью.

– Что ты несешь?

Марк с размаху пинает мусорный бак и уходит, не добавив ни слова.

За столом не хватает только Марка. Атмосфера довольно натянутая, никто не решается упомянуть недавний инцидент, и разговоры остаются поверхностными. Жанна не совсем понимает, что происходит, но без возражений принимает объяснение Николь:

– Марк забыл свой бумажник. Скоро вернется.

– А, так он собирается заплатить за ужин? – шутит Жанна.

Ответа она не получает и лишь пожимает плечами. Через четверть часа Марк без стука открывает входную дверь, – на голове у него кепка, нахлобученная почти на глаза. Он выглядит немного спокойнее, чем раньше, но ни Жак, ни Клодин не решаются пошутить.

Стол накрыт на улице, на нем скатерть с геометрическими узорами желтых, коричневых и оранжевых оттенков. Жак занимается барбекю. С тех пор как умер Пьер, забота о приготовлении мяса на углях перешла к нему, и Марк видит в этом своего рода «унаследованную традицию», к которой его самого не допустили. Наблюдая за своим другом в белом фартуке, Марк невольно спрашивает себя: а точно ли это единственное, что досталось Жаку от их тестя?

– Принеси, пожалуйста, кувшин с водой из кухни, – просит Жанна.

Марк послушно идет в кухню. Значит, всё, что ему доверяют, это сходить за водой. Когда он возвращается, за столом все смеются до слез.

– Над чем смеетесь? – спрашивает он, стараясь говорить безразлично, ставя кувшин на стол.

– Да так, – отвечает Николь, отдышавшись, – Жак пошутил, но шутка совершенно дурацкая, не стоит даже повторять.

– А судя по вам – так очень даже смешная, – говорит он, не отрывая глаз от жены.

Николь это раздражает, но она не подает виду и все же объясняет:

– Он сказал, что с этим мясником нужно быть осторожнее – как бы он не подсунул нам ослятину.

– И это вас так развеселило? – спрашивает Марк с подозрением.

– Вот видишь, я же говорила, дурацкая шутка. И к тому же вырвана из контекста.

Марк хмурится. У него неприятное чувство, что его держат за идиота, но и на этот раз он ничего не говорит. Однако его вдруг охватывает приступ кашля. В последнее время это с ним случается все чаще – кашель, который невозможно остановить, особенно по вечерам, перед сном. Из-за этого он плохо спит или не спит вовсе и от усталости сходит с ума. Он вспоминает инцидент с машиной и раз за разом прокручивает в голове одну и ту же сцену. Жак должен наконец перестать считать, что законы, по которым живет общество, на него не распространяются. Он ехал слишком быстро – и точка. Марк продолжает кашлять. Он думает о враче, который сказал ему, что кашель, скорее всего, психогенный – вызван стрессом.

– Вы в последнее время испытываете стресс? – спросил тогда врач.

– Не больше обычного.

– Может быть, на работе?

Работа… все то же самое, только хуже. Никто больше не покупает добротные туфли. Главное в обуви теперь – не удобство и прочность, а «стиль». Люди меняют обувь так же часто, как рубашки, но почему-то больше не покупают ее в магазине «Кожа и шнурки». Марку пришлось уволить единственную сотрудницу, просто потому что он не мог больше обеспечить себе нормальную зарплату. Теперь он работает вдвое больше, чем раньше, за те же деньги, что и десять лет назад. И при этом он ненавидит этот чертов магазин. Николь все время говорит ему, чтобы он все бросил и занялся чем-то другим. Только вот чем? Всю жизнь он занимался только этим.

– Марк?

Николь кладет руку на его плечо, и он вздрагивает.

– Ты уверен, что всё в порядке?

– А? Да-да…

– Уже поздно, я пойду уложу малышку, – говорит Николь.

– Оставь, я сам.

Поднимаясь из-за стола, Марк опрокидывает бокал красного вина. Он извиняется, ловит на себе осуждающий взгляд жены, пытается вытереть пятно салфеткой, но Жанна останавливает его:

– Только не салфеткой! Ладно, оставь, я сама. Поставлю сразу стирку. Иди лучше уложи Аликс.

Марк отходит от стола, а Жанна объявляет:

– Все поднимаем свои тарелки! Меняем скатерть!

Дочь сидит на коленях у своей старшей кузины. Она немного ворчит, когда отец объявляет, что пора спать, но он обещает рассказать ее любимую сказку – про рыбку с блестящей чешуей. Тогда она соглашается. Он несет ее на руках в комнату, просит надеть пижаму, а зубы можно почистить утром – только ни в коем случае не говорить маме.

– Так делать плохо! У меня будет кариес! – восклицает девочка.

Обычно серьезность его маленькой дочки его умиляет, но сейчас он чувствует раздражение. Он хочет, чтобы она просто послушалась и быстрее уснула. Ему не терпится вернуться к остальным, пока они снова не начали обсуждать его. Но все идет совсем не так, как он рассчитывал. Когда он наконец закрывает дверь детской, он чувствует, как внутри него все кипит. Он старался быть спокойным, но дочь его совершенно вымотала. Ее уловки, чтобы потянуть время, чуть не вывели его из себя. Еще одну сказку, свет, водички, в туалет, плюшевого мишку, приоткрыть дверь, еще раз поцеловать. Ему так и хочется ударить кулаком в стену, чтобы выплеснуть злость, но вместо этого он делает глубокий вдох и спускается по лестнице. Аврора уже ушла. Он вспоминает, что она говорила: на ужин не останется, она собирается к подруге, которая живет по соседству, – они будут смотреть американский фильм ужасов. Потом она поправилась: «На самом деле он не такой уж страшный, дядя. Так что, пожалуйста, не докладывай маме…»

Марк замечает, что ружье, которое долгие годы висело над камином, исчезло. Вероятно, Жак убрал его куда-то. Оставляя тем самым за собой преимущество – знать то, чего не знают другие. Особенно если речь идет об оружии. Марк решает найти ружье и перепрятать, вернув себе таким образом ощущение контроля. Бесшумно он направляется в кабинет тестя. Свет не зажигает – окна выходят на террасу, и он не хочет, чтобы его заметили. К тому же он находится так близко от остальных, что слышит их разговоры. Он открывает несколько больших ящиков, а потом замечает, что ружье стоит в узком проеме между шкафом и стеной. Оно не заряжено, но на верхней полке он видит коробку с патронами. Он берет ее. В этот момент раздается смех, и он подходит к окну, чтобы послушать, о чем говорят другие, пока его нет. Окно кабинета выходит прямо на место, где стоит мангал, и до него доносится голос Жака:

– Главная проблема – девочка.

– Да, это точно, – отвечает Клодин.

– Нужно что-то делать.

Марк застыл. Уже несколько дней одна мысль не давала ему покоя, и вот оно, наконец, – подтверждение. Эти слова стали последней частью головоломки. Они позволили увидеть всю картину целиком. Поведение Жака все эти годы, его уверенность в будущем, привычка тратить деньги без счета, его сближение с Пьером… сама смерть Пьера! В этом не было ничего случайного. Все сводилось к этой истории с картиной. Он никогда не был достаточно близок с родителями жены, чтобы быть посвященным в тайну, но он ведь не дурак. Однажды Жанне попалась картина, которая со временем сильно подорожала. И теперь она должна была достаться Клодин и Жаку. Но «проблемой» оказалась Аликс. Ведь если теща и любила больше младшую из своих дочерей – нужно быть совсем идиотом, чтобы не видеть этого, – то младшую внучку она просто обожала. Возможно, даже сильнее, чем Аврору, если уж на то пошло. По-видимому, для тещи любовь – это своего рода таблица рейтингов. Марка это бесит, но, с другой стороны, он не может винить Жанну: Жак всегда был обаятельным и он сумел обвести тещу вокруг пальца, как он всегда это делал. Только вот с Аликс ничего подобного провернуть было, конечно, невозможно. Эта девочка – настоящее сокровище, но теперь она тоже в списке. Она – потенциальная наследница, помеха на его пути. А ведь Жак сильно рассчитывает на эту картину. Не на четверть, не на половину – на все целиком. Он, должно быть, набрал кредитов, даже залез в долги, чтобы позволить себе жизнь на широкую ногу, и теперь пришло время расплачиваться.

Марк чувствует, как его охватывает ужас. Его дочь в опасности. Жак собирается проделать с ней то же, что проделал с Пьером. Он представит все несчастным случаем и снова выйдет сухим из воды. Времени на раздумья больше нет – нужно действовать. Марк хватает пачку с патронами и заряжает ружье. Он выходит из кабинета, проходит через гостиную, не пытаясь скрыть шум шагов – стиральная машина все заглушает, да еще кто-то включил музыку. Снова эта проклятая «Макарена», которую он больше не может слышать. Вот уже три года как ее крутят каждое лето, и как только не надоест слушать эту ерунду?

Оказавшись на улице, Марк держит ружье прижатым к правой ноге. Женщины сидят за столом и болтают, никто из них не обращает на него внимания. Жак все еще занимается грилем, но направился за чем-то вглубь сада. Марк замечает мешок с углями у задней стены – за ним-то он, наверное, и пошел. Сейчас самое время. Марк это точно знает. Он считает до трех, поднимает карабин, прицеливается чуть ниже лопатки и стреляет.

Он стреляет – Жак падает.

С этого момента Марк больше ничего не помнит.

Июнь 1996

Жанна редко покупает газеты. Но в тот день, проходя мимо газетного киоска, она замечает заголовок на первой полосе Le Monde: «Похищенное искусство: найдена вторая картина Гюстава Малле». Прошло много лет с тех пор, как она думала о нем, и, по правде говоря, ничуть от этого не страдала. Но сейчас она не может поступить иначе. Она покупает экземпляр.

Придя домой, она устраивается в свое бархатное кресло, то, что стоит прямо перед окном и позволяет наблюдать за улицей, и начинает читать.

Во Франции, во время Второй мировой войны, нацистский режим и оккупационные силы конфисковали около 100 000 произведений искусства. Из них 60 000 были найдены и возвращены владельцам или помещены в музеи в ожидании востребования. Однако, по разным оценкам, от 2000 до 3000 все еще считаются утерянными. И вот теперь из этого длинного списка можно вычеркнуть одно произведение, и, надо сказать, не самое малозначительное.

13 июня министр культуры Филипп Дуст-Блази заявил, что в Мюнхене, в квартире Вальбургиса Вигмана, сына одного торговца произведениями искусства времен Третьего рейха, обнаружена вторая картина молодого художника Гюстава Малле. Приобретенная торговцем при сомнительных обстоятельствах в 1940-е годы, эта картина оценивается сейчас в несколько сотен тысяч евро. Пенсионер, которому исполнилось шестьдесят четыре года, жил отшельником в своей квартире, окруженный полотнами знаменитых художников. Время от времени он продавал одну из картин с аукциона, чтобы обеспечить себе средства для существования.

Жанна складывает газету и прячет ее в сундук под кроватью. Она, вероятно, единственный человек на Земле, кто знает, что стало с Гюставом Малле. И она не собирается нарушать молчание.

Февраль 1941

Хотя она и обещала этого не делать, Жанна тайком пошла за Сюзанной. Теперь она ждет напротив дома 130 по улице Риволи, с пересохшим горлом и сжатыми кулаками. В голове она перебирает все, что может пойти не так, но на самом деле она слишком нервничает, чтобы о чем-то думать, – поэтому просто считает. Примерно на девятистах ее кузина выходит из здания. Она провожает ее взглядом, пока та не доходит до угла улицы и не исчезает из виду. Жанна хочет убедиться, что за кузиной никто не следит и что в течение следующего часа после ее выходки не случится ничего подозрительного.

Она не знает, сколько времени стоит там, уставившись на подъезд, в который сама не раз входила в прошлом, когда вдруг видит, как он выходит. Гюстав одет в пальто, в правой руке у него портфель, он идет быстрым шагом, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что его никто не преследует. Жанна идет за ним. Она понимает, что сейчас война, видит антисемитские надписи на городских стенах, но ей все равно трудно осознать, что все это происходит на самом деле. Она наивна и безрассудна, ей еще нет семнадцати.

Гюстав идет быстро. Возможно, это связано с тем, что она все о нем знает, но ей кажется, что он несет на себе тяжесть вины. Его шаги слишком поспешны, взгляды слишком беглые и тревожные, а когда в нескольких шагах от него садится голубь, он испуганно вздрагивает. На одном из перекрестков он замечает двух полицейских в темно-синей форме. Они медленно патрулируют, внимательно вглядываясь в прохожих. Гюстав слегка ускоряется, почти незаметно, но несомненно. Один из полицейских поворачивает голову в его сторону, пристально смотрит на него несколько секунд, потом идет дальше. По лицу Гюстава пробегает спазм. Жанна знает: теперь он уже никогда не будет спокоен. Она идет за ним еще несколько метров, но теряет его из виду, когда звук мотора самолета заставляет ее поднять голову. Она бросается в укрытие. Хотя Париж и был объявлен открытым городом, ей все равно неспокойно. Если парижанам действительно ничто не угрожает, то почему по-прежнему воют сирены?

Когда Жанна идет вдоль Сены домой, она замечает скопление людей на набережной. Она хочет пройти мимо, но в последний момент решает протиснуться сквозь небольшую плотную толпу.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Мужчина, – шепчет женщина лет тридцати. – Мужчина упал в воду. Он бежал…

– Быстро шел, – поправляет сосед.

– Во всяком случае, он все время оглядывался и выглядел сильно испуганным.

– Он бросился в воду!

– Да что вы, вовсе нет! Он поскользнулся.

– Поскользнулся, поскользнулся… И что, он совсем плавать не умел, что ли?

– Умереть вот так, во время войны – обидно все-таки, – вздыхает другая женщина.

– И был-то совсем молоденьким.

У Жанны плохое предчувствие. Она проталкивается плечом вперед, пробирается в первый ряд и видит на брусчатке тело мужчины, только что вытащенное из воды. Голова повернута вниз, лицом к земле, но Жанна сразу узнает бежевое пальто, в котором несколько минут назад видела Гюстава. Над телом стоит рабочий – все еще тяжело дышит, одежда набухла от воды. Жанна догадывается, что это он вытащил утопающего из реки. Сделав последний глубокий вдох, мужчина наклоняется над телом и бегло обыскивает внутренние карманы, чтобы найти удостоверение личности.

– Габриэль Мельхер, – громко читает он. Затем кладет ладонь на грудь покойного, несколько секунд молчит и добавляет чуть тише: – Упокой его душу с миром.

Май 1999

Николь сидит на кухне у своей матери. Суд над Марком только что закончился – он длился всего неделю. В любом случае разбирать особо было нечего. Все произошло на глазах у свидетелей, и Марк не стал отрицать содеянного – по правде говоря, это было бы трудно сделать. За эти семь дней Николь похудела на пять килограммов, под глазами залегли глубокие темные круги, а тело покрылось красными пятнами от переживаний. К счастью, лицо оказалось нетронутым, и высокий ворот свитера помогает скрыть основное безобразие. Процесс, названный в прессе «Дело о несуществующей картине», привлек внимание нескольких журналистов, и Николь с горечью вспомнила желание, которое загадала когда-то на втором свидании с Марком: она хотела хотя бы раз в жизни оказаться в центре внимания. К счастью, в то же время разразился скандал с Ивом Годаром – врачом, который исчез в море вместе с двумя детьми во время прогулки на яхте, а позже нашли мертвой его жену. Эта история почти полностью затмила их дело. Иногда, чтобы изменить ход событий, достаточно сущей мелочи. И все же Николь оставалась настороже: а вдруг когда-нибудь журналисты решат снова поднять эту тему?

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Жанна.

Николь поднимает голову. Она ждала этого три года – три года ее жизнь была как будто поставлена на паузу. Его приговор стал для нее освобождением.

– Устала.

Марку дали двадцать пять лет тюрьмы. Срок мог быть и больше, но судья признал у него частичную неспособность к осознанию своих действий. Марк по-прежнему убежден, что та картина действительно существует и что Жак был готов на все, лишь бы заполучить ее. До самого конца он погружался все глубже в свою паранойю, уверенный, что сарказм Жака – это на самом деле признание. Фраза «Ну конечно, эта картина висит у меня в гостиной…», произнесенная Жаком в день трагедии, для Марка имела совершенно иной смысл. На суде даже обсуждали, чем должно было закончиться это предложение – точкой или многоточием. Но в любом случае картины не было. Об этом уверенно заявили обе сестры. И Жанна тоже. Жанна особенно.

Все это было сарказмом – и только Марк его не понял. Расследование зашло в тупик. Адвокат выстроил защиту, опираясь на трудное детство. Марк, мол, всегда был «вторым» – сначала в семье, где отец предпочитал брата, потом в дружбе с Жаком – красивым, успешным, умным. Николь боялась, что защита затронет и ее – как «второй выбор». И хотя она знала, что никогда им не была, казалось, это не могло не броситься всем в глаза. К счастью, адвокат воздержался от этого. Он предпочел рассказать об обувном магазине – главном унижении в жизни Марка. Подростками Марк и Жак высмеивали отца Марка, повторяя каждый раз при выходе из магазина «Эта работа просто отстой». А потом сыну пришлось самому встать за прилавок. В то время как Жак…

«В то время как Жак…» – адвокат повторял эту незаконченную фразу, создавая тяжелый, но действенный эффект. На третий раз Клодин не выдержала и встала: «Не собираетесь ли вы нас убедить, что во всем виноват Жак»? Судья попросил ее сесть. Но ее реплика произвела впечатление на присяжных.

Адвокат продолжил. Он рассказал о том, как однажды Марк помогал отцу в магазине. Ему было лет десять. Вошла клиентка – мадам Брюне, постоянная покупательница. Страдая от избыточного веса, она очень быстро снашивала обувь и не могла ходить дальше собственной улицы. Марка попросили ей помочь: поддержать правую ногу, надеть ботинок, застегнуть пряжку. Потом повторить то же самое с левой ногой. Но на этот раз пряжка соскочила, и Марк, не выдержав тяжести, оказался прижат к полу, а мадам Брюне не могла поднять ногу, чтобы освободить его. Женщина закричала от возмущения, отец прибежал на шум, а через витрину Марк увидел Даниэля, школьного забияку, который умирал от смеха. В последующие недели Марк стал посмешищем всей школы. При встрече с ним каждый ученик делал вид, что задыхается. Насмешки прекратились только с наступлением летних каникул, но, вернувшись в школу, Марк все еще был убежден, что любой шепот, любой, даже самый тихий, смешок были направлены на него. Ему удалось избавиться от этой паранойи только к шестому классу.

– И это еще не всё! – воскликнул адвокат. – Это не всё. Знаете ли вы, что дружба между Марком и Жаком тоже началась с самого худшего – с унижения? Это потом музыка сблизила их, а поначалу Жак высмеивал Марка и на футбольном поле, запустил мяч прямо ему в лицо. Неделями, пересекаясь с Марком, он кричал: «Берегись мяча!» Нет, господа присяжные, детство Марка никак нельзя назвать счастливым, – закончил адвокат.

Было ли это правдой? Николь никогда не слышала этой истории, но никто не мог ее опровергнуть.

Марк был приговорен к двадцати пяти годам лишения свободы. Николь не знает, что она испытывает по этому поводу. Двадцать пять лет – это много. Но что будет, когда он выйдет? В 2021 году ей исполнится шестьдесят восемь, а ее дочери – двадцать девять.

Николь чешет предплечье – это нервная реакция на стресс, с которой она пытается бороться, но иногда не может сдержаться. Два года назад, в 1997-м, ей пришлось лечь в дом отдыха. Она оставила дочь на попечение Маризы, думая, что вернется через неделю, но это растянулось почти на три месяца. И до сих пор она чувствует за это ужасную вину. Теперь, с окончанием процесса, Николь надеется навсегда закрыть эту страницу.

Она пригубливает чай, который приготовила мать.

– Тебе нужно поговорить с девочкой… – говорит Жанна.

Николь резко выпрямляется как пружина. С каменным лицом и ровным голосом она отвечает:

– Я не собираюсь этого делать, мама.

– Но как же так! Ты не можешь ей не сказать! – возражает мать.

– Очень даже могу. Как ты думаешь, каково расти ребенку, если ему сказать, что его отец сидит в тюрьме за убийство?

– А каково ему расти, если от него скрывают правду?

– Лучше. Безусловно, лучше.

– Она все равно когда-нибудь узнает, и тогда будет еще хуже!

– Прекрати со своими «хуже»! Самое худшее – это то, что происходит прямо здесь и сейчас, мама, понимаешь? Что еще может быть хуже, скажи мне. Ее отец умер, когда ей было четыре года. И точка. Больше нечего добавить. Нужно только предъявить ей доказательства, что все это правда.

– И как ты собираешься это сделать?

Николь пожимает плечами.

– Дам ей почитать газетную статью, которая ее убедит. Ей всего семь лет. Если я скажу, что речь идет о ее отце, она мне поверит.

– А потом? Вдруг она наткнется на старую газетную публикацию?

– Вот поэтому у нее теперь моя фамилия и другое имя.

– Мне кажется, ты тоже сходишь с ума, Николь.

– Я прекрасно знаю, что делаю. Если тебе трудно называть ее Александрой, зови просто Алекс. Уже три года я прошу тебя только об одном, мама. Алекс вместо Аликс, это ведь не так сложно, правда? Это единственный способ защитить твою внучку.

5 июня 1999 – 7 лет

Это последний семейный обед, который Алекс помнит. Мать и тетя почти не разговаривают друг с другом.

Жанна хлопочет на кухне, пытаясь восстановить связь между своими дочерьми, но безуспешно. Алекс чувствует себя неловко, поэтому крутится под ногами у бабушки. Как обычно, Жанна готовит запеченный окорок. Однажды она рассказала Алекс, что в детстве жила в деревне и раз в год, зимой, они забивали свинью. Холод позволял лучше сохранять мясо, да и работы в поле к тому времени заканчивались – у родителей появлялось больше времени для такого занятия. Это было ее любимое блюдо, и до сих пор она связывала его с праздниками.

– На твое семилетие, дорогая, без этого никак, – говорит она, подмигивая внучке.

Жанна открывает шкаф и достает блюдо, в которое собирается положить окорок.

– Придется отрезать кусочек, иначе не влезет, – смеется она. – Сколько лет уже я повторяю, что надо купить блюдо побольше…

При этих словах ее улыбка застывает: она вдруг понимает, что теперь дело не в слишком маленьком блюде – просто кусок мяса стал слишком большим. Она взяла то же количество, что и раньше, хотя за столом уже нет ни Пьера, ни Жака. И Марка тоже больше нет. Ей уже никогда не понадобится большое блюдо. Но Алекс уже не слушает. Ее мать только что заглянула на кухню и позвала ее в гостиную – там Аврора включила телевизор и идет мультфильм. Алекс вскакивает со стула и бежит к своей кузине.

За столом никто не разговаривает. Авроре семнадцать, и ей совсем не хочется здесь находиться, но она пришла ради матери, чтобы не оставлять ее одну. Николь пытается завести разговор, но ничего не выходит. Она поднимает глаза от тарелки и замечает, что стена напротив уже не пустует.

– У тебя все больше и больше картин на этой стене, да? – говорит она.

Жанна уже собирается ответить, но в этот момент Алекс спрашивает: «А где дядя Жак?», и Клодин роняет свой бокал, заливая скатерть красным вином. Дальше все немного расплывается в памяти, но Алекс помнит, что так и не задула свечи на торте.

Ее мать и тетя вышли на улицу и разговаривают у входной двери. Сначала их голоса звучат тихо, но постепенно начинают пробиваться сквозь стены дома.

– Я не знала, что твоя помощь была, оказывается, в долг, – холодно говорит Клодин.

– Я не это сказала.

– Тогда зачем ты мне это припоминаешь? Это было двадцать пять лет назад, во время самого худшего испытания в моей жизни!

– Просто тогда ты сказала мне: «Все, что ты когда-нибудь захочешь, чтобы я сделала, – я сделаю». Ну вот, для меня это «когда-нибудь» наступило сегодня.

– Пусть мама принимает твою ложь – это ее дело. Тем более, что ей самой не мешало бы поучиться говорить правду. Но на меня не рассчитывай.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что не могу поверить, что ты ничего не рассказала своей дочери. Весь этот ужин совершенно идиотская затея. Ты вышла замуж за психа, и это разрушило наши жизни!

– Постой, тебе напомнить, кто именно подтолкнул меня в объятия этого «психа», как ты его называешь?

Клодин не отвечает и открывает дверь, чтобы вернуться в дом.

– Клодин… пожалуйста. Я делаю это только ради того, чтобы ее защитить. Даже после переезда я не могу быть спокойной. Об этой истории писали по всей Франции. Ее фамилия попала в прессу. И имя тоже, ты вспомни. Я просто хочу, чтобы у нее была нормальная жизнь. Пожалуйста, не говори ей ничего.

Но Клодин молчит.

– Аврора! Дорогая, пойдем, нам пора!

Она в последний раз оборачивается к сестре.

– Я тоже хотела, чтобы у моей дочери была нормальная жизнь.

И уходит. Алекс больше никогда не увидит ни тетю, ни кузину.

7 июля 2006

В тюрьме Марк, по-видимому, ведет себя образцово. Николь это не удивляет. Ее удивляет другое – то, что он кого-то убил, а не то, что он убирает за собой тарелку и берет книги в библиотеке. После случившегося Николь обратилась к психологу, который объяснил ей, что каждый человек в какой-то момент способен убить, что нельзя зарекаться и что нужно сохранять смирение перед лицом преступления. «Убийца дремлет в каждом из нас», – заявил он. Николь подумывала сменить специалиста, но не сделала этого – в тот период ее жизни бездействие стало формой защиты от мира. Она знала, что сама никогда никого не убьет. Чтобы отнять жизнь у другого, нужно иметь определенное эго и немалое самолюбие, а у нее этого не было. Во время второго сеанса психолог добавил: «Психически здоровый человек может оказаться безумным в каком-то одном вопросе», и Николь подумала, что этот человек, возможно, действительно способен ей помочь.

Когда Марк получил повестку в суд по поводу развода, он заявил, что хочет присутствовать на заседании.

За десять лет он ни разу не подал ни одного прошения, не допустил ни единого дисциплинарного проступка и активно участвовал в программах по реинтеграции – в частности, проходил курс по работе с компьютером и интернетом. Мир за это время изменился настолько, что заключенные, отсидевшие десять лет, испытывали настоящий шок, выходя на свободу. Но Марк был серьезен, организован, прагматичен и чисто выбрит. Он уже строил планы на будущее – будущее, в котором видел себя полностью интегрированным в общество.

Это произвело хорошее впечатление.

Марк заявил, что хочет положить конец этому этапу своей жизни, чтобы психологически стабилизироваться и двигаться дальше в процессе социальной реинтеграции. Он подобрал правильные слова, говорил о своей дочери, чье детство он полностью пропустил и которую, вероятно, больше никогда не увидит. Тюремная администрация согласилась на этот выход, чтобы способствовать его реабилитации.

Николь предстояло вновь его увидеть. Эта новость прозвучала для нее как гром среди ясного неба. Она тут же пожалела, что подала на развод. Если бы Алекс не довела ее до крайности в тот день… она бы не стала предпринимать все эти шаги. Внимание всегда приковано к тому, кто действует, даже если его действия ужасны. Миру нет дела до тех, кто не поднимает шума. В этом мире никогда не защищают жертв.

Когда входит Марк в сопровождении двух тюремных надзирателей, Николь слегка выпрямляется. Она не желает показать ни малейшего проявления слабости. Слишком много ей пришлось пережить. Работа с психологом помогла ей избавиться от чувства вины, но ей все еще иногда кажется, что, если бы она была не такой мягкосердечной, ничего этого не случилось бы.

Она пришла с адвокатом, и они тщательно заранее проработали тактику. Не может быть и речи о том, чтобы она не получила единоличную опеку, – это должно быть записано черным по-белому, даже если нет никакого риска. К тому времени, как Марк выйдет из тюрьмы, Алекс давно уже будет печься о себе сама. Месье Ришар, адвокат, успокаивает ее – это чистая формальность. Он повторяет ей это снова и снова, но Николь напугана. Известно, на что он способен. Или, точнее, неизвестно, на что он способен, – эти две фразы удивительным образом означают одно и то же.

Заседание было довольно коротким. Марк ничего не просил. Он согласился со всеми требованиями Николь. Она подумала, что его присутствие в суде было совершенно необязательным. Возможно, он просто хотел воспользоваться возможностью выйти из тюрьмы.

На улице, перед тем как разойтись, Марк делает знак одному из надзирателей, и тот достает из кармана одноразовый фотоаппарат.

– У меня к тебе просьба, – обращается он к Николь. – Не могла бы ты сфотографировать меня? Для малышки.

Для малышки? Какое-то мгновение Николь не понимает, о ком идет речь. Их дочери уже четырнадцать лет, и характер у нее совсем не детский. Сбитая с толку, она оборачивается к двум охранникам, сопровождающим Марка. Один из них кивает – фотографировать заключенного во время отлучки из тюрьмы не запрещено.

– Просто я уже совсем не похож на того, каким она меня помнит, – добавляет Марк, оправдывая свою просьбу.

Николь замечает, что ее бывший муж приоделся. На нем новые джинсы, идеально отглаженная небесно-голубая рубашка, а кожаные кроссовки на липучках блестят так, будто их только что начистили. Когда Николь делает шаг вперед, чтобы взять из рук охранника маленький фотоаппарат Kodak, она улавливает в воздухе запах его одеколона. Она сделает этот снимок, но никогда не станет проявлять пленку.

Марк стоит в наручниках, руки за спиной. В маленьком прямоугольнике объектива Николь видит, как он пытается изобразить слабую улыбку. Действительно, он уже совсем не похож на того человека, которого она знала. Спина сутулая, плечи опущены, волосы надо лбом поредели. Он выглядит на десять лет старше своего возраста. На долю секунды Николь испытывает что-то вроде жалости. Она поспешно нажимает на кнопку.

Николь не прощается. Просто уходит, не сказав ни слова. Проходя мимо мусорного бака, она протягивает руку, чтобы выбросить фотоаппарат. Но в последний момент что-то удерживает ее.

Она всегда была слишком мягкосердечной.

Четверг, 13 июля 2006

Жанна сидит в кабинете доктора Пено, дипломированного психолога.

– Я не могу смириться с мыслью, что моя внучка живет, не зная своей истории. Понимаете, я ведь не ее мать, это я прекрасно осознаю. Но все же я ведь тоже не никто! Но вот беда: что бы я ни думала, я связана по рукам и ногам. Меня убивает мысль о том, что Николь, моя дочь, полагает, будто ложь может защитить Алекс. Знаете, доктор, я пришла к вам не столько из-за преступления Марка. Хотя, конечно, то, через что он заставил нас пройти, было ужасно… Но причина моего визита в чудовищном чувстве бессилия, которое я испытываю, наблюдая за тем, что происходит.

– Знаете, Жанна, вы вполне можете сами рассказать ей правду.

– Но как? Скажите мне, доктор, как? Это ведь не безобидная ложь, какой-нибудь пустяк. Вся ее жизнь, вся ее личность может оказаться разрушенной. Одна только мысль об этом разрывает мне сердце.

– Вы больше не общаетесь с дочерью?

– В последнее время она отдалилась от всех.

– Что касается вашей внучки, возможно, стоит открывать ей правду постепенно.

– Несмотря на все, что я думаю, я не могу предать Николь. Она и так слишком много пережила. К тому же я уважаю материнский выбор. Я ведь сама мать, и мне тоже приходилось делать трудный выбор.

– Всегда можно предложить человеку путь к истине. А идти по нему или нет – это уже его решение.

– Что вы хотите сказать?

– Я предлагаю оставить вашей внучке какие-то подсказки. Тогда решение будет за ней, ведь люди, не готовые увидеть правду, ее все равно не увидят.

– Что-то вроде охоты за сокровищами?

Психолог улыбается.

– В каком-то смысле. В конце концов, это вполне уместно, верно?

Жанна несколько секунд внимательно смотрит на него, затем отвечает:

– Этой картины не существует.

Доктор снимает очки и достает платок, чтобы протереть стекла.

– Знаете, Жанна, мы ведь встречаемся с вами уже несколько лет. Люди, которые готовы увидеть правду, видят ее.

Четверг, 27 июля 2006

С тех пор как Жанна узнала, что Марк может отлучаться из тюрьмы, она не находит себе места. Да, тот случай был исключением, но теперь она думает, что у него может быть сколько угодно причин для получения нового разрешения на выход. И потом… Что, если он сбежит? Эта мысль ни разу не приходила ей в голову за десять лет его заключения, но теперь зерно сомнения посеяно.

И вот однажды утром Жанна приезжает в тюрьму Больё. На проходной служащий в форме, за пуленепробиваемым стеклом, пристально смотрит на нее, прежде чем спросить, кто она и к кому из заключенных пришла.

– У вас есть разрешение на посещение, мадам? – спрашивает он.

Жанна достает сложенный вчетверо лист – официальное разрешение, которое она получила после нескольких недель ожидания.

– Ваше удостоверение личности.

Она протягивает документ, ее руки слегка дрожат – скорее от холода, чем от страха, ведь Жанна совершенно уверена в себе. Решение она приняла уже много месяцев назад.

– Все личные вещи надлежит оставить в шкафчике, – продолжает сотрудник. – Никаких телефонов, ключей, бумаг. Вам также нужно снять ремень и украшения. Куртку можно оставить, только вытащите все из карманов.

– Даже обручальное кольцо?

Охранник несколько секунд внимательно смотрит на нее.

– Нет, обручальное кольцо можно оставить.

Жанна идет к металлическим шкафчикам вдоль стены. Кладет туда сумку, пальто и все остальное, оставив при себе только носовой платок. Перед тем как попасть в зону свиданий, она должна пройти через рамку металлодетектора. Резкий писк устройства заставляет ее вздрогнуть.

Надзирательница жестом приглашает ее подойти для личного досмотра.

– Поднимите руки, пожалуйста.

Жанна подчиняется, чувствуя себя неуютно под ее пристальным взглядом.

– Наверное, это кольцо…

Надзирательница не отвечает. Убедившись, что у Жанны нет ничего запрещенного, она пропускает ее дальше. Новый охранник ведет ее по длинному пустому коридору с голыми стенами. Ее шаги гулко отдаются в давящей тишине, но она идет с высоко поднятой головой. Жанна видала и не такое. Наконец они добираются до комнаты для свиданий.

– Кабина номер три, – говорит охранник, указывая на маленькое застекленное помещение.

Жанна заходит и сразу видит Марка – он сидит по ту сторону стекла в серой тюремной робе. У них всего тридцать минут, но ей не понадобится так много.

– Здравствуй, Марк. Я не буду спрашивать, как у тебя дела. Все равно разговор будет коротким. Я здесь не ради тебя, а ради себя. Мне нужна была эта встреча, чтобы поставить точку после этих десяти лет. И главное – я хочу, чтобы ты понял: в день своей смерти я сделаю так, чтобы она узнала всю правду.

Жанна встает и делает знак охраннику. Когда тот подходит, она в последний раз оборачивается к своему бывшему зятю и почти шепотом добавляет:

– Конечно же, у Жака не было этой картины.

В течение многих лет Марк вновь и вновь будет прокручивать в голове эту сцену, задаваясь вопросом, что имела в виду Жанна – не было этой картины или никакой картины.

Пятница, 5 июля 2013

Положив трубку, Алекс еще несколько минут в ступоре сидит на кровати. Так вот он, великий секрет. Ее отец убил ее дядю. Ее отец – убийца. Она повторяет эту фразу снова и снова, пока каждое слово не перестает что-либо значить. Но имело ли слово «отец» хоть когда-нибудь смысл для нее?

Как ни странно, злость на мать длилась недолго. Николь несколько раз повторила ей фразу, которая до сих пор звучала у нее в голове:

– Это совершенно ничего не меняет в том, кто ты есть, потому что та часть твоей жизни не имеет к тебе никакого отношения. Я посчитала, что знание принесет тебе больше боли, чем неведение. Теперь мы уже никогда не узнаем, правильное ли это было решение…

Хорошего решения не было. Ее мать была вынуждена делать выбор между двумя плохими. Когда Алекс позвонила Жозефу и все ему рассказала, тот просто сказал:

– Это как в книге Уильяма Стайрона «Выбор Софи». Мать должна решить, кого из двоих ее детей убьют сразу, а кто останется жить. В конце концов жертвой все равно оказывается она.

Мать сказала ей, что уже на следующий день из дома Жанны начнут всё вывозить. Поэтому Алекс не стала ждать, она пересекла бульвар, отделявший ее от вокзала, и села в первый же подходящий поезд.

Добравшись до места, она уселась на стул напротив стены, увешанной картинами. Жозеф был прав: они все были более или менее одинаковыми. Но ведь одна должна отличаться от других. Несколько минут она внимательно всматривается в них, не замечая ничего особенного. Внезапно ей в голову приходит мысль: а не могла ли бабушка, наоборот, выставить на всеобщее обозрение то, что так хотела скрыть? Ответ приходит мгновенно. Месяц назад, на день рождения, Жанна прислала ей открытку – рисунок с десятками елей и подписью под ним: «Лучшее место, чтобы спрятать дерево, – это лес». Тогда Алекс подумала, что бабушка просто использовала старую открытку, завалявшуюся у нее с давних времен, потому что не уловила никакой связи со своим днем рождения.

Вдруг она резко выпрямляется. Эта метла у стены – она ведь сама поставила ее туда после того, как разбила стакан. Раньше на этом месте висела картина – та самая, которую Алекс сняла, чтобы закрыть дыру в стене наверху. Она вспомнила, почему выбрала именно эту картину – она единственная была без подписи, и Алекс тогда подумала, что, вероятно, она и менее ценная. Этот выбор был и обоснованный, и нелогичный одновременно: она ведь не раз видела, как бабушка покупала подобные полотна на блошиных рынках. Она никогда не тратила на них больше тридцати евро.

Поднявшись на верхний этаж, Алекс подходит к картине. Да, она очень красивая, но Алекс сомневается, что ее художественного чутья достаточно для того, чтобы судить об искусстве. К тому же обстановка совсем не способствовала восприятию: старые обои, плохое освещение, да и сама картина висит криво. Она вдруг вспоминает уроки истории. Во время Второй мировой войны Гитлер создавал специальные музеи, чтобы дискредитировать современное искусство. В этих местах картины сопровождались оскорбительными комментариями и были сознательно развешаны вкривь и вкось, чтобы создать впечатление хаоса.

Алекс подходит ближе, вглядывается в молодую женщину, изображенную справа на полотне, и вдруг замечает деталь, бросившуюся ей в глаза: три родинки на груди – точно такие же, как у ее бабушки. А еще – заколка в волосах. Алекс бежит в спальню Жанны и открывает сумку, в которой нашла план дома. Заколка была там – точно такая же, как на портрете.

В тот же миг в ее кармане вибрирует телефон, приходит сообщение от матери: «В итоге компания, которая должна вывезти бабушкины вещи, приедет сегодня, а не завтра. А ты так и не сказала, хочешь ли что-нибудь оставить себе…»

Алекс не успевает ответить – с улицы доносится звук остановившегося автомобиля. Она выглядывает в окно – из подъехавшего грузовика выходит мужчина. Ее охватывает полное смятение. Она сдергивает картину со стены и бросается к маленькой двери на противоположной стороне от входа. Оказавшись на улице, она изо всех сил бежит к вокзалу и опять садится в первый попавшийся поезд, даже не купив билета.

В Париже небо затянуто тучами, но Алекс не обращает на это внимания. Она вся в своих мыслях, в голове у нее складываются кусочки пазла. Ее отец до такой степени был одержим какой-то картиной, что в конце концов сошел с ума, а мать была уверена, что никакой картины не существует. Но Алекс убедилась в обратном. Иначе как объяснить эту странную игру в поиск подсказок, устроенную бабушкой после своей смерти? Неужели картина, которую она сейчас держит под мышкой, и есть та самая?

Она ступает на мостовую, погруженная в свои мысли, и не сразу замечает, что начался дождь. Лишь когда молния рассекает небо, Алекс обращает внимание на лужи, которые быстро образуются на асфальте. Она убежала так поспешно, что не взяла с собой ничего, чтобы защитить картину. Прижав ее к себе, она торопится, уворачивается от машин с их раздраженными клаксонами и наконец, запыхавшись, добирается до своей квартиры.

Осторожно она ставит картину на пол. Сердце колотится, и к глазам подступают слезы: холст покрыт десятками, сотнями капель воды. Она вспоминает спектакль, который видела две недели назад, – историю человека, чей отец писал только… капли воды.

Билеты, вложенные в конверт вместе с той самой открыткой, изображающей ели, были подарком от бабушки на день рождения. Сердце болезненно сжимается. Каким образом Жанна так ясно могла предвидеть происходящее?

Понемногу Алекс приходит в себя. Картина написана маслом и, как большинство таких работ, покрыта лаком. Именно поэтому она и увидела это странное зрелище – десятки капель, остающихся на поверхности. Опасения ее были напрасны, полотно никак не могло впитать воду, и краска не собиралась размываться.

Осторожно она прикасается уголком салфетки к каждой капле, и бумага тут же впитывает влагу. На это уходит некоторое время, но само действие ее успокаивает. Она разглядывает детали картины, изучает композицию сцены и долго всматривается в лицо своей бабушки. Удивительно, до чего оно похоже на ее собственное. Как две капли воды.

Кто мог написать эту картину? Погруженная в свои мысли, Алекс не сразу замечает, что уголок салфетки начал окрашиваться в желтый цвет. Увидев это, она застывает – салфетка выскальзывает из пальцев. Она падает на холст и, едва коснувшись его, мгновенно впитывает краску.

Картина действительно написана маслом, но в правом нижнем углу на небольшом участке наложен еще один слой краски. И эта краска, в отличие от остальной, не выдерживает воду.

Алекс немедленно звонит Жозефу.

Пятница, 5 июля 2013

– Эту картину ищут уже семьдесят лет.

Жозеф сидит на диване с ноутбуком на коленях. Время от времени набирает что-то на клавиатуре и вслух комментирует:

– Ого!

– Что такое? – спрашивает Алекс.

– Ее стоимость… просто безумие. Последняя найденная работа этого художника, обнаруженная в 1996 году, два года назад была оценена в 900 000 евро. А эта – если верить разным источникам – может стоить в два раза больше.

– С ума сойти! Ты раньше слышал об этом художнике?

– Нет, но я, пожалуй, не самый большой эксперт. Тут пишут, что завеса тайны вокруг личности художника – его возраст и то, что он создал всего три картины, – все это лишь подогрело интерес к нему и взвинтило цену.

– Как моя бабушка могла оказаться владелицей такой картины?

– Может, она случайно купила ее на барахолке? – предположил Жозеф.

– Может быть… не знаю почему, но у меня такое ощущение, что все не так просто. Тот спектакль, на который она подарила мне билеты… это ведь не совпадение. Она все продумала заранее.

Картина все еще стоит на полу, вокруг валяются бумажные салфетки, которыми Алекс вытирала слой краски, скрывавший подпись.

– Она все продумала… – повторяет она тихо.

Алекс поднимает картину, чтобы поставить ее на стул. При этом она замечает небольшую выпуклость по краю холста, почти незаметную глазу. Она осторожно проводит пальцами по поверхности. Да, точно, между полотном и рамой что-то есть. Она берет плоскогубцы, которыми недавно вытаскивала гвозди из стены, и, стараясь не думать о сумме, названной Жозефом, аккуратно отгибает скобы, натягивавшие полотно. Закончив, она бережно приподнимает холст и видит причину неровности: маленький кусочек бумаги, аккуратно сложенный и спрятанный между деревом и тканью. Когда она оборачивается, Жозеф смотрит на нее с ужасом.

– Ты что, спятила?!

Но Алекс его не слушает. Она разворачивает бумажку и читает одну единственную фразу. Потом поднимает глаза:

– Нам нужно вернуться в дом бабушки.

Пятница, 5 июля 2013

– Как думаешь, картина действительно была у твоего дяди? – спрашивает Жозеф, когда они оба уселись в поезд.

– Нет. Я правда считаю, что мой отец сам заморочил себе голову из-за каких-то намеков, которые, впрочем, действительно основывались на существовании этой картины. Мама сказала, что Клодин и Жак были по уши в долгах. Жак жил не по средствам, но, вопреки тому, что думал отец, у него не было никакой заначки. Он просто был ужасно самоуверенным.

– Он, конечно, не заслуживал смерти, – сказал Жозеф, – но, честно говоря, этот тип мне не очень нравится.

Алекс и Жозеф успели на поезд в 18:21, но вряд ли они доберутся вовремя. Несмотря на все попытки связаться с компанией, которая занимается расчисткой дома, Алекс так и не удалось им дозвониться.

Ставни дома № 38 в тупике Моцарта были закрыты, а грузовика перед дверью уже не было.

Жозеф уставился на здание.

– Странно, что она так и не переехала, правда?

– Она жила одна, и ей уже было семьдесят два, когда все это произошло. И потом… продать дом после такого случая означает отдать его за бесценок.

– И то верно, – задумчиво отвечает Жозеф. – А как насчет документов? Реестра?

– Мама ничего не знала. Однажды он просто пропал. Конечно, она стала искать, думать, куда он мог деться, но даже представить не могла, что это бабушка его взяла.

– Понятно… Ну что, идем внутрь?

Внутри дома исчезли все мелочи. Картин больше нет. Осталась только крупная мебель – кровати, диван, стол в гостиной. Еще бы чуть-чуть, и картина Гюстава Малле снова бы исчезла. Но для того, за чем они приехали, уже слишком поздно. Алекс чувствует, как на ее плечи опускается тяжесть.

– Повтори еще раз, что было написано на той бумажке? – спрашивает Жозеф.

– «Все ответы – в сердце твоего детства».

– Так… и что это значит?

Прежде чем Алекс успевает ответить, раздается звонок в дверь. Алекс замирает и жестом велит Жозефу не издавать ни звука. Но звонок повторяется.

– Алекс, не бойся. Это соседка.

Когда Алекс открывает дверь, перед ней стоит мадам Ролль.

– Вот, – говорит она. – Я подумала, что ты, наверное, захочешь сохранить это.

Мадам Ролль протягивает ей плюшевую игрушку – оранжевого медвежонка с красным сердцем на белом животике. Алекс поворачивается к своему другу:

– Знакомьтесь. Жозеф, это сердце моего детства. Сердце моего детства, позволь представить тебе – это Жозеф.

Внутри плюшевого медвежонка лежат три аудиокассеты. Соседка ничего не сказала, но достаточно было подержать игрушку в руках, чтобы понять – внутри что-то есть.

– Странно, что эта игрушка оказалась у нее, правда? – говорит Жозеф.

При ней они, конечно, ничего не сказали, но оба понимали, что ситуация и правда странная. Мадам Ролль просто вручила игрушку, повернулась и ушла к себе, не добавив ни слова. Теперь у Алекс и Жозефа были на руках три кассеты и никакой возможности их прослушать.

– Может, она увидела, как он торчал из коробки, когда грузчики вывозили вещи, – говорит Алекс.

– М-да… – недоверчиво отвечает Жозеф.

– По-моему, она из тех, у кого точно есть кассетный проигрыватель. Ты бы видел ее дом – там все как будто из другой эпохи.

– И что будем делать? Пойдем, попросим у нее?

– Вот же морока…

Алекс тяжело вздыхает, поднимается и направляется к дому через улицу.

Воскресенье, 4 июня 2006

Кассета номер 1, сторона А.

Все началось с череды совпадений. Впрочем, таковой была вся моя жизнь. А потом появилась идея записывать эти кассеты. Сегодня вечером, как и каждое воскресенье, я включаю радио ровно в 20:00, чтобы послушать мою любимую передачу. Сажусь в кресло у окна – ты знаешь, то самое, из которого видно, что происходит на улице. Зажигаю ванильную свечу и начинаю вязать.

Сегодня 4 июня, первое воскресенье после твоего дня рождения. Тебе только что исполнилось четырнадцать, и дела у тебя идут не очень. Некоторые говорят, что это переходный возраст, и я готова в это поверить. Но представь себе, в четырнадцать лет я тоже чувствовала себя неважно. Об этом я и собираюсь тебе рассказать. Но сначала я хочу, чтобы ты послушала передачу, которую я услышала сегодня вечером. Как всегда, я ее записала. Именно она подтолкнула меня к тому, чтобы все тебе рассказать.

Слышны механические щелчки, смена звука. Затем звучит мужской голос.

– Сегодня у нас в гостях Камиль Ликан-Фонтанель, специалист по генеалогии и семейной истории. Мадам Ликан-Фонтанель, часто говорят, что генеалогия – это не просто поиск дат и имен. Чему еще она может нас научить?

– Совершенно верно. Генеалогия – это гораздо больше, чем дерево с ветвями. Это исследование невидимых связей, которые передаются в семьях из поколения в поколение. Иногда открытия превосходят все наши представления. Вот, например, часто говорят о «неосознанном повторении».

– Неосознанном повторении? Что вы имеете в виду?

– Это такие модели поведения, которые повторяются из поколения в поколение, иногда без осознания этого членами семьи. Представьте себе женщину по имени Леа, которую всю жизнь необъяснимо тянет ко всему, что связано с водой. Она становится океанографом, обожает прогулки у моря… но сама не знает почему. Проследив свое генеалогическое древо, она узнает, что ее прадед Симон был моряком и исчез в море.

– Удивительно! Но какая связь может быть между Симоном и Леа, если они никогда не встречались?

– Связь может заключаться в том, что мы называем неосознанной передачей. После исчезновения Симона его жена, Маргарита, так и не смогла пережить горе. Она растила детей в атмосфере утраты, пронизанной болью, молчанием и запретами. Маргарита никогда не говорила о Симоне, но ее дети выросли с этим чувством пустоты и одновременно – с неосознанным влечением к воде. Одна из ее дочерей, Вирджиния, вышла замуж за человека, занимавшегося морской торговлей. Эта тяга к воде постепенно укоренилась в семейной памяти.

– И Леа, сама того не подозревая, унаследовала эту историю…

– Именно. Вода стала для семьи символом – одновременно опасности и притяжения. Что поразительно – Леа никогда раньше не слышала о Симоне, пока не начала свои исследования. Лишь копаясь в архивах и восстанавливая истории своих предков, она поняла, что ее профессиональный выбор и внутренние влечения могут быть связаны с этой забытой историей.

– Это почти мистика, не так ли?

– Некоторые считают именно так, но на самом деле за этим стоит вполне понятная психологическая логика. Секреты, замалчивания, подавленные эмоции передаются неявно – как невидимое наследство. И здесь генеалогия становится ценным ключом к лучшему пониманию себя.

– Получается, составление своего генеалогического дерева – это своего рода взгляд в зеркало?

– Совершенно верно. Оно позволяет нам не только узнать, откуда мы родом, но и почему мы такие, какие есть.

– Это действительно увлекательно. Но скажите, госпожа Камиль Ликан-Фонтанель, могут ли эти неосознанные передачи влиять на наше здоровье или тело?

– Да, именно так. Я как раз собиралась рассказать вам о так называемом синдроме годовщины. Это форма повторения, при которой знаковое событие, пережитое предком, может воспроизводиться, бессознательно или осознанно, в определенную дату или в определенный момент жизни потомка.

– У вас есть конкретный пример?

– Конечно. Одна женщина, назовем ее Клер, обратилась ко мне за консультацией, потому что у нее случилось несколько выкидышей – всегда на десятой неделе беременности. Она не понимала почему, и врачи не находили никаких медицинских причин.

– И тут вступает в дело генеалогия?

– Именно. Исследуя историю своей семьи, Клер обнаружила, что ее мать, когда той было девятнадцать лет, узнала о своей нежеланной беременности… ровно на десятой неделе. Это стало для нее настоящим потрясением – смесью страха, стыда и вины.

– И это отразилось на Клер спустя много лет?

– Подавленные эмоции и скрытые тайны могут передаваться невидимым образом. В данном случае тело Клер словно несло в себе память о том событии, и на десятой неделе оно бессознательно воспроизводило травму, пережитую ее матерью.

– Значит, тайна действительно может оставить след на нескольких поколениях?

– Да, и иногда поразительно, что сама тайна повторяется. У меня был другой, не менее тревожный случай: женщина скрыла от своей дочери важный секрет, полагая, что тем самым ее защищает. А когда дочь выросла, она сделала то же самое – утаила часть своей жизни от собственной дочери, даже не зная, что ее мать когда-то поступила точно так же с ней.

– Получается, это порочный круг?

– Совершенно верно. Тайны создают внутри семьи темные зоны, и эти зоны имеют тенденцию воспроизводиться. Все, что не сказано или не пережито, с чем когда-то не захотели столкнуться, часто ищет иной путь проявления – через поведение, симптомы или повторение тех же сценариев.

– А как можно разорвать этот круг?

– Первый шаг – признать, что он существует. Затем нужно разобраться со всеми этими замалчиваемыми вещами, понять их и, если возможно, проговорить вслух. В случае с той женщиной – она в конце концов поделилась своим секретом с дочерью. Это был очень трудный, но исцеляющий момент. Как только бремя прошлого было снято, повторение прекратилось.

– Значит, чтобы исцелить настоящее, нам иногда приходится раскапывать прошлое?

– Именно так. Это требует мужества, но позволяет превратить эти бессознательные передачи в осознанные и тем самым помогает освободиться от них.

– Это захватывающая перспектива. Большое спасибо, госпожа Камиль Ликан-Фонтанель, за то, что пролили свет на вопросы генеалогии и семейных тайн. Напоминаю для слушателей, что ваша книга «Психо-гениа-логия» уже вышла в издательстве Flammarion.

Запись обрывается. Новый треск. Звук снова становится таким, каким он был изначально.

Летом 1938-го года, как и каждое лето с тех пор, как я достаточно подросла, я пасла гусей. Мне только исполнилось 14 лет, и могу тебе сказать: я была пустушкой…

Суббота, 6 июля 2013

– Странно, какого-то фрагмента явно не хватает.

Уже больше двух часов ночи, и Алекс перематывает одну за другой кассеты, которые только что прослушала вместе с Жозефом. Но он не отвечает – по той простой причине, что уже спит. Она перематывает вперед, потом назад, снова вперед, нажимает на кнопки Play, Pause, Stop – все путается.

– Что за чертова машина!

Алекс прослушала все на одном дыхании. На одной из пленок есть отрывок, где Жанна выходит из музея с картиной, спрятанной в мусорном ведре, и немецкий офицер ее останавливает… Но что было дальше? Если у Алекс в квартире действительно картина Гюстава Малле и если ее бабушка прожила до 89 лет, значит, что-то упущено.

Она снова включает кассету номер 2 – ту, где Жанна рассказывает о своем выходе из музея.

«Кассета номер 2, сторона B. Записана 2 августа 2006 года. Сейчас… э-э-э… ну, в общем не знаю, который час, но думаю, это не так уж важно…»

Жанна продолжает свой рассказ до той самой фразы, которую произносит с нарочитым немецким акцентом:

«Мадемуазель, я могу проверить мусорное ведро?»

Алекс ждет продолжения, но его нет. В первый раз она подумала, что кассета закончилась, и она перешла к следующей, третьей. Но теперь она замечает, что пленка еще не дошла до конца. Она перематывает вперед.

После долгой паузы – больше десяти минут – снова звучит голос Жанны:

«Так… на чем я остановилась… Ах да, точно».

Слышно стук стакана, поставленного на стол, и легкое покашливание. Алекс понимает, что бабушка просто забыла остановить запись, когда пошла налить себе чего-нибудь попить.

«Итак, 1940 год. Я уже почти вышла из музея, когда немецкий офицер решил проверить мое мусорное ведро. Я почувствовала, как все тело оцепенело. "Вот и все, – подумала я, – теперь я умру." Я приняла эту мысль. Я умру – и это не так уж страшно. Мужчина настаивал, но я не двигалась. Видя мою неподвижность, офицер резко схватил ведро и сунул туда руку, чтобы проверить содержимое. "Очень хорошо, можете идти", – сказал он. И я пошла. Сердце бешено колотилось. Я и в самом деле хотела положить картину в ведро, но вспомнила наставление Сюзанны: в подполье нельзя, никогда нельзя менять план в последний момент. Поэтому я оставила все как было. Выйдя на улицу, я опрокинула ведро в большой контейнер и, не оборачиваясь, пошла домой. В тот день прохожие могли видеть шестнадцатилетнюю девушку, которая, прихрамывая, быстро идет по Парижу. Никто из них не подозревал, что вокруг моей ноги была обернута одна из самых прекрасных и загадочных картин XX века».

Жанна делает паузу, затем продолжает:

«Вернувшись домой, я спрятала картину под матрасом в своей комнате, а затем пошла к красильщику. За прилавком стоял Эмиль, и, хотя мы виделись раньше всего один раз, он сразу меня узнал.

– Здравствуйте, – сказала я. – Мне… мне нужно замаскировать дефект на одной картине.

– Какого рода дефект?

– Пятно. Поэтому я и обратилась к вам. Это пятно раздражает мою хозяйку, она очень хочет его скрыть. Когда война закончится, она, конечно, отдаст картину на реставрацию, но пока это невозможно…

Эмиль знал, что я кузина Сюзанны. Он также понимал, что я говорю неправду, но в мастерскую как раз вошел какой-то мужчина, и Эмиль не стал задавать лишних вопросов.

– Вот, – сказал он, – арабская камедь. Смешайте ее с водой и пигментами – получится смесь, которую можно нанести на… пятно. После высыхания она остается водорастворимой, так что ваша хозяйка сможет легко удалить ее и отдать профессионалу для реставрации.

– А пигменты у вас есть?

– Конечно. Все зависит от того, на каком фоне находится пятно.

Я задумалась, но напряжение мешало мне сосредоточиться.

– Не уверена, что точно помню, – пробормотала я, чувствуя, как заливаюсь краской.

– Тогда советую вам охру. Теплый землистый оттенок, мягкий желтый, который хорошо сочетается со старыми полотнами или нейтральным фоном. Он создает впечатление естественного старения.

Эмиль откашлялся, и я видела, что он колеблется, будто хочет добавить еще что-то:

– Если война затянется и… скажем, вашей хозяйке придется скрывать это пятно дольше, то лучше всего взять сажу – черный пигмент, самый стойкий. Он темный, но тоже хорошо сливается с фоном.

Я взяла все, что он посоветовал, и вернулась домой. Между баночками он даже сунул кисть, хотя я ее не просила. Я смешала пигменты прямо там, на полу, и нанесла состав на правый нижний угол холста. Поверх подписи. Никто не должен был знать, что это картина Гюстава Малле».

Алекс останавливает кассету. Вот оно, ее доказательство. Вот она, ее история. Последний кусочек головоломки, подтверждающий, что все это действительно было. На душе становится легче.

На следующее утро, перед тем как отправиться на вокзал, Алекс заходит к мадам Ролль, чтобы вернуть проигрыватель.

– Не знаю, увидимся ли мы еще, – говорит она, – но я хотела поблагодарить вас, мадам Ролль, за все, что вы сделали.

– С большой радостью, – отвечает та.

Когда Алекс протягивает соседке проигрыватель, она замечает у той след, похожий на ожог, размером не больше монетки, прямо у основания большого пальца. Соседка смотрит прямо в глаза Алекс и говорит:

– Только моя фамилия не Ролль, а Ролле. С ударением на «е».

Воскресенье, 7 июля 2013

– Ты уверена, что хочешь это сделать?

– Нет. Но теперь, когда я знаю всю историю этого человека, мне будет трудно отправить эту картину в музей, чтобы ее выставляли, чтобы ей аплодировала толпа, а потом еще и изучали на уроках искусства. Гюстав Малле не заслуживает того, чтобы память о нем жила в веках.

Она берет полотно, завернутое в коричневую крафтовую бумагу, и садится на велосипед.

Увидев, что Жозеф не двигается, она добавляет:

– Я не думаю, что нужно разделять человека и художника. Умение рисовать, талант – это ничего не оправдывает. Пекарь ведь не может избежать наказания только потому, что он делает прекрасный хлеб. Все это – условности.

– А его дочь? Даниэль – что она говорит?

– Она говорит, что решение за мной. Эта картина принесла одни несчастья. Я не хочу видеть ее каждое утро, просыпаясь. К тому же на самом деле она не принесет мне никаких денег. Что мы с ней будем делать? Продавать на черном рынке? Мы не сможем доказать, что Даниэль – дочь Гюстава, и, если подходить формально, моя бабушка эту картину украла.

Алекс ставит ногу на педаль.

– Ну что, поехали? Нам предстоит небольшая прогулка.

После часа езды Алекс останавливается в безлюдном, пустом месте.

– Это здесь. Нам нужно спуститься к реке, и, если все верно, скоро окажемся на месте.

После нескольких дождливых дней температура поднялась, но воздух все еще оставался влажным. Алекс и Жозеф идут рядом, молча, по высокой траве. Они свернули с дороги и теперь перед ними виднеется каменный мост, перекинутый через реку Эпт. Течение здесь очень быстрое.

– Сегодня моей бабушке исполнилось бы восемьдесят девять, – говорит Алекс, ставя раму на перила моста.

– Можно я закрою глаза?

– Эта картина пропала семьдесят лет назад. Это ничего не изменит.

– Тогда зачем мы это делаем?

– Лишь вода может омыть трагедии жизни, – отвечает Алекс и сталкивает картину в реку.

Воскресенье, 7 июля 2013 года —

десятью минутами ранее

Симон пошел за водой к реке. Накануне трактор случайно повредил водопровод, и с самого утра на улице работает бригада ремонтников. Но пока воду отключили, а его собаки хотят пить. Как обычно, ему никто ничего не сказал. Он понял, что что-то не так, только когда оказался под душем с жалкой струйкой холодной воды, стекающей по позвоночнику. Он заорал из ванной, но мать уже ушла на работу – вот что значит вставать в одиннадцать утра. Или ложиться в два ночи – смотря с какой стороны посмотреть.

Трактор принадлежит толстяку Иву – фермеру, у которого хозяйство на другом конце деревни. Все зовут его толстяком Ивом, хотя он не особенно толстый. Симон, как и большинство, не задумывается о таких вещах. А ведь Ив знает эту дорогу наизусть – сколько раз он по ней ездил туда и обратно, и в одиночку, и с кем-то! Эту дорогу можно было бы назвать дорóгой толстяка Ива – ведь она ведет прямо от его фермы к его полям. По пути всего три дома: дом родителей Симона, дом старушки Колетт и дом супружеской пары, переехавшей сюда три месяца назад. Вот уж странное решение, честное слово! Сам Симон мечтает только об одном – скорее достичь совершеннолетия и сбежать из этой дыры.

Он выходит из дома и бросает взгляд на группу рабочих, которые копаются у дороги, пытаясь устранить бедлам, устроенный толстяком Ивом. Хотя, надо признать, после целого дня жатвы тот, наверное, валился с ног – какие уж тут претензии. Трудно его винить, думает Симон. Он и сам иногда чувствует себя изнемогающим от усталости, когда приходится вставать, чтобы включить приставку. Старушка Колетт сидит на стуле перед своим домом – она ставит его там и зимой и летом. Наверное, довольная: есть на что посмотреть. Она бормочет что-то себе под нос и покачивает головой. Симон машет ей рукой, но она ничего не видит дальше десяти метров, так что никак не реагирует.

Он не спускался к реке уже три года. А ведь раньше проводил там все лето – они строили шалаши с Малюткой Полем, который теперь, к слову, давно уже не малютка. Он выше Симона на голову, но это никак не меняет того, что к реке они больше не ходят. Симон прихватил с собой пластиковую канистру. Хотел взять вторую, но передумал. Может, он и не очень отважный, зато в здравом уме. Пять литров воды он еще унесет, а вот вдвое больше…

Он идет по узкой тропинке, которую считает своим секретом: она ведет прямо под мост. В этом месте есть крошечный выступ земли, где можно набрать воды, не заходя по колено. Когда он наклоняется, чтобы опустить канистру в реку, он вдруг слышит над собой голоса. Симон замирает, не решаясь ничего сказать, как это обычно бывает, когда незнакомые люди оказываются рядом, не замечая тебя. Да и что бы он мог сказать? «Эй, привет, я тут внизу! Пожалуйста, не писайте мне с моста на голову, ладно?» – он едва сдерживает смешок от собственной шутки.

Когда он выпрямляется, что-то падает в воду с противоположной стороны моста, проплывает под мостом, скользит перед его глазами и уносится течением. Он знает эту реку как свои пять пальцев. Чуть дальше она делает поворот, и через пять метров из воды торчат камешки, образуя небольшую преграду. Он ждет, пока люди наверху уйдут, затем выходит из своего укрытия и идет посмотреть, что это было.

Когда Симон снова проходит мимо старушки Колетт, неся канистру и какой-то прямоугольный сверток, та окликает его:

– Толстяк Ив каждый день ездит по этой дороге. И вот, поди ж ты, должно было случиться именно сегодня.

– А что такого сегодня? – спрашивает Симон.

– А то, что в моей любимой передаче, в три часа по «Антенне 2», сегодня как раз должны были показать, как отреставрировали мою любимую картину! Но, если выбирать, я, пожалуй, не против посидеть здесь и посмотреть на ремонт – это даже интереснее! Говорят, он хотел увернуться на тракторе от диких гусей – и бац!

Но Симон ее уже не слушает. Он делает шаг к ней и внимательно на нее смотрит.

– Вы любите искусство? – спрашивает он, приподняв бровь.

– Еще бы, мой мальчик! Очень люблю. Все лучше, чем пустота, – отвечает она, засмеявшись.

– Я тут нашел одну штуку, – говорит Симон и ставит перед ней картину. – Если она вам нравится, пожалуйста, возьмите.

– О-о, вот это да… Какая красивая картина! Не повесишь ли ты мне ее на стену, в гостиной?

– Конечно, мадам Колетт. Щас все сделаем. Но погодите, у вас случайно не найдется тряпки? Чтобы убрать все эти капли воды с холста.

Это случилось несколько недель назад, в гостях, на дне рождения. Я разговаривала с одним мужчиной, и в какой-то момент он спросил, чем я занимаюсь.

– Я писательница.

И, как это часто бывает после такого признания, мне пришлось пересказывать сюжет одного из своих романов. Я не особенно люблю это упражнение, но ничего не поделаешь, я коротко рассказываю, о чем моя книга «Пакт Авриль»: «Это история женщины, которой только что исполнилось тридцать пять лет… бла-бла-бла, а в конце все умирают». (Нет, это неправда. Я этого не говорила, но не будем отвлекаться.)

Когда я заканчиваю этот первый пересказ, он желает узнать, о чем моя последняя книга – та самая, которую вы только что закончили читать и держите в руках. Если, конечно, вы не начали читать с благодарностей. Не мне вас судить, но это чревато, ведь иногда, в конце…

В общем, я рассказываю ему «Секрет Жанны»: «Это история трех женщин…»

Он перебивает меня:

– То есть это всегда истории о женщинах.

Я часто слышу это замечание – и всегда только от мужчин. Не думаю, что женщине придет в голову спрашивать писателя о его выборе и делать замечание, что у него «все истории о мужчинах». Во-первых, потому что мужчин реже перебивают – если хотите знать мое мнение. Во-вторых, потому что нас не так беспокоит то, что мы не в центре внимания. Поскольку это факт: мы, женщины, не в центре внимания этого мира. Иначе бы сообщения об очередной гибели от рук мужа – или бывшего мужа – каждые три дня во Франции были бы не сюжетами криминальной хроники, а настоящим скандалом.

В тот вечер я рассказала ему всего лишь две истории из шести написанных мною романов. Статистически я могла бы трижды начать со слов: «Это история женщины, которая…» – и никого это не должно смущать. Но уже после рассказа о втором романе я услышала это снисходительное замечание, которое намекает на то, что я пишу какие-то «бабские истории». Как будто мужчина – это нормальный герой по умолчанию, а женщина – что-то необычное, почти экзотика.

Это крайне неприятный разговор, потому что он заставляет меня делать то, что я терпеть не могу: оправдываться.

Так что да, я пишу романы, главные героини которых – женщины. Ничего удивительного, ведь именно из них состоит наш мир. Более половины человечества вынуждено бороться больше, чтобы получить меньше: меньше прав, меньше денег, меньше безопасности на улице, меньше руководящих должностей, меньше присутствия в медиа, меньше времени даже за дверью туалета… И все же им это удается.

Я пишу о женщинах, и, в конце концов, вероятность этого равняется один к двум. Но статистика, как правило, не на нашей стороне. Так что я решила: в тех мирах, которые буду создавать я, женщины займут главное место. Место, которое они заслуживают, и место, которое они должны занимать, ничего не заслуживая.

Эта книга существует благодаря множеству женщин:

Благодарю Софи де Клозе – за доверие, время и наши разговоры, которые помогли мне выйти из тупика в некоторых сценах. Благодарю Аликс Пенан – за ее живость, поддержку и всегда точные советы. Благодарю Виржини Гаррет – за вычитку, избавившую текст от недостатков, о которых я знаю, но которые, похоже, слишком сильно меня любят… Что тут поделаешь?

Благодарю моих подруг, которые вдохновляют меня, помогают, подбадривают и подставляют плечо. Тех, кто, несмотря на свой безумный график, находят время, чтобы подумать над моими вопросами, перечитать отрывок или даже предложить идею. Женская дружба… тема, достойная отдельной книги!

Благодарю Манон Бржостек, которая в другой жизни была, наверное, залом, где постоянно идет мозговой штурм, и которая, помимо того что подруга, теперь еще и ближе всего к тому, что я могу назвать коллегой.

Благодарю Домитиль Леконт, которая принимает меня у себя, когда я провожу долгие часы в одиночестве за написанием текста и начинаю впадать в уныние.

Благодарю Элиссу Ренье-Вигуру за солнце, за советы и щедрое тепло наших встреч, когда я уезжаю писать в Марсель.

Благодарю Шеннон Рено – за вдохновение и наши разговоры о том, что делает сюжет действительно хорошим.

Благодарю свою мать и свекровь – сильных и самоотверженных женщин, которые и сегодня продолжают приходить мне на помощь, чтобы я могла писать.

Благодарю Элизу Коста – женщину, с которой меня свела судьба и которая, сама того не зная, подарила мне идею этой книги. Спасибо ей за ее вдохновляющую работу, за время, которое она уделила ответам на мои вопросы о французской судебной системе, а также за тонкий анализ психологии тех, кто однажды переходит черту.

И наконец – саму жизнь, ведь она – тоже женщина.

Вы же знаете, с этим не поспоришь.

В начале 2000-х годов во Франции шло реалити-шоу Loft-Story. Закадровый голос начинал свои обращения в очень характерной манере и стал визитной карточкой передачи. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

Четвертый класс по французской системе образования соответствует российскому восьмому классу.

Жё-де-Пом – музей и позже картинная галерея, располагавшаяся в здании, построенном в середине XIX века; ныне музей фотографии и видеоискусства. – Прим. ред.

«Труд, Семья, Отечество» (фр. «Travail, Famille, Patrie») – девиз коллаборационистской Вишистской Франции.

Стиль назван по имени барона Жоржа Эжена Османа, который в конце XIX века провел масштабную реконструкцию крупнейших городов Франции, в частности Парижа. Здания, возведенные в османовском стиле, считались признаком высокого статуса их обитателей.

Бэбис – популярная в 1990-е годы коллекционная серия миниатюрных кукол-пупсов, которые продавались в индивидуальных непрозрачных упаковках.

Игра слов: с французского sœur переводится как «сестра»; cœur – «сердце». – Прим. ред.

Польпетте – традиционные итальянские фрикадельки.

бабушка (ит.).

Какая красавица! (ит.).

Бал-мюзет – популярный вид парижских танцевальных вечеров под живую музыку.

14 июля отмечается главный государственный праздник Франции – День взятия Бастилии.

Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга (нем.).

Мой дорогой Гюстав (нем.).

Стоять! (нем.).